Николай Александрович Шварёв

Разведчики бывшими не бывают

Зато и впредь, как были, — будем,

Какая вдруг ни грянь гроза,

Людьми из тех людей, что людям

Не пряча глаз, глядят в глаза.

Александр Твардовский

От автора

В истории советской и российской разведки известны разведчики, которые были и послами чужих стран в чужих странах, и бизнесменами, и гангстерами, и просто уличными продавцами, как скажем, «молочница» Ирина Кирина на улицах столицы Австрии Вены.

Разведчики-нелегалы — это золотой фонд внешней разведки. Это, можно сказать, «штучный товар». На их подготовку уходят годы. И готовят их для очень сложной, ответственной работы за рубежом.

До недавнего времени считалось, что разведка — самая закрытая область человеческой деятельности. Но в настоящее время это понятие в значительной степени изменилось. Появилось много книг о работе разведки, особенно в предвоенные и военные годы. О ней сняты фильмы и сериалы. Опубликованы и серьезные научные исследования.

И все же разведка в наши дни является таинственной областью работы спецслужб. Ведь то, что раскрыто и описано, — это уже история. А сегодняшняя работа бойцов «невидимого фронта» за рубежом — это святая святых. И чем о разведке меньше известно, тем это лучше для тех, кто находится на «переднем крае».

Опыт Великой Отечественной войны показал, что женщины способны не хуже мужчин выполнять важные разведывательные задания даже сверхсекретного характера. Зоя Воскресенская-Рыбкина, Елизавета Зарубина, Африка де Лас Эрас, Лидия Лисовская, «Соня» работали на советскую разведку накануне и в ходе Второй мировой войны, с честью выполняли свою ответственную и трудную работу, порой даже с риском для жизни.

Ими двигало чувство долга и патриотизма, стремление оградить нашу великую страну от агрессии гитлеровской Германии.

Сочетание лучших качеств мужчин и женщин, ведущих совместную разведывательную работу за рубежом, особенно с нелегальных позиций, является сильной стороной любой разведывательной службы мира.

Не всем удается пройти этот сложный и опасный путь до конца и не расшифроваться.

Безусловно, есть случаи предательства. Например, Рудольфа Абеля (его настоящее имя Вильям Фишер. — Примеч. Н.Ш.) предал его помощник Р. Хейханен. В результате Будолья Иванович был арестован и осужден в Соединенных Штатах Америки на 30 лет. Позже Р. Абеля обменяли на летчика-шпиона СШA Г. Пауэрса, сбитого в небе над Свердловском советской ракетой.

Убежден, что читатель с интересом ознакомится с очерками о разведчиках-нелегалах, выполнявших свой служебный долг за рубежом с риском для жизни и внесших неоценимый вклад в дело обеспечения безопасности нашей Родины.

В книге публикуются интересные материалы о замечательных разведчиках-нелегалах Я.И. Серебрянском, И.Р. Григулевиче, Жорже Ковале, Леопольде Треппере и многих других легендарных разведчиках СССР и России.

В данной книге в одном из очерков впервые довольно подробно сообщается о работе разведчика-нелегала ГРУ Жоржа Коваля по добыванию сверхсекретных материалов по созданию в СШA атомной бомбы. Руководство России по достоинству оценило его вклад по обеспечению безопасности нашей страны. Указом Президента России В. Путина ему присвоено высокое звание Героя Российской Федерации (посмертно).

Разведчик-нелегал Я.И. Серебрянский

(1892–1956)

В этом очерке речь пойдет о представителе славной когорты разведчиков-нелегалов 1920–1930 годов. Говорят, что о разведчиках становится известно по разным обстоятельствам. Об одних мы узнаем после провала, о других — после отставки, а о некоторых — после ухода из жизни. В истории нашей страны есть примеры, когда о жизни и работе разведчика общественность узнавала только спустя несколько десятилетий.

К сожалению, были и нелепые ситуации, когда разведчик по ложному обвинению был репрессирован. Многие из разведчиков побывали в ранге «врагов народа», «изменников», английских, немецких, французских и иных «шпионов», бериевских «палачей». Отдельным из них повезло: они сумели выжить в «местах не столь отдаленных», хотя не всем удалось дожить до реабилитации.

Яков Исаакович был ложно обвинен и надолго предан забвению. Выдающийся специалист секретных служб распавшегося ССОР был реабилитирован через десятилетия после трагической гибели.

Серебрянский был человеком, который впервые в нашей стране сумел создать специальное подразделение нелегальной разведки, именуемое среди разведчиков «Группой Яши». Сотрудники этого подразделения провели уникальные операции, которые еще долгие годы будут закрыты для широкой общественности, если вообще когда-нибудь станут известны.

Яков Серебрянский — достойный продолжатель, а во многом и новатор традиций нелегальной разведки. Его профессиональное служение Родине — Советскому Союзу является ярчайшим примером для новых поколений не только разведчиков, но и сотрудников спецслужб России.

Яков Исаакович — один из лучших нелегальных разведчиков Советского Союза. Он входил в число первых исполнителей тех акций, которые затем станут классическими. Он длительное время возглавлял специальное, совершенно секретное подразделение разведки, в задачи которого входило глубокое внедрение агентуры в зарубежные объекты стратегического значения, а также проведение диверсионных и террористических акций в случае войны. За успешное выполнение таких заданий в 1920–1930 годах прошлого столетия он неоднократно награждался высокими государственными наградами.

В годы Великой Отечественной войны в составе IV (партизанского) Управления НКВД — НКГБ СССР Серебрянский лично участвовал во многих разведывательных операциях, руководил разведывательно-подрывной деятельностью в Западной и Восточной Европе, проявил себя как блестящий и дальновидный организатор нелегальной работы.

Придавая большое значение специальной подготовке разведчиков, Серебрянский создавал для этого уникальные закрытые, совершенно секретные учебные заведения, которые часто возглавлял лично.

Яков Серебрянский родился 29 ноября 1892 года в городе Минске, в небогатой еврейской семье. В августе 1912 года поступил на действительную военную службу, хотя мог, как многие революционеры в России, избежать призыва. До июня 1914 года он служил рядовым 122‐го Тамбовского пехотного полка в Харькове.

В конце 1914 года Яков был направлен в 105‐й Оренбургский пехотный полк. В начале Первой мировой войны полк в составе 27‐й пехотной дивизии Третьего армейского корпуса 1‐й армии генерала от кавалерии П.К. Ренненкампфа вошел в состав Северо-Западного фронта. Началось русское наступление в Восточной Пруссии. В сражении 27‐я дивизия подверглась внезапному огневому нападению, причем застигнутый врасплох 105‐й пехотный Оренбургский полк был совершенно разгромлен. В этом бою был тяжело ранен в ногу рядовой Серебрянский. Почти полгода он находился на излечении в госпиталях и в феврале 1915 года был демобилизован. Для выздоровления Якова отправили в Баку, где он позже устроился работать по своей специальности (электромонтер) вначале на газовый завод, а затем и на знаменитые бакинские нефтепромыслы. Там он и встретил Февральскую революцию 1917 года.

В феврале 1905 года при попустительстве губернатора М. Накашидзе и ряда полицейских чинов в Баку произошла трехдневная резня армянского населения с татарами[1]. Весь 1905 год на территории Бакинской и Елизаветпольской губерний, в том числе и в Карабахе (с 1868 года Карабах входил в состав Елизаветпольской губернии), продолжались кровавые столкновения татар и армян.

К тому времени, когда Я. Серебрянский прибыл в Баку, русская Кавказская армия в ходе Сарыкамышской операции (декабрь 1914 — янв. 1915 г.) окружила и полностью разгромила наступавшую на русское Закавказье турецкую армию генерала Энвер-паши. Турки потеряли 63 тысячи убитыми, до 15 тысяч пленными, лишились 65 орудий. Потери русских (убитыми, ранеными и обмороженными) составили 26 тысяч.

Чем именно занимался Я. Серебрянский по партийной линии в 1915–1916 годах, доподлинно неизвестно. Но в этом временном интервале есть одна любопытная деталь. С 1915 года в Бакинском механико-строительном техническом училище обучался Л. Берия. В 1916 году он проходил практику в Главной конторе Нобеля в Балаханах, Серебрянский работал на бакинских нефтепромыслах — следовательно, нельзя исключать, что они могли пересекаться в рамках служебной деятельности.

Возможно, не будучи знакомым с Берией лично, Серебрянский что-то узнал о его деятельности в 1917–1919 годах. Эта версия подтверждается косвенно тем, что 10.11.1938 года Серебрянский вместе с женой были арестованы в Москве у трапа самолета на основании ордера, подписанного лично Берией.

После Февральской революции Я. Серебрянский стал партийным активистом. Он вошел в состав Бакинского совета, а с марта 1917 года начал работать в Продовольственном комитете.

Осенью на квартире у своего друга Марка Беленького[2], эсера, входившего также в состав Бакинского совета, Яков познакомился с его 18‐летней сестрой Полиной. Между молодыми людьми завязались романтические отношения, которые они пронесут через многие годы и тяжелейшие жизненные испытания.

Между тем 6 июня 1918 года в Москве противоречия между большевиками и левыми эсерами привели к открытому вооруженному противостоянию. Параллельно с мятежом левых эсеров британские спецслужбы планировали физическое устранение руководства РКП(б). Реализацию этого плана поручили «свободному агенту» С. Рейли. Согласно плану, завербованные латышские стрелки должны были блокировать Большой театр и взять под арест участников съезда Советов, а боевики из группы Сиднея Рейли — ликвидировать Ленина, Троцкого и др. большевистских лидеров. Однако охрана съезда состояла из верных большевикам частей, и проникнуть в здание боевики не смогли.

Одну из главных ролей в этих событиях сыграл левый эсер Я.Г. Блюмкин, смертельно ранивший германского посла графа Вильгельма фон Мирбаха. Именно Блюмкин впоследствии привлечет Якова Серебрянского к работе в органах ВЧК — НКВД.

В мае — сентябре 1920 года в Персии шли боевые действия с ограниченным использованием вооруженных сил РСФСР. Цель операции — уменьшение влияния Великобритании на Среднем Востоке путем создания Персидской Советской республики. Политическое руководство операцией осуществляли члены Кавказского бюро ЦК РКП(б) Г.К. Орджоникидзе, П.Г. Мдивани и А.И. Микоян. Многие командиры Красной армии, сотрудники ВЧК и военные разведчики действовали под псевдонимами в целях конспирации.

В их числе был Я.Г. Блюмкин[3]. Он руководил специальными боевыми операциями как Якуб-заде. В его задачу входило поддержание связи между Азербайджаном и Гилянской республикой, провозглашенной 5.6.1920 года в городе Решт. Правительство Гилянской республики возглавил лидер персидских партизан М. Кучек-хан. Блюмкин был назначен военкомом штаба Гилянской Красной армии и членом ЦК Иранской компартии, созданной в июне 1920 года.

А.Я. Серебрянский — сын Якова Серебрянского:

«Блюмкин очень интересная фигура, о нем много говорилось и много писали, но по-разному писали, тем не менее, при всех его недостатках, это был человек, я бы сказал так, — с элементом авантюризма. Но это был борец за Советскую власть. Причем активный борец за Советскую власть. Ну а, кстати, по поводу авантюризма. Я считаю, что все видные сотрудники внешней разведки — это мое предположение — должны, безусловно, иметь маленький хотя бы, но элемент авантюризма. Поэтому я думаю, что отца увлек авантюризм Блюмкина. Полагаю, что они нашли друг друга. Ну и первая их совместная деятельность была в составе Гилянской Красной армии».

Следует заметить, что Блюмкин порекомендовал Серебрянского для работы в Особый отдел Гилянской Красной армии. Затем Серебрянский стал начальником Общего отдела (отделения), входившего в состав Особого отдела.

К концу августа 1920 года большая часть советских войск вынуждена была покинуть Персию. Эвакуирован был и Особый отдел Гилянской Красной армии. Но Блюмкин своего влияния не утратил. В конце лета 1920 года ЦК Иранской компартии поручил ему возглавить комиссию по комплектованию делегатов на I съезд народов Востока, который состоялся в Баку с 1 по 8 сентября. В состав делегации вошел и сам Яков Блюмкин. Вместе с ним в Баку вернулся Я. Серебрянский и Полина Беленькая.

В Саратове, где они были проездом, Яков и Полина сочетались законным браком. Для них начиналась новая, не менее беспокойная жизнь.

В конце августа 1920 года Я. Серебрянский прибыл в Москву, где был зачислен в штат Особого отдела ВЧК. Начальником отдела в ту пору был В.Р. Менжинский, один из наиболее образованных и эрудированных руководителей советских спецслужб за всю их историю. В Особом отделе Яков проработал недолго и был переведен на должность секретаря во вновь созданный Административно-организационный отдел (АОО) ВЧК.

В это же время Яков Блюмкин по рекомендации председателя ВЧК Дзержинского вступил в РКП(б) и был зачислен на учебу в Академию Генерального штаба на Восточный факультет. Наряду с другими дисциплинами Блюмкин изучал турецкий, арабский, китайский и монгольский языки.

3 мая 1921 года Серебрянский был переведен в кадровый резерв назначения Административно-организационного управления ВЧК. Возможно, это было связано с его собственным желанием, но скорее всего, такое решение было принято в связи с обострением политической ситуации: Серебрянский — бывший правый эсер, и к тому же он не был членом РКП(б).

К концу 1921 года закончился первый этап службы Серебрянского в органах госбезопасности: 26 июня он демобилизовался из ВЧК. После «увольнения» Яков стал студентом Московского электротехнического института народной связи (МЭИНС) им. В.Н. Подбельского. Вскоре после поступления в институт случилось неожиданное. Не успел Яков проучиться и одного семестра… как его арестовали. 2 декабря 1921 года Серебрянский зашел в гости к старому товарищу по правоэсеровской партии Давиду Моисеевичу Абезгаузу, где попал в засаду ВЧК. Почти четыре месяца он находился под следствием.

29 марта 1922 года постановлением Президиума ГПУ, рассмотревшего вопрос о принадлежности Серебрянского к правым эсерам, находившимся в Советской России под запретом, наш герой был освобожден из-под стражи. Однако его взяли на «учет с лишением права работы в политических, разыскных и судебных органах, а также в Наркомате иностранных дел». Вскоре Яков устроился на работу заведующим канцелярией нефтетранспортного отдела треста «Москвотоп».

А его приятель Я. Блюмкин после окончания военной академии стал адъютантом наркома по военным и морским делам Л.Д. Троцкого. Блюмкин выполнял особо важные и секретные поручения наркома и даже редактировал первый том книги своего шефа «Как вооружалась революция» (изд. 1923 г.). Влияние Троцкого на Блюмкина было так велико, что тот стал убежденным, последовательным сторонником его взглядов, стал троцкистом. Это его в дальнейшем и погубит.

С весны 1922 года совместная секретная деятельность советских спецслужб и спецструктур ИККИ была направлена на разложение вооруженных сил белой эмиграции.

Отметим, что значительная часть среди резидентов и разведчиков, работаших в ИНО ГПУ — ОГПУ и РУ РККА в 1920–1930 годы, начинала карьеру разведчиков именно по линии Коминтерна. Р. Зорге, Л. Tpeппep, Ш. Радо, А. Дейч, И. Григулевич, В. Фишер, А. Шнеэ и многие другие стали разведчиками по идеологическим соображениям.

Между тем Я. Серебрянского продолжал преследовать злой рок. В 1922 году его арестовали по подозрению во взяточничестве в тресте. Но следствие не подтвердило участия Якова в этом деле, и в 1923 году он был освобожден.

В октябре 1923 года его приняли на работу в редакцию газеты «Известия». Несколько позже он подал заявление о приеме в РКП(б) и вскоре стал кандидатом в члены партии.

Осенью 1923 года Ф. Дзержинский предложил Я. Блюмкину перейти на службу в ОГПУ, возглавив новую нелегальную резидентуру в Палестине. В Блюмкине Дзержинский учитывал прежде всего его способности к нелегальной работе, а также опыт по созданию боевых групп в тылу белогвардейцев в годы Гражданской войны.

Формируя костяк резидентуры, Блюмкин вспомнил о своем старом приятеле Серебрянском. Яков сразу дал согласие на это предложение.

В декабре 1923 года Я. Серебрянский был принят на службу в ИНО ОГПУ (внешняя разведка) в качестве особоуполномоченного закордонной части ИНО. Таким образом, в биографии Якова Исааковича началась новая страница.

Накануне отъезда Блюмкина и Серебрянского за рубеж их принял первый заместитель председателя ОГПУ Вячеслав Менжинский и напутствовал их на успешное выполнение задания правительства.

В декабре 1923 года разведчики отбыли из СССР в Палестину. Они прибыли в город Яффу, треть населения которого в то время составляли евреи. В Яффе Блюмкин вскоре открыл прачечную, которая стала штаб-квартирой нелегальной резидентуры ИНО ОГПУ.

Из Польши в Палестину прибыл человек, который впоследствии станет одним из выдающихся советских разведчиков. Им был Леопольд Треппер[4]. Во время войны 1941–1945 годов он будет руководить в Западной Европе организацией «Красная капелла».

О своем начальном периоде пребывания в Палестине Треппер писал «…Перед партией вскоре встал немаловажный вопрос: англичане категорически не хотели, чтобы у них под носом действовала компартия Палестины. Реакционные арабские организации, в свою очередь, помогали полиции выслеживать таких, как я. Нас было несколько сотен. Мы были преданы своему делу, полны отваги и не боялись ни подполья, ни лишений».

Открытых сведений о конкретной работе Блюмкина и Серебрянского в первой половине 1924 года не имеется. После Блюмкина резидентом стал Яков Серебрянский.

Как перед резидентом, перед Я. Серебрянским встала исключительная по сложности задача — создание глубоко законспирированной региональной агентурной сети, в первую очередь в боевом сионистском движении. И с этой задачей Яков справился: он сумел создать сеть из 30 нелегалов. Кроме того, в 1924–1925 годах Яков сумел привлечь к работе на советскую разведку несколько человек из бывших белогвардейцев, осевших в Палестине: А.Н. Ананьева, Ю.И. Волкова, Р.Л. Рачковского, Н.А. Захарова, А.Н. Турыжникова. После нелегального вывода их в СССР в 1927 году все они стали его надежными помощниками и в последующей разведывательно-диверсионной работе, составив ядро руководимой Серебрянским специальной группы.

В конце 1924 года в Палестину прибыла (на помощь супругу) Полина Натановна Серебрянская (супруга Якова Исааковича). Ее приезд был согласован в «инстанции». Полина была направлена по личному указанию начальника ИНО М. Трилиссера.

«Он пригласил Полину Натановну для беседы:

— Вам необходимо убыть к мужу, — сказал Трилиссер. — Ему трудно. Вам надо быть рядом с ним.

— Не поеду, боюсь.

Несколько затянувшаяся беседа Серебрянской и Трилиссера закончилась довольно просто. После уговоров и объяснений Трилиссер положил свою руку на ладонь Серебрянской и мягко, но твердо сказал:

— Ну вот что, Полина Натановна. Или вы поедете к мужу, или вам придется положить на стол партийный билет.

Для нее, члена партии с 1921 года, сотрудницы Краснопресненского РК партии, это было просто немыслимо, и она поехала и была с мужем в Палестине, Франции, Германии, США, Бельгии, везде была его помощницей в трудной и необходимой для страны ответственной работе»[5].

В декабре 1925 года Серебрянский был отозван в Москву. О его первой командировке мало что известно. Однако следует отметить, что руководство ИНО ОГПУ в целом было довольно результатом работы Серебрянского. Этому свидетельствует назначение Якова Исааковича нелегальным резидентом в Бельгию.

Во второй половине 1926 года под контролем председателя ОГПУ Менжинского создается Особая группа (ОГ), предназначенная для выполнения архиважных оперативных, диверсионных, военных и политических заданий, в том числе и стратегического характера. ОГ была сверхзасекречена (ее создание не оформлялось приказом, то есть, по сути, она была нелегальной даже внутри ОГПУ). О существовании ОГ знали только Сталин, Менжинский и Пятницкий. Предположительно, информацией располагал также начальник ИНО ОГПУ Меер Трилиссер.

Руководство группой осуществлял лично Менжинский. Одной из приоритетных задач группы было уничтожение политических противников СССР, в первую очередь из числа русских эмигрантов и перебежчиков.

В указанный период главную роль в проведении тайных операций против СССР играл начальник Боевого отдела Русского общевоинского союза (РОВС) генерал А.П. Кутепов.

Одним из первых оперативников Особой группы и будущим руководителем специальных операций стал Сергей Михайлович Шпигельглас. О нем несколько слов.

Сергей Михайлович Шпигельглас (1897–1940) родился в местечке Мосты Гродненской губернии в семье бухгалтера. В 1914 году окончил реальное училище в Варшаве и поступил на юридический факультет Московского университета. Владел польским, немецким, французским языками. Участвовал в революционном движении, подвергался аресту.

В 1919 году Сергей Михайлович вступил в РКП(б). Работал в Вологде под началом особоуполномоченного ВЧК М.С. Кедрова. В 1919–1920 годах в составе оперативных групп выезжал в различные области Южной, Западной и Центральной России.

«Тов. С.М. Шпигельглас состоял сотрудником Особого отдела и членом фракции РКП(б), проявив себя честным и заслуживающим доверия работником», отмечалось в служебной характеристике за февраль 1920 года. В 1921 году Шпигельглас был переведен на службу в Белорусскую ЧК.

В 1922 году стал сотрудником ИНО ОГПУ. Вскоре Ф.Э. Дзержинский направил его в специальную командировку в Монголию. В его задачу входило оказание помощи в работе по выявлению и пресечению деятельности эмигрантских белогвардейских формирований. Используя приобретенную агентуру, Сергей Михайлович информировал ИНО ОГПУ как об обстановке в Монголии, так и о планах японских и китайских милитаристских кругов на Дальнем Востоке.

Весной 1926 года Шпигельглас был назначен помощником начальника ИНО ОГПУ. Сергей Михайлович неоднократно выезжал за рубеж, но о большинстве его командировок практически ничего не известно.

8 февраля 1927 года Серебрянский вернулся из бельгийской командировки в Москву. Все материалы о его работе в Бельгии до сих пор (на май 2011 г.) засекречены. Следует только отметить, что работа оказалась результативной. Это подтверждается новым назначением — нелегальным резидентом ИНО в Париже.

К тому времени Серебрянский стал членом РКП(б), что сыграло свою роль при отборе его кандидатуры в Особую группу, в которую входило не более пяти человек.

Перед Серебрянским была поставлена задача по созданию во франции независимой от ИНО агентурной сети. В этой связи в 1927 году привлеченные Серебрянским к сотрудничеству в Палестине А.Н. Ананьев, Ю.И. Волков, Р.Л. Рачковский (Эске), Н.А. Захаров и А.Н. Турыжников были выведены в СССР и по решению властей получили советское гражданство.

В это время нелегальный резидент ИНО в Париже Яков Серебрянский получает задание обратить самое пристальное внимание к сбору информации о деятельности РОВС, в том числе используя возможности одной из нелегальных ячеек Особой группы. Большими усилиями Серебрянскому удалось наладить получение важной разведывательной информации. Ведь недаром 18 декабря 1927 года Яков Исаакович был награжден именным боевым оружием, пистолетом браунинг и грамотой ОГПУ.

В СССР в конце 1920‐х годов усилились разногласия в рядах правящей партии. Член президиума Центральной контрольной комиссии А.А. Сольц в 1927 году заявил, что ОГПУ, возможно, придется арестовать оппозиционеров ОГПУ во главе с Троцким. Один из троцкистов, бывший командующий МВО Н.И. Муралов, в частном разговоре сказал, что при таком накале внутрипартийной борьбы дело может дойти до перестрелки. Военно-политическое руководство СССР использовало сложившуюся ситуацию для ужесточения карательной политики разгрома в ноябре — декабре троцкистско-зиновьевской оппозиции. 25 февраля 1927 года была введена в действие печально знаменитая 58‐я статья УК, а 21 ноября принимается решение о приведении в исполнение смертных приговоров в течение трех (!) часов.

Тем временем в Европе тоже произошли заметные события. Генерал Кутепов А.И. возглавил РОВС 29.07.1928 года. А в июне 1938 года было подписано соглашение между РОВС и румынской армией. Кутепов собирался сформировать в Румынии стрелковый корпус из эмигрантов.

В апреле 1929 года по решению 16‐й партийной конференции РКП(б) была объявлена партийная чистка, которую «Дядя Яша» прошел успешно.

Эта политическая акция преследовала три главные цели:

— исключение из партии или значительное понижение влияния нелояльных Сталину и его линии партийных функционеров;

— подавление местнических и сепаратистских настроений, обеспечение безусловной власти центра над периферией;

— снятие социальной напряженности в обществе путем наказания «разложившихся» коммунистов.

Как уже отмечалось, по распоряжению Менжинского Яков Исаакович возглавил Особую группу при председателе ОГПУ. Среди людей посвященных она неофициально именовалась тогда как «Группа Яши». За границей Особая группа действовала исключительно нелегально. Опиралась она только на агентов, рекомендованных Коминтерном или завербованных членами группы, — это позволяло действовать практически автономно. О существовании группы даже в ОГПУ никто не знал!

На рубеже 1929–1930 годов планомерная работа по обучению нелегальных партизанских и диверсионных (линия «Д») кадров РККА ОГПУ и Коминтерна вышла на качественно новый уровень.

Планом предусматривалось несколько направлений. Одно из них заключалось в подготовке специальных заградительных команд, способных разрушать транспортные коммуникации в западных областях СССР.

Именно на этой работе началось профессиональное становление одного из наиболее заслуженных теоретиков и практиков диверсионной работы Ильи Григорьевича Старинова[6].

В своей книге «Записки диверсанта» Старинов пишет: «Работа связана с укреплением приграничной полосы. Нам предстоит обследовать железнодорожные участки с Польшей, Румынией, подготовить их к минированию и разрушению в случае внезапного вражеского нападения на нашу страну.

В конце 1929 года подготовка к устройству заграждений на границе была завершена. В Украинском военном округе подготовили более 60‐и специальных подрывных команд общей численностью 1400 человек. Заложили в тайники десятки складов с минновзрывными средствами.

Для устройства заграждений и проведения диверсий были изданы соответствующие Наставления. В них подробно излагалось, как производить повреждение железнодорожного пути, мостов и других объектов на железных дорогах. Определялись варианты разрушения и порчи железнодорожных объектов в зависимости от того, на какой срок желательно вывести их из строя. Все расчеты сил и средств производились для полного и частичного разрушения».

Вот так четко излагал И.Г. Старинов те мероприятия, которые, к сожалению, не были доведены до логического завершения. Война с Германией вскрыла просчеты тех лиц, которые были ответственны за осуществление мер по обеспечению государственной безопасности нашей страны — Советского Союза.

Начиная с 1929 года на территории Белорусского, Украинского, Ленинградского и Московского военных округов работали специальные школы по подготовке партизанских кадров. Во второй половине 1929 года одной из главных задач Особой группы Я. Серебрянского стала организация специальных операций за рубежом, направленных против наиболее злостных врагов СССР, а также изменников Родины. В первую очередь это касалось РОВС, члены которого не прекращали террористической деятельности. Кутепов по-прежнему забрасывал в СССР боевиков для покушения на Сталина, Бухарина, Крыленко, Менжинского и др. руководящих работников ВКП(б) и ОГПУ.

В этих условиях Сталин приказал действовать против РОВС на опережение, «взять врага на замахе».

Чтобы предать Кутепова показательному судебному процессу планировалось два варианта действий: 1. Выманить его на территорию CCCP; 2. Похитить его во Франции и доставить в Советский Союз.

Но в это время в Москве произошли неординарные события. 27 октября 1929 года М. Трилиссера, обвинившего Генриха Ягоду[7] в сочувствии «правому уклону» в ВКП(б), освободили от должности начальника разведки. Новым начальником внешней разведки был назначен С.А. Мессинг[8]. А в декабре 1929 года при попытке ареста был убит очередной боевик РОВС П.М. Трофимов. В этой связи было принято решение ускорить операцию против Кутепова.

В январе 1930 года в Париж прибыл Яков Серебрянский со своими сотрудниками Р.Л. Рачковским (Эске) и А.Н. Турыжниковым. Они должны были подготовить запасный вариант похищения Кутепова, если не получится выманить его в СССР.

Первая личная встреча Кутепова с «гостями из СССР» состоялась 17 января 1980 года. Сотрудники ИНО предложили направить в Советский Союз несколько групп офицеров РОВС для подготовки восстаний весной 1930 года. Однако на следующий день один из «гостей из СССР», де Роберти, оставшись наедине е Кутеповым, сообщил генералу, что они с Поповым действуют по заданию ОГПУ и целью чекистов является похищение руководителя РОВС и доставка его в СССР.

Удивительно, но Кутепов не предпринял никаких мер для обеспечения своей безопасности и даже на назначенные ему встречи ходил без охраны. Это «гусарское» игнорирование опасности и сыграло с ним довольно злую шутку.

В числе секретных агентов Серебрянского был генерал П.П. Дьяконов[9]. В 1924 году этот человек лично обратился в советское полпредство в Лондоне с предложением о сотрудничестве. «Настоящим заявляю, — писал он, — что, будучи в прошлом человеком, враждебно настроенным по отношению к советской власти, в настоящее время я решительно изменил свое отношение к ней. Желая доказать свою преданность Советскому правительству, я добровольно и сознательно беру на себя обязательство быть осведомителем Советского правительства о деятельности правых (антисоветских) партий.

…Все директивы, мною полученные в связи с моей работой, обязуюсь исполнять точно и своевременно. О своей деятельности и получаемых мною заданиях обязуюсь хранить полное молчание.

Лондон, 26 мая 1924 года. Павел Павлович Дьяконов».

26 января 1930 года Кутепов планировал быть в церкви на панихиде по усопшему барону Каульбарсу. Церковь находилась рядом с его домом и он решил пойти пешком.

Накануне, 25 января, он получил записку от Дьяконова с предложением о встрече, которая планировалась на трамвайной остановке по улице Сэвр. К тому времени оперативная группа Серебрянского находилась в готовности номер один. Когда Кутепов подошел к месту встречи, его остановил одетый в униформу полицейский (им был агент Особой группы). Он обратился к генералу со словами:

— Господин Кутепов? Мы из полиции. Вам срочно придется проехать с нами в префектуру. Вопрос крайне важный и не терпит, к сожалению никаких отлагательств.

Генерал заколебался: с чего бы это парижская префектура приглашает его к себе столь странным способам? Ведь РОВС пытался поддерживать с ней добрые отношения.

Видя его сомнения, двое мужчин в штатском представились сотрудниками полиции, «усадили» генерала в авто. Машина мгновенно рванула с места.

После того как жена Кутепова заявила о его исчезновении, французская полиция начала расследование, но по горячим следам ничего установить не удалось. По предположению, выдвинутому французскими историками Р. Фалиго и Р. Коффером, дивизионный комиссар Прето и комиссар Синьяс (агенты ОГПУ) делали все для того, чтобы запутать работу следственной группы.

Дальнейшая судьба Кутепова точно неизвестна. Несмотря на все усилия, криминальная полиция так и не обнаружила генерала, и даже награда в 100 тысяч франков, обещанная РОВСом за помощь в розыске Кутепова, успеха не принесла.

В среде русских белогвардейцев в Париже исчезновение Кутепова вызвало состояние, близкое к панике. Среди руководства РОВС начались взаимные недоверия и обвинения. И только спустя несколько десятилетий тайна исчезновения генерала несколько прояснилась. На месте встречи с Кутеповым в автомобиле находились Я. Серебрянский и Сергей Пузицкий. «Сотрудники полиции», втолкнувшие Кутепова в авто, являлись французами из числа боевиков-коминтерновцев Особой группы. Полицейским был либо французский коммунист Морис Онель, либо его брат, владелец гаража в пригороде Парижа.

В такси находились сотрудники Серебрянского Турыжников и Рачковский, готовые отсечь возможное преследование.

О дальнейшей судьбе Кутепова имеются как минимум три версии. Согласно первой, Кутепов был доставлен на советский пароход «Спартак» и скончался по пути в Новороссийск от сердечного приступа. Согласно второй, в автомобиле генералу был сделан укол хлороформа, от которого у него не выдержало сердце. По третьей версии, М. Онель, умирая, рассказал французскому историку Ж. Элленстайну, что в похищении Кутепова принимал участие его брат, переодетый в форму полицейского, и при борьбе в автомобиле он ударил генерала ножом. Удар оказался смертельным. По второй и третьей версиям, тело Кутепова тайно захоронили в пригороде Парижа.

6 марта 1930 года Я. Серебрянский был награжден орденом Красного Знамени «за отличие в бою против врагов Социалистического Отечества, за исключительную отвагу в борьбе против контрреволюции» — так руководство СССР оценило операцию по похищению генерала Кутепова.

В самом ОГПУ в то время складывалась весьма непростая ситуация.

25 июля 1931 года С.А. Мессинг был освобожден от должности начальника разведки. Вместо него в августе 1931 года начальником внешней разведки был назначен А.Х. Артузов (Фраучи), его заместителем — М.С. Горб, помощником — А.А. Слуцкий.

После возвращения в СССР Серебрянский продолжал привлекать в Особую группу наиболее талантливых сотрудников, уже проявивших себя на нелегальной работе в рамках спецслужб Коминтерна или ИНО ОГПУ. Тогда же, в 1931 году, Серебрянский привлек к сотрудничеству В.Г. Фишера, более известного многим читателям как Рудольф Иванович Абель.

В 1931 году Фишер (как родившийся в Англии) вместе с женой Е. Лебедевой получили английские паспорта, и разведчик был направлен в командировку в Норвегию, где и находился до 1935 года.

Дороги Фишера впоследствии пересекутся с дорогами Л.Л. Никольского. Лев Лазаревич также стал разведчиком Особой группы в 1931 году. Его настоящее имя — Фельдбин Лейба Лазаревич, но в историю разведки он вошел как Александр Михайлович Орлов (1895–1973). Впоследствии стал невозвращенцем, проживал в США и там он, его жена и больная дочь ушли из жизни.

Еще одним сотрудником Особой группы, по всей вероятности, являлся Арнольд Генрихович Дейч (1904–1942), служивший в ИНО под псевдонимом Стефан Григорьевич Ланг.

В ноябре 1942 года Дейч со своей оперативной группой следовал на танкере «Донбасс» в служебную командировку в Южную Америку. В Атлантике танкер был атакован фашистскими самолетами, после чего затонул. Таким образом, судьба танкера «Донбасс» оказалась и судьбой легендарного советского разведчика-нелегала Арнольда Дейча.

В 1932 году в рамках поставленной задачи Серебрянский нелегально выезжал в США. По итогам этой командировки он был награжден знаком Почетный работник ВЧК — ГПУ (№ 520).

Для деятельности Особой группы и для развития линии «Д» в РККА и Коминтерне 1933 год был достаточно успешным.

Но в целом военно-политическая ситуация в мире ухудшилась. В Азии это было связано с экспансией Японии в Китае, а в Европе с политическим изменением положения в Германии, где к власти пришли нацисты. Это подтолкнуло СССР к принятию военно-политического решения о создании на базе ряда нелегальных резидентур, действовавших в Австрии, Германии, Италии, Франции, Китае и других странах, особого нелегального аппарата в случае войны для организации террористических актов против лидеров антисоветских организаций.

В том же 1933 году Серебрянский становится заместителем директора Международной Ленинской школы (МЛШ). 21 июля 1933 года в кабинете Иосифа Пятницкого состоялось закрытое совещание Политсекретариата ИККИ, на котором были рассмотрены предложения Серебрянского об изменении системы обучения в МЛШ.

По окончании Первой мировой войны большинство политических и военных деятелей ведущих стран не оценили по достоинству боевой опыт небольших разведывательно-диверсионных воинских формирований. Кроме СССР, только в Германии адекватно оценили возможности спецназа и вели целенаправленную подготовку специалистов «малой войны».

После поражения в войне немецкие специалисты сохранили хорошие оперативные связи и многочисленную агентурную сеть. Практически все ведущие политические организации Веймарской республики имели свои военизированные структуры. Этому способствовали массовый рост патриотических настроений в обществе, наличие большого числа ветеранов Первой мировой войны, имеющих опыт нетрадиционных боевых действий, появление организаций, члены которых стремились к возрождению могущества Германии.

По условиям Версальского договора, Германии запрещалось вести разведывательную работу. Однако уже в сентябре 1919 года в составе Войскового управления, под которое замаскировали «ликвидированный» Генштаб, был образован орган военной разведки и контрразведки — абвер (Abwehr).

Шеф военной разведки кайзеровской Германии Вальтер Николаи полагал, что прекращение военных действий в Европе в 1918 году не привело к окончанию тайной войны, которая продолжилась, к сожалению, и в мирное время.

Далее следует отметить, что украинские националисты находились под плотной опекой абвера. С 1923 и до 1928 года Украинская военная организация в обмен на свои услуги получила от спецслужб Веймарской республики свыше двух миллионов марок, оружие и взрывчатку. В 1929 году Коновалец возглавил Организацию украинских националистов (ОУН). В одном из своих писем к митрополиту Андрею Шептицкому писал: «Пусть сегодня мы служим немецким властям. Но завтра будет надежда, что с их помощью и под их руководством мы обретем собственную государственность».

С 1933 года в ОУН — УВО действовали специальные курсы и школы подготовки боевиков к ведению тайной войны. Для руководства деятельностью националистов на территории Западной Украины был создан специальный орган ОУН — Краевая экзекутива (КЭ). Постепенно этот орган под руководством С.А. Бандеры стал фактически неподотчетным ОУН и превратился в самостоятельную организацию.

Оуновцы активно действовали не только против Польши, но и против Советского Союза. Более того, они пытались совершать террористические акты против официальных советских представителей и на территории третьих стран.

Органы госбезопасности СССР вели против оуновцев нелегкую и жестокую борьбу. Чекисты неоднократно пресекали террористические акты. Например, осенью 1933 года была сорвана попытка покушения оуновцев на наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова, которое должно было произойти во время его пребывания в США. Благодаря действиям нелегального резидента ИНО ОГПУ И.Н. Каминского и легального резидента ИНО в США Б.Ш. Эльмана преступный план был раскрыт. Переговоры Литвинова с президентом США Ф.Д. Рузвельтом прошли успешно, и 18 ноября 1933 года между СССР и США были установлены дипломатические отношения.

Однако действовать на опережение советской разведке удавалось не всегда. 21 октября 1933 года в консульстве СССР во Львове боевик ОУН Н. Лемек совершил теракт против советского разведчика А. Майлова, работавшего в Польше под дипломатическим прикрытием. На одном из приемов террорист в упор расстрелял его из пистолета.

После этого в органах госбезопасности началась разработка активных мер по нейтрализации террористических актов оуновцев. Именно в это время сотрудником ИНО ОГПУ становится П.А. Судоплатов, в будущем коллега, а затем и начальник Я.И. Серебрянского.

После того как 30 января 1933 года президент Веймарской республики Пауль фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером, в Германии начался рост численности НСДАП, а также ее штурмовых и охранных отрядов. В начале 30‐х годов в вольном городе Данциге состоялась секретная встреча президента данцигского сената Г. Раушнинга, начальника городской тайной полиции А. Ферстера и А. Гитлера. Последний, как вспоминал Раушнинг, заявил о будущей войне следующее:

«Нужен новый способ ведения войны… Совершенно новый. Стратегия должна быть такой, чтобы она позволила победить врага его же собственными руками… А для этого нужны надежные люди, которые не надевая военной формы сумеют проникнуть всюду и в нужный момент забрать в свои руки все ключевые пункты во вражеских столицах, во всех органах, куда мы будем готовы проникнуть с оружием в руках.

Когда я начну войну… я сделаю так, что мои войска однажды появятся средь бела дня прямо на улицах Праги или Варшавы, Парижа или Лондона. На них будет чешская, польская, французская или английская форма. Они войдут в здания Генштаба, министерства, парламента. В течение немногих минут Франция ли, Польша ли, Австрия или Чехословакия окажутся лишенными своих руководителей. Все политические лидеры будут обезврежены». События Второй мировой войны полностью подтвердили все вышесказанное.

В 1934 году при РОВС была создана военизированная молодежная организация «Белая идея» (ОБИ) под руководством капитана В.А. Ларионова. Программа подготовки боевиков включала в себя стрельбу, бокс и военную подготовку.

Тем временем в органах госбезопасности СССР произошла очередная глобальная перестройка. 10 мая 1934 года скончался В.Р. Менжинский, а ровно через два месяца, 10 июля, постановлением ЦИК СССР был образован Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД) СССР, включивший аппараты ОГПУ и НКВД РСФСР. Наркомом был назначен Г.Г. Ягода. На базе ОГПУ было создано Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. Его куратором стал Я.С. Агранов.

Внешнюю разведку в ГУГБ, как и ранее, осуществлял Иностранный отдел под руководством А.Х. Артузова. С мая 1934 года Артузов по совместительству был назначен на должность заместителя начальника IV (разведывательного) Управления штаба РККА, до мая 1935 года он фактически сидел на двух стульях. Основную часть работы в ИНО вел заместитель начальника отдела А.А. Слуцкий.

После образования НКВД СССР, 13 июня 1934 года, «Группа Яши» была подчинена наркому внутренних дел и получила официальное название: Специальная группа особого назначения — СГОН. Группа была наглухо засекречена и опиралась исключительно на собственную агентуру.

1 января 1935 года руководителем абвера был назначен кадровый разведчик, капитан первого ранга Фридрих Вильгельм Канарис. Одним из первых его шагов было назначение на пост советника по партизанским операциям капитана Теодора фон Хиппеля, ветерана специальных подразделений, воевавших в Африке под руководством Пауля Леттов-Форбека. По линии СС в феврале 1937 года в Германии было создано Главное управление по работе с этническими немцами в соседних с Германией странах. В задачу управления входило создание в сопредельных странах агентурных сетей, проведение активной подрывной деятельности против правительств тех стран, территории которых подлежали включению в состав Третьего рейха.

Летом 1934 года руководство ИНО ГУГБ приняло решение о внедрении в среду украинских националистов П.А. Судоплатова.

«Слуцкий, начальник ИНО, — вспоминал Судоплатов, — предложил мне стать разведчиком-нелегалом для работы за кордоном. Сначала мне показалось это нереальным. Опыта работы за границей у меня не было, ничего я не знал об условиях жизни на Западе да и знания немецкого языка у меня равнялись нулю. После некоторых раздумий я дал согласие. Сразу приступил к изучению немецкого языка. Опытные инструкторы обучали меня также приемам рукопашного боя и владению оружием. Исключительно полезными для меня были встречи с заместителем начальника ИНО С.М. Шпигельгласом. У него был большой опыт работы за границей в качестве нелегала — в Китае и Западной Европе».

Куратором и наставником Судоплатова стал опытный разведчик Петр Яковлевич Зубов. В 1931–1933 годах — оперативник легальной резидентуры ИНО ОГПУ в Париже.

«В 1933–1934 годах я работал в спецотделе РУ РKKA под руководством М.Ф. Сахновской (1897–1937), — вспоминал И.Г. Старинов. Она член РКП(б). Окончила Военную академию РKKA. Репрессирована. Расстреляна. Это была опытная, энергичная, мужественная женщина, награжденная в числе первых орденом Красного Знамени. За сравнительно небольшой промежуток времени мне удалось подготовить две группы китайцев и ознакомить партийное руководство некоторых зарубежных стран — Пальмиро Тольятти, Вильгельма Пика, Александра Завадского и других — о применении минной техники».

В январе 1934 года начальник Штаба РККА А.И. Егоров издал директиву о создании штатных диверсионных подразделений в Красной армии. Существование спецназа было строго засекречено. Об этом формировании ничего не знали в четвертом Управлении РККА. Личный состав в спецназ отбирался из бойцов, прослуживших не менее двух лет и после тщательной спецпроверки. Обучение велось по самым высоким стандартам. К 1935 году такие подразделения были практически во всех дивизиях на границе с Прибалтикой, Польшей, Румынией и на Дальнем Востоке. На территории сопредельных государств сотрудники нелегальных резидентур создавали опорные базы для диверсантов. В создании таких баз в Европе участвовали и оперативники «Группы Яши».

29 ноября 1935 года Серебрянскому было присвоено специальное воинское звание старший майор госбезопасности, что соответствовало армейскому воинскому званию «комдив» (первоначально две золотые звездочки, а с 1937 года — два ромба в петлицах).

В 1934–1936 годах Серебрянский, побывавший в спецкомандировках во Франции, Китае, Японии, значительно укрепил нелегальную сеть резидентур. Резидентуры СГОН были на Балканах, в Германии, Палестине, Прибалтике, Румынии, Скандинавии, США, Франции и на оккупированной японцами территории Китая.

В составе шестнадцати разведывательно-диверсионных резидентур СГОН насчитывалось около 220 человек.

Осенью 1936 года состоялась первая встреча Я. Серебрянского и Павла Судоплатова.

В 1934–1936 годах в составе СГОН появились новые личности, в частности Э.Ф. Волльвебер, А.И. Сыркин (Бернари), В.Я. Сыркина, Г.Н. Косенко. Деятельность «Группы Яши» постепенно набирала обороты, а вот многие программы подготовки спецкадров с 1934 года стали постепенно сворачиваться либо консервироваться.

«Именно в столице, — вспоминает И.Г. Старинов, — я вдруг обнаружил, что подготовка к будущей партизанской войне не расширяется, а постепенно сворачивается».

17 июля 1936 года в Испании разразилась Гражданская война. 22 июля 1936 года Франсиско Франко, возглавивший мятеж после гибели в авиакатастрофе генерала Хосе Санхурхо-и-Саканеля, обратился к правительствам Германии и Италии с просьбой оказать военную помощь. В свою очередь премьер-министр Испании Хосе Хираль обратился с просьбой о помощи к правительству Франции. Правительство Леона Блюма заявило от нейтралитете Франции и запретило ввоз в Испанию вооружения и иной другой продукции.

Гитлер и Муссолини в срочном порядке направили в Марокко (резиденция Франко) 20 транспортных самолетов «Юнкерс-52» и 12 бомбардировщиков «Савойя-81». Началась переброска на Пиренейский полуостров Иностранного легиона и Африканского корпуса мятежников. 20 июля 1936 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение направить руководителем аппарата НКВД в Испанию А.М. Орлова.

В конце августа в Испанию прибыли сотрудники советского посольства во главе с послом М.И. Розенбергом, генеральным консулом в Барселоне В.А. Антоновым-Овсеенко и торгпредом А.К. Сташевским. Вместе с ними прибыли и первые военные советники. Главным военным советником был назначен начальник РУ РKKA Я.К. Берзин, военным советником КПИ по линии Коминтерна — Манфред Штерн (1896–1954), работавший в Испании под псевдонимом Эмиль Кребер.

В сентябре премьер-министром и одновременно военным министром правительства Народного фронта стал социалист Франсиско Ларго Кабальеро. Он обратился к руководству СССР с просьбой об оказании военной помощи. Первые пароходы с военной техникой (танки Т‐26, самолеты СВ, И‐15), оружием и советскими специалистами прибыли в порт Картахена в октябре 1936 года.

Сотрудники «Группы Яши» также участвовали в поставках оружия в Испанию. Они «по заказу» некоей нейтральной страны Хиджас[10] закупили у французской авиационной фирмы «Девуатин» 20 новых истребителей D.500/D.510.

В ноябре 1936 года по плану, разработанному Серебрянским, группе секретных сотрудников под руководством оперативника СГОН Б.М. Афанасьева удалось похитить часть архива Международного секретариата троцкистов в Париже. Эта операция была проведена с помощью агента М. Зборовcкого[11]. Он был внедрен в окружение сына Л.Д. Троцкого — Льва Седова. После удачного завершения операции ящики с документами были переданы легальному резиденту ИНО в Париже Г.Н. Косенко (Кислову), а затем дипломатической почтой отправлены в Москву. Документы архива позволили советской разведке развернуть в западной прессе пропагандистскую кампанию, значительно подорвавшую авторитет Л. Троцкого.

31 декабря 1936 года Я. Серебрянский был удостоен ордена Ленина «за особые заслуги в деле борьбы с контрреволюцией».

Тем временем гражданская война в Испании набирала обороты. Военно-политическое руководство Германии, Италии и СССР преследовало каждое свои цели. Стороны стремилась вынести как можно больше пользы из сложившейся ситуации, чтобы сполна реализовать свои политические и военные интересы.

Полномочия А.М. Орлова как представителя НКВД в Испании были весьма широкими. Они распространялись и на разведку, и на контрразведку, и на партизанские операции. Но одной из главных задач было создание тайной полиции по советскому образцу для борьбы с политическими противниками республиканского правительства. Именно эта деятельность А.М. Орлова вызывала недовольство и ненависть в рядах тех, кто при умелой и тонкой игре мог бы стать союзником в борьбе с франкистами.

По утверждениям предателя Кривицкого, в марте 1937 года генерал Берзин направил военному комиссару К. Ворошилову доклад. Берзин сообщал о возмущении и протестах по поводу репрессивных мер НКВД, высказываемых республиканцами. В докладе отмечалось, что агенты НКВД компрометируют свою власть излишним вмешательством во внутренние дела страны и шпионажем в правительственных кругах. Берзин заключал свой доклад требованием немедленного отзыва Орлова из Испании.

Возможно, именно этот доклад Я. Берзина стал впоследствии одним из факторов недовольства руководства НКВД деятельностью Орлова.

В 1937 году Лев Седов, полностью разделявший политические взгляды своего отца (Л.Д. Троцкого), приступил к работе по организации I съезда IV Интернационала, который должен был открыться летом 1938 года в Париже. После получения этой информации в Москве было принято политическое решение о похищении Седова и доставке его в Советский Союз. Возможно, Сталин планировал использовать Седова как заложника при «торге» с Троцким. Подготовка и проведение этой операции были поручены Я. Серебрянскому, находившемуся в тот момент во Франции.

Однако похищение Седова так и не состоялось. В феврале 1938 года он умер после операции по удалению аппендицита. Правда, некоторые историки считают, что Седов был отравлен сотрудниками группы Серебрянского. Документальных подтверждений этому нет.

С учетом испанского опыта летом 1937 года при CГОHе начала работу спецшкола по подготовке разведчиков-нелегалов диверсионного направления. Руководил школой лично Я. Серебрянский. Многие из выпускников в годы Отечественной войны стали крупными специалистами по диверсиям в тылу врага. Один из них — К.К. Квашнин (1913–2007). Константин Константинович проходил подготовку в 1937–1938 годах. С 1939 года в НКВД. С началом войны помощник начальника инженерной службы ОМСБОН НКВД. В апреле — июне 1944 года был в Югославии у партизан Й.Б. Тито. С 1967 года на научной работе в МЭИС.

«В середине 1937 года, — рассказывал Квашнин, — меня через партком института пригласили в НКВД. В назначенный день и час я прибыл на Лубянку. В кабинете меня встретил высокий, стройный, почти спортивной выправки человек в военной форме с двумя ромбами в петлицах. Он поздоровался со мной и неожиданно спокойно, почти добрым голосом представился — Серебрянский. В ходе беседы сказал, что есть решение партии об укреплении органов госбезопасности и готов ли я выполнить такое решение.

Для меня, коммуниста, ответ был однозначным: конечно, да. С этого момента началась новая веха в моей жизни. Яков Серебрянский для меня был первым человеком среди замечательной плеяды советских разведчиков, о которых говорят, что это люди «широко известны в узком кругу». И это действительно так. Чем меньше известно об их реальных делах — тем они талантливее.

Ко времени вызова меня к нему… Серебрянский — это уже имя, уважение, авторитет. Его лично знал Сталин.

Лучшую характеристику как человеку, мне кажется, он дал себе сам. Однажды его после первого освобождения из заключения в коридоре дома № 2 на Лубянке встретил молодой сотрудник, бывший его воспитанник Павел: и, вероятно от неожиданности поздоровался и сказал: «А вы умный человек, Яков Исаакович». На что Серебрянский ответил: «Паша, мало быть умным, надо быть честным».

Вот так тепло и уважительно отозвался Константин Константинович о Якове Исааковиче Серебрянском.

Серебрянский, вероятно, был одним из тех руководителей разведки НКВД, которые уже в 1937 году начали готовить кадры на случай войны.

В 1937 году А. Орлов начал подготовку коминтерновцев по плану «Новый набор». Планом предусматривались — отбор и обучение диверсантов (50—100 человек, немцы, итальянцы) из числа сотрудников интербригады. После обучения планировалось перебросить их в Германию, Италию и другие страны Европы, где они стали бы частью глубоко законспирированного агентурного резерва. Активное использование их планировалось в случае войны СССР с Германией, Японией, Италией. Однако этот план в 1938 году по ряду причин был свернут.

А вот другой секретный проект А. Орлова был успешно реализован. Отобранные кандидаты обучались на территории Испании в нелегальной разведывательной школе «Строительство». Существование этой разведшколы 7‐го отдела ГУГВ (или школы СГОН Я.И. Серебрянского) тщательно скрывалось от испанских властей, в отличие от лагерей, где велось обучение партизан и диверсантов.

После обучения лучшие из выпускников школы были признаны ценными кадрами. Их срочно вывели через Францию в Западную Европу, а затем они, получив разведывательные задания, разъехались по всему миру.

Учебный план «Строительства» контролировался лично Орловым, который стал «крестным отцом» для многих агентов. Данные о существовании разведшколы Орлова в Испании, как и имена завербованных ранее в Европе и Америке агентов, были секретом, который Орлов тщательно скрывал от американцев после ухода на Запад.

В школе Серебрянского проходили подготовку В. Феллендорф и А. Хесслер — оба впоследствии стали радистами берлинского отделения «Красной капеллы». В школе проходил подготовку гражданин США Моррис Коэн — Герой России. Он входил в агентурную сеть, которая помогала советской разведке добывать секреты создания американцами атомной бомбы. Выпускники школы работали не только в Испании. Под руководством Волльвебера в Германии, Дании, Норвегии, Франции и Швеции действовали диверсанты СГОН («Лига Волльвебера»). Они срывали поставки вооружения и военной техники для Франко. Костяк «Лиги» составляли немцы, бельгийцы, датчане, поляки, французы и шведы, входившие в клубы Интернационала моряков. Сам Волльвебер, перемещаясь из одной страны в другую, управлял проведением операций.

В «Лигу» входили около 20 хорошо подготовленных специалистов. Они изготовляли и устанавливали мины на судах, следовавших с военными грузами в Испанию. Только во Франции было заминировано 7 кораблей, впоследствии затонувших в открытом море. Каждое пятое судно, следовавшее в Испанию, было потоплено.

Следует заметить, что разведывательно-диверсионная деятельность «Группы Яши» была не единственным направлением ее работы. В числе личных врагов Сталина были перебежчики из числа лиц советских учреждений за рубежом, такие как Г.З. Беседовский, бежавший во Францию, или нелегальный резидент ИНО ОГПУ в Турции Г.С. Агабеков, бежавший в 1930 году из Стамбула в Марсель.

Агабеков был первым невозвращенцем, который не только предал Родину, но и опубликовал в 1931 году в Нью-Йорке книгу под названием «ОГПУ: русский секретный террор». Книга стала смертельным приговором для многих друзей Советского Союза. Только в Персии (Иран) в июле — августе 1932 года были арестованы более 400 человек; четверо из них были расстреляны. Кроме того, Агабеков сдал всю известную ему агентурную сеть на Ближнем Востоке, в Центральной Азии и на Балканах. Многие разведчики были отозваны в Москву либо переходили на нелегальное положение. Тогда было принято решение о ликвидации предателя. Для этого в Париж отправились сотрудники Особой группы во главе с Серебрянским, но Агабеков, имевший большой опыт нелегальной работы и знавший методы работы своих коллег, сумел ускользнуть.

Возмездие настигло его в конце августа 1937 года. По версии западных историков, Агабеков был убит при переходе испано-французской границы; тело предателя сбросили в пропасть. Однако, по мнению П.А. Судоплатова, Агабеков был убит в Париже.

«Сообщалось, — писал Судоплатов, — что Агабеков исчез в Пиренеях на границе с Испанией. Но это не так. На самом деле его ликвидировали в Париже, заманив на явочную квартиру, где он должен был договориться о тайной сделке по вывозу бриллиантов, жемчуга и других ценных металлов, принадлежащих богатой армянской семье. Армянин, которого Агабеков встретил в Антверпене, был подставой. Он-то и заманил Агабекова на явочную квартиру, сыграв на национальных чувствах.

На квартире его уже ждал бывший офицер турецкой армии. Это был боевик, вместе с которым находился разведчик-нелегал Александр Коротков, позднее генерал, ставший начальником нелегальной разведки КГБ при СМ СССР. Турок убил Агабекова ножом, после чего тело в чемодане вывезли и сбросили в море. Труп так никогда и не был найден.

Была и третья версия, по которой Агабекова убили в Берлине. Так это или нет, но возмездие настигло предателя и совершенно не важно, каким был его конец. Ведь настоящая информация об операции по его ликвидации была строжайше засекречена.

В июле 1937 года во Франции бежал нелегал И.Г. Порецкий (Рейс, Рейсс), который направил письмо в Москву с критикой Сталина и проводимой им в Испании политики. Порецкий был крайне опасен, так как знал очень многое о нелегальных сетях ИНО ОГПУ в странах Западной Европы. Во Францию с заданием ликвидировать предателя прибыл С.М. Шпигельглас, а также сотрудники СГОН Б.М. Афанасьев и В.С. Правдин. 4 июля 1937 года приговор, вынесенный предателю был приведен в исполнение.

«Рейс, — писал Судоплатов, — вел довольно беспорядочный образ жизни, и агентурная сеть Шпигельгласа в Париже весьма скоро его установила. Ликвидация была исполнена двумя агентами: болгарином (наш нелегал) Борисом Афанасьевым и его зятем Виктором Правдином. Они обнаружили его в Швейцарии и подсели к нему за столик в маленьком ресторане в пригороде Лозанны. Рейс с удовольствием выпивал с двумя болгарами, выдавшими себя за бизнесменов. Афанасьев (Шарль Мартиньи) и Правдин (Франсуа Росси) инициировали ссору с Рейсом, вытолкнули его из ресторана и, запихнув в машину, скрылись. В трех километрах от ресторана они расстреляли его, оставив труп на дороге».

Следующая операция Шпигельгласа — похищение в 1937 году руководителя РОВС Е.К. Миллера. В начале 1930 года он приступил к реализации плана подготовки кадров для ведения партизанской войны в тылу Красной армии в случае войны с СССР. В Париже и Белграде под руководством генерала Н.Н. Головина были созданы курсы по переподготовке офицеров РОВС и обучению их военно-диверсионному делу.

Однако планы руководства РОВС вскоре стали достоянием советской разведки. С помощью агента ИНО ОГПУ С.Н. Третьякова в штаб-квартире РОВС в Париже была установлена техника слухового контроля.

Благодаря этому удалось захватить не менее 17 боевиков РОВС и Народно-трудового союза (НТС), а также вскрыть в СССР 11 явок. Советская разведка предотвратила готовившиеся РОВСом теракты против наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова в Европе и его заместителя Л.М. Карахана в Иране.

Во второй половине 1930‐х годов Миллер установил тесные контакты со спецслужбами Германии. После этого в Москве было принято решение о проведении операции по его похищении и доставке в СССР. Главным исполнителем операции стал бывший командир корниловской дивизии, помощник Миллера по разведке генерал Н.В. Скоблин[12], который вместе с женой, известной певицей Н.В. Плевицкой, сотрудничал с советской разведкой.

Благодаря Скоблину была ликвидирована значительная часть боевиков РОВС. За Миллером было установлено постоянное наружное наблюдение, которое вели парижские агенты-нелегалы Я. Серебрянского.

Но поскольку сам Серебрянский и большая часть его парижской резидентуры в это время готовили похищение Л. Седова (сын Троцкого), руководство операцией поручили С.М. Шпигельгласу (Дед). В начале сентября 1937 года Шпигельглас прибыл в Париж. На месте ему помогал легальный резидент НКВД в Париже С.М. Глинский[13]. В похищении Миллера участвовали также Г.Н. Косенко (Финн), М.В. Григорьев (Александр) и В.С. Гражуль (Белецкий). Все трое из Особой группы Я. Серебрянского.

22 сентября 1937 года в 11 часов была запланирована встреча Миллера с представителями спецслужб Третьего рейха. Миллер оставил у начальника канцелярии генерала П. Кусонского конверт, попросив вскрыть его в том случае, если он не вернется вовремя. В сопровождении Скоблина генерал направился на виллу под Парижем. На самом деле на вилле Миллера поджидала оперативная группа ИНО.

Косенко и Гражуль сделали Миллеру укол наркотика, после чего генерала поместили в деревянный ящик и на грузовике советского полпредства привезли в порт Гавра. Там ящик, опечатанный дипломатическими печатями, погрузили на пароход «Мария Ульянова», стоявший под разгрузкой. Пароход в спешном порядке отчалил из Гавра, взяв курс на Ленинград. Миллер был доставлен в Москву и помещен во внутреннюю тюрьму НКВД как заключенный № 110. После проведенного следствия он был предан суду и расстрелян в мае 1939 года.

Но операция прошла не совсем удачно. Ведь, уходя на встречу со Скоблиным, Миллер оставил конверт с запиской. В ней он описал, куда и с кем уходит.

В сложившейся ситуации Скоблину пришлось срочно бежать. Помог ему С.Н. Третьяков, укрывший генерала у себя в квартире. Затем Скоблина нелегально переправили на самолете в Испанию, где, по одной из версий, он погиб в 1937 году во время бомбежки в Барселоне.

С похищением Миллера авторитет РОВС в среде белой эмиграции был подорван. Советская внешняя разведка лишила Германию и ее союзников возможности активно использовать в разведывательно-диверсионных целях против СССР около 30 тысяч штыков РОВС, а это ни мало ни много, а почти две дивизии.

В середине 1931 года произошла цепочка серьезных событий. 5 августа в Сочи машину со Сталиным и Ворошиловым задел грузовой автомобиль, водитель которого был пьян. В середине сентября во время поездки Сталина на озеро Рица один из автомобилей сопровождения упал в реку вместе с мостом. 23 сентября катер, на борту которого находился Сталин, был обстрелян с берега бойцами погранпоста.

Одни историки утверждают, что два последних происшествия инспирировал секретарь Закавказского крайкома партии Л.П. Берия, другие — что это были неудавшиеся террористические акты, третьи списывают все на случайность.

По всей вероятности, в конце 1933 года у Сталина могла появиться мания преследования. После того как на «съезде победителей» (26 янв. — февр. 1934 г.) против вождя было подано 292 голоса из 1218, страх перед утратой власти или перед физическим устранением мог стать доминирующим фактором.

Вскоре после убийства С.М. Кирова (1.12.1934 г.) Сталин и его сторонники из числа партийной верхушки принимают решение о применении физического воздействия к врагам партии и государства. Убийство Кирова стало поводом к началу так называемой «большой чистки» в партии, органах госбезопасности, армии, советских и хозяйственных органах. Началом явилось «Кремлевское дело» 1935 года.

В июле 1935 года на пленуме ЦК ВКП(б) с докладом «О служебном аппарате Секретариата ЦИК Союза ССР и товарище Енукидзе» выступил секретарь ВКП(б) Н.И. Ежов. В докладе отмечалось, что при попустительстве Енукидзе на территории Кремля была создана террористическая сеть с целью убийства тов. Сталина. По этому делу были осуждены 110 человек: 30 — Военной коллегией Верховного суда и 80 — Особым совещанием при НКВД.

По одной из версий, «Кремлевское дело» инспирировал Г.Г. Ягода с целью взять под контроль НКВД охрану Кремля, которая находилась в ведении Наркомата Обороны,

Действия Сталина подтверждают, что он не доверял никому. У него была личная секретная служба так называемого «особого сектора», надежно замаскированная в структуре аппарата ЦК ВКП(б).

В декабре 1935 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение о закрытии особых переправ на границе, организованных руководством НКВД для Коминтерна (компартий Польши, Западной Белоруссии, Западной Украины и Финляндии). «Окна» стали рассматриваться руководством ВКП(б) как каналы проникновения в СССР шпионов и диверсантов. Большинство представителей указанных компартий, оказавшихся на территории СССР (в том числе почти все их руководство), уже не могли покинуть пределы Советского Союза.

В середине 1936 года начались аресты политэмигрантов, в первую очередь из КП Польши. Около 35 процентов (1275 из 3669) арестованных в СССР за шпионаж обвинялись в принадлежности именно к польским спецслужбам.

26 сентября 1936 года Г.Г. Ягода был отстранен от руководства НКВД и назначен наркомом связи. На его место был назначен Н.И. Ежов. Наступил небезызвестный 1937 год, в котором ключевым стало словосочетание «враг народа».

После назначения Ежова изменения в структуре НКВД сопровождались не только кадровыми перестановками, но и «чистками» в центре и на местах.

В течение 1937–1938 годов практически все руководители оперативных подразделений в РККА, НКВД и во многих структурах Коминтерна в центре и на местах были арестованы. Большинство из них оказались в концентрационных лагерях либо расстреляны.

Некоторые известные специалисты в области нелегальной и диверсионной работы в преддверии неминуемого ареста покончили с собой, защищая свое честное имя и спасая своих близких от неминуемого ареста как ЧСВН — члены семьи «врага народа» или ЧСИР — членов семьи «изменника родины».

Политические процессы 1937 года были шоком для всех военных специалистов, воевавших в Испании.

«В двадцатых числах июня (1937 г.), — вспоминает И.Г. Старинов, — я возвратился из Испании и зашел к нашему военному советнику Кольману. Затронули многие вопросы. Я заметил, что Кольман мнется, словно хочет и не решается сказать о чем-то потаенном.

— Что случилось? — напрямик спросил я.

— Ты давно не читал газет?

Где же я мог их читать?

— А радио тоже не слушал? И ничего не знаешь?

Кольман огляделся, будто опасаясь, что нас подслушивают.

— Одиннадцатого числа состоялся суд над Тухачевским, Уборевичем, Корком, Якиром… Они вели подрывную работу, пытались подготовить наше поражение в будущей войне. Хотели восстановить власть помещиков и капиталистов.

— Что?

Кольман подал мне газету за 13 июня.

Строчки прыгали у меня перед глазами:

«…12 июня сего года суд приговорил подлых предателей и изменников к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение».

Как наяву, я увидел перед собой лицо Якира.

«Вам поручается важнейшее партийное дело, тов. Стариков. Надеюсь, вы оправдаете наши надежды».

Увидел лес под Олевском, аэродром под Харьковом, ночные учения, где Якир с гордостью говорил о советской военной технике.

Этот человек — предатель и изменник?!

А маршал Тухачевский — бонапартист?!

Эйдеман, Уборевич, Примаков, Путна — прославленные герои Гражданской войны, и все они тоже враги народа?

Кольман осторожно взял у меня газету.

— Как же это? — только и мог выговорить я.

— Чудовищно, — согласился советник. — Невозможно поверить во все случившееся…

Да, чудовищный факт налицо. И Кольман и я не могли не верить Сталину, не верить суду.

Не могли не верить, а в сознании не умещалось случившееся…»

22 августа 1938 года первым заместителем наркома внутренних дел СССР был назначен Л.П. Берия. В отличие от Ежова Берия хорошо разбирался в специфике работы НКВД, поскольку в 1921–1931 годах работал на руководящих постах в органах ЧК — ГПУ — ОГПУ.

«Моя первая встреча с Берией, — писал впоследствии Судоплатов, — продолжалась, кажется, около четырех часов. Берия проявил большой интерес к диверсионно-партизанскому отряду, базировавшемуся в Барселоне. Позднее я узнал: первое, что сделал Берия, став заместителем Ежова, это перевел на себя связи с наиболее ценной агентурой, ранее находившейся на связи у руководителей ведущих отделов и управлений НКВД, которые подверглись репрессиям».

Ну а маховик репрессий набрал такие чудовищные обороты, что это стало опасным даже для тех, кто его запустил. И Ежов был снят с должности наркома НКВД, а на его место назначен Л.П. Берия, который руководил ведомством с ноября 1938 года по июнь 1953 года. В 1953 году НКВД возглавил С.Н. Круглов. 13 марта 1954 года был создан Комитет государственной безопасности — КГБ при СМ СССР. С 1978 года ведомство стало называться КГБ СССР и в таком виде просуществовало до ноября 1991 года.

После назначения Берии Ежов и его заместители (кроме В.В. Чернышева) были арестованы и расстреляны как «лица, допустившие перегибы в вопросах чистки».

С приходом в НКВД Берии репрессии несколько стихли, но цепную реакции было уже не остановить: как Ежов устранял «людей Ягоды», так и Берия стал устранять «людей Ежова».

Что касается разведки НКВД, то там, как и везде, продолжалась кадровая чехарда. 17 февраля 1938 года А.А. Слуцкий скоропостижно скончался в кабинете первого заместителя наркома НКВД СССР М.П. Фриновского, а уже в сентябре того же года нач. отдела оперативной техники НКВД М.С. Алехин на допросе показал, что Слуцкий умер не от сердечного приступа, а был отравлен путем инъекции цианистого калия. Укол якобы сделал сам Фриновский при содействии Л.М. Заковского. К тому времени Заковского уже расстреляли, но показания Алехина стали весомым «кирпичом» при вынесении смертных приговоров Ежову и Фриновскому.

«В 1938 году, — пишет П.А. Судоплатов, — репрессии докатились и до ИНО НКВД. Жервами стали многие наши друзья, которым мы полностью доверяли и в чьей преданности не сомневались. Мы думали тогда, что это стало возможным из-за преступной некомпетентности Ежова, которая становилась очевидной даже рядовым оперативным сотрудникам.

В 1938 году атмосфера была пронизана страхом, в ней чувствовалось что-то зловещее. Шпигельглас, заместитель начальника закордонной разведки НКВД, с каждым днем становился все угрюмее. Он оставил привычку проводить воскресные дни со мной и другими друзьями по совместной службе». Репрессии против кадров НКВД пошли на убыль, но не прекратились. Берия запросил у председателя Военной коллегии Верховного суда СССР Ульриха данные по осужденным. Ответ был таков:

«За время с 1.10.1936 по 30.09.1938 год Военной коллегией Верховного суда СССР и выездными сессиями коллегии в 60 городах было осуждено:

к расстрелу — 30 514;

к тюремному заключению — 5643;

всего — 36 157.

Страшный урон был нанесен репрессиями Красной армии. Из 408 высших и должностных лиц Красной армии, осужденных Военной коллегией Верховного суда СССР, 401 был приговорен к расстрелу.

Какова же численность «большого террора»? Обратимся к официальному документу, подготовленному 1 февраля 1954 года Н.С. Хрущеву: «Секретарю ЦК КПСС тов. Хрущеву Н.С. В связи с поступающими в ЦК КПСС сигналами от ряда лиц, в соответствии с вашими указаниями о необходимости пересмотра дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления и ныне содержащихся в лагерях и тюрьмах, докладываем:

С 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено 3 777 380 человек, в том числе к высшей мере — 642 980 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок от 25 лет и ниже — 2 369 220 человек, в ссылку и высылку — 765 180 человек.

Из общего числа осужденных, ориентировочно, осуждено:

2 900 000 человек — Коллегией ОГПУ, «тройками» НКВД и Особым совещанием, 877 000 человек — судами, военными трибуналами, Спецколлегией и Военной коллегией.

Генеральный прокурор

Р. Руденко

Министр внутренних дел

С. Круглов

Министр юстиции

К. Горшенин».

Цифры, близкие к приведенным в этом документе, впервые были обнародованы в 1990 году председателем тогдашнего КГБ СССР: 3 778 234 репрессированных, в том числе 786 098 расстрелянных.

Разумеется, даже один расстрелянный невинный человек с точки зрения здравого смысла — это много. Каждый невинно пострадавший от политических репрессий — часть великой трагедии нашей страны.

Снова вернемся к обстановке и конкретным делам внешней разведки. После смерти Слуцкого исполняющим обязанности начальника разведки был назначен С.М. Шпигельглас. В марте 1938 года во главе разведки стал З.И. Пассов, а Шпигельгласа назначили его заместителем. 28 октября 1938 года Пассов был арестован, а 2 ноября арестовали и С.М. Шпигельгласа.

Деятельность нелегальных резидентур резко ухудшилась. Многие агентурные сети так и не были восстановлены. Показательно, что в 1938 году из разведки НКВД в адрес руководства страны в течение 127 дней вообще не поступало никакой информации.

В начале ноября 1938 года к временному исполнению должности начальника разведки НКВД приступил П.А. Судоплатов.

«В то время, о котором я веду речь, — вспоминал П.А. Судоплатов, — число нелегалов составляло около 60 человек. Вскоре мне стало ясно, что руководство НКВД могло по своему выбору использовать силы и средства Иностранного отдела и Особой группы для проведения особо важных операций, в том числе диверсий и ликвидации противников СССР за рубежом.

Особая группа среди сотрудников разведки иногда именовалась как «Группа Яши», потому что более десяти с лишним лет ее возглавлял Яков Серебрянский. Это его люди осуществили в 1930 году похищение главы белогвардейского РОВС в Париже генерала Кутепова. «Группа Яши» создала мощную агентурную сеть в 1920–1930 годы во Франции, Германии, Палестине, США и Скандинавии».

Однако заметим, что 23 ноября 1938 года над головой П.А. Судоплатова сгустились тучи политического недоверия. Именно в этот день состоялось заседание партийного комитета 5‐го партколлектива ГУГБ, на котором слушалось его персональное дело. 2 декабря Судоплатов был отстранен от исполнения обязанностей начальника отдела, но не арестован и продолжал ходить на службу, ежедневно ожидая ареста. Начальником 5‐го отдела ГУГБ НКВД стал В.Г. Деканозов.

13 июня 1938 года из Испании исчез один из ближайших помощников Серебрянского, главный резидент НКВД в Испании А.М. Орлов (он же Фельдбин Л.Л.). Шифртелеграммой из Центра ему предписывалось в сопровождении генконсула прибыть в г. Антверпен на советский пароход для встречи с представителем Центра. Орлов сразу понял, что это ловушка, в Москве его ожидает арест и ВМН. Орлов предпочел бежать с семьей в США. Отдельные сотрудники спецслужб и до него пытались укрыться от смерти в разных странах мира. Но вели они себя там по-разному. В отличие от перебежчиков Агабекова, Рейса, Кривицкого, Люшкова, Орлов не выдал США важных сведений о деятельности советской разведки. А известно ему было ох как много. Он лично знал А. Дейча, В. Фишера, К. Филби, И. Григулевича, работавшего в Латинской Америке в годы войны и многих других известных ему советских разведчиков, в том числе и разведчиков-нелегалов.

Бегство Орлова дало повод Ежову заподозрить в измене оперативный состав «Группы Яши». 10 ноября 1938 года был выдан ордер на арест Серебрянского Я.И. и произведен обыск в его квартире. Одновременно с Яковом была арестована и его жена Полина Натановна. В тот же день на Лубянку доставили А.И. и В.Я. Сыркиных. В течение ноября и декабря 1938 года под следствием оказались и И.Н. Каминский, Г.Н. Косенко, А.Н. Турыжников Ю.И. Волков, Р.Л. Еске (Рачковский). T.С. Малли был расстрелян 1 марта 1938 года, С.М. Перевозников позднее — 2 сентября 1939 года.

Ознакомившись с деятельностью спецгруппы ГУГБ и ее руководителя, Берия, как и Ежов, усомнился в преданности Я. Серебрянского. Особое сомнение вызвал пресловутый «еврейский вопрос». Из числа более чем двухсот агентов СГОН, значительную часть составляли евреи (что и понятно: после прихода в Германии к власти нацистов евреи активно сотрудничали с советскими спецслужбами).

Следствие по делу Серебрянского было поручено B.C. Абакумову. Первый раз Яков Исаакович был допрошен 13 ноября 1938 года, однако нужных признательных показаний от него добиться не смогли. На протоколе допроса имеется резолюция Берии: «Тов. Абакумову. Хорошенько допросить!» После этого к Серебрянскому стали применять «интенсивные методы» дознания. Как позднее рассказывал сам Серебрянский, 16 ноября 1938 года на допросе у Абакумова с участием начальника 2‐го отдела ГУГБ Б. Кобулова и наркома Берии его жестоко избили и, спасая жизнь, он вынужден был дать ложные показания о своей «антисоветской деятельности».

На допросе Яков Исаакович назвал вымышленные фамилии, это позволяло тянуть время и не бросать тень подозрения на своих коллег по цеху. 21 января 1939 года Серебрянского перевели в Лефортовскую тюрьму и до 13 февраля 1939 года, то есть более трех месяцев после ареста, он содержался под стражей без санкции прокурора. А 21 февраля 1939 года Серебрянский был уволен из органов НКВД «по факту ареста».

Полина Серебрянская впервые была допрошена 28.02.1939 года. Ее обвиняли в недонесении на собственного мужа.

Тем временем в сообщении ТАСС от 27.01.1939 года говорилось: «25 января пограничники Грузинской ССР в перестрелке уничтожили трех боевиков. Они пытались перейти границу с целью совершить покушение на И.В. Сталина, находящегося в Сочи на отдыхе. Однако пограничники заранее получили информацию о преступном плане и уничтожили нарушителей границы».

Как было известно, 13 июня 1938 года в Японию бежал начальник управления НКВД по Дальнему Востоку Генрих Люшков и предложил японским спецслужбам свои услуги. По долгу службу он участвовал в расследовании нескольких «заговоров» против Сталина. Поэтому его побег нанес ощутимый урон органам НКВД. Люшков сообщил японцам совершенно секретные сведения об обороноспособности СССР на Дальнем Востоке.

В августе 1936 и до июля 1937 года Люшков служил начальником Управления НКВД Азово-Черноморского края и располагал секретными сведениями об организации охраны Сталина во время пребывания вождя на отдыхе в Сочи. Для спецслужб противника эти сведения имели особый интерес.

В августе 1938 года японские спецслужбы начали готовить операцию (кодовое название «Медведь») по ликвидации Сталина. План японцев строился на показаниях Люшкова, который отлично знал систему охраны Иосифа Сталина.

Из нескольких вариантов был принят следующий план. Ночью боевики должны были проникнуть в подвальное помещение водолечебницы по трубе большого диаметра, снабжавшей лечебницу минеральной водой. В ночное время напор воды уменьшался, и труба заполнялась лишь наполовину. По трубе нужно было добраться до водолечебницы и там дождаться приезда Сталина, после чего через люк проникнуть внутрь помещения операторов, регулировавших подачу и температуру воды.

Ликвидировав операторов, боевикам следовало проникнуть в смежную комнату — склад инвентаря для уборки помещений.

Дверь комнаты выходила в коридор, где дежурили охранники. Это было последнее препятствие перед помещением, где вождь принимал лечебные ванны.

На пароходе «Азия-мару» диверсионная группа прибыла в Неаполь. Там боевики перешли на пароход «Талес», следовавший в Стамбул, а оттуда на катере направились в приграничный с СССР район Турции. Известны следующие имена (возможно, псевдонимы) диверсантов: Герман Люшков, Борис Безыменский, Исаак Зеленин, Николай Лебеденко, Леонид Малхак, Виталий Смирнов, Михаил Сурков.

После перехода границы и пробиравшись по ущелью, боевики неожиданно попали в засаду. На месте были убиты Лебеденко, Малхак, Сурков, остальным удалось скрыться.

Как стало позже известно, органы госбезопасности СССР были информированы о подготовке покушения. Информацию передал наш агент «Лео».

На середину 1939 года опытных кадров, способных грамотно спланировать диверсию или террористическую операцию за рубежом, катастрофически не хватало. В этих условиях Берия поручает руководить операцией по ликвидации Л. Троцкого человеку, имевшему опыт по ликвидации Е. Коновальца. После приема у Сталина в марте 1939 года Судоплатов был утвержден заместителем начальника разведки НКВД и приступил к подготовке операции «Утка».

Заместителем Судоплатова при подготовке операции «Утка» стал Эйтингон. По его настоянию в операцию включали исключительно агентов из Западной Европы, Латинской Америки и США, которые никогда не участвовали ни в каких операциях против Троцкого и его сторонников. По плану Эйтингона были созданы две самостоятельные группы: группа «Конь» — руководитель испанский художник Альфаро Сикейрос и группа «Мать» — руководитель Кармен Меркадер.

В марте 1939 года пала республика Испания.

«После поражения республиканцев, — вспоминал И.Г. Стариков, — часть личного состава 14 корпуса, захватив судно, перебралась в Алжир, а оттуда в Советский Союз. Часть бойцов перешла испано-французскую границу и была интернирована. Позже они бежали из концлагеря и ушли в горы. Бойцы в 1944 году участвовали в освобождении от фашистов Марселя и Парижа, а также (1945 г.) в захвате и казни Дуче (Муссолини). Четверо бойцов корпуса впоследствии вместе с Ф. Кастро высадились на Плайя Хирон».

13 мая 1939 года начальник 5‐го (Иностранного) отдела ГУГБ был назначен Павел Михайлович Фитин[14].

Раздел Польши в сентябре 1939 года между Германией и СССР, в результате которого к СССР были присоединены Западная Белоруссия и Западная Украина, произошел без военных специалистов Коминтерна.

Особый интерес руководства ВКП(б) в этой связи вызывали Прибалтийские страны. В секретном протоколе о разграничении сфер влияния Третьего рейха и Советского Союза было отмечено:

«В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских республик (Литва, Латвия, Эстония, Финляндия), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы относительно Виленской области признаются обеими сторонами».

В период с 28 сентября по 10 октября 1939 года с правительствами Латвии, Эстонии, Литвы были заключены договоры о взаимопомощи.

В договорах предусматривалось размещение на территории Прибалтийских стран советских военных баз.

Находясь в тюрьме, Серебрянский продолжал работать. В его голове хранилось столько данных об агентуре и других оперативный данных, что «английского и французского шпиона» неоднократно вывозили на Лубянку для консультаций по особо важным вопросам нелегальной разведки. Более того, в камере он написал «Наставление для резидента по диверсии». Яков Исаакович рассматривал нелегальную боевую работу как важнейший участок обороны страны, позволяющей ослабить противника после его нападения на СССР за счет уничтожения его важных военных и промышленных объектов.

«Только тот имеет право посылать товарищей на опасную для жизни работу, кто сам готов подвергнуть себя этой опасности. Ты должен быть счастлив, что партия доверяет тебе такой ответственный участок работы», — писал в тюрьме Яков Серебрянский.

Летом 1940 года в результате политических маневров и силового давления, предпринятого высшим руководством ВКП(б), в состав СССР вошли Бессарабия, Буковина, Латвия, Литва и Эстония.

«В начале и середине 1930‐х годов, — вспоминал П.А. Судоплатов, — Берзину, Урицкому, Артузову, Боровичу (по линии Разведупра Красной армии), Слуцкому, Шпигельгласу, Серебрянскому, Каминскому, Парпарову, Эйтингону (по линии ОГПУ НКВД) удалось создать в Западной Европе и на Дальнем Востоке (Китай — Япония) мощный агентурно-диверсионный аппарат, располагавший более чем 300 источниками информации. Особую роль в создании этого аппарата сыграли так называемые специальные агенты-нелегалы: Арнольд Дейч (Ланг), австриец, привлекший к сотрудничеству известную «кембриджскую пятерку»: Кима Филби, Дональда Маклина, Энтони Бланта, Джона Кернкросса и Гая Берджеса в Англии; Теодор Малли, венгр, бывший католический священник, работал в Англии и Франции; Богуславский, поляк, бывший сотрудник разведки Генштаба Польши; Шандор Радо, Леопольд Треппер, Рихард Зорге, Эрнст Волльвебер».

20 августа 1940 года на своей вилле в Мексике был убит ярый противник Сталина Лев Троцкий (Бронштейн). За эту операцию отвечал Павел Судоплатов. Согласно воспоминаниям Судоплатова, Сталин говорил:

«В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого. Если с Троцким будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена. Без ликвидации Троцкого мы не можем быть уверены — в случае нападения на Советский Союз в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению. Им будет очень трудно выполнить свой интернациональный долг по дестабилизации тылов противника, развернуть партизанскую войну».

Троцкого убил Рамон дель Рио Меркадер. Однако нападение группы Сикейроса на виллу Троцкого в Койакане (предместье Мехико) 24 мая 1940 года оказалось неудачным. В майском покушении принимал участие один из выдающихся советских разведчиков-нелегалов Иосиф Ромуальдович Григулевич. Находясь в 1936 году в Испании, он по ходатайству посла Розенберга становится сотрудником советского посольства.

Именно там он попадет в поле зрения резидента НКВД Орлова и его заместителя Котова (Эйтингона) и, не колеблясь, станет агентом советской разведки. По косвенным признакам можно предположить, что одновременно Григулевич был секретным сотрудником группы Серебрянского. В Испании Григулевич участвовал в подавлении Барселонского мятежа и ликвидации ряда активистов Рабочей партии марксистского единства (ПОУМ), в том числе и Андреса Нина.

В преддверии большой войны с Советским Союзом немецкое военное командование привлекло под свои знамена всех, кто по каким-либо обстоятельствам имел свои счеты с советской властью. Армянские, азербайджанские, грузинские, латышские, литовские, румынские, эстонские и другие националистические группировки рассматривались руководством спецслужб Германии в качестве основы для формирования «пятой колонны» на территории СССР. Спецслужбы Третьего рейха, используя противников Советской власти, руководствовались древним принципом: «В разведке нет отбросов, в разведке есть только кадры».

Тем временем следствие по «делу врага народа» Я. Серебрянского было завершено. 4.10.1940 года следователь Следственной части ГУГБ НКВД П.А. Перепелица составил два обвинительных заключения.

Первое касалось лично Якова Серебрянского:

«10 ноября 1938 года органами НКВД был арестован подозреваемый в шпионской деятельности Серебрянский Я.И. Следствием установлено, что Серебрянский в прошлом эсер, дважды подвергался аресту органами ОГПУ и при содействии разоблаченных врагов народа проник в органы НКВД.

В 1924 году, будучи в Палестине, был завербован эмигрантом Покровским для шпионской деятельности в пользу Англии.

В 1927 году Серебрянский по заданию английской разведки перебросил из Палестины в СССР группу террористов в лице Турыжникова, Волкова, Ананьева, Захарова и Эске, которые впоследствии были подготовлены к диверсионной и террористической деятельности на территории СССР. Через Турыжникова Серебрянский передавал английской разведке шпионские сведения о политическом и экономическом положении Советского Союза.

В 1933 году Яков Серебрянский был завербован врагом народа Ягодой в антисоветскую заговорщическую организацию НКВД.

По заданию Ягоды Серебрянский устанавливал шпионскую связь с французской разведкой, добывал сильнодействующие яды для совершения террористических актов над руководителями партии и советского правительства.

В предъявленном обвинении виновным себя признал.

На основании изложенного Серебрянский Яков Исаакович обвиняется в том, что:

1. С 1924 года являлся агентом английской разведки.

2. С 1933 года по день ареста являлся активным участником антисоветского заговора в НКВД и проводил шпионскою работу в пользу Франции, то есть в преступлениях, предусмотренных ст.п. Iа и II УК РСФСР».

Второе касалось Полины Серебрянской:

«10 июня 1938 года органами НКВД СССР была арестована за соучастие во враждебной деятельности своего мужа Серебрянская Полина Натановна.

В предъявленном обвинении виновной себя признала.

На основании материалов следствия обвиняется Серебрянская Полина Натановна… до ареста сотрудница спецгруппы ГУГБ НКВД, в том, что являлась соучастницей во враждебной деятельности своего мужа, бывшего начальника спецгруппы ГKГБ НКВД Серебрянского Я.И., шпиона английской и французской разведок, то есть в преступлениях, предусмотренных ст. 17–58 П. Iа и II УК РСФСР».

Однако до суда оставалось еще долгих девять месяцев.

3 февраля 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД был разделен на два комиссариата — внутренних дел и государственной безопасности. Последний (НКГБ) возглавил В.Н. Меркулов, его заместителями стали И.А. Серов (1‐й зам), Б.З. Кобулов и М.В. Грибов. Начальником 1‐го Управления (разведка) НКГБ являлся П.М. Фитин. 25 февраля его заместителем был назначен П.А. Судоплатов.

15 февраля 1941 года Гитлер отдал приказ о проведении широкомасштабной операции по дезинформации руководства Советского Союза по обстановке на германо-советской границе. Было принято решение, что наилучшим прикрытием операции «Барбаросса» по вторжению в СССР должно стать распространение дезинформации о подготовке к высадке на Британские острова (операция «Морской лев»). С этой целью планировалось перебросить на германские авиабазы во Франции несколько авиагрупп люфтваффе, а в порты на германском и французском побережье Северного моря отправить эскадры военно-морских сил.

В марте 1941 года в Германии началось создание особых украинских батальонов «Роланд» и «Нахтигаль» («Соловей»).

«Роланд» был сформирован Венским бюро ОУН. Его основу составляли боевики украинской роты полка специального назначения «Бранденбург-800» численностью около 350 человек.

Батальон «Нахтигаль» формировался краковским бюро ОУН численностью 350 человек. Командный состав батальона состоял из кадровых немецких офицеров из полка «Бранденбург-800».

В своих мемуарах маршал Советского Союза Г.К. Жуков написал:

«Ни нарком, ни я, ни мои предшественники Б.М. Шапошников, К.А. Мерецков — и руководящий состав Генерального штаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных частей и бросит их в первый же день мощными группами на всех стратегических направлениях с целью нанесения рассекающих ударов…»

Накануне вторжения абвер осуществил вербовку агентов среди армянских, азербайджанских и грузинских политэмигрантов. Особая группа НКГБ начала создаваться 17.06.1941 года по распоряжению Л.П. Берии. Перед этим состоялась встреча Меркулова и Фитина со Сталиным.

Современному поколению трудно понять позицию высшего военного руководства СССР в предвоенный период. Об этом со знанием дела рассказывают начальники внешней разведки Советского Союза.

«16 июня 1941 года, — вспоминает П.М. Фитин, — из берлинской резидентуры пришло срочное сообщение: Гитлер принял окончательное решение совершить нападение на СССР 22 июня 1941 года.

В ночь с 16 на 17 июня меня вызвал нарком и сказал, что в час дня его и меня приглашает И.В. Сталин. Я был уверен, что этот вызов связан с информацией нашей резидентуры в Берлине. У меня не было сомнения в правдивости поступившего донесения. Источник был предан нам.

С мыслями разного рода в час дня мы прибыли в Кремль. Нас пригласили в кабинет Сталина. Он поздоровался кивком головы, но не предложил садиться, да и сам за все время разговора не садился.

Подошел к большому столу с многочисленными сообщениями. Сверху лежал наш документ. Не поднимая головы, Сталин сказал:

— Прочитал ваше донесение. Выходит, Германия собирается совершить нападение на Советский Союз.

Мы молчали. Ведь всего три дня назад — 14 июня газеты опубликовали заявление ТАСС, в котором говорилось, что Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского Пакта о ненападении на Советский Союз.

И.В. Сталин продолжал расхаживать по кабинету и, наконец, остановившись перед нами, он подозрительно спросил:

— Что за человек, сообщивший эти сведения?

Я дал подробную характеристику нашему источнику. В частности, сказал, что он немец, близок нам идеологически, вместе с другими патриотами готов всячески содействовать борьбе с фашизмом, работает в Министерстве воздушного флота и очень осведомлен. Как только ему стал известен срок нападения Германии на Советский Союз, он вызвал на экстренную встречу нашего разведчика, у которого был на связи, и передал настоящее сообщение. У нас нет оснований сомневаться в правдоподобности полученной от него информации.

Сталин, подойдя к рабочему столу и повернувшись к нам, сказал:

— Дезинформация! Можете быть свободны.

Мы ушли встревоженные. Напряженное состояние не покидало ни на минуту. А вдруг наш агент ошибся? А ведь я от имени Управления внешней разведки заверил Сталина в том, что информация не вызывает по существу никаких сомнений».

«В тот день, когда Фитин вернулся из Кремля, — вспоминает Судоплатов, — Берия, вызвав меня к себе, отдал приказ об организации Особой группы из числа сотрудников разведки в его непосредственном подчинении. Группа должна была осуществлять разведывательно-диверсионные акции в случае войны.

Я ему немедленно предложил, чтобы Эйтингон был назначен моим заместителем. Берия согласился, и в канун войны мы стали искать людей, способных составить костяк специальной группы, которую можно было бы перебросить по воздуху в районы конфликта. Военный опыт Эйтингона был значительно больше моего, и поэтому я по нашим вопросам в значительной степени полагался на его оценки — именно он выступал связующим звеном между нашей группой и военным командованием». Вместе с ним мы составляли планы уничтожения складов с горючим, снабжавших немецкие моторизованные и танковые части, которые уже начали сосредоточиваться у наших границ. До нападения Германии на СССР оставался один день.

Деятельность Я. Серебрянского во время войны практически не изучена. Этому есть несколько причин. Известно, что Серебрянский ушел из жизни, находясь под следствием, и оставить своих воспоминаний не мог. Большинство документов о разведывательно-боевой деятельности специальных структур НКВД — НКГБ СССР и Коминтерна в 1941–1945 годах вплоть до недавнего времени хранились под грифом «Особой важности» или «Совершенно секретно». Значительная часть архивных материалов являются засекреченными до сих пор.

Интерес к этой теме, однако, не иссякал, и поэтому реальные факты тайной войны зачастую заменялись мифами и легендами, художественными вымыслами. Справедливости ради, следует заметить, что в последние годы факты тайной войны стали находить объективное освещение в отечественной и зарубежной историко-публицистической литературе.

Теперь снова вернемся к тому дню, когда П.А. Судоплатов получил распоряжение Берии о создании Особой группы.

«Получив указание Берии (17 или 18 июня 1941 года) об организации разведывательно-диверсионного аппарата на случай войны, — писал П.А. Судоплатов, — я столкнулся со сложным вопросом: каким образом самостоятельная служба диверсий и разведки будет действовать в приграничной полосе и ближайших тылах противника во взаимодействии с военной контрразведкой? Ведь в прифронтовой полосе именно она олицетворяла действия органов госбезопасности».

На плечи Судоплатова и его заместителя Эйтингона легли нелегкие задачи, связанные с передачей в распоряжение ОГ агентуры спецслужб НКВД, НКГБ и РККА. Административно-оперативному аппарату ОГ следовало наладить прямую связь как с центральными аппаратами этих ведомств, так и с их территориальными органами.

Эйтингон занялся координацией будущих действий с Генштабом и командованием Красной армии в приграничных округах.

Утром 21 июня Берия согласился с предложением Эйтингона, которое я активно поддержал, о том, что мы должны располагать специальным резервом в 1200 человек из состава пограничных и внутренних войск. У Эйтингона была идея создать четыре батальона диверсионного направления. Три предполагалось развернуть в Украине, Белоруссии и Прибалтике, а 4‐й оставить в резерве в Подмосковье».

Нападение Германии на Советский Союз 22 июня 1941 года застало руководство СССР врасплох, принудив действовать в условиях цейтнота. В первые дни войны части Красной армии получили совершенно абсурдный, не соответствующий реальной обстановке приказ выбить немецкие войска за пределы Советского Союза.

Созданные Я. Серебрянским нелегальные группы в разных странах Западной Европы в результате репрессий против руководства СГОН утратили связь с Центром или «залегли на дно», чтобы не быть ликвидированными своими. Руководитель «Лиги Волльвебера», сам Волльвебер, в мае 1940 года бежал из Дании в Швецию, но был арестован с фальшивым паспортом и был приговорен к шести месяцам тюремного заключения. Однако, несмотря на временное отсутствие Волльвебера, его сеть продолжала функционировать. Главной задачей бойцов «Лиги Волльвебера» было уничтожение судов тех стран, которые в свое время примкнули к антикоминтерновскому блоку.

Начальник Главного имперского управления безопасности (РСХА) Рейнхард Гейдрих в июне 1941 года докладывал рейхсфюреру Генриху Гиммлеру:

«…Руководителем этой организации («Лига Волльвебера») был немецкий эмигрант Эрнст Волльвебер. Он в значительной степени несет ответственность за организацию и активную деятельность созданных по указанию Москвы групп саботажников в Германии, Норвегии, Швеции, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и бывших Прибалтийских республиках».

По всей видимости, одной из причин провала «Лиги Волльвебера» — репрессии против руководства СГОН, предпринятые в 1938 году. Нет сомнения в том, что Я. Серебрянский, С. Шпигельглас, А. Орлов и их помощники сумели бы предотвратить или по крайней мере локализовать потери. Ведь разведывательно-диверсионная сеть одной из уцелевших групп СГОН И.Р. Григулевича успешно действовала в Аргентине в 1940–1944 годах. Значительная часть грузов, предназначенных для отправки из Буэнос-Айреса в Германию, в результате пожаров на судах и в складских помещениях была либо повреждена, либо уничтожена.

26—27 июня 1941 года вышел приказ НКВД о формировании войск Особой группы при наркоме внутренних дел СССР для выполнения специальных заданий в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

К концу июня руководству страны стало ясно, что на фронтах складывается крайне неблагоприятная для Красной армии ситуация.

29 июня 1941 года вышла совместная директива ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских оккупантов». В ней, в частности, указывалось:

«В занятых врагом районах создавать партизанские отряды и диверсионные группы для борьбы с врагом. Создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их замыслы».

После выхода указанной директивы в различных военных и политических структурах началась работа по организации партизанских отрядов. Несмотря на многочисленные конъюнктурные искажения в 1980–1990 годах роли органов госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне, следует признать, что ведущую роль в начальный период войны играли структуры НКВД — НКГБ.

«Именно на первом трагическом этапе войны, — вспоминал П.А. Судоплатов, — органы госбезопасности и внутренних дел сыграли одну из ведущих, а в ряде районов главную роль в развертывании партизанского движения. И это было понятно, так как, в отличие от партийно-хозяйственного актива, органы НКВД и их агентурный аппарат уже более двух лет действовал в сложной оперативной обстановке на приграничных территориях. Их можно было быстрее переориентировать на борьбу с противником и сбор разведданных.

В условиях жесточайшего дефицита кадров 7 июля 1941 года состоялись закрытые судебные заседания Военной коллегии Верховного суда СССР над Я.И. и П.Н. Серебрянскими. В протоколе судебного заседания по делу Я. Серебрянского значится:

«Председательствующий объявляет судебное заседание открытым. Подлежит рассмотрению дело по обвинению Серебрянского Якова Исааковича в преступлениях, предусмотренных ст. 58—1 и 68–11 УК РСФСР.

Подсудимому разъяснены его права и объявлен состав суда. Ходатайств и отвода составу суда подсудимым не заявлено.

Председательствующий зачитывает резолютивную часть обвинительного заключения и спрашивает подсудимого, понятно ли предъявленное ему обвинение и признает ли он себя виновным.

Виновным себя не признал. На предварительном следствии признал себя виновным после того, как к нему были применены физические методы воздействия. Изобличают его Волков, Сыркин, Алехин, Успенский, Буланов, Перевозников и др. В 1924 году он действительно был в Палестине, но его никто для шпионской работы там не вербовал. О его политических настроениях можно судить по конкретной работе, которую, если бы следствие пожелало, можно было бы проверить.

Судебное следствие по делу объявлено законченным. В последнем слове подсудимый Серебрянский заявил, что суду он доверяет и просит объективно разобраться в его деле. Суд удалился на совещание. По возвращении суда председательствующий оглашает приговор и разъясняет осужденному о порядке подачи им ходатайства о помиловании. Судебное заседание объявлено закрытым»[15]. Суд продолжался не более тридцати минут. Приговор был предопределен заранее, и решение принималось совсем не в совещательной комнате. А в тот день, 7 июля, Военная коллегия Верховного суда в составе председательствующего, диввоенюриста Дмитриева, бригвоенюриста Климина и Наумова и секретаря, военного юриста 1‐го ранга Чумало, подписались под следующим вердиктом:

«В закрытом судебном заседании в гор. Москве 7 июля 1941 года рассмотрела дело по обвинению:

Серебрянского Якова Исааковича, 1892 г.р., бывшего начальника специальной группы ГУГБ НКВД СССР, — в преступлениях, предусмотренных ст. 58‐Ia, 58‐II УК РСФСР.

Предварительным и судебным следствием установлено, что Серебрянский с 1933 года (был) участником антисоветской заговорщической организации, существовавшей в органах НКВД, куда был завербован врагом народа Ягодой.

Одновременно Серебрянский являлся агентом английской и французской разведок, которые снабжал секретными материалами, составляющими государственную тайну, чем он и совершил преступление, предусмотренное ст. 58‐Iа, 58‐II УК РСФСР.

На основании изложенного и руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР, Военная коллегия Верховного суда СССР

ПРИГОВОРИЛА:

Серебрянского Якова Исааковича подвергнуть высшей мере уголовного наказания — с конфискацией лично ему принадлежащего имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

«Председательствующий объявляет судебное заседание открытым, а также о том, что подлежит рассмотрению дело по обвинению Серебрянской Полины Натановны в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 17–58 Ia, 58—II УК РСФСР.

Председательствующий удостоверяется в самоличности подсудимой, которая сообщила о себе следующие данные: Серебрянская Полина Натановна, 1899 г.р., урож. гор. Баку, состояла членом ВКП(б) с 1924 года до ареста являлась сотрудницей спецгруппы ГУГВ НКВД. Арестована 10 ноября 1938 года.

Председательствующий зачитывает обвинительное заключение и спрашивает подсудимую, понятно ли предъявленное ей обвинение и признает ли она себя виновной.

Подсудимая Серебрянская показала: Я виновной себя не признаю.

Я следователю и помощнику начальника следчасти заявляла, что о шпионской деятельности моего мужа Серебрянского я узнала в 1940 году на следствии, когда мне зачитывали его показания.

Председательствующий: Но вы ведь на предварительном следствии давали иного рода показания.

Подсудимая: Да, на предварительном следствии я оклеветала себя, так как устала от допросов.

Председательствующий: Где вы работали с мужем — Серебрянским?

Подсудимая: Я работала вместе с мужем во Франции по линии ИНО ОГПУ — НКВД.

Председательствующий: Значит вы свои показания, которые давали на предварительном следствии, не подтверждаете?

Подсудимая: Нет, не подтверждаю.

Председательствующий объявляет судебное следствие оконченным и предоставляет последнее слово подсудимой.

Последнее слово подсудимой: Я прошу суд учесть то, что я показала на судебном заседании.

Суд удаляется на совещание.

Председательствующий оглашает приговор и разъясняет приговор, после чего судебное заседание объявляет закрытым.

Мера пресечения осужденной Серебрянской оставлена прежней: содержание под стражей».

Военная коллегия Верховного суда, в составе председательствующего, военюриста 1‐го ранга Буканова, двух членов коллегии и секретаря военюриста 3‐го ранга Шур, зачитала приговор. «В закрытом судебном заседании в гор. Москве 7 июля 1941 года рассмотрела дело по обвинению:

Серебрянской Полины Натановны, 1899 г.р., бывшей сотрудницы спецгруппы ГУГБ НКВД — в преступлениях, предусмотренных ст. 17—58Iа, 58‐II УК РСФСР.

На основании изложенного и руководствуясь ст. 319 и 320 УПК Военная коллегия Верховного суда Союза ССР

ПРИГОВОРИЛА:

Серебрянскую Полину Натановну подвергнуть лишению свободы на 10 лет, с поражением в избирательных правах на 5 лет, с конфискацией личного имущества.

Приговор окончательный и обжалованию не подлежит».

В тот же день были приговорены к расстрелу ближайшие сотрудники Серебрянского: С.М. Перевозников, В.Я. Сыркина. Еще раньше, 20 сентября 1938 года расстреляли Т.С. Малли, 20 февраля 1939 года Г.Н. Косенко, 3 марта 1939 года А.Н. Турыжникова, 29 января 1940 года — С.М. Шпигельгласа, 9 марта 1940 года — А.И. Сыркина (Бернарди).

Однако приговор, вынесенный Серебрянскому, не был приведен в исполнение.

18 июля 1941 года, когда немецкими войсками уже были оккупированы почти вся Белоруссия, Западная Украина, Прибалтика, вышло постановление ЦК ВКП(б) «Об организации борьбы в тылу германских войск». В нем, в частности, указывалось:

«Задача заключается в том, чтобы создать невыносимые условия для германских интервентов, дезорганизовать их связь, транспорт и сами воинские части, срывать все их мероприятия, уничтожать захватчиков и их пособников, всемерно помогать созданию конных и пеших партизанских отрядов, диверсионных групп, развернуть сеть наших большевистских подпольных организаций на захваченной территории».

Сразу после принятия постановления ЦК 20 июля 1941 года указом Президиума Верховного Совета СССР НКВД и НКГБ были объединены в Народный комиссариат внутренних дел. Наркомом внутренних дел СССР остался Л.П. Берия, нарком госбезопасности В.Н. Меркулов стал его первым заместителем. Ведущие управления возглавили: Первое (разведывательное) — П.М. Фитин, Второе (контрразведывательное) — П.В. Федотов, Третье (секретно-политическое) — Н.Д. Герлинский, Управление особых отделов — В.С. Абакумов. Особая группа — П.А. Судоплатов, находилась в подчинении Берии.

По приказу Разведывательного управления Генштаба РККА в конце июля — начале августа 1941 года в штабах фронтов создаются спецгруппы для формирования армейских разведывательно-диверсионных групп (РДГ). Однако на подготовку РДГ отводилось мало времени, всего от 3 до 10 суток. Поэтому армейские диверсанты слабо знали оперативную обстановку в тылу врага, да и противодействовать немецким спецслужбам не могли. И хотя за полтора месяца Оперативная спецгруппа Западного фронта забросила в тыл противника 52 РДГ, их боевые возможности были невелики, а потери огромны.

Наиболее слабым звеном при подготовке РДГ и партизанских отрядов была острейшая нехватка квалифицированных кадров: разведчиков, контрразведчиков, боевиков-диверсантов. В этих условиях П.А. Судоплатов и Н.И. Эйтингон пошли на беспрецедентный шаг.

«В начале войны, — вспоминает Судоплатов, — мы испытывали острую нехватку квалифицированных кадров. Я и Эйтингон предложили освободить из тюрем сотрудников НКВД. Циничность Берии и простота в решении людских судеб хорошо проявились в его реакции на наше предложение. Берию совершенно не интересовало, виновны или невиновны те, кого мы просили освободить. Он задал единственный вопрос:

— Вы уверены, что они нам нужны?

— Совершенно уверен, — ответил я.

— Тогда свяжитесь с Кобуловым, пусть освободит. И немедленно их используйте по своему усмотрению.

Я начал просматривать личные дела запрошенных сотрудников. Из дел следовало, что все были арестованы по инициативе и прямому указанию высшего руководства — Сталина и Молотова. К несчастью, С.М. Шпигельглас, Ф.Я. Карин, Т.С. Малли и другие разведчики к тому времени были уже расстреляны». Берия отдал распоряжение освободить из заключения более 20 человек из числа осужденных сотрудников советской внешней разведки.

Позже К.К. Квашнин в этой связи вспоминал:

«…По свидетельству П.А. Судоплатова, бывшего в начале войны одним из руководителей внешней разведки, события развивались так: на срочном совещании в Кремле у Сталина о задачах разведки в сложившейся обстановке, в котором принимал участие и Берия, Сталин вспомнил о Серебрянском и задал вопрос: «А где у вас Серебрянский?» Берия отрапортовал, что он осужден к расстрелу и сидит в Лефортово. На что якобы Сталин бросил реплику: «Что это у тебя, Лаврентий, творится, идет война, а у тебя разведчики сидят по тюрьмам?» Через час Серебрянский был освобожден и доставлен в наркомат на работу. Он достойно проработал всю войну. Сделал очень много по организации разведки на оккупированной немцами территории».

Согласно постановлению Президиума Верховного Совета СССР от 9 августа 1941 года, супруги Серебрянские были амнистированы и освобождены из заключения. 22 августа 1941 года Секретариат Президиума Верховного Совета СССР, рассмотрев ходатайство руководства НКВД (протокол № 97) постановил:

«1. Возвратить Серебрянскому Я.И. орден Ленина, Красного Знамени с орденскими документами;

2. Ввиду того, что принадлежащие Серебрянскому ордена Ленина № 3363 и Красного Знамени № 20171 были сданы в переплавку на Монетный двор, разрешить отделу по учету и регистрации награжденных взамен их выдать Серебрянскому ордена из фонда очередного вручения;

3. Выдать Серебрянскому Я.И. орденские документы, книжку денежных купонов с августа 1941 года».

Итак Я.С. Серебрянский был возвращен в органы НКВД и восстановлен в специальном звании старшего майора госбезопасности. 3 октября 1941 года, после двухмесячного лечения и отдыха, он был назначен начальником группы во 2‐й отдел НКВД СССР, который стал преемником Особой группы НКВД СССР.

По инициативе Серебрянского на должность начальника отделения связи 2‐го отдела был назначен его соратник, уволенный в 1938 году член СГОН, коминтерновец Вильям-Август Генрихович Фишер (Р.И. Абель).

В. Фишер в 1942–1944 годах руководил радиотехническим обеспечением оперативных радиоигр «Монастырь» и «Березино». В 1945 году Фишер становится сотрудником нелегальной разведки НКГБ — МГБ.

С 1948 года на нелегальной работе в США. Руководил группой агентов, которая добывала секретные материалы по созданию американцами атомной бомбы в сверхсекретном атомном центре в Лос-Аламосе. Получил широкую известность после выхода на экраны в 1968 году фильма режиссера Саввы Кулиша «Мертвый сезон». Именно тогда о нем и заговорили как о советском разведчике-нелегале полковнике Рудольфе Абеле. Скончался Вильям Фишер в 1971 году и похоронен на Донском кладбище Москвы.

Настоящий Рудольф Иванович (Иоганнович) Абель, уволенный в 1938 году из НКВД в связи с арестом брата В.И. Абеля, был также возвращен в разведку и воевал в составе РДГ ОМСБОН. Участник обороны Кавказа. Скончался в 1955 году.

3 октября 1941 года Особая группа при наркоме внутренних дел была преобразована во 2‐й отдел (зафронтовой работы) НКВД СССР: разведка, диверсии и террор в тылу противника. Начальником отдела был утвержден П.А. Судоплатов. Начальниками ведущих направлений и групп были назначены Я.И. Серебрянский, М.Б. Маклярский, В.А. Дроздов, А.Э. Тимашков, Г.И. Мордвинов.

Я. Серебрянский возглавил 3‐е отделение 2‐го отдела НКВД и одновременно особо засекреченную группу «Я». Он лично курировал вербовку агентуры для глубинного оседания в странах Западной Европы, а также отвечал за перепроверку разведывательной информации.

В составе спецгруппы Серебрянского состояли Герой Советского Союза Н.И. Кузнецов и Герой России Ю.А. Колесников. Последний вспоминал: «Что представляла из себя группа «Я»? О многом до сих пор сказать не могу. В кодексе группы, который, кстати, никто не отменял, было записано, что нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах я не буду ни писать, ни рассказывать… Если же я нарушу мою клятву, пусть меня настигнет суровая кара. Для членов группы не было понятий «не могу» или «невозможно». Любое задание командования должно быть выполнено в срок».

18 января 1942 года Берия подписал приказ № 00145, гласивший: «Для проведения специальных операций в тылу противника, а также организации и осуществления мероприятий по выводу из строя и уничтожению промышленных предприятий и других важных сооружений на территории, занятой противником, приказываю:

1. Создать IV управление НКВД СССР.

2. Расформировать 2‐й отдел НКВД СССР, обратив его штабы и личный состав на укомплектование IV Управления НКВД СССР.

3. Передать в IV управление Д 9‐е отделение 4‐го спецотдела со всем личным составом и техническим оборудованием».

Начальником IV управления С стал майор госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов.

Войсковые подразделения IVуправления:

Отдельная рота саперов;

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения — ОМСБОН».

Я.И. Серебрянский прошел всю войну, участвовал в организации многих разведывательных операций за линией фронта, в радиоиграх «Березино» и «Монастырь» и др.

Рассказывает П.А. Судоплатов.

«Операцию «Березино» (1944 г.) разработал начальник 3‐го отдела IV Управления полковник Маклярский, я поддержал идею операции. Планировалась заманчивая радиоигра с германским Верховным командованием. О ее замысле во исполнение Указания Ставки было доложено Сталину, Молотову, Берии. Санкция на проведение операции была получена. Для руководства операцией в Белоруссию выехали Эйтингон, Маклярский, Фишер (Абель), Серебрянский, Мордвинов».

6 ноября 1943 года Яков Исаакович был переведен в особый резерв IV Управления на должность руководителя группы на правах начальника отделения. Он подготовил и перебросил в тыл врага несколько оперативных групп и агентов-одиночек, которые успешно справились с поставленными задачами.

Яков Исаакович щедро делился опытом разведработы с молодыми коллегами, в том числе с Н.И. Кузнецовым. А некоторые начатые им тогда операции еще долгое время будут храниться под грифом «Сов. секретно».

После окончания войны казалось, что теперь наступят новые, более светлые времена! Но Я. Серебрянского ждали суровые испытания…

15 марта 1946 года наркоматы были реорганизованы в министерства. Было создано МГБ СССР.

В 1920–1930 годах Серебрянский создал агентурную сеть в сионистском движении на Ближнем Востоке. Но в 1938 году с арестом большинства оперативного состава «Группы Яши» агентурные позиции советской разведки в Палестине были свернуты. Кое-что Якову Исааковичу удалось восстановить во время войны через Еврейский антифашистский комитет, и вскоре старые контакты оказались востребованы.

В это время заместители министра иностранных дел А.Я. Вышинский и В.Г. Деканозов направили в правительство докладную. В ней говорилось, что создание еврейского государства в Палестине может произойти без участия СССР. Это было крайне нежелательно для Советского Союза.

Четвертому Управлению МГБ было дано указание забросить в Палестину через Румынию разведчиков, имеющих боевой опыт. Серебрянский начал разрабатывать план операции, но в дело вновь вмешался «его величество» случай.

4 мая 1946 года был снят с должности министр госбезопасности В.Н. Меркулов. На его место Сталин назначил бывшего начальника военной контрразведки СМЕРШ (смерть шпионам) B.C. Абакумова. Именно он в предвоенные годы вел уголовное дело Я.И. Серебрянского, применяя к нему меры «физического воздействия», а попросту говоря, избивая. Забегая вперед, следует заметить, что Абакумов лично на себе испытает все то, что испытывали его подследственные. Его арестовали в 1951 году, и на протяжении трех лет он будет подвергаться изощренным издевательствам. Итог предсказуем — пуля. Такова была жестокая реальность того времени…

Вспоминает П.А. Судоплатов:

«Через неделю Эйтингона и меня вызвали к Абакумову.

— Около двух лет назад, — начал он, — я принял решение никогда не работать с вами. Но тов. Сталин, когда я предложил освободить вас от исполнения обязанностей, сказал, что вы должны продолжать работать в прежних должностях. Так что, — давайте срабатываться».

Через несколько дней нас вызвали на заседание специальной комиссии ЦК КПСС, на котором председательствовал куратор органов госбезопасности секретарь ЦК А. Кузнецов.

В ходе заседания неожиданно всплыли мои и Эйтингона подозрительные связи с известными «врагами народа» — руководителями разведки ОГПУ — НКВД в 1930‐х годах. Абакумов прямо обвинил меня и Эйтингона в «преступных махинациях», дескать, мы вызволили своих «дружков» из тюрьмы в 1941 году и помогли им избежать наказания. Сказанное возмутило меня до глубины души: речь шла о клевете на героев войны, людей, преданных разведке. Охваченный яростью, я резко оборвал его.

«Не позволю топтать сапогами память героев, погибших в войне, тех, кто проявил мужество и преданность своей Родине в борьбе с фашистами. В присутствии представителя ЦК КПСС я докажу, что дела этих чекистов были сфабрикованы в результате преступной деятельности Ежова», — заявил я в заключение.

Кузнецов поспешил закрыть этот вопрос. Обсуждение на этом закончилось, и я ушел. Вернувшись к себе, я тут же вызвал в кабинет Серебрянского, Зубова, Прокопюка, Медведева и других сотрудников, подвергавшихся арестам и увольнениям в 1930‐х годах, и предложил им немедленно подать в отставку. Особенно уязвимым было положение Зубова и Серебрянского, чьи дела вел в свое время Абакумов».

Серебрянскому ничего не оставалось делать, как покинуть службу в «добровольно-принудительном» порядке и 29 мая 1946 года полковника Серебрянского отправили на пенсию «по состоянию здоровья».

В июле 1951 года был освобожден от должности и арестован B.C. Абакумов как не проявивший должной активности в разработке «дела врачей». Министром госбезопасности Сталин назначил С.Д. Игнатьева.

В 1952 году Игнатьев отдал приказ о разработке в Бюро № 1, совместно с ГРУ Генштаба плана диверсионных операций на американских военных объектах — на случай «большой войны».

«Мы, — вспоминает Судоплатов, — определили 100 целей, разбив их на три категории: военные базы, где размещались стратегические ВВС с ядерным оружием; военные сооружения со складами боеприпасов и боевой техники, предназначенные для снабжения американской армии в Европе и на Дальнем Востоке; и наконец, нефтепроводы и хранилища топлива для войск НАТО, а также войск противника на Ближнем и Дальнем Востоке возле наших границ».

5 марта 1953 года умер И.В. Сталин. В этот же день МВД и МГБ были вновь объединены в единое Министерство внутренних дел СССР. Министром внутренних дел и заместителем председателя Совета министров СССР был назначен Л.П. Берия. 21 марта Судоплатов был назначен заместителем начальника Первого главного управления (контрразведка) МВД СССР. А 30 мая он становится начальником 9‐го (разведывательно-диверсионного) отдела МВД СССР, созданного на базе Бюро № 1. В мае 1953 года перед 9‐м отделом была поставлена задача по нейтрализации стратегических наступательных сил ВМС и ВВС США.

В связи с формированием бригады особого назначения Берия и Круглов одобрили предложение Судоплатова привлечь наших специалистов по разведке и партизанским операциям к активной работе в органах.

Уволенные из органов Василевский, Зарубин и его жена, Серебрянский, Афанасьев, Семенов, Таубман вновь были возвращены на Лубянку для продолжения службы.

Таким образом, опыт разведработы Серебрянского в очередной раз был востребован. 30 мая 1953 года Яков Исаакович вернулся на службу в центральный аппарат МВД в 9‐й отдел, ставший преемником Четвертого управления НКВД — НКГБ. Однако уже 31 июля функции 9‐го отдела были переданы Второму главному управлению МВД СССР, и через несколько месяцев судьба Серебрянского снова резко изменилась.

Произошло ошеломляющее событие. Отсутствие у Берии надежных союзников в высшем партийном руководстве привело в итоге к его падению. 26 июня 1953 года, во время очередного заседания Президиума (позднее Политбюро) ЦК ВКП(б) Л. Берия был арестован.

Н.С. Хрущев объявил присутствующим, что Берия планировал совершить государственный переворот и арестовать весь состав Президиума ЦК ВКП(б).

21 августа 1953 года по ложному обвинению в причастности к «заговору Берии» были арестованы П.А. Судоплатов и Н.И. Эйтингон. Вскоре после ареста Судоплатова всех принятых им на службу бывших «врагов народа» снова уволили, а 8 октября 1953 года Я. Серебрянский в 4‐й раз был арестован. Якова Исааковича обвинили в том, что он избежал высшей меры наказания в начале войны только благодаря заступничеству Судоплатова. А Павлу Анатольевичу инкриминировали преступные связи с «врагами народа» — Серебрянским, Малли, Сосновским, Шпигельгласом и др. нелегалами.

В ходе следствия по уголовному делу, возбужденному в 1953 году против Серебрянского, никаких доказательств причастности его к «заговорщической деятельности Берии» выявлено не было.

Однако освобождать Серебрянского, Судоплатова и Эйтингона не собирались. Легендарные разведчики никогда не участвовали в борьбе партийных кланов за власть, тем не менее знали «слишком много» об участии Хрущева, Кагановича, Маленкова, Молотова и др. «верных соратников Сталина» и «друзей Берии» в политических репрессиях 1930‐х годов.

И тогда был сделан следующий шаг: следуя указаниям инстанций, следствие реанимировало старое уголовное дело за № Н-15222. «Служители Фемиды» вновь признали осуждение четы Серебрянских в 1941 году законным и обоснованным. Двуличие и подлость политической верхушки проявились в полной мере!

По представлению Генеральной прокуратуры СССР Президиум Верховного Совета СССР 27 декабря 1954 года отменил свое постановление от 9 августа 1941 года об амнистии Я.И. и П.Н. Серебрянских. На Полину Натановну также завели уголовное дело. Старое дело Серебрянского было поднято из архива и направлено в Верховный суд СССР с предложением заменить ему высшую меру наказания 25 годами лишения свободы с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере.

Но и после этого интенсивные допросы Серебрянского (теперь уже у следователей Генпрокуратуры СССР) продолжались. Меры физического воздействия к Якову Исааковичу не применялись, однако постоянно оказывали на него психологическое давление с целью получения нужных признательных показаний. Сердце много повидавшего и пережившего разведчика-нелегала не выдержало: 30 марта 1956 года в Бутырской тюрьме на очередном допросе у следователя Военной прокуратуры генерал-майора Цареградского Яков Исаакович скончался от сердечного приступа на 64‐м году жизни. Точное место его захоронения до сих пор неизвестно.

Борьба за реабилитацию Якова Исааковича и Полины Натановны Серебрянских была невероятно тяжелой.

Только 4 августа 1966 года Военной коллегией Верховного суда Союза ССР в составе председательствующего генерал-майора юстиции Терехова, полковника юстиции Курбатова и подполковника юстиции Смирнова в порядке статей 337 и 388 УПК РСФСР уголовное дело по обвинению П.Н. Серебрянской было пересмотрено.

Рассмотрев материалы дела и дополнительного расследования, Военная коллегия Верховного суда СССР, соглашаясь с заключением и руководствуясь ст. 50 «Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик»

ОПРЕДЕЛИЛА:

«Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 7 июля 1941 года в отношении Серебрянской Полины Натановны по вновь открывшимся обстоятельствам отменить и дело прекратить за недоказанностью ее участия в совершении преступления».

Получив 8 августа 1966 года справку о реабилитации, Полина Натановна с неиссякаемой энергией повела борьбу за восстановление честного имени своего мужа.

Из воспоминаний Анатолия Яковлевича Серебрянского:

«Август 1966 года. Маму приглашают в ГВП на Кировскую, чтобы выдать справку о реабилитации. Майор административной службы ГВП Юрьева говорит: «Мы подготовили справки не только для вас, но и для Якова Исааковича. В последний момент Руденко не разрешил».

До реабилитации отца оставались еще долгие пять лет».

12 ноября 1968 года Полина Натановна получила из Главной военной прокуратуры ответ за № 4в-23053—39, подписанный старшим помощником главного военного прокурора полковником юстиции Н. Зарубиным:

«Ваша жалоба от 28 октября 1968 года по делу Серебрянского Якова Исааковича, адресованная в Главную военную прокуратуру, рассмотрена и оставлена без удовлетворения. Оснований для реабилитации Серебрянского Я.И. не имеется».

Следует заметить, что ни руководство разведки, ни иные компетентные органы в течение полутора десятков лет не предпринимали мер по реабилитации Я.И. Серебрянского. Разыскать рабочее дело Серебрянского и установить, какую пользу он принес советской разведке, не представлялось возможным. Однако затем ситуация изменилась.

В марте 1971 года Полина Серебрянская направила жалобу в адрес XXIV съезда КПСС. Примерно в то же время в КГБ при СМ СССР шла подготовка первого учебника по истории советской внешней разведки. Председатель КГБ при СМ СССР Ю.В. Андропов, узнав о героической и вместе с тем трагической судьбе Я.И. Серебрянского, распорядился провести серьезное дополнительное расследование. Проверку проводил A.Д. Бобков и он представил Юрию Владимировичу положительный отзыв. Слово Андропова, в то время кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, имело большой вес. И уже 12 апреля 1971 года Полина Серебрянская получила ответ из Верховного суда СССР за подписью заместителя председателя С. Банникова (№ 4в-02854/55):

«Сообщаю, что ваша жалоба от 3 марта 1971 года, адресованная XXI съезду КПСС, передана для рассмотрения в Верховный суд СССР, откуда она вместе с уголовными делами в отношении Вашего мужа Серебрянского Я.И., возбуждавшимися в 1938 и 1953 годах, направлена для дополнительной проверки Генеральному Прокурору СССР с просьбой сообщить о результатах Вам».

3 мая 1971 года Главной военной прокуратурой дело в отношении Я.И. Серебрянского, возбужденное 7 октября 1953 года, было прекращено на основании п. 2 ст. 208 УПК РСФСР, то есть за недоказанностью участия обвиняемого в совершении преступления (справка ГВП № С-5260038 от 5 мая 1971 года). Надо полагать, что в этом заслуга прежде всего Ю.В. Андропова.

В архивах соответствующих советских органов не обнаружено материалов, свидетельствующих о принадлежности Серебрянского Я.И. к агентуре иностранных разведок и, в частности, о его связях с английской и французской разведками.

Таким образом, говорится в заключении, дополнительным расследованием по делу Серебрянского установлены новые, ранее неизвестные суду обстоятельства, свидетельствующие о том, что Серебрянский осужден без достаточных к тому оснований.

Рассмотрев материалы дела и соглашаясь с доводами, приведенными в заключении, Военная коллегия Верховного суда СССР, руководствуясь ст. 50 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик,

ОПРЕДЕЛИЛА:

«Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР от 7 июля 1941 года в отношении Серебрянского Якова Исааковича по вновь открывшимся обстоятельствам отменить и дело о нем за недоказанностью обвинения производством прекратить».

18 мая 1971 года Военная коллегия Верховного суда СССР выдала П.Н. Серебрянской справку за № 1/4н-02854/55 об отмене приговора от 7 июля 1941 года и о посмертной реабилитации Якова Серебрянского.

28 января 1972 года была изменена формулировка увольнения Я. Серебрянского из органов: он стал числиться уволенным в отставку «по возрасту».

7 февраля 1972 года Управление КГБ по Московской области выплатило П.Н. Серебрянской единовременное пособие 333 рубля 33 копейки — «в связи со смертью мужа».

Только 31 октября 1989 года Президиум контрольно-ревизионной комиссии Московского горкома КПСС принял решение о посмертной партийной реабилитации Я.И. и П.Н. Серебрянских.

22 апреля 1996 года Указом Президента РФ Б.Н. Ельцина Серебрянский Я.И. был восстановлен в правах на изъятые при аресте государственные награды. Их возвратили сыну Якова Исааковича — Анатолию Яковлевичу Серебрянскому.

Вечная память Человеку, легендарному разведчику-нелегалу Серебрянскому Якову Исааковичу.

Полагаю целесообразным далее в алфавитном порядке изложить список оперативных сотрудников, входивших в состав Специальной группы особого назначения (СГОН), а также руководящих работников внешней разведки НКВД, имевших непосредственное отношение к СГОН. У многих из них судьба оказалась трагичной, а у некоторых — неизвестной.

Список сотрудников, входивших или имевших отношение к СГОН

1. Ананьев А.Н. (он же Кауфман И.К.) — умер в 1935 г.

2. Атанасов Б.М. (он же Афанасьев Б.М.) — умер в 1981 г.

3. Аббиа Р. (он же Правдин B.C.) — умер в 1970 г.

4. Волков Ю.И. — расстрелян в 1939 г.

5. Волльвебер Э.Ф. — умер в 1967 г.

6. Григулевич К.Р. — разведчик-нелегал, умер в 1988 г.

7. Дейч А.Г. — погиб на пароходе «Донбасс» в 1942 г.

8. Захаров Н.А. — судьба неизвестна.

9. Зубов П.Я. — репрессирован, умер в 1952 г.

10. Каминский И.Н. — погиб в 1942 г.

11. Косенко Г.Н. — расстрелян в 1939 г.

12. Кукин К.М. — умер в 1979 г.

13. Малли Т.С. — расстрелян в 1938 г.

14. Перевозников С.М. (он же Перов С.М.) — расстрелян в 1941 г.

15. Робинсон Г. (он же Шнеэ А.) — погиб в 1944 г.

16. Серебрянский Я.И. — умер на допросе в 1956 г.

17. Судоплатов П.А. — репрессирован, умер в 1996 г.

18. Сыркин А.И. (он же Бернарди А.И.) — расстрелян в 1940 г.

19. Сыркина В.Я. — расстреляна в 1941 г.

20. Турыжников А.Н. — расстрелян в 1939 г.

21. Фишер В.Г. (он же Абель Р.И.) — судим в США, умер в 1971 г.

22. Фельдбин А.М. (он же Орлов А.М.) — бежал, умер в США в 1973 г.

23. Шпигельглас С.М. — расстрелян в 1940 г.

24. Эйтингон Н.И. — репрессирован, умер в 1981 г.

25. Эске Р.Л. (он же Рачковский) — судьба неизвестна.

Советский разведчик А.М. Коротков

(1909–1961)

В ночь на 22 июня 1941 года советское посольство в Берлине было на осадном положении. Война стала реальностью. Вход и выход из здания посольства были закрыты. Охранным отрядом командовал офицер СС Хейнеманн. Единственным человеком, кто мог выехать из посольства, был первый секретарь посольства В.М. Бережков (позже был переводчиком Сталина). Но он мог проследовать по строго определенному маршруту и обязательно в сопровождении Хейнеманна. Бережков, как дипломат, был выделен для связи с МИД Германии и по вызову из этого министерства выезжал для переговоров, которые касались в основном вопросов процедуры обмена дипломатическим составом посольств.

В один из осадных дней из гаража посольства к парадному подъезду подали служебную машину «Опель Олимпия». За руль сел Бережков, рядом с ним, как обычно, уселся Хейнеманн, а на заднем сиденье находился третий пассажир. Машина тронулась на выезд. На этот раз путь лежал не на Вильгельм-штрассе, в тот день советского представителя не вызывали в МИД, и поэтому машина проехала по городу и остановилась у большого универсального магазина. Пассажир вышел и на пожелание Хейнеманна «счастливого свидания» дружески махнул рукой. Машина тут же исчезла за поворотом.

Из машины вышел человек лет тридцати. Это был Александр Михайлович Коротков, заместитель резидента советской внешней разведки в Берлине. Он не торопясь прошел по магазину, смешался с толпой покупателей, поднялся на лифте на третий этаж и через пять минут оказался у выхода из магазина уже на другую улицу. За эти минуты он прошел короткий, но весьма надежный проверочный маршрут внутри магазина, которым пользовался раньше, и, не обнаружив за собой слежки, сел в подошедший к остановке трамвай. Через несколько остановок он вышел, поднялся по малолюдному переулку вверх. Никаких признаков наружного наблюдения замечено не было.

Примерно через час «Опель Олимпия» подъехала к уже упомянутому универсальному магазину. Разведчик уже был на месте. Он не спеша подошел к машине и через минуту занял прежнее место на заднем сиденье.

— Ну как, встретились? — обернувшись, спросил Хейнеманн.

— Да, все нормально, она была очень рада. Благодарю Вас, возможно, больше не придется увидеться с моей Гретхен.

— Что поделаешь, война, — вздохнул немец.

Машина въехала во двор посольства. Хейнеманн вышел.

Вылазка Короткова в город дала много. Она позволила разведчику провести инструктаж одного из руководителей антифашистской организации «Красная капелла» в отношении ее действий и поддержания связи в условиях военного времени.

Поездке А. Короткова в город предшествовала серьезная подготовительная работа. Сотрудники резидентуры обратили внимание на то, что офицер СС Хейнеманн, уже немолодой человек, был дружелюбно настроен по отношению к сотрудникам посольства. В беседах с В. Бережковым жаловался на трудности в связи с болезнью жены, высказывал беспокойство за судьбу сына, который заканчивал военное училище, говорил о денежных затруднениях в связи с лечением жены.

Посольство было заинтересовано в налаживании добрых отношений с начальником охраны. Особый интерес к Хейнеманну был также и у резидентуры. От него зависело многое. Поэтому Бережкову было рекомендовано руководством посольства проявлять повышенные знаки внимания к Хейнеманну и, в частности, приглашать его на кофе, на обед и т. д.

Так велась работа по подготовке выезда оперработника в город.

Хейнеманн был общительным человеком, скоро он вместе с Бережковым завтракал, обедал, а иногда и ужинал. Повар трудился во всю, и на столе всегда были хорошая еда и напитки. Хейнеманн был доволен отношением к нему сотрудников посольства и со своей стороны старался не создавать особых неудобств для дипломатов.

В резидентуре пришли к выводу, что немцу можно дать деньги, поскольку тот остро нуждается в них.

В одной из бесед, когда речь зашла о деньгах и Хейнеманн сокрушался по поводу предстоящих расходов, Бережков предложил ему рейхсмарки.

— Я был бы рад вам помочь, господин Хейнеманн, — заметил как бы вскользь Бережков. — Я довольно долго работаю в Берлине и откладывал деньги, чтобы купить большую радиолу. Но теперь это не имеет смысла и деньги все равно пропадут. Нам не разрешили ничего вывозить, кроме одного чемодана с личными вещами и небольшой суммы денег на карманные расходы. Мне неловко делать такое предложение, но, если хотите, я могу дать вам тысячу марок (на самом деле это были деньги резидентуры).

— Я очень благодарен за это предложение, — помолчав, сказал Хейнеманн. — Но как же я могу так запросто взять такую крупную сумму? Мне совсем это неудобно.

Уговаривать немца долго не пришлось. Вскоре деньги были у него в кармане. По окончании беседы Хейнеманн еще раз поблагодарил Бережкова и сказал:

— Я был бы рад, если бы имел возможность быть вам чем-либо полезным…

— Мне лично ничего не нужно, — ответил Бережков, — вы просто мне симпатичны, и я рад вам помочь.

На следующий день оберштурмфюрер вновь вернулся к разговору о деньгах и снова поблагодарил дипломата, выразив сожаление, что не может его отблагодарить.

— Видите ли, господин Хейнеманн, как я уже говорил, мне самому ничего не нужно. Но один из работников посольства, мой приятель, просил об одной услуге. Это чисто личное дело.

Бережков рассказал придуманную резидентурой историю о дружбе его друга с немецкой девушкой. Но ввиду того, что война началась внезапно, друг не смог попрощаться и хотел хоть на часок вырваться к ней. Немец задумался, затем предложил вариант выезда из посольства (что и было изложено выше).

Через пару дней Бережков договорился с Хейнеманном еще об одной поездке его друга в город. За два часа Александр Михайлович провел встречу с другим руководителем «Красной капеллы» проинструктировал его о работе в период войны, передал условия связи с Центром, снабдил деньгами и явками на другие страны.

Коротков внимательно следил за поведением Хейнеманна (не окажется ли он провокатором), будучи трезвым аналитиком и проницательным человеком, почувствовал, что немец не пойдет на провокацию, и твердо решил действовать. Это дало возможность, казалось бы, в немыслимо трудных условиях найти выход и решить сложнейшую разведывательную задачу.

Александр Михайлович, по отзывам хорошо знавших его товарищей, был одним из наиболее талантливых сотрудников внешней разведки, как говорится, разведчик с искрой божьей.

Еще до войны он успешно работал за границей, в том числе в нелегальных условиях. В последние дни войны руководил опергруппой, в Берлине, на которую, помимо разведывательных функций, была возложена организация работы по принятию союзными представителями капитуляции от немецкого верховного командования.

Сразу же по окончании войны Коротков был назначен первым резидентом советской внешней разведки в Берлине. В дальнейшем он неоднократно выезжал за границу, главным образом в страны с кризисными ситуациями.

В дальнейшем А. Коротков вырастет от рядового оперработника до заместителя начальника разведки.

Александр Михайлович Коротков (1909–1961) родился в Москве в семье банковского служащего. Отца никогда не видел — жена ушла от него еще до рождения Саши. Закончил школу-девятилетку и работал электромонтером, отдавая свободное время теннису. В девятнадцатилетнем возрасте один из его партнеров, бывший секретарь Ф.Э. Дзержинского Герсон, пригласил его на работу в ОГПУ в качестве… лифтового. Красивый, высокий (рост 185 см), старательный парень был, как говорится, «замечен» и уже через год, в 1929 году принят на службу в качестве делопроизводителя Иностранного отдела ОГПУ. Отделом в то время руководил Михаил Трилиссер, которого сменил Артур Артузов. По долгу службы Коротков знакомился со многими секретными документами, однако еще не был аттестован в качестве хотя бы младшего оперуполномоченного. Кандидатом в члены ВКП(б) стал лишь в 1932 году (членом — семь лет спустя), тогда же был назначен оперуполномоченным. От общественных нагрузок не уклонялся. Будучи пионервожатым в лагере, он познакомился с хорошенькой и умной вожатой Марусей Вилковыской, позже она станет его женой.

А. Коротков старательно изучал французский и немецкий языки. Немецким владел в такой степени, что мог отправиться за границу под видом иностранца. Его жена прекрасно владела немецким и другими иностранными языками. Поэтому появление «австрийской» семьи в Швейцарии ни у кого не вызывало подозрений.

Одним из первых заданий, с которым Александр Коротков успешно справился, было выяснение сущности «Гефы» — представительства германского Генерального штаба в Москве. Он установил, что если раньше, до Гитлера, оно действительно занималось вопросами сотрудничества штабов, то с 30 января 1933 года стало по-настоящему шпионской резидентурой. Его выводы, подкрепленные и другими источниками, дошли до самых верхов, и «Гефа» была прикрыта.

Затем Короткова стали готовить к работе за рубежом. Помимо иностранных языков, он изучал быт и нравы европейцев, географию и экономику зарубежных стран, специальные дисциплины, в том числе и наружное наблюдение, в процессе занятий по которому за свой высокий рост получил первую оперативную кличку «Длинный».

В 1933 году его направили в нелегальную резидентуру Александра Орлова («Швед»), будущего руководителя «кембриджской пятерки», резидента в республиканской Испании, а затем беженца, тихо скончавшегося в США в 1973 году. А в 1933 году «Швед» организовал в Швейцарии группу нелегалов, задачей которой стало проникновение ни много ни мало в Генеральный штаб Франции.

Через два месяца Коротковы переехали во Францию. Александр Михайлович вошел в состав нелегальной резидентуры, которая вела работу по сбору информации, связанной с военно-стратегической проблематикой. Приход Гитлера к власти в Германии оказал серьезное влияние на военно-политическую обстановку в Европе. Перед резидентурой стояла задача получения сведений об оценке боевых возможностей французской армии и ее способности противостоять растущей мощи германских вооруженных сил, о складывающихся военно-политических группировках на европейском континенте, а также характеристик новых видов вооружения и боевой техники. В это время Коротков поступает учиться в Парижский радиотехнический институт, который давал возможность не только расширить общеобразовательную и специальную подготовку, но и обеспечить надежную легальную базу для разведывательной работы.

Примерно через год, выполнив поставленную Центром задачу, Коротков вернулся в Москву.

В 1937 году Коротков выехал в загранкомандировку уже по линии «легальной» разведки в Берлин под прикрытием стажера советского посольства. Работал там успешно, приобрел источника информации в одном важном объекте страны.

Летом 1938 года по решению Центра разведчик прервал свою работу в Берлине и выехал для выполнения разведывательного задания во Францию. Эта поездка осуществлялась по нелегальному каналу с использованием иностранных документов. После выполнения задания в том же году он вернулся в Москву.

Прошло 10 лет с тех пор, как Александр Коротков впервые переступил порог здания ОГПУ на улице Дзержинского. Работа за рубежом многому научила, раскрыла такие его качества, как смелость, целеустремленность, решительность, добросовестность. И вот неожиданность…

1 января 1939 года А.М. Короткова уведомили о том, что он уволен из органов государственной безопасности. Этому решению предшествовала беседа у наркома внутренних дел Л. Берии.

Как показал один из ветеранов разведки, работавший в тот период в отделе вместе с Коротковым. к Берии была вызвана группа работников отдела. Берия начал с того, что стал у каждого спрашивать, кем тот работает, как идут дела, есть ли трудности. Одновременно задавал вопросы по биографии. Когда очередь дошла до Короткова, Берия спросил его, был ли тот за границей. Александр Михайлович стал подробно рассказывать, когда и в каких странах работал. Однако Берия прервал его и заявил:

— Раз был за границей, значит тебя завербовали.

Коротков побледнел и начал доказывать, что никто не сможет его завербовать, так как он патриот своей Родины и готов за нее отдать жизнь. Однако Берия повторил, что в разведке Коротков больше работать не будет. Присутствующие сотрудники пытались защитить своего коллегу, однако ничего не вышло.

Через пару дней появился приказ об увольнении А.М. Короткова из разведки. Однако комсомольцы отдела не согласились с принятым решением и направили делегацию к секретарю парткома с требованием пересмотреть дело. Комсомольцы заявили, что ручаются за преданность своего коллеги и полностью доверяют ему.

Сам Александр Михайлович написал рапорт, в котором изложил следующее:

«…Я считал, что шел на полезное дело и ни минуты не колебался, подвергая себя риску поплатиться за это головой… Отчетливо понимаю необходимость профилактических мер, но… я не заслужил недоверия… Не вижу за собой поступков, которые могли быть причиной лишения меня чести работать в органах. Оказаться в таком положении беспредельно тяжело и обидно».

Обращение в партком молодых сотрудников и рапорт Короткова сыграли свою роль. Александр Михайлович был восстановлен в должности, а вскоре направлен на работу за границу. Случай по тем временам редкий, но довольно красноречивый. Перед сплоченными действиями коллектива спасовал даже Берия. Во второй половине 1940 года Коротков прибыл в Германию в качестве заместителя резидента «легальной» резидентуры в Берлине.

Молодость и энергия помогли Короткову справиться с тем огромным объемом работы, который пришелся на его долю: по несколько встреч в день с агентурой, отчеты о состоявшихся беседах, подготовка телеграмм и оперативных писем в Москву и многое другое. В некоторых случаях приходилось выезжать на встречи с ценной агентурой за пределы Берлина. И, как всегда, Александр Михайлович тщательно готовился к каждому оперативному мероприятию.

Однажды возникла острая ситуация, которая поставила под вопрос дальнейшее пребывание Короткова в Берлине. Опытный агент Центра «Червонная» попала в засаду гестапо. Возникло опасение, что провалившийся агент может навести гестапо на след разведчика. Ему было приказано прекратить встречи с агентурой и срочно прибыть в Москву для выяснения ситуации.

Через некоторое время Коротков снова прибыл в Берлин. В числе первых он встретился с руководителем подпольной антифашистской группы Сопротивления «Корсиканцем» — Арвидом Харнаком, правительственным советником Министерства экономики.

Вопрос о выступлении Германии против СССР — дело решенное, сообщил «Корсиканец», едва обменявшись рукопожатием с Коротковым.

Информация о форсированной подготовке Германии к войне против СССР шла из Берлина в Центр непрерывным потоком, однако каким-либо заметным образом Москва на это не реагировала.

Обеспокоенный складывающейся ситуацией, Александр Михайлович 20 марта 1941 года направил личное письмо на имя наркома государственной безопасности СССР Л. Берии.

«Тов. Павлу (псевдоним Берии). Лично.

В процессе работы с «Корсиканцем» от него получен ряд данных, свидетельствующих о подготовке немцами военного выступления против Советского Союза на весну текущего года. Анализ этих сведений дает следующую картину.

В октябре 1940 года К. сообщил: «В ближайшее время предстоит военная оккупация немцами Румынии. Эта оккупация явится предварительным шагом против СССР, целью которой является отторжение от Советского Союза территории западнее линии Ленинград — Черное море, создание на ней полностью находящегося в немецких руках правительства.

В остальной части Советского Союза должно быть образовано дружественное Германии правительство».

Знакомый «Корсиканца», принц Э., имеющий связи в военных кругах, заявил ему, что подготовка удара против СССР стала очевидностью.

Об этом свидетельствует расположение сконцентрированных на нашей границе немецких войск. Немцев очень интересует железная дорога Львов — Одесса, имеющая западную колею. Другой подысточник «Корсиканца» Ц., знакомый с людьми из бюро Риббентропа и службы безопасности СС, ссылаясь на свой разговор с двумя фельдмаршалами, заявил, что Германия в мае выступил против СССР.

От других лиц «Корсиканец» получил аналогичные данные. Например, немцы подготавливают карты расположения наших промышленных районов; лица, владеющие русским языком, получили извещения, что в случае мобилизации они будут использованы в качестве переводчиков при военных трибуналах; двоюродный брат «Корсиканца» сообщил, что в процессе зондирования почвы об отношении к Гитлеру военного руководства также сложилось впечатление о подготовке войны против СССР. Состоялся разговор с уполномоченным «Форшунгсамта» (служба подслушивания Геринга). Он высказал личное мнение, что операции против Британских островов отсрочены, сначала последуют действия в районе Средиземного моря, затем против СССР и только потом против Англии. Как теперь сообщает «Корсиканец», царит общее мнение, что операции против Англии отложены…»

Далее Коротков просил наркома дать указание соответствующему отделу проанализировать всю имеющуюся по этому вопросу информацию и дать оценку развития событий в Германии. О результатах анализа и решении руководства он просил сообщить в резидентуру телеграфом, подчеркнув, что время не терпит.

Однако ответ в резидентуру так и не пришел. Письмо Короткова не получило заслуживающей оценки со стороны руководства НКВД и было списано в его личное дело.

В марте 1941 года Александр Михайлович по указанию Центра установил связь со «Старшиной», который входил в группу «Корсиканца». «Старшина» — Харро Шульце-Бойзен — оказался исключительно информированным человеком в военно-политических вопросах и убежденным противником нацизма. Он работал в 5‐м отделе Института исследований, выполнявшего функции разведки в Министерстве авиации.

Харро Шульце-Бойзен произвел хорошее впечатление на Александра Михайловича. Это был целеустремленный, решительный офицер, который пошел на контакт с советскими представителями по политическим убеждениям, понимая, что борьбу с фашизмом в одиночку не выиграть.

На основе полученной от «Корсиканца» и «Старшины» информации, а также используя материалы других источников, внешняя разведка регулярно информировала высшее руководство страны о нависшей над страной военной угрозе, ходе разработки планов военных действий и сроках немецкого наступления. Однако Кремль адекватной реакции не проявил. В немалой степени этому способствовало то, что фашистские специальные службы осуществляли большую работу по дезинформации СССР с использованием агентуры и технических средств, чтобы ввести советское руководство и командование Красной армии в заблуждение.

К сожалению, это им удалось сделать.

Разведка тем не менее сумела принять ряд мер по подготовке агентурной сети в Германии к работе в условиях военного времени.

С началом войны связь с группой «Старшины» прервалась, так как немцы заняли все города, где находились принимающие радиостанции. Надо было срочно восстановить связь, а также готовить новых агентов для засылки в Германию.

Попытки переправить связных в Берлин по тем или иным причинам закончились безрезультатно. Пришлось обратиться за помощью к руководству Разведуправления Генштаба. Нелегал ГРУ Анатолий Гуревич («Кент») сумел из Бельгии добраться до Берлина и восстановить связь. Но произошла трагедия: шифровка, в которой для Гуревича сообщались адреса, фамилии наших агентов и пароли, была немцами расшифрована. Так начался крах берлинской «Красной капеллы». Шульце-Бойзен, Харнак, Шумахер и другие ее участники — несколько десятков мужчин и женщин, были схвачены гестапо и повешены или гильотинированы. Но до своей гибели они все же успели передать через «Кента» ценную информацию о планах немцев под Москвой осенью 1941 года и наступательных операциях лета 1942 года.

В марте — апреле 1941 г. в берлинскую резидентуру было направлено указание руководства внешней разведки об организации прямой связи ценной агентуры с Центром. В этом указании, в частности, говорилось: «Создавшаяся обстановка требует принятия строгих мер по переводу основной, наиболее ценной агентуры на прямую радиосвязь с нами, то есть создания нескольких нелегальных резидентур, которые могли бы осуществлять связь с Москвой по радио».

Однако времени на создание нелегальных звеньев внешней разведки, обучение ее персонала работе на рации, закрепление этих навыков на практической работе, не хватило.

27 июля 1941 года А.М. Коротков вместе с интернированным составом посольства покинул Германию. В турецком городе Эдирне советские сотрудники были переданы немцами представителям турецких властей и сотрудникам советского посольства в Турции. Через несколько дней Александр Михайлович был уже в Москве.

В августе 1941 года Коротков был назначен заместителем начальника немецкого отдела ГУГБ НКВД. В ноябре он уже стал начальником отдела, на который во время войны было возложено ведение разведывательной работы на территории Германии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Румынии, Югославии, Греции.

Положение Короткова как начальника отдела было чрезвычайно сложным. Связь со многими источниками информации в Германии была с началом войны потеряна. Война с Германией сделала невозможным пребывание «легальных» резидентур в тех странах, которые выступили союзниками Гитлера против СССР (кроме Болгарии). В результате репрессий 1937–1938 годов из Германии и других европейских стран были отозваны разведчики-нелегалы. Многие из них были репрессированы.

А.М. Короткову приходилось прилагать в этих условиях огромные усилия, чтобы, по сути дела, воссоздать агентурный и нелегальный аппарат, решать возникающие сложные задачи, налаживать взаимодействие с соответствующими подразделениями НКВД, а в некоторых необходимых случаях и с Разведупром РККА.

Немало агентурных групп, подготовленных под руководством Короткова, успешно выполняли задания в тылу врага. Для переброски разведчиков в Германию и соседние с ней страны использовался метод внедрения агентуры в среду трудоспособного населения, вывозившегося в Германию из оккупированных областей СССР на принудительные работы.

Ряд мероприятий по переброске и документированию нелегалов осуществлялся в контакте с английскими спецслужбами. Подготовленные в отделе Короткова нелегалы стали прибывать в Англию в начале 1942 года. Здесь их размещали на конспиративных квартирах, обеспечивали соответствующей экипировкой, документами и затем перебрасывали на территорию Германии и в оккупированные ею европейские страны. За время войны на вражескую территорию было заброшено таким образом около двадцати разведчиков. Однако следует отметить, что, несмотря на огромную работу по задействованию этого контингента, положительных результатов получено не было. Заброшенные в тыл противника разведчики бесследно исчезали. В дальнейшем их судьбу установить не удалось.

Александр Михайлович часто бывал на фронте, где на месте решал острые оперативные вопросы.

После освобождения Румынии, Польши и Югославии Коротков выезжал в эти страны для того, чтобы на месте детально разобраться в складывающейся военно-политической обстановке и организовать информационное освещение непростой политической ситуации в этих странах, включая послевоенное государственное устройство.

К концу войны на территории Германии уже действовало несколько оперативных групп, которые снабжали информацией руководство страны и командование Красной армии. По окончании войны оперативные группы, действовавшие на территории Германии, были объединены. В результате создалась первая послевоенная резидентура советской внешней разведки под прикрытием Аппарата военной администрации в Германии. Первым резидентом берлинской резидентуры в октябре 1945 года был назначен Александр Михайлович Коротков.

В жизни иногда происходят интересные вещи. Здесь, в Берлине, в должности заместителя резидента Александр Михайлович встретил тревожные дни начала войны 1941 года. Он твердо верил тогда, что мы победим, но и понимал, что впереди тяжелые, кровопролитные годы бескомпромиссной борьбы.

Теперь, после победы, он снова в Берлине и в той же резидентуре, но уже в качестве ее резидента. Смешанные чувства одолевали его. С одной стороны, радость Победы, а с другой — тяжелый груз на сердце, горечь утрат боевых друзей, неизвестность судьбы многих, кто выполнял боевые задания за линией фронта. А сколько тревог пришлось пережить Короткову, когда заброшенный в тыл противника разведчик долго не выходил на связь. Немало было случаев, когда эти храбрые ребята так и не дали о себе знать.

По официальной должности прикрытия Александр Михайлович был заместителем политсоветника. Положение позволяло ему часто общаться с маршалом Советского Союза Георгием Константиновичем Жуковым.

Г.К. Жуков в ту пору был главнокомандующим Группой советских войск в Германии — ГСВГ. Маршал почти всегда принимал вне очереди полковника Короткова, поскольку был уверен, что услышит от Александра Михайловича важные новости, которые он ежедневно докладывал главнокомандующему.

Жуков с уважением относился к Короткову за его аккуратность, осведомленность, надежность и достоверность поступавшей от него информации. Порой данные поступали из таких сфер, что однажды маршал не удержался и спросил:

— Как же вам удалось забраться туда?

— А что делать, товарищ маршал, — отвечал Коротков, — волка ноги ведь кормят.

Жуков усмехнулся и сказал:

— Это правильно, волка кормят ноги, но разведчику, как я понимаю, к ногам нужна еще и хорошая голова. Верно я говорю?

— Совершенно справедливо, товарищ маршал.

И оба рассмеялись.

А. Коротков проработал в Берлине до конца 1946 года. По возвращении в Москву он был назначен начальником одного из подразделений внешней разведки. Большое внимание он уделял организации разведывательной работы с нелегальных позиций. Под руководством Короткова были подготовлены десятки разведчиков-нелегалов. Александр Михайлович был «крестным» таких видных разведчиков-нелегалов, как супруги Михаил и Галина Федоровы, Мария де Лас Эрас Африка, Михаил и Анна Филоненко, Конон Молодый, Леонтина и Моррис Коэн, Вильям Фишер (Рудольф Абель) и многие другие разведчики.

А. Коротков отчетливо понимал, что в период военных действий или крупномасштабных кризисных ситуаций эффективно вести разведывательную работу удастся только с нелегальных позиций. В это время также был сделан значительный шаг и в плане теоретических разработок, и на путях более широкого применения нелегальных форм работы. Заслуга Короткова в этом деле огромна.

В марте 1957 года А. Короткова назначили уполномоченным КГБ при СМ СССР по координации связи с МГБ и МВД ГДР. На его плечи легло руководство самым крупным подразделением советской разведки за границей, ориентированным на ведение активной разведывательной работы по НАТО. Помимо этого, аппарат осуществлял сотрудничество с органами безопасности ГДР, оказывал непосредственную помощь нашим военным разведчикам, действовавшим с территории ГДР. Были налажены хорошие отношения с начальником разведки ГДР Маркусом Вольфом.

Довольно интересно рассказывал о стиле работы Короткова один из руководителей нелегальной разведки Николай Алексеевич Корзников, длительное время работавший вместе с ним.

«При разработке важных операций, — говорил Корзников, — Коротков обязательно приглашал к себе в кабинет непосредственных исполнителей. Бывало, он закрывался с ними в своем кабинете и в деталях прорабатывал предстоящее мероприятие. Их можно было застать без пиджаков, с засученными рукавами, ползающими по топографическим картам на полу».

Коротков был доступен рядовым сотрудникам, регулярно общался с ними. Вместе с тем он был весьма требовательным начальником, иногда даже жестким, особенно по отношению к тем, кто старался работать в полсилы, ленился, был неискренним. С сотрудниками, работавшими творчески и добросовестно, он всегда общался как с товарищами, был внимательным к их делам, служебным и личным.

В конце июня 1961 года Александр Михайлович прибыл в Москву на совещание руководящих работников КГБ. Одновременно он побывал в ряде правительственных учреждений для решения имевшихся проблем в берлинском аппарате. Утром 27 июня он посетил административный отдел ЦК КПСС на Старой площади. Вышел оттуда хмурый, недовольный беседой. Видимо, не во всем нашел взаимопонимание. К тому же и отношения с председателем КГБ Александром Шелепиным желали тогда быть лучшими.

После посещения ЦК Коротков отправился на стадион «Динамо».

Он еще утром созвонился с Иваном Александровичем Серовым, бывшим председателем КГБ, и договорился поиграть с ним в теннис.

Занятие спортом, езда на автомашине, игра в теннис или в шахматы всегда помогали А. Короткову сохранять душевное равновесие и успокаиваться после частых волнений.

Он рассчитывал, что и на этот раз игра поможет ему вернуть бодрость, поднимет настроение. Во время игры он нагнулся за мячом — и острая боль пронзила сердце. Александр Михайлович тут же потерял сознание. Сразу бросились вызывать врача, чтобы оказать первую медицинскую помощь. И буквально через несколько минут его сердце перестало биться.

Один из сотрудников, близко знавших А.М. Короткова, услышав о случившемся, сказал: «Советская внешняя разведка потеряла одного из своих наиболее талантливых и неординарных разведчиков-профессионалов».

Боевой путь Александра Михайловича Короткова отмечен многими государственными наградами: орденом Ленина, шестью орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I-й степени, двумя орденами Красной Звезды, многими медалями, нагрудным знаком «Почетный сотрудник госбезопасности». Он был также награжден и иностранными орденами. В 1946 году правительство Югославии наградило его орденом «Партизанская звезда I-й степени», а в 1956 году правительство ГДР наградило орденом «За заслуги перед Отечеством» в золоте.

Похоронен А.М. Коротков на Новодевичьем кладбище в Москве.

Полковник Африка де Лас Эрас

Свои донесения в Центр де Лас Эрас подписывала оперативным псевдонимом — Патрия, что в переводе с испанского означает родина. Этот псевдоним был выбран ею не случайно. Для нее, испанки по происхождению, Советский Союз стал второй родиной.

Более 45 лет эта мужественная, самоотверженная женщина отдала работе в советских органах государственной безопасности. Большую часть из них она находилась за кордоном, на самом ответственном и опасном направлении внешней разведки — на работе в нелегальных условиях.

«Я верю в избранный мною путь. Ни годы, ни трудности борьбы не поколебали моей веры. Напротив, трудности всегда были стимулом, источником энергии в дальнейшей борьбе. Они дают мне право жить с высоко поднятой головой и спокойной душой. И никто и ничто не сможет отнять у меня этой веры и гордости за свой труд, даже смерть!

Полковник Африка».

Африка де Лас Эрас родилась в 1910 году в городе Сеуте (Испанское Марокко) в семье опального испанского офицера, отправленного в ссылку в Марокко за его оппозиционные настроения по отношению к существовавшему в Испании режиму. Ее отец — Зоило де Лас Эрас Хименес — служил военным архивариусом. Необычное имя — Африка отец дал дочери в благодарность к африканскому континенту, приютившему Зоило и его семью. Африка получила среднее образование и после смерти отца в 1926 году вступила в самостоятельную жизнь.

В начале тридцатых годов она переезжает в Испанию, вступает в компартию и вскоре принимает участие в подготовке восстания горняков в провинции Астурия. После подавления восстания более года находится на нелегальном положении.

С началом Гражданской войны в Испании в 1936 году ушла на фронт и сражалась на стороне республиканцев, была делегатом компартии Испании в правительстве Народного фронта.

В 1937 году в Испании Африка де Лас Эрас начала сотрудничать с советской внешней разведкой, выполняя специальные задания в различных странах. С этого времени в оперативной переписке она стала называть себя Патрия.

В 1939 году Африка была нелегально выведена в Советский Союз, получила советское гражданство. Ей пришлось оборвать все прошлые связи не только с товарищами, но и со старшей сестрой и другими родственниками. Для них она исчезла навсегда.

В начале Великой Отечественной войны Патрию зачисляют на действительную военную службу в органы государственной безопасности.

Она проходит ускоренный курс специальной подготовки радистов. Помимо радиодела, занималась стрельбой, прыжками с парашютом, совершала марш-броски с полной выкладкой. Весной 1942 года она закончила курсы.

Из воспоминаний Патрии: «Через два дня я дала клятву радиста. Я торжественно клялась, что живой врагу не сдамся и, прежде чем погибну, подорву гранатами передатчик, кварцы, шифры… Мне вручили две гранаты, пистолет, финский нож…»

Что же произошло дальше? Приведем некоторые из воспоминаний самой Африки, которые хранятся в Кабинете истории внешней разведки России в ее штаб-квартире в Москве:

«Через несколько дней после окончания курсов меня вызвал командир и сказал: «Хочешь сражаться на фронте? Зайди в соседнюю комнату, там тебя ждут». Когда я открыла дверь, там меня уже ждали товарищ Медведев и еще два неизвестных мне человека. Меня спросили:

— Умеешь стрелять?

— Да, у меня есть значок «Ворошиловский стрелок».

— Умеешь плавать?

— Да, я плавала лучше всех в своей деревне.

— Прыгала с парашютом?

— Нет, но я готова сделать это в любое время.

— Хорошо. Завтра тебя представят комиссару отряда товарищу Стехову, и ты перейдешь к ним».

В ночь на 16 июня 1942 года в составе группы Африка была выброшена с парашютом недалеко от станции Толстый Лес в Западной Украине для ведения разведывательно-диверсионной работы. Не раз приходилось Африке участвовать в боевых операциях отряда под руководством Героя Советского Союза Д.Н. Медведева, проявлять смелость и отвагу при выполнении заданий командования. В отряде «Победители» сражался прославленный разведчик Герой Советского Союза Н.И. Кузнецов, и Африка передавала в Центр добытые им сведения. За активное участие в партизанском движении в годы войны она была награждена орденами Отечественной войны 2‐й степени и Красной Звезды, а также медалями «За отвагу» и «Партизану Отечественной войны» 1‐й степени.

Вот небольшой документ. Отметим, что в отряде Медведева Патрия находилась до февраля 1944 года.

«СССР

Специальный партизанский отряд.

4 февраля 1944 года

СПРАВКА

Дана настоящая Деласерас (так в документе. — Примеч. ред.) Африке в том, что она с июня 1942 года проходила службу в специальном партизанском отряде «Победители». Вначале она была радистом и за отличную работу была назначена помощником командира взвода. Находясь на этой должности, Деласерас показала себя как умный командир и хороший радист. Ее радиоаппаратура всегда находилась в образцовом состоянии, этого же она постоянно требовала и от своих подчиненных.

За образцовую службу тов. Деласерас награждена орденом Красной Звезды и Партизанской медалью 1‐й степени, а также представлена к награждению орденом Отечественной войны 2‐й степени».

В начале 1944 года Патрию отозвали в Москву. Ей предложили перейти на работу в подразделение внешней разведки, и она дает на это твердое согласие. Помимо родного испанского, она в совершенстве владела французским и русским языками. Началась специальная подготовка, приобретение необходимых навыков для ведения разведки с нелегальных позиций. И вновь, теперь уже в мирное время, Африка-Патрия на активной боевой работе.

…Шел первый послевоенный год. В конце января Патрия на автомашине была переброшена из Берлина в Париж, где вскоре сумела надежно обосноваться, выдавая себя за беженку, перешедшую в конце 1945 года испано-французскую границу.

И только в 1947 году Центр принимает решение направить Патрию для разведывательной работы в одну из стран Латинской Америки. Возможности проникновения в эту страну, где не только проживание, но и въезд иностранцев были весьма ограничены, она должна была изыскать сама. Перед ней была поставлена задача обосноваться на жительство в этой стране, создать там себе соответствующее прикрытие и в дальнейшем постараться получить местное гражданство.

В декабре 1948 года Патрия завершила свою подготовку во Франции и выехала в страну назначения, где ей предстояло в дальнейшем выполнять важные задания внешней разведки СССР.

Поначалу ей пришлось туговато. Она много работала, иногда ей приходилось больше думать о куске хлеба, чем о выполнении задания. Нередко Патрия работала по ночам, почти сутками. Благодаря своему трудолюбию она пользовалась большим уважением и относительно спокойно могла жить и работать.

Окружение относилось к ней с большой симпатией. Постепенно появились широкие связи, в том числе среди правительственных чиновников, сотрудников Министерства иностранных дел страны, журналистов, научных работников, а главное, их жен. Работая в ателье мод, Патрия для них стала надежной подругой, которой можно было доверить секреты своих мужей и свои личные.

В апреле 1949 года Патрия получила задание восстановить связь с «Хосе», совладельцем крупного военного предприятия, в прошлом нашим агентом. Никаких условий восстановления связи с ним не было оговорено, и было невозможно представить, как он воспримет незнакомую ему женщину. Она явилась в респектабельный офис и передала «Хосе» письмо от его старого друга «Бруно». Бизнесмен внимательно прочел его и также внимательно, молча, стал разглядывать Патрию. «Что он сделает? Снимет трубку и вызовет полицию? Или просто отправит меня восвояси?» — думала она. Молчание затягивалось. Но вдруг он спокойно и дружелюбно произнес:

— Вы мне нравитесь. Я буду работать с вами.

«Хосе» стал одним из ценных агентов нашей внешней разведки. В скором времени Патрии удалось восстановить связь еще с несколькими агентами. Да и сама она «втемную» стала получать интересную информацию от своих многочисленных знакомых. Оперативная работа у Патрии постепенно стала налаживаться.

Ее радиоточка безотказно действовала, прорываясь через сотни чужих радиосигналов, — сказался партизанский опыт на войне.

В июне 1956 года из Москвы прибыл к ней напарник Джованни Бертони, «Марко», который стал ее боевым другом, а вскоре и официальным мужем. В 1957 году они обвенчались. Настало счастливейшее время в ее жизни. Но счастье длилось недолго.

Случилось так, что «Марко» серьезно заболел. Несколько раз он находился на лечении в больнице, но болезнь не уходила. После некоторого перерыва, в середине августа 1964 года, «Марко» вновь оказался в больнице. А 1 сентября 1964 года «Марко» скоропостижно скончался.

Так при исполнении служебных обязанностей закончил свой жизненный и боевой путь советский разведчик-нелегал подполковник Дж. Бертони.

Патрия глубоко переживала потерю «Марко», бывшего ей мужем, руководителем и боевым товарищем. И все же потеря боевого друга не сломила Патрию. Теперь на ее плечи легли все заботы о быте, ответственность за судьбу резидентуры и обеспечение работы конспиративного пункта связи.

Из письма Патрии Центру.

Сентябрь 1964 года

«…В связи с неожиданной смертью «Марко» и моей чрезмерной нагрузкой в последний месяц его жизни я очень устала и испытываю упадок сил… Врач находит у меня сильный невроз сердца, а все остальное без каких-либо изменений, и не рекомендует мне интенсивно работать. Убедительно прошу вас организовать мне встречу с представителем Центра для обсуждения и решения всех возникших вопросов».

Патрия — Центру.

17 ноября 1964 г.

«В стране сейчас крайне напряженное положение и, по словам «Примо» (один из сотрудников разведки КГБ) неизбежен военный переворот. У меня имеются возможности развивать прежние интересные связи. Считаю, что могу и далее продолжать разведывательную работу на американском континенте, в Европе или Центре. Настроение у меня боевое».

Работа Патрии после смерти «Марко» показала, что она настоящий боец-разведчик, мужественно переносивший трудности и невзгоды. Но Центр, принимая во внимание трудности работы Патрии в одиночку, с учетом ее возраста (к тому времени ей исполнилось 57 лет) и состояния здоровья, принял решение о возвращении ее на Родину — в Советский Союз.

21 октября 1967 года Патрия покинула страну, где прожила почти 20 лет, полных напряженного труда во имя Родины, где успехи и радости не раз сменялись горестями и неудачами, где инициатива и настойчивость позволили успешно решить главную задачу — создать пункт двусторонней связи с Центром по радио.

Уезжая из страны, она не знала еще, что ей вновь доведется побывать там и встретиться с некоторыми из тех ее знакомых, отношения с которыми она поддерживала столько лет!

В 1969 году Патрия выезжала с разведывательным заданием в Западную Европу, а летом 1970 года ей снова довелось побывать в этой чудной стране, выполняя кратковременные специальные задания.

Многое сделала Мария де Лас Эрас за долгие годы своей разведывательной работы. Казалось бы, можно быть удовлетворенной полученными результатами, считать себя честно исполнившей долг перед Родиной, отдохнуть, подлечиться. Но не таким она была человеком, чтобы уйти на покой, не исчерпав своих возможностей до конца. Весь свой богатый опыт и знания она стремилась передать молодым разведчикам, с которыми занималась, не жалея сил и времени.

С 1971 года Африка активно участвовала в воспитании молодого поколения разведчиков-нелегалов, передавая им свой поистине бесценный боевой опыт. Характер у Патрии был непростой, к тому же любого новичка она «раскусывала» буквально после первой беседы, и с некоторыми отказывалась работать. Интересно, что она никогда не ошибалась в оценке людей, и ее первоначальное мнение подтверждалось в ходе дальнейшей подготовки и проверки того или иного кандидата.

В марте 1976 года указом Президиума Верховного Совета СССР за особые заслуги перед Родиной Патрия была награждена орденом Ленина. Ушла в отставку только в 1985 году. В ту пору ей было 76 лет. Однако связи с разведкой не теряла до последнего дня своей жизни. В конце своей жизни Патрия писала: «Моя Родина — Советский Союз. Это укоренилось в моем сознании, в моем сердце. Вся моя жизнь связана с СССР».

Скончалась Мария де Лас Эрас 8 марта 1988 года. В этот день руководство разведки должно было вручить ей нагрудный знак «Почетный сотрудник госбезопасности». На могильном камне на Хованском кладбище в Москве выбиты слова: «Полковник Африка де Лас Эрас, почетный сотрудник госбезопасности». Светлая ей память!

Разведчик-нелегал Дмитрий Александрович Быстролётов

(1901–1975)

Быстролётов Дмитрий Александрович родился в м. Ачкор близ Севастополя. В 1915–1917 годах учился в морском кадетском корпусе, участник Первой мировой войны. В составе 2‐го флотского экипажа принимал участие в десантных операциях на кавказском направлении.

В 1918 году — вольноопределяющийся морских сил Добровольческой армии. В 1919 году дезертировал, бежал в Турцию. Служил матросом на судах пароходных компаний. В Стамбуле с отличием окончил колледж для европейцев-христиан. Учился на юридическом факультете Украинского университета в Праге. В 1923 году вступил в «Союз студентов — граждан СССР», получил советское гражданство. Выполнял поручения резидента ИНО (внешняя разведка) ОГПУ в Праге П.М. Журавлева.

Успешное выполнение заданий в области технической и экономической разведки, а также активное участие в «Союзе студентов» позволили резиденту рекомендовать Быстролётова на службу в ИНО ОГПУ.

В апреле 1925 года в качестве делегата 1‐го Всесоюзного пролетарского студенчества находился в Москве, где встречался с начальником КРО (контрразведывательный отдел) ОГПУ А.Х. Артузовым и помощником начальника ИНО ОГПУ М.С. Горбом, от которых последовало предложение работать на советскую разведку.

По возвращении в Прагу работал регистратором, затем экономистом информационного отдела торгпредства Советского Союза в Чехословакии. Эта работа была легальным прикрытием его разведывательной деятельности. Осуществил несколько ценных вербовок, в 1927 году привлек к сотрудничеству секретаршу посла Франции в Чехословакии, через которую получил доклады посольства и шифры французского МИД.

В 1928 году закончил обучение в Пражском университете и получил диплом доктора права по специальности «Право и экономика торговли нефтью». Инсценировал отъезд за границу, перешел на нелегальное положение под псевдонимом «Андрей». В 1930 году по предложению Н.Г. Самсонова, легального резидента в Германии, переехал в Берлин. Тогда же был зачислен в штат ИНО ОГПУ. В Берлине по греческому паспорту был зарегистрирован. Вслед за этим возглавил группу нелегалов-вербовщиков. Общее руководство такими группами осуществлял помощник резидента Б.Я. Базаров, действовавший под псевдонимом «Кин».

Группа Быстролётова занималась технической, экономической, военной и политической разведкой в различных странах мира. В качестве нелегала «Андрей» выезжал в Англию, Францию, Австрию, Германию, Голландию, Швейцарию, США, Италию под именем голландского художника Ганса Геллени, венгерского графа Ладислава Перельи де Киральгаза, американского гангстера Джо Перрели, бразильского бизнесмена, японского агента, английского лорда.

В 1930 году Быстролётов принял участие в разработке шифровальщика британского МИД капитана X. Олдхэма («Арно»). В течение трех лет от «Арно» были получены английские шифры, еженедельные сборники шифртелеграмм МИД, другие секретные документы. В 1933 году «Арно» был уволен из МИД и вскоре погиб при невыясненных обстоятельствах. В 1930–1936 годах Быстролётов получил германские шифры и установил оперативный контакт с сотрудником военной разведки Франции. От последнего были получены австрийские, итальянские и турецкие шифрованные материалы, секретные документы нацистской Германии.

Одновременно в 1931–1935 годах по чужому паспорту учился в аспирантуре медицинского факультета Цюрихского университета и получил диплом доктора медицины по специальности «Акушерство и гинекология». В Берлине и Париже он также обучался в Академии художеств.

А теперь мне кажется, будет весьма актуальным привести некоторые фрагменты его разведывательной деятельности и отдельные отрывки из его книг.

«Жизнь «по ту сторону» начинается с паспорта. Мне в жизни, — пишет Дмитрий Александрович, — пришлось выступать в разных ролях: наглого гангстера из Сингапура и японского шпиона, веселого добряка венгерского графа и надменного английского лорда. И для каждой из этих ролей прежде всего нужен был паспорт.

Бумаги графа мне купили, и, единственное, что от меня требовалось — это внимательно проштудировать книг пятьдесят по истории, литературе и искусству Венгрии, сфотографироваться на венгерских курортах и тщательно изучить внешние приметы местного быта, а также понаблюдать за характерными особенностями поведения аристократов на скачках, на различного рода представлениях в театрах и в церкви.

Английский паспорт мне выдал сам министр иностранных дел сэр Джон Саймон: он видел меня несколько раз. Этого было достаточно, чтобы многоопытный старик, сэр Джон, признал во мне человека из своего непосредственного окружения.

А вот как я приобрел паспорт американского гангстера. Перед войной в Европе существовал порт на правах вольного города, где во главе консульского (дипломатического) корпуса стоял величественный джентльмен, во внешности которого каждая мелочь — от монокля в глазу до белых гетр — подчеркивала его принадлежность к неприступному миру безупречного консерватизма. К нему меня направили потому, что нашей разведке стало известно: его превосходительство генеральный консул Греции на самом деле — жулик и крупный агент международной банды торговцев наркотиками. Звали его Генри Габерт, и был он сам родом из солнечной Одессы.

Лакей почтительно впустил меня в дом и доложил. В углу обширного кабинета за огромным столом сидел консул. Он величественно кивнул мне и принялся что-то писать. Я сел на краешек стула. Он заговорил по-английски:

— Что угодно?

— Ваше превосходительство, — начал я тоже по-английски, — окажите помощь соотечественнику: у меня украли портфель, а в нем — паспорт.

— Ваше имя?

Я назвал имя без национальности. Габерт нахмурился. Я вынул пузатый конверт с долларами:

— Для бедных этого города, ваше превосходительство!

— Я не занимаюсь благотворительностью, это не мое дело. Кто-нибудь знает вас в нашем посольстве? Нет? Я так и думал. Слушайте, молодой человек, все это мне не нравится. Езжайте куда хотите и хлопочите о паспорте в другом месте. Прощайте!

«Неужели сорвалось? Надо рискнуть! — подумал я. — Ну вперед». Я вдруг шумно отодвинул письменный прибор, разложил на столе локти и, нагло уставясь на оторопевшего джентльмена, захрипел грубым баритоном на лучшем американском блатном жаргоне:

— Я еду из Сингапура в Женеву, понятно, а?

Габерт изменился в лице, но молчал, обдумывая перемену ситуации. Наконец ответил:

— Из Сингапура в Женеву короче ехать через Геную!

Я вынул американскую сигару, закурил и процедил:

— Короче, но опасней для меня и для вас, консул.

Габерт побледнел. Пугливо оглянулся на дверь и прошептал:

— В Сингапуре недавно случилась заваруха…

Действительно, об этой заварухе тогда писали все газеты: днем в центре города выстрелом в затылок убит английский полковник, начальник сингапурской полиции. Убийца скрылся, а позднее выяснилось, что он американец, торговец опиумом и японский шпион, и что полковник напал на его след.

— Вы знаете, кто стрелял в офицера?

— Об чем вопрос!

— Кто же?

— Я, — ответил я.

На лбу его превосходительства выступил пот. Монокль выпал. Дрожащей рукой Габерт вынул платок и стал вытирать лицо.

— Чего пудрить мозги, — зарычал я. — Таких разговоров я не люблю, понятно? Мне надо липу и притом враз: ночью выезжаю в Женеву, а там загребу от наших липу на бетон, поняли? Вашу вшивенькую кончаю, а с той сматываюсь в Париж и Нью-Йорк. Да вы не дрейфьте, консул, ей житухи-то будет не более как двое суток. Здесь сквозану по-чистому, а из Женевы дам телеграмму для вашего успокоения.

Габерт, закусив губу, вздохнул и принялся заполнять паспорт.

— Давайте и короля, — потребовал я, получив в руки новенький паспорт. — И чтоб с ленточкой, по полной форме!

На столе генерального консула стояла красивая рамочка с фотографией короля Греции, увитая национальной лентой.

— Короля я положу в чемодан на самый верх для таможенников, пусть прочувствуют, гады!

Габерт с ненавистью посмотрел на меня и покорно молча протянул мне портрет. Я вынул из кармана пистолет, положил его на стол перед консулом, рамку с ленточкой бережно спрятал в карман пиджака, пояснив: — Ну теперь король в кармане, а бухало (пистолет. — Примеч. Н.Ш.) на теплом месте. Пора обрываться.

Консул вышел из-за стола, чтобы проводить меня к выходу.

— Позвольте поблагодарить ваше превосходительство за великолепную помощь бедному соотечественнику! — почтительно пропел я самым нежнейшим голоском. — Наша страна может гордиться такими представителями!

— Я польщен вашим приходом, сэр!

До двери остался один шаг. Слуга ждал с той стороны, и дверь начала уже открываться. Вдруг консул полосонул меня вопросом на чистейшем русском языке:

— Вы из Москвы?

Он впился мне в глаза.

— А? — не сумел от неожиданности удержаться я. — Я не понимаю по-польски! Что вы изволили сказать, ваше превосходительство?

Консул прижал пальцы к вискам.

— Простите… Это от переутомления… Прощайте, сэр!

Так гангстер помог сингапурскому убийце прочно укрепиться на европейской почве. Я съездил в Женеву и оттуда дал консулу телеграмму, а потом с этим паспортом жил много лет, удачно провел не одну операцию.

За время работы за кордоном один мой «знакомый» успел познакомить меня со многими агентами других разведок.

Об одном матером французском разведчике стоит сказать особо. Лемуэн был зловещего вида старик, торговец чужими кодами. Мы часто с ним встречались. Он угощал меня вином и устрицами и все старался заманить на французскую территорию. Нехотя, ради установления дружеских отношений с японской разведкой, он продал мне несколько очень нужных шифров: шли предвоенные годы, информация была крайне необходимой.

Тогда же произошло знакомство с любовницей румынского генерала, который снабжал своих французских хозяев интересной для нас информацией касательно СССР и Румынии.

Как я мог втереться к ней в доверие? Деньгами, ссылкой на Японию, которая хранит тайны, как могила. Ну и своей молодостью: генерал-то, знаете, был весьма поношенным стариком, а убийца из Сингапура — элегантным наглецом в расцвете сил. Такие нравятся многим женщинам, в том числе и курьерам между Бухарестом и Парижем.

За столиком, с шампанским во льду, мы, вероятно, казались весьма живописной парой — она в глубоко декольтированном платье, я во фраке. Мы шептались, как юные влюбленные.

— Если вы меня предадите, то будете убиты, как только высунете нос из Швейцарии, — говорила она мне в ухо, сладко улыбаясь. Я улыбался еще слаще и шептал ей в ответ:

— А если вы меня предадите, то будете убиты вот здесь, в Цюрихе, на этой самой веранде, над синей водой и белыми лебедями.

Вскоре я вернулся в Москву, меня ждала научная работа. Но меня не отпустили из разведки — война уже стояла у порога, отдыхать было разведчику совсем некогда.

Я был вызван к наркому. Начальник разведки доложил решение: направить меня в Антверпен, где я вступаю в бельгийскую фашистскую партию, оттуда в Конго и покупаю там плантацию или торговое дело. Затем в Южную Америку, где в Сан-Пауло у гитлеровцев имеется большой Центр. Там я перевожусь из бельгийской в немецкую фашистскую партию. Выдвигаюсь как фанатик-активист. Перебираюсь в Германию и остаюсь там на все время войны как наш разведчик, работающий в Генеральном штабе рейхсвера. Нарком взял синий карандаш и поперек доклада написал: «Утверждаю». Вышел из-за стола и сказал:

— Ни пуха, ни пера! Родина и Сталин вас не забудут! Мы даем вам в руки лучшую разведывательную нить, которую имеем. Цените это! Будьте достойны такого доверия.

Обнял, трижды поцеловал, крепко пожал руку на прощание».

Из приказа ОГПУ.

«Совершенно секретно 17 ноября 1932 г.

За успешное проведение разработок крупного оперативного значения и проявленную при этом исключительную настойчивость, наградить Быстролётова Д.А., сотрудника ИНО ОГПУ, боевым оружием с надписью:

«За беспощадную борьбу с контрреволюцией».

Заместитель председателя ОГПУ

Балицкий».

«Готовясь к войне с Советским Союзом, гитлеровцы немало усилий и денег потратили на получение информации о положении в нашей стране. В Германии было организовано несколько разведывательных центров. Один из них был замаскирован в управлении германского треста химической промышленности страны.

В качестве технического работника, хранителя и зоркого надсмотрщика к центру была приставлена немолодая женщина, в детстве тяжело изувеченная в автомобильной аварии, лишенная семейной жизни и крайне озлобленная. Весь пыл души она обратила на фанатическое служение фюреру. Эта эсэсовка была как бешеный пес, рычащий на каждого приближающегося к заветной двери. Приручение этого опасного животного и было поручено руководством мне.

Падать на колени и клясться в любви тут было бессмысленно — отталкивающая внешность не позволяла ей верить в столь грубую ложь. И я начал издалека. При первом же веселом разговоре легкомысленный граф признался, что точно не знает, кто такой Адольф Гитлер — кажется, адмирал или профессор, что ли… Пес ужаснулся. Его заинтересовало, на какой же почве может расти такое чудовищное богохульное невежество? Выяснилось: на почве богатства и лени. Пес смекнул, что граф от природы не дурак и, если его обработать, он может стать полезной для Германии пешкой.

Пса охватило желание сделать из легкомысленного балбеса настоящего человека. И пес принялся за дело. Сначала возникла привычка. Потом привязанность. Наконец, любовь. Но какая! Кровожадные псы умеют любить, это я увидел сам… А все должно было закончиться естественным финалом — браком. Нужно было только до венчания для упорядочения денежных средств графа помочь ему кое-каким советом по части химической промышленности, в которую граф по своему легкомыслию вложил деньги. И еще помочь спекульнуть на бирже… И еще, еще…

Вербовщик ведет сразу несколько дел, он рискует не только собой, но и теми, кто уже начал для нас работать. Начальником нашей вербовочной группы был человек богатырского роста и сложения, очень образованный, венгр по национальности. Это был революционер-интернационалист. Мы звали его Тэдом. (Теодор Малли, который привлек к сотрудничеству Кима Филби, расстрелян во время ежовщины.)

Когда получение материалов от завербованного налаживалось, наша вербовочная бригада передавала нового агента другой бригаде — эксплуатационной. В те годы около богатых американских туристов в Италии и Франции постоянно терся юркий итальянец по кличке Винчи, торговец фальшивыми антикварными вещичками (в Италии существует целая промышленность, изготавливающая эту поддельную старину на потребу богатым невеждам из-за океана). В этом невероятном человеке с потертым чемоданчиком в руках самый зоркий глаз не смог бы распознать советского генерал-майора, начальника эксплуатационной группы. Звали его Борисом.

Словом, я сдал прирученного пса нашему торговцу фальшивыми драгоценностями. Потом граф успел уехать в свой замок для подготовки его к свадьбе и вдруг — о, ужас! — случайно погиб на охоте. Опечаленный синьор де Винчи показал невесте газеты с некрологом в траурной рамке. Несчастную еле спасли… Да, псы умеют любить! А разведчики умеют требовать работы от тех, с кем они связаны. Впрочем, все пошло нормально, только неутешная невеста-вдова навсегда оделась в траурные платья.

В качестве лорда я появлялся на сцене только в моменты смертельной опасности, не иначе.

Однажды в Берлине меня вызвал и приказал срочно съездить в фашистский Рим и доставить оттуда в гитлеровскую Германию армейский газозащитный комбинезон и ручной пулемет. Через две границы!! Хрустящий комбинезон защитного цвета и пулемет (правда, без приклада). Это было очень серьезное и опасное поручение. Я вызвал Пепика и Эрику, своих молодых помощников, руководить операцией взялся Тэд, а к нему в помощники вызвался Борис.

Утром в Риме к вагону люкс-экспресса Рим — Берлин явились хорошенькая монахиня и служитель из американской больницы. Они под руки вели скрюченного больного, укутанного с головой так, что из пледов торчал только желтый трясущийся нос. За этой троицей шел вышколенный молодцеватый слуга, который небрежно нес в руке элегантный, на вид полупустой саквояж, а на плече — высокую брезентовую, обшитую кожей сумку, из которой торчали металлические концы клюшек для игры в гольф. Сестра по-итальянски с английским акцентом объяснила проводнику вагона, что больной — сумасшедший лорд, страдающий буйными припадками. Он кусается, но укусы безопасны, безумие через слюну не передается, надо только беречь глаза. Припадки могут начаться от резкого стука и дребезжания.

Монахиня сунула проводнику такую пачку лир, что, взглянув, тот охнул и бросился обвязывать чистыми полотенцами все дребезжащие предметы в купе: стаканы, графины, ночной горшок. Лорда бережно усадили и заботливо прикрыли еще одним пледом, больничный служитель сел с одной стороны, монахиня — с другой. Служитель уставился на лорда, как охотничья собака, а монахиня открыла Евангелие и стала шепотом читать, отсчитывая страницы на четках.

Наша затея была психологической атакой, весь расчет строился на том, что ни итальянские чернорубашечники, ни швейцарские жандармы, ни гитлеровские эсэсовцы, пораженные необычным видом его «лордства», не обратят внимания на саквояж с клюшками, они будут смотреть только на лорда, который кусается!

Так и случилось: на границах проводник еще издали шипел представителям власти: «С-с-с!» и, захлебываясь, рассказывал о необыкновенном больном, монахиня молилась, не поднимая глаз, служитель сидел в позе пса, готового ринуться на добычу.

В Цюрихе явился невысокий юркий врач в белом халате. Молча сделал больному инъекцию, молча выслушал доклад монахини и удалился. На немецкой границе эсэсовцы только рты раскрыли:

— Настоящий лорд?

— Вот его паспорт!

— И кусается?!

— Как собака!

— Герр Готт! Доннер веттер нох маль!

Наша смерть на цыпочках прошла мимо, даже не взглянув на кончик дула пулемета…»

Есть в работе Д. Быстролётова один эпизод, который по сию пору приводит в изумление профессионалов. Это, что называется, высший пилотаж во внешней разведке.

А предыстория такова. В начале 30‐х годов на Запад бежал высокопоставленный советский чиновник по фамилии Беседовский. В написанной им книге он упомянул об одном серьезном промахе нашего Посольства в Париже.

«1928 год. В полпредство пришел посетитель с желтым портфелем и едва ли не с порога предложил купить у него за 200 тысяч франков коды и шифры Италии. Причем в будущем гость пообещал за те же деньги сообщать о всех очередных изменениях шифров и кодов. Можно себе представить, как обрадовался полпредский товарищ, особенно когда убедился в подлинности предлагаемых документов. Однако, проверив и сфотографировав их, он вернул коды и шифры посетителю со словами: «Это фальшивка. Убирайтесь вон, иначе я вызову полицию».

Возможно, наш работник считал себя ловким хитрецом: мол, и деньги сэкономил, и шифры добыл. Однако, когда книгу Беседовского прочитали в Москве, то решили по-другому. Быстролётов был немедленно вызван на родину. Вот как он сам вспоминал об этом:

«На Лубянке А. Слуцкий мне подал книгу, открытую на нужной странице. На полях карандашная отметка: «Возобновить».

Я пожал плечами:

— Дураки, конечно. Но при чем здесь я?

— А вы прочли слово «возобновить» на полях?

— Прочел.

Абрам сделал внушительную паузу.

— Писал Сталин. Это приказ. Сегодня ночью уезжайте обратно, найдите этого человека и возобновите получение от него тех же материалов.

Я раскрыл рот от удивления.

— Где же его искать?

— Ваше дело, Андрей.

— Да ведь о нем только и известно, что он небольшого роста с красным носом. На земном шаре таких миллионы.

— Возможно.

— Как же его искать?

— Если бы мы знали, то обошлись бы без вас. Приказ понят? Заполняйте! Денег получите без ограничения, время — ограничено: полгода. Желаем вам удачи и успеха.

В Женеве на берегу озера сел я на скамейку и принялся не спеша кормить прекрасных белоснежных лебедей».

Несколько недель Д. Быстролётов «кормил замечательных лебедей».

Он думал. За всю работу свою Дмитрий Александрович ни разу не воспользовался пистолетом. Оружие нелегала — острый аналитический ум, твердая воля, способность принимать неожиданные решения. Искал варианты. Самым простым было послать надежных людей, владеющих фотокамерами, по всем итальянским посольствам с поручением снимать чиновников небольшого роста. Послал. Опять целыми днями сидел на берегу озера: продумывал другие варианты, вычислял, сомневался, искал. Среди двух с половиной миллионов человек ему предстояло обнаружить одного, о котором было известно, что он коротышка, у него красный носик и что три года назад его надули в советском посольстве.

Короче говоря, спустя два месяца Быстролётов нашел «носика» и, выдав себя за американца, работавшего на японскую разведку, пригласил его к сотрудничеству. Все умозаключения, к которым пришел «Андрей» во время «кормления лебедей», блестяще подтвердились: «Носик» был всего лишь передаточным звеном в торговле шифрами, организованной министром иностранных дел Италии графом Чиано, женатым, кстати, на дочери дуче (Муссолини. — Примеч. Н.Ш.). Спустя некоторое время «Носик», он же отставной офицер швейцарской армии по фамилии Росси, на одной из встреч продал Д. Быстролётову итальянские шифры.

Дмитрий Александрович совсем в краткой форме рассказывает о методах вербовки иностранной агентуры.

«О «Носике», который торговал итальянскими шифрами, я уже рассказал. Потребовалось не очень много времени, чтобы его обнаружить и установить, где бывает. Однажды вместе с приятелем мы пришли в бар, где «Носик» обычно пил виски.

Людей было мало, и, когда мой друг занялся болтовней с красивой американкой, я уверенно опустился в кресло рядом с «Носиком».

— А ведь мы знакомы! — начал нагло я, раскрывая золотой портсигар.

— Что-то не помню! — удивился «Носик», но сигарету взял.

— Кто же нас познакомил?

— Не кто, а что, синьор, — ответил я. Сделал внушительную паузу и прошептал «Носику» в загорелое ухо: Итальянские шифры!

Он вздрогнул, но сразу овладел собой:

— Эмиль, плачу за обоих! Выйдем, месье.

На улице очень крепко сжал мне локоть:

— Ну?!

— Локоть здесь ни при чем, а стреляю я отлично, — ответил я со смехом. — Будем друзьями! Я знаю, что у вас бывает товар, а у меня деньги. Повторяю, давайте будем друзьями!

«Носик» оказался отставным офицером швейцарской армии, итальянцем по национальности, с большими связями в Риме и в Ватикане: его дядя был кардиналом. Работать с «Носиком» было скучно. Получив пачку денег, он прежде всего их нюхал и спрашивал:

— Настоящие?

— Конечно, — возмущался я.

— Ну и ДУРАКИ ЖЕ ВАШИ ЯПОНЦЫ! — Я тогда играл роль японского шпиона. — Напишите им, чтобы они поскорее начали печатать доллары, с их тонкой техникой это получится великолепно! Платите мне не 200 000 настоящих франков, а 1 000 000 фальшивых долларов — и мы будем тотчас квиты!

Но плохо было то, что этот мужик шел на риск по мелочам. Однажды в Англии мы высадились с парохода и пошли в группе пассажиров первого класса. Был туманный вечер, кругом стояли бобби с собаками и фонарями на груди. Вдруг из штанов «Носика» покатилось что-то белое. Я замер. Бобби скромно потупили глаза, леди джентльмены тоже.

«Носик» спокойно нагнулся и сунул белый моток себе в носок.

— Брюссельские кружева! — пояснил он мне. — Везу для приработки!»

Я едва не побил его… А потом он чуть не застрелил меня, я спасся случайно.

«Носик» был не государственный работник и патриот, а авантюрист-одиночка, и злоба в нем взяла верх над расчетом. Он продал новые шифры сначала японцам в Токио, а потом мне в Берлине. По списку купивших государств установил, что я — советский разведчик. Побелел от злобы: выходило, что мы удачно перехитрили его второй раз! Начал убеждать меня немедленно поехать к нему в Швейцарию, где на следующий день он сможет познакомить меня с графом Чиано и его женой Эддой Муссолини. Я согласился. Вечером мы сели в его машину и понеслись на юг.

Шел проливной дождь. Сквозь полосы воды мы мчались, как вихрь, обгоняя попутные поезда. Оба молчали. На рассвете прибыли в Цюрих. Остановились перед большим темным особняком на горе Дольер. «Носик» открыл ворота, входную дверь. Зажег свет. Роскошный вестибюль был пуст, на статуях и картинах лежал слой пыли, мебель была в чехлах.

Я сразу почуял ловушку.

«Носик» начал раздеваться. Я стал перед зеркалом так, чтобы следить за каждым его движением — он старался зайти мне за спину. Пистолет я держал в кармане. Патрон был в патроннике. Я видел, как с перекошенным от злобы лицом он стал вынимать пистолет из кобуры под мышкой. Решающий первый момент был у меня, но стрелять не пришлось: на улице коротко и сильно рявкнул автомобильный сигнал — город просыпался, начиналось движение. От неожиданности «Носик» вздрогнул.

— Дурак, — сказал я. — Это мои товарищи подъехали и дали мне сигнал: если через десять минут я не выйду, то они ворвутся сюда и без лишнего шума сделают из вас отбивную котлету. Мы сильнее. Поняли? Повторяю: не валяйте дурака! А еще разведчик, ха-ха! Целую ночь ни разу не обернулись и не заметили, что за нами от самого Берлина мчалась вторая машина!

«Носик» заныл насчет денег, я обещал добавку и счастливо выбрался из особняка. Запомнил номер дома и улицу. Особняк стал исходной точкой отсчета и для выяснения личности «Носика». И его связей. Так «Носик» из-за раздражения допустил ошибку и поймал в ловушку самого себя. Это иногда бывает!

Как-то Дмитрия Александровича спросили: «Довольны ли вы своей работой?»

— Доволен ли?.. Да я просто не мог бы жить без нее! И знаете почему? Когда глаза пробегают по заглавиям на разных языках, то в голове параллельно двигается волшебная лента воспоминаний. Ведь во всех этих странах я когда-то бывал. И пережил там много такого, чего забывать просто нельзя…

Дмитрий Быстролётов владел 20 иностранными языками. В 1937 году, после многолетнего пребывания за рубежом на нелегальной работе вместе с женой приехал в Москву. Работал в Центральном аппарате разведки. 25 февраля 1938 года был уволен из НКВД и переведен во Всесоюзную торговую палату на должность заведующего Бюро переводов. Все, казалось, было нормально.

Но в ночь на 18 сентября 1938 года арестован по обвинению в шпионаже и связях с расстрелянными к тому времени Н.Г. Самсоновым и Теодором Малли, а также невозвращенцем И. Рейссом. Приговорен 8 мая 1939 года к 20 годам ИТЛ. Заключение отбывал в Норильском, Красноярском и Сибирском ИРЛ. В 1947 году был доставлен в МГБ СССР, где ему были предложены амнистия и возвращение в разведку. Он отказался от амнистии, потребовал повторного суда и полной реабилитации. После этого он три года содержался в одиночной камере специальной тюрьмы «Суханово», заболел психическим расстройством. Был отправлен на каторжные работы в Озерлаг и Камышлаг. В 1954 году был освобожден. Реабилитирован в 1956 году.

Работал во Всесоюзном НИИ медицинской и медико-технической информации Минздрава СССР научным консультантом; с 1957 года работал во Всесоюзном институте научной и технической информации переводчиком в области биологии и географии. С ноября 1958 года — языковым редактором реферативного журнала Академии наук СССР.

В 1968 году распоряжением председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова Быстролётову была возвращена ранее конфискованная квартира. От пенсии он отказался. В 1963 году в нескольких номерах журнала «Азия и Африка сегодня» опубликовал серию очерков «История одного путешествия — африканские путевые заметки голландского художника».

В заключении очерка следует отметить, что после освобождения Дмитрий Александрович Быстролётов вернулся в Москву почти через двадцать лет полным инвалидом. Здоровье было сильно подорвано. Последние годы он сильно болел. 3 мая 1975 года Дмитрий Александрович Быстролётов скончался.

И, наконец, последнее. Свой очерк мне хочется закончить выдержками из письма З.С. Амдура, опубликованными в свое время в прессе. Автор статьи отбывал срок в лагере вместе с Д.А. Быстролётовым.

«…Мое знакомство с Дмитрием Александровичем началось примерно в сентябре 1940 года на этапном лихтере, когда нас вывозили из Норильского каторжного лагеря как заключенных, «не поддающихся восстановлению в условиях Крайнего Севера».

Д. Быстролётов был очень красивым мужчиной, с умными голубыми глазами, мягкой улыбкой, при которой появлялись ямочки на щеках. Отличный рассказчик — с неторопливым и негромким голосом, четкой дикцией и правильной русской речью высококультурного человека. В эмоциях проявлял крайнюю сдержанность. Его рассказы даже о весьма деликатных обстоятельствах жизни были лишены и тени похабщины. В лагере держался с большим достоинством.

Наше знакомство с Д.А. Быстролётовым продолжалось до 1946 года, когда я был освобожден из-под стражи и отправился в ссылку. В Сусловском отделении Сиблага мы расстались навсегда».

Легендарный советский разведчик Жорж Коваль

О Жорже (Георгии) Ковале в СМИ сообщалось, прямо скажем, не так много, как хотелось бы читателям. Между тем ему единственному из всех советских разведчиков удалось самому устроиться и проработать в засекреченных американских лабораториях, где создавалась первая американская атомная бомба (А-бомба).

Георгий, Георг, Жорж, Джо Коваль при жизни не гнался за славой.

Он не из тех, кого ее лучи ласкают и греют. Создается впечатление, что он был счастлив без этого. Родился Коваль в 1913 году в США, умер в Москве 31 января 2006 года, прожив, как и многие его коллеги-разведчики, долгую жизнь.

В 2006 году В. Путин прибыл на открытие нового здания Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба. Он посетил закрытый музей этого военного ведомства.

Владимир Владимирович задержался у стенда, где рассказывалось о почти никому не известном разведчике под оперативным псевдонимом «Дельмар». Президент попросил рассказать подробнее и познакомить с военным «атомным» разведчиком. Оказалось, что на тот период легендарный суперразведчик уже ушел из жизни.

Далее выяснилось, что был у нас во время Великой Отечественной войны и после, в самый разгар погони за секретами А-бомбы, единственный разведчик-нелегал, проникший в важнейшие американские атомные центры.

Переселение ГРУ в новое здание, Музей, президент России, понимающий цену такого подвига, опытные экскурсоводы — цепь случайностей превратилась в закономерность. И теперь многим кажется странным, почему же звание Героя России Жоржу Ковалю не присвоили хотя бы в середине 1990‐х, как, например, группе атомных разведчиков из Службы внешней разведки России.

Коваль уже был похоронен на Даниловском кладбище, когда в 2007 году вышел указ о присвоении ему звания Героя России. Награды Коваля были торжественно переданы в музей ГРУ осенью того же года. Восемь, а, по некоторым данным, девять лет, вопрос спорный, Коваль проработал в США под чужим именем, а затем служил в армии под своим собственным. Выехал из Штатов, поселился в Москве, стал известным в узких кругах ученым-химиком. До конца дней был страстным футбольным болельщиком «Спартака».

Его биография несколько напоминает жизненную историю коллеги по опасному ремеслу Абеля-Фишера. Оба родились за границей, семьи вернулись с ними, еще юными, на историческую родину, а затем вновь рисковое возвращение в зарубежье, но уже в качестве нелегалов. Разве только Абеля по наводке предателя Хейханена арестовали, а командировка Коваля прошла без всяких эксцессов.

История Жоржа берет начало в белорусском местечке Телеханы, где трудился его отец. Плотник Абрам работал много — больше просто невозможно, а зарабатывал мало. Красавица Этель Шениски, дочь местного раввина (ничего себе родственничек для будущего военного разведчика), Абрама полюбила, но никак не соглашалась связывать с ним судьбу. Она ушла от папы, подалась в социалисты, но где жить? Не в шалаше же устраивать рай?

И тогда Абрам-плотник поклялся любимой: он уедет от телеханских невзгод и еврейских погромов в Америку, сколотит денег, купит дом и вызовет к себе Этель. В 1910 году он обосновался в Штатах.

В те далекие времена невесты умели ждать. И через два года после отъезда Коваля Этель получила от своего Абрама по почте много долларов плюс подтверждение: деньги на дом накоплены.

Она не побоялась поехать в США и увидела в городе Су-Сити, что, как и Телеханы, находился в захолустье (только американском, в штате Айова), деревянный домишко с пятью небольшими комнатами. Этель родила счастливому мужу троих детишек — Изю, Жоржа и Габриэля. Среднего, родившегося прямо в Рождество 25 декабря 1913 года, местные называли на американский манер Джорджем. Жорж Коваль с годами превратился в рождественский подарок и для атеистов из советской военной разведки.

В первые годы все шло неплохо. Искали лучшую жизнь и отыскали. Но потом та, лучшая, куда-то исчезла. Еще в детстве кем только Жорж не подрабатывал. Способный, шустрый, говорил на идише и, понятно, на американском английском, подсознательно избавившись от своеобразного акцента, который всю жизнь потом преследовал его друзей из еврейской общины. Очень хотел учиться. Приносил хорошие отметки из школы. Даже окончил два семестра в колледже. Играл в волейбол. Статистика в этом виде спорта в США развита поразительно. И имя юного Жоржа Коваля, как пишут американские исследователи, даже значилось в некоторых мелких спортивных справочниках. В принципе он мог рассчитывать на спортивную стипендию в колледже, в университете.

Только где было взять Эбрахаму (Эйбу-Абраму Ковалю) деньги на учебу еще двум сыновьям? А тут вдруг наступила Великая депрессия. В Нью-Йорке люди прыгали с небоскребов. В Су-Сити таких высоких зданий не было. Как и работы.

И сознательный еврей с социалистическими взглядами Эбрахэм Коваль возглавил организацию (IGOR — Идише колонизацие ин ратенфербанд), поставившую цель помочь своим собратьям в СССР создать собственную автономную социалистическую республику. Отец семейства свято верил, что в Биробиджане «отец народов» Иосиф Сталин сотворит рай для евреев. Эту веру поддержали и письма родственников и друзей, приехавших из СССР.

Сын, Джо, тоже поверил в хорошую идею. Он всегда старался прийти на подмогу нуждавшимся в помощи. И когда двух бедных женщин выселили из приюта для бездомных, он с друзьями ворвался в офис чиновника, отдавшего этот приказ. Требовал вернуть несчастных в приют, не покидал помещения до прихода шерифа. И был в первый и последний раз в жизни арестован шерифом. Ночь провел в полицейском участке. Потом Джорджа отпустили. Но по каким-то соображениям его заподозрили в сотрудничестве с YCL (Young Communist League) — довольно популярной тогда Лигой молодых коммунистов?

Видимо, он имел какое-то отношение к этой организации, потому что в 1930 году семнадцатилетний Джордж участвовал в конференции, собранной коммунистами штата Айова.

И еще одно «страшное» подтверждение его левых взглядов. Коваль как-то признался бывшим одноклассникам, что поступил учиться в университет, чтобы освоить профессию инженера. Проучился два семестра, дабы приехать в Советскую Россию не каким-нибудь нахлебником, а относительно подготовленным, пусть и начинающим, специалистом.

Все эти материалы на Коваля накопали только в 1954 году, когда у главы ФБР мистера Гувера подозрения в его шпионской деятельности в пользу СССР окончательно вызрели. Что ни говори, доказательств левых взглядов Джо Коваля хватало. Но они всплыли лишь годы спустя после отъезда американского сержанта из страны.

А в 1932 году, в пору Великой депрессии, семья плотника Абрама, прожившая в США около двух десятилетий, отправилась на советском теплоходе с подходящим названием «Левитан» в новый поиск той самой лучшей жизни на Дальний Восток Страны Советов — прямиком в Биробиджан.

Уж чего-чего, а работы для плотников и других переселенцев из США здесь было хоть отбавляй. На хлеб с маслом трудолюбивым Ковалям хватало. Но вот учиться Жорж Коваль хотел не в Биробиджане, а в столице Советского Союза. Он начинал, как и отец, лесорубом-плотником, потом был. электриком, слесарем. Однажды фото счастливой семьи еврейских переселенцев Ковалей, на котором Жорж получился просто отлично, появилось даже на страницах всесоюзного журнала.

Юный электрик мечтал стать химиком. Почему бы не сбыться мечте при светлом социализме? Сбылось в 1934 году в Москве, где он сразу поступил в знаменитую Менделеевку.

Учился настолько хорошо, что был зачислен в аспирантуру химико-технологического института и, что немыслимо для подавляющего большинства выпускников той поры, без экзаменов. Впереди маячила кандидатская диссертация, не вдаваясь в подробности, — по каким-то газам. Жорж умело ладил с профессорами и аспирантами МХТИ, занимался, в меру возможностей, без фанатизма, профсоюзной работой. Женился на девушке из хорошей, пусть и несколько буржуазной (в прошлом), семьи. Ее называют то Людмилой, то Татьяной, но не из-за конспирации. По прошествии многих лет имя подзабыли. Души не чаял в родившейся дочери. Шел 1939 год.

И тут вся эта советская идиллия в момент разрушилась. Ну мог ли такой положительный парень не заинтересовать разведку? Нет, не только отличной институтской характеристикой и своей преданностью идеям социализма, а и необычной биографией. Родился, вырос, учился в США. Знал чужие обычаи. Сам мог бы подучить энкавэдэшных преподавателей английскому. Тут еще раз приходится вспомнить легендарного Вильяма Генриховича Абеля-Фишера, в молодости владевшего английским, скажем прямо, получше русского. Только ехать нелегалом в Штаты Жоржу выпало раньше, чем Вилли. Военная разведка торопилась. Его вызвали и предложили поработать в разведке. Согласие Жоржа получили довольно быстро. Обучение разведывательным премудростям шло в таком же резвом темпе.

У Жоржа Коваля было две легенды пребывания в Штатах. По одной, он прибыл в США под другим именем и по изготовленным в СССР документам. Надо было легализоваться, найти работу по хорошо знакомой химической тематике. Перед войной о возможности создания А-бомбы в СССР задумывались лишь чудаки-одиночки. Помня о газах, которыми немцы травили французов в империалистическую, боялись применения химического оружия.

Вторая легенда у Жоржа была более подходящей. Он всплывает из небытия и возобновляет свою жизнь в Штатах по собственному паспорту и под настоящей фамилией. Уехал-то недавно — в 1932 году. И то ли что-то предвидел, то ли по счастливой случайности сохранил все выданные в Айове документы. Конечно, устроиться предстояло в каком-нибудь крупном городе с химическими предприятиями и обязательно подальше от Су-Сити, что в штате Айова.

Оставалось только как-то «прикрыть» исчезновение аспиранта Менделеевки из СССР. Был да сплыл. Его хорошо знали в институте, помнили и в Биробиджане. Вдруг кого-то из переселившихся опять потянет в Америку. Ха, уж дома-то, где мы сами хозяева себе, это — проще простого. А святая обязанность каждого советского молодого мужчины послужить в армии? Вот Жоржа и призвали в 1939 году. Место службы? Неизвестно. Где надо. Он не проходил курсов, как все новобранцы, не принимал присягу. Правда, военное звание ему присвоили — солдат.

Жена знала, куда отправлен муж, родителям — успокоительные письма в непонятно откуда ставший родным Биробиджан. Место армейской службы в далеком якобы краю — шлифовка в Москве двух легенд, сборы, прощание. И прибытие в Штаты в октябре 1940 года.

Фарт, удача играют в разведке не решающую, однако важную роль. Сразу повезло и Ковалю, как часто случается с людьми не только предприимчивыми, но и рисковыми. Он имел основание не очень доверять своим документам на чужую фамилию. Вдруг не выдержат проверки уже на границе? Но получилось так, что на берег он сошел в компании капитана танкера, прибывшего в Сан-Франциско. Тот небрежно кивнул знакомым из миграционной службы: «Это со мной». И его вообще не проверили. Из Сан-Франциско быстренько укатил в Нью-Йорк, где встретился с резидентом-нелегалом Разведупра Генштаба.

Ну а уже в 1940 году Жорж приступил к работе в США. Сначала пытался устроиться в той, в принципе знакомой ему американской жизни под вымышленным именем. И довольно быстро от разведчика-химика пошла информация о производстве токсинов.

Но надо было внедряться в настоящее военное предприятие. В его открытом поведении и светлом взгляде было нечто притягивающее. Помогли знания, накопленные в Менделеевке. Видно, в Москве учили неплохо. И технически подготовленный, легко сводящийся с людьми, на лету все схватывающий парень оказался востребованным.

Однако получилось так, подготовленные в Москве документы «не прошли». Он справедливо боялся проверки, которая могла бы стать первой и последней. И Коваль решил рискнуть, устроиться на завод, производящий и военную продукцию, под собственным именем. Это решение прекрасно себя оправдало. Прикрытие оказалось приличным. И, если опять проводить параллели с тем же Р. Абелем, у него в редкие минуты раздражения вдруг прорывался некий акцент, то Ковалю был именно английский в американской версии родным. Вроде и бояться нечего. Вроде…

Тем временем Коваль встречался с резидентом нелегальной разведки, и в Москву пошел поток материалов с военного химического предприятия.

У Жоржа создавалось твердое впечатление, будто в США не считают немецкое химическое оружие главной угрозой в будущей войне. Предугадывать, анализировать собранный материал по химическим вооружениям не входило в задачу нелегала «Дальмара». Но своей регулярной, выверенной информацией он наводил московских начальников на мысли о том, что немцы, да и уж точно американцы, заняты разработкой нового мощного оружия.

Но и на Жоржа случилась проруха. Когда, уже во время службы в армии, жил в казарме в Нью-Йорке, любопытный сослуживец заинтересовался, почему Коваль говорит с таким акцентом, будто родился в Айове. Ведь сам рассказывал несколько раз ребятам, что вырос в еврейском приюте на окраине Нью-Йорка. Пришлось объяснить: у них в приюте воспитателями были уроженцы Айовы.

И еще вопрос. Почти ко всем солдатам по праздникам приезжают родственники, а к Жоржу ни разу? И здесь тоже спасла сказка о приюте: какие родственники у сироты-еврея?

Но это было уже в годы армейской службы. Ни руководители в Москве, ни он не знали, где придется проходить службу, если призовут. Но какие там «если». В 1941 году он уже официально подлежал призыву. Резидент подсказал: постараться уклониться. Но если будут нажимать, идти в армию.

А то возникнут подозрения, начнутся проверки. Химическое предприятие, на котором работал Жорж, выполняло военные заказы, и знающего техника под всякими предлогами спасали от призыва. Но в 1942‐м развели руками: родина США зовет. И ни разу он не дал никакого повода усомниться, что в армию призван настоящий патриот-американец.

Выпускника Менделеевки, ныне старательного, исполнительного солдата, направили на учебу. Поначалу готовили в инженерные войска. Именно армия дала возможность совершенствовать знания в Сити-колледже на Манхэттене. Там он грыз новую науку, специализируясь в электротехнике. Аполитичный, сдержанный Коваль тратил время лишь на учебу, сторонясь политических разговоров. Привычно вошел, как и в Москве, в когорту лучших слушателей.

Затем специальные курсы. Здесь помогли и предусмотрительно сохранившиеся в Биробиджане Ковалем документы, захваченные из Су-Сити, а затем привезенные оттуда в США. Они свидетельствовали: за плечами Жоржа два семестра американского технического университета. Он с удивлением обнаружил, что его готовят к работе с радиоактивными материалами. В одну из редких встреч с куратором-резидентом доложил ему об этом, еще не понимая, в какой ситуации он находится.

И тут, как в Москве, он привлек к себе внимание. На сей раз американских военных «кадровиков». Шел 1944 год. Работы по созданию А-бомбы в разгаре. До цели близко. Но возникли преграды, которые можно было решить, лишь используя больше не только ученых, но и отличных техников. Их явно не хватало. И, возможно, случайно, однако с определенной долей закономерности, Жорж Коваль, чей уровень интеллекта был заметно выше, чем у его соучеников, попал в элиту. В августе 1944‐го получил назначение в город Оук-Ридж, штат Теннесси. Ему намекнули, что придется работать с радиоактивными веществами. Но предположений, что это как-то связано с созданием А-бомбы, не возникло. Резидент, которому «Дальмар» сообщил о назначении, обговорил условия связи, не предполагая, что его подопечный попадает на абсолютно засекреченный объект. Если не являлось секретом, что в лаборатории Лос-Аламоса разрабатывалась А-бомба, то в других не менее закрытых и секретных городах, как, например, Оук-Ридж, производили обогащенный уран и плутоний для А-бомбы.

В отличие от «освоенного» советской разведкой Лос-Аламоса об Оук-Ридже в Москве почти ничего не знали. И «Дельмар» первым сообщил: здесь производят обогащенный уран и плутоний. Сам Жорж как раз и работает радиометристом в секторе по производству плутония.

Поле деятельности Коваля не было строго ограничено запретами в передвижении, как у других сотрудников. Радиометрист охранял здоровье своих соотечественников, которые работали с радиоактивными материалами. В его задачу как раз и входило перемещение по трем различным секторам: он следил за тем, чтобы нигде уровень радиации ни в коем случае не превышал допустимый.

Таким образом, все происходившее в трех разных секторах специалисту, пусть химику, было не только известно, но и в деталях понятно.

В своих сообщениях «Дальмар» сообщал, что в трех изолированных друг от друга помещениях трудилось около полутора тысяч сотрудников.

А это говорило о том, какой уровень предприятия и о серьезности намерений американских ученых и инженеров.

Для Москвы неожиданным стало и сообщение Коваля о доставке обогащенного урана и плутония из Оук-Риджа в Лос-Аламос. Военные самолеты с грузом сопровождала усиленная охрана.

«Дальмар» также информировал, что каждый сотрудник лаборатории в Оук-Ридже фактически прикован к собственному рабочему месту. За всеми наблюдали, прослушивали на всякий случай телефонные разговоры, не слишком поощряли общение друг с другом. Жили в закрытых лагерях, как в казармах, только удобных, комфортабельных, ни в чем не нуждались. Между сотрудниками лабораторий, занятых исследованиями, воздвигли непроницаемые барьеры. Но Жорж Коваль, пользуясь своим положением, эти барьеры относительно легко преодолевал.

Генерал-лейтенант Лесли Гровс являлся руководителем военной части «Манхэттенского проекта» и отвечал за безопасность работ на атомных объектах. Его книга «Теперь об этом можно рассказать», вышедшая и у нас в 1964 году в Атомиздате, — образец того, как нельзя безоговорочно верить в свою неуязвимость. Следует отдать должное генералу, он сделал все, чтобы создать «железный занавес» между своими подчиненными и остальным миром. Работал, судя по его же описанию, самоотверженно. Допустил лишь одну, но фатальную ошибку: уверовал в непроницаемость установленного им занавеса, называл лабораторию в Лос-Аламосе абсолютно «мертвой зоной».

Но если кто-то заслон возводит, то всегда найдется кто-то, кто попытается через него проникнуть. И это, как мы теперь знаем, удалось советской разведке. Несколько ученых США из Лос-Аламоса инициативно, то есть добровольно, сами вышли на советскую внешнюю разведку, предложив ей свои услуги. Тот же «Млад», он же Теодор Холл, одарил нашего друга-агента «Лесли» — Лону Коэн кипами чертежей, переданными им в сугубо закрытом городке Альбукерке и чудом доставленными в Нью-Йорк «Джонни» — разведчику Анатолию Антоновичу Яцкову.

Немецкий физик-антифашист Клаус Фукс добывал информацию из Лос-Аламоса, а позже из Англии. Итальянский физик Бруно Понтекорво, единственный из крупных ученых, который пошел на риск сотрудничества с советской разведкой, внес огромный вклад в создание первой советской атомной бомбы.

Но роль Жоржа Коваля — особая. Военный-нелегал в звании солдата — единственный из наших соотечественников, из всех советских легальных и нелегальных разведчиков, кто сам лично, без чьей-либо помощи проник на абсолютно закрытый (по мнению наивного генерала Гровса) атомный объект и передал бесценные данные советской разведке.

Химику и способному инженеру не приходилось начинать здесь с нуля, как многим другим агентам и разведчикам. Он вникал в технологию обогащения урана. Своими глазами видел новейшее секретнейшее оборудование. Общался с замученными скучным бытием техниками, которым так хотелось душевно поговорить хоть с кем-то и рассказать, поведать. И «Дальмар» слушал, запоминал. Сумел все это, пусть на своем уровне, не обобщить, попытаться осмыслить весь технологический цикл. Понял, что ученые США заняты производством полония, который собираются использовать в атомном заряде. Об этом в СССР не знали.

В скором времени Жоржу удалось вырваться в свой первый отпуск и прибыть на служебном джипе на заранее установленное место. Там его уже поджидал непосредственный начальник. О нем известно лишь одно — оперативный псевдоним «Фарадей». Ему и передал Жорж данные о производстве ядерных материалов — плутония и урана. И еще об источнике инициирования, благодаря которому и происходит атомный взрыв.

А от «Фарадея» до Москвы, где их особенно ждал молодой тогда еще бородатый физик — в некотором смысле отец советской А-бомбы И.В. Курчатов, сведения добирались сложным засекреченным способом.

Сам по себе возникает вопрос, почему все же Жорж Коваль не вызвал никаких подозрений у американской контрразведки, как проморгали его люди Гровса? Найти ответ помог собственный корреспондент ТАСС в США Андрей Шитов, передавший целый ряд материалов о Ковале, в том числе из американской прессы.

Издания «Journal of Cold» и «Journal of Cold War Studies» объясняют неуловимость ДЖО прямо как в анекдоте. Его никто не искал. Проморгали, ибо биография простого американского парня из бедной еврейской семьи была обыденна, безлика. А если Коваль чем-то и выделялся, то, как сочли, проанализировав его тесты IQ, быстротой мышления и сообразительностью. Маловато для подозрений в шпионаже. Прошлое техника, а не инженера (кто ж знал о его советском дипломе?) Коваля представлялось типично американским, проверки не требующим. Первый же запрос в его родной Су-Сити опроверг бы это мгновенно. Но поверили, проверяли других, более важных по должности и положению в «Манхэттенском проекте», чем какой-то техник.

К тому же шла война, было не до копания в абсолютно прозрачных биографиях. Требовалось как можно скорее дать результат: во что бы то ни стало сделать эту малышку, А-бомбу. И Коваль несколько лет умело пользовался всегдашним, типично американским и в принципе неплохим умением выжимать результат, несмотря ни на что и не обращая внимания на частности и мелкие детали.

Как писал мне Андрей Шитов, представители ТАСС после 2006 года получили от ФБР США ряд документов из рассекреченного дела Джорджа Коваля.

Из этих документов следует, что после исчезновения Коваля директор ФБР Гувер ставил перед своими сотрудниками конкретную задачу: выяснить, как удалось советскому нелегалу проникнуть в секретные лаборатории. Даже фамилии его сначала не знали, потому именуя «неустановленным лицом». Только позже всплыли серьезные вопросы. Вот они. Как и с чьей помощью Коваль смог попасть на атомные объекты? К какой секретной информации он имел доступ? Было ли это результатом заранее спланированной операции? Кто помог ему попасть в США и легализоваться? Не возвращался ли Коваль в США после его отъезда в 1948 (или в 1949) году? Ни на один вопрос Гувер ответа не получил.

Точно выяснили лишь место работы человека по фамилии Джордж Коваль, включенного в список обслуживающего персонала частной и крупной нью-йоркской фирмы. Но до разгадки феномена по фамилии «Джо Коваль» было ФБР еще очень далеко. К тому же было совершенно непонятно, насколько глубоко проник советский нелегал в американские атомные секреты.

Помог, как это, увы, случается, советский перебежчик, подтвердивший: служащего этой фирмы каким-то образом знали и в Москве. И Джо-Джорджа Коваля стали разрабатывать уже по всем правилам.

Директор ФБР попытался лишить Коваля американского гражданства. Не удалось. Тот никогда не подвергался уголовному преследованию. Да, проник в США, но в секретных атомных лабораториях работал под собственным именем и предъявляя собственные подлинные документы. Тут, возможно, сыграла свою роль не только биография Коваля. Военная контрразведка, которая работала на генерала Гровса, сразу же Коваля проморгала. Раз пройдя проверку, рядовой в дальнейшем оставался вне подозрений. А ФБР спохватилось слишком поздно, когда и след Джо простыл. Несогласованность двух служб США привела к образованию бреши, которую и использовал советский нелегал.

Гровс недолюбливал ФБР, он неохотно запустил в Лос-Аламос лишь парочку агентов, на которых сотрудники военной контрразведки бросали лишь косые взгляды. Ну как тут не посоветовать сотрудникам всех спецслужб: дружите между собой, ребята, если не хотите остаться на бобах, ведь делаете одно общее дело.

И хотя ФБР узнало о советском шпионе, как следует потрудившемся в секретных атомных лабораториях, в начале 1950‐х годов, раскручивалось его дело крайне медленно. Шуметь об этом — только позориться. И поэтому в Штатах эта история полного триумфа одних и обескураживающего поражения других всплыла лишь после присвоения Ковалю звания Героя России.

Да и статьи, книги о нем появились в основном после 2009 года. А атомный взрыв на полигоне под Семипалатинском, ошеломивший американцев, прогремел не в 1955‐м, а как они предполагали, а 29 августа 1949 года.

В США до сих пор уверены: первая советская А-бомба была точной копией американской. Нейтронный инициатор, внутри которого находился полоний, был прямо как из Лос-Аламоса. Что с них взять? Пусть, как хотят, так и думают. Но и роли рядового Советской армии Коваля отрицать не будем.

Однако счастье — в данном случае для нашей разведки — не могло длиться вечно. Оно и так продолжалось долго. По одним сведениям, восемь лет, по другим — целых десять.

Был риск напороться на кого-то из штата Айова, знавшего, что семья Абрама Коваля, страстно верившего в коммунизм и презиравшего все американское, рванула в 1932 году в Советский Союз. Нет, здесь-то повезло!

Зато подвело совсем иное, вроде бы малозначащее, до обидного мелкое, что и губит обычно всех разведчиков — не только наших.

Ну да, имеется в виду тот самый довоенный советский журнал. Жорж Коваль помнил о нем, отправляясь в США в 1940 году. Он все-таки попал в руки американской контрразведки: фото счастливой еврейской семьи, избежавшей тягот капиталистического рая благодаря переезду в Биробиджан. И на фото узнаваемый парнишка — Жорж Коваль.

А жалко. После войны Ковалю предлагали остаться работать на атомном объекте уже в качестве гражданского специалиста. Он, к удивлению работодателей, отказался: рвался в любимый Нью-Йорк, собирался создать семью, мечтал продолжить образование. Такие понятные желания. Им дали осуществиться. Сержант инженерных войск СШA техник третьего разряда Джордж Коваль демобилизовался в 1946 году.

Уже тогда он начал бить тревогу. Да, почувствовал опасность там, где другой бы от нее отмахнулся. Но Джо действительно был везунчиком.

Спасло не только это. Он анализировал события, взвешивал ситуацию. В Америке произошел неслучайный всплеск шпиономании: в августе 1945 года в Канаде сбежал шифровальщик военной резидентуры ГРУ Гузенко. Вот уж когда включились на полную мощь американские спецслужбы. Пошли поголовные проверки. Тут уж Ковалю не поздоровилось бы. Выяснили бы всю подноготную.

А еще через полгода после этого произнес в американском городке Фултон свою знаменитую речь Черчилль. Вскоре за проверками пошли аресты. Частично они коснулись и советской разведывательной атомной сети в США и Канаде. Набравшийся опыта нелегал Жорж Коваль не мог на это не среагировать. Сославшись на неизбежность новых проверок, попросил срочно переправить его из США. Знакомым честно признался: получил выгодное предложение поработать в Европе, куда и отправляется. Обман, но лишь частичный. Получил заграничный паспорт и отчалил во Францию. От Гавра было уже сравнительно недалеко и до Москвы, где он и оказался в конце 1948‐го. И тут же, как пишет Андрей Шитов, начались проверки его друзей по Су-Сити. Их допрашивали, просили рассказать о Ковале. При этом никому из них не говорили о том, что того в чем-то подозревают. Неужели сын Эбрахама, уехавшего строить социализм в СССР, и сержант Коваль — одно и то же лицо? Появилось и злосчастное фото. Не оставалось никаких сомнений — лицо было точно одно. Провал американской контрразведки означал полный успех другой нелегальной разведки — советской, военной.

По мнению некоторых историков разведки, исчезновение Коваля из США оставалось незамеченным до 1950‐го. И только тогда американцы начали бить тревогу. Искали его в разных местах. Сначала в Западной Европе. Потом почему-то в Латинской Америке.

Однако, жаль, что пришлось покинуть Штаты. С такими способностями Коваль мог бы добраться в США и до более высоких чинов и званий. Теперь ему предстояло заново начинать в Москве. В июне 1949‐го «…солдат Жорж Коваль, 1913 года рождения, демобилизовался из рядов Вооруженных Сил СССР», так ни разу за всю десятилетнюю службу в армии, то бишь в разведке, не примерив военного мундира.

Предположительно, в 1950 году или чуть раньше Георгий Абрамович Коваль появился в МХТИ имени Менделеева.

Его дождалась терпеливая жена, которая долгие годы получала лишь короткие письма от мужа. Их передавали молчаливые люди, не склонные вступать в длинные разговоры. Вновь пошла тихая и счастливая своей незаметностью жизнь. Восстановился в аспирантуре, успешно, как всегда получалось у Коваля, защитил диссертацию, став кандидатом наук. С радостным достоинством принял предложение остаться в стенах вуза.

И вдруг из отдела кадров Менделеевки грянуло: а нам ученые вашего редкого профиля совсем не нужны. Он пытался развеять недоразумение, убедить в ошибочности решения. После увольнения думал найти работу где-то еще, а потом вернуться в альма-матер. Не брали нигде. Предлоги разные, суть одна.

Что случилось, почему? Спустя десятилетия причины разглядеть легко, но что тогда. Кадровики недоумевали. Где этот Жорж Коваль пребывал почти десять лет? Пишет в анкете, будто служил в армии с 1939 года, это точно зафиксировано, до 1949‐го. Но почему дипломированный выпускник МХТИ с блестящими знаниями за все эти годы так и оставался солдатом? Неужели не мог дослужиться ну хотя бы до младшего офицера? И награда всего одна — медаль «За победу над Германией».

Бедные кадровики! Откуда им было знать, что есть у Коваля и другие медали. В США его награждали более щедро. Демобилизован с почестями и двумя медалями «За победу во Второй мировой войне» и «За примерное несение службы».

А в Москве удивлялись: разве не странно ведет себя этот рядовой? На вопросы о службе отвечает и в письменной форме, и при собеседованиях сдержанно, подробностей не приводит. Для бдительных кадровиков, и не только для них, этого было достаточно, чтобы Коваля уволить и никуда не брать на работу.

А он молчал. Дав еще в 1939 году подписку о неразглашении. И не имел права разглашать тайну. Из ГРУ, не любящего шума, его после приезда из США отпустили.

И еще об одном. Вернувшись из США, Жорж Абрамович попал в самый пик борьбы с «безродными» космополитами. Дело врачей-отравителей, увольнение из органов достойных сотрудников не с той национальностью в пятой графе в анкете. Пригвождение к столбу деятелей науки и культуры со сложными фамилиями: как позорны эти атрибуты той эпохи. А этот Коваль еще и родился в США. К чему рисковать своим благополучием ради этого подозрительного типа.

Но Ковалю надо было жить, кормить семью. Положение — трагическое. Пришлось обратиться в ГРУ. Там откликнулись, разобрались, помогли. Не сделали этого сами? Хранили тайну. Но написал же в ответ на мольбу о помощи рядового Коваля сам начальник ГРУ генерал-полковник Михаил Алексеевич Шалин письмо министру высшего образования В.Н. Столетову: «Прошу вас учесть его немалые заслуги при обеспечении работой». Подтвердил, что Жорж Коваль с 1939 по 1949 год находился в армейских рядах. А объяснить, чем конкретно занимался, не может, ибо строго соблюдает закон о неразглашении государственной тайны о службе, которая проходила в особых условиях». На языке разведки это сочетание обозначает: был нелегалом за границей. В случае необходимости представители ГРУ все это подробно объяснят кому и где надо. Но объяснять не пришлось. На просьбу генерала Шалина «учесть немалые заслуги при обеспечении работой» министр наложил резолюцию. Обращение переслали в МХТИ имени Менделеева. И в институте быстро, без дешифровальщиков и дополнительных разъяснений, все решили по-человечески. Коваля приняли, восстановили и назначили на соответствующую должность.

Студенты Коваля любили, он отвечал им тем же. Проработал в этом институте лет сорок. Преподавал, писал научные работы.

Военная разведка — ведомство исключительно закрытое — вспомнила о своем рядовом солдате лишь в начале ХХI века. Его приглашали на встречи ветеранов. Регулярно помогали, в том числе и деньгами. Даже наградили почетным знаком «За заслуги в военной разведке». В сугубо закрытом музее поместили фото «Дельмара». Свой узкий круг людей до этого что-то о нем слышал.

Он был неизвестен нештатному составу ГРУ и уж тем более широкой публике, потому что о подвигах разведчика-нелегала все предшествующие десятилетия «по соображениям безопасности» молчали. А Жорж Абрамович не признавал суеты. Его не знают? Значит, так надо.

Когда руководителей ГРУ упрекнули в «забывчивости», в том, что дань публичного уважения отдана герою из их ведомства очень поздно, они честно ответили: сам Коваль просил «пока» хранить его подвиги в тайне. Думается, генералы не лукавили.

Коваль прожил в безвестности в принципе счастливую жизнь. А после нее президент РФ побывал в новом здании ГРУ, заглянул в музей, где ознакомился со справкой на Жоржа Коваля и попросил предоставить ему подробные материалы на разведчика-нелегала.

Руководство России по достоинству оценило вклад разведчика-нелегала в обеспечение безопасности нашей страны. Указом Президента России В. Путина ему было присвоено высокое звание Героя Российской Федерации (посмертно).

Жорж Абрамович Коваль умер в Москве 31 января 2006 года.

Резидент НКВД в Москву не вернулся

Орлов Александр Михайлович, он же Никольский Лев Лазаревич, он же Николаев Лев Леонидович, он же, наконец, Берг Игорь Константинович. Под такими именами выступал этот человек. Последняя его должность была — резидент НКВД в Испании, советник по вопросам безопасности при правительстве республиканцев в 1937–1938 годах. А в историю он вошел под своим испанским псевдонимом — как Орлов.

Настоящие фамилия, имя и отчество Орлова — Фельдбин Лейба Лазаревич. Он родился в городе Бобруйске в семье Лазаря и Гелы Фельдбиных. После окончания школы поступил на юридический факультет Московского университета. Но Первая мировая война вмешалась в судьбу будущего разведчика, и в 1916 году он был призван на воинскую службу в царскую армию, стал рядовым 104‐го запасного полка. Затем Вторая студенческая школа прапорщиков. Работа в Высшем финансовом совете с 1918 по 1919 год.

На работу в ЧК принят в 1920 году. Служил следователем и оперуполномоченным Особого отдела 12‐й армии, начальником секретно-политической части Архангельской ЧК. Потом вдруг — причина в личном деле не указана — вновь оказался на гражданке. В 1921–1924 годах работал следователем Верховного трибунала при ВЦШ и помощником прокурора уголовно-кассационной коллегии Верховного суда. В 1924 году возвращается на службу в органы госбезопасности — сначала в экономическое управление ОГПУ, а затем в погранохрану Сухумского гарнизона.

Приобретя богатый и разнообразный жизненный опыт, освоив немецкий, английский и французский языки, отслужив в группе объединенных интернационалистов Лозовского и вступив в ряды ВКП(б), Орлов принят в 1926 году на работу в Иностранный отдел (ИНО) ОГПУ.

Через год Орлова направляют в Германию под прикрытием сотрудника торгпредства. Он выполняет задания по линии экономической и научно-технической разведки. Затем его путь лежит во Францию.

В 1930 году Орлов возвращается в Москву, где назначается руководителем экономического отделения ИНО ОГПУ. Это признание его заслуг в разведке. Далее руководство ИНО ОГПУ принимает решение направить его в нелегальную разведку, поскольку там кадры на вес золота, а у Орлова помимо знания основных европейских языков еще и опыт зарубежной работы.

В 1932 году он совершает краткую поездку в США, где обзаводится подлинным американским паспортом на имя У. Гольдина. В следующем году с этим паспортом он вновь появляется в Париже под видом американского бизнесмена, спасающегося от Великой депрессии, руководимая Орловым нелегальная резидентура «Экспресс» включает помимо него в те времена совсем еще молодого работника ИНО Александра Короткова, которому исполнилось тогда всего 24 года.

Перед самым началом войны А. Коротков станет заместителем резидента НКВД в Берлине и будет поддерживать конспиративную связь с руководителями подпольной антифашистской организации «Красная капелла». После войны генерал Коротков возглавит нелегальную разведку. В середине 50‐х годов будет исполнять обязанности начальника ПГУ КГБ. А пока он чехословацкий студент Районек, который изучает в Сорбонне антропологию.

Жена А. Орлова, получившего в оперативной переписке псевдоним «Швед», Мария, станет Жанной. Она выполняла роль технического сотрудника небольшой разведывательной группы, которую возглавлял ее муж А. Орлов.

Перед «Шведом» стояла задача по разработке 2‐го бюро Генерального штаба французской армии (военной разведки). Там работал известный Центру человек. Из внешних примет объекта разработки было известно, что он хромает на одну ногу.

А. Коротков (оперативный псевдоним Длинный) тем временем установил контакт с французским студентом, который симпатизировал коммунистам. Из-за отсутствия средств вскоре француз был вынужден оставить учебу в Сорбонне и устроиться… фотографом во 2‐е бюро Генерального штаба.

Казалось, что цель вот-вот будет достигнута. Но однажды «американский бизнесмен» У. Гольдин столкнулся на улице с бывшим сотрудником советского торгпредства Верником, который опознал разведчика.

К тому же Центр получил информацию о том, что французская контрразведка подбирается к «Длинному», поскольку ей стало известно о его интересе к сотрудникам 2‐го бюро.

«Швед» был вынужден уйти через швейцарскую границу в Австрию, а «Длинного» Центр перебросил на работу в Германию. 3 июня 1934 года на имя «Шведа» пришла телеграмма Центра, в которой ему предписывалось выехать в Лондон и возглавить нелегальную резидентуру. В примечании была сделана приписка, что нелегальной разведкой в Лондоне завербован Ким Филби и что его задача — руководить работой созданной его заместителем А. Дейчем агентурной сети в Англии и принять меры по ее расширению.

В Лондоне Орлов и Дейч через К. Филби вышли на двух других участников «кембриджской пятерки» и привлекли к сотрудничеству с советской разведкой на идейной основе сотрудника Форин Офис Дональда Маклейна и Гая Берджесса. О деятельности руководимой А. Орловым нелегальной резидентуры и знаменитой «пятерки» было уже много сказано. Только А. Дейч привлек к сотрудничеству с разведкой 20 агентов, которые в военное лихолетье снабжали Москву важнейшей стратегической информацией. И сам А. Орлов вел до войны активную вербовочную работу в Англии, о которой пока рано говорить.

И здесь, в Лондоне, А. Орлова подстерегает случайность, которые, увы, не редкость в разведке. В 1935 году «американский бизнесмен» У. Гольдин случайно сталкивается на улице Лондона с преподавателем английского языка, у которого он брал уроки в Австрии в качестве советского гражданина. Послав в Центр условную телеграмму «Лотти» срочно уезжает на юг», разведчик возвращается в Москву с важнейшими материалами о новых видах оружия, изобретенного в Англии.

Но созданная «Шведом» и его помощником агентурная сеть продолжала функционировать в Англии.

Генерал недолго работает в Центре. В 1936 году в Испании вспыхнул франкистский мятеж, и руководство разведки направляет его резидентом НКВД и советником по вопросам безопасности республиканского правительства. Здесь он работает с другим знаменитым разведчиком — генералом Григорием Сыроежкиным, который создает разведывательно-диверсионные группы Испанской республиканской армии для борьбы в тылу франкистов.

Судьба Сыроежкина была также трагичной. В 1938 году он высказал в узком кругу мнение о том, что «дело Тухачевского» было сфабриковано НКВД. Его отозвали в Москву под предлогом вручения ордена Ленина и расстреляли.

В Испании А. Орлов создает разведывательную школу, где под его руководством специально отобранные люди из бригад интернационалистов готовятся к работе на советскую разведку. В этой школе учился знаменитый разведчик Моррис Коэн, который после войны работал под руководством Р. Абеля в США и К. Молодого в Англии.

В 1936 году начались репрессии против сотрудников органов госбезопасности. Расправа ожидала и А. Орлова. Но он предпочел стать невозвращенцем, нелегально перебрался в США и в течение 15 лет не проронил ни слова. В США умерла его единственная больная дочь.

Весной 1953 года американский журнал «Лайф» начал публикацию книги А. Орлова «Тайная история сталинских преступлений». За несколько дней до выхода книги скончался И.B. Сталин, который так и не узнал ее содержание. Книга Орлова вызвала гнев руководителя ФБР Э. Гувера, который «проморгал» советского разведчика Орлова, проживавшего в течение 15 лет в США под именем Берга. Его вызвали на допрос в ФБР. Однако допросы ничего не дали. В конце 50‐х — начале 60‐х годов к ним добавились новые.

В 1957 году агенты ФБР арестовали разведчика-нелегала Р.И. Абеля, с которым «Швед» работал в Англии. ЦРУ попросило А. Орлова идентифицировать советского разведчика. Орлов сказал, что встречал этого человека в коридорах НКВД, но больше ничего о нем не знает.

А. Орлов умолчал о главном, а именно о том, что по паспорту человек, назвавшийся Р.И. Абелем, формально был британским подданным Уильямом Фишером, понимая, что британская контрразведка в случае его признания потребует выдачи Р. Абеля, а британский суд приговорит его к смертной казни. Позднее, после возвращения в Москву, Р. Абель скажет, что «Швед» оказался порядочным человеком и не выдал его.

На допросах в ФБР А. Орлов полностью скрыл весь период своей нелегальной работы во Франции и Англии, сказав, что служил в это время в транспортном отделе НКВД. В начале 60‐х годов в Британии в связи с предательством польского разведчика М. Голеневского были арестованы супруги Моррис и Леонтина Коэны и советский разведчик-нелегал Гордон Лонсдейл (Конон Молодый). Орлов хорошо знал Морриса Коэна, поскольку сам вербовал его в Испании, но ни словом не обмолвился, что был знаком с ним. В противном случае Моррис был бы в США казнен.

Орлову были известны имена еще 60 советских разведчиков и агентов нелегальной разведки, однако ни одного из них он не выдал. А. Орлов заявлял позже, что он не мог предать людей, которые работали с ним на благо Родины.

Непростой оказалась судьба генерала А. Орлова, впрочем, как и судьбы многих других разведчиков. В годы бериевского лихолетья 62 разведчика были репрессированы, а 48 из них расстреляны. К счастью, А. Орлов не разделил их судьбы. Он стал невозвращенцем, но предателем никогда не был.

Испанский Орлов — это человек в расцвете сил и творческих планов, напористый, изобретательный, смелый и решительный, готовый рисковать своей жизнью. Характер и способности А. Орлова отражены в кратком словесном портрете того времени:

Выше среднего роста. Атлетического телосложения. Нос слегка перебитый. Лысеющая голова. Волосы сильно поседевшие. Носит короткие усы, тоже седые. Очень решительные черты лица и манеры: походка, жестикуляция, отрывочная резкая речь. Серые пристальные глаза.

И вот в судьбе этого преданного разведке человека произошло событие, которое изменило всю его жизнь. 9 июля 1938 года в резидентуру пришла роковая шифртелеграмма Центра за номером 1743. В ней говорилось, что Орлову надлежит прибыть в Антверпен на советский пароход в сопровождении генконсула для встречи с известным ему человеком. В те времена это могло означать только одно — арест, смерть.

Как впоследствии напишет Орлов в предисловии к своей книге «Тайная история сталинских преступлений», он подспудно был готов к тому, что волна репрессий дойдет и до него. Он опасался террористических групп НКВД, свободно перемещавшихся по Европе, и, будучи сам хорошо знаком с такого рода практикой, заблаговременно перевез жену и неизлечимо больного ребенка из Барселоны во Францию. Себе в охрану взял надежных, вооруженных до зубов бойцов-интернационалистов.

После того как НКВД возглавил секретарь ЦК Ежов, для старых чекистов настали особо тяжелые времена. Он привел с собой свою команду. Начались массовые «чистки» органов госбезопасности. За годы репрессий погибло 20 тысяч сотрудников НКВД, в большинстве своем бойцов старой школы.

Из Испании А. Орлов информировал Центр о произволе в Испании, не имеющем прецедента в Европе (исключая фашистские страны). Естественно, Центру, где практика дел была близка к испанской, не очень нравилось получать такие письма от своего резидента. И это, наверное, послужило дополнительным стимулом для направления Орлову шифртелеграммы 1743.

12 июля 1938 года Александр Орлов исчез вместе с семьей. Как писали потом во всех документах: изменил Родине. Розыски его ничего не дали. Лишь в августе того же года в Посольство СССР во Франции поступило его письмо. На конверте, опечатанном красной сургучной печатью, было написано: «Только лично. Николаю Ивановичу Ежову. Никому другому не вскрывать. От «Шведа» (оперативный псевдоним А. Орлова).

Ниже следует текст этого письма в сокращенном виде.

«Ник. Ив. Ежову.

Я хочу объяснить вам в этом письме, как могло случиться, что я — после 19 лет безупречной службы партии и Советской власти, после тяжелых лет подполья, после моей активнейшей и полной самоотверженной борьбы последних лет в условиях ожесточенной войны, после того, как партия и правительство наградили меня за боевую работу орденом Ленина и Боевого Красного Знамени, — ушел навсегда от вас.

9 июля я получил телеграмму, лишенную всякого оперативного смысла, в которой я ясно прочел, что мне по диким и совершенно не понятным мотивам устраивается ловушка на специально посланном для захвата меня пароходе «Свирь».

Эта бездарная в оперативном плане шифртелеграмма просто являлась плохой дымовой завесой для заготовленного для меня, человека ни в чем не повинного, коварной ловушки. Для меня стало ясно, что руководство отдела преуспело в «чистке» аппарата и пыталось укрепить свою карьеру намерением выдать меня за… преступника, которого необходимо ухищрениями, кстати, очень безграмотными, заманить на пароход, как «врага народа» и потом кричать «Ура!» и ждать награждения, как за хорошо проведенную операцию. Таким образом я знал, что моя судьба предрешена и что меня ждет неминуемая смерть.

Никогда партия не требовала от своих членов бессмысленной смерти, к тому же еще в угоду преступным карьеристам.

Но даже не это, не угроза беззаконной и несправедливой расправы остановила меня от поездки на пароход… Сознание, что после расстрела меня, ссылки или расстрела моей жены, моя 14‐летняя больная дочь окажется на улице, преследуемая и детьми, и взрослыми как дочь отца, которым она гордилась, как честным коммунистом и борцом, — выше моих сил.

Я не трус. Я бы принял и ошибочный, несправедливый приговор, сделав последний, даже никому не нужный, жертвенный шаг для партии, но умереть с сознанием того, что мой больной ребенок обречен на такие жуткие муки и терзания, — выше моих сил. Помните всегда, я не изменник партии и своей страны. Никто и ничто не заставит меня никогда изменить делу пролетариата и Советской власти.

Если вы оставите меня в покое, я никогда не стану на путь, вредный партии и Советскому Союзу. Я не совершил и не совершу ничего против партии и нашей страны.

Я даю торжественную клятву: до конца моих дней не проронить ни единого слова, могущего повредить партии, воспитавшей меня, и стране, взрастившей меня.

Прошу вас отдать распоряжение не трогать моей старухи-матери.

Ей 70 лет. Она ни в чем не виновата. Я последний из 4‐х детей, которых она потеряла. Это больное, несчастное существо.

Швед».

Первая информация о том, где в США проживает Александр Орлов, была получена советской разведкой в 1964 году. Сведения эти были весьма расплывчатые, могли указать только направление его поиска.

Тем не менее такой поиск было решено предпринять. Цель — установить контакт с А. Орловым и попытаться получить от него сведения о работе американских спецслужб, которые к тому времени держали его под своей опекой уже около десяти лет, и, если он пожелает, помочь ему вернуться на Родину. Тогда имелись уже совершенно надежные данные о том, что А. Орлов не выдал американским спецслужбам ни одной служебной тайны. Поиски Орлова были трудными и долгими. Они, возможно, и не увенчались бы успехом, если бы в 1969 году от одного ценного источника не поступила информация — адрес и телефон А. Орлова.

Тем временем в Центре, в Москве, решался вопрос, кого направить на установление контакта с Орловым, который как разведчик, да и просто как человек, напуганный кошмарами 30‐х — начала 50‐х годов, ведет себя крайне настороженно и с подозрением относится к незнакомцам. Тем более что семье Орлова было неведомо, что дело его никогда в суде не рассматривалось и изменником Родины он в судебном порядке признан не был. Из двух кандидатов, с которыми Орлов был лично знаком, ни один не подошел. Поэтому решили послать действующего разведчика, которого Орлов, естественно, лично не знал. Им оказался «Георг».

14 ноября 1969 года в 14.00 Георг стоял у витрины магазина, расположенного по обе стороны от подъезда дома, ожидая удобного случая проникнуть внутрь. Код дверного замка он, естественно, не знал. Тут две школьницы перешли улицу и направились к дому. Когда они открыли дверь подъезда, Георг вошел следом за ними. Бросив взгляд на список жильцов, он еще раз убедился, что нужный ему человек живет в этом доме в квартире № 703.

Дверь открыл среднего роста пожилой мужчина. Георг сразу узнал в нем человека с фотографии 30‐х годов.

«Могу ли я поговорить с господином Александром Орловым?», — вежливо спросил по-английски Георг.

«Да, конечно», — и хозяин, отступив в прихожую, протянул руку. Тут из глубины квартиры стремительно вышла высокая пожилая женщина с глубоко запавшими глазами и сильно выдающимся носом на исхудалом лице. Она оттеснила хозяина и, закрыв его собой, испуганно спросила Георга, кто он и откуда.

«Мария Владиславовна? Здравствуйте, я из Советского Союза. Пожалуйста, не волнуйтесь, — уже по-русски спокойно и с улыбкой сказал Георг. — Вот мой паспорт. Я хочу поговорить с господином Александром Михайловичем».

Женщина внимательно перелистала странички паспорта, подняла на Георга глаза и твердо произнесла: «Вы разведчик. Я уверена в этом. От советской разведки скрыться практически невозможно. Она найдет любого человека даже под землей в гробу».

Разговор с Марией Владиславовной получился нервный. Александра Михайловича она так и не выпустила из комнаты.

«Кроме Саши, у меня никого нет», — сказала она. И добавила, что их больная дочь умерла в 1942 году в возрасте 17 лет.

От жены Орлова Георг узнал, что жили они многие годы очень бедно. Часто питались только овсяной кашей. Так продолжалось до 1953 года, когда была издана книга Орлова «Тайная история сталинских преступлений» и стали поступать гонорары.

К концу разговора Мария Владиславовна стала добрее, но не настолько, чтобы позволить личную встречу с Орловым.

«Вы перепутали все наши планы, устроили у нас переполох, но вы мне понравились, — сказала она Георгу. — Вот вам наш телефон. Позвоните прямо сейчас с улицы Александру Михайловичу. Он будет рад поговорить с Вами, пожалуйста».

Георг вышел из дома, убедился, что за ним никто не следит, и по телефону-автомату набрал номер Орловых. Трубку снял Александр Михайлович.

«Ах, милый, здравствуйте еще раз, — взволнованно произнес он. — Извините, что я не смог вас принять. Скажите, вы мой коллега?»

Георг ответил, что люди, которые знают и помнят хорошо Орлова, просили сказать ему спасибо за то, что он патриот, пожелать ему крепкого здоровья и благополучия в жизни на многие годы.

Александр Михайлович поблагодарил и сказал: «Давайте поговорим по телефону. Что вас интересует?»

«Все, — ваша жизнь, здоровье, работа».

«Здоровье хорошее, но наша жизнь здесь неинтересная. Я нигде не работаю и не работал. В Америке людям такого плана, как мы, не верят и не доверяют. Вы, наверное, знаете, что я написал две книги.

Первая о сталинских преступлениях. Я изложил в ней только действительные факты, которые будут нужны для истории. Это крик души моей! О многом я знал лично, о других фактах мне рассказывал брат жены Сталина Павел Аллилуев, с которым я работал в Германии и был с ним в хороших отношениях. Больше того, что я написал в этой книге, я не знаю и придумывать не собираюсь. Моя вторая книга — «Руководство по контрразведке и партизанской войне». Я представлял себе дело так, что в Советском Союзе ее переведут и будут использовать как учебное пособие. Это была бы хоть какая-нибудь помощь моей стране».

Расчеты Георга на скорое свидание с Орловым в будущем не оправдались. Оно состоялось только в 1971 году. Александр Михайлович все еще испытывал недоверие к намерениям советской разведки, переехал вместе с женой в другое место, и чтобы вновь разыскать их, потребовалось определенное время. Дверь, как и прежде, открыла жена Орлова. И снова повторилась прежняя процедура, так как Мария Владиславовна не узнала сразу Георга. Она попросила его стать лицом к стене и тщательно обыскала, осмотрела даже часы и обувь. В гостиной Георга ждал улыбающийся Александр Михайлович. Он дружески пожал ему руку и усадил на диван. Сам сел рядом. Начался разговор, который растянулся на целых пять часов. Орлов подробно рассказал, что произошло с его семьей в 1938 году после получения той злополучной шифртелеграммы за номером 1743.

Одной из причин столь неуклюжего отзыва, считал Орлов, явилось то, что он протестовал против расстрела без суда и следствия его друзей и помощников и ряд других моментов, которые не нравились некоторым руководителям в Москве. Вскоре после этих событий и пришла та самая телеграмма.

Орлов был готов к любой участи, но тревога за судьбу дочери была столь сильна, что он вынужден был не возвращаться на Родину. Он дал телеграфом ответ, что явится на пароход «Свирь», как этого требовал Центр, сам же с семьей выехал в Париж, где получил канадскую визу, а оттуда морем в Канаду. Из Канады позвонил одному богатому родственнику в Нью-Йорк, и тот через своего друга, Генпрокурора США, оформил ему разрешение на проживание в Америке. Орлов никогда и нигде не просил политического убежища. Не являлся гражданином США. Находясь в Канаде, Орлов написал письмо Ежову с объяснением причин своего ухода и отправил своего родственника с этим письмом в Париж, предварительно проинструктировав, как его доставить в советское посольство, минуя французскую охрану.

Для проживания в США Орлов избрал фамилию Берг, Федеральное бюро расследований (ФБР — контрразведка США) в течение долгого периода даже не подозревало, что у него под боком находится, хотя и бывший, а все же резидент советской разведки. Только после выхода первой книги Орлова в 1953 году его стали допрашивать агенты ФБР и выпытывать, кого он знает из советских разведчиков, работающих в США. Орлов неизменно отвечал, что ему ничего об этом не известно.

На самом же деле Александр Михайлович знал много, ох как много, но не проронил об этом ни единого слова. Георгу он заявил, что не может предать людей, которые о ним работали во имя Родины, и тем более он не может предать людей, которых готовил, убеждал, продвигал, заставлял их рисковать собой и своими родными.

Расставаясь с Георгом, Александр Михайлович подарил ему свои книги, обнял за плечи и оказал: «Мне бы человек двадцать таких молодцов, как ты, в то время, когда я работал, то теперь бы весь мир был бы уже советским, а во главе каждой разведки стояли бы советские сотрудники». Вот так, ни больше, ни меньше. Сейчас это может показаться забавным, но в свои 76 лет Орлов остался немного авантюристом. Малых задач он перед собой никогда не ставил.

«Сияющим гигантом» назвал Орлова американский журналист Гордон Брук-Шепард в своей книге «Буревестник» (1978 г.), где посвятил ему целую главу. Ужас, пишет он, охватил ФБР, когда в 1953 году с публикацией «Тайной истории сталинских преступлений» оно узнало, что уже 15 лет в США проживает бывший резидент Главного управления госбезопасности НКВД в звании генерала. «Спячка» Орлова закончилась.

ФБР продолжало допросы, жесткие и грубые, что вызывало только сопротивление и ожесточение опытного разведчика. ФБР тщательно проверило весь баланс жалких доходов и более чем скромных расходов семьи Орловых за весь 15‐летний период их проживания под фамилией Берг. Цель — выяснить, не получал ли Орлов деньги от советской разведки. Благодаря этой работе, проделанной ФБР, стал известен один вроде бы мелкий факт, в действительности же говорящий о многом. Скрупулезные следователи из ФБР опрашивали всех, кто мог бы хоть как-то контактировать с Орловым. Дошла очередь до человека, распространявшего в начале сороковых годов облигации военного займа в районе проживания Орловых. Тот вспомнил что, зайдя к «мистеру Бергу» и увидев бедную обстановку квартиры, он не рассчитывал на успех своей миссии и был приятно удивлен, когда хозяева тут же подписались на 50 долларов, по тем временам сумму немалую. Так Орлов через союзника Советского Союза в войне с Германией хотел помочь своей настоящей Родине.

Таким образом, ФБР не смогло получить от Орлова что-либо существенное. Все, что рассказал агенту ФБР Александр Михайлович (а что-то в сложившейся ситуации он говорить был вынужден), не касалось оперативных сторон деятельности советской разведки и в лучшем случав представляло лишь историческую ценность, В большей части своих показаний он просто дезинформировал следователей, доводя до них смесь правды и вымысла, В нарисованной им схеме связи и работы резидента НКВД в США, относящейся к 30‐м годам, он ввел и контрразведку, и сенат США в настолько праведное заблуждение, что его цитировали на каждом шагу. А почему? Да потому, что сами хотели верить в то, что сказал А.М. Орлов. Именно на это и рассчитывал советский разведчик, ведя одинокую и тайную борьбу с казалось бы всесильным ФБР США.

«У нас нет оснований для возбуждения судебного дела против Орлова» — к такому выводу пришел в декабре 1955 года начальник следственного отдела КГБ. А расследование было предпринято следственным отделом во исполнение запроса от 1 ноября 1955 года, полученного от заместителя начальника Первого главного управления (ПГУ КГБ).

Следственному отделу не удалось обнаружить никаких доказательств «преступной деятельности» Орлова после бегства из Испании 17 лет тому назад. Бывший генерал не выполнил предписания Центра прибыть в Антверпен на встречу на советском пароходе «Свирь». Он навсегда оставил свой пост, но за 17 лет Центр не получил никаких сведений о том, что хотя бы один из 60 агентов и хотя бы одна из операций, о которых ему было известно в 1938 году, были выданы. На Западе все еще продолжали действовать многие агенты, о которых контрразведке ничего не было известно. К их числу относились Ким Филби, Энтони Блант, которые оставались неразоблаченными, пока К. Филби не бежал (совершенно по другим обстоятельствам) из Бейрута в Москву в 1963 году.

Когда сотрудники ЦРУ спрашивали Орлова про Рудольфа Абеля (он уже был известен американцам как полковник КГБ), он отвечал им, что припоминает, как видел его в здании на Лубянке незадолго до 1937 года.

Но согласно документам НКВД, бывший генерал знал об Р. Абеле значительно больше, включая тот факт, что он был британским подданным и что настоящая его фамилия — Фишер. В переписке «Шведа» (Орлова) с Центром в бытность его резидентом-нелегалом в Лондоне есть написанное им собственноручно письмо о том, как Фишер прибыл в Англию в качестве радиста нелегальной группы «Шведа». Но Орлов свято хранил эту тайну от американцев.

Настоящее имя Абеля стало известно западным разведслужбам только в 1972 году, когда американский журналист обнаружил на московском кладбище надгробную плиту на могиле Р. Абеля, на которой написана и его подлинная фамилия — Фишер.

У руководства КГБ, несмотря на пересмотр дела Орлова в 1955 году, не могло быть абсолютной уверенности в лояльности Орлова, пока не удалось побеседовать с ним лично. Каждый раз, когда он давал показания перед сенатским подкомитетом по внутренней безопасности, в КГБ неизбежно возникало некоторое беспокойство.

Несмотря на то, что протоколы допроса Орлова в ЦРУ не были раскрыты, его ответы на вопросы в 1965 году для французской службы безопасности и информация, полученная от тех, кто допрашивал его, указывают, что он никоим образом не выдал свои самые важные секреты, за которыми стояли прежде всего преданные нам люди. Непрерывный поток информации от К. Филби, Д. Маклейна, Г. Берджесса и других агентов нашей разведки был самым ярким доказательством того, что Орлов сдержал данное им слово до конца.

«Наше расставание было трогательным», — утверждал Георг, вспоминая, как разволновались супруги, когда он прощался с ними в надежде скоро снова увидеть их.

Мария, провожая его до лифта, вдруг сжала его руку:

— Будьте верны себе и никогда, ни за какие миллионы не предавайте свою страну. Родина — это все, — сказала она, и ее глаза наполнились слезами…

Георг не знал тогда, что, закрывая дверь лифта, он прерывал последнюю связь КГБ с этой супружеской четой. С неподдельной скорбью узнал он через три месяца после своего отъезда, что Мария Орлова умерла от сердечного приступа 16 ноября 1971 года. Лишившись преданного друга, А. Орлов продолжал работу над книгой личных воспоминаний. 25 марта 1973 года у него случился сердечный приступ. Его увезли в больницу, где он в течение двух недель поражал врачей упорством, с которым боролся за жизнь. Но смерть оказалась сильнее.

Последние страницы дела Орлова, хранящегося в ФСБ, содержат письмо, написанное им младшей сестре своей жены. Первое и последнее письмо, написанное им в Советский Союз за 35 лет. В письме, в частности, он хотел знать, хорошо ли ухаживают за могилой матери Марии, Екатерины Ивановны, и предлагал заказать и послать в Советский Союз «могильную плиту из польского гранита» с соответствующей надписью.

В архивных документах КГБ нет сведений о том, получал ли ответ Орлов от своей сестры. Совсем мало шансов на то, что ответ на эту его последнюю попытку связаться со своими родственниками в Советском Союзе обнаружится где-либо среди личных бумаг Орлова. Личные документы, так же, как и некоторые другие неоконченные записи, были опечатаны после его смерти по постановлению федерального суда и отправлены на хранение в национальные архивы с указанием не предавать гласности до 1999 года. Но даже когда они будут открыты, весьма сомнительно, что они должным образом объяснят, чем оправдывал сам Орлов свою загадочную роль, или ответят на вопрос: почему Александр Орлов остался преданным слугой революции, как считали в КГБ, и так и не стал самым высокопоставленным офицером-перебежчиком из всех когда-либо бежавших из рядов советской разведки.

Роль А. Орлова в советской разведке была столь велика, что один бывший старший офицер ЦРУ называет его «единственным в своем роде, самым разносторонним, мощным и результативным офицером за семьдесят три года существования советской разведывательной службы».

До своего смертного часа Александр Орлов был замкнутым человеком. Его встреча с Георгом и его первое и последнее письмо домой за более чем тридцать лет свидетельствуют, что он был одиноким изгнанником и до смертного часа предпочел остаться непоколебимым приверженцем коммунистического мировоззрения.

Нет сомнения в том, что до 1938 года Орлов верно служил интересам Кремля. Он во многом способствовал тому, что КГБ являлся своеобразным органом, настойчиво внедряющим своих агентов в правительства западных стран. Документы из архивов российской разведки разоблачают миф о том, что Орлов, сбежав на Запад для спасения своей жизни, передал американцам «бесценное наследство», вооружившее их в борьбе с коммунизмом.

Как теперь выяснилось, Орлов скрывал самую ценную часть своего наследства, отказавшись разоблачать К. Филби, Р. Абеля и многих других советских разведчиков и агентов. Хотя активная карьера Орлова, как оперативного сотрудника советской разведки, возможно, и закончилась в 1938 году, он продолжал вносить реальный, пусть даже и пассивный вклад в операции КГБ периода холодной войны, не раскрывая американцам всех тайн, которые были ему известны. Если бы он разоблачил «нелегальные» агентурные сети в 1938 году, он лишил бы КГБ жизненно важной информации, поступающей от таких ценных разведчиков, как К. Филби, Р. Абель, М. Коэн, и от представителей разведывательной антифашистской организации «Красная капелла», которая играла важную роль во время Второй мировой войны. Если бы Орлов выдал эти агентурные сети, агенты КПЗ, возможно, никогда не добыли бы секретов атомной бомбы.

В итоге можно с уверенностью сказать, что судьба А.М. Орлова, как и судьба каждого разведчика, является частью истории нашей внешней разведки. Кстати, именно И. Сталин перед выездом Александра Михайловича в Испанию посоветовал ему сменить псевдоним «Никольский» на имя Александр Михайлович Орлов.

Вот, пожалуй, и все, что я вкратце хотел поведать о бывшем резиденте советской разведки в Испании и его последующей жизни на чужбине. Я не собирался ни осуждать и ни оправдывать А. Орлова, а на основе документальных материалов показать, как все произошло в его драматической судьбе.

Илья Григорьевич Старинов — дедушка русского спецназа

Профессора И.Г. Старинова трижды представляли к званию Героя Советского Союза и пять раз к присвоению генеральского звания. Еще большее количество раз его приговаривали к высшей мере.

«Паровоз зацепил самодельную мину, изготовленную из обычной автомобильной шины, начиненной взрывчаткой, и затащил ее в туннель на глазах охраны. И сразу в туннеле раздался приглушенный хлопок взрыва… Эшелон с боеприпасами горел и взрывался на протяжении нескольких суток.

Железнодорожный путь оказался сильно поврежденным, а туннель сильно завален. Рельсы, вплавленные в арматуру и камни, противнику пришлось вырезать автогенами и подрывать динамитом.

Фашисты, наступавшие на Пособланко, очень нуждались в этой дороге. Диверсия для них явилась тем более неожиданной, что после нашей первой неудачной попытки подрыва туннеля, мятежники выставили на охрану объекта почти целый батальон. Могли ли они предполагать, что роковую мину затащит в туннель их собственный паровоз?

Илья Старинов».

Изложенный выше эпизод произошел во время пребывания И.Г. Старинова в 1937 году в Испании, где в то время шла гражданская война.

Рожденный в Ильин день 2 августа 1900 года, Илья Григорьевич Старинов был назван в честь пророка. Имя Илья в народных поверьях — громовержец, который карает всю нечистую силу своими огненными стрелами. Случайность ли это или судьба, но может быть, именно поэтому Илья Григорьевич в военные годы выбрал себе опасную профессию минера-подрывника.

Во время Гражданской войны участвовал в боях против войск Деникина и Врангеля. В 1919 году попал в плен, но бежал. Добрался до своих. Был ранен.

В 1921 году направлен на учебу в военную школу военно-железнодорожных техников в Воронеж. По окончании школы был направлен в Киев, в 4‐й Краснознаменный железнодорожный полк начальником подрывной команды.

В 1923–1924 годах неоднократно привлекался к экспертизе при расследовании диверсий на железной дороге. После учебы в Ленинграде летом 1927 года в должности командира роты участвовал в строительстве железной дороги Орша — Леперь.

30 января 1930 года направлен в распоряжение 1‐го управления Главного штаба РККА и занимался подготовкой партизан. Через три месяца работы в качестве начальника пограничного пункта в Тирасполе переведен в Разведупр Красной армии. В августе 1933 года поступил на 2‐й курс железнодорожного факультета Военно-транспортной академии РККА. Параллельно с учебой в начале 30‐х годов участвовал в подготовке минно-взрывных средств для длительного хранения и в закладке тайных складов на заблаговременно подготовленных скрытных партизанских базах на случай войны.

В 1936 году Илья Григорьевич был направлен в Испанию советником и инструктором разведгруппы Доминго Унгрии, выросшей к 1937 году в 14‐й партизанский корпус. По возвращении на родину в 1938 году назначен начальником научно-испытательного железнодорожного полигона. Участвовал в советско-финляндской войне в качестве начальника группы по разминированию железных дорог. Ранен в 1940 году. 13 июля 1941 года назначен начальником оперативно-учебного центра Западного фронта.

В июне 1942 года назначен командиром 51‐й инженерной бригады спецназначения.

После назначения К.Е. Ворошилова главкомом партизанского движения И. Старинов назначается помощником начальника Центрального штаба партизанского движения по диверсиям.

Возвратимся несколько назад. После возвращения в 1937 году из Испании Илья Григорьевич чуть было не попал в «мясорубку» Н. Ежова. Спас его нарком обороны К.Е. Ворошилов. На приеме нарком сказал Старинову: «Вы достойны высокой награды. Я считаю, что Вы заслужили и повышения в звании. Что касается службы, то Вы получите хорошую должность по Вашей специальности».

Вскоре М. Старинова вызвали в НКВД, где допрос о его действиях в Испании длился около трех часов. В заключении беседы следователь НКВД сказал: «Советую вам написать все, что знаете об участниках дел Якира, Баара, Железнякова и прочей компании. Ничего не скрывайте. Этим Вы упростите свое положение…»

«Меня охватил такой страх, — пишет Илья Григорьевич, — какого я не испытывал ни на фронте, ни в тылу врага. На войне я рисковал собой, а тут под удар ставились все близкие люди, все святое. Я видел только один выход — обратиться к наркому обороны, рассказать о своих сомнениях, просить защиты от необоснованных обвинений. Ворошилов принял меня.

Выслушав меня внимательным образом, он снял телефонную трубку. «Здравствуй, Николай Иванович (Ежов. — Примеч. Н.Ш.). У меня сидит недавно прибывший из Испании И.Г. Старинов. Его допрашивали о выполнении заданий Якира и Берзина по подготовке банд и закладке для них оружия. Насколько нам известно, Старинов отличился в Испании и в значительной степени рисковал своей жизнью. Оставьте его в покое. Мы сами примем соответствующие меры».

Буквально на следующий день Илья Григорьевич получил новое назначение и продолжил службу на верность Родине.

А «мясорубка» Ежова продолжала свою антинародную, антигосударственную преступную деятельность. Лучшие умы нашей великой страны были отправлены на тот свет ни за что. Под ужасную кампанию попали и ученые, и деятели науки и культуры, и военачальники. Вот данные потерь только в рядах Красной армии, которые приводит М. Старинов.

В своей книге «Мины замедленного действия» Илья Григорьевич со свойственной ему преданностью вспоминает:

«Репрессии, уничтожившие опытные, хорошо подготовленные кадры и ликвидация мероприятий, осуществленных ранее на случай вражеской агрессии за 3–4 года войны, явились основной катастрофической ошибкой советского руководства, допущенной в ходе подготовки к войне.

По данным генерал-лейтенанта А.И. Тодорского (1894–1965), в рядах Красной армии было репрессировано:

из 5 Маршалов Советского Союза — 3;

из 2 армейских комиссаров 1‐го ранга — 2;

из 4 командармов 1‐го ранга — 2;

из 12 командармов 2‐го ранга — 12;

из 6 флагманов флота 1‐го ранга — 6;

из 15 армейских комиссаров 2‐го ранга — 15;

из 67 комкоров — 60;

из 28 корпусных командиров — 25;

из 199 комдивов — 136;

из 397 комбригов — 221;

из 36 бригадных комиссаров — 34.

Если сосчитать только самый высший состав, от маршала до армейского комиссара 2‐го ранга включительно, то окажется, что из 46 человек было выведено из строя 42.

Как раз накануне решающей схватки с Германией, накануне величайшей из войн, Красная армия была обезглавлена. Сталинские репрессии советских офицеров перед войной настолько сильно ослабили Вооруженные Силы СССР, что они при количественном превосходстве танков, самоходных орудий потерпели ощутимое поражение. В первые месяцы гитлеровцам удалось подойти к Ленинграду, Москве, оккупировать Прибалтику, Белоруссию, почти всю Украинскую ССР».

В мае 1943 года — начальник Украинского штаба партизанского движения. Трижды забрасывался в тыл врага. В мае 1944 года назначен заместителем начальника Польского штаба партизанского движения, а в августе назначается начальником штаба военной миссии при главкоме Народно-освободительной армии Югославии. Войну закончил на Эльбе.

За время войны организовал подрыв 256 средних и больших мостов. За годы преподавательской работы И. Старинов подготовил свыше 2000 специалистов и командиров.

О жизни и деятельности Ильи Григорьевича подробно написано в его мемуарах, изданных как у нас («Мины ждут своего часа», «Пройти незримым», «Записки диверсанта», «Мины замедленного действия», «Солдат столетия»), так и, еще в больших тиражах, за рубежом.

«Бог диверсий», именно так характеризовали Илью Григорьевича Старинова югославские газеты, когда он в 1967 году побывал в этой стране. Старинова тогда встречал его друг и ученик, национальный герой Югославии Иван Хариш, принимал Иосип Броз Тито. На югославский язык была переведена его книга «Мины ждут своего часа», разошедшаяся весьма солидным тиражом в 200 тысяч экземпляров. В тех же югославских газетах, где Илью Григорьевича прозвали «Богом диверсий», о нем писали как о «дважды Герое Советского Союза». Югославы просто не могли понять, как такой заслуженный человек, человек-легенда, — и не герой своей страны.

И.Г. Старинов, увы, не герой. До конца своих дней он оставался полковником. Но другого такого полковника нет и не будет.

Илья Григорьевич награжден двумя орденами Ленина, орденом Октябрьской революции, пятью орденам Красного Знамени, орденами Красной Звезды и Отечественной войны I степени. Награжден также орденом Чехословакии, имеет награды Испании, Югославии и Польши.

1 марта 1999 года умерла его вторая жена Татьяна Петровна Матросова — балерина Большого театра Союза ССР. Когда они поженились, Старинову было 84 года, а ей 72. После того как Татьяна Петровна ушла из Большого театра, она работала хореографом у известного тренера С. Жука и воспитала вместе с ним нашу блестящую плеяду фигуристов, таких как Сергей Четверухин, Алексей Уланов, Ирина Роднина, Марина Зуева и многих других.

2 августа 1999 года, в день своего 99‐летия, Илья Григорьевич получил необычный подарок — именной сертификат из Московского планетария, который свидетельствует о том, что отныне не только на земле, но и на небе в созвездии Льва будет светить звезда, имя которой — Илья Старинов.

Вашему вниманию предлагается копия сертификата, удостоверяющего, что одной из звезд Вселенной присвоено имя — Илья Старинов.

«СЕРТИФИКАТ МОСКОВСКОГО ПЛАНЕТАРИЯ

свидетельствует, что Старинов Илья Григорьевич является полноправным владельцем наименования звезды

звездной величины — 15,1

склонением — II гр. 41 мин. 3,6 сек

прямым восхождением — 10 час 39 мин 45,77 сек

из созвездия — Лев

Звезде присвоено имя — И. Старинов.

Серия 15 В 010395

Печать ведомства

Верно: Шварёв Н.А.

7. II.2000 г.»

В апреле 2000 года я по зову сердца навестил Илью Григорьевича в его квартире. Меня поразила его бодрость, великолепная память, логическое мышление, аналитический ум. Он с ходу выдавал мне по памяти номера телефонов интересующих меня лиц, не заглядывая в записные книжки. Помнит множество дат и событий. Причем сам Илья Григорьевич отмечает, что помнит больше то, что было совсем давно, и забывает иногда то, что происходило совсем недавно.

И.Г. Старинов подарил мне свою книгу «Мины замедленного действия», сделав такую надпись:

«Дорогому другу и соратнику Николаю Александровичу Шварёву с самыми наилучшими пожеланиями.

И. Старинов

02.11.1999 года».

Яркие эпизоды из его жизни, ставшие известными из СМИ, из его рассказов своим коллегам и товарищам, показывают масштаб этой замечательной и незаурядной личности.

Непростая доля выпала Илье Григорьевичу на фронтах Великой Отечественной войны. А он прошел дорогами этой войны как говорят «от звонка до звонка». Одна из знаменитых его операций по минированию была проведена в городе Харькове. Город готовился к эвакуации. Перед Стариновым была поставлена задача — заминировать предприятия, подлежащие подрыву при подходе врага.

Но было еще одно задание, о котором знали только несколько человек. С учетом особой секретности этого задания Старинова инструктировал лично начальник Генерального штаба Красной армии маршал Советского Союза Б.М. Шапошников.

Наряду с обычным минированием необходимо было осуществить минирование особо важных объектов радиоминами. Для одной из радиомин выбрали особняк по улице Дзержинского, дом 17. Дом был примечателен тем, что в нем в разное время по «преемственности» проживали первые лица государственного аппарата Украины. Перед началом войны в особняке жил Н.С. Хрущев. Он покинул здание в последний день пребывания наших войск в Харькове. В октябре 1941 года бои шли уже в предместьях города Харькова.

В подвалах здания были подсобные помещения и небольшая котельная. Очистив ее от угля, минеры вскрыли пол, отрыли глубокий, более двух метров, колодец. Извлеченную землю аккуратно ссыпали в мешки. В каждый — определенный слой, чтобы при маскировке сохранить их прежнее чередование. Установили в колодце заряд большой мощности, подключили радиоуправление. Антенну вывели через трубу камина на чердак дома. Затем в котельной установили ложную мину — «блесну». Эта мина была заложена тоже профессионально. Немецкие саперы при ее разминировании обнаружили, что электрические батареи, подключенные к взрывателям, отсырели и разрядились. Невдомек им было, что разряженными Илья Григорьевич их установил специально.

Генерал фон Браун, естественно, поостерегся вселяться в заминированный город и, дожидаясь разминирования, поселился в плохоньком домишке на окраине Харькова. Внимание саперов на ул. Дзержинского привлек особняк под номером 17, где до последнего момента жил Хрущев. В подвале особняка саперы-немцы заметили в груде угля едва заметный проводок. К концу следующего дня саперы разминировали обнаруженную мину, снабженную различными дублирующими и подстраховывающими друг друга взрывателями и замыкателями. Капитан Рейден немедленно поехал к генералу фон Брауну и доложил о разминировании объекта.

Приказ на подрыв радиомин (их установили не только в особняке Брауна) пришел только 13 ноября 1941 года. В ночь на 14 ноября генерал Невский вместе с начальником отдела инженерного управления фронта майором Черновым и Стариновым, захватив строго засекреченные шифры, поехали на Воронежскую радиостанцию широкого вещания. В 3 часа 15 минут радиоминам послали первый сигнал. Последний — около 6 утра. Самолет-разведчик сфотографировал разрушенные объекты, и члены Военного совета фронта смогли убедиться, что радиомины взорвались с большим эффектом. Подробности же взрыва мины на улице Дзержинского сообщил Старинову попавший в плен капитан вермахта Карл Гейден, занимавшийся разминированием «дома Хрущева».

Радиомины успешно подорвали не только штаб 68‐й армии и особняк на ул. Дзержинского вместе с Георгом фон Брауном, но и клевету пропагандистов вермахта о плохих русских саперах.

Шло время. Отгремело жесточайшее сражение на Волге. В штаб Южного фронта Старинова срочно вызвали к телефону «ВЧ».

«Говорит Хрущев, — услышал Старинов знакомый голос. — Поздравляю вас, товарищ полковник, с выполнением задания в Харькове, чистая работа! Разведка установила полный успех операции! Обязательно сами посмотрите, я пришлю за Вами самолет!»

23 августа 1943 года был освобожден от фашистов Харьков, Старинову поручили разминировать ряд зданий, в том числе штаба партизанского движения. Старинов подъехал к дому 17 по ул. Дзержинского, вошел в сад. Огромная воронка на месте, где стоял особняк, была покрыта заросшей травой…

С И.Г. Стариновым приятно общаться. Он и мыслит-то по-государственному. Очень переживал за распад СССР. Старинов интересный собеседник. Он знает и помнит очень много событий, свидетелем которых ему, как никому другому, пришлось быть. Он встречался и общался с десятками интересных людей, таких как: М.В. Фрунзе, И.Э. Якир, маршалы Советского Союза Г.К. Жуков, К.К. Рокоссовский, С.К. Тимошенко, Б.М. Шапошников, К.Е. Ворошилов, и также Н.С. Хрущев и И.Б. Тито.

Итак, 2 августа 2000 года Илье Григорьевичу Старинову исполнилось 100 лет. Меня в то время в Москве не было и я, естественно, не смог лично поздравить юбиляра со знаменательным событием в его жизни. Целый век ведь прожил человек!

В адрес юбиляра я отправил телеграмму следующего содержания:

«123060, Москва

Ул. Маршала Бирюзова,

дом 22, корп. 3, кв. 96.

Старинову И.Г.

Дорогой Илья Григорьевич! Сердечно поздравляю Вас, «Диверсанта № 1», с вековым юбилеем. Достойно прожитые 10 десятилетий сполна отданы Вами служению Отечеству, обеспечению его безопасности. Мы, чекисты, гордимся Вами и Вашими подвигами.

Желаю Вам, дорогой Илья Григорьевич, доброго здоровья и еще раз здоровья, счастья и добра. Обнимаю и целую

Шварёв Н.А.».

В тот день дверь квартиры И. Старинова не закрывалась. Поздравить юбиляра и вручить ему государственную награду прибыли заместитель директора ФСБ Е.Б. Соловьев и заместитель директора СВР И.В. Лыжин. Соловьев огласил указ Президента В. Путина о награждении И.Г. Старинова орденом «За заслуги перед Отечеством» 2‐й степени. Присутствующие коллеги и товарищи тепло поздравили Илью Григорьевича с наградой и пожелали ему хорошего и доброго здоровья.

Поздравить юбиляра со знаменательной датой и государственной наградой в этот день и последующие дни прибыли сотни его сослуживцев и учеников как из России, многих стран СНГ, так и дальнего зарубежья. Оргкомитету по чествованию юбиляра И. Старинова пришлось приложить немало усилий, чтобы такой поток гостей растянуть хотя бы дней на 10–15. Такой подход к процедуре чествования юбиляра оправдал себя. Он позволил дозировать нагрузку на юбиляра. А гости имели возможность побеседовать с И. Стариновым в спокойной деловой и непринужденной обстановке.

Илью Григорьевича посетила делегация из Испании. Юбиляр, как известно, владеет разговорным испанским языком. Причем говорит по-испански достаточно бегло. Встреча длилась около пяти часов.

По свидетельству личного секретаря Ильи Григорьевича, эта встреча была для него особенно важной и довольно трогательной. Испания навсегда осталась в его сердце.

С большой теплотой и сердечностью прошли встречи с гостями из Югославии, Чехии, Словакии и Польши.

За свою вековую жизнь старейший русский разведчик-диверсант И.Г. Старинов участвовал, как я уже упоминал, в четырех войнах, лично пустил под откос 18 вражеских эшелонов. На сконструированных им минах подорвано около 12 тысяч фашистских поездов, ПМС — противопоездная мина Старинова — признана самым эффективным подрывным средством Второй мировой войны. Его авторитет в минновзрывном деле непререкаем как в нашей стране, так и за рубежом. Его трижды представляли к званию Героя Советского Союза, дважды приговаривали к высшей мере наказания: один раз свои, другой — фашисты. На его груди одиннадцать советских орденов (пять только Красного Знамени) и 9 иностранных. Его именем названа звезда в созвездии Льва.

В 1936 году опытный подрывник под псевдонимом «Товарищ Родольфо» И. Старинов прибыл в Испанию для создания партизанского движения и проведения диверсионной работы в тылу франкистов. За десять месяцев из небольшой группы в 12 человек выросло трехтысячное интернациональное соединение партизан, на счету которого дерзкие рейды в тылу врага, десятки пущенных под откос эшелонов, в том числе с сотней итальянских авиаасов.

«Родольфо» был закрыт для печати, его имя не упоминалось в репортажах. Даже указы о награждении Старинова были секретными. Вернулся он из Испании кавалером орденов Ленина и Красного Знамени, что по тем временам было большой редкостью.

На советско-финляндской же войне кроме ордена Старинов получил два тяжелых ранения, был комиссован «под чистую» по инвалидности, но обратился с письмом к К.Е. Ворошилову, и тот в порядке исключения оставил Илью Григорьевича на службе в Разведупре Красной армии Вооруженных сил Союза ССР.

А вот что Илья Григорьевич поведал относительно своего долголетия. «Особых секретов нет. Никогда в жизни не курил. Выпил за всю жизнь, может быть, граммов триста водки. К слову, в 1944 году я короткое время служил на Северном Кавказе вместе с Л. Брежневым, тогда еще полковником. Свои «фронтовые сто граммов» я всегда отдавал Леониду Ильичу.

Но главное, наверное, состоит в том, что мне всю жизнь везло на хороших людей, которые создавали душевный уют. Это великолепные сослуживцы, такие, как Дм. Шапошников, Платон Воронько и мои любимые женщины. Первый раз я женился в 36 лет на своей переводчице в Испании Анне Корниловне Обручевой. Она была удивительно доброй и душевной. К сожалению, она рано ушла из жизни. Поддержала и утешила меня в горе Татьяна Петровна Матросова, в прошлом балерина Большого театра, на которой я женился, когда мне было уже 84 года.

Помимо душевного покоя, поддержки близких, уверен, человеку необходимо много трудиться, делать добро людям, быть полезным своему обществу. Ведь человек жив — пока нужен другим. Пока есть силы, пишу, излагаю свой опыт и знания для потомков. Душа рвется в Чечню, чтобы помочь нашим ребятам. Ведь много из моего опыта могло бы пригодиться, но, к сожалению, сегодня почему-то богатейший опыт войны не востребован.

Например, я бы мог рассказать, как надо делать «светлячки» — дешевые сигнальные мины, с помощью которых можно было бы лишить возможности боевиков передвигаться в ночных условиях на местности.

Есть немало и других боевых «секретов», которые незаслуженно забыты. Уйдет мое поколение — кто о них расскажет?»

Да, нельзя не согласиться с этим мудрым, опытным и высокопрофессиональным военным специалистом.

Ведь с первых дней Великой Отечественной войны 1941–1945 годов Старинов возглавлял диверсионную работу в фашистском тылу на Западном фронте. И уже в ноябре 1941 года он организовал и провел блестящую операцию «Западня», которую мастера подрывного дела считают мировой классикой (о ней сказано выше). По радиосигналу из Воронежа в Харькове взлетел на воздух особняк, в котором находился командир 68‐й пехотной дивизии генерал-лейтенант Г. фон Браун со штабом. Все фашисты погибли. Заряд взрывчатки составлял 350 кг тротила.

Вскоре офицерам абвера стала известна фамилия Старинова. За его поимку было назначено крупное денежное вознаграждение. Немецкая разведка принимала самые энергичные меры к розыску образца «минной радиостанции», а также самого Старинова. Но тайна радиоуправляемых мин так и оставалась для фашистов за семью печатями. Только через 20 лет после войны, когда с помощью радиосигналов начали управлять даже космическими кораблями, в печати впервые было упомянуто о Воронежской радиостанции «ВР-25» и ее первом испытателе Илье Старинове.

Если говорить о поощрениях и наградах, то в судьбе Старинова в этом отношении отмечается явный перекос. Ордена за Испанию, Финляндию, множество иностранных наград, а вот за Великую Отечественную, во время которой талант Старинова проявился в наибольшей степени, орденов не так много. И еще одна странность.

Воинское звание полковник Старинов получил еще в 1938 году, потом служил на генеральских должностях, в том числе и на генерал-полковничьей, однако генеральского звания ему упорно не присваивали. И первым, кто препятствовал присвоению соответствующего воинского звания Старинову, был руководитель партизанского движения П. Пономаренко.

В последний год своей жизни здоровье И. Старинова постепенно стало убывать. Он постоянно нуждался, чтобы с ним все время кто-то находился. А к тому времени самых близких родственников у Ильи Григорьевича уже не осталось. И в это время с Ильей Григорьевичем всегда была жена умершего его племянника — Мария Павловна Филякова.

За ее доброту и чуткое отношение к пожилому, больному человеку — низкий поклон.

Итак, Илья Григорьевич разменял свое второе столетие. Он родился в XIX веке, прожил нелегкую жизнь в сложном ХХ веке. Перешагнуть же в XXI век ему, видимо, было не суждено. Судьба распорядилась иначе. 18 ноября 2000 года в 16 часов 50 минут сердце И.Г. Старинова остановилось. Он прожил 100 лет, три месяца и 15 дней. Ушел из жизни человек-легенда, «дедушка русского спецназа», ученый, писатель и прекрасный человек. Вечная ему память!

Похоронен Илья Григорьевич Старинов на Троекуровеком кладбище в городе Москве.

Легенда нелегальной разведки

Иосиф Ромуальдович Григулевич — это вершина советской разведки, достичь которой способны лишь те, кто отмечен и избран Богом.

Ю. Андропов

Юозас Григулявичус (литовский вариант имени и фамилии) родился 5 мая 1913 года в г. Вильно (Вильнюсе) Российской империи. В графе «национальность» во время своих зарубежных странствий он писал в соответствии с «легендой» — литовец, чилиец, мексиканец, костариканец. Когда же начался период его биографии (в 1953 г.), Григулевич неизменно и не без гордости указывал в пресловутой пятой графе «караим» или «еврей-караим». Караимы — одна из самых малочисленных народностей в Советском Союзе. По данным переписи, их не более 3 тысяч человек, часть живет в Крыму, часть в Литве и Польше. По версии Григулевича, караимы — потомки древнего народа Крыма тавров, которые были порабощены и ассимилировались с тюркскими народами — гуннами и хазарами. Вероучение караизм, то есть почитание Ветхого Завета, они приняли у хазар. После разгрома хазарского царства часть исповедавшей караизм народности перебралась в Литву. Среди них были и предки Иосифа Григулевича.

Иосиф учился сначала в Паневежской, а затем в Виленской (литовской) гимназии им. Великого князя Витовта. В 1931 году, будучи гимназистом, он включился в подпольную комсомольскую работу, был арестован. Допрашивал Григулевича некий Пясецкий, который специализировался на искоренении коммунистической крамолы в Вильнюсе.

«Пясецкий начал с того, что он «все знает». «Признайтесь, и мы забудем этот печальный инцидент. Польские власти относятся к литовцам по-дружески, более того, — поляки и литовцы братья. Ах, ваши убеждения? Ну что ж, известное дело: кто в молодости не был социалистом, — даже маршалек (Пилсудский) им был; вы нам подтвердите то, что мы знаем, и сразу окажетесь на свободе».

В ответ на эти «медовые» речи Григулевич категорически отрицал свою принадлежность к комсомолу или компартии и утверждал, что политикой он не интересовался, а занимался только учебой. Всего было арестовано 13 учащихся-литовцев, из которых большинство выпустили «на поруки». Из гимназистов за решеткой остались только двое — Д. Пумпутис, секретарь комсомольской организации, и Григулевич. Прямых улик против Иосифа не было. Он успел уничтожить всю нелегальщину и комсомольские документы на квартире задолго до обыска.

Из «централки» Иосифа перевели в известную строгостью режима виленскую тюрьму Лукишки. Именно там, в апреле 1933 года, он узнал о смерти матери, близкого дорогого человека. Ничто не предвещало несчастья, оно обрушилось на него внезапно. Из заключения был освобожден один из сокамерников Григулевича. Зная, что у того нет своего угла в Вильнюсе, Иосиф посоветовал ему остановиться на квартире у своей матери. Гость рассказал все о тюрьме и бесчеловечных условиях содержания заключенных. Разговор оказался для Надежды Лаврецкой роковым. Она была настолько потрясена услышанным, что сердце не выдержало. Ей было 47 лет…

Иосиф остался один на один с суровой действительностью. Отец не мог помочь из далекой Аргентины ни материально, ни морально. Приехать он тоже не мог, поскольку и польские и литовские власти были прекрасно осведомлены: в дни большевистского переворота в Петрограде Григулевич-старший был среди красногвардейцев и принимал активное участие в установлении советской власти.

«В марте 1933 года следствие было закончено. Примерно через два месяца в Вильнюсском окружном суде разбиралось дело по обвинению бывших учащихся гимназии им. Витаутаса Великого: Д. Пумпутиса, Ю. Григулявичуса, Ю. Айдулиса, К. Мацкявичуса и студента Й. Каросаса. Все они обвинялись в принадлежности к коммунистической партии и в распространении идей коммунизма. Первых двух — Д. Пумпутиса и Ю. Григулявичуса — суд признал виновными и осудил на 2 года тюремного заключения условно. Трех остальных и студента оправдали».

Обвинителем на суде выступал прокурор пан Ястжембский, председательствовал судья пан Лимановский. Обвиняемых защищали четыре адвоката. Обвинитель Пиотровский (Григулевич назвал именно его, а не Ястжембского), «бывший белогвардеец, перешедший на службу к пилсудчикам», пытался доказать, что на скамье подсудимых находятся экстремисты и отщепенцы, представляющие реальную угрозу для безопасности Речи Посполитой. Адвокаты старались представить своих подзащитных идеалистами-правдоискателями, будущими светилами литовского научного общества и литовской культуры. Выступил в свою защиту и сам Иосиф:

«Будучи ни в чем не повинным 19‐летним парнем, я подвергся аресту и был посажен в тюрьму, где господствует произвол охранников, где к политическим заключенным относятся хуже, чем к уголовникам. Хотя я был подследственным, и моя вина не была еще доказана судом, ко мне применялся режим каторжника, меня заковывали в наручники, подвергали избиениям. По мнению начальников Лукишской и Стефановской тюрем и прокурора Пиотровского, я должен был сносить эти надругательства с христианским смирением, чтобы доказать, что не являюсь коммунистом. Я, однако, считал своим долгом протестовать против тюремного произвола и не боялся этого делать, так как совесть моя была чиста…»

Выйдя из тюрьмы, Иосиф снова включился в подпольную партийную работу, а в августе 1933 года был неожиданно вызван повесткой в прокуратуру и ему в двухнедельный срок предложили покинуть Польшу. Поскольку Григулевич в Польше был уже сильно заметной личностью, Литовское комсомольское бюро рекомендовало ему выехать через Варшаву в Париж, где находился один из польских центров эмиграции.

«Я мог бы уехать в Советский Союз, и это было бы для меня величайшим счастьем, — отмечал Григулевич в своих воспоминаниях, но я видел свой долг в продолжении борьбы против капитала и фашизма».

В Варшаве, на пути во Францию, Григулевич впервые соприкоснулся с деятельностью Международной организации помощи революционерам (МОПР). На явочной квартире ему передали контактные адреса, деньги на поездку и паспорт с «железной» визой во Францию. В начале октября 1933 года Иосиф прибыл в Париж и, не теряя времени, отправился на встречу с представителем польской компартии во Франции З. Модзалевским, который взял новичка под опеку.

Модзалевский помог Иосифу поступить в Высшую школу социальных наук Сорбонны и ввел в польскую редколлегию журнала МОПР. Он поставил перед Григулевичем задачу: «Приобретай опыт международной политической работы, чтобы в будущем тебе можно было давать более серьезные партийные поручения».

Иосиф колесил по французской столице и ее пролетарским предместьям, совершенствуя свое ораторское мастерство на митингах и встречах. В компании за политическую амнистию в Польше он постоянно выступал первым. «Тяжелая артиллерия» — секретарь ЦК КПФ Жак Дюкло, писатель-пацифист Анри Барбюс, друг Маркса Шарль Раппопорт выступали последними, «на бис», как вспоминал потом Григулевич.

Особенно насыщен событиями был для Иосифа 1934 год. Фашизм захватывал в Европе все новые позиции, на что Коминтерн отвечал стратегией «народных фронтов». Благодаря журналу Иосиф быстро усвоил специфику работы в МОПР, что доказал на практике. Из группы молодых литовских эмигрантов-пролетариев он создал боевую мопровскую ячейку, члены которой с наилучшей стороны проявили себя в акциях за освобождение Г. Димитрова.

В августе 1934 года по предложению представителя Коминтерна во Франции Эдуарда Терека Григулевич был направлен в Аргентину, г. Буэнос-Айрес. В подкладке пиджака Иосифа было зашито письмо Модзалевского к аргентинским товарищам, в котором сообщалось, что «предъявитель сего» командируется Коминтерном для участия в оргработе по линии МОПР.

Григулевич был в восторге от проявленного к нему доверия, возможности повидаться с отцом и познакомиться с неведомым континентом, о котором он почти ничего не знал. Из французского порта Шербур Иосиф убыл на пароходе, который после двухнедельного пути вошел в порт Буэнос-Айреса. Один из тех, кто встречал Григулевича, напишет через несколько лет: «На палубе, чуть в стороне от пассажиров, крепко держался за поручни молодой человек лет двадцати, стройный, со смуглым лицом, темной волнистой шевелюрой и живым взглядом. Он пристально всматривался в толпу встречавших. Наконец, еле заметная улыбка промелькнула на его губах: Иосиф узнал отца (как же он постарел после почти десятилетней разлуки) и, конечно же, его спутника. Это был Франсиско Муньос Диас, член ЦК компартии Аргентины, с которым Григулевичу доводилось встречаться в Париже по мопровским делам».

По прибытии в Аргентину Иосиф сразу начал брать уроки испанского языка у местного учителя, активно общался с местными жителями, среди которых много было еврейских переселенцев из Восточной и Юго-Восточной Европы, решивших посвятить себя аграрному труду. «Столицей» еврейских сельскохозяйственных поселений в Аргентине являлся Моисесвиль, основанный в конце XIX столетия, а непререкаемым авторитетом — Альберто Герчунофф, видный журналист, один из организаторов аргентинского Еврейского общества.

Врожденный талант Иосифа к языкам помог ему «взять испанский» буквально в первые месяцы, и вскоре он вовсю общался с простодушными земледельцами Ла-Клариты. Обаятельный молодой брюнет понравился жителям селения, и кое-кто из почтенных отцов семейств, у которых были дочери на выданье, стали ходить вокруг Румальдо, исподволь выясняя намерения его сына в плане поиска брачных уз. Черноокие красотки дружно дефилировали мимо аптечных окон (отец Иосифа работал аптекарем).

Прошло несколько месяцев, и на подпольной конференции в г. Росарио Иосиф Григулевич был избран в исполком МОПР и членом редколлегии нелегального журнала «Красная помощь»[16]. Ему дали партийный псевдоним «Мигель».

«Одной из форм работы «Красной помощи» в Аргентине, — писал позднее Григулевич, — были так называемые национальные патронаты, которые создавались из эмигрантов разных национальностей. Патронаты шефствовали над тюрьмами своих стран. В исполкоме МОПР я руководил работой патронатов всех национальностей, в том числе и литовских, которых на территории Аргентины было несколько».

Некоторое время Иосиф находился в Росарио, налаживал «морскую работу». Этот речной порт, расположенный в 320 километрах от Буэнос-Айреса, называли «аргентинским Чикаго». Индустриальное развитие города шло по нарастающей. Григулевич охотно погружался в среду портовых рабочих. По вечерам его можно было увидеть в дружеской компании простодушных парней в кепках и беретах в каком-нибудь ресторанчике. Завязанные им в Росарио дружеские связи пригодятся через семь лет при задействовании в Буэнос-Айресе лаборатории по производству зажигательных бомб для осуществления диверсий на судах, перевозящих стратегические грузы в порты враждебных Советской России и западным союзникам стран — Германии, Испании и Португалии. Некоторые химические компоненты для снарядов будут поступать из малоприметной аптеки в пригороде Росарио. Молодая женщина с тонкими библейскими чертами лица совершит десятки поездок в аргентинскую столицу, прижимая к себе невзрачную хозяйственную сумку с начинкой для «зажигалок».

По словам ветерана КПА Фанни Эдельман, Иосиф был своим человеком в самых разных партийных «кабинетах», если можно таковыми назвать конспиративные квартиры КПА (или как их называли для зашифровки, «технические бюро»). К этому времени относится первая встреча Григулевича с Викторио Кодовилья. У влиятельных партийцев сложилось положительное мнение о «Мигеле»: «Парень перспективный, с твердыми убеждениями, не гнушается черновой работы». Особенно теплые отношения сложились у Иосифа с Армандо Кантони, будущим секретарем райкома Буэнос-Айреса. Эта дружба пройдет проверку в боевой обстановке в Испании. Исходя из этих фактов, можно с уверенностью сказать, что «Мигель» безболезненно вошел в работу компартии Аргентины. Следует, однако, заметить, что далеко не все посланцы Коминтерна «приходились ко двору» в латиноамериканских компартиях.

Бывали случаи, когда «местные товарищи» под благовидным предлогом отделывались от тех, кто, проявляя излишнее рвение, вмешивался в проблемы, далекие от их компетенции.

Нет сомнения, что Григулевич мог бы искренне повторить вслед за Фанни Эдельман: «Я храню о «Красной помощи» самые теплые воспоминания». Эта организация отражала самые прекрасные чувства, свойственные человеческому существу: солидарность, нежность между народами», как весьма точно назвала ее никарагуанская поэтесса Джиоконда Белли.

Григулевич написал в биографических заметках, что в «первый период» пребывания в Аргентине совмещал революционную и трудовую деятельность. Он был продавцом радиоаппаратуры, страховым агентом, электриком, журналистом.

Иосиф много ездил по стране, выполняя партийные поручения. У него сложились неплохие связи в литовских эмигрантских кругах, хотя оценивал он их с «классовых позиций». Например, клуб взаимопомощи «Пролетариат» в Бериссо он считал «своим» и часто бывал там, чтобы обсудить последние новости из сметоновской Литвы. Были коммунисты и в клубе «Утренняя звезда». Позже он завел друзей в организации демократического толка «Объединенные литовцы в Аргентине».

В поисках новостей с родины Иосиф с жадностью поглощал издаваемые в Аргентине эмигрантские газеты, в особенности «Голос литовца в Аргентине», которая была старейшим органом эмигрантских организаций, ориентированных на создание подлинно конституционной и демократической Литвы. Особенно высоко ценил Григулевич литературно-политический журнал «Дарбас», издаваемый в Росарио П. Улявичисом, человеком прогрессивных взглядов. Впоследствии он принял участие в гражданской войне в Испании на стороне республиканцев.

Хорошими знакомствами обладал Иосиф в еврейской общине Буэнос-Айреса. Близкие отношения у него сложились с обаятельной Флорой Тофф, секретарем ДАИА (Представительство еврейских ассоциаций в Аргентине), руководящего органа еврейских организаций в Аргентине. Наверное, не было в Буэнос-Айресе уголка, куда бы не заглянул неутомимый «Мигель». В порту ему был знаком каждый док, каждый причал.

Сумел просочиться Иосиф со своим другом Финштейном и на масштабно организованный праздник немецкой общины. В зале Цирка Саррасани, украшенном знаменами со свастикой, собралось более 12 тысяч человек. С докладами выступили руководитель НСДАП в Аргентине — партайгеноссе Кестерн, партайгеноссе Шмидт, с заключительным словом посол фон Терманн. Основной тезис всех выступлений: «Национал-социалистическая Германия должна занять лидирующее место на мировой арене. Оно ей принадлежит по праву».

«Тевтонский натиск на Южную Америку набирает силу, — поежился Финштейн. — Сегодня Цирк Саррасани, завтра — Патагония, а затем и весь континент. Так и назовут его — Новая Германия. Чувствую я, что в один прекрасный день Буэнос-Айрес станет полем битвы с нацистами. Они все больше распоясываются…»

Иосиф с ним соглашался, вспоминая разъяснения Коминтерна в отношении фашистской доктрины и фашистских государств. Германские линкоры то и дело наведывались к берегам Бразилии и Аргентины, Прилеты пассажирских дирижаблей Германии на континент воспринимались как демонстрация нацистской мощи и претензий на «особое» положение в Южной Америке. «14 200 000 немецких эмигрантов, проживающих в странах Западного полушария, — это первый десант Германии, за которым последуют другие», — вычитал Иосиф в пропагандистском листке, распространявшемся на нацистском слете в Цирке Саррасани.

В Аргентине действовало не менее десяти организаций, связанных с нацистской Германией: Национальный союз немцев; Рабочий фронт; военная Организация ветеранов; суррогат нацистских профсоюзов «Сила через радость»; Национал-социалистический союз моряков; Германская федерация физкультуры; Социальная помощь НСДАП; Рабочий союз немецких женщин. Патриотическое рвение немцев доходило до такого абсурда, что многие женщины-немки, проживавшие в стране, стремились рожать на германских судах, заходивших в аргентинские порты.

Григулевич постоянно следил за политическими событиями во всем мире. По поводу убийства Кирова Иосиф не сомневался в том, что организаторами покушения на популярного лидера были «троцкистско-зиновьевские элементы». Главным организатором покушения Сталин назвал Троцкого, и Григулевич верил в истинность этих утверждений. Он был убежден, что Троцкий и его последователи сознательно вредят единству мирового рабочего движения.

Немалое влияние на политическое развитие молодого Григулевича оказали аргентинские ученые-марксисты Эмилио Тройсе и Аугусто Бунхе.

Григулевича представил Тройсе сам Кодовилья, который отозвался об Иосифе как о «близком и надежном друге». Пройдут годы, и Тройсе окажет Григулевичу неоценимую услугу, организовав переброску солидного архива нелегальной резидентуры из Буэнос-Айреса в Монтевидео.

Аугусто Бунхе, видный руководитель Независимой социалистической партии, был страстным пропагандистом «советского опыта» в Аргентине. Он издал книгу о Советской России и ему удалось в свое время побывать в Стране Советов.

Для Григулевича, который встречался с Бунхе по делам, связанным с организацией сбора средств для «Красной помощи», «старик Аугусто» был человеком, достойный восхищения.

Опыт двух лет пребывания в Аргентине окажется жизненно важным для Григулевича во время второй «служебной командировки», на этот раз уже «по линии НКВД». Ему не придется тратить время на адаптацию. Он уже хорошо знает особенности аргентинского быта, привычки, обычаи и нравы аргентинцев, жаргонный язык обитателей Буэнос-Айреса.

Вечером 19 июля 1936 года Иосиф был арестован на вилле Аугусто Бунхе. Всего по доносу осведомителя было задержано 109 человек. Полиция приняла всерьез информацию о том, что маститый ученый, известный просоветскими симпатиями, проводит нелегальную сходку, на которой планировалось прослушивание Московского радио.

Фанни Эдельман так описала этот арест: «Многочисленная группа парней и девушек беззаботно танцевали в саду. И тут неожиданно ворвались агенты «специального отдела», арестовали всех подряд. В грузовиках нас перевезли в здание департамента полиции Лa Платы.

Задержанным все же пришлось провести ночь в полицейском участке. Всех нас переписали и взяли на учет, однако благодаря своевременным действиям адвокатов на следующий день нас отпустили по домам».

Григулевичу этот трехдневный арест грозил серьезными неприятностями. Он не прошел натурализации и, как иностранец, был весьма уязвим. Иосиф понимал, что он легко отделается, если его просто вышлют из страны. Обычным исходом для таких, как он, была отправка в каторжную тюрьму.

Если бы полицейские агенты были повнимательней, «Мигель» не вышел бы из этой переделки с такой легкостью. Ему просто повезло.

Его допрашивал малоопытный новичок, который поверил, что разговорчивый «арестант» ничем, кроме девушек и танцев, не интересуется. Однако анкетные данные Григулевича и его дактилоскопические отпечатки полиция все-таки получила. При необходимости полиция теперь могла докопаться до истины — что это за подозрительный литовец, не удосужившийся за два года пребывания в Аргентине легализовать нормальным образом свое пребывание?

После происшествия на вилле Бунхе дальнейшее пребывание Иосифа в Аргентине стало небезопасным: полицейские сыщики «навестили» несколько его бывших адресов, в том числе в Ла-Кларите, чем изрядно взволновали отца. Служба безопасности партии получила данные от своего источника в полиции, что «Мигелю» грозит неминуемый арест. Тут руководство КПА прореагировало, наконец, на неоднократные просьбы Иосифа о направлении его в Испанию. Получив «добро» на отъезд, Григулевич через посла Осорио-и-Гальярдо, писателя-католика, известного своими антифашистскими взглядами, получил в свой литовский паспорт драгоценный штамп с подписью консула — въездную визу в Испанию.

Отправляясь на Иберийский полуостров, «Мигель» отчетливо представлял себе, что участие в гражданской войне — не увеселительная прогулка. Он был готов к любому исходу. А Буэнос-Айрес, который он искренне полюбил, покидал с легкой грустью. «Придется ли когда-нибудь вернуться?» — вопрошал он себя, поднимаясь в начале сентября 1936 года на борт греческого парохода, который отправлялся в Антверпен. Чтобы приберечь свои скудные финансы, Иосиф нанялся помощником повара. По большому счету именно отъезд в Испанию определил на многие годы, а лучше сказать навсегда, судьбу Иосифа Григулевича.

Путь от Антверпена до Мадрида Иосиф проделал за десять дней. Вначале в Париж на экспрессе, оттуда — после инструкций товарищей из Центра по переброске добровольцев — поездом до Тулузы, затем самолетом до Барселоны. «Трудно описать ту радость, которую я испытал, ступив на испанскую землю», — напишет через несколько лет Григулевич. Случилось это в первые дни октября 1936 года.

В Мадриде Григулевич прибыл в редакцию газеты компартии «Мундо обреро». Его принял оказавшийся в редакции генеральный секретарь компартии Испании Хосе Диас. Иосиф передал ему письмо компартии Аргентины, а также свой мандат мопровского работника. Диас сразу позвонил по телефону и попросил кого-то из товарищей зайти к нему. Григулевич был удивлен, когда в комнату вошел Викторио Кодовилья. Он с первых дней войны находился в Испании.

Кодовилья с одобрением посмотрел на Иосифа:

«Просишься на фронт? Рядовым? Похвально. Но в Мадриде тоже боевая обстановка!»

Как вспоминал потом Григулевич, знание иностранных языков предрешило его судьбу: «К этому времени я, помимо литовского, говорил свободно на испанском, французском, немецком и польском языках. А по-русски у нас общались в семье, русский всегда был для меня родным и главным языком».

«К нам приехали советские военные специалисты, — продолжил Кодовилья. — Полным ходом создаются интернациональные бригады. Позарез нужны люди, знающие языки, в особенности русский. Мы тебя направим в распоряжение командира 5‐го полка. Только, компаньеро, советую тебе сменить фамилию Григулявичус. Это слишком заковыристо для испанского уха».

Иосиф предложил фамилию Окампо, вспомнив известную аргентинскую писательницу, книгами которой зачитывались его подружки в Буэнос-Айресе. Так Иосиф стал в Испании Хосе Окампо.

Итак, Хосе Окампо стал адъютантом по международным поручениям у комиссара 5‐го полка Витторио Видали. Он был итальянцем, кадровым сотрудником Коминтерна, человеком с завидным опытом антифашистской борьбы. В списках ОВРА — тайной полиции Муссолини — он значился в первой десятке лиц, подлежащих розыску и ликвидации. Спасаясь от убийц, Видали одно время скрывался в Мексике, представляя Коминтерн в мексиканской Компартии. Потом был на руководящей работе в Исполкоме Межрабпрома в Москве. В 1932 году советская военная разведка планировала направить его вместе с женой Тиной Модотти для работы в Китай в составе группы Рихарда Зорге, но по настоянию Елены Стасовой нарком обороны Ворошилов отменил эту командировку. Коминтерн тоже нуждался в проверенных кадрах.

«Адъютанский» хлеб Иосифа оказался нелегким. С Витторио Видали стремились встретиться члены всех делегаций и все журналисты, прибывающие в Испанию. Он был своего рода символом героической обороны Мадрида. Хосе Окампо приходилось встречать гостей, отвечать за их размещение, а то и сопровождать на передовую, если кому-то для полноты впечатлений хотелось услышать свист пуль и разрывы снарядов.

Все, кто встречался с Окампо в то время, вспоминают его как улыбчивого молодого парня, невысокого, склонного к полноте, в непременном интербригадовском берете.

Месяц спустя Григулевич получил повышение. Его перевели в штаб армии Мадридского фронта при генерале Висенте Рохасе. Но и там он не задержался. По ходатайству советского посла Розенберга Иосифа направили на работу в полпредство. Переводчиков русского языка не хватало даже в полпредстве. Именно там Окампо попал в поле зрения советнического аппарата НКВД, который возглавлял Александр Орлов. Человек с изысканным вкусом, он умел читать на лице собеседника самые сокровенные чувства. Орлов каждый день твердил своим подчиненным в советской группе: «Ищите надежных людей, без них в одиночку — мы в Испании ничего не добьемся».

Кто же привлек Иосифа Григулевича к сотрудничеству с советской разведкой? Сам «Швед»? Вряд ли в различных источниках говорится только о том, что он был первым оперативным руководителем Григулевича. Тогда кто же стал «крестным отцом» Иосифа в разведке?

Скорее всего, заместитель «Шведа» — Наум Маркович Белкин. С сентября 1936 года по август 1938‐го он работал в Испании под «крышей» заведующего бюро печати полпредства. Он был правой рукой Орлова в подготовке разгрома троцкистских групп.

Вероятнее всего, что именно Белкин в ноябре 1936 года вытащил Иосифа из посольской рутины и на явочной квартире НКВД в Мадриде преподал ему «краткий учебный курс молодого бойца невидимого фронта». После этого Окампо устроили на работу в Генеральное управление безопасности республики, или Сегуридад. К этому времени Иосиф уже имел свой первый оперативный псевдоним «Юзик».

О своем первом задании в качестве сотрудника Сегуридад Иосиф Григулевич рассказал в автобиографическом очерке «Первые шаги разведчика», опубликованном под псевдонимом «И. Григорьев»[17].

Действие происходит в Мадриде в марте 1937 года. Герой очерка — Борис Иванович Миронов (Иосиф Григулевич. — Примеч. Н.Ш.). Его против собственного желания определили переводчиком в штаб армии Мадридского фронта, узнав, что Миронов знает испанский и итальянский языки. Не мешкая, он тут же отправился к своему начальнику П.А. Бодрову.

«Давайте договоримся так, — сказал Бодров, — если мое предложение покажется вам неподходящим, вы скажете мне об этом, и тогда мы будем считать, что разговор не состоялся…»

Но разговор состоялся, и вскоре Миронов приступил к исполнению своего первого оперативного задания. Его «подсадили» в тюремную камеру к пленному испанскому генералу под видом арестованного «офицера связи» генералиссимуса Франко. По мнению Бодрова, эту роль Миронов мог сыграть великолепно, поскольку прежде блистал в институтском драмкружке. У пленного генерала Педро де Сильвы надо было выяснить, насколько боеспособна его дивизия, которая, по словам Бодрова, была для республиканской армии «как гвоздь в стуле».

Миронову удалось преодолеть недоверие Педро де Сильвы. После долгих диалогов генерал поверил, что «майор Луис Косас» — действительно тот, за кого себя выдает. И Педро де Сильва рассказал Иосифу о том, что от него ждали: «Я держал фронт чудом. Если бы враг знал, насколько моя дивизия деморализована, то он разгромил бы ее без каких-либо трудностей».

Полученные сведения оказали большую помощь в разгроме дивизии генерала Педро де Сильвы «и Миронов наконец-то почувствовал, что может открыто смотреть в глаза своим товарищам». Первое задание Иосиф выполнил блестяще.

Очерк заканчивается такими словами Бодрова: «Заходите, Борис Иванович, и закройте дверь плотнее. Сегодня у нас разговор будет не менее серьезнее предыдущего. Пора переходить к игре более крупного масштаба. Москва уполномочила меня дать вам новое поручение…»

К этому периоду относится знакомство Григулевича со вторым человеком резидентуры, помощником «Шведа» — Наумом Исааковичем Эйтингоном, с которым ему придется работать в Мексике в 1939–1940 годах, выполняя задание Сталина по ликвидации Троцкого.

Эйтингон прибыл в Испанию с паспортом на имя Леонида Александровича Котова. Свои сообщения в Центр он подписывал псевдонимом «Пьер». Эйтингон обладал блестящей разведывательной биографией, и, конечно, для «Юзика» не проходили даром уроки и советы 37‐летнего сотрудника ИНО (внешняя разведка. — Примеч. Н.Ш.) Наума Эйтингона.

Отношения представительства НКВД с республиканскими спецслужбами имели свои взлеты и падения, и Орлов нередко прибегал к помощи Хосе Окампо, чтобы «прозондировать обстановку» изнутри, выяснить: кто в Сегуридад «мутит воду» и мешает совместной работе. Премьер-министр республики Ларго Кабальеро был политиком традиционного склада, и его консервативность, постоянная оглядка на «возможную международную реакцию», несомненно, сказывалась на эффективности сотрудничества резидентуры НКВД и Сегуридад.

В одной из служебных характеристик Григулевича есть такая строка: «Проявил себя как смелый и находчивый боевик в операциях по ликвидации агентуры «пятой колонны» в Испании». В «лирическую минуту» Иосиф любил вспоминать о подчиненной ему группе «отчаянных парней из социалистической молодежной организации», с которыми выполнял особые поручения Сегуридад (и попутно — представительства НКВД), принимая участие во многих боевых операциях. Каждая такая акция сопровождалась огромным риском.

С бандами уголовников расправлялись безжалостно, как правило, под покровом ночи. К месту их базирования спецотряд Сегуридад прибывал на двух-трех машинах. В окна помещений летели гранаты, потом следовал ураганный огонь из автоматического оружия. Через несколько минут отряд исчезал в неизвестном направлении, а на место происшествия прибывало подразделение регулярной милиции для выяснения обстоятельств.

Через три года после Испании похожая схема «молниеносного налета» будет предпринята в Мексике против «крепости Троцкого» в районе Койоакане…

Для будущей оперативной работы Иосифа особое значение будет иметь знакомство с мексиканским художником и революционером Давидом Альфаро Сикейросом. Вряд ли эта первая встреча была значимой для Сикейроса, только что назначенного командиром 29‐й дивизии республиканской армии Испании, но Иосиф сохранил ее в памяти до мельчайших деталей. Особенно его поразил интеллект и одухотворенность мексиканца, который в мундире полковника сохранял элегантность и благородство внешности и был «боготворим» своими подчиненными.

Ключевым эпизодом своего пребывания в Испании Григулевич считал участие в подавлении мятежа в Барселоне в мае 1937 года. В Каталонии действовала враждебная коммунистам политическая организация под названием «Рабочая партия марксистского единства» (ПОУМ). Возглавлял эту партию Андрес Нин, в прошлом — активный соратник Троцкого.

Григулевич позже напишет: «В Мадриде я руководил группой социалистов, которую использовали в различных сложных ситуациях. Однажды меня вызывает мой шеф и говорит:

— В Барселоне произошло восстание. Все наши попытки арестовать кого-либо из зачинщиков не имели успеха. Ты можешь выехать со своей группой?

Отвечаю:

— Конечно могу.

— Приезжай в Барселону и арестуй всех вожаков. Только действуй решительно.

Группа выехала в Барселону на машинах. Там мне сказали, что я должен арестовать трех человек из Федерации анархистов Иберика. Поехали по данному нам адресу, и что мы застали там? Андалузцев с налитыми кровью глазами, которые предложили нам угоститься… водкой, русской икрой и борщом. Говорят по-русски, жутко матерятся… Ничего не понимаю! Кем же они для нас оказались? В 1922 году был убит председатель Совета министров Испании. Так вот, это их рук дело. Они бросили в него бомбу! Затем укрылись в Париже, а в 1926 году — подались в Москву. Вернулись на родину в 1931 году. В СССР они поженились на русских и украинках, которые работали официантками в столовых. И единственное, чему те смогли научить своих мужей, — это пить водку, есть борщ, ругаться матом и плохо говорить по-русски. Они остались такими же анархистами, какими приехали в Москву. Итак, я выкладываю на стол пистолет и говорю:

— Собирайтесь в дальнюю дорогу.

— В какую дорогу?

— К сожалению, должен вас арестовать».

Мятеж был подавлен за два дня. Пролилось много крови. Потери с обеих сторон достигли трех тысяч человек. Вспоминая о боях в Барселоне, Григулевич всегда повторял: «Никому не пожелаю пережить такое. Там я по-настоящему понял смысл слов: «звериный оскал гражданской войны». Несколько раз я был на волоске от гибели. До сих пор не знаю, кто стрелял в меня — свои или чужие, мятежники?»

В Испании Иосиф познакомился с политкомиссаром интербригад Андре Марти. В годы Гражданской войны в России А. Марти был руководителем восстания французских военных моряков на Черном море. Иосиф часто бывал в штаб-квартире Марти, выполняя поручения Белкина. В секретной канцелярии Марти он получал опечатанные сургучом пакеты с паспортами и другими личными документами погибших интербригадовцев. Один из этих паспортов, который принадлежал студенту-аргентинцу, Иосиф получит в 1938 году из рук резидента НКВД в Нью-Йорке Петра Гутцайта для использования в качестве документа прикрытия в Мексике и Соединенных Штатах.

Позднее, подбирая людей в разведывательную сеть в Буэнос-Айресе и Сантьяго-де-Чили, Григулевич с особым доверием относился к тем кандидатам, о которых когда-то с похвалой отзывался Марти.

Именно поэтому он считал несправедливым, даже клеветническим то, каким изображен Андре Марти в романе Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Григулевича познакомил с Хемингуэем Михаил Кольцов, но дальнейшего развития это знакомство не получило. Может быть, из-за тех самых выпадов в адрес Андре Марти. Григулевич называет Хемингуэя «писателем, стремящимся к успеху», а его роман произведением с «троцкистской подкладкой». Не менее постыдной является попытка Хемингуэя очернить Рубена Руиса (сына Долорес Ибаррури), «укрывающимся якобы от опасностей войны в далекой Москве». «Теперь понятно, насколько подлыми выглядят эти инсинуации, — подчеркнул Григулевич. — Сейчас все знают, что лейтенант Рубен Руис Ибаррури погиб в бою, сражаясь против фашистов в России…»

О возвращении в Москву в своих автобиографических заметках Григулевич повествует следующее:

«В конце 1937 года я тяжело заболел[18] и был отправлен в Москву на лечение. Поездом с испанским паспортом из Барселоны я пересек всю Европу. Поезд проследовал через Варшаву и Вильнюс, но, соблюдая конспирацию, я никого не смог повидать из своих товарищей. Наконец поезд прибыл на станцию Негорелое. На огромной арке, разделявшей два мира, сверкал написанный золотыми буквами лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Новый мир, который я защищал в борьбе с юношеских лет, служению которому посвятил свою жизнь, гостеприимно распахивал свои широкие двери».

В октябре 1937 года Григулевич был направлен на учебную дачу наркомата в Малаховке. Там по индивидуальным программам проходило подготовку свежее пополнение нелегального аппарата ИНО. В учебном центре все было организовано так, чтобы не допустить общение слушателей: нелегалы все-таки! Но остроглазый Иосиф несколько раз издалека замечал друзей, которые зарекомендовали себя в Испании хорошими боевиками. В Испанию Григулевич так и не вернулся и наблюдал за драмой падения республики издалека.

В конце 1937 года по распоряжению наркома внутренних дел Н. Ежова начальник разведки С.М. Шпигельглас приступил к подготовке операции по Троцкому («Старик» в переписке НКВД). В распоряжении НКВД в Москве находилась группа «испанцев», успешно справившаяся с задачей «исчезновения» Андреса Нина. К сожалению, кандидатуры многих из них по различным причинам (в том числе и по состоянию здоровья) были отсеяны. Шпигельглас, посмотрев «объективки» и заслушав мнение начальника курсов, сделал свой выбор: в Мексику будут направлены двое: старший группы — Григулевич, его помощником — испанец Эмилио Санчес (псевдоним «Марио»), человек с безупречным боевым прошлым и с крепкой политической закалкой.

В начале апреля 1938 года «Фелипе» (новый псевдоним Григулевича) и «Марио» пароходом отправились из Новороссийска в Соединенные Штаты. Морской канал для заброски агентуры использовался часто и был отработан в совершенстве. Рейс прошел без приключений. Оба нелегала спокойно сошли на берег в нью-йоркском порту и растворились в городской толпе. О прибытии нелегалов резидентура в Нью-Йорке была информирована. С учетом специфики задания, на встречу с «Фелипе» на этот раз вышел сам резидент Петр Давыдович Гутцайт.

На скамейке в Центральном парке он вручил Иосифу новые документы, две тысячи долларов наличными, обсудил дальнейшие условия связи. Боевикам надлежало обосноваться в Мексике, ознакомиться с оперативной обстановкой в стране и после этого наладить изучение «объекта» операции, чтобы в дальнейшем войти в его ближайшее окружение. В мае 1938 года «Фелипе» и «Марио» прибыли в столицу Мексики город Мехико (в оперативной переписке — «Деревня»). Мексиканская столица поразила их множеством недавно построенных школ и десятками заброшенных церквей.

Несколько дней нелегалы прожили в гостинице, изображая, что незнакомы друг с другом, потом разъехались по арендованным квартирам. Изучая город и его окрестности, они побывали и в районе Койоакане. Обошли вокруг «Синего дома», в котором после приезда в Мексику в январе 1937 года поселились Троцкий и его жена Наталья Седова. Из газетных интервью Троцкого Григулевич знал, что «Старику» понравилась экзотическая Мексика. Он надеялся, что эта страна станет его пристанищем на долгие годы.

На улице Акасиас, в нескольких кварталах от «Синего дома», «Фелипе» арендовал небольшой особняк, в котором организовал «явочную квартиру». Чуть позже был создан пункт наблюдения, из которого осуществлялся контроль за передвижением Троцкого и его сотрудников, изучалась система внешней и внутренней охраны, порядок допуска посетителей.

Существуют сведения о том, что в 1937–1938 годах секретарем у Троцкого работала девушка из семьи с русскими корнями, которая была якобы «двойным агентом», работая на НКВД и ФБР. Скорее всего, это была Сильвия Агелоф. В некоторых публикациях в числе лиц из ближайшего окружения изгнанника называется «Патрия» — Африка де Лас Эрас, испанка, полковник советской разведки.

Подготовка операции по «Старику» развивалась динамично, «Фелипе» вел активную переписку с резидентурой в Нью-Йорке, получал инструкции, писал отчеты о проделанной работе. И вдруг связь прервалась. Нью-Йорк замолчал. В нескольких газетах появились сообщения об аресте и расстреле наркома МВД СССР Николая Ежова.

Некоторое время спустя это сообщение подтвердилось. В октябре 1938 года Гутцайта вызвали в Москву, где он был арестован. Резидент все отрицал, но его обвинили в «предательстве» и работе «в пользу вражеских разведок», как и Шпигельгласа. Главных оперативных кураторов операции по «Старику» в конце концов расстреляли.

Находясь в полном неведении, «Фелипе» вынужден был выехать в Нью-Йорк. Гутцайт как в воду канул. На условные телефонные звонки он не отвечал. На конспиративной квартире не появлялся. В сложившейся ситуации Иосиф вернулся в Мехико, решив продолжать работу, несмотря ни на что. Такая неопределенность сохранялась около полугода.

Но польза от поездки в Нью-Йорк все же была. Там Григулевич встретился с человеком, который стал его другом, главной опорой и помощником в разведывательной работе на долгие годы. Леопольдо Ареналь[19] прибыл в США по заданию Мексиканской компартии (МКП), чтобы закупить новое типографское оборудование для нужд партии. Весь вечер «Фелипе» провел с Леопольдо и пришел к выводу, что его можно рассматривать в качестве кандидата в свою резидентуру. Еще до встречи в Нью-Йорке Иосифу доводилось слышать об Ареналях. Его друзья-мексиканцы говорили о них так: «Это семья революционеров». В семье было четверо детей: Леопольдо, Луис, Анхелика и Берта. Луис, как художник, входил в «творческую бригаду» Давида Альфаро Сикейроса. Благодаря Луису Давид подружился с семьей Ареналей, а Анхелика через несколько лет — уже в Испании — стала его женой.

В начале 1939 года Анхелика вернулась из Испании в Мексику и была привлечена Леопольдо к работе по «Старику». Несколько позже в Мехико появился Сикейрос и после беседы с Григулевичем, которую организовал Леопольдо, дал согласие на участие в операции. Леопольдо получил псевдоним «Поло» и стал основным помощником Иосифа.

Между тем Сталин напомнил новому руководителю НКВД, что задание по ликвидации Троцкого никто с разведки не снимал. Преемник Ежова — Лаврентий Берия понимал, что устранение «Иудушки-Троцкого» даст ему шанс заявить о себе «во весь голос» и обеспечит доверие Хозяина на обозримое будущее, конечно, в тех пределах, в которых Сталин был способен «доверять».

В феврале 1939 года Сталин вызвал к себе в Кремль комиссара госбезопасности 3‐го ранга П. Судоплатова. Разговор был кратким.

Сталин говорил без обиняков. В ЦК принято решение о ликвидации фашистского отщепенца Троцкого, подрывная деятельность которого наносит все больший вред стране. Для окончательного решения «проблемы» разведка должна использовать все имеющиеся в ее распоряжении средства. Координатором операции в Москве назначается П. Судоплатов. В качестве оперативного руководителя в Мексике — Наум Эйтингон (псевдоним «Том»).

Вскоре Судоплатов и Эйтингон разработали план операции под кодовым названием «Утка», который был схематичен и оставлял простор для импровизаций. Предусматривались такие методы, как использование подрывного устройства в доме или в машине «Старика», отравление пищи или воды, применение удавки, кинжала, огнестрельного оружия, просто тяжелого предмета для нанесения смертельного удара. Не исключалось нападение на жилой дом Троцкого вооруженной группы боевиков. Документ санкционировал привлечение к операции проверенных агентов-испанцев — Каридад Меркадер (псевдоним «Мать») и ее сына Рамона («Раймонд»). Вспомогательный центр в Париже должен был возглавить Лев Василевский (Тарасов), в Нью-Йорке — Павел Пастельняк (псевдоним «Лука»).[20] Сталин согласился с планом, но визы своей на нем не поставил…

Прибывшая информация резидента в Нью-Йорке об успешной работе «Фелипе» в Мехико Л. Берию не удовлетворила: «На этого человека я хочу посмотреть сам. Он слишком долго работал с Орловым, Шпигельгласом и Гутцайтом. Не исключено, что для успеха дела «Фелипе» придется убрать из Мексики.

Григулевич отправился в Москву в конце 1939 года. В Европе шла война. Поэтому был предложен для поездки в СССР более безопасный «тихоокеанский вариант».

Через некоторое время экспресс прибыл на московский вокзал. Времени на передышку Григулевичу не дали. На следующий день, с утра, первая беседа с Судоплатовым. Множество вопросов. Деловая обстановка, корректность. Все более теплый взгляд собеседника. Григулевича заслушивали несколько раз: Судоплатов, снова Судоплатов, еще раз Судоплатов, затем начальник разведки П.М. Фитин. Было очевидно, что оперативные наработки «Фелипе» оказались более чем кстати. Чем-то надо было отчитаться перед Сталиным. А «Фелипе» предоставил практически подготовленную операцию по штурму «крепости» Троцкого.

В ходе докладов в Москве Иосиф дал исчерпывающую характеристику командиру боевой группы Давиду Альфаро Сикейросу: это человек действия — решительный, бесстрашный, безжалостный к врагам. Самое главное: стоит на четких политических позициях и считает, что Троцкий — главный виновник поражения республиканской Испании. Сикейрос не раз призывал на митингах и в своих статьях «выбросить» этого агента Гитлера и Франко из Мексики. Григулевич заверил руководство НКВД, что художник доведет дело до конца, какими бы последствиями это ему ни грозило. Сикейрос не раз сидел в тюрьмах. Он достойно проявил себя в Испании. Свой чин полковника Сикейрос заслужил на передовой, командуя бригадами, а затем 29‐й дивизией.

В этот приезд в Москву Григулевич встречался с Берией на его загородной даче. Нарком признал удовлетворительной работу «Фелипе» в Мехико. Скупой на похвалу Берия сказал Судоплатову: «Этот ваш нелегал — самостоятельный парень. По всему видно, что троцкистов не боится и готов с ними бороться до конца».

Казалось, что Берия искренне верил в то, что говорил. Он приказал снова отправить «Фелипе» в Мексику для завершения операции.

По прибытии в Мехико в феврале 1940 года Григулевич взял вновь бразды правления группой Сикейроса в свои руки. Иосиф заметил, что Леопольдо не терял времени зря и продолжал ведение слежки за «крепостью». Именно так называла мексиканская пресса новое пристанище Троцкого в Мехико.

Для известного в Мексике адвоката, доктора философии, пропагандиста марксизма Висенте Ломбардо Толедано троцкизм был воплощением предательства в политической жизни. Тезис о сотрудничестве Троцкого с Гитлером и Муссолини у Толедано не вызывал сомнений. «Сталин — их общий враг, — говорил мексиканец. — Сталин — крепкий орешек. Один на один с ним не справиться. Вот они и собрались в «волчью стаю». Для них этот союз необходим». По всей видимости поэтому в выступлениях Толедано имена Троцкого, Гитлера, Муссолини часто назывались рядом. Это враги! Антитроцкистская пропаганда, возглавляемая компартией и Толедано, привела к тому, что в Мексике Троцкого стали обвинять даже во всех кровавых авариях и катастрофах, которые происходили в стране. Именно на него как «главного саботажника» указала прокоммунистическая пресса по поводу крупной железнодорожной катастрофы между городами Ироло и Ометуско, в которой погибло более 50 человек.

По прибытии в Мексику Эйтингон встретился на следующий день с Григулевичем. Подготовку к операции Наум Исаакович одобрил и приказал ускорить решение оставшихся проблем, чтобы операцию провести уже в мае, в разгар избирательной кампании в Мексике. Шел 1940 год. Эйтингон сказал, что в Москве настаивают на скором проведении операции, поскольку война е Гитлером неминуема, а без устранения Троцкого, как показывает испанское поражение, трудно будет добиться безоговорочной поддержки Советского Союза силами международного коммунистического движения.

В отличие от многочисленного аппарата «Фелипе» в разведывательную сеть Эйтингона входило не более десяти человек. Среди них не было новобранцев. Все были проверены на практической работе в Испании и Франции в 30‐х годах.

Следует заметить, что Эйтингон не спешил с вводом «Раймонда» в состав операции. Это был запасной вариант. Главная надежда возлагалась на страшный налет на «крепость» Троцкого группы боевиков Давида Сикейроса.

Однажды Леопольдо Ареналь порекомендовал в группу поддержки комсомольскую активистку Лауру. Так Иосиф познакомился с Лаурой Араухо Агилар, девушкой двадцати лет, строгие глаза и белозубая улыбка которой раз и навсегда покорили его. Лаура работала учительницей в школе. Она была родом из небогатой многодетной семьи. Всего в семье было 12 детей. Сестры Лауры говорили, что она была лидером в семье и всеми командовала. Дело дошло до того, что Лаура запретила матери и сестрам ходить в церковь: «Священники вас обманывают». Никто не возразил Лауре. Все подчинились ее доводу.

Однажды судьба свела Лауру с невысокого роста парнем по имени Хосе. Веселый прищур его глаз не исчезал даже тогда, когда он говорил о делах серьезных. Их отношения быстро переросли рамки сугубо конспиративных. Взаимное притяжение было столь велико, что Иосиф нарушил — впервые! — золотое правило разведки: не смешивать личную жизнь и жизнь разведчика-нелегала.

Встреча с Лаурой была важнейшим событием в жизни Иосифа. В напряженные дни по подготовке к операции он сумел понять, что Лаура — его судьба, его будущая верная спутница в беде и радости. Их удивительное соответствие друг другу отметил Эйтингон, сказавший однажды Григулевичу:

— С вас только семейный портрет рисовать, вы как голубки на одной веточке. Повезло тебе, брат. Разведчику необходимо иметь прочный тыл. Мексиканки — верные жены. Она не подведет. Всегда прикроет, отстреливаясь до последнего патрона.

Иосиф рассмеялся:

— Надеюсь, до этого дело не дойдет. Патроны нам пригодятся в Кайоакане. Но ты прав в главном. С Лаурой у нас серьезные отношения.

Иосиф и Лаура заключили гражданский брак весной 1940 года. В семье Араухо никто, даже мать, об этом не знали. Лаура умела принимать самостоятельные решения.

Эйтингон завидовал. У него была семья в Москве. И у него же был в самом разгаре роман с Каридад Меркадер[21], женщиной в критическом возрасте, с трудным характером, страстной, крайне нерасчетливой в любви и поступках. Их отношения начались в Мадриде в годы гражданской войны. Учитывая все эти нюансы, порвать Наум с Каридад не мог, потому что это вызвало бы непредсказуемую реакцию женщины, сын которой оставался запасным участником» операции «Утка».

Вместе Иосиф и Лаура прошли почти пятьдесят лет, и каких! Им пришлось пережить продолжительное преследование ФБР, двухгодичную разлуку, облавы «Сексьон Эспесиаль» в Буэнос-Айресе, смерть от врожденного порока сердца шестимесячного сына в Рио-де-Жанейро, разведывательную эпопею в Италии в самый разгар холодной войны, «жизнь с нуля» в 50–60‐е годы в Москве, злобную травлю первых лет «перестройки». Они преодолели эти испытания рядом…

Сикейроса друзья называли «Конь». Во многих странах Латинской Америки о решительном, мужественном, презирающем опасность человеке говорят «Es un caballo». «Фелипе» использовал прозвище «Конь» в качестве оперативного псевдонима Сикейроса.

Когда приготовления к штурму «крепости» были завершены, Эйтингон, взвесив все за и против, дал добро на проведение операции. Подгоняли сроки, поставленные Москвой.

«Ну что ж, — сказал Иосиф, — надеюсь, все пройдет без сучка, без задоринки. Иначе нам не сносить головы. Итак, делаем ход «Конем». Ход операции по ликвидации Троцкого подробно изложен мною во второй книге в очерке «Наум Эйтингон приказ Сталина выполнил».

Утром 24 мая 1940 года в Нью-Йорке был получен условный телефонный звонок из Мехико. По ключевым словам Пастельняк понял, что «операция проведена. О результате сообщим позже». Ближе к полудню резидентуре стало известно, что Троцкий остался жив.

Специальное сообщение разведки об операции, составленное на основании донесения «Тома», Сталин получил несколько позже — 8 июня 1940 года.

Свое объяснение «Том» написал 30 мая:

«1. О нашем несчастье Вы все знаете из газет.

2. Если не будет особых осложнений, через две-три недели приступим к исправлению ошибок, так как не все резервы исчерпаны.

3. Для завершения дела мне нужны еще 15–20 тысяч долларов, которые нужно срочно прислать.

4. Принимая целиком на себя вину за этот кошмарный провал, я готов по Вашему требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания».

Сталин не стал устраивать разноса ни наркому, ни его сотрудникам. Он был неплохим актером, умел маскировать подлинные чувства и эмоции. Судоплатову и Эйтингону был дан еще один — последний — шанс. «Тому», «Фелипе» и «Марио» предлагалось покинуть Мексику, если им угрожает опасность. «Тому» сообщили, что ему из Нью-Йорка будут направлены частями деньги (10 тысяч долларов взамен запрошенных 15–20). В конце шифртелеграммы имелась приписка, несколько успокаивающая: «Привет от тов. Берии».

Тем временем полиции удалось выйти на одного из участников операции, студента Нестора Санчеса Эрнандеса. Во время обыска у него в квартире нашли мундир и фуражку полицейского, а также пистолет системы «Стар», который принадлежал охранникам Троцкого. Нестор все рассказал полицейскому полковнику Саласару об операции. Он его знал еще по периоду срочной службы в мексиканской армии. Старые знакомые, почти друзья. Стоит ли запираться? Вот таким образом полиция вышла на группу Сикейроса. Были установлены имена большинства боевиков, принимавших участие в операции,

«Том» предупреждал «Фелипе»: «Нас, участников операции, будут искать долго, может быть всегда. Мексиканцы забудут нас через 3–4 месяца, американцы — никогда. Для директора ФБР Гувера — дело чести разоблачить красных агентов и тех, кто помогал нам в США».

Студент Нестор подробно описал агентам полиции внешность «Фелипе». Стал известен его псевдоним, даже место возможного рождения и расовые корни — «французский еврей». Студент поведал, что «Фелипе» давал ему свой телефон. Установить адрес теперь не составляло труда. На телефонные звонки в доме «Фелипе» никто не отвечал. Полиции пришлось взломать дверь. Тщательный обыск результатов не дал, если не считать нескольких грязных рубашек с французскими ярлыками.

Полиция начала разыскивать «Фелипе». Особенно плотно велось наблюдение на границе с Соединенными Штатами. Но все было напрасно: «французский еврей» как в воду канул. Да, так оно и было: Григулевич «лег на дно». Он заранее подготовил себе убежище, в котором сыщики не додумались бы его искать. Через доктора Барского, бывшего начальника медицинской службы интернациональных бригад, «Фелипе» устроился в клинику для «душевнобольных» в пригороде Мехико, изображая из себя «чудаковатого коммерсанта со средствами».

Григулевич размышлял о причинах провала операции, тщательно подготовленной и всесторонне продуманной. Слишком много было допущено ошибок. Надо было просто забросать дом гранатами, а не палить куда попало. Шутка ли, столько дыр в стенах, и все под потолком. Боевики были в общем хорошо подготовлены, но, по всей видимости, перебрали для храбрости текилы. И, по мнению Эйтингона, наш агент Харт дал неверную информацию о месте нахождения Троцкого в доме.

Иосиф с нетерпением ждал появления Лауры. Она появлялась раз в неделю, приезжая в городок. После проверки на предмет выявления слежки, она шла на вокзал, неторопливо прогуливаясь по перрону, присаживалась на край кирпичной ограды клиники для «душевнобольных», изображая, что ждет поезда. Затем поднималась в вагон экспресса и с верхней площадки прощально махала ему рукой.

Визиты Лауры преследовали две цели: она убеждалась, что с Иосифом все в порядке и оставляла ему в тайнике письмо от «Тома».

Тайником (на оперативном языке — «Дубком») служила выемка в кирпичной ограде, куда Лаура бросала спичечный коробок. «Том» сообщал, что обстановка в Мехико остается сложной. Самое время покинуть страну. «Уходи в Тир (кодированное название Нью-Йорка. — Примеч. Н.Ш.) по запасному аргентинскому паспорту. На сегодня это лучший вариант». Иосиф понял, что операция движется к развязке. «Том» — профессионал, упрямец, он сумеет довести дело до конца.

«Раймонд» остался последней надеждой ИНО НКВД в успешном проведении операции «Утка». Григулевич знал Рамона Меркадера еще по Испании, а также встречался с ним и в Мексике.

В конце июля 1940 года Григулевич прибыл в Нью-Йорк. Покидая Мексику, Иосиф так и не простился с Лаурой. Инструкции «Тома» были жесткими: никаких личных контактов со связями в Мехико.

По плану операции «Утка» покушение на Троцкого совершил Жак Морнар («Раймонд») 20 августа 1940 года. Смертельный удар был нанесен ледорубом. В последний момент рука «Раймонда» дрогнула и острие ледоруба по касательной пробило голову Троцкого. На следующий день Троцкий скончался в больнице. Убийцу тотчас схватили охранники, и, если бы не крики Троцкого («не убивайте его, он нужен будет для разоблачения Сталина»), жизненный путь Рамона Меркадера оборвался бы там, в «крепости» на улице Вены.

Рамон Меркадер отсидел в тюрьме 20 лет! Был удостоен звания Героя Советского Союза. Скончался на Кубе в 1978 году. Похоронен на Кунцевском кладбище как Лопес Рамон Иванович.

Сикейрос, который скрывался у друзей-горняков в горах Халиско, был арестован в октябре 1940 года. Он категорически отвергал свою причастность ко второму покушению на Троцкого. Отрицал он и какую-либо связь с органами НКВД. Однако просидеть за решеткой несколько месяцев ему все же пришлось.

Решение об освобождении Сикейроса принял новоизбранный президент Мексики М. Авила Камачо. Он сказал художнику: «Убирайтесь из страны как можно скорее. По имеющимся у меня сведениям, ваши враги — троцкисты — собираются убить вас. Я же этого не хочу, особенно в период моего правления. Завтра утром вы вместе с женой и дочерью отправляйтесь самолетом через Панаму на Кубу, а затем в Чили, где сможете спокойно жить и работать».

По распоряжению Центра Иосиф приступил к подготовке собственной «эвакуации» в Аргентину, где ему предстояло отсиживаться до тех пор, пока не затихнет «шум погони». Дело в том, что ФБР развернуло поиски по всей стране, предъявляя фотографию «Арари» своим осведомителям в ресторанах, в портах и на вокзалах. Поэтому паспорт на это имя был сожжен, а взамен появился другой — чилийский, подлинность которого не вызвала бы сомнения у самого дотошного сотрудника погранслужбы. Григулевич был доволен. Ему предстояло вернуться в Буэнос-Айрес. Куратор из резидентуры посоветовал избрать окружной путь: перебраться из Нью-Йорка в Сан-Франциско и там приобрести билет на пароход в Гавану. Оттуда можно спокойно отправляться в Аргентину, не опасаясь цепких глаз агентов ФБР.

Лауре тоже пришлось бросать дела в Мехико и срочно уезжать в Нью-Йорк. Произошло это летом 1941 года, после тревожного предупреждения, полученного от директора школы: ее разыскивает полиция. Неутомимый Нестор Санчес вспоминал все новые подробности о таинственном «французском еврее». Однажды кто-то показал ему на худенькую девушку с косичками и сказал, что это «подружка» «Фелипе», учительница начальной школы. Этого было достаточно для ее розыска.

Резидентура советской разведки взяла Лауру под опеку. Ее надежды на скорую встречу с Иосифом не оправдались. На все просьбы отправить ее туда же, где находился муж, Лауру просили набраться терпения и «дать Иосифу время для устройства на новом месте». Иосифа же известили, что в целях безопасности Лаура находится в Нью-Йорке. Что касается Рамона Меркадера, то следует заметить, что обычно спецслужбы делают все возможное и невозможное, чтобы выручить своих людей из беды. Почему же советская разведка не помогла своему ценному агенту выйти из тюрьмы досрочно? Почему не организовали побег? Почему через влиятельного адвоката Эдуардо Сенисероса не добились сокращения срока?

Одна из причин лежит на виду, через десять месяцев после ликвидации Троцкого началась Великая Отечественная война. Усилия внешней разведки были сосредоточены на обеспечении стратегической информацией советского руководства и командования Красной армии. Другие задачи, какими бы важными они ни казались до 22 июня 1941 года, разом потеряли приоритет. Наверное, и сам Рамон понимал такую ситуацию. Хорошо еще, что «Том», покидая страну, оставил «группу поддержки», главной задачей которой было оказание узнику помощи деньгами и качественным питанием, организация защиты от покушений уголовных элементов, нанятых троцкистами. Необходимые средства были оставлены адвокату Сенисеросу и нелегалам «Хуану» и «Гарри».

К Рождеству 1944 года «группа поддержки» наконец-то подготовила побег Рамона. Планировалось перебросить его в Веракрус и после отсидки на конспиративной квартире переправить его на судне в Гавану. Кубинский паспорт на Рамона был заготовлен и находился в сейфе у резидента советской разведки.

Но тут в Мехико вновь появилась Каридад Меркадер (псевдоним «Кира»). Она прибыла в сопровождении кадровой сотрудницы нелегальной разведки Анны Каратаевой («Инес»). В оперативной переписке женщины проходили под кодовым названием «Дуэт». Как и следовало ожидать, «Дуэт» вскоре распался…

«Кира» отказалась от встреч с Каратаевой, так как не нашла с ней общего языка. В Мехико «Кира» решила действовать самостоятельно. Неожиданное вторжение Каридад в операцию (иначе не скажешь) стало катастрофой. Не советуясь ни с кем, пренебрегая конспирацией, не разобравшись в обстановке, «Кира» начала действовать почти вслепую. А ведь ее слишком хорошо знали в Мехико. В 1936 году она приезжала туда по заданию испанского правительства для закупки оружия. Переговоры велись со многими влиятельными лицами и привлекли всеобщее внимание, включая прессу и секретные службы. Оказавшись в Мехико вновь, Каридад не могла рассчитывать, что останется незамеченной. Конечно, «Кира» постаралась изменить свой внешний облик, но вряд ли это помогло замаскироваться.

Не прошло и трех недель после приезда «Киры» в Мехико, а последствия уже сказались: более суровым стал режим содержания Рамона в тюрьме, появились дополнительные надзиратели, больше внимания уделялось его посетителям. Угроза увольнения повлияла на имевшиеся «договоренности» с рядом охранников и тюремных чинов. Но «Киру» ничто не могло остановить. Она считала, что в 1941–1943 годах можно было вполне безболезненно вытащить Рамона из тюрьмы. Никто не стал бы связывать его побег с «рукой Москвы», поскольку посольства СССР в Мехико тогда не было[22].

«Кира» настояла на встрече с руководством «группы поддержки». Пришлось в нарушение всех правил безопасности организовать встречу Каридад с нелегалом А. Купером[23]. Во время личной встречи Купер вроде бы сумел уговорить «Киру» не вмешиваться, добился от нее согласия на немедленный отъезд на Кубу. Однако она не уехала из Мехико. Ее суетливые действия отдаляли проведение операции. Внутриполитическая ситуация в Мексике тоже менялась не в лучшую сторону. Каридад начала злоупотреблять спиртным и попала в автомобильную аварию, переходя улицу. Ее обнаружили на мостовой без сознания. При ней была значительная сумма денег и шифрблокнот, которые чудом не оказались в руках полиции.

Через некоторое время Каридад словно подменили. Уговоров больше не потребовалось. Со свойственной ей энергией она сразу же засобиралась в путь.

В начале октября 1945 года «Кира» обменялась прощальными письмами с сыном, а 24‐го числа того же месяца в нью-йоркском порту поднялась на борт парохода. Резидент, наконец, свободно вздохнул.

Каридад умерла в 1975 году в своем доме во Франции. Рамон пережил ее на три года. Уходил он из жизни в муках — от рака костной ткани. Оба они до самой смерти получали пенсию от КГБ. Надгробья на могилах были установлены также за счет КГБ: ее — на парижском кладбище Пантин, а его — Кунцевском в Москве.

Итак, Григулевич вернулся снова в Аргентину. Он был рад новой встрече с Буэнос-Айресом. Иосиф бродил среди миллионов его обитателей. Казалось, что мелодии танго звучат отовсюду. Он даже не вспомнил о том, что когда-то назвал эту музыку «мелкобуржуазными стенаниями». Тогда она воспринималась совсем иначе.

Первые недели Григулевич жил на квартире Теодоро Штейна, с которым познакомился в Париже в 1934 году, когда учился на высших курсах в Сорбонне. Иосиф жадно впитывал свежие впечатления, старался понять, куда движется Аргентина в столь непростое время.

Новая страна — новый псевдоним: Иосиф стал «Артуром». На прощание «Том» сказал ему:

— Возьмешь паузу в Аргентине. Пусть ищейки потеряют твой след, утихнет шум погони. Будь уверен, о Троцком скоро забудут. Грядут другие события. Поэтому не расслабляйся. Курортная жизнь не для разведчиков. Помни: перед тобой стоит задача легализации. Надо нормализовать ситуацию с документами, создать приличную «крышу». Центр напомнит о себе в самый неожиданный момент. Так всегда бывает, ты ведь знаешь.

Григулевич прибыл в Аргентину по чилийскому паспорту. В соответствии с иммиграционными законами прибывший должен был сдать паспорт местным властям. Возвратить документ владельцу должны были накануне выезда из страны.

В Аргентине, которой правили военные, находиться в положении «беспаспортного» было крайне опасно. «Адресок», где могут помочь с легализацией, Иосифу подсказал старый друг-товарищ Моисей Тофф, который считал необходимым помогать в беде всем евреям, каких бы политических взглядов они ни придерживались.

Через неделю Моисей свел Иосифа с представителем еврейского благотворительного общества Давидом Гольдманом. У этого мага по части документирования было все «схвачено» в провинции Чако — это на границе с Парагваем. Когда все вопросы были согласованы, Гольдман произнес:

— На все расходы потребуется около 600 долларов. Половину ты вручишь мне сейчас, в качестве гонорара. Остальные можно будет отдать позже. Имеешь такие средства?

Иосиф вытащил банкноты из новенького кожаного бумажника. Вручая доллары, он всем своим видом давал понять, что расстается с ними с кровью сердца. Про себя нелегал подумал, что у брата по крови мог бы взять и подешевле…

Два месяца спустя Гольдман сообщил, что суд вынес положительное решение. Иосиф встретился с ним в Чако, где принял присягу как полноценный аргентинец. Ему вручили натурализационную книжку, а потом и военный билет, без которого мужчина в Аргентине не может получить удостоверение личности. Имея на руках эти документы и справку о благонадежности, можно было оформлять заграничный паспорт и ехать в любую страну мира. «Правда, — писал Григулевич, — за получение документов мне пришлось заплатить всем участникам процедуры посвящения меня в аргентинца. Адвокату я подарил швейцарские часы, прокурору — бинокль и позолоченный хронометр для ипподрома, свидетелям вручил по двадцать долларов. Даже швейцар в суде нажился на мне: в самый ответственный момент он, подлец эдакий, спрятал мое дело. Чтобы он нашел его, мне снова пришлось залезать в свой кошелек».

Год спустя бизнесу Гольдмана пришел конец, фашистская газета «Паиперо» опубликовала разоблачающую статью, в которой обвинялся суд в Чако в деятельности, подрывающей безопасность государства: «Сионисты платят большие деньги, чтобы стать аргентинцами». Началось следствие, которое постепенно привело к еще более скандальным разоблачениям, связанным с поголовной коррупцией властей во главе с самим губернатором. Контрабанда, дома терпимости, торговля наркотиками, подпольные казино, преследование журналистов — все пороки аргентинской жизни разом проявились в Чако.

Возвращаясь из Чако с новенькими документами, Иосиф сошел на станции Ла-Кларита, чтобы повидать отца. Эта встреча больше расстроила, чем порадовала его. Отец заметно сдал: волочит правую ногу, у него нарушена речь… Иосиф потом принял меры, чтобы переселить отца поближе к столице.

Став полноправным аргентинцем, Иосиф начал налаживать деловое прикрытие. В компаньоны выбрал себе Теодоро Штейна, который должен был стать «безупречной витриной дела» (нелегалу не стоило особо светиться в стране). Вместе они создали небольшой завод «Т. Штейн и К°». Но дела у них шли не совсем ладно и позднее Григулевич закрыл дело.

Для наведения справок о некоторых друзьях из интербригад Григулевич в феврале 1941 года навестил писателя Кордобу Итурбуру, с которым познакомился в Испании. В ходе разговора с ним Иосиф заметил, что писателю не нравилось то, что творилось в стране. «Нацисты наступают, — то и дело повторял он. — Наши аргентинские генералы окончательно обезумели. Они скоро заставят нас приветствовать друг друга возгласом «Хайль Гитлер!» И пошлют в Европу, чтобы помочь фашистам не говяжьей тушенкой, а пушечным мясом…»

Шумиха вокруг Сикейроса затихла так же быстро, как и началась. Еще бы, у журналистов появилась новая тема! Гитлер разорвал пакт о ненападении с Москвой и двинул свои армии на Восток. Вторая мировая война набирала все новые обороты.

В конце июня 1941 года на имя Григулевича поступило, возможно, самое главное послание в его жизни, письмо с тайнописным предписанием Центра: «Вы назначаетесь… Примите меры по налаживанию…»

После получения директивы из Москвы Григулевич спал по 3–4 чаcа в сутки. В Буэнос-Айресе надо было срочно создавать разведывательную сеть и диверсионную группу.

Много пришлось нелегалу потрудиться, и к декабрю 1941 года агентурная сеть в Аргентине была в основном создана. Среди своих помощников только «Бланко» знал, что «Артур» — советский разведчик. В общении с членами своей сети Иосиф использовал разные имена, хотя чаще всего представлялся как «Антонио».

В резиденцию «Артура» поступали сведения о различных сторонах политической, экономической и военной жизни в Аргентине. «Свои» люди у Григулевича были в Министерстве иностранных дел, Министерстве внутренних дел, в департаменте охраны иностранных посольств. В полицейском аппарате Буэнос-Айреса было несколько источников. От кого-либо из них обязательно поступил бы сигнал тревоги, если бы резидентуре угрожала опасность.

После вероломного нападения фашистской Германии на Советский Союз Центр поставил перед Григулевичем главную задачу: проведение актов саботажа против объектов стран оси[24]. Поэтому в июле — декабре 1941 года Григулевич занимался формированием диверсионной группы. Начинать пришлось почти с нуля. Прежде всего он отыскал у букинистов книжку шпионских мемуаров Франца фон Ринтелена.

Прославленный мастер саботажа с истинно немецкой педантичностью описал свою работу по проведению диверсионных акций в американских портах и трюмах транспортных судов. «Артур» решил воспользоваться рекомендациями немца.

О выборе целей для диверсий «Артур» думал постоянно. В конце 30‐х годов немецкие коммерческие миссии успешно закупали стратегическое сырье в Латинской Америке. В Чили их интересовала селитра, в Боливии — олово, в Аргентине продовольственные товары, кожа, шерсть, в Бразилии и Колумбии — кофе и какао. В начале Второй мировой войны германский торговый флот оказался запертым в Балтийском море. Поэтому десятки тысяч тонн грузов для стран оси перевозились на судах под нейтральным флагом — Португалии, Испании, Швеции и даже Швейцарии. За годы войны немцы истратили в Аргентине миллионы долларов на закупку сырья для военных целей.

В начале 1942 года «Артур» получил информацию о том, что контрабандой сырья на нужды рейха руководит Дитрих Нибур (псевдоним «Диего»), главный резидент абвера в странах Латинской Америки. По «крыше» он является военно-морским атташе германского посольства в Аргентине.

Поначалу сведения о моряках-контрабандистах и судах, используемых для операций абвера, добывались резидентурой «Артура» с трудом. Но по мере привлечения новых людей эта проблема постепенно решалась. В нужный момент в разведгруппу был привлечен лидер профсоюза портовых служащих «Гелеос». От него стала поступать информация о конкретных судах и конкретных грузах, отправляемых для стран оси.

Ветеран советской разведки Я. Воробьев, первый биограф Григулевича, написал о диверсионной работе резидентуры «Артура» следующее: «Благодаря усилиям своих помощников нелегал разгадал весь этот сложный механизм. Были выявлены конкретные морские компании, изучены расписание и маршруты судов-перевозчиков, установлены склады, изучена система охраны, режим в порту и т. д. После анализа информации решили: уничтожить грузы для Германии путем организации диверсий в порту Буэнос-Айреса и на судах-перевозчиках».

Особенно перспективным объектом для проведения диверсий была чилийская селитра. Прожорливая военная промышленность рейха поглощала ее тысячами тонн. Из селитры изготовлялись взрывчатка, черный порох, различные материалы для химических лабораторий и предприятий Германии.

Иосиф понимал, что просить Центр о помощи по организации диверсионной работы бесполезно. Под Москвой шли ожесточенные бои с танковыми колоннами немцев. Там решалась судьба Советского Союза.

Для создания взрывных зарядов требовалось довольно много времени. Поэтому Иосиф решил отказаться от взрывчатки, поскольку это было чревато быстрым провалом, а сделал выбор в пользу зажигательной мины замедленного действия. Для изготовления «зажигалок» он привлек своего друга-аргентинца Антонио Гонсалеса, работавшего в химической лаборатории «Патагон». После ряда неудачных попыток Антонио разработал удачную схему «зажигалки». Пробный образец испытывался несколько недель. В марте 1942 года на одной из встреч с Антонио Гонсалесом Григулевич в откровенной беседе вынужден был сказать:

— Нацисты все больше наглеют: на причалах ежедневно загружаются по три-четыре судна для стран оси. Нашей группе пора приступить к активной работе. Представь себе чувства ребят, когда они смотрят на безнаказанно уходящие пароходы со стратегическим сырьем в Западную Европу.

К счастью, усилия «кустарей-конструкторов» увенчались успехом. Горючая смесь готовилась из различных химических реактивов, которых было достаточно в свободной продаже. Компоненты смешивались в нужных пропорциях, и получалась вязкая масса, которая при горении выделяла температуру более 2000 градусов.

После проведения испытаний «Артур» убедился, что термитный заряд может применяться для осуществления диверсий с замедлением от одной до двух недель.

Для создания филиала резидентуры в относительно демократическом Уругвае и обеспечения тылов на случай провала в Аргентине в конце 1941 года Григулевич ездил в Монтевидео, где ему была назначена встреча с Михаилом Певцовым (псевдоним «Роке»). Они не знали друг друга, поэтому встреча состоялась по паролю.

Иосиф проинформировал Певцова, что он прибыл для работы по немецкой и итальянской колониям и по германскому посольству. В этот приезд в Монтевидео Григулевич при содействии «Роке» подобрал кандидатов в уругвайский филиал своей разведсети. Особенно полезными стали со временем сотрудник МИДа «Фред», близкий к министру иностранных дел Альберто Гуами, и «Корсар», чиновник почтового ведомства. Он переснимал наиболее важные сводки и передавал их Певцову.

Однажды «Роке» показал Григулевичу здание, в котором находилась резидентура британской разведки (Сикрет Интеллидженс Сервис — СИС). Первым выстрелом Второй мировой войны англичане активизировали свою разведдеятельность в странах Латинской Америки. Особое беспокойство британцев вызывал германский шпионаж в портовых городах тех стран, куда традиционно вели морские и океанские маршруты из Великобритании. Гитлеровские субмарины зверски топили торговые и пассажирские суда Англии, стремясь полностью блокировать Туманный Альбион, пресечь поставки жизненно важных стратегических материалов.

К числу успешной работы СИС в Латинской Америке можно отнести операцию против «патагонского заговора нацистов». Заговорщики стремились реализовать план Гитлера по захвату территории Патагонии. Это вызвало в Аргентине взрыв антинацистских настроений. Были проведены массированные обыски в немецких учреждениях, клубах, школах. Десятки нацистов были арестованы и подвергнуты тщательным допросам.

Григулевич воспользовался присутствием в Уругвае Мануэля Деликадо Муньоса[25] и с его помощью установил полезные связи среди испанских коммунистов. В Уругвае испанцы чувствовали себя вольготно. Председатель местного Союза помощи республиканцам делал для беженцев все, что только мог. Возможности у него были. Сенатор познакомил Деликадо с начальником полиции в городе Такуарембо, который был обязан своей политической карьерой Муньосу и потому бескорыстно выполнял все его просьбы, особенно по изготовлению надежных документов (паспортов, удостоверений личности и т. д.).

В Такуарембо был изготовлен паспорт для жены Григулевича Лауры — на имя Инелли Идалины де Пуэро-Ньевес.

Из Монтевидео Григулевич отправился в Сантьяго-де-Чили. Там нелегалу необходимо было определиться с людьми, подобранными «Алексом» для разведсети и наметить дальнейшие задачи по предстоящей работе.

Поезд прибыл на вокзал Маночо поздно ночью. Иосиф поселился в гостинице и быстро уснул, зная, что впереди насыщенный плотным графиком день.

Утром Иосиф встретился с Леопольдо, и весь день у них ушел на обсуждение самых насущных вопросов.

Успешнее всего шла работа на «фабрике документов», имевшая кодовое название «Рынок». Так, за 1942–1943 годы «Рынок» снабдил чилийскими паспортами не менее 150 испанцев, которые без единого провала перебрались в Аргентину и Уругвай, а оттуда — в воюющую Европу. Многие из них попали в отряды партизан и сражались против нацистов на оккупированной французской территории, а после освобождения Франции — на испанской земле против Франко.

По заданию Москвы в Чили были подобраны люди для нелегальной работы в Испании и Португалии. Руководство советской разведки планировало создать в Лиссабоне и Мадриде резидентуры, так как эти города рассматривались как подозрительные места, кишащие нацистскими шпионами.

Во время своего первого пребывания в Сантьяго Иосиф привлек к работе по иностранным общинам в Чили француза Клемента Дюро Бутри, немца Герхарда Фишера и итальянца Мануэля Солимано. В своей переписке нелегал называл их «мушкетерами». Информация, поступавшая от них, позволяла судить не только о степени проникновения нацистской агентуры во французскую, немецкую и итальянскую общины, но и проявляемом к ним интересе со стороны чилийской тайной полиции, английской и американской разведок.

Следует отметить, что чилийская разведсеть «Артура» постепенно расширялась, улучшалась ее информационная работа. Из материалов, поступавших в резидентуру, становилось все более очевидным: гитлеровская разведка, обладая поддержкой в правительственных и военных кругах Чили, действует в стране почти безнаказанно.

Политическая элита США никогда не сомневалась в том, что воевать американцам рано или поздно придется. Для этого Штатам следовало расширить свою разведывательную сеть в Латинской Америке. Одним из этапов этой кампании стало выступление президента США Франклина Делано Рузвельта в конгрессе 12 августа 1941 года, когда он продемонстрировал присутствующим «секретную национальную карту» будущей перекройки Латинской Америки. Страны, которые симпатизировали гитлеровской Германии, планировали получить значительные территориальные «приращения» за счет своих непосредственных соседей.

Распоряжение о создании Специальной разведывательной службы (СРС) Рузвельт подписал 24 июня 1940 года. Штат СРС определили в 360 человек, на обеспечение оперативной работы которых были выделены значительные средства. Шеф ФБР Эдгар Гувер понимал важность человеческого фактора в работе своей организации, но всегда стремился подкреплять его финансами: вражеские амбразуры лучше закрывать долларами, чем телами своих сотрудников.

Анализ поступающей информации от агентов показал, что в ряде стран Латинской Америки действуют разведчики союзных стран. «Артур» ни на минуту не забывал, что сегодняшние союзники завтра могут стать врагами.

Для своей первой боевой операции с применением «зажигалок» Иосиф считал издательство газеты «Памперо». Это издательство было филиалом геббелевской газеты «Фелкишер Беобахтер». Финансировало газету германское посольство. За покупкой газеты Иосифу приходилось стоять в очереди среди ярых поклонников Гитлера и с заинтересованным видом выслушивать их восхищенные комментарии о победоносном продвижении вермахта на Восток. Оставалось терпеть, стиснув зубы.

Вот типичные заголовки из «Памперо»:

«Полный провал русских в Крыму»; «Финская авиация разгромила колонны Красной армии на Ладоге»; «Немцы вошли в Тулу»; «Рузвельт — главный поджигатель войны в Латинской Америке»; «Независимая политика Чили вызывает недовольство Вашингтона»; «Москва в осаде бронетанковых соединений вермахта» и т. д.

Врагов у «Памперо» было немало, и полиция строго охраняла редакцию. Отлаженная система пропусков, тщательная проверка посетителей, усиленная ночная охрана — все это указывало на то, что в «Памперо» опасались и ожидали покушения. Сотрудники издательства были подобраны из нацистских активистов, поэтому расчет на поиск надежных людей в редакции перспектив не имел. Исходя из этого, Иосиф, не без сожаления, отложил исполнение диверсии в «Памперо» до лучших времен…

А первую боевую операцию Иосиф провел в самом центре Буэнос-Айреса. Объектом стал пропагандистский центр нацистов и их магазин «Гете», через который по всей стране рассылали издания НСДАП. Иосиф лично провел рекогносцировку в магазине и определил наилучший вариант закладки зажигательного устройства.

Исполнителя подобрали надежного со всех точек зрения — секретаря-машинистку из бюро переводов Эльзу Броне. Ее отец был профсоюзным работником, выходцем из Восточной Пруссии, в прошлом он не раз вступал в рукопашные схватки с подручными гауляйтера Эриха Коха.

На нескольких встречах на конспиративной квартире Иосиф рассказал Эльзе о технике обращения с зажигательным боеприпасом, подсказал, в каких местах лучше всего сделать закладку.

Во время операции Эльза проявила удивительное хладнокровие: вошла в магазин в час пик, походила вдоль стеллажей, купила несколько брошюр арийского теоретика Розенберга, потом проскочила на склад и запрятала свою сумку с «закладкой» между пачек с книгами. Заряд сработал поздно ночью. Склад, магазин и часть помещений центра пылали около часа, пока не прибыли пожарные. Пожары в Буэнос-Айресе вспыхивали ежедневно по разным причинам, в разных местах города. По мнению Иосифа, Эльза оправдала доверие. Теперь можно было решать вопрос о ее внедрении в организацию нацистов. Однако дальнейшие ее действия и поведение заставили Григулевича отказаться от сотрудничества с ней. Одной операции в книжном магазине оказалось явно недостаточно для ее полной проверки.

«Артур» использовал любую возможность для получения информации о деятельности нацистов в Аргентине. От проверенного и надежного источника «Отто» Иосиф получил список установленных нацистских агентов из секретной картотеки аргентинской полиции.

После удачной операции в пропагандистском центре «Гете» Григулевич принял решение о переносе боевых акций в порт Буэнос-Айреса. Именно там диверсионная группа (Д-группа) могла действовать более продуктивно. Люди в разведгруппу подбирались надежными агентами. После их проверки на конкретных поручениях «Артур» принимал решение о пригодности или непригодности кандидатов.

В разведгруппу входили люди разных профессий (крановщики портовых кранов, маляры в доках, складские рабочие и др.).

Каждая операция в порту тщательно готовилась, чтобы избежать провала. За день до операции заряд перевозили в подвал конспиративной квартиры. За несколько часов до закладки взрывное устройство доставляли к месту передачи исполнителям акции. Передача заряда осуществлялась на явочной квартире близ порта. Нервные нагрузки, которые испытывали участники операции в день «Д», были огромными. Больше всех стрессу был подвержен Иосиф. Ведь он болел за исход каждой операции по закладке, зная о том, что любая случайность может сорвать идеально просчитанную хронограмму действий.

Первое время «зажигалки» проносили в порт в сумках с едой. В течение нескольких месяцев Д-команда действовала без видимых осложнений. Заряды конспиративно закладывались среди грузов на выходящие в рейс суда. Через несколько дней пути в трюмах неожиданно вспыхивал пожар. Команды судов были подготовлены для всех чрезвычайных ситуаций военного времени, в том числе для борьбы с огнем. Чаще всего с пожаром удавалось справляться, но ценой потери значительной части груза. Пожары на судах с грузами для стран оси возникали с пугающей регулярностью. После каждой удачной диверсии портовая стража ужесточала меры безопасности. Обязательным был личный досмотр рабочих и служащих, проверка содержимого сумок, свертков и пр.

Эти меры вынуждали подбирать оптимальные формы и размеры зарядов. Первые образцы были в виде небольших фляжек. В ходе операций приходилось менять их внешний вид и комуфлировать под различные бытовые приборы. Остановились на заряде плоской формы, внешне напоминавшем небольшую грелку. Заряд привязывали к внутренней стороне бедра, что позволяло успешно проходить контроль.

Обычно загрузка судна продолжалась 2–3 дня. На ночь в команду сторожей входил агент. На процедуру закладки взрывчатки уходило не более 10–15 минут: надо было распороть шов мешка с селитрой, выбрать и выбросить часть минерала, заложить «зажигалку» и снова зашить мешок. Казалось, что все было предусмотрено, и все-таки никто не застрахован от чрезвычайных ситуаций.

Однажды заряд из-за технического дефекта воспламенился на борту одного из судов прямо в порту. Пламя стало лизать мешки с селитрой. Возникла угроза, что огонь перебросится на соседние суда. Горевшее судно спешно отбуксировали на середину акватории порта. Тут же подоспели пожарные катера с мощными водометами, но было поздно: несколько портовых рабочих ушли на дно вместе с судном. Но через несколько дней организовали подъемные работы, и силами военной контрразведки было проведено расследование. В одном из мешков нашли искорёженные куски металла и следы зажигательной смеси. Вывод был очевиден: совершена диверсия. Полиция начала следственные действия. Никаких следов. Чтобы спасти честь мундира, следователи остановились на окончательной версии о том, что «зажигалки» закладывались на судно не в Буэнос-Айресе, а в чилийских портах. Это, мол, дело рук английской и американской разведок.

Через следователей прошли практически все члены Д-группы. «Временно лечь на дно» — такой приказ отдал «Артур» членам разведгруппы.

В своих квартирах агенты уничтожили все материалы, которые могли бы служить компроматом. В своей деятельности скрупулезно соблюдались меры безопасности и конспирации.

Свою четвертую командировку в Чили Григулевич совершил в марте 1942 года. В этот приезд он встретился с Давидом Сикейросом на импровизированной конспиративной квартире. Сикейрос поставил вопрос прямо:

— Мне пора возвращаться домой, в Мехико. Будь что будет. Свои обязательства перед Советским Союзом я полностью выполнил. Меня ждут новые творческие дела. Я не могу жить в глухомани. Если Москве потребуется моя помощь, ты знаешь, как со мной связаться.

Григулевич понимал, что Сикейрос не отступится от своего решения. Его не переубедишь. И в самом деле, сколько он должен прозябать в Чили, чтобы забыли о его причастности к операции «Утка»?

— У меня нет возражений, — сказал Иосиф. — Художнику нужны новые впечатления, поездки, выставочные залы и хорошие заработки. Можешь считать, что с этой минуты ты волен как птица. Но одну формальность мы должны выполнить.

— Какую? — насторожился Сикейрос.

— Надо запросить мнение Центра по этому делу. Ты напишешь в письме то же самое, что я только что услышал от тебя.

Письмо в Москву Сикейрос вручил на следующий день. В письме он изложил следующее:

«Я поехал в Чили по личной инициативе. Провел там два года и в основном жил на свои собственные средства, зарабатывая своим ремеслом художника. Я отказался от решения задач, которые считал посильными. Об их исполнении я всегда информировал Антонио.

Уезжая отсюда, я никак не нарушаю наше соглашение. Делаю это по материальным соображениям и необходимости серьезного медицинского обследования. Я намерен осесть где-нибудь на постоянном месте в ожидании возобновления контракта с фирмой и любого задания, которое Вы доверите мне».

Вскоре Сикейрос покинул Чили. Он проследовал по маршруту Перу — Эквадор — Колумбия — Панама, добрался до Кубы, откуда рукой было подать до родной Мексики. Путешествовал художник при финансовой поддержке американского координационного комитета. Предоставление такой поддержки Сикейрос истолковал как свою «победу». Янки сменили гнев на милость. Конечным пунктом в поездке художника значились Соединенные Штаты. Перед отъездом он без всяких проволочек получил в посольстве США в Сантьяго въездную визу. Тем не менее слежка за поездкой Сикейроса велась. Во время поездки художник читал лекции о современной мексиканской живописи и создавал антинациональные «Группы боевого искусства». Григулевич в монографии о Сикейросе подробно описал эту поездку, отметив ее пропагандистский успех у творческой интеллигенции стран Латинской Америки,

Добравшись до Гаваны, Сикейрос узнал, что его виза в США ликвидирована решением Госдепартамента от 28.04.1943 года. Американский посол на Кубе господин Браден сообщил художнику, что причина — «коммунистическая принадлежность» Сикейроса. Судя по рассекреченным материалам досье ФБР на Сикейроса, великодушному сотруднику ФБР из Сантьяго дали нагоняй за потерю бдительности и чрезмерный либерализм, а сам художник долгие годы оставался под пристальным присмотром ФБР. Шла холодная война, и «красный» мексиканец был в ней не на той стороне…

«Артуру» было известно, что английская резидентура успешно действовала в Сантьяго и привлекла к сотрудничеству влиятельных членов Социалистической партии и тех чилийских дипломатов и военных, которые были связаны по службе, а иногда и родственными узами с Великобританией. Известно, что на формирование чилийской национальной элиты заметное влияние оказали выходцы из английской аристократии. Этими именами до сих пор пестрят чилийские справочники «Кто есть кто?». О чилийцах нередко говорят: «Это англичане Южной Америки». Британские послы в Сантьяго и Буэнос-Айресе вели свою линию, писали в МИД солидные депеши о том, почему надо развивать нормальные отношения с Чили и Аргентиной. Главный тезис был очевиден: из этих стран бесперебойно поступают сырьевые ресурсы и продтовары. Рубить сук, на котором сидишь, нет никакой выгоды.

Разведчики английской коалиции, действовавшие в Буэнос-Айресе, старались не выпускать из поля зрения посла Третьего рейха Эдмунда фон Терманна. Он обладал солидным дипломатическим опытом и в свои 56 лет не раз попадал в поле зрения разведок, работая в Мадриде, Будапеште, Брюсселе и Вашингтоне. Особенно напряженными для него были 1925–1933 годы, когда Терманн являлся генеральным консулом в городе Данциге. С давних пор между Германией и Польшей обострились отношения, так как обе страны претендовали на этот город. Почти все страны Европы имели свои резидентуры в Данциге. Их было столько, что Данциг мог претендовать на звание «шпионской столицы» Балтики. В сводки советской разведки фон Терманн до отъезда в Аргентину попадал регулярно.

Вот одно из сообщений:

«Сов. секретно (для Розенфельда).

Эдмунд Фрейхер фон Терманн посетил Советский Союз, чтобы переговорить с послом Германии Диркееном о своей дипломатической работе в СССР. Он хотел бы получить должность генконсула в Тифлисе. Фон Терманн знает русский язык, так как был военнопленным в Сибири. Жена его — Вильма Реймере — рижанка (немка), окончила в Риге гимназию, свободно говорит по-русски. Сторонник возрождения Германии на идеях Гитлера».

До начала Второй мировой войны он был самым популярным персонажем дипломатической жизни в Аргентине. В начале 1941 года немецкий посол ездил в Берлин. По возвращении состоялось совещание с немецкими послами в Латинской Америке, Чили, Перу и Боливии. Как потом стало известно, фон Терманн привез тревожное известие: Гитлер принял решение о войне с Советским Союзом. Об этом посол и сообщил своим коллегам. Ориентировочный срок нападения на СССР май 1941 года. Посол знал Россию и русских и считал, что Советский Союз не надо было трогать до полного разгрома Англии. Но этими сомнениями он не делился ни с кем, даже со своей женой Вильмой.

Для «Артура» было очевидно, что за фон Терманном и германским посольством требовалось установить слежку. Но для этого нужны были подготовленные агенты. Таковыми можно было считать «Отто» и «Дино». Они довольно полно освещали деятельность штаб-квартиры рейха в Аргентине. «Отто» служил в департаменте полиции, который обеспечивал безопасность иностранных посольств в Буэнос-Айресе. Аргентинцы установили плотное наблюдение за миссиями США, Великобритании, Италии. Немцы не были исключением.

Однажды «Отто» рассказал Иосифу о том, что, по достоверным данным, в германское посольство доставлена большая партия взрывчатки. Эта информация стала достоянием гласности. В резиденцию посла фон Терманна поступил анонимный звонок. Трубку взяла фрау Терманн. Незнакомый мужчина сообщил: «На территории вашего посольства находится грузовик, который может поссорить наши страны. И тогда вам всем придется вернуться на родину».

Фрау Терманн срочно вызвала супруга в резиденцию. Посол разыскал курьера и потребовал вскрыть ящики, прибывшие с дипломатической почтой. Курьер недолго сопротивлялся и признал:

— В ящиках взрывчатка.

Посол опешил:

— Какая взрывчатка?

— Для специальных целей. Через день-два мы уберем ее из посольства конспиративно.

— Я запрещаю делать это. Аргентинцы знают о взрывчатке. Они должны быть уверены, что мы не намерены использовать ее на территории Аргентины.

По приказу посла поздней ночью грузовик покинул территорию посольства и на одной из свалок взрывчатку сбросили в глубокую яму…

В начале 1942 года Гитлер отозвал фон Терманна из Аргентины, словно давая понять, что его «заинтересованность» в этой стране как плацдарме для экспансии на континенте является пропагандистской шумихой союзников.

В порту один из журналистов спросил фон Терманна:

— С какими чувствами вы покидаете Буэнос-Айрес, господин посол?

— С самыми теплыми! Я доволен своей работой в Аргентине. Это были лучшие годы моей жизни! Как-никак восемь с половиной лет! Я хорошо узнал вашу страну. Хотел бы передать мои приветствия трудолюбивому аргентинскому народу. Я уверен, что у него многообещающее будущее. Я доволен, что возвращаюсь на родину. Идет война, и я хочу быть с моим народом.

Баронесса Терманн слушала мужа, улыбалась, но в душе ее не было оптимизма. Они ехали на войну.

Отчалить судну вовремя не удалось. В трюмах «Монте Горбеа», там, где были складированы ящики с продовольствием, вспыхнул пожар. Это было прощальное «послание» Д-группы «Артура» германскому послу.

Пожарные прибыли быстро. С опозданием на пять часов пароход все-таки отчалил. Но это был не последний инцидент с «Монте Горбеа». На полпути между берегами Южной Америки и Африки пароход был перехвачен английскими крейсерами. Супругам Терманн пришлось еще раз пострадать за Германию. Досмотрщики перевернули весь багаж, перебрали все вещи, даже книги перелистали. Несмотря на дипломатический иммунитет немцев, англичане осуществили их физический досмотр, заставив раздеться почти донага.

— Конечно, они ничего не нашли, что могло бы скомпрометировать посла, — сказал фон Терманн. В отместку англичане похитили наши личные вещи и две тысячи долларов.

В середине 1942 года в Буэнос-Айрес прибыла Лаура. Два года разлуки! И каких! Пережить их могла только настоящая любовь.

Ее путешествие было долгим и утомительным. Морем на пароходе через Панамский канал, затем вдоль Тихоокеанского побережья до Валь Параисо. В порту ее встретил Леопольдо Ареналь — настоящий чилийский кабальеро. В Чили Лаура ни под каким видом не захотела останавливаться. На все следовал отрицательный ответ. Все это потом, потом. Не надо привлекать внимание к ее приезду. Скорей в Буэнос-Айрес, к Хосе! Он ждет!

Наконец они встретились на вокзале, обнялись, застыли на несколько мгновений…

— Как долго ты добиралась сюда? — спросил Иосиф, вглядываясь в лицо Лауры. — Пришлось послать много писем, чтобы в Нью-Йорке вспомнили, что у меня есть жена.

— Ну это их волнует меньше всего, — улыбнулась Лаура. — Моя миссия: оказание помощи по связи, техническим вопросам и финансам.

Про мужа ни слова…

Лаура с нескрываемым любопытством осмотрела скромную квартиру резидента-нелегала «Артура». Самым дорогим предметом в ней был радиоприемник. Все остальное выглядело ветхим и особой ценности не представляло вообще.

— Все, кончилась твоя холостяцкая жизнь, — сказала Лаура. — Теперь ты в надежных руках!

Она расстегнула кофту:

— Помоги снять пояс. В нем деньги на твою работу. — И тут же поправилась: — На нашу работу.

Вскоре они сменили квартиру, переехать на улицу Сан-Матео.

Сан-Матео — улица небольшая, протяженность ее всего-то 200–300 метров. На ней в 1942–1944 годах и жил в доме номер 3761 резидент советской нелегальной разведки «Артур». Немецкие агенты и временные союзники-«конкуренты» пытались обнаружить штаб-квартиру советского резидента-нелегала в Буэнос-Айресе, откуда он руководил своей разведывательной сетью. Однако адрес на Сан-Матео так никогда и не был установлен.

Связь резидентуры «Артура» с Нью-Йорком поддерживалась через почтовый канал и курьеров. Подобным образом осуществлялась связь с филиалами в Чили, Уругвае и Бразилии. Почта в Южной Америке не отличалась надежностью. Письма порой пропадали по вине нерадивых почтальонов. Однако из нескольких сот писем, которыми обменялась резидентура в Буэнос-Айресе и ее филиалы за три года активной работы, затерялось не более двух-трех. И все-таки связь с Москвой через Нью-Йорк оставалась слабым звеном в деятельности нелегальной резидентуры «Артура».

Памятуя, что наиболее уязвимое место в работе разведчика — это связь, «Артур» старался чаще менять адреса переписки. Со временем тайнопись сменили на микрофотографию (микроточка).

И все же, несмотря на все ухищрения, проколов избежать не удалось. Примерно с 1943 года в обстановке строжайшей секретности американцы приступили к реализации еще одной операции против красного союзника под названием «Beнона». Они пытались расшифровать сообщения, которыми обменивалась Москва и ее дипломатические и торговые представительства за рубежом. В результате «конкурентам» стали известны имена некоторых советских агентов, действовавших в США и Мексике в 1939–1940 годах. Были подтверждены и данные ФБР о том, что в Аргентине находится хорошо законспирированный советский резидент нелегальной разведки.

Когда в Москве узнали, что американцам удалось выйти на след «Артура», руководство разведки решило, что он должен сократить до минимума использование почтового канала, сделав упор на курьерскую связь. Одновременно Григулевичу дали указание создать в Буэнос-Айресе радиоточку. Задание было выполнено, радисты были подобраны. Но, видимо, из-за малой мощности радиопередатчиков связь с Москвой установить сразу не удалось. «Артур» срочно выехал из Буэнос-Айреса в Сантьяго. По линии Коминтерна был направлен запрос начальнику внешней разведки П. Фитину: «По поручению т. Димитрова Г.М. прошу вас оказать содействие в отправке в Аргентину коммуниста Дефрутоса (псевдоним «Лео»)»[26].

В конце 1943 года начальник разведки П.М. Фитин сообщил в ИККИ, что Центр перебросит Дефрутоса в Мексику. Но необходимо было прежде всего обеспечить безопасность человека. А это было не так просто сделать. Достаточно вспомнить переброску в Аргентину известного вербовщика «кембриджской пятерки» Арнольда Дейча, который с разведгруппой направлялся для усиления резидентуры «Артура». В водах Атлантики в ноябре 1942 года танкер «Донбасс» был атакован германским крейсером «Адмирал Шпеер» и потоплен. Вместе с пароходом на дно океана ушел и легендарный разведчик-нелегал Арнольд Дейч.

В это время связь с Москвой установить не удавалось. Григулевич сообщил об этом в Нью-Йорк, но оттуда вдруг поступило указание «отбой». В Москве пришли к мнению, что в условиях Чили и Аргентины работа на рации представляет определенную опасность. В регионе нелегально действовали американские специальные группы, которые осуществляли перехват радиосообщений и поиск вражеских радиопередатчиков.

В январе 1941 года администрация президента США Рузвельта приняла решение о размещении в Латинской Америке пяти центров радиоперехвата и 60 вспомогательных радиопунктов. Американцы следили за советскими резидентурами, а советские — за американскими.

Григулевич знал, что ФБР и военная разведка США бросили в Аргентину крупные силы. Эта страна представлялась американцам готовым плацдармом для высадки войск вермахта в Южной Америке. За годы своей работы в Аргентине Иосиф постоянно ощущал близкое дыхание американских «конкурентов». Руководителем разведки Гувера в Аргентине был легальный атташе Уильям Дойл, человек предприимчивый, способный на риск. Но оперативный успех ему давался с трудом, так как аргентинские спецслужбы отказались от сотрудничества с людьми Гувера. В «Истории ФБР», изданной через 15 лет после описываемых событий, так излагалось о деятельности людей Гувера:

«Работа была тяжелой и опасной из-за враждебности полиции и правительственных чиновников. Сотрудники спецслужб находились под неусыпным надзором, и наши информаторы, схваченные полицией, подвергались интенсивным допросам, в том числе с применением электрического тока. До разрыва дипломатических отношений со странами оси в 1944 году СРС (специальная разведывательная служба) использовала в своей работе старую моторную лодку, которую прятали в притоках реки Ла Плата, неподалеку от порта Буэнос-Айрес. Этот вариант использовался для срочной и конспиративной переброски своего человека на территорию Уругвая».

С начала 1942 года американцы наряду с борьбой с нацистами стали уделять все больше внимания противодействию националистическим кругам Аргентины. Военный режим не воспринимал СШA в качестве доминирующей силы на континенте, и Вашингтону это решительно не нравилось.

В отличие от Аргентины правительственные круги Уругвая в сложной обстановке того времени поставили на Соединенные Штаты и не проиграли. Американцы не жалели ни денег, ни средств для укрепления отношений с Уругваем.

Уругвай был превращен в витрину двустороннего сотрудничества по созданию военной инфраструктуры, укреплению уругвайских вооруженных сил, в торгово-экономических делах. Финансовые вливания стимулировали экономику страны, на глазах превращали Монтевидео в один из самых оживленных и процветающих городов на континенте.

В то время газеты Аргентины сообщения о боях за Сталинград публиковали на первых полосах. Ими открывались выпуски радионовостей. Аргентинцы понимали, что именно там, в далеких приволжских степях, решалась судьба войны: «Русские улучшили свои позиции в фабричной зоне Сталинграда. За каждый захваченный дом солдатам вермахта приходится платить огромной кровью. Выступая в Мюнхене, Гитлер заявил, что битва в Сталинграде будет продолжаться до победоносного конца, потому что слова «капитуляция» в немецком языке не существует…» Но сомнения среди аргентинцев в конечной победе Гитлера появлялись все чаще и чаще.

В октябре 1942 года разведгруппы «Артура» активизировали диверсионные работы. Одним из объектов диверсий стал портовый склад селитры. Громадные хранилища, в которых скопились десятки тысяч тонн минерала, располагались на берегу реки Риачуэло. Если промедлить с акцией, большая часть селитры будет отправлена в Испанию, а оттуда по железной дороге — в гитлеровский рейх. Первая попытка операции провалилась. Заряд не сработал. Через три дня закладку повторили, на этот раз с использованием усиленного заряда, чтобы взрыв был гарантирован.

Ранним утром склад засветился изнутри, словно там включили мощный прожектор. Потом огонь вырвался наружу. Черный дым завис над пробуждающимся Буэнос-Айресом. Он был виден на десятки километров. Утренние газеты сообщили, что в огне погибло около 40 тысяч тонн селитры. Ущерб от пожара превысил два миллиона пятьсот тысяч песо. Начались следственные действия полиции.

Сталинград вдохновил рабочих Аргентины на проведение акций. Даже поверхностный анализ сообщений о пожарах в порту Буэнос-Айреса за октябрь 1942 года — февраль 1943 года показывает, что разведгруппы Григулевича действовали успешно. Удары наносились по складам с хлопком, шерстью, кожей и продовольствием, если подтверждалась информация о том, что товары предназначались для отправки в Испанию. Термитные заряды, как правило, приносили в трюмы судна в час обеденного перерыва, когда бдительность охраны ослабевала. Аргентинский флот тоже терял суда. Но разведчики Григулевича не имели к этому никакого отношения. Германские субмарины потопили несколько торговых пароходов Аргентины, среди них — «Рио Терсеро», который был торпедирован неподалеку от берегов Соединенных Штатов.

Новый, 1943 год Григулевич и Лаура встретили в компании друзей — на конспиративной квартире, куда пришли Армандо Кантони и Мануэль Деликадо с женами.

Первый тост поручили произнести Деликадо, и он сказал то, что сказал бы каждый из присутствующих:

«За разгром гитлеровских войск под Сталинградом, за нашу победу!»

Второй тост произнес Кантони:

«За победу над нацизмом в Аргентине!»

Третьим говорил Иосиф:

«За всех республиканцев, живущих вдали от родины. Чтобы в наступающем году все они могли бы встретиться у ворот Солнца в Мадриде».

Иногда из Центра поступали задания по розыску (установке) лиц, которые по тем или иным причинам интересовали советскую разведку. Самый, пожалуй, оригинальный запрос поступил в мае 1943 года.

В мировой прессе появилось сенсационное сообщение о том, что германский генерал Вильгельм Фаупель, главный «специалист» рейха по Латинской Америке, провел якобы в Аргентине тайные переговоры с военным правительством. В Москве заинтересовались этой новостью, и вскоре «Артур» получил из Нью-Йорка задание: перепроверить информацию, установить, действительно ли генерал посещал Буэнос-Айрес. Если да, то какие вопросы обсуждал он с аргентинской военной кликой? Если нет, то велись ли какие-либо другие важные переговоры между Германией и Аргентиной в указанный период? На выполнение задания «Артуру» дали всего две недели.

Москва имела основания для беспокойства. Информационные агентства в деталях описывали, как генерал Фаупель в середине апреля 1943 года спустился на борт немецкой подводной лодки в испанском порту Кадис.

В начале мая он прибыл в Аргентину и был якобы встречен адмиралом Скассо в обусловленном пункте на побережье, а затем доставлен в немецкую евангелическую церковь в Буэнос-Айресе, где и прошли переговоры. После переговоров Фаупель вернулся на подлодку, которая курсировала вблизи г. Мар-дель-Плата.

Иосиф долго размышлял, о чем могли совещаться эмиссар Гитлера и правители Аргентины.

По сведениям посольства Аргентины в Германии, успевшего отреагировать на «дезу», Фаупель в конце апреля находился в Берлине, вернее, в его окрестностях, на даче директора завода «Сименс» в Ланквице, спасаясь от ежедневных бомбардировок города. Если бы Гитлер намеревался послать эмиссара в Аргентину, то он предпочел бы кого-нибудь из службы Гиммлера.

Информацию в отношении Фаупеля Иосиф направил в Нью-Йорк с очередным курьером.

С приближением войск Красной армии для обороны Берлина Фаупель организовал из бойцов «Голубой дивизии» боевой «Отряд Эскерра». Отряд принял участие в боях близ Рейхстага. Командир отряда Мигель Эскерра, подполковник СС, успел даже получить Железный крест.

Фаупель боялся плена. Он не сомневался, что ему не миновать суда за деяния «пятой колонны» и разведывательных органов Германии в Латинской Америке. Поэтому он и его жена приняли решение покончить с собой. Они воспользовались ампулами цианистого калия. До подхода передовых частей Красной армии оставалось не более часа.

К середине 1943 года использование порта Буэнос-Айреса для вывоза селитры и других стратегических материалов в Испанию заметно сократилось. Акции саботажа, проведенные разведывательной группой Григулевича, сыграли в этом деле не последнюю роль. К началу 1945 года издержки резидентуры не превышали трех тысяч долларов. По распоряжению Центра почти все они были возвращены. Некоторые от денег отказались: «Считайте это нашим скромным вкладом в дело победы».

Деятельность аргентинской группы «Артура» за июнь 1941 — февраль 1945 года, по подсчетам специалистов, обошлась советской разведке в 23 тысячи долларов. В то же время ущерб, нанесенный странам оси за два с половиной года активной работы резидентуры Григулевича, оценивается в шесть миллионов долларов.

В период правления в Аргентине генерала Рамона Кастильо местным нацистам жилось вольготно. «Нейтралитет» Кастильо подпитывался германофильскими настроениями в вооруженных силах, уверенностью военной касты в том, что вермахт победит на всех фронтах. Претензии США на установление политико-экономического контроля над Южной Америкой вызывали раздражение аргентинского правящего класса, считавшего, что экспансия США угрожает их жизненным интересам.

Репрессии в стране не уменьшились после переворота 04.06.1943 года, когда к власти пришла «Группа объединенных офицеров» (ГОУ). Новое правительство возглавил генерал Педро Рамирес, «Артур» колесил по городу, встречаясь со своими людьми, которые могли пролить свет на будущий курс правительства ГОУ. Выводы были неутешительными: перемен не ожидается! Это всего лишь новое проявление властных амбиций военной касты. Переворот организован последователями нацизма, фашизма и фалангизма Франко.

В конце февраля 1944 года в Аргентине вновь сменилась власть. У государственного руля встал очередной поклонник нацистов — генерал Эдельмиро Фаррель. Но у него не было выхода. Под давлением США и союзников Аргентине пришлось «вступить в войну» с Германией, которая была объявлена 27.03.1945 года, за несколько недель до падения гитлеровского режима. Германию предупредили, что этот шаг вынужденный и что Аргентина после войны будет оставаться для нацистов надежным убежищем. И в самом деле, со второй половины 40‐х годов в Аргентину стали прибывать по «тайным тропам» сотни нацистов.

Центр снова напомнил «Артуру», что американцы продолжают операцию «Фридман». Они под благовидным предлогом опрашивали всех Фридманов, которые находились в Буэнос-Айресе. Гуверовская операция проводилась с размахом. К ней были подключены оперативные контакты ФБР. Американцы не сомневались, что поиски рано или поздно приведут к резиденту советской разведки в Аргентине.

Иосиф знал о том, что американцы ведут массированный контроль почтового канала. Одно из нью-йоркских писем поступило с признаками проверки специальными химическими реактивами. Но подлинным сигналом тревоги стало письмо от Тересы Проэнсы[27], пришедшее на почтовый ящик Фридмана, который с молодой женой уехал в провинцию Сан-Хуан. Она сообщила о предстоящем приезде в Буэнос-Айрес сотрудника американской разведки и по поручению мексиканской компартии просила организовать ему встречу с аргентинскими товарищами, чтобы обсудить вопросы совместной борьбы с нацистами. Иосиф помнил по работе в Гаване и Мехико эту женщину с мужскими повадками. Как не ломал голову Иосиф, но так и не додумался, от кого именно Тереса могла получить адрес почтового ящика в Буэнос-Айресе. Очевидным было одно: американцы ищут подходы к резидентуре Григулевича. А потом грянули события, поставившие точку на разведывательной работе «Артура» в Аргентине…

В связи с осложнением положения в Аргентине «Артур» запросил Центр на переезд в Монтевидео. Разрешение было получено быстро: в Москве понимали опасность создавшейся ситуации. Иосиф приехал в порт и поднялся на борт «Сьюдад Монтевидео». Сирена оповестила об отходе судна. Тут Иосиф вспомнил об отце, которого так и не повидал перед отъездом.

Утром пароход причалил к пристани, неподалеку от которой высилась башня уругвайской таможни. Двери в Аргентину для «Артура», советского разведчика-нелегала, захлопнулись навсегда…

В Уругвае Иосиф поспешил встретиться со своими верными друзьями, чтобы узнать от них об истинном внутреннем и международном положении Уругвая. Контрразведывательный режим в стране стал значительно мягче. Все понимали, что до разгрома гитлеровской Германии оставались считаные месяцы. Среди испанской эмиграции царило праздничное настроение: казалось, на далекой родине вот-вот вспыхнет восстание, ненавистный Франко падет, и республиканцы смогут вернуться домой. В этой ситуации Иосиф решил немедленно поговорить с тов. Рябовым из советского посольства.

С Рябовым (псевдоним «Рене») Григулевич познакомился в мае 1944 года. После некоторых уточнений из Москвы Рябову сообщили условия связи с нелегальным резидентом. Через неделю встреча двух тридцатилетних разведчиков — легального и нелегального — состоялась. Рябов представлял Центр и потому выступал по отношению к «Артуру» в качестве начальника.

В прошлом Валентин Рябов работал в Эстонии (1939–1940), потом в Дании (первые месяцы 1941года), участвовал в обороне Москвы, затем несколько лет работал в центральном аппарате внешней разведки. О своей командировке в Уругвай узнал за считаные дни до отъезда, и пришлось собираться в пожарном порядке. В резидентуре был всего один сотрудник — это сам резидент.

Первые три месяца, когда посольство временно располагалось в «Пар-отеле», консульская нагрузка была терпимой. Но когда посольство было расквартировано на бульваре Испании, жизнь резидента «Рене» стала кошмаром. Нескончаемые очереди соотечественников, жаждущих вернуться на родину. Это русские, белоруссы, украинцы, другие братья-славяне, имеющие право на получение советского паспорта.

Посол Орлов выслушивал просьбы Рябова о выделении помощника, разводил руками и говорил:

— Народу нет. Поэтому терпи, батенька Валентин Васильевич, терпи и радуйся общему патриотическому подъему. Во имя Победы Красной армии мы готовы работать один за троих…

Подтвердив личность «Артура», Центр прислал подробный вопросник. В Москве должны были знать о проделанной «Артуром» работе, агентурном аппарате, его информационных возможностях, как обстоят дела по поддержанию режима конспирации и безопасности в разведывательной сети.

Изо дня в день Иосиф писал и писал, восстанавливая шаг за шагом этапы своей разведработы в Южной Америке. Иногда ему самому казалось, что все это совершил другой человек. По большому счету он переиграл немецких, английских и американских разведчиков. Оставаясь в тени, он знал почти все об их деятельности на континенте.

С первых встреч между «Артуром» и «Рене» установились товарищеские отношения. Резидент «Рене» сам был завален работой по горло и хорошо понимал, какие неимоверные нагрузки пришлось перенести «Артуру» за минувшие годы. При такой усталости, и физической, и душевной, не всегда объективная критика из Москвы воспринималась Иосифом болезненно. Но, несмотря ни на что, он без колебаний брался за трудновыполнимые дела, продумывая эффективные и оригинальные варианты их исполнения.

Рябов мог бы описать суть характера Григулевича одним словом — пассионарный, то есть пламенный, болеющий за дело, идущий вперед, несмотря ни на что.

По просьбе «Рене» Иосиф написал аналитический обзор на тему «Аргентина как центр международных противоречий в Южной Америке». Когда Рябов прочитал исследование, он пришел в восторг. Это же готовая книга! Материал книги получился документированным, актуальным и увлекательным. У «Рене» не было сомнений: со временем Иосиф может стать крупным ученым.

Узнав о предстоящем приезде в Монтевидео «инспектора» из Москвы, «Рене» вздохнул с облегчением. Ему надоело отбиваться в одиночку от нареканий Центра. «Артуру» будет полезно из первых рук узнать о новых требованиях руководства разведки по решению разведывательных задач.

«Тагор» — Иосиф Львович Коген, 34 года, опытный сотрудник разведки прибыл в инспекционную поездку по странам Латинской Америки.

Иосиф Львович встречался с «Артуром» на явочной квартире, содержателем которой был итальянец по имени Марчелло. На данной квартире представитель Центра проводил встречи также с основными помощниками «Артура». Из Чили были вызваны «Алекс», из Аргентины прибыл «Бланко», «Эктор» из Бразилии.

По окончании работы «Тагор» сделал приятный для «Артура» вывод: «Это преданный разведчик, у него есть все необходимые данные для нелегала». Из опыта разведывательной работы известно: самые лучшие агенты терпят неудачу, если ими не руководят. Чем дольше агент находится вне контроля, тем скорее он теряет интерес к работе. С «Артуром» этого не случилось. Он устал, хотя соблазнов было много, разгул мирной жизни, очаровательные дамы, рестораны, футбол. Впечатляет его политическая подготовка.

В начале 1945 года в Монтевидео приехала Лаура. Первые месяцы были для Иосифа и Лауры относительно спокойными. Они несколько раз съездили в курортную зону, чтобы побродить по песку, посидеть на берегу океана.

Сообщение о падении Берлина и красных флагах на Рейхстаге пришло в Уругвай 2 мая 1945 года и было встречено массовыми ликованиями. Толпы горожан выплеснули на улицы, бульвары и площади Монтевидео.

Кто-то из манифестантов выкрикнул: «Почему нет флага СССР? Это провокация! Долой нацистов!» В окна зданий полетели камни и завязалась перепалка демонстрантов с полицией. Иосиф схватил Лауру за руку, и они поспешили удалиться от разъяренной толпы.

В июле 1945 года Григулевич вылетел из Монтевидео в Сантьяго для свертывания дел и оформления паспорта. Вопрос о замене старого паспорта был более чем актуален. Иосиф считал, что в Аргентине он серьезных «хвостов» не оставил. Но за минувшие годы в недрах полиции всякое могло произойти. Поэтому от старого паспорта надо было избавиться. Через много лет после работы в странах Южной Америки Григулевич так оценивал те события:

«В Буэнос-Айресе свободно действовали дипломатические и торговые представительства фашистских держав и их резидентуры, которые опирались на фанатично настроенных выходцев из Германии и Италии. Особенно сильными были позиции немцев. Выходцы из Германии занимали командные должности в госаппарате, промышленности, торговле, армии и полиции. Германская резидентура имела хорошую базу для вербовочной работы.

В тот период американская и английская разведки не пользовались покровительством аргентинских властей, но база у них была не менее солидной, чем у немцев. Разведчики США и Англии получали всяческую поддержку со стороны своих посольств в Буэнос-Айресе. Советская разведка была лишена многих «привилегий», которыми располагали наши противники и союзники того времени, но солидарность, поддержка и помощь антифашистов всегда были на стороне советской разведки. Вот почему наша разведка представляла значительную силу и успешно выполняла задания Центра».

Ну а теперь попробуем разобраться, как нелегалу Григулевичу удалось стать послом Коста-Рики в Италии и Югославии. Подробности этой операции по «документированию» Григулевича долго оставались глубокой тайной. Многие «григоведы» длительное время гадали о том, каким образом Григулевич смог получить подлинный паспорт гражданина Коста-Рики и как он ухитрился стать незаконнорождённым сыном почтенного костариканца из города Алахуэла, который умер в 1935 году. Если бы не указание Центра о завершении дипломатической карьеры и возвращении в Москву, кто знает, как долго вращался бы резидент «Макс» в высших дипломатических сферах Италии и западноевропейских стран, снабжая Кремль секретной информацией из сейфов НАТО и посольств ведущих европейских стран.

Приблизиться к разгадке тайны коста-риканского паспорта помогла книга Хосе Мигеля Вараса «Шлепанцы Сталина». Чилийский журналист и писатель все долгие годы диктатуры генерала Пиночета провел в Советском Союзе, работая в латиноамериканской редакции «Радио Москвы». Его наблюдения и были запечатлены в этой объективной, предельно искренней книге, достоверно отражающей драматическую эпоху «кануна развала Красного континента».

Одна из глав книги под названием «Формирование академика» посвящена Григулевичу, с которым Варас дружил и у которого неоднократно бывал в гостях. Пытливый чилиец, общаясь с Иосифом, невольно ставил перед собой те же вопросы: «Кто вы, доктор Григулевич? Почему в вас больше латиноамериканского, чем русского? Почему вы так досконально знаете Латинскую Америку? Какова ваша реальная, а не мистифицированная жизненная стезя?»

Вот что пишет в связи с этим Варас.

Его центральноамериканский паспорт, приобретенный в Чили, распахнул ему двери в деятельности иного типа, весьма прибыльную, полностью неожиданную для него… Он прочно вошел в мир коммерции и дипломатии. Сотрудники костариканского посольства в Риме воспринимали его как молодого, перспективного сотрудника из хорошей семьи.

Григулевич впервые появился в Риме «в роли костариканца» в 1948 году. Логично было предположить, что костариканский паспорт на имя Теодоро Боннефила Кастро был приобретен в период его активной работы в странах Южной Америки.

В Национальной библиотеке Чили Варас отыскал несколько брошюр:

«Список консульских работников с 1940‐го по 1947 год». На страничке, отведенной Коста-Рике, значилось:

«Генеральный консул — Алехандро Ореамуно Борбон». Выходит, что только он мог выдать Григулевичу костариканский паспорт.

Собрать биографические данные о консуле оказалось делом нелегким. До того, как появиться в Чили, Ореамуно Борбон сделал блестящую карьеру в армии Коста-Рики. Он был личным помощником президента Просперо Фернандеса. Но шумная любовная история прервала карьеру, и он подался в добровольное изгнание. После долгих скитаний он оказался в Чили и со временем был назначен генеральным консулом Коста-Рики.

Долгие годы дон Алехандро Борбон был дуайеном консульского корпуса. Правительство Чили наградило его орденом Б.О. Хиггинса в степени командор. Однако, пребывая на вершине славы и почета, дон Алехандро сильно скучал по родине. Вот почему с такой легкостью он поверил «лирической истории» Григулевича. Незаконнорожденный сын богатого костариканца вынужден жить далеко от родины, чтобы не позорить честь семьи. А тут на него свалилась еще одна беда: во время землетрясения пропали все его документы.

Вот что по этому породу поведал Юрий Папоров[28]:

«11.12.44 года между СССР и Чили были установлены дипломатические отношения, и в Сантьяго было открыто наше посольство. «Артур» тут же поспешил в посольство, чтобы передать свою агентуру на связь разведчикам, прикрытым посольством. Среди помощников «Артура» был один интеллектуал-костариканец («Амиго»). Прежде чем передать его на связь, Иосиф попросил его о том, что хотел бы получить надежный паспорт… «Амиго» ответив, что этот вопрос можно решить, так как посол Коста-Рики его хороший приятель. Надо только придумать правдоподобную историю, и сам же ее придумал. Перед послом «Артур» предстал как незаконнорожденный сын вполне реального человека».

Следует заметить, что исследователи-«григоведы» не раз пытались обнаружить следы «возникновения» дипломата Теодоро Б. Кастро в архивах Коста-Рики. Среди этих исследований нельзя не упомянуть костариканскую писательницу Маржори Росс. Еще в середине 90‐х она опубликовала в одной из газет Сан-Хосе статью под названием «Шпион, который выдавал себя за тико» (то есть костариканца).

В этой публикации Маржори Росс не без огорчения отметила, что большая часть материалов, посвященных деятельности Григулевича, погибла во время пожара в здании МИДа Коста-Рики. Росс рассказала, что ей удалось разыскать некоторых соотечественников, с которыми костариканский посол общался в Риме. Мнений было много. Кто-то считал его выходцем из Бразилии, кто-то полагал, что Теодоро родился в Уругвае. По мнению Росс, Григулевич был человеком с авантюрной жилкой, внутренне свободным; щедро одаренным от природы, в котором восхищает то, что он сумел, несмотря на невероятные жизненные препятствия, полностью реализовать себя.

В ноябре 2004 года в столице Коста-Рики состоялась презентация новой книги Маржори Росс «Секретное очарование КГБ: 5 жизней Иосифа Григулевича»[29]. В течение девяти лет писательница искала в архивах разных стран, в различных публикациях информацию о советском разведчике-«костариканце». В первую очередь Росс интересовал вопрос о человеке, который помог Григулевичу получить паспорт гражданина Коста-Рики. По мнению писательницы, это был костариканский писатель Хоаким Гутьеррес Мангель, который в годы Второй мировой войны жил в Чили и иногда помогал Ореамуно Борбону в консульской работе.

Росс не сомневается, что Гутьеррес был «агентом КГБ», что именно он разработал легенду для Григулевича, с которой Иосиф обратился к генеральному консулу. Это, пожалуй, главная сенсация, ради которой была написана книга. Писательница не сомневается, что Гутьерресу принадлежит и «авторство» имени Теодоро Боннефил Кастро, Дедушку Гутьерреса звали Теодоро, бабушку — Боннефил. Фамилия Кастро была выбрана в силу ее распространенности[30].

О принадлежности Григулевича к советской разведке в странах Южной Америки знали немногие: «Алекс», «Бланко», Кодовилья, Реаль, Гало, конечно, Лаура, возможно, еще два-три человека. Для других «Антонио» был уполномоченным Коминтерна по специальной работе. Если Хоаким Гутьеррес помог Григулевичу в оформлении документа, удостоверяющего личность, то, без всякого сомнения, как «эмиссару Коминтерна», который организовал борьбу с нацистами на континенте и нуждался в безупречных документах, чтобы покинуть Южную Америку после выполнения миссии. Член компартии Гутьеррес не мог поступить иначе, Гутьеррес был в Москве в 1962 году корреспондентом чилийской газеты «Эль Сигло». В этот период (до 1967 г.) Иосиф Григулевич был в числе самых близких друзей Хоакина. Гутьеррес и потом несколько раз бывал в Москве. В 1987 году он участвовал в работе форума «Интеллектуалы за мир». На вопрос, как он стал коммунистом, писатель отвечал так: «Я думаю, что я был им всегда. Я всегда шел по жизни под одним и тем же флагом — красным».

В книге воспоминаний «Голубые дни», изданной за год до смерти, Хоаким написал: «Надеюсь, что красное знамя останется до моего собственного реквиема, первым и единственным знаменем моей жизни».

Генерального консула Ореамуно Борбона Гутьеррес пережил почти на полстолетия. Умер он 16 октября 2000 года.

Итак, Ореамуно Борбон вручил паспорт улыбающемуся «Теодоро». Через две недели Григулевич с «железной книжкой» гражданина Коста-Рики отправился в Бразилию.

Прикрытие в Рио-де-Жанейро Иосиф, следуя указаниям Центра, создал «неброское». Это был книжный магазин, доходов от которого вполне хватало на жизнь преуспевающего буржуа. До прибытия в страну представителя Центра «Артуру» было запрещено ведение агентурной работы. Бразилия в те годы «славилась» засильем провокаторов и предателей.

В Бразилии «Артуру» явно не хватало живой оперативной работы.

Он не мог неделями сидеть просто так, без дела, ожидая, когда его, наконец, «загрузят». Чтобы заполнить паузу в разведывательной работе, он начал писать книгу о Бразилии. И название подобрал лестное для бразильцев: «Бразилия — страна будущего». В Рио владельцы книжных магазинов, как правило, являлись писателями или поэтами. Так что издание собственной книги не помешает. Это позволит ему войти в круги интеллектуалов, кружки любителей истории и литературы, в которых не редкость высокопоставленные военные и дипломаты.

Тем временем из Москвы пришла телеграмма, в которой куратор Центра по Латинской Америке полковник Граур устроил «Артуру» суровый разнос. Граур был весьма требовательным в таких серьезных вопросах, как соблюдение конспирации, беспрекословное выполнение указаний Центра, дисциплина. И он был прав, поскольку «Артур» после работы в Испании, Мексике и особенно в Аргентине мог попасть в поле зрения иностранных разведок.

«Артур» дал ответ на телеграмму, которую завершил словами; «Благодарю вас за откровенность. Надеюсь, вашего доверия в мою способность работать успешно я полностью не утратил».

В декабре 1945 года Иосиф и Лаура в очередной раз зарегистрировали свои супружеские отношения в одном из ЗАГСов Монтевидео. Мексиканское свидетельство о браке на подлинную фамилию Лауры «устарело» из-за ее перехода на уругвайский паспорт, выданный на имя Инелии Идалины де Пуэрто-Ньевес. Изменилось имя ее мужа, который стал костариканцем Теодоро Б. Кастро. Внеочередную медовую неделю они провели в Пуанта-дель-Эсте, куда отправились на рейсовом автобусе. В курортных городах народу было полно. Во все времена, даже в годы войны, есть в мире особая порода людей, имеющая возможность беспечно жить, сытно питаться, комфортно отдыхать и в эгоистическом упоении не думать о судьбах человечества,

Иосиф вернулся в Рио в середине 1946 года. За время его отсутствия магазин работал без прибыли, Григулевич провел ревизию и заменил экспедитора. Тот оказался жуликом: воровал книги и сбывал их на черном рынке города.

«Артур» был уверен, что его книга о Бразилии не останется незамеченной и потому поздними вечерами работал над рукописью.

Об открытии в Рио-де-Жанейро советского посольства Григулевич узнал из сообщения радио, потом каждый день он с нетерпением ожидал сообщения: когда же советские дипломаты переселятся из отеля в собственное здание. Когда же это произошло, Иосиф после некоторой паузы отправился в посольство. Советский резидент «Нил» знал уже о пребывании «Артура» в Рио. Бразилия была тогда для Москвы «неизвестным континентом». О стране, которая в переписке именовалась как «Кофейная», хотели знать как можно больше: о внешнем курсе правительства Варгаса, о степени ориентации на США, об отношении к развитию связей с Советским Союзом.

Послом Советского Союза в Бразилии был назначен Яков Суриц. «Нил» относился к нему с предубеждением. В Москве перед отъездом в Рио он наслушался историй о былой близости Сурица к бухаринцам, зиновьевцам и троцкистам. Позже резиденту очень не нравились критические высказывания посла в адрес руководства МИДа СССР. Он считал, что ловкий интриган Суриц пытается подстроить ему ловушку. Жизнь в Бразилии не обещала быть легкой и по другим причинам.

Резидент «Нил» не ошибся, рассчитывая на всестороннюю помощь «Артура». От него поступала своевременная и точная информация. Реакционное правительство Бразилии, не успев установить дипломатические отношения с Советским Союзом, намеревалось… прервать их под любым подходящим предлогом. В это время в мире постепенно накатывалась очередная война. На этот раз холодная, оружием которой являлись клевета, измена, предательство, провокации.

В ноябре 1947 года завершилась командировка «Артура» в Латинскую Америку. Семья Кастро покинула Рио-де-Жанейро вскоре после разрыва советско-бразильских отношений.

«Артур» поместил несколько объявлений об оптовой продаже книг в газетах, чтобы оставить след, который позже можно будет легко проверить, и закрыл магазин. Ну а соседи Теодоро и Инелии Идалины считали, что обаятельные супруги уезжают в Европу из-за пережитой ими семейной трагедии; скоропостижно скончался их полугодовалый сын Хосе. У него было больное сердце. Там, вдали от Бразилии, они постараются найти покой, если это будет возможно.

Москва встретила семью Григулевичей пургой и морозом. «Московская пауза» в разведывательной работе Григулевича длилась около полутора лет. Иосиф и Лаура испытали все тяготы скудной послевоенной жизни. Иосиф вглядывался в усталые лица москвичей, их поношенную одежду, жалкие авоськи с продуктами и чувствовал себя неловко, замечая недоброжелательные взгляды в свой адрес. Его принимали за сытого преуспевающего иностранца.

В эти зимние дни в кабинете Павла Судоплатова на Лубянке Григулевич после многих лет разлуки вновь встретился с «Томом» — Наумом Эйтингоном. О прошлом почти не говорили, возможно, потому, что в кабинете не было еще одного человека — Рамона Меркадера, который отбывал свой 20‐летний срок в «Черном замке» — тюрьме Лекумберри в столице Мексики.

Как стало известно Григулевичу из беседы с П. Судоплатовым, его планируют направить на работу в Италию в качестве резидента-нелегала. А вот два интересных документа из архива КПСС:

«Москва, 16 октября 1948 года.

Заявление Иосифа Ромуальдовича Григулевича.

Я работаю в советской внешней разведке двенадцать последних лет. В прошлом неоднократно ставил перед моим руководством вопрос о вступлении в партию. Однако длительное пребывание за границей на положении нелегала, а затем война, в годы которой я работал за кордоном, не позволили разрешить этот важный для моей жизни вопрос.

Хотя за эти годы я не числился членом партии, но фактически всегда считал себя большевиком, смотрел на мою работу с партийной точки зрения и относился к ней как к ответственному, партийному поручению.

Прошу принять меня в ряды ВКП(большевиков)».

«ЦК ВКП(б), тов Маленкову Г.М.

Toв. Григулевич Иосиф Ромуальдович обратился в парторганизацию Комитета информации с просьбой принять его в члены ВКП(б).

Тов. Григулевич И.Р., 1913 года рождения, уроженец Литвы. По национальности караим, гражданин СССР. Начиная с 1928 года он вел активную политическую работу сначала в комсомоле Литвы, Польши, затем в компартиях Франции и Аргентины.

Будучи в 1936 году в Испании, привлечен к работе с советской разведкой. С тех пор Григулевич выполняет наши разведывательные задания за границей. За время работы в разведке тов. Григулевич зарекомендовал себя преданным СССР и партии товарищем, смелым и решительным разведчиком. В ближайшее время он вновь будет направлен за границу с разведывательными заданиями. В силу того, что тов. Григулевич в течение последних лет постоянно находился в конспиративных условиях и был связан с весьма ограниченным кругом советских товарищей, просим Вас разрешить рассмотреть вопрос о приеме тов. Григулевича И.Р. кандидатом в члены ВКП(б) на парткоме Комитета информации, минуя первичную парторганизацию, и на общих основаниях, а не как выходца из братской партии.

(П. Федотов) (М. Лявин)

… май 1949 года».

На годы, проведенные в Италии, пришелся пик разведывательной карьеры И. Григулевича. Его работу на Апеннинском полуострове не раз называли «высшим пилотажем нелегала». Приобретение костариканского гражданства было блестящей оперативной импровизацией Григулевича.

У суперагента советской разведки было несколько вариантов перевоплощения; он мог получить паспорта чилийца, уругвайца, аргентинца, а при желании — боливийца или эквадорца. Но судьба предопределила, что он стал костариканским послом в Италии, ни разу не побывав в самой Коста-Рике.

Григулевич (новый псевдоним «Макс») отправился в Италию с паспортом на имя Теодоро Боннефила Кастро в середине 1949 года и вместе с ним — его неизменная спутница Лаура под именем Инелии Идалины (псевдоним «Луиза»).

Выехали они в страну по туристические визам и поселились в скромной гостинице неподалеку от центра Рима. Предстояло создать прикрытие, обеспечивающее финансовую независимость и свободу действий.

В те годы латиноамериканцы, которые пытались завести свое дело в Европе, были редкостью. Наоборот, европейцы стремились в далекие страны «нового» мира. Свой приезд из Бразилии в Италию супруги Кастро объяснили сугубо личными обстоятельствами — смертью сына. Связей в стране у них не было. Поэтому проблему легализации пришлось решать «с нуля». В Центре рассчитывали на разведывательный опыт «Макса», его уникальную способность находить выход из любых затруднительных ситуаций.

Вскоре после прибытия в Рим супружеская пара нанесла визиты в консульства Коста-Рики и Уругвая. Уругвайский консул через свои связи в полиции «пробил» для латиноамериканской четы разрешение на постоянное проживание в стране. Потом оформил Теодоро Кастро на работу в консульство в качестве секретаря, но, конечно, номинально.

Чем мог торговать коммерсант из Центральной Америки в Европе, чтобы не привлекать внимания? Чем-нибудь традиционным, например бананами, кофе, какао.

«Макс» остановился на кофе. В Италии после дефицитов военной поры можно было надеяться, что мешки с ароматными зернами всегда будут востребованы.

С этого и началась операция по налаживанию крыши в Италии. Вначале «Макс» отыскал поставщиков из Центральной Америки, потом организовал пробную партию кофе.

Первыми компаньонами стали уругвайский консул (через подставное лицо) и итальянец — бывший военный, ветеран войны в Эфиопии и Греции. Неудачный поход войск Муссолини на землю Эллады оставил майора без руки, что в условиях экономического кризиса обрекало его на безработицу и социальную деградацию. Предложение «Макса» войти «в долю» майор воспринял как спасение.

Через майора «Макс» зарегистрировал фирму в местных органах, подыскали помещение для конторы, арендовали склады, наняли технический персонал, приобрели автотранспорт. В рекламно-коммерческих целях «Макс» периодически приглашал из Уругвая одного из бывших членов своей разведывательной сети. Он помог «Максу» с приобретением клиентуры не только в Италии, но и во Франции. Были заключены прибыльные сделки, на счет в банке потекли деньги, хотя и не столь большие, как мечталось разведчику-нелегалу. Он помнил, как его предупреждали в Москве: «Наша служба не такая богатая, чтобы сорить деньгами. Средства на обустройство тебе дадим. Но потом, кровь из носу, переходи на самообеспечение».

Связь с Центром была на первых порах нерегулярной. Григулевичу дали возможность окрепнуть «экономически», обзавестись полезными контактами, вжиться в итальянскую среду. Встречи с курьерами проводились в Вене и Париже.

Отец Иосифа Ромуальдо за последнее время был сильно болен, Иосиф пересылал ему из своего заработка деньги на лечение. Врачи предполагали, что у него запущенная язвенная болезнь или рак почек. В начале апреля 1950 года состояние Ромуальдо резко ухудшилось. Вмешательство хирургов не помогло, — метастазы расползлись по внутренним органам. 20 августа 1950 года Ромуальдо скончался. Похоронили его в колумбарии на муниципальном кладбище. Ниша была оплачена безымянным переводом из Италии на срок до 2000 года.

В октябре 1960 года в Италию приехала группа политических деятелей из Коста-Рики. Некоторых из них привела в Рим не политика, а коммерческий интерес. Состоятельные люди, владельцы плантаций и товарных запасов «золотого зерна» подыскивали в Италии надежного коммерсанта. Среди приезжих выделялся бывший президент Коста-Рики Хосе Фигерес, Дон Пепе, костариканский посол во Франции. Почетные консулы Коста-Рики, — а их было в Италии около десятка — встретили влиятельных гостей хлебосольно: приемы, банкеты, званые обеды. Кто-то вдруг вспомнил о Теодоро Б. Кастро. Он ведь именно тот человек, которого ищут Фигерес и его коллеги. Преуспевающий коммерсант, к тому же соотечественник! Для него в кофейном бизнесе секретов нет. По инициативе делегации Коста-Рики состоялась встреча с Кастро. По легенде, он имел склонность к экстравагантным поступкам, «раскованному» образу жизни и одновременно интерес к научной деятельности. Кастро и впрямь поразил костариканцев своей эрудицией, гибкостью мышления, взвешенностью оценок. Узнав подробности биографии «Макса», Фигерес воскликнул: «Мы с вами дальние родственники! Именно так! Ваш покойный отец приходился племянником мужу тетки моей матери! Как сложна и запутана наша жизнь: только сейчас я узнал о вашем существовании! Где вы пропадали все это время?»

Теодоро сделал маленькую паузу и «признался»: я незаконнорожденный сын. Это всегда вызывает проблемы в семьях. Я не хотел подводить отца…

В беседах с экс-министром Франсиско Орличем Фигерес удивился, почему о Теодоро так мало известно на родине, ведь это — «незаурядный, масштабно мыслящий человек, которому всегда найдется место на ответственных государственных постах». Костариканцев поразило, что их соотечественник, ни разу не бывавший на родине, так хорошо знает ее историю, географию, культуру, со знанием дела комментирует внутриполитические события. После Орлич расскажет Иосифу, что Фигерес «на всякий случай» наводил справки о нем в Италии, Бразилии и Уругвае, но ничего компрометирующего в прошлом своего «торгового представителя» не нашел. А торговым представителем Фигереса Кастро стал после двухмесячного общения в совместных поездках по Италии. Отношения «Макса» с экс-президентом приобрели близкий, почти дружеский характер. «Дальние родственники» перешли даже на «ты».

Итак, Теодоро Б. Кастро стал соучредителем торговой фирмы, занимающейся реализацией в Европе кофе из Коста-Рики. С помощью Кастро Фигерес распродал имевшиеся у него кофейные резервы, присылая ежемесячно по 300–500 мешков стоимостью до 50 тысяч долларов за партию. Костариканский кофе постепенно вошел в Италии в моду. Италия мало-помалу оправлялась после войны, зажиточных людей становилось все больше, и чашечка кофе из далекой Коста-Рики напоминала, что все возвращается на круги своя…»

В своих отчетах в Москву «Макс», характеризовал Коста-Рику как «искусственно созданную страну, которой США пожаловали роль нации». По мнению нелегала, «империализм проявил определенное джентльменство к Коста-Рике потому, что она является в основном «белой страной», в которой почти нет метисов: у власти находятся потомки испанских пришельцев».

«Макс» критически отзывался о Фигересе, называя его властолюбцем, который жесткой рукой управлял страной после победы в гражданской войне 1943 года. Воевали с одной стороны правительственные войска, с другой — повстанцы Фигереса. О перипетиях внутриполитической жизни в Коста-Рике «Макс» узнавал от «соотечественников», прибывавших регулярно в Италию. Очень многое для понимания процессов в Коста-Рике Иосиф вынес из бесед с писателем Хоакином Гарсией Монхе, редактором журнала «Репорторио Американо». По мнению писателя, режим Отилио Улате почти не отличается от латиноамериканских диктатур в Чили, Колумбии и Доминиканской республике. Но Улате, по словам Гарсии Монхе, тоже контролируется людьми Фигереса, которые хозяйничают в конгрессе, в правительстве, в экономике. Даже личный секретарь президента — человек Фигереса!

В Ватикане кофе тоже любили, поэтому Кастро поспешил передать мешок отборного зерна для личного стола Пия XII. Подарок не остался незамеченным. На костариканца обратил внимание принц Джулио Пачелли, нунций Коста-Рики при Святом престоле, а по родственной линии — племянник папы. В первой же беседе Кастро и Пачелли нашли точку соприкосновения — коммерция! Пачелли был очень алчен и пользовался своим дипломатическим статусом для осуществления различных финансовых махинаций. С его помощью «Макс» продал Ватикану первую партию кофе по льготной цене (с солидным наваром для Пачелли) и затем стал постоянным поставщиком папского престола.

Так шаг за шагом разведчик-нелегал осваивался в Ватикане. Быть принятым папой римским считается особой честью в католических кругах Запада. За годы своего пребывания в Италии Кастро 15 раз лобызал перстень на руке Пия XII. Наверное, не было в Ватикане структур, в которых не появились бы у «Макса» устойчивые контакты. Даже в полицейской службе Ватикана — Конгрегации «Святого отдела» — Кастро считали «своим» человеком.

На одной из встреч «Макса» с Пием XII после того, как он возвратился из Парижа, где участвовал в работе VI сессии Генеральной Ассамблеи ООН, нелегал рассказал папе, о чем там в основном шла речь. Выслушав Кастро, папа покачал головой:

«Печальные новости, сын мой. Наша беда не в недостатке силы, а в моральном кризисе, который переживает западная цивилизация. Новая мировая война может принести только беду и никакого утешения страждущему человеку».

Однако это были лишь пустые слова. Пий XII без колебаний включился в холодную войну, призывал к крестовому походу против коммунизма». По словам Иосифа Григулевича, папа мучительно переживал тот факт, что в годы войны в рядах борцов Сопротивления установились дружественные связи между коммунистами и католиками, которые продолжали свое сотрудничество в правительственных кругах и после разгрома фашизма.

Я помню, как популярный в ту пору артист эстрады Илья Набатов, занимавшийся политической сатирой, исполняя свои куплеты, пел:

Римский папа грязной лапой

Лезет не в свои дела,

Ну зачем такого папу

Только мама родила…

А теперь снова обратимся к Хосе Фигересу. Отношения «Макса» с ним достигли такой степени доверительности, что экс-президент Коста-Рики предложил своему «коммерческому партнеру» стать его политическим представителем в Европе. Фигерес намеревался вернуться к власти путем демократических выборов.

Из всех возможных разработчиков политической предвыборной программы Фигерес предпочел Кастро. И Григулевич написал ее, руководствуясь тезисами, полученными от Дона Пепе: «Долой империализм, в том числе американский! Долой коммунизм любого типа, в том числе московский! «Да» проведению всесторонних социальных реформ!» Эти четкие пункты были по душе простым костариканцам. Опираться на свои силы, довольствоваться тем, что есть, не ввязываться в чужие споры — это мудрая национальная политика.

Программа, подготовленная Кастро, Фигересу понравилась, и она была одобрена в несколько откорректированном виде на съезде партии национального освобождения.

«Моя программа привела Фигереса к власти в 1953 году, — говорил Григулевич. — А он отплатил мне черной неблагодарностью. Пост вице-президента я так и не получил!»

До 1950 года Коста-Рика имела в Европе только одно полноценное посольство во Франции. В других странах действовали генеральные, почетные и просто консулы. В казне небольшого государства не было средств на содержание дипломатов за границей. В начале 1961 года МИД Коста-Рики учредил еще одно посольство, в Испании, причем посол Антонио Фасио был по совместительству в этом же ранге в Англии и Италии.

В июне 1951 года Фасио вручил верительные грамоты чрезвычайного и полномочного посла президенту Италии Луиджи Эйнауди. Фасио представил Теодоро В. Кастро президенту и направил вербальную ноту в МВД о его назначении и.о. поверенного в делах. Вскоре Кастро получил из Сан-Хосе дипломатический паспорт 1‐го секретаря посольства и на его автомашине появился дипломатический номер. В официальном справочнике МИДа Италии о членах дипкорпуса, который обновлялся каждые полгода, появилось имя Теодоро Б. Кастро.

Во второй половине 1951 года «Макс» с помощью Центра провел большую работу по созданию разведывательных точек в Западной Европе. Одна из них была открыта в Швейцарии, куда по рекомендации Григулевича был направлен из Буэнос-Айреса «Бланко». Переброска «Бланко» была больше, чем своевременна, так как военная контрразведка Аргентины настойчиво искала агентов советской разведки и ее неуловимого «Хефе», считая, что он продолжает действовать в Аргентине.

Между тем Кастро с подачи Фигереса становится все более популярной личностью в Коста-Рике. Среди костариканцев наиболее уважаемым у Кастро был архиепископ Виктор Мануэль Санабрие. Во время пребывания Санабрии в Риме Кастро старался быть рядом с ним. Архиепископ с горечью рассказывал о спорах, которые вызывала его религиозно-реформаторская деятельность в высших сферах Ватикана.

«Макс» арендовал под представительство Коста-Рики первый этаж роскошного пятиэтажного дома на площади Саллустио. Центр с большим скрипом принял такие расходы. Но в Сан-Хосе «патриотический порыв» Кастро оценили благосклонно: этот человек не жалеет личных средств, чтобы достойно представить свою страну! Президент Коста-Рики Отилио Улате в теплом письме поблагодарил «Макса» за самоотверженное исполнение гражданского долга.

Вскоре в МИД Коста-Рики одна за другой пошли дипломатические депеши из Рима, за подписью и.о. временного поверенного. Усилия Кастро нужно было поощрить, и специальным правительственным декретом ему было назначено жалованье в 150 долларов в месяц. Даже президент Коста-Рики получал всего на 60 долларов больше.

В переписке с Сан-Хосе Кастро при любой возможности напоминал о своих амбициях. Разве не крепнут костариканские связи благодаря его, Кастро, усилиям? Разве не делает он все возможное для сближения с Югославией, которая готова закупать все излишки произведенного в Коста-Рике кофе?

Чтобы «пробить» назначение «Макса» на пост посланника в Италии, Центр направил в Коста-Рику Лауру. Личная поездка Григулевича в Сан-Хосе была признана нецелесообразной, поскольку могла привлечь внимание агентов ЦРУ, которые все активнее внедрялись в страны Центральной Америки.

Формальное обоснование для поездки Лауры было «серьезным»: присмотреть земельный участок, на котором будет возведен дом. Не всегда же семья Теодоро Б. Кастро будет скитаться на чужбине.

В Сан-Хосе Лаура, изображая состоятельную даму, остановилась в фешенебельном «Гранд-отеле» на Театральной площади. С первым визитом она отправилась к Офелии, супруге нового министра иностранных дел Коста-Рики Фернандо Лары Бустаманте. Не так давно семья министра находилась в Риме и была принята четой Кастро по высшему разряду. Проделанная работа «Луизой» в Риме с Офелией и женами других костариканских ответственных работников, не оказалась напрасной.

В марте 1952 года Лауру принял президент Улате. Потом последовали встречи Лауры с другими высокопоставленными лицами — Франсиско Орличем и, конечно, Фигересом. Вскоре президент Улате подписал необходимый декрет, а в МИДе подготовили верительные грамоты и дипломатический паспорт номер № 2026 на имя Теодоро Б. Кастро. Если бы знал Улате, антикоммунист до мозга костей, что его дипломатический «выдвиженец» в Италии является одним из асов советской разведки! Улате любил повторять: «Борьба против коммунизма является наиболее важным делом как в Коста-Рике, так и в других странах».

Лаура направила полученные документы авиапочтой в Рим, а сама надолго задержалась в Сан-Хосе: ее свалила желтая лихорадка.

«Макс» вручил грамоты президенту Италии Луиджи Эйнауди 14 мая 1962 года. В соответствии с ритуалом новому послу Теодоро Б. Кастро были оказаны военные почести. У входа во дворец Квиринале его встретил почетный караул. Кастро с подчеркнутой теплотой был встречен президентом. Кастро вручил ему верительные грамоты, и тот распечатал их, по своему обычаю, старательно ознакомился с их содержанием. Затем итальянский президент пригласил посла в соседний салон для беседы. В заключение — официальное фото на память. Потом президент и посол обменялись подарками. Кастро преподнес Эйнауди роскошный кофейный сервиз, а тот фотоаппарат в кожаном футляре с дарственной гравировкой. Сейчас фотоаппарат хранится в персональной витрине Григулевича в Музее СВР.

Внешнеполитическое ведомство Коста-Рики старалось на всю катушку использовать новоиспеченного посланника в Риме. Кастро был неизменным участником европейских ярмарок и выставок, где по его инициативе все чаще появлялись стенды с сельскохозяйственной продукцией республики Коста-Рика.

Выделялся сеньор Кастро интересом к научной деятельности. Он читал в Итальянской академии культуры и искусства лекции по истории древних цивилизаций майя и инков, выступал по радио, публиковал в итальянской печати блестящие, преисполненные эрудиции статьи о проблемах Центральной Америки. Нередко его можно было видеть в библиотеке Ватикана. Если бы знали Святые Отцы, какие литературно-научные планы вынашивал усидчивый ученый муж!

За годы оперативной работы Григулевич контактировал с сотнями людей, которые могли что-то знать о его «сомнительном» прошлом, связях с советской разведкой и Коминтерном.

Весьма надежный агент Иосифа «Роке» исполнял роль своеобразного «фильтра» по предварительному изучению посетителей. О каждом из них он докладывал «Максу», и тот решал, давать или не давать аудиенцию. Для некоторых визитеров посол навсегда оставался «неуловимым» и «недосягаемым».

Послы и посланники из Латинской Америки тесно общались друг с другом, и вскоре «костариканец» был на короткой ноге с каждым. Вот где пригодились энциклопедические познания Григулевича. С мексиканцем Рамоном Бететой он на равных обсуждал тонкости монументальной живописи. С бразильцем Карлосом Альвесом Соусой — проблемы освоения Амазонки. С боливийцем Аугусто Сеспедесом — возможные пути возвращения страны к тихоокеанскому побережью. С перуанцем Раулем Пинто — генеалогию инкских императоров. С парагвайцем Вирхилио Каталди — историю миссии католических монашеских орденов. Довольно тесные отношения были у посла с Анибалом Риосом из Панамы, Амадео Канессой из Сальвадора, Лопесом Родесно из Гондураса.

Успешно развивались отношения с американскими дипломатами. Периодически Кастро вел задушевные беседы с послом США Элсуортом Банкером. «Познавательный» характер носили собеседования с послом ФРГ Клеменсом фон Брентано. Во время визитов к председателю Совета министров Италии де Гаспери, его заместителю и министрам «Максу» удавалось получить важную для советского правительства информацию. Кастро умел расшевелить собеседников.

Наиболее представительной фигурой «панамериканской группы представителей» была очаровательная блондинка Клара Бут Люс, сменившая в 1953 году Элсуорта Банкера на посту посла США. Она была «царицей бала» на протокольных и иных мероприятиях в Риме. Все знали, что несколько театральных пьес, написанных ею, были поставлены на Бродвее и высоко оценены публикой.

«Неотразимая блондинка», как выяснилось, обладала железной волей и ни на йоту не отклонялась от стратегической линии США на Апеннинах. Надо признать, что обязанности посла Бут Люс выполняла достойно.

Ценным источником «Макса» стал отставной американский генерал, крупный бизнесмен, бывший сотрудник военной разведки «Хант». От него, в частности, была получена информация о размещении Соединенными Штатами усовершенствованного атомного оружия на ряде баз в Европе и Азии, о сравнительных американских оценках военных потенциалов СССР и США. Не менее полезным источником был «Нативо» — шифровальщик Министерства иностранных дел Италии.

Агента «Хроноса» Иосиф приметил в военной комендатуре Рима. Это был скромный, незаметный служащий. «Макса» он считал французским шпионом. За помесячно выплачиваемое содержание «Хронос» передавал нелегалу документы итальянских военных спецслужб. Схема их получения была предельно проста. Его двоюродный брат, работавший в одном из подразделений разведывательной службы вооруженных сил — СИФАР[31], раз в неделю передавал «Хроносу» фотопленки с секретными материалами, а у последнего забирал «Макс».

Как выяснил Иосиф, в кодовых обозначениях западных спецслужб СИФАР проходила под шифром «Бренно». Техники СИФАР уделяли большое внимание контролю радиотелефонных линий. Почти вся «снятая» информация передавалась в Агентство национальной безопасности США, которое занималось подслушиванием и дешифровкой перехватов. Сотрудничество СИФАР-ЦРУ в указанной сфере истолковывалась в спецслужбах настолько вольготно, что микрофоны, установленные итальянскими «водопроводчиками», вскоре появились в кабинетах президентского дворца Квиринала и библиотеке понтифика в Ватикане. Сотрудники спецслужб решили на всякий случай записывать личные разговоры итальянского президента и самого папы Пия XII.

К периоду итальянской командировки относится награждение Кастро орденом Мальтийского креста. Сам Григулевич не без гордости рассказывал друзьям об этом эпизоде своей жизни во время встреч, которые обычно приурочивались ко дню создания разведки, 20 декабря. Ему, конечно, не верили. Но вот он удалялся на минуту в другую комнату и появлялся, выпятив грудь, с Мальтийским крестом.

«Я возведен в рыцарское достоинство, — вполне серьезно говорил он гостям. — Так что пользуйтесь случаем, общайтесь с первым и, наверное, единственным настоящим рыцарем в вашей жизни!»

Один из биографов Григулевича, сравнивая его с вымышленным разведчиком Штирлицем, написал: «Если сравнивать те должности-маски, в которых функционировали на пике своей славы нелегальной деятельности эти два персонажа, то, согласитесь, штандартенфюрер сильно недотягивает до чрезвычайного и полномочного посла!»

С руководителями Суверенного и военного ордена Святого Иоанна Иерусалимского Григулевич сблизился в Риме, где мальтийские рыцари обосновались после Второй мировой войны, чтобы расширить дипломатическое присутствие организации в других странах мира. Кастро сделал все возможное, чтобы представители ордена были приглажены, признаны и обласканы в Коста-Рике, несмотря на все противоречивые слухи, которые ходили о таинственных рыцарях. Для «Макса» общение с членами Мальтийского ордена было своего рода путешествием в историю. Он знал, что среди рыцарственных кавалеров был российский император Павел I, и парадоксальность ситуации с его собственным награждением в очередной раз доказывала Григулевичу: реальная жизнь куда интереснее любых выдумок и фантазий.

У постороннего наблюдателя могло создаться впечатление, что дипломатическая рутина давалась «Максу» легко и что вся его жизнь прошла на паркете роскошных дворцов. Но это была только видимость. Даже «Макс» с его неисчерпаемой энергией переносил нагрузки по разведработе и «крыше» на пределе сил. Надо отдать должное, что бесценную помощь ему оказывала «Луиза». Она была на роли «фигаро» в резидентуре: шифровальщицей, оперативным фотографом, курьером (десятки поездок в Австрию и Швейцарию!). А ведь ей приходилось вести активную нормальную жизнь: быть гостеприимной хозяйкой, светской дамой, личным секретарем сеньора.

Одна из дилемм постоянно возникала у «Макса»: посещать или нет приемы в советском посольстве? А вдруг наткнешься на кого-нибудь из тех, с кем встречался в Литве, Польше, Испании или Советском Союзе?

С большим сожалением резидент «Макс» решил игнорировать советское посольство, несмотря на получаемые приглашения. Для эпохи холодной войны его «принципиальная позиция» была более чем похвальной. Надо сказать, что посол М.А. Костылев навел справки о Кастро и убедился, что очень даже хорошо, что этот реакционер, проамериканец и неприкрытый враг Советского Союза демонстративно не приходит на приемы. Через энное количество лет Костылев посетил Юрия Жукова, председателя Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами. Костылев забежал на минуту в туалет… и опешил, увидев перед собой невозмутимого Теодора Б. Кастро.

Жуков потом не раз со смехом вспоминал вытаращенные глаза Костылева, когда тот влетел в кабинет и в ужасом закричал:

«У тебя, слепец ты эдакий, в комитете окопался матерый агент Ватикана! Срочно звони в КГБ!»

В августе 1951 года министр иностранных дел Марио Эчанди дал указание о включении Кастро в делегацию, которая прибыла в Европу для участия в VI Генеральной Ассамблее ООН. Возглавил делегацию вице-президент страны Альфредо Волио. «Макс» принял самое активное участие в работе форума и даже выступил на нем. Красноречие и эрудиция костариканца были замечены, и в кулуарах Генассамблеи о нем заговорили как о «восходящей звезде латиноамериканской дипломатии». Представитель СССР А. Вышинский, в своем выступлении тоже упомянул костариканского «оппонента»: «Не скрою, по части красноречия он достиг больших высот. Но как политик он пустышка. Это просто болтун, и место ему не на этом форуме, а в цирке».

Григулевич встретил госсекретаря США Ачесона в коридоре и посетовал на то, что последовал его наставлениям и «подставился» под критику Вышинского, что, мол, негативно скажется на его, Теодоро Боннефила, дальнейшей карьере. Клеймо болтуна и пустышки не лучшая для него рекомендация.

Американец снисходительно похлопал косториканца по плечу: «Дорогой коллега, когда Вышинский кого-то заметит и отругает, то пострадавшему это только придает авторитета. Знаю по себе…»

Генассамблея в Париже породила много анекдотических ситуаций, участниками которых нередко были американцы. Григулевич не раз вспоминал о «проколах», допущенных ими.

Например, сенатор О. Коннели, член политической комиссии сената, особенно «блистал» ограниченностью своих знаний в международных делах. Однажды ему представили министра иностранных дел Чехословакии Масарика. О. Коннели застыл на минуту, что-то напряженно вспоминая, потом воскликнул:

«Да, да! Именно Масарик! Я знал вашего отца. Боже, каким великим скрипачом он был! А потом, через много лет, он стал президентом вашей страны!»

«Извините, но вы ошибаетесь. Он был не скрипачом, а великим пианистом. И не в Чехословакии, а в Польше. Его фамилия была не Масарик, а Падеревский. И смею категорически утверждать, что он не был моим отцом никогда».

По свидетельству Ю. Папорова, в Париже с Григулевичем случился забавный казус, к которому имел отношение Юрий Дашкевич, впоследствии известный латиноамериканист. Формально Дашкевич входил в группу переводчиков советской делегации на Генассамблее, а фактически, будучи майором КГБ, занимался своими оперативными делами, изучая дипломатический персонал иностранных делегаций. В число потенциальных кандидатов на вербовку попал Теодоро Б. Кастро, и Дашкевич, довольно неуклюже пытался создать ситуацию, которая помогла бы превратить улыбчивого костариканца в агента советской разведки.

На этой же Генассамблее могла произойти встреча, которая имела бы для «Макса» непредсказуемые последствия. Делегацию Израиля возглавлял выходец из Аргентины Моше Тов, боровшийся в 1930–1940‐е годы за создание независимого еврейского государства. В Аргентине его звали Моисей Тофф. Шла холодная война. Иосиф благодарил судьбу, что его «сольное» выступление на VI сессии пришлось на время, когда Моше Тов приболел и находился в отеле. В своих воспоминаниях, изданных в Израиле, Тов упоминает о Генассамблее в Париже и о знакомстве с костариканским представителем, который поздно вечером пришел к нему в отель «Ройал Монсо» Этот костариканец собирался выступить в пользу Израиля и хотел уточнить некоторые тезисы, чтобы не ошибиться в аргументации. Визит этот нанес, конечно, не Григулевич, а Альфредо Волио.

Похожая ситуация позднее возникла в Риме. Польским посланником в Италии был человек, который знал Григулевича по работе в революционном кружке в Ковно. «Макс» сообщил о потенциальной опасности в Москву. Прошло несколько недель, и польский дипломат получил новое, с повышением, назначение.

Критическая ситуация возникла однажды у Лауры. На встрече жен сотрудников латиноамериканских представительств к ней приблизилась дама, оказавшаяся атташе по культуре мексиканского посольства:

«Вы мне очень напоминаете одну из моих бывших учениц».

Лаура не потеряла самообладания:

«Я — уругвайка. В Мексике была, но проездом…»

Как тесен мир! Это была действительно одна из школьных учительниц Лауры. Конечно, с тех пор прошло более пятнадцати лет, но Лаура легко узнала свою наставницу. Какое самообладание надо было иметь, чтобы с приветливой улыбкой отрицать почти очевидное: «Очень сожалею, но вы обознались…»

Тем временем Иосифу было приказано возвратиться в Москву. О причинах спешного возвращения резидента в Москву существуют несколько версий. Он блестяще выполнил все задания по разведывательной линии и по «крыше». На его оперативном горизонте не было ни облачка. Ценные источники позволяли вовремя узнавать о закулисных маневрах Запада в отношении СССР и его союзников. В Москву почти ежедневно шли шифровки, упреждающий характер которых о действиях проамериканского блока на фронтах холодной войны помогал Кремлю ориентироваться в складывающейся обстановке на юге Европы.

И все-таки к концу 1958 года «Макс» получил указание Центра о возвращении в Москву.

Существует несколько мнений о причинах такого решения Центра. Первая связана со смертью Сталина. Кончина генсека сняла «обет молчания» с генерала Орлова, который начал печатать в США в журнале «Лайф» отрывки из своей книги «Тайная история сталинских преступлений». Первая публикация под заголовком «Страшные тайны сталинской власти» появилась 06.04.1953 года. Сама книга увидела свет осенью того же года. Апрельская публикация как бы дала сигнал о грозящей опасности: трудно было прогнозировать объем и характер разоблачений, на которые мог бы пойти бывший резидент в Испании «Швед». В Центре не исключали, что он может раскрыть известные ему имена сотрудников ИНО НКВД, особенно те, кому поручались «ликвидаторские» операции за рубежом. Таким образом, вывод «Макса» из Италии был спровоцирован Орловым.

Вторая версия о причинах отзыва «Макса» имеет отношение к плану убийства югославского лидера Иосипа Броз Тито.

Теодоро Б. Кастро по совместительству представлял интересы Коста-Рики в Югославии. Во второй половине 1952 года он несколько раз посетил Белград, где установил полезные контакты среди близких к Тито югославских политиков. В одном из отчетов «Макс» сообщил, что существует реальная возможность получать через них аудиенцию у югославского лидера. Эта информация заинтересовала Москву, учитывая разгоравшийся «конфликт амбиций» между Сталиным и Тито. В первых числах февраля 1953 года «Макс» был вызван в Вену, где на конспиративной квартире он был принят одним из руководящих сотрудников Центра, специально прибывших в Австрию для проработки вариантов теракта в отношении «Стервятника», то есть Тито.

Результатом этой затяжной беседы стал документ, подготовленный в Москве 20.02.1953 года:

1. Поручить «Максу» добиться личной аудиенции у Тито, во время которой он должен будет из замаскированного в одежде бесшумного механизма выпустить дозу бактерий легочной чумы, что гарантирует заражение и смерть Тито и присутствующих в помещении лиц.

Сам «Макс» не будет знать о существе применяемого препарата.

В целях сохранения жизни «Максу» будет предварительно привита противочумная сыворотка.

2. В связи с ожидаемой поездкой Тито в Лондон, командировать туда «Макса», который, используя свое официальное положение и хорошие личные отношения с югославским послом в Англии Велебитом, добьется приглашения на прием в югославском посольстве, который, как следует ожидать, Велебит даст в честь Броз Тито.

Теракт произвести путем бесшумного выстрела из замаскированного под предмет личного обихода механизма с одновременным выпуском слезоточивых газов для создания паники среди присутствующих с тем, чтобы создать обстановку, благоприятную для ухода «Макса» и сокрытия следов преступления.

3. Воспользоваться одним из приемов в Белграде, на который приглашаются члены дипломатического корпуса. Теракт произвести таким же путем, как и во втором варианте, поручив его самому «Максу», который как дипломат, аккредитованный при югославском посольстве, будет приглашен на прием.

Кроме того, поручить «Максу» разработать вариант и подготовить условия вручения через одного из костариканских представителей подарка Тито в виде каких-либо драгоценностей в шкатулке, раскрытие которой приведет в действие механизм, выбрасывающий моментально действующее отравляющее вещество.

«Максу» было предложено еще раз подумать и внести предложение, каким образом он мог бы осуществить акцию против Тито. Считали бы целесообразным использовать возможности «Макса» для совершения теракта против Тито. «Макс» по своим личным качествам и опыту работы в разведке подходит для выполнения такого весьма ответственного задания.

Все эти варианты были настолько провальными, что даже при гипотетической готовности Иосифа к самопожертвованию должны были вызвать серьезные сомнения у тех, кто должен был дать «добро» на проведение такой операции.

Беседа в Вене оставила у Григулевича тяжелое впечатление. Он знал одно — попытка ликвидации Тито поставит крест на всех его планах. Другой жизни, о которой он все чаще мечтал, жизни ученого, литератора, публициста, уже не будет. Охранка Тито выбьет из него все. А это значит, что без яда не обойтись.

Можно себе представить, что чувствовал в те дни и недели Григулевич, настраивая себя на акт самопожертвования. Планируемая операция не давала никакого шанса на спасение. Наверное, Иосиф не раз вспоминал в те дни Рамона Меркадера, осужденного на 20‐летнее тюремное заключение. Рамон отсидел срок от звонка до звонка и, кстати, ни разу не проронил ни перед кем, что он советский разведчик.

Смерть Сталина 05.03.1953 года поставила точку на операции «Стервятник». Григулевичу в очередной раз «повезло», ангел-хранитель не подвел. Аудиенцию у Б. Тито посол Коста-Рики получил 12 мая 1953 года.

В газетах Белграда и Сан-Хосе были опубликованы соответствующие материалы о встрече и помещены фотографии.

Третья версия о причине отзыва Григулевича к нему прямого отношения не имела. Она связана с действиями Берии по перетряске нелегального аппарата разведки, в ходе которой в Москву были отозваны десятки нелегалов. Некоторые из них необоснованно оказались вдруг за решеткой.

Без всякого преувеличения можно констатировать, что Григулевич вовремя оставил пост посла Коста-Рики. За долгие годы разведывательной работы он стал слишком заметен. Беда могла нагрянуть неожиданно.

Многие знали его под разными именами и псевдонимами. Любая фотография посла Коста-Рики в прессе могла привести к роковым последствиям.

Неприятности вызревают медленно, но если обрушиваются, то трудно бывает выбраться из-под лавины живым. Даже в МИДе Коста-Рики с первых шагов дипломатической карьеры Кастро против него стали плести заговоры: заместитель министра, ответственный секретарь и многие другие чиновники мечтали попасть на завидный пост в Риме.

Уход с дипломатической службы «Максу» предложил сам Фигерес. Он победил на президентских выборах в мае 1953 года и, как это часто бывает у политиков, становящихся вершителями национальных судей, забыл о тех обещаниях, которые давал «Максу». Послом для особых поручений в Италии и Франции Фигерес назначил Даниэля Одубера. «Макс» был настолько поражен черной неблагодарностью Фигереса, с такой болью говорил об этом, что в костариканской колонии в Италии ему сочувствовали все без исключения.

В начале декабря 1953 года «Макс» направил в МИД Коста-Рики телеграмму с просьбой о предоставлении ему длительного отпуска. А недели через две он подал в отставку, мотивируя это необходимостью лечения жены в Швейцарии. После сложных родов она чувствовала себя неважно и нуждалась в квалифицированном лечении. Имя для дочери придумал Иосиф: «Она появилась на свет в Риме, и мы будем звать ее Романеллой в память об Италии». Но у черноглазой «римлянки» было и другое имя, главное, которое было зарезервировано до возвращения в Москву — Надежда. В память о матери Иосифа Григулевича.

Все последующие действия «Макса» были направлены на то, чтобы отъезд Кастро и его семьи не выглядел бы побегом. Много времени потребовалось для ликвидации имущества.

Слухи о судьбе четы Кастро после отъезда и в Риме и Сан-Хосе ходили противоречивые: одни говорили, что они поселились на севере Чили (мол, сухой воздух Атаканы был полезен Инелии Идалине), другие утверждали, что он попался на крупной контрабанде кофе в Югославии и был вынужден потихоньку уйти в отставку. Третьи выдвинули более трагическую версию: вся семья погибла от рук уголовника в Швейцарии или Западном Берлине. Но самые проницательные, их было немного, не исключали вероятности ухода Б. Кастро за «железный занавес».

В Москву семья Григулевичей прибыла в декабре 1953 года. Их ожидала новая жизнь на родине. Время в стране было тревожное. Расстрел Л. Берии и его ближайших сподвижников, обвиненных в измене Родине, потряс Григулевича, ведь это же были его прямые начальники! Шифровки, которые он направлял из Италии, докладывались в первую очередь этим лицам! Не думать об этом Григулевич не мог. Его невольно одолевали нездоровые мысли.

Он был уязвим как нежелательный свидетель. А от таких стараются избавляться. К счастью, от этих тяжких раздумий отвлекали бытовые проблемы. Надо было думать о крыше над головой, о том, как одеть и прокормить семью. По сути, все надо было начинать с нуля. Приказом руководства разведки нелегал «Макс» был выведен в резерв нелегальной разведки, но перспектива работы за кордоном становилась все более призрачной.

Семья Григулевичей поселилась в небольшой (но своей, наконец-то своей!) квартире. После настойчивых просьб Григулевича у него появилась возможность поступить на учебу в Высшую партийную школу при ЦК КПСС.

По окончании школы Григулевича направили на работу во Всесоюзное общество по культурным связям с зарубежными странами. Накопленные знания, богатейшая информация, которой он располагал, привычка к предельным умственным нагрузкам — все это привело к тому, что Григулевич занялся писательской деятельностью. Так началась научно-писательская биография Иосифа Григулевича! Днем исполнение служебных обязанностей, ночами — творческая страда за письменным столом.

Для первой научной работы Иосиф выбрал актуальную для того времени тему. Реакционный каталицизм вел неустанные атаки на Советский Союз. Григулевич, изучавший Ватикан изнутри, пытался не только раскрыть тайные маневры его высших иерархов, но и рассказать о том, как реагирует католическая церковь на вызовы времени, как борется за сохранение своего влияния на верующих, порой солидаризируясь с их стремлением к безопасному и социально справедливому миру.

Лаура во всем помогала мужу, стараясь адаптироваться к сложной московской жизни. Своим родным Лаура сообщила: «Мы поселились в Москве. Думаю, это надолго. Наши поездки по миру завершились».

В 1956 году Григулевич был выведен из резерва нелегальной разведки. Под эпохой зарубежных операций, путешествий и авантюр была подведена черта. Иосифа привлекали к работе по некоторым делам, связанным с Латинской Америкой, приглашали для консультаций, выступлений перед молодыми сотрудниками разведки, но не более того. Лаура вела приватные занятия по «специализации нелегалов», делилась своим разведывательным опытом с их женами…

Устроив свои дела в Москве, Григулевич съездил в Вильнюс, отыскал могилу матери на караимском кладбище. В следующий приезд в Литву Иосиф поставил на могиле памятник, и потом при любой возможности приезжал навестить мать. Предлогов для поездок было много: встречи с соучениками по гимназии в Паневежисе и Вильно, друзьями по подполью, сокамерниками по тюрьме в Лукишках, а еще — решение издательских вопросов.

Монография «Ватикан: религия, финансы и политика» была опубликована Григулевичем в 1957 году под псевдонимом И. Лаврецкий, избранным в память о матери. Книга стала убедительной заявкой разведчика-нелегала на независимое место в ученом мире. Через год эта работа была с блеском защищена Григулевичем в качестве кандидатской диссертации на общих основаниях. Поэтому необоснованны утверждения о том, что научные степени «присваивались» Григулевичу по указанию руководства КГБ.

С появлением Григулевича в латиноамериканистике подуло свежим ветром, вспоминал один из его друзей. Он с ходу взялся за поиски талантливых молодых ученых, создание неформальных творческих коллективов, публикацию тематических сборников по различным аспектам жизни Латинской Америки.

В июне 1960 года Григулевич перешел на работу в Институт этнографии АН СССР в сектор Америки, Австралии и Океании на должность старшего научного сотрудника. Престижные издательства все чаще заказывали ему статьи о Латинской Америке. Его сокровенной мечтой было создание Института Латинской Америки в структуре АН СССР. Известно, что он рассчитывал возглавить его. Мечта эта сбылась лишь наполовину. Институт был учрежден в 1961 году. Правда, директором этого института Григулевич назначен не был.

С «подачи» всемогущего М. Суслова Григулевича решительно отодвинули в сторону. Суслов заявил: «О роли тов. Григулевича в организации покушения на Троцкого сейчас знает почти полмира. Но предположим, что об этом станет широко известно из-за чьей-то оплошности или предательства: бывший сотрудник НКВД, да еще с таким прошлым, возглавляет академический институт! Тов. Григулевичу целесообразнее оставаться на прежнем, не столь заметном месте в системе АН СССР».

Оставаясь в институте, Григулевич внес существенный вклад в разработку столь болезненной для советской истории проблемы, как теория и социальная практика расизма. Исходил он из трех незыблемых для него принципов: нет шовинизму, нет расизму, нет фашизму.

В 1982 году вышел в свет первый выпуск ежегодника «Религии мира», основанного Григулевичем. Тогда же стала своего рода «Энциклопедийным бестселлером» десятитомная серия «Религия в XX веке», изданием которой руководил неутомимый «Григ». На его плечах держалась и бесперебойно функционировала Иностранная редакция Секции общественных наук Президиума АН СССР (созданная по инициативе Григулевича). Нагрузки у Григулевича были запредельные. Надо еще учесть, что Григулевич входил в редколлегии многих «толстых» журналов и ученые советы, принимал активное участие в деятельности Советского Комитета защиты мира, был членом правления многочисленных обществ дружбы и к тому же находил время для подготовки и участия в конференциях, симпозиумах и конгрессах…

И плюс к этому личная многосторонняя научно-литературная работа. Книги Григулевича, какими бы тиражами они ни выходили, раскупались мгновенно. Его читатели знали, что Лаврецкий мыслит широко, неординарно, блестяще владеет темой, на которую пишет.

«Докторской» работой Григулевича стала монография «Культурная революция на Кубе» (1965 г.). Это многоплановый труд, в котором были исследованы изменения, которые произошли в кубинской культуре после революции: ликвидация неграмотности, реформа образования, подготовка кадров для национальной экономики, отделение церкви от государства и школы от церкви, ликвидация расовой дискриминации. Эта книга «сделала имя» Григу на острове Свободы, где он стал желанным гостем. Григулевич написал документальные романы-биографии, посвященные Хосе Марти и Эрнесто Че Геваре. Для сбора материалов о героическом партизане он не раз приезжал на Кубу.

Произведения Григулевича были переведены на многие языки мира и прежде всего на испанский. Можно сказать, что своими книгами он навсегда вернулся в Латинскую Америку.

Научные заслуги Григулевича были признаны за рубежом: он стал почетным членом Ассоциации писателей Колумбии и членом-корреспондентом Института исследований в Каракасе, был награжден венесуэльским орденом Франциско де Миринды, золотой медалью перуанского Института проблем человека, высшими кубинскими орденами и медалями. Неутомимую деятельность вел Григулевич в сфере культурных связей: являлся вице-президентом Общества советско-кубинской дружбы, Общества дружбы с Венесуэлой, членом советского Комитета защиты мира и советского Комитета солидарности со странами Азии и Африки.

Образ типичного советского академика почти всегда ассоциируется с «заслуженным достатком», многокомнатной квартирой, полированной мебелью, кожаными креслами, дорогим антиквариатом, личной автомашиной, поездками на престижные курорты. Ничего подобного в быту члена-корреспондента Григулевича не было, хотя его заработки по тем временам были высокими. Основной доход давали гонорары за издание и переиздание книг, в том числе и за рубежом.

В редкие свободные минуты «отставной резидент» был не чужд обычным радостям жизни. Семейный очаг Григулевичей славился гостеприимством и хлебосольством. Коллеги-разведчики и коллеги-ученые, побывавшие в доме у «Грига» по тому или иному праздничному случаю, единодушно вспоминают, что пиршественный стол был почти всегда уставлен вкусными яствами, изысканными винами и дефицитными водками. Лаура радушно и ненавязчиво потчевала гостей, курсируя между кухней и столовой, снисходительно поглядывая на своего мужа, увлеченного беседой.

По воспоминаниям друзей, Лаура была человеком поразительно сдержанным, скупым в оценках, не склонным к преувеличениям. Кто-то из московских знакомых характеризовал ее как женщину, которая даст фору любому мужику, но при этом выглядит очень женственной. Поклонников у нее было много, и она до преклонных лет пользовалась успехом, не прилагая к этому абсолютно никаких усилий. По словам Надежды Григулевич, «мама всегда оставалась человеком, которого сломить было невозможно даже при самых враждебных обстоятельствах».

Это подтверждают и служебные характеристики Лауры-«Луизы», в которых неизменно присутствовала оценка-вывод: «При необходимости может успешно руководить нелегальной резидентурой».

На политические темы Иосиф предпочитал не говорить, потому что никогда не испытывал позывов к диссидентству. Однако свое отношение к проблемам, переживаемым Советским Союзом, особенно в эпоху «позднего Брежнева», выражал откровенно. Когда в начале 1980‐х в «определенных кругах» стала входить в моду Джуна, а вслед за ней и другие экстрасенсы, Иосиф Ромуальдович поставил свой диагноз: «Это — вернейший симптом загнивания. Так было в начале века, когда царизм шел к концу. Вспомните Распутина и прочих».

Возраст и приобретенные недуги все больше давали о себе знать, вносили коррективы в его динамичный, безжалостный к самому себе образ жизни. Для «поправки здоровья он предпочитал подмосковный (в то время. — Примеч. Н.Ш.) санаторий «Узкое», куда привозил с собой очередную начатую рукопись, нужные архивные материалы и коробки с книгами. Трехнедельная лечебная путевка предоставляла ему благословенную возможность для творческой работы. В перерывах Григулевич неторопливо прогуливался, слегка прихрамывая, по аллеям санатория — невысокий, грузный, широкоплечий, с крупной головой мыслителя, обдумывая очередные страницы труда или только что прочитанную книгу.

По привычке он тщательно следил за всем, что происходило в США и странах к югу от Рио-Гранде. Конечно, Григ мечтал снова побывать в тех странах Америки, где прошли его молодые боевые годы. Но об этом и речи быть не могло, потому что «компетентные органы» не без основания считали, что бывший резидент — вероятный объект для провокаций со стороны западных спецслужб. Куба и страны народной демократии — таковы были позволенные заграничные маршруты Григулевича-академика.

Под занавес своего земного пути Иосиф Григулевич добился всего, почти всего, что планировал на «вторую половину жизни» в те морозные декабрьские дни 1953 года, когда «прошлое» завершилось, а московское «будущее» только-только начиналось.

Со своим прежним начальником Наумом Эйтингоном (1899–1981), который был осужден за связь «с бандой Берии» и просидел во владимирской тюрьме 12 лет (1953–1964), Григулевич встречался крайне редко и всегда случайно. На улице, в коридорах какого-либо издательства или в букинистическом магазине. Эйтингон при жизни так и не добился реабилитации и вполне справедливо чувствовал себя человеком ущемленным. Система, для процветания которой он принес столько жертв, предательски отторгла его, превратила в изгоя. Наум Исаакович никогда не козырял своими достижениями в разведке. Но в ее архивах есть сотни дел с материалами успешно проведенных операций. Именно он завербовал легендарного Рихарда Зорге и долгое время работал с ним.

А как не вспомнить о «раннем» Абеле, о создании особого диверсионного отряда Дмитрия Медведева, получении из гитлеровского Генштаба сведений об операциях «Средняя Волга» и «Кремль», безошибочных ходах в «атомной разведке»…

С Григулевичем Эйтингон говорил о чем угодно, но не о своих нерешенных проблемах. Слишком велик был контраст в их положении. Человек, которого Эйтингон знал под псевдонимом «Юзик», «Фелипе», стал преуспевающим ученым, автором «бестселлеров» престижной серии «ЖЗЛ». Вот оно — везение! Нет, не мог Эйтингон[32] при встречах с бывшим подчиненным жаловаться на жизненные неудачи. Григулевич понимал это и мучился от того, что ничем не может помочь «Тому» — постаревшему, с запавшими глазами, в которых угадывалось глубоко запрятанное страдание.

С 1985 года здоровье Григулевича начало сдавать. Он вынужден был принимать таблетки, перейти на диетическое питание. Ему все чаще приходилось ложиться в больницу, подвергаться долгим лечебным процедурам, а затем восстанавливать силы в санатории. Разрушительное воздействие болезни было все заметнее. Иосиф терпеливо следовал предписаниям врачей, много поглощал пилюль, но видимого улучшения не наступало.

Вспоминает Надежда Григулевич (дочь Иосифа Григулевича):

«Отец по жизни был крепким и физически выносливым человеком, который никогда не болел, даже в самые сильные эпидемии гриппа. Общеизвестно, что мужчины не любят и не умеют болеть. А те, которые всю жизнь отличались великолепным здоровьем, — особенно. Поэтому, когда отец начал прихварывать, он воспринял это как катастрофу. Он раздражался, ходил по врачам в надежде на быструю помощь, ложился в больницы, после которых, как правило, ему становилось только хуже. Особенно трагически он воспринимал свою неспособность работать творчески в прежнем напряженном режиме».

После того как Григулевич начал падать на улице без видимых причин, а порой и терять ориентацию, он перешел на режим домашнего затворничества. Целыми днями Григ проводил за письменным столом, стараясь завершить очередную статью, и не мог: онемевшая рука не поспевала за полетом мыслей. Григ пытался делать «щадящую гимнастику», совершал прогулки по домашнему коридору, опираясь на палочку. «В последние месяцы жизни отец действительно тяжело болел, — вспоминает дочь Надежда. — Он был прикован к постели, хотя и не парализован полностью…»

В одной из статей, посвященных Григулевичу, было отмечено, что его хоронили как рядового научного сотрудника, с дежурными формальностями и штампованными прощальными словами. На дворе стоял 1988 перестроечный год. Искреннее всего оплакивали кончину Григулевича в латиноамериканской общине в Москве. В день его смерти прочувствованный некролог прозвучал в очередной передаче «Радио Москвы» на Латинскую Америку. Написан он был чилийским журналистом и писателем Хосе Мигелем Варасом: «Печальная весть: в Москве скончался Иосиф Григулевич, автор десятков книг о крупных исторических деятелях нашего континента, о католической церкви и ее истории. В душе Григулевича всегда горело пламя революционера-интернационалиста, и он вдохновенно и действенно участвовал в движениях солидарности с Кубой, Никарагуа, Чили и Сальвадором».

В одно из последних посещений квартиры на Ломоносовском проспекте Варас, прощаясь, пожал руку Григулевича и неожиданно почувствовал ответное пожатие. «Я наклонился, чтобы увидеть его лицо вблизи, — написал чилиец в своей книге, — и вдруг увидел его широко раскрытые глаза. В них сверкал привычный свет. Я пораженно застыл, тронутый до глубины души, но наш контакт длился считаные секунды. Его рука тут же выскользнула. Он вздохнул и закрыл глаза».

В свой последний визит к Григулевичам Варас увидел, как из квартиры к лифту то и дело, как муравьи, сновали грузчики со связками книг. Лаура кивнула головой в их сторону:

— Вот видишь: уносят книги Иосифа.

— Уносят? Куда?

— Я позвонила в Институт этнографии, и они оповестили другие институты. Хранить все эти книги в квартире не имеет никакого смысла.

Умер Иосиф Григулевич 2 июня 1988 года. Прах его покоится на Донском кладбище в Москве. Колумбарий, мраморная доска, тишина…

Но не забвенье…

Огромная библиотека Григулевича «разлетелась» по разным адресам, включая Ленинку, Иностранку, а также библиотеку Службы внешней разведки. Однако книги, написанные Григулевичем, журналы с его статьями, записные книжки, ученые и некоторые боевые награды, личные вещи бережно хранятся в семье. Надежда Иосифовна мечтает о том дне, когда будут преодолены все препятствия, в Москве будет создан музей разведчика, куда можно было бы передать эти реликвии. К сожалению, добиться в столице необходимых квадратных метров на подобные цели невероятно трудно. Увы, только и остается, что ждать…

В мае 2003 года в московском Доме дружбы прошла конференция, посвященная 90‐летию со дня рождения Иосифа Григулевича: «И.Р. Григулевич: ученый? Разведчик? Писатель?»

«Талантливый человек талантлив во всех своих проявлениях» — таким был лейтмотив выступлений участников конференции: латиноамериканских дипломатов, ученых из Российской академии наук и представителей Службы внешней разведки РФ. По словам ветерана СВР Вадима Кирпиченко, Иосифа Григулевича можно назвать идеальным разведчиком, который неоднократно доказывал, что и один в поле воин. Он обладал всеми необходимыми для этого качествами: самообладанием, изобретательностью, энциклопедическими знаниями, политическим чутьем и способностью мгновенно осваивать новые профессии.

Известный латиноамериканист Карен Хачатуров назвал Григулевича необыкновенным человеком, который поражал своим аналитическим умом, невероятным художественным воображением, проницательностью, добротой, щедростью. По мнению Хачатурова, Григулевич — одна из тех знаковых фигур, которые определяли историю нашего государства. Такой человек составил бы гордость любой нации, любой страны, и жизнь его — тема не для одного романа. Все, что им написано в 50–70 годы читается как написанное сегодня. У него были противники — узколобые вульгаризаторы марксистских идей. Иосиф Григулевич тоже был марксистом, но прежде всего — ученым и пытливым исследователем. Он был человеком универсальных знаний, но сердце его было отдано Ларинской Америке.

Его могут назвать своим учителем все российские латиноамериканисты, для которых он первым проложил дорогу в Российскую академию наук.

После ухода Григулевича появляются все новые легенды и истории, связанные с его именем. Вот только две из них.

В Буэнос-Айресе встретились два человека: резидент советской легальной разведки «Вертер» и бывший агент «Крон», выведенный из сети несколько лет назад. Время неумолимо, и даже самые надежные агенты уходят на «заслуженный отдых».

— Я пишу завещание, — сказал «Крон». — Детей и родственников у меня нет, а разного рода фонды полны отпетых мошенников. Хочу оставить все, что нажито, вашему сотруднику.

Резидент постарался ничем не выдать своего изумления.

— Большое наследство?

— Если посчитать движимое и недвижимое имущество, счета в банках, антиквариат, — то потянет на 15 миллионов долларов.

— И кого ты избрал своим наследником?

— Я хотел бы завещать все «Антонио»…

Резидент знал, что под этим псевдонимом работал в Аргентине Иосиф Григулевич. Давно это было, миновало более 25 лет. «Крон» был на связи у многих советских разведчиков, но остановил он свой выбор на «Антонио».

— Почему именно «Антонио?»

— Я начинал с ним. Для меня та давняя работа — лучшие годы, и я уверен в одном, «Антонио» сумеет правильно распорядиться наследством.

Резидент сообщил об этом в Москву и попросил совета. Ответ пришел с задержкой, но был категоричен:

«Въезд «Артуру» в Аргентину закрыт по известным вам причинам. Рекомендуйте «Крону» передать имущество компартии Аргентины». На этом данный вопрос был закрыт.

Покидая Аргентину и резервируя свою разведсеть в Буэнос-Айресе «Артур» назначил «вечную явку» одному из своих агентов. Назовем его «Нико». Тот должен был выходить на встречу на каштановую аллею у памятника «X» дважды в год с журналом «Тайм» в правой руке. Так случилось, что об агенте надолго забыли и вспомнили, когда выяснилось, что только через него можно решить сложную разведывательную задачу.

В одном из рабочих кабинетов внешней разведки КГБ долго обсуждали проблему выхода на агента «Нико».

Кто-то вдруг сказал:

— А если использовать условия связи, назначенные в свое время нелегалом «Артуром»?

Предложение вызвало сначала дружный смех. После подробного обсуждения данного предложения разведчик «Карел», которому Центр поручил провести встречу, отправился в Буэнос-Айрес. Никаких иллюзий на тему «вечной явки» он не испытывал, но все-таки поехал к обусловленному «Артуром» месту встречи с агентом…

«Карел» уже издали увидел пожилого мужчину в белых спортивных брюках и голубой тенниске с журналом в правой руке. На мгновение «Карелу» показалось, что у него галлюцинации. Приблизившись к старику, бросил взгляд на журнал — это был номер «Тайма». И тогда «Карел» рискнул произнести слова пароля:

— Довезет ли меня трамвай сорок четвертого маршрута до фонтана Лоры Моры?

Мужчина застыл как вкопанный, журнал выпал из рук на асфальт.

— Вам надо воспользоваться 19‐м маршрутом.

Пароль и отзыв были произнесены точно. Комичным лишь было то обстоятельство, что в Буэнос-Айресе трамвайные линии были демонтированы давным-давно.

Они обнялись, и «Нико» сказал подрагивающим от волнения голосом, в котором смешались в одно — упрек, легкая ирония и одновременно прощение:

— Самое главное, мой друг, что именно на эту встречу никто из нас все-таки не опоздал…

Вот, пожалуй, и все, что я хотел поведать о легендарном разведчике-нелегале, академике, дипломате, крупном историке, писателе, уникальном и добром человеке — Иосифе Ромуальдовиче Григулевиче.

В разведку Л. Треппер пришел по призванию

(1904–1962)

Гитлеровская контрразведка назвала Леопольда Треппера, выдающегося советского разведчика, «Большим шефом». Треппер в годы Второй мировой войны с помощью своих единомышленников-антифашистов создал разведывательную сеть в Бельгии и Франции. Добываемая разведчиками информация своевременно по радиоканалам передавалась в Москву.

Л. Треппер не был военным человеком, подготовленным для разведывательной работы. Его школой стала жизнь «коминтерновца», жизнь революционера, бойца за великие гуманистические идеалы.

Почему он стал разведчиком, в своей книге «Большая игра» Л. Треппер пишет: «Между гитлеровским молотом и сталинской наковальней вилась маленькая тропка для нас, все еще верящих в революцию, и все-таки вопреки всей нашей растерянности и тревоги, вопреки тому, что Советский Союз перестал быть той страной социализма, о котором мы грезили, его необходимо было защищать. Эта очевидность и определила мой выбор.

С другой стороны, предложение Берзина (начальник Разведупра Красной армии. — Примеч. Н.Ш.) о сотрудничестве с военной разведкой позволяло мне с чистой совестью обеспечить свою безопасность. Польский гражданин, еврей, проживший несколько лет в Палестине, человек, лишившийся родины, журналист, сотрудничавший в еврейской газете… Для НКВД я не мог не быть стократ подозрительным. С этой точки зрения останься я в СССР, дальнейшая моя судьба была бы предопределена. Она закончилась бы в тюремной камере, в лагере, в лучшем случае меня бы просто расстреляли. И, напротив, борясь далеко от Москвы, находясь в первых рядах антифашистов, я мог продолжать оставаться тем, кем был всегда, — коммунистом, верящим в свои идеалы».

Леопольд Треппер родился 23 февраля 1904 года в небольшом городке Галиции Новы-Тарг, который входил тогда еще в состав Австро-Венгрии. Его семья — отец, мать и братья — проживала в скромном домике по улице Собеского. На первом этаже размещалась лавочка, на втором — три комнатки, которые занимали члены семьи. Семья жила бедно, постоянно в финансовом недостатке.

Свою германизированную фамилию, как и многие другие евреи, проживавшие в Новы-Тарге, они получили еще в конце XIX века с разрешения австрийских властей, которые считали, что немецкие фамилии помогут евреям полней и быстрей адаптироваться среди местного населения, поэтому в свидетельстве о рождении мальчика было записано имя: Леопольд Треппер.

После начала Первой мировой войны жизнь круто изменилась. Когда появились слухи о приближении русских войск — «Казаки идут!», власти организовали эвакуацию еврейского населения в направлении Вены. Вместе с остальными уехала и семья Треппер.

Во время Первой мировой семья Треппер понесла потери. Один брат Леопольда пропал без вести на итальянском фронте, другого, искалеченного контузией, отец разыскал в полевом госпитале.

После двухлетнего отсутствия семья Треппер вернулась в Новы-Тарг. Вскоре от сердечного приступа на 48‐м году скончался отец Леопольда.

В новой Польше, возникшей после войны, Леопольд Треппер примкнул к еврейскому молодежному движению «Хашомер Хацаир». Вскоре в галицийском городе Тарнове состоялся 1‐й съезд «Хашомер Хацаир», на котором Л. Треппер был избран руководителем городской организации в Новы-Тарге, а два года спустя, на 2‐м съезде, он был избран в состав национального руководства.

В 16 лет ему пришлось покинуть гимназию и пойти работать. Постоянную работу найти было трудно. Он работал вначале на металлургическом, а затем на мыловаренном заводе. Как и раньше, много времени отдавал политической борьбе. Участвовал в собраниях, митингах, писал и распространял листовки. После подавления Краковского восстания рабочих был занесен в список неблагонадежных. Перед ним было два выбора: уйти в подполье или эмиграция.

Леопольд выбирает второй вариант и в 1922 году прибыл в Палестину. В то время там жили полмиллиона арабов и около 150 тысяч евреев.

В 1925 году Л. Треппер стал коммунистом. Много лет спустя он вспоминал:

«Англичане решительно не желали, чтобы у них под носом развивалась Коммунистическая партия Палестины. Сионистские и реакционные арабские организации в свою очередь выслеживали таких как я.

Нас было несколько сотен активистов и несколько тысяч сочувствующих. Мы были преданы своему делу, полны отваги и не боялись ни подполья, ни лишений».

Леопольд Треппер предложил руководителям Коммунистической партии Палестины — Авербуху, Бергеру и Бирману — создать движение под названием «Ишуд» («Единство»), по-арабски «Иттихад», которое объединяло бы арабов и евреев. Организация «Ишуд» сразу же обрела большую популярность. Уже к концу 1925 года ее клубы работали в Иерусалиме, Хайфе, Тель-Авиве и в ряде деревень.

Вскоре к Л. Трепперу, Софи Познаньской, Гилелю Кацу присоединились Лео Гроссфогель и др., чьи судьбы в годы войны тесно переплетутся с трагической историей «Красной капеллы».

В 1926 году Леопольд снял квартиру в Тель-Авиве недалеко от своей организации «Ишуд». В это время он знакомится с Любой Бройде — своей будущей женой. Она приехала из Польши, из Львова, где активно участвовала в комсомольской работе.

В 1928 году Леопольд назначается секретарем коммунистической секции в Хайфе, одной из самых многочисленных в Палестине, вел активную пропагандистскую деятельность. В конце 1928 года, на одном из собраний, Л. Треппер вместе с 23 его участниками был арестован и отправлен в тюрьму — средневековую крепость Сен-Жан д’Акр, где царил строжайший режим. Английские власти, не располагавшие никакими доказательствами партийной принадлежности, содержали их как уголовных преступников. Заключенные объявили голодовку, требуя либо освобождения, либо судебного процесса. Вся Палестина узнала об этом, и вскоре было объявлено о начале судебного процесса. Суд не признал задержанных виновными, и они были отпущены на свободу.

Некоторое время Треппер оставался еще в Палестине. Но в такой маленькой стране подпольная жизнь коммунистов, где почти всех их знали в лицо, была невозможной.

В конце 1929 года Треппер был выслан из Палестины по распоряжению английского губернатора и на пароходе отправлен во Францию.

По прибытии в Париж Леопольд сразу направился к своему другу Альтеру Штрому, который покинул Палестину несколько раньше.

Получив вид на жительство сроком на полгода, он остановился в «Отеле де Франс» по улице Арраса, 9. Он сразу же установил контакт с руководством ФКП.

В 1930 году в Париж прибыла Люба Бройде. Жизнь постепенно налаживалась, они стали достаточно зарабатывать, чтобы прокормить себя.

3 апреля 1931 года в семье Леопольда произошло важное событие — родился сын, которого назвали Мишелем.

В июне 1932 года парижские газеты сообщили, что коммунист Альтер Штром арестован полицией за «шпионаж» в пользу Советского Союза. Конечно, парижские газеты не упустили случая, чтобы раздуть эту историю и дискредитировать французских коммунистов, агентов Кремля.

Руководство ФКП приняло решение, что Леопольд Треппер должен покинуть страну. И вскоре он выехал в столицу СССР — город Москву.

Сам Л. Треппер много лет спустя о своей первой встрече с нашей страной рассказал так:

«Когда при въезде на советскую территорию перед моим взором возник огромный шар, на котором был начертан знаменитый призыв К. Маркса: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», меня охватило сильнейшее волнение. Сердце мое переполнялось гордостью за возможность принимать участие в строительстве этого нового мира, где люди, сбрасывая с себя оковы и цепи, подводили черту под прошлым. Сколько я мечтал о родине социализма! И вот я здесь!»

В Москве Леопольд поселился в Доме политэмигрантов, который находился на Воронцовском поле, сейчас это ул. Обуха, недалеко от Курского вокзала. В этом доме собрались старые коммунисты со всего света — настоящий интернационал — поляки, немцы, югославы, литовцы, даже японцы, все те, кому пришлось невольно покинуть родину.

Решением секретаря французской секции коммунистов Л. Треппер был направлен на учебу в Коммунистический университет национальных меньшинств Запада (КУНМЗ) им. Ю.Ю. Мархлевского.

В университете Леопольд изучал историю народов Советского Союза, большевистской партии, Коминтерна, а также историю освободительного движения других стран, иностранный язык.

Для чтения лекций в университет приезжали руководители ВКП(б) и Коминтерна. Особенно студентам нравился Бухарин. Отличный оратор, блестяще образованный, он прекрасно знал литературу, о которой рассказывал в своих лекциях.

В начале 1933 года в Москву приехала жена Леопольда вместе с полуторагодовалым сыном.

После окончания факультета журналистики университета Мархлевского Треппер был направлен на работу в редакцию ежедневной еврейской газеты «Дер Эмес» («Правда»), бывшей, по сути, изданием «Правды» на языке идиш.

26 декабря 1936 года бывший сотрудник советской еврейской газеты «Дер Эмес» Л. Треппер сел на поезд, шедший в Финляндию. По заданию Я.К. Берзина, начальника разведуправления РККА, он выехал в служебную командировку во Францию по так называемому «делу Фантомаса».

Как известно, в 1932 году французская полиция арестовала в Париже Альтера Штрома, старого товарища Л. Треппера по Палестине. Он был арестован, как писали газеты, за шпионаж в пользу Советского Союза, руководителем разведсети был Исай Бир, очень способный человек, был неуловимым для полиции, и потому она назвала его «Фантомасом». К делу оказался причастен один из журналистов «Юманите», некто Рикье. Разразилась дискредитация Французской компартии. В этой обстановке Л. Треппер решил покинуть Париж.

Дело «Фантомаса» кончилось тем, что Бира и Штрома приговорили к трем годам тюрьмы. В конце 1936 года они были освобождены и приехали в Москву.

Официальная версия французской контрразведки «Сюртэ женераль» объясняла провал группы Бира участием в ней некого Рикье — журналиста газеты «Юманите». По инициативе Коминтерна было выдвинуто предложение провести новое расследование в Париже. В качестве исполнителя был назван Л. Треппер. Его кандидатура была принята руководством военной разведки, надо было точно знать, кто предал группу Исая Бира.

В Париже Леопольду надо было связаться с адвокатами Феруччи и Андре Филиппом, просмотреть всю документацию судебного процесса и попытаться установить правду.

1 января 1937 года Л. Треппер прибыл в Париж и на другой день встретился с адвокатом Феруччи. Тот радушно принял его и объяснил: «Я твердо уверен — Рикье невиновен. Это классический случай юридической подтасовки: объявить невиновного, чтобы обелить виновного».

Л. Трепперу удалось выяснить из документов следствия, что голландец Свитц (агент США) выдал всю группу Бира французской полиции и только благодаря вмешательству своего влиятельного покровителя избежал суда и был выпущен на свободу. Являясь также агентом советской разведки, он был послан с заданием в США, где был разоблачен, так как у него был фальшивый паспорт. В Москву он сообщил, что без затруднения проник в США. Два года спустя введенная в заблуждение Москва, вполне довольная услугами этого агента-двойника, решила послать его с женой в Париж в качестве резидента во Франции. Так Свитц вышел на группу Исая Бира, а затем и предал ее. Вскоре Свитцу удалось спрятаться так хорошо, что его никогда уже больше не видели.

В 1937 году Треппер вернулся в Москву и доложил о выполнении задания. Но сотрудники Разведупра с недоверием отнеслись к его сообщению о невиновности Рикье. Треппер снова вернулся в Париж. На этот раз ему удалось (за некоторую мзду) убедить архивариуса Дворца правосудия предоставить нужные документы для снятия с них фотокопий. Архивариус согласился.

Полученные документы Л. Треппер передал в советское посольство, чтобы их переправили диппочтой в Москву.

В июне 1937 года Л. Треппер вернулся в Москву. В это время Я.К. Берзин находился в Испании в качестве главного военного советника при республиканском правительстве. Сотрудник Разведупра полковник Оскар Стигга внимательно выслушал сообщение Треппера о выполнении задания и сказал, что теперь в деле «Фантомаса» неясностей нет.

Много лет спустя Л. Треппер вспоминал:

«Стигга часто беседовал со мной. Этими контактами и определилось мое принципиальное согласие целиком и полностью перейти на работу в разведку. Вообще говоря, «шпионаж» не привлекал меня по моим личным наклонностям. Не было у меня к нему никакого призвания. К тому же я никогда не служил в армии. Моим единственным устремлением было бороться с фашизмом. Кроме того, полковник Стигга убедил меня еще и таким аргументом: «Красной армии нужны люди, твердо убежденные в неизбежности войны, а не роботы или льстивые вельможи». Жребий был брошен…»

Попутно следует заметить, что в годы Великой Отечественной войны во главе разведывательного управления Красной армии были: Ф.И. Голиков (07.01.1940—11.1941), А.П. Панфилов (11.1941—8.1942), И. Ильичев (8.1942—7.1945). Далеко не все они были профессионалами в разведке, так же, как и многие другие сотрудники Центра, посылавшие своим зарубежным резидентурам указания и директивы.

В начале 1938 года в Брюсселе под именем «канадского промышленника» Адама Миклера появился Леопольд Треппер. Его задачей было создать с помощью своих товарищей «крышу», надежно прикрывавшую деятельность военных разведчиков.

Решающую роль ему оказал старый знакомый Лео Гроссфогель, которого он знал еще по Палестине.

Лео Гроссфогель родился в 1911 году в Страсбурге. Затем, в результате возвращения Эльзаса и Лотарингии Франции, стал французским гражданином. Дезертировав из армии, потерял гражданство и уехал в Палестину. В 1928 году переселился в Бельгию, присоединившись к двум членам своей семьи, ставших владельцами фирмы «Король каучука», и стал ее коммерческим директором.

При поддержке Лео Гроссфогеля «канадец Адам Миклер» вскоре стал одним из акционеров, предприятие быстро развивалось. К 1940 году в Скандинавских странах работали вполне преуспевающие филиалы, были установлены связи с Италией, Германией, Францией, Голландией и даже с Японией, где закупался искусственный шелк.

В начале лета 1938 года в Брюссель приехала жена Треппера Люба вместе с их сыном Эдгаром. Семья «канадского промышленника» снимала скромную квартиру на авеню Ришар-Нейберт. Их соседи — Гроссфогели — проживали в доме 117 на авеню Прюдан-Боль.

Они были тесно связаны дружбой с давних пор и охотно ходили друг к другу в гости.

Как только коммерческая «крыша» была признана достаточно готовой, из Москвы стали прибывать новые люди.

Весной 1939 года в Брюсселе появился «уругвайский гражданин» Карлос Аламо — Михаил Варфоломеевич Макаров.

В качестве переводчика Макаров в 1936 году был направлен в Испанию. Там он овладел специальностью бортстрелка. Летал на боевые задания на самолете СБ (скоростной бомбардировщик). За проявленное мужество и отвагу в боях за свободу испанского народа М.В. Макаров был награжден советскими орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

Вернувшись в Москву, он прошел спецподготовку в разведшколе Разведупра и стал радистом в бельгийской группе Отто и одним из его ближайших помощников.

«Уругваец» Карлос Аламо был направлен в город Остенде, на побережье Балтийского моря, где стал владельцем магазина, филиала «Король каучука».

Там у него была запасная рация, которая до определенного времени молчала.

Немного раньше, также весной 1939 года, под именем Винсенте Сьерра стал обучаться в Свободном брюссельском университете в качестве вольнослушателя еще один «уругвайский гражданин» — А.М. Гуревич. Там он изучал бухгалтерское дело и торговое право.

Жена Л. Треппера — Любовь Бройде, студентка литературного факультета университета, стала связной между мужем и «уругвайцем».

Анатолий Маркович Гуревич родился 7 ноября 1913 года в Харькове. Затем переехал в Петербург. Учился в институте «Интуриста», откуда со второго курса добровольцем уехал в Испанию. Находился в качестве переводчика на советской подлодке. После падения республики вернулся в Советский Союз. В Москве прошел спецподготовку в разведшколе. Конечно, в течение пяти месяцев подготовить профессионального разведчика было невозможно. Слишком маленькие сроки всем отвела приближавшаяся война. В брюссельской группе Л. Треппера агент «Кент», А.М. Гуревич, стал шифровальщиком.

Постепенно в состав нелегальной организации были привлечены и другие люди, казалось, самой своей судьбой подготовленные для борьбы с фашистами.

Война совсем рядом, сапоги вермахта уже топают по родной земле Л. Треппера. Оккупировав Польшу, германские войска остановились у западных границ Советского Союза.

После заключения советско-германского пакта о ненападении из Центра стали приходить указания, явно показывающие, что «обновленное» руководство Разведупра не было заинтересовано в создании крупной разведсети в Европе. В нескольких телеграммах, каждое слово которых, видимо, было тщательно взвешено, Л. Треппера настоятельно просили вернуть в Москву М.В. Макарова и А.М. Гуревича, а Лео Гроссфогеля отправить в США. Самому Л. Трепперу предлагалось вернуться в Москву, где, как он понимал, его ждала судьба многих других соратников Я.К. Берзина.

Его ответ был ясен и краток: война между Германией и Советским Союзом неизбежна. Если Центр этого требует, М. Макаров и А. Гуревич вернутся в Москву, но не следует рассчитывать на то, что Л. Треппер и Лео Гроссфогель разрушат то, что с огромным трудом было создано ими несколько лет назад.

Время показало, что Л. Треппер оказался прав и фактически спас тогда от разгрома бельгийскую резидентуру Разведупра.

На рассвете 10 мая 1940 года германский вермахт начал наступление на Западном фронте. В это утро самолеты нацистской Германии бомбили Брюссель. Л. Треппер пошел к А. Гуревичу, чтобы составить первое шифрованное донесение в Центр о начавшихся военных действиях.

Вернувшись домой, Леопольд узнал, что в его квартире побывали полицейские, которые получили приказ интернировать семью Адама Миклера, подозревавшуюся в немецком происхождении. Жена убедила их, что они заблуждаются, так как город Самбор, откуда они родом, находится на польской территории. Полицейские обещали навести справки и проинформировать семью Л. Треппера.

Но супруги Треппер решили не ждать очередного визита полицейских. Они быстро упаковали свои вещи и покинули дом.

Жена Люба и 3‐летний малыш Эдгар укрылись в советском торгпредстве, затем были переправлены на конспиративную квартиру. Спустя несколько месяцев жена с сыном были переправлены в СССР, в Москву, где они воссоединились со старшим сыном — Мишелем. Л. Треппер связался с Лео Гроссфогелем и получил от него новые документы на имя Жана Жильбера, промышленника, уроженца Антверпена.

Обстановка вокруг Бельгии ухудшалась. 13 мая 1940 года передовые части вермахта форсировали реку Маас. Было совершенно очевидно, что в считаные дни Бельгия будет оккупирована.

Л. Треппер подготовил и передал в Центр через представителя Разведупра (своя рация оказалась неисправна) подробное сообщение о военной обстановке в Бельгии.

Для Л. Треппера и его товарищей настала тяжелая пора. Вот что он после писал:

«Проведенные последние несколько суток в частых общениях с военнослужащими вермахта показали мне, что с ними очень легко входить в контакт. И солдаты, и офицеры охотно и много пили, быстро хмелели и становились болтливыми. Чувствуя себя победителями, они хвалились почем зря, надеясь, что к концу года война против Франции и Великобритании окончится, после чего можно будет свести счеты с Советским Союзом».

Обстановка для работы разведчиков в оккупированной гитлеровцами Бельгии резко ухудшилась. Полиция разыскивала коммерческого директора фирмы Лео Гроссфогеля и коммерсанта Адама Миклера, но те, сменив паспорта, укрылись в надежных местах.

Герман Избуцкий, арестованный бельгийской полицией, попал в тюрьму. Другие члены брюссельской группы «Отто» смогли избежать ареста.

Л. Треппер должен был выехать в Париж, где ему предстояло создать другую фирму-прикрытие, используя уцелевшие от ареста средства. Несмотря на введенный оккупантами запрет любых банковских операций, ему удалось снять со счетов брюссельской фирмы 300 000 франков и перевести их в Париж.

Агент «Кент» (Винсенте Сьерра) был назначен резидентом брюссельской группы. Но сам А. Гуревич пытался уклониться от такого назначения, ссылаясь на то, что разведгруппа распалась и ее практически не существует. Судя по всему, истинные причины, по-видимому, для отказа были не только в страхе за свою жизнь, но и в другом.

Незадолго до оккупации Бельгии А. Гуревич познакомился с Маргарет Барча, дочерью чехословацкого миллионера. Она даже отказалась бежать вместе с родителями во Францию из-за своего «уругвайца».

«Мы оказались в безвыходном положении, — вспоминал И.А. Большаков (представитель Разведупра. — Примеч. Н.Ш.). — Л. Треппер (Отто) должен был уехать в Париж, где его связи были особенно прочными. А в Брюсселе оставить «Кента», который уже органично вошел в круги коммерческо-промышленной буржуазии города, а через них заимел связи с руководством гитлеровских войск. Решение назначить «Кента» военным резидентом в Бельгии принял я и никогда не жалел об этом».

«Мы прибыли во фронтовую столицу через несколько дней после вступления в нее немцев, — вспоминал Л. Треппер. — Душераздирающее зрелище: над городом реяло нацистское знамя со свастикой, на улицах — одна лишь гитлеровская военщина в серо-зеленой форме. А парижане? Казалось, они покинули город, чтобы не присутствовать при вторжении в него вражеских орд».

В течение всего лета Л. Треппер работал над созданием парижской разведывательной организации, коммерческих предприятий, которые станут ее крышей.

В январе 1941 года в Париже, на Елисейских Полях, открывается коммерческое предприятие «Симэкс». Его основными акционерами были Лео Гроссфогель, Альфред Корбен и Робер Брейер. В Марселе открыт филиал, который возглавил Жюль Жаспар.

22 июня 1941 года — роковой день в судьбе советского народа. За считаные часы до вероломного нападения нацистской Германии на CCCР военный атташе, генерал-майор И.А. Суслопаров, находившийся в неоккупированной зоне Франции, в городе Виши, в радиограмме, посланной в Москву, сообщал:

«21 июня 1941 г.

Как утверждает наш резидент Жильберт, которому я, разумеется, нисколько не поверил, командование вермахта закончило переброску своих войск на советскую границу и завтра, 22 июня 1941 года они внезапно осуществят нападение на Советский Союз».

На этом донесении рукой И.В. Сталина красным карандашом была наложена резолюция: «Эта информация является английской провокацией. Разузнайте, кто автор этой провокации, и накажите его».

Личность резидента советской военной разведки во Франции Жильбера (Леопольд Треппер. — Примеч. Н.Ш.) была установлена, но наказать его удалось лишь после окончания войны.

В тот день 21 июня 1941 года Л. Треппер вместе с Лео Гроссфогелем приехали в Виши, где тогда находилось советское посольство. Нарушив все правила конспирации — этого требовала экстремальная ситуация, они вошли в дом, в котором проживал советский военный атташе.

Генерал И.А. Суслопаров, видимо, недавно проснулся, удивился их раннему и неожиданному визиту. Все понимали, что вишистская полиция зорко следит за теми, кто посещает советское посольство. Он грубовато отчитал Л. Треппера, но тот, извинившись, прервал его.

— По моим совершенно достоверным данным, — сказал Треппер, — завтра, 22 июня 1941 года, на рассвете, гитлеровцы нападут на Советский Союз.

Но, как всегда недоверчивый, И.А. Суслопаров пытался переубедить незваных гостей.

— Вы заблуждаетесь, — объяснил он. — Я встречался с японским военным атташе, только что прибывшим из Берлина. Он меня заверил, что Германия не готовится к войне против СССР. На посла можно положиться.

Л. Треппер не согласился с рассуждением генерала и требовал срочно отправить шифровку в Москву, ссылаясь на абсолютную достоверность своих сведений, пока тот не распорядился отправить срочное сообщение в Центр.

Никогда не забудут советские люди те тревожные минуты воскресного утра 22 июня 1941 года, когда московское радио прервало свои передачи и все услышали правительственное сообщение: среди ночи без объявления войны фашистские орды внезапно вторглись в пределы территории Советского Союза.

С началом войны связь с закордонными резидентурами намного усложнилась. Да к тому же в тяжкие дни октября 1941 года, когда подразделения Генштаба и Разведупра Красной армии спешно готовились к эвакуации в город Куйбышев, кто-то из сотрудников по неосторожности сжег книгу с кодом. А пока нашли другую, прошло много времени. И связь Центра с резидентурами в это время была парализована.

Сообщение о радиопередатчиках, работающих в самом сердце фашистского Третьего рейха, привело в ярость гитлеровцев. По указанию самого Гитлера была создана специальная группа по координации действий абвера, СД и гестапо, которой было поручено вести охоту за неизвестными «пианистами» (радисты разведгрупп. — Примеч. Н.Ш.). Позже, в 1942 году, из этого подразделения возникнет зондеркоманда «Ди Роте Капелле».

Служба радиопеленгации абвера в Брюсселе в ночь на 13 декабря 1941 года упорно прослушивала эфир, но вражеские станции молчали…

В ту ночь гитлеровцы совершили внезапный налет на одну из квартир в доме на ул. Атребат, где по их предположениям могла находиться неизвестная радиостанция. Им в ту ночь посчастливилось, так как в квартире оказались шифровальщики и радисты Софи Познаньска и Давид Нами, хозяйка этой квартиры Рита Арну. При обыске было обнаружено около 100 зашифрованных радиограмм, а в подвале дома, в куче угля, найдена рация.

Еще в декабре 1941 года Л. Треппер получил тревожную записку от Софи Познаньски о том, что в особняке по ул. Атребат сложилась ненормальная обстановка. Когда он 11 декабря приехал в Брюссель и на другой день встретился с Софи, она рассказала ему обо всем, что там происходит. Неисправимый Карлос Адамо (М.В. Макаров) приезжает на виллу в сопровождении друзей и подружек, людей, абсолютно посторонних. Герман (Иоганн Венцель), радист, некоторое время пользовался этой квартирой, был вынужден прекратить отсюда радиопередачи.

Л. Треппер принял решение отозвать Софи Познаньску и Давида Камю, радиста-стажера, в Париж. Но, как оказалось, было уже поздно. Абвер-команда во главе с капитаном Гарри Пипе опередила их. Утром 13 декабря 1941 года в доме 101 по ул. Атребат был арестован «уругваец» Карлос Адамо. В тот же день там появился Л. Треппер.

«Я прибыл туда точно в 12.00, — вспоминал он позже о том трагическом дне. Около дома находился гараж. Звоню. Через минуту появляется человек в штатском. Смотрю на него и тут же понимаю, что здесь что-то не то. «Извините, я, видимо, ошибся». Тот: «Нет, нет, пожалуйста, проходите».

В такие моменты у меня рефлекс срабатывает мгновенно. Можно было бежать, но это было бесполезно, бессмысленно. Иду с ним. Поднялся наверх и вижу, что здесь произошло. В первой комнате, перегороженной стеклянной перегородкой, следы беспорядка, произведенного во время обыска. В глубине комнаты я увидел Карлоса Адамо. Я снова сказал гестаповцу: «Извините, но незачем было меня таскать сюда наверх, я вижу, что не туда попал». — «А зачем вы звонили?» — «А вот зачем — мне нужно в тот гараж, что возле дома. Он закрыт, и я решил позвонить, чтобы узнать, когда гараж откроется?»

Медленно, уверенный в себе Л. Треппер достал свои документы и протянул их немцу. Тот разглядывает их, и его лицо вытягивается.

В удостоверении, которое советский разведчик держит перед его глазами, говорится, что месье Жильбер уполномочен директором парижского отделения организации «Тодта» изыскивать стратегические материалы, необходимые германскому вермахту, что подтверждается многими подписями и печатями. Этот, действительно настоящий, документ просит все военные оккупационные инстанции всемерно помогать месье Жильберу в его деятельности.

Немного поколебавшись, гестаповец решается позвонить своему начальству и доложить о появлении парижского гостя.

Даже Л. Треппер слышит раздавшееся из трубки громовое рычание капитана Пипе:

«Кретин! Что вы держите человека? Немедленно отпустите его!»

Карлос Адамо (М.В. Макаров) все слышал и, почти не скрывая радостной улыбки, смотрит на своего бывшего шефа Отто. Смелый и безрассудный парень, он еще не понимает, какая страшная судьба ждет его впереди.

Выйдя на улицу, совсем неподалеку от засветившейся радиоквартиры через некоторое время Л. Треппер встретился с «Кентом». Узнав о провале радиоквартиры, он в ужасе. В этот же день вместе с женой Маргарет Барча они укрылись у знакомых.

В Париже на встрече с Лео Гроссфогелем и Фернаном Пориолем Л. Треппер принимает решение создать специальную группу для изучения оперативной обстановки в стане нацистов, своего рода «собственную контрразведку», которая должна действовать на территории Франции и Бельгии.

Лео и Фернан уехали в Брюссель, где занялись отъездом «Кента» в Париж и отправкой Шпрингера в Лион. Необходимые инструкции были даны уцелевшим от ареста Герману Избуцкому, Иоганну Венцелю и другим.

1 февраля 1941 года Л. Треппер сообщил в Центр о провале радиоквартиры на ул. Атребат.

Военный историк и ученый аналитик А.И. Галаган досконально изучал все документальные свидетельства давних лет о «Красной капелле», хранящиеся в архивах Генштаба. Вот что он пишет в своем послесловии к книге Л. Треппера «Большая игра»:

«13 декабря 1941 года явилось днем начала трагического конца разведывательной организации Л. Треппера и тех резидентур, с которыми связал его Центр…»

Увы, А.И. Галаган прав — ни Л. Треппер, ни Центр не придали серьезного значения провалу на ул. Атребат, что привело к другим арестам, новым трагическим последствиям. Напомним еще раз — ни Л. Треппер, ни его товарищи по резидентуре, в большинстве своем добровольцы-антифашисты, не были профессионалами в разведке. В самом Разведупре в результате сталинских чисток были истреблены самые опытные разведчики-профессионалы.

Была война. Жестокая и кровопролитная война. И каждый по-своему участвовал в ней. Одни — в окопах солдат «незримого фронта», другие — в кабинетах Разведупра. И за ошибки тоже расплачивались все по-разному.

У разведчика Л. Треппера не было другого выбора. Он должен был продолжать свою работу, несмотря ни на что.

Разведчик без связи с Центром — ничто. Вещь в себе, информация, собранная им, превращается в никому не нужный хлам. Такое обстоятельство не минуло и Л. Треппера.

Находясь во Франции, Л. Треппер на неопределенное время остался без связи с Центром. Он обратился с просьбой в Москву связать его с кем-нибудь из ведущих радистов Французской компартии. По рекомендации Москвы, Треппер связался с Фернаном Пориолем, который обещал оказать содействие. Военный атташе И.А. Суслопаров рекомендовал Л. Трепперу взять в свою группу в качестве радистов супругов Сокол: Герш и Мира согласились с предложением Л. Треппера и стали радистами «группы Отто».

При содействии Мишеля, представителя Французской компартии, устанавливаются связи с организациями Сопротивления. При участии железнодорожников разведчики были полностью осведомлены о перемещениях немецких войск во Франции. Рабочие-эмигранты, занятые на предприятиях крупных промышленных центров, сообщают ценные сведения о характере выпускаемой продукции.

С 1940 по конец 1942 года «Красная капелла» передала в Центр примерно полторы тысячи разнообразных сообщений. В том числе: в начале 1941 года в Москву ушла информация о планах Гитлера совершить нападение на СССР. В феврале 1941 года была передана информация с указанием количества дивизий, выведенных из Франции и Бельгии и отправленных на восток.

В середине мая 1941 года Л. Треппер сообщил, что немцами срочно переброшено в Финляндию через Швецию и из Норвегии не менее 500 тысяч солдат и что последние восемь дней к советским границам с Запада идут эшелоны с войсками и боевой техникой.

21 июня 1941 года Л. Треппер сообщил о готовящемся нападении Германии на Советский Союз.

В донесениях советских разведчиков говорилось о состоянии военной промышленности, сырья, транспорта, новых типах вооружения. Сверхсекретные документы по танку типа «Тигр-Т6» были своевременно переданы в Москву, что позволило советской промышленности доработать танк «КВ» (Климент Ворошилов), превосходящий немецкие машины. В Центр поступала информация о планах Германии по созданию модификаций самолета «мессершмитт».

Поступавшие в Центр донесения раскрывали планы Генерального штаба германской армии, рассказывали о военной обстановке в стране, о численности вермахта на Восточном фронте.

Бойцы «Красной капеллы», ежедневно рискуя жизнью, делали то, что не смогли сделать другие…

«Я уже ставил перед Центром вопрос, чтобы наших «музыкантов» не задерживали в эфире по 4–5 часов, — рассказывал Л. Треппер. — Было указание — максимально работать 1–1,5 часа и уходить. В одном из донесений в Центр я писал: «Вероятно некоторые думают, что у нас почтамт, где работают по 8 часов через сутки». Такой график работы радиостанции был крайне опасен, он повышал вероятность провала, так как служба пеленгации германской контрразведки уже давно охотилась за радистами. Именно из-за этого и произошел провал супругов Сокол.

После четырех часов работы 7 июня 1942 года они сильно задержались. В тот момент, когда они уже завершили работу, к ним нагрянули люди из пеленгационной команды. Потом немцы признали, что это произошло случайно. Гитлеровцы искали радиостанцию по всему Парижу и, когда случайно проезжали через местечко Мезен ла Фит, кто-то сказал: «Пусть пеленгатор работает». Каково же было их изумление, когда они обнаружили, что идет передача в одном из домов».

В марте 1942 года Л. Треппер получил указание Центра: передать уцелевших членов «группы Кента» другому резиденту — «Паскалю» (К.Л. Ефремов), который также находился в Брюсселе, его заместителем и радистом был Иоганн Венцель. Все связи с голландцами также должны были перейти в подчинение «Паскалю».

Этот приказ Центра на деле означал объединение трех разведывательных групп в одну. Следует заметить, что это было не самое мудрое решение. Кстати, оно было не единственной ошибкой, оплаченной жизнью людей.

В июле 1942 года спецслужбы гитлеровской контрразведки абвер и гестапо создают зондеркоманду «Die Rote Kapelle» — для борьбы с вражеской разведкой на территории Германии, Франции, Бельгии, Голландии. Начальник гестапо Генрих Мюллер возглавляет общее руководство операциями зондеркоманды. Генрих Гиммлер и Мартин Борман лично отвечают перед Гитлером за ее деятельность.

Парижское отделение зондеркоманды возглавлял Хейнрих Райзер. Под командованием Карла Гиринга он проводит все акции эсэсовцев.

Осенью 1942 года зондеркоманда прибывает в Париж и располагается в доме на улице Соссэ, в помещении бывшей французской контрразведки «Сюртэ женераль». Гигантский спрут зондеркоманды раскидывает свою сеть повсюду, его жертвами становятся подлинные бойцы против нацизма и безвинные мирные граждане.

Спустя много лет после войны один из руководителей разведки нацистской Германии, Вальтер Шелленберг, вспоминал:

«Перед тем как уехать из Германии, русский посол Деканозов провел действительно неплохую подготовительную работу. Однако только в середине 1942 года нам удалось проникнуть в крупнейшую советскую шпионскую организацию, которая появилась в поле нашего зрения летом 1941 года, создав обширную сеть радиосвязи. Мы дали этой организации название «Красная капелла»…

Ее радиосеть охватывала всю территорию Европы, протянувшуюся от Норвегии через Швейцарию до Средиземного моря и от Атлантического океана до Балтики. Первые «музыканты» — так мы называли радистов (отсюда «Красная капелла». — Примеч. Н.Ш.) — были сотрудники советского посольства в Париже, которые после вступления во Францию немецких войск разъехались по разным странам. Мы насторожились после того, как вскоре после начала войны с Россией один из наших контрольных пунктов, проводивший интенсивную радиоразведку, обнаружил передатчик, координаты которого находились в Бельгии. Шеф разведки, генерал Тиле, адмирал Канарис, Мюллер и я обсудили этот инцидент.

Мы пришли к единому мнению, что необходимо совместными усилиями начать поиски неизвестного передатчика…

Мюллер оборудовал специальную станцию радиоразведки, которая следила бы за Бельгией и Северной Францией. Первые следы вели в одно из предместий Брюсселя. По предварительной договоренности с Канарисом в конце 1941 года было решено попытаться захватить бельгийскую станцию. Во время этой операции удалось арестовать двух сотрудников советской разведки. Один из них был руководителем разведывательного центра, другой — опытным радистом. С ним работала одна русская, по имени София, выполнявшая обязанности шифровальщицы. Эта шпионская группа жила в одном маленьком особнячке. Там же находилась и потайная радиостанция. Их допросы проходили с большим трудом, так как все трое отказались давать показания и различными способами пытались покончить жизнь самоубийством…»

Вальтер Шелленберг рассказывал, что после того, как математический отдел радиоразведки и службы дешифровки Главного командования вермахта сумели получить книгу, использовавшуюся для шифровки радиограмм брюссельскими разведчиками, им удалось «раскусить» шифр.

«Они смогли расшифровать обнаруженные в Брюсселе и перехваченные новые радиограммы. Стало ясно, что мы имеем дело с чрезвычайно разветвленной сетью советской разведки, нити которой протянулись через Францию, Голландию, Данию, Швецию и Германию, а оттуда — в Россию. Самый главный агент действовал под кличкой «Гильберт» (на самом деле — «Жильбер». — Примеч. Н.Ш.), другой в передачах называется «Кент». В самой Германии действовали два главных агента под кличками «Коро» и «Арвид», информация которых могла поступать только из высших немецких кругов».

Не будем касаться неточностей и преувеличений, допущенных автором. Важно понять, как вели себя советские разведчики, оказавшиеся в руках палачей? Как сложилась их дальнейшая судьба?

Позже Л. Треппер рассказывал:

«Об аресте «Кента» и о том, что произошло в Марселе, я узнал 14 декабря 1942 года. Его арест произошел двенадцатого. Узнал спустя день в результате прокола противника. Люди из зондеркоманды провели эту операцию вместе с французской полицией. Сначала префект полиции Марселя не дал санкции на арест Винсенте Сьерры, он сказал, что если будет распоряжение от правительства в Виши, тогда пожалуйста… Гестапо вынуждено было ждать. Но тут 12 ноября 1942 года — высадка союзных войск в Северной Африке, и немецкие войска заняли Марсель.

В тот же день гестаповцы, прибывшие из Парижа, арестовали «Кента» и других. Я узнал об этом из газет.

Его привезли в Париж и тут же отправили в Берлин. Там уже находились все арестованные немецкие товарищи. В Берлине «Кент» выступил на судебном процессе Харро Шульце-Бойзена (ноябрь — декабрь) в качестве главного свидетеля обвинения. Он рассказал о встречах с немецкими товарищами из «Красной капеллы», уточнил некоторые данные в шифровках. Можно себе представить, как повлияло его поведение в зале суда на товарищей?! «Человек из Москвы», который приезжал к ним в Берлин и проводил с ними инструктаж. И вот этот человек их обвиняет. Это было ужасно!»

17 ноября 1942 года Л. Треппер предупредил Альфреда Корбена об аресте «Кента», с которым тот был хорошо знаком. Вместе с ним он выезжал год тому назад в Лейпциг на встречу с «Альтой».

Корбена предупредили об опасности, но он не захотел скрываться. А 19 ноября 1942 года коммерческий директор фирмы «Симэкс» Альфред Корбен был арестован в Париже.

Его подвергли страшным пыткам, пытались узнать, где находится Жан Жильбер — «Отто». Позже, в декабре, когда из Берлина приезжала специальная группа палачей-извергов со своей аппаратурой, Корбена снова истязали на «научной основе». После страшных пыток он был приговорен к смертной казни.

В те трагические дни Л. Треппер встретился со связным ЦК ФКП — Мишелем. Леопольд рассказал ему об арестах в Марселе, Лионе и Париже, о том, что, судя по всему, гитлеровцы задумали какую-то подлую интригу.

— Если бы вдруг мне представилась возможность полететь в Москву, то я бы предложил Центру принять любую угрозу и поехать в Берлин, чтобы выяснить, что там происходит. Но, конечно, сделать это невозможно, — сказал он своему связнику.

В создавшейся сложной ситуации в Париже Л. Треппер принимает меры, чтобы отвести удар от тех товарищей, которые еще на свободе и, самое главное, — закрыть гестаповцам подход к связям с ФКП. Единственным человеком, который знал о связях Л. Треппера и Лео Гроссфогеля с компартией Франции, был «Кент». «Отто» понимал — спасти связь с компартией от гестапо — значит спасти все дело, ради которого они рисковали собой.

23 ноября 1942 года Л. Треппер послал в Центр еще одно тревожное сообщение о драматической ситуации, создавшейся в их организации в результате провалов.

Наступил день 24 ноября 1942 года.

«В тот день я должен был исчезнуть, — рассказал Л. Треппер. — Но мне надо было посетить дантиста. Полгода назад он должен был поставить мне коронки. Лео Гроссфогель и Гилель Кац оставались на квартире под Парижем. Я должен был быть там в 5 часов вечера.

23 ноября послал письмо Жаку Дюкло, в котором писал: «Наше положение трагическое. Не понимаю, что происходит в Центре… Каждую минуту могу быть арестован, прошу об одном — уточнить все еще раз по партийной линии».

В назначенный заранее час Л. Треппер явился к стоматологу и сел в зубоврачебное кресло. Минуту спустя в кабинет ворвались гестаповцы в штатском, крепко схватили его за руки, надели наручники, обыскали. Они предполагали, что Отто будет отстреливаться, выбросится из окна, но ошиблись. Арестованный держался спокойно. На улице его посадили в машину и увезли.

Обращаясь к Карлу Гирингу, руководителю зондеркоманды, участвовавшему в его аресте, он сказал с иронией: «Могу вас поздравить, если бы немного опоздали, то долго бы пришлось вам искать меня».

Гиринг ответил: «А мы вас можем поздравить, так как о вашем существовании знали два года и искали вас… Сегодня завершили трудную двухлетнюю работу. Хотя мы находимся на разных сторонах баррикад и являемся врагами, но в судьбе разведчика бывает всякое».

Л. Треппера привезли сначала на ул. Соссэ, в дом, в котором до войны размещалась французская контрразведка. Начальник парижского гестапо приветствовал арестованного словами: «Наконец-то мы схватили советского медведя».

Через некоторое время его посадили в машину и отвезли в военную тюрьму Френ, под Парижем. Там он провел несколько часов. Под вечер его снова привезли на ул. Соссэ. Здесь состоялась первая встреча советского разведчика с руководителями «Красной капеллы». Время было около 12 часов ночи. В комнате находилось 8–9 человек, и среди них, как он позже узнал, был шеф гестапо Генрих Мюллер. Первый разговор, вспоминал Л. Треппер, длился около 4 часов.

«Началось все с вступительного слова Карла Гиринга: «Это мои коллеги, которые интересуются вами и, невзирая на занятость, прилетели из Берлина».

Далее Гиринг продолжил:

— Хотя вы очень искусно работали, но дело ваше проиграно, пo разным соображениям, о которых вы узнаете позже, мы не собирались вас арестовывать. В Берлин вы не захотели приехать, тогда нам и пришлось осуществить арест, который для нас был нежелателен.

Потом он начал говорить, что мое дело не нуждается ни в каком следствии. На столе лежали четыре папки, и он показывает на них:

— Здесь находятся ваши шифровки. Через несколько дней вы сможете с ними ознакомиться.

Я вижу, что три папки называются «Роте капелле», одна — «Дело Большого шефа» — касается только меня. Гиринг говорит:

— Это ваши шифровки последних двух лет, все, что касается деятельности вашей группы — Париж, Бельгия, Голландия и другие страны. Мы повсюду там хозяева, так же, как и у вас — в Центре. Ваш Директор нас слушает и доверяет нам. А вы это доверие утратили еще в начале 1942 года. Мы не делаем никаких предложений, но знайте: судьба советского разведчика такова, что он погибнет дважды. Один раз — у нас, второй раз — в Москве. Здесь — как наш враг, а там — как предатель. Мы представим для этого доказательства.

Я ответил:

— А если разведчик погибнет три и четыре раза, разве меняется суть его борьбы? Не знаю, господа, кто каждый из вас, но полагаю, что вы люди большого масштаба. Не понимаю только одного — откуда у вас такая абсолютная уверенность, что вы хозяева положения у Директора в Москве? Через некоторое время вам придется понять, что дело обстоит совсем не так, как вы думаете, что Москва знает больше, чем вам это кажется».

Л. Треппера спрашивали, знает ли он Рихарда Зорге. Он ответил, что нет, ничего о таком не знает и впервые слышит это имя.

Лишь спустя многие годы Л. Треппер узнал, что легендарный советский разведчик Рихард Зорге был арестован японцами в октябре 1941 года и после трех лет следствия, 7 ноября 1944 года — в день 27‐й годовщины Великого Октября, — казнен. Перед тем как ступить на эшафот, он громко крикнул свои прощальные слова: «Да здравствует Красная армия, да здравствует Советский Союз!»

Карл Гиринг спросил арестованного, знает ли он обер-лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, и тот опять ответил отрицательно.

Арестованные гестапо в августе — сентябре 1942 года Харро Шульце-Бойзен и его товарищи проходили последние круги фашистского ада в казематах гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Руководители немецкой группы и их товарищи были казнены в берлинской тюрьме Плётцензее в 1942–1943 годах.

Первый допрос Л. Треппера продолжался допоздна. На следующий день, в 11.00, они встретились снова — важные чины нацистской контрразведки и Л. Треппер.

Говорил берлинский гость, Генрих Мюллер:

— Мы две враждующие стороны, — сказал он. Но война никому не нужна. Вы, вероятно, коммунист, и воображаете, что мы хотим уничтожить всю Россию. Вы можете нам не поверить, но у нас есть силы, которые стремятся к миру… Если бы вы приехали в Берлин, вы бы принесли большую пользу, в том числе и Советскому Союзу.

Л. Треппер прекрасно понимал, в какую сторону шеф гестапо ведет этот разговор.

— Все, что вы будете делать, — это ваше дело. Скажу только одно, — каждый час, каждый день моего ареста разбивает все ваши планы. Знайте, что в ближайшее время об этом будут осведомлены мои товарищи, — ответил Леопольд Треппер.

Так проходили эти допросы. В течение нескольких дней в них участвовали гости из Берлина, а затем допросы вел шеф зондеркоманды Карл Гиринг.

Гестаповец показывал Л. Трепперу перехваченные и расшифрованные радиограммы, объяснял, что они уже давно ведут успешную игру с советским Центром, и в подтверждение предъявил шифровки с благодарностями из Москвы «Паскалю» и «Кенту» — за хорошую работу.

Предположения Треппера о затянувшейся игре подтвердились. Захваченные гитлеровцами разведчики-антифашисты должны были подтвердить Центру, что все идет к заключению сепаратного мира с англичанами и американцами, чтобы повернуть этот совместный фронт против Советского Союза.

Все эти события проходили в самый разгар гигантского сражения у берегов Волги, у стен Сталинграда, и назревавшая военная катастрофа отрезвляюще действовала на более умных и дальновидных политиков, деятелей разных служб Третьего рейха. Так, во время одного разговора ему было сказано, что в Германии имеются люди из окружения Гиммлера, Бормана, Канариса, Мюллера и др., которые не желают сепаратного мира с западными странами, но хотят заключить такой мир с Советским Союзом.

На данном этапе главным для врага было завоевать доверие Москвы, с тем чтобы потом осуществить свой коварный замысел и нанести решающий удар. Это был заговор крупного масштаба — захватить советскую разведывательную сеть и использовать ее против Советского Союза. И им дирижировали опытные гитлеровские боссы.

В декабре 1942 года Гиммлер отослал Мюллеру письмо следующего содержания: «Фюрер дал свое согласие передавать в Москву, используя радиоигру, необходимую согласованную с Министерством иностранных дел и ОКВ, информацию, если даже она объективно соответствует действительности».

В декабре 1942 года гестаповцы арестовали Андре (Лео Гроссфогеля). Его схватили в роддоме, куда он пришел повидать свою жену.

«Держался он исключительно стойко… — вспоминал Л. Треппер. — Гроссфогеля подвергли страшнейшим пыткам. Сделали очную ставку с ним и его женой. Его предупредили: «Либо ты раскроешь, что «Отто» переправлял через ЦК ФКП, или на твоих глазах мы расстреляем жену и ребенка, потом тебя. С потрясающим спокойствием, которого гестаповцы не могли понять, он ответил: «Начинайте, я ничего не знаю…»

С конца 1942 года деятельностью зондеркоманды руководил ярый нацист Хейнрих Райзер, в прошлом опытный сотрудник СД, руководитель гестапо по борьбе с коммунизмом. «Этот человек, — рассказывал Л. Треппер, — был единственным из всех, имевшим нюх контрразведчика». Райзер был единственным, кто постоянно доказывал в Берлине, что Граншеф ведет свою игру, что его невозможно купить, он знает, что делает, ему верить нельзя. В 1943 году Райзер был освобожден от занимаемой должности.

20 лет спустя после окончания Второй мировой войны, в беседе с французским публицистом Ж. Перро, собиравшим материалы для своей книги «Красная капелла», X. Райзер откровенно заявил:

«Если вы станете верить тому, что написано в исторических документах гестапо, вы никогда ничего не разберете… Вы должны знать, что каждый из нас, по своей линии, все, кто был из СС или абвера, каждый доносил в Берлин то, что он хотел, и то, что считал нужным. Треппера обвиняют в арестах его людей?! Но эти аресты я проводил. Я арестовал Каца…» И он рассказал, при каких обстоятельствах это было сделано. Он же арестовал Лео Гроссфогеля, Василия и Анну Максимович.

«Треппер никого не выдал по простой причине, — говорил бывший нацист. — У нас было критическое положение, мы были должны вести большую игру, мы знали, что Треппер имеет единственную возможность поддерживать радиосвязь через Компартию Франции. Мы знали, что если не привлечем его к большой игре, то она у нас провалится. Поэтому было бы абсурдом предъявлять ему какие бы то ни было требования в отношении людей. С самого начала он сказал: «Я полицейским шпиком не являюсь». И нам это не нужно было».

Радиоигра, затеянная нацистами с Москвой, началась еще летом 1942 года, после ареста Иоганна Венцеля в Берлине. Затем к ней подключили других захваченных полицией «музыкантов». Контроль за игрой вели отдел IVА немецкой контрразведки и абвер.

В. Шелленберг в своей книге «Мемуары» рассказывает:

«Тем временем гестапо все дальше забрасывало свой невод. Число арестованных настолько возросло, что мы были вынуждены организовать собственный отдел: «Разведывательный отдел Красная капелла». Ни в одной из областей разведывательной деятельности не шла такая ожесточенная борьба, как эта, которую мы вели с Советами на всей территории Европы.

Когда однажды в Марселе был обнаружен новый передатчик, радиоразведка доложила, что новая станция заменила брюссельскую, ликвидированную нами. Одновременно разведка, проводя крупную разыскную операцию в Париже, натолкнулась на круг лиц, сообщивших нам некоторые сведения о «Кенте», благодаря чему мы смогли опознать этого агента. Он разъезжал под разными псевдонимами, имея при себе южноамериканский паспорт. Охота длилась четыре месяца, наконец, нам удалось напасть на след «Кента» в Марселе. Роковой для него оказалась связь с одной венгеркой. У них была маленькая дочь, и «Кент» всем своим существом был привязан к этой женщине и ребенку. Установив местонахождения квартиры женщины, мы могли с уверенностью рассчитывать на то, что он появится там рано или поздно. Нам не пришлось долго ждать — «Кент» вскоре появился и был арестован. Так как он готов был пожертвовать всем ради женщины и ребенка, он предоставил себя в наше распоряжение. Теперь мы могли перевербовать главного радиста «Красной капеллы» и впервые выйти на связь с Центром в Москве. Несколько месяцев подряд нам удавалось сообщать русской разведке важную дезинформацию, в результате чего противник был введен в заблуждение. Над составлением дезинформирующих сведений работала созданная и руководимая Мюллером специальная группа, с которой мне, однако, с конца 1943 года пришлось бороться всеми средствами…»

И все же, несмотря на успехи, которые у германской контрразведки, без сомнения, были, Вальтер Шелленберг заключает раздел своих воспоминаний следующими словами:

«Но окончательного поражения шпионской организации «Красная капелла» нам до самого конца войны так и не удалось нанести».

С глубоким сожалением можно констатировать, что 49 агентов советской разведки, подозревавшихся в сотрудничестве с «Красной капеллой», были приговорены нацистами к смертной казни. После Второй мировой в живых осталось 40 участников этой организации. Всего же в составе «Красной капеллы» во время войны насчитывалось 118 агентов.

Леопольд Треппер понимал, что у него лишь один выбор: Центр должен узнать о затеянной нацистами игре. Москва должна знать о том, что здесь происходит. Он обязан сообщить правду.

Дважды X. Райзер посылал в кондитерскую, где работала связная ФКП Жюльетта Муссье, своих агентов, но та сразу раскусила, с кем имеет дело. Гестаповцы не могли арестовать ее, так как это означало для них гибель всего плана.

Попытались выйти на другого связного — Мишеля, но их постигла неудача и на этот раз.

Послали Гилеля Каца. Несмотря на охранявших его в кондитерской гестаповцев, он сумел переброситься с ней парой нужных слов. Вернувшись на улицу Соссэ, доложил, что ему не верят и все очень обеспокоены исчезновением «Гран шефа».

Снова и снова Л. Треппер убеждал своих тюремщиков, что их игра против Москвы может сорваться из-за непонимания, ненужных подозрений. Ведь в Центре хорошо известны пункты, где он периодически бывает: рестораны, кафе, магазины, парикмахерская, мастерские по ремонту обуви и одежды. Он назвал адреса, и гестаповцы, сделав проверку, убедились, что «Отто» сказал им правду, но сомнения у них остались. И все же даже они понимали, что если Центр узнает об аресте «Отто», игра провалится.

Оставался один выход — провести встречу со связной Жюльеттой ему самому.

В одной из бесед с ним Карл Гиринг вынужден был признать, что они наделали немало ошибок, провели слишком много арестов, разгромили фирму «Симэкс». Об этом могут узнать в Центре. Некоторые сотрудники СД высказывали опасения, что «Гран шеф» может сорвать игру.

И было решено послать «Отто» на встречу с Жюльеттой. Для этого визита нацисты подготовили свои материалы, свою версию событий в группах «Красной капеллы», о положении в стране.

Подготовился к предстоящей встрече и Леопольд Треппер. Ночами уже под утро, когда стихали шаги часового в коридоре и не было опасности, что он подсмотрит в глазок двери, советский разведчик писал свое донесение в Разведупр. Писал письмо из фашистского гнезда, непоколебимо веря, что правда все-таки дойдет до Центра. Он называл имена людей, на след которых вышли гестаповские ищейки, сообщал, когда и как был арестован, называл товарищей, схваченных зондеркомандой, «Кента», перешедшего на сторону врага. И главное, рассказал о замыслах гитлеровской элиты, затеявшей большую игру против Центра. Свое донесение он написал на еврейском, польском и французском языках, на «тюремном» шифре», еще доступном для него, чтобы обезопасить себя на случай, если оно попадет в чужие руки.

К этому уникальному докладу было приложено письмо, написанное по-французски:

«Дорогой товарищ Дюкло, — писал Леопольд Треппер, — умоляю тебя сделать невозможное, чтобы передать этот документ Димитрову и Центральному Комитету Коммунистической партии. В Москве что-то не то, возможно даже, что предатель просочился в нашу разведку…»

Вот как он сам рассказывал о своих встречах с Жюльеттой:

«Я пошел без шифровок. В кондитерской встретил ее, сказал, чтобы она поняла, — гестапо. Приду опять через неделю, получишь материалы — один гестаповский, другой — мой. Через пять минут после этого исчезнешь. Все шло хорошо, она пошла, принесла конфеты, сказала, что якобы не уверена, но попробует установить связь. Все озабочены, где «Гран шеф»? Пошел второй раз. Что с ними было! Гиринг боялся: «Можете нас продать, но мы здесь сильнее. Раскроете что-нибудь?!» То, что я могу передать свой материал, им в голову не могло прийти. Человек все время находился в наручниках, да и еще под постоянным наблюдением.

Вошел в кондитерскую. Жюльетта подошла, сунул ей в руку коробочку, где были шифровки. Рулончик в два пальца и вышел. Были довольны все — зондеркоманда и я…»

Почтовый ящик сработал четко, буквально через несколько минут сообщение Л. Треппера было передано связной ФКП и ушло к Жаку Дюкло, а затем дальше, чтобы тайными путями уйти в Москву.

Гестаповцы нетерпеливо ждали результатов. Через неделю послали своего агента в кондитерскую и обнаружили, что Жюльетта исчезла, заволновались. Хозяйка объяснила им, что на ее имя пришла телеграмма с юга, кто-то из родственников заболел, и она уехала на несколько недель. И скоро вернется.

Кому-то из наших читателей этот подвиг советского разведчика, сумевшего переслать в Москву важнейшее сообщение из фашистского застенка, покажется фантастической сказкой, выдумкой, рассчитанной для наивных… Не спешите с выводами.

Совсем недавно немецкий историк Ганс Коппи обнаружил в одном из наших архивов документ. Письмо-отчет Леопольда Треппера, переданное по трудным дорогам войны из Парижа в Москву, в Коминтерн, Георгию Димитрову. На верхних полях каждой страницы охранные надписи:

«Снятие копий воспрещается. Подлежит возвращению в ШО ИККИ через 48 часов». «Совершенно секретно».

Внизу адрес: «ШО ИККИ. Ростокино, Ул. Текстильщики, дом 1а, для Николаева». Там чьей-то рукой запись: «вх. 1943 г. Бельгия».

«Контре», силой или с их согласия, — писал Л. Треппер, — удалось получить у людей коды и музыкальные программы, причем они обещали хранить в тайне их арест, а позднее освободить. До сих пор лишь один Гари не дал своего кода, и поэтому «Контра» не может работать на музыкальной линии. «Контре» удалось утонченными способами сохранить молчание обо всех арестах, путем различных маневров вовлечь «Кента» и «Паскаля» в свою игру и продолжать работу с вами от имени всех наших людей; заговор грозит распространиться на Швейцарию, Италию и другие страны.

При таком отчаянном положении и перед лицом опасности катастрофических результатов для всей нашей работы я решил уничтожить заговор изнутри, всеми возможными средствами и любой ценой добиться установления контакта с вами. Я воспользовался последним и единственно возможным средством борьбы — симулировать согласие с предложением «Контры» — хранить в тайне свой арест с перспективой работать после войны на «Контру», но мне удалось доказать «Контре», что мои корпоранты, то есть партия, знают об аресте моих людей и подумают, что я также арестован, что, если не произойдет встречи между мною и одним из корпорантов, планы «Контры» рискую провалиться. Арест «Кента» в момент вступления немецких войск в не оккупированную зону позволил наконец «Контре» добраться до меня и моих людей. Несмотря на то, что я и «Андре» неоднократно предупреждали вас летом 1942 года, что «Паскаль», «Герман», «Фино» (имеется в виду Тино. — Ред.) и их люди арестованы, «Контре» удалось продолжать работу с вами от их имени».

В этом отчете Леопольд Треппер подробнейшим образом рассказывает о действительном положении дел в разведывательной организации, о том, как и почему провалились резидентуры в Бельгии, Франции и Германии.

«В мае 1942 года Хемниц капитулировал, был переведен в Берлин и передан в распоряжение «Контры». Там он полностью выдал характер нашей работы, роль Е.К.З., работу «Андре», «Кента», «Отто», «Германа», «Фабриканта» и» Боба», код «Кента» и музыкальные программы станций Оскол и Герман. В результате полученных сведений центральный орган «Контры» создал специальную команду для раскрытия наших групп, Тайного ареста наших людей и продолжения работы с вами от их имени… Под влиянием раскрытия заговора Кент капитулировал, дал различные показания о людях и своих поездках в Берлин, Прагу, и Швейцарию, что «Контре» было известно лишь частично до ареста «Кента». В настоящее время «Кент» сотрудничает с «Контрой», редактируя телеграммы, которые идут к вам от его имени».

Пытаясь спасти коллег, не схваченных еще гестапо, Леопольд Треппер писал: «Опасность грозит «Поку» в Италии. Им известно его имя и адрес 1942 года в Риме… Я даю корпорантам список лиц, которые немедленно должны быть предупреждены о грозящей им опасности. Во Франции «Контра» разыскивает белогвардейского русского журналиста, латвийского экс-генерала и людей «Кента». Предупредите людей из группы «Гари». Надо полагать, что «Коро» и его люди провалились в результате показания Хемница, который вместе с «Кентом» шифровал свой отчет о поездке в Берлин. У «Контры» имеются точные данные о работе «Коро» (псевдоним Харро Шульце-Бойзена, руководителя берлинской разведгруппы НКГБ СССР)». Леопольд Треппер сообщал имена и фамилии руководителей особой команды «Контры», о том, что сам он находится в бывшем здании французской охранки, в камере под номером 600. И в заключение пишет:

«Если моя операция не будет выполнена немедленно, можно опасаться, что меня переведут в Германию. Если моя операция не удастся, знайте, что в эти ужасные и трагические месяцы до последней минуты всей душой с вами и передайте моей семье и детям мой последний поцелуй. Всегда ваш «Отто».

На первой странице этого необычайного письма-отчета, рожденного при столь драматических обстоятельствах, рукою Георгия Димитрова написаны два слова: «Послать т. Ильичеву. 10.7.43.» (Ильичев И.И. — директор, начальник Центра с 8.1942 по 7.45 г. руководитель Главного разведывательного управления Генштаба).

Военный историк А.И. Галаган в своем послесловии к книге «Большая игра» писал: «После получения доклада Л. Треппера Центр взял инициативу в свои руки и начал радиоигру с гестапо в своих интересах. Таким образом, Леопольд Треппер в труднейших условиях, рискуя жизнью, достиг поставленной цели, ликвидировал заговор гестапо и информировал об этом Центр. В этом его большая заслуга».

Приблизительно в те же дни, летом 1943 года, жена Л. Треппера, находившаяся с детьми в эвакуации в Сибири, получила от руководства Центра телеграмму: «Ваш муж — герой. Он работает для победы нашей Родины». Телеграмму подписали: полковник Эпштейн, майор Полякова, майор Леонтьев.

Единственная весточка о войне, которую вел Леопольд Треппер, советский разведчик за рубежом.

Положение Л. Треппера было несколько смягчено, с улицы Соссэ его переместили теперь в гостиницу-тюрьму в парижский город Нейи, где помещались почетные пленники гестапо… Теперь рядом с ним, в одной из камер-комнат, был Гилель Кац. Там же он встретился с «Кентом», страшно удивившимся тому, что Отто тоже принимает участие в нацистской игре… Но Треппер, конечно же, не стал говорить ему правды.

В июне 1943 года в Париж приехал новый шеф зондеркоманды Хайнц Паннвиц, сменивший тяжело заболевшего К. Гиринга. Он пришел с большими планами, мечтал организовать встречу с кем-либо из представителей Разведупра, которого хотел выманить с помощью «Отто». Считал, что нельзя вести игру, если «Гран шеф» находится под арестом, и планировал освобождение Л. Треппера, который должен жить на виду у всех, в Париже. К этому времени тот уже выезжал без большой охраны — с ним был шофер и гестаповец Вилли Берг, на руках необходимые документы и 500 франков — на всякий случай.

В Берлине были довольны — большая игра была в самом разгаре, советский Центр регулярно слал свои сообщения и директивы, в Москву шли фальшивки гестапо. Так прошло все лето.

В августе 1943 года арестованы Фернан Пориоль и Сюзанна Спаак, месяц спустя — группа подпольщиков в Лионе. Л. Треппер был в неведении — что известно гестапо? Как сложится его дальнейшая судьба? Что будет, если зондеркоманда доберется до партийного канала ФКП? Решение пришло внезапно, хотя он давно думал об этом. Это случилось 13 сентября 1943 года.

«Каждую ночь гестаповцы пили, как свиньи, до двух-трех часов, — вспоминает Л. Треппер. — Берг всегда был болен, и я обещал ему прекрасное средство. Крупнейшая в Париже аптека находилась в трех минутах ходьбы от улицы Соссэ, недалеко от вокзала Сен-Лазар.

Накануне вечером Берг сказал, что расшифровка найденных в Лионе радиограмм закончена, и мы должны быть к двенадцати часам на улице Соссэ, у начальства… Там будут уже знать о результатах. Наступил тот день. Спрашиваю его: «Как самочувствие?» — «Очень плохо» — говорит. Предлагаю: «Давайте подъедем в аптеку, еще двенадцати нет. Тут недалеко». Он согласился. Когда подъехали, я сказал: «Ну, господин Берг, пошли». — «Знаете что, — предлагает, — я здесь посижу в машине. Вы идите туда один и возвращайтесь быстрее обратно». Говорю: «Как хотите, давайте лучше пойдем вместе». — «Нет, идите!»

У меня все было рассчитано. Я бежал…»

Началась новая глава в жизни Л. Треппера. После долгих и нелегких скитаний в Париже он установил связь с товарищами, сообщил о себе в Центр и продолжал борьбу с оккупантами вместе с группой борцов Сопротивления до августа 1944 года.

Войска союзных армий приближались к Парижу. Город восстал — парижане вооружались, чтобы разделаться с оккупантами… Команда Х. Паннвица разбегалась, заранее запасшись поддельными документами и паспортами. На улице де Курсель, где они располагались теперь, в автомашины спешно грузили чемоданы и еще какое-то барахло.

К консьержу поспешно подбежал человек с удлиненным озабоченным лицом: «Если проболтаешься — берегись… Тогда тебе не сдобровать!»

Эти слова кричит «Кент», давно ставшийся почти полноправным членом зондеркоманды. Во главе со своим шефом они отправляются на юг, в сторону Австрийских Альп, где хотят укрыться от возмездия за свои подвиги…

Во второй половине дня, 25 августа 1944 года, Л. Треппер и его товарищи примчались на улицу де Курсель…

«И вот мы в разбойничьем логове Паннвица и его сподручных. Здесь пытали наших товарищей, здесь они пережили чудовищные страдания, — рассказывал он. — От небывалого волнения у меня перехватывает дыхание. Осторожно мы продвигаемся вперед — не из страха, но в предчувствии картин воплощенного ужаса…

Они убрались отсюда, все свидетельствует о поспешности их бегства. Письменные столы завалены документами, которые они не успели сжечь. В подвале, на полу камер, в которых томились заключенные, валяется сгнившая солома. Мы входим в ванную комнату. На самой ванне, на кафельном полу, на стенах — везде следы крови… Здесь их истязали! На втором этаже, в помещении картинной галереи — снова расплывшиеся темные пятна… Поднимаемся на третий этаж. В одной из комнат на столе лежат листы бумаги, заполненные цифрами. Сомнений нет: здесь было рабочее место инженера Ефремова. Консьерж подтвердил нам то, что мы предполагали: Ефремов покинул Париж вместе с зондеркомандой…

Мы собираем все документы, которые только можем найти, делаем фотографии внутри и снаружи этого дома Преступления. Все эти неопровержимые доказательства лютого варварства врага мы отправим в Москву».

Старик-консьерж провожает Л. Треппера к выходу. Он явно взволнован событиями этого дня и, обращаясь к нему, передает слова Гилеля Каца: «Если сюда придет человек по имени «Отто» или кто-то из его друзей, скажи ему: «Я погибаю, но каждая частица моего истерзанного тела, моей души кричит — Победа! И я доволен…» Он просил, чтобы не забыли его жену и детей, позаботились о них…»

14 января 1945 года Л. Треппер вместе с членами советской военной делегации прилетел в Москву. На конспиративной квартире, где Леопольд готовил отчет о своей работе, его навестил ответственный чин из Разведупра. Между ними состоялся разговор, определивший дальнейшую судьбу разведчика-антифашиста. Гость предложил ему поговорить о будущем, но Леопольд Треппер сказал, что лучше начать с прошлого… «Почему вы не захотели мне поверить?» — спросил Треппер. Но тот не захотел говорить об этом. Вскоре Л. Трепперу учинили пристрастный допрос и затем передали его на Лубянку.

Особым совещанием при МГБ СССР советский военный разведчик Леопольд Треппер был приговорен к 15 годам тюремного заключения.

«В 1945 году многое мне было не столь ясно, — рассказывал Л. Треппер. — Возвращаясь в Москву, я ехал с сознанием, что сделал максимально возможное, что может сделать человек в борьбе против фашизма. К сожалению, я знал, что за годы войны сталинизм стал еще хуже… Сводились старые счеты. Нашли возможность рассчитаться со старыми кадрами военной разведки. Через несколько месяцев после моего ареста этим людям должно было быть ясно, что они не имели права упрекать меня в измене… У них было слишком много власти».

Выдающийся советский разведчик-коммунист провел почти десять лет в камере-одиночке Лефортовской военной тюрьмы. В справке, которую ему выдали после освобождения, говорилось:

«Дело по обвинению Л.З. Треппера пересмотрено Военной коллегией Верховного суда СССР 26 мая 1954 г.

Постановления Особого Совещания от 18 января 1947 г. и 9 января 1952 г. в отношении Треппера Л.З. отменены, и дело за отсутствием состава преступления прекращено».

В Лосинке, под Москвой, его встретила жена Любовь Евсеевна и подросшие за годы ожидания сыновья — Михаил, Эдгар и Петр. Позже они вспоминали: «Отец не мог ходить, был очень слаб. Весь — серо-землистого цвета, как пергамент…»

После долгих дискуссий семья решила вернуться в Польшу. Л. Треппер вернулся на землю, которую оставил совсем молодым. Он не нашел своих родных — его мать, сестры, родственники — 48 человек стали жертвами нацистского геноцида, погибли в газовых камерах Треблинки и Освенцима.

По поручению ЦК ПОРП Л. Треппер возглавил работу Издательства литературы на еврейском языке, принял активное участие в деятельности еврейской организации Польши.

После событий 1968–1969 годов начались антисемитские выступления и преследование еврейского населения страны.

Леопольд Треппер мужественно встретил новые удары судьбы. Его жена и сыновья Михаил, Эдгар и Петр покинули Польшу. За свою отрицательную позицию к антисемитским акциям, проводившимся по инициативе националистических элементов, Л. Треппер тоже был объявлен «сионистом», хотя всегда стоял на принципиальных позициях коммуниста-интернационалиста. Он вынужден был уехать из страны и снова стал эмигрантом. На имя руководителя легендарной «Красной капеллы» было наложено многолетнее табу.

Солдаты умирают дважды — один раз в бою, от вражеской нули или осколка, в тюремном застенке от рук палача. Другой раз — в результате забвения и беспамятства тех, ради кого они погибли в схватке с коварным врагом.

О себе, о героях и палачах «Красной капеллы» Л. Треппер рассказал в своих воспоминаниях, изданных более чем в 20 странах.

Его книга под названием «Большая игра» была издана и у нас в 1990 году. Голоса бойцов-антифашистов услышали люди, ради которых они жертвовали собой. Имена героев были вырваны из небытия.

Людьми молчаливого подвига назвал Ян Карлович Берзин советских разведчиков, направляемых за кордон. Л. Треппер был в этой славной когорте его верных учеников.

На закате жизни, оглядываясь на пройденный им нелегкий путь, он сказал:

«Где бы я ни был, для меня самым дорогим было и есть то, что я имел честь руководить частью «Красной капеллы». И если в жизни я сделал что-то настоящее, ради чего стоило жить, это те годы, когда я был советским разведчиком».

Леопольд Треппер скончался 19 января 1982 года в Иерусалиме и был похоронен в земле, на которой мечтал построить социализм.

Он был настоящим Героем, потому что подвигом была вся его жизнь.

* * *

Ну и чтобы поставить последнюю точку в этом очерке, следует сказать несколько слов про разведчика «Кента».

8 июня 1945 года «Кент», завербованный им Х. Паннвиц и его помощники Стлука и Кемп были доставлены на Лубянку. «Кент» привез с собой также большое количество секретных документов гестапо.

18 января 1947 года Постановлением Особого совещания при МГБ СССР А.М. Гуревич был приговорен к исправительным трудовым работам в лагере сроком на 20 лет. Отбыв почти 12 лет заключения, освобожден по амнистии. Свой срок отбыли и вернулись в Германию Хайнц Паннвиц и его бывшие помощники по зондеркоманде Стлука и Кемп.

20 июня 1991 года А.М. Гуревича вызвали в Главную военную прокуратуру СССР и сообщили: «На основании проделанной нами работы и в соответствии с указом Президента СССР «О восстановлении прав всех жертв политических репрессий 1920–1950‐х годов» от 13 августа вы считаетесь полностью реабилитированным…»

Что касается жены «Кента» Маргарет Барчи, то она скончалась в начале 80‐х годов в Париже, ничего не зная о подлинной судьбе мужа…

29 июня 1990 года из Аликанте (Испания) раздался телефонный звонок на ленинградской квартире А.М. Гуревича, где он проживал с преданной супругой Лидией Васильевной. Анатолий Маркович, ничего не подозревая, снял телефонную трубку и услышал взволнованный, радостный, далекий голос: «Папа, это ты?» Гуревич замер, тревожно забилось сердце. Что это? Воскресшая греза или чья-то недобрая шутка, а то и провокация? Анатолий Маркович много повидал на своем веку, это научило его сдержанности и осторожности.

— Вы можете назвать имя и фамилию матери, а также тех лиц, которые присутствовали при вашем крещении?

Это был нехитрый пароль, завещанный разведчиком своему сыну.

На том конце, в Испании, ответили: все было верно. А. Гуревич не сомневался, что говорит со своим сыном, о существовании которого он ничего не знал на протяжении десятка лет.

Это было поистине чудо и описать его невозможно.

В феврале 1991 года Мишель Барча (сын А.М. Гуревича. — Примеч. Н.Ш.) с женой и 13‐летним сыном Сашей навестил отца и Лидию Васильевну, которые приняли их в Ленинградской квартире как самых дорогих и близких людей. Это были неповторимые, незабываемые дни. Мишель добился права носить фамилию своего отца. Мать не раз говорила ему, что он может ею гордиться. Мишель сказал, что никогда не верил той клевете, которую возводили на отца недалекие, озлобленные господа. Он хорошо помнил, что мать уверяла — его отец был честен и достоин уважения. Одним словом, это благородный человек, в чем скоро убедились и жена Мишеля, и ее сын — внук А.М. Гуревича.

На склоне лет А.М. Гуревич как бы заново родился. Любовь вдруг ставшей такой большой семьи придала ему новые силы. Он по-прежнему неустанно трудится, ободряет молодежь, которая охотно тянется к нему, делится мудрым житейским опытом с теми, кто в нем нуждается и обращается за поддержкой.

Он отдал все силы укреплению безопасности Отчизны и гордится тем, что честно выполнил до конца свой долг перед Родиной, хотя Отчизна так и не вернула долг своему герою.

Разведчик-нелегал ГРУ Ян Черняк

Ян Петрович Черняк (Янкель Пинсухович Черняк) родился 6 апреля 1909 года в Буковине, входившей тогда в состав Австро-Венгрии, в семье небогатого торговца. Родители пропали без вести во время Первой мировой войны, и мальчик рос в сиротском приюте,

В 1927 году окончил среднюю школу и поступил в Пражское высшее техническое училище, где вскоре стал одним из лучших учеников. Любил изучать иностранные языки. К 20 годам он овладел семью (!), а на языке Шиллера и Гете молодой студент изъяснялся так, что его не отличали от уроженца западногерманских земель. Русский выучил позже. Получив диплом, Черняк некоторое время трудился на электротехническом заводе, но после того, как разразился мировой экономический кризис, был уволен и стал безработным. Тогда он решил продолжить образование и прибыл в Веймарскую Германию. Там он поступил в Берлинский политехнический колледж.

Политические взгляды Черняка сформировались еще в школьные годы, когда он стал членом Социалистического союза молодежи. В Берлине Ян вступил в ряды Коммунистической партии Германии.

В это время он попадает в поле зрения советской военной разведки. В июне 1930 года в одном из берлинских кафе состоялась встреча Яна с сотрудником Разведывательного управления РККА (псевдоним «Матиас»). Он предложил Яну участвовать в борьбе против фашизма, на что последний дал согласие, и вербовка состоялась.

В 1930 году Яна призывают в армию Румынии, и сержант Черняк стал делопроизводителем в штабе артиллерийского полка. От него начинает поступать военная и военно-техническая информация по Германии и ее союзникам. К 1934 году он уже возглавляет самостоятельную резидентуру, действующую в Румынии и за ее пределами.

В 1935 году, после провала одного из информаторов, Черняка срочно отзывают в Москву, где с ним провел беседу начальник разведки РККА армейский комиссар 2‐го ранга Ян Берзин. Было решено направить Яна на спецподготовку. Учебу Черняк проходил под руководством А.Х. Артузова, бывшего руководителя Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ — НКВД который к этому времени был переведен Сталиным на должность заместителя Четвертого (разведывательного) управления Генерального штаба Красной армии.

Времени для изучения русского языка у Яна оказалось мало, так как уже в 1936 году, окончив разведывательную школу, он был направлен в Швейцарию — официальным корреспондентом ТАСС.

Освоившись на месте, Черняк приступает к организации агентурной сети. Обаятельный и коммуникабельный, он быстро и легко находит людей, готовых работать на Советскую Россию. И вскоре среди его ценных источников были такие фигуры, как секретарь министра, глава исследовательского отдела авиационной фирмы, офицер разведки, высокопоставленный офицер в штабе, крупный банкир и т. д. Соответствующей была и информация, которую «журналист» направлял в Центр.

О работе Яна Петровича свидетельствует запись в его характеристике: «Находясь в зарубежной командировке, Черняк проделал исключительно ценную работу по созданию нелегальной резидентуры и лично завербовал 20 агентов».

«Черняк обладал необычной памятью, — пишет автор книги «Рассекреченные судьбы» Александр Авербух, — и с первого прочтения запоминал 10 страниц текста на любом знакомом ему языке, а также расположение 70 предметов в помещении. Безусловный дар гипноза в сочетании с артистизмом позволил ему однажды пройти неузнанным в метре от жены, с которой он прожил 50 лет. Телепат, способный в некоторых случаях читать чужие мысли, он подчас с высокой долей точности разгадывал намерения собеседника».

И еще: «Ян Черняк был очень сильным и ловким, а также нетитулованным мастером рукопашного боя. Располагая примитивными средствами, мог подделать любой документ, изготовить печать, штамп. Его донесения не поддавались посторонней расшифровке, а фотоматериалы при попытке их обработать — засвечивались».

В октябре 1938 года, после заключения Мюнхенского соглашения, Черняк, уже разведчик-нелегал, перебрался в Париж. Обстановка там была крайне напряженной, и поэтому перед тем, как германские войска летом 1940 года вошли в Париж, Ян Петрович предусмотрительно перебрался в Цюрих, а затем дальше — в Лондон.

По данным, которые приводит Александр Авербух, к началу войны члены группы «Крона» (Черняка) занимали видные посты в Рейхе, и поступающая от них информация стратегического и военного характера получала самую высокую оценку в Москве. Ни один из агентов Черняка никогда не был разоблачен гестапо.

Что мы знаем об этих людях? Фактически ничего. Вот только одна фамилия, дающая представление о степени внедрения группы «Крона».

Она «засвечена» в книге Серго Гегечкори «Мой отец — Лаврентий Берия», вышедшей уже после смерти Яна Черняка. Марика Рекк, «девушка моей мечты». Фильм, в котором в заглавной роли сыграла эта прима Третьего рейха венгерского происхождения. Несомненно, Серго Гегечкори знал, о чем говорил. Он тесно работал с отцом и в 1945 году даже входил в группу, которая снабжала Сталина секретной информацией, полученной в кулуарах Ялтинской конференции.

После выхода книги «Мой отец — Лаврентий Берия» ГРУ вроде бы сделало официальное заявление, что никакого отношения к НКВД Марика Рекк не имела, а принадлежала к разведывательной группе Яна Черняка.

Он-то и завербовал актрису еще в 1937 году. Любимица министра пропаганды Геббельса, она добывала сведения исключительной важности. Так это или не так — удел будущих исследователей.

12 июня 1941 года — до сообщений Рихарда Зорге и Леопольда Треппера, — Черняк добыл и передал в Москву секретный приказ главнокомандующего сухопутными войсками Германии о сроке, основных целях и сигналах нападения на Советский Союз в рамках плана «Барбаросса». После нападения Гитлера на Советский Союз нелегальная резидентура Черняка, действовавшая в Германии, Италии и некоторых других европейских странах, не только не прекратила работу, но и стала источником важнейших информационных материалов.

Центр получал от группы Яна Черняка информацию, имевшую огромное значение и оказавшую большое влияние на ход войны. Его агентура, насколько можно судить, состояла из местных кадров, имевших безупречную репутацию и находившихся на службе в рейхе. 35 ценных источников, в том числе в вермахте, гестапо (политическая полиция и разведка) и абвере (военная разведка), а один — непосредственно в ставке Адольфа Гитлера.

«Крона» существовала почти одиннадцать лет. И если о «Красной капелле» Леопольда Треппера и «Красной тройке» Шандора Радо немецкая контрразведка знала и в конце концов смогла напасть на след и ликвидировать — первую в 1942 году, вторую — в 1944‐м, то о нелегальной группе Черняка могла только догадываться по перехваченным радиограммам, которые не поддавались расшифровке.

В Центр систематически поступали данные о системах противовоздушной и противолодочной обороны рейха, новейших технологиях и современных материалах для самолетостроения, боевых параметрах и конструктивных особенностях немецкой военной техники и аппаратов связи, состоянии оборонных отраслей промышленности, запасах стратегического сырья и успехах в создании ракет Фау‐1.

От группы Яна Черняка шли не короткие радиограммы, а кипы технической документации и чертежей. По свидетельству академика А. Берга, получаемые им материалы составляли иногда свыше 1000 листов. Эти материалы посредством хитроумной системы курьерской связи быстро попадали в Москву и давали возможность в короткие сроки с минимальными затратами принимать инженерные решения при разработке и производстве советской военной техники.

Так же как и «Красная капелла», группа Яна Черняка перед Курской битвой передала в Москву достаточно полную техническую документацию по новейшим танкам «тигр» и «пантера». На стол командования легла и сверхсекретная информация о стратегических планах противника на Курском выступе. Целью наступления являлось окружение значительной группы советских войск, занимавших этот район, с их последующим уничтожением. В случае успеха операции поражение Советского Союза становилось делом времени.

Несмотря на огромные потери, Красной армии удалось взять верх в этом важнейшем сражении в истории человечества и разгромить гитлеровские войска, после чего началось изгнание фашистских захватчиков с нашей родной земли.

Особая тема — участие Черняка в ядерном проекте.

В первой половине 1942 года Ян Петрович (псевдоним «Джен») получил задание привлечь к работе на военную разведку сотрудника секретной Кавендишской лаборатории Кембриджа. Ученого звали Аллан Нанн Мей. Он был доктором физики, секретарем Бристольского, а позднее кембриджского отделения Национального исполкома Ассоциации научных работников Великобритании.

В свое время Мей учился в Кембридже с будущим советским агентом Дональдом Маклином («Гомер»). Он был серьезным и замкнутым физиком и при этом сочувствовал коммунистическому движению и Советскому Союзу. В апреле 1942 года Мея пригласили к участию в британской ядерной программе «Тьюб эллойз».

Советская разведка тогда уже была в курсе того, что на Британских островах начались работы по созданию нового оружия на основе расщепления ядра урана. Резидентура внешней разведки НКВД в Лондоне еще в сентябре 1941 года получила сведения от «Гомера» о разработке английскими учеными ядерной бомбы.

Несколько ранее, 3 августа, сведения о начале работ по созданию смертоносного оружия нового поколения в Англии и США получил сотрудник лондонской легальной резидентуры ГРУ полковник Семен Кремер («Барч»). Его информатором был немецкий ученый-физик Клаус Фукс, с июня 1941 года работавший в Бирмингемской лаборатории в рамках проекта «Тьюб эллойз».

Доктор Эмиль Юлиус Клаус Фукс (1911–1988), спасаясь от ареста и преследования нацистов, бежит в 1933 году в Англию и там полностью отдается своему любимому занятию — теоретической физике.

Своими успехами Великобритания и США в значительной степени были обязаны участию в ядерных разработках физиков-эмигрантов, бежавших от Гитлера, среди которых был и Клаус Фукс.

К. Фукс прекрасно понимал, какую угрозу для мира и человечества представляет монопольное владение таким оружием. Он, как и многие другие, считал, что это оружие нужно поставить под международный контроль, и уж во всяком случае секрет атомной бомбы должен быть передан союзнику — Советскому Союзу, чтобы ни одна страна не имела возможности ядерного шантажа.

Главной задачей советской разведки было информировать советских ученых о реальных результатах ведущихся работ по созданию атомного оружия. И эта задача была успешно решена благодаря во многом Клаусу Фуксу и другим источникам.

С весны 1944 по январь 1945 года К. Фукс работал непосредственно в сверхсекретном атомном центре США в Лос-Аламосе, где трудились 45 тысяч гражданских лиц и несколько тысяч военнослужащих. Здесь созданием первой атомной бомбы (A-бомбы) занимались 12 лауреатов Нобелевской премии в области физики из стран Европы и США.

От К. Фукса поступала сверхсекретная информация не только творческого, но и научно-практического характера. Так, в январе 1945 года он передал данные по урановой бомбе и одновременно сообщил о начале работ в США по созданию плутониевой бомбы.

В августе 1945 года предстояло возвращение К. Фукса в Англию и на встрече ему были даны условия связи в Лондоне. В конце сентября 1947 года связь с Фуксом была восстановлена. На встрече Клаус сообщил оперработнику, что ученые Чикагского университета Ферми и Теллер работают над созданием еще более разрушительного оружия — водородной бомбы, и разъяснил принцип ее устройства.

Но время шло, и в отношениях Англии и США многое изменилось.

В июне 1946 года английское правительство решило создать собственную бомбу, так как американцы не спешили делиться своими секретами, и попросило вернуть из США своих специалистов-атомщиков.

Сам К. Фукс был назначен руководителем отдела теоретической физики в атомном центре в Харуэлле и по-прежнему пользовался полным доверием властей Великобритании.

Однако тучи над Фуксом постепенно сгущались. В сентябре 1949 года Агентству национальной безопасности США удалось расшифровать ряд телеграмм нью-йоркской резидентуры советской разведки, в которых имелись сведения о нем как об агенте советской разведки.

Американские спецслужбы информировали об этом британскую контрразведку МИ‐5, которая начала допросы ученого-физика. После чистосердечного признания К. Фукс был арестован 3 февраля 1950 года.

1 марта 1950 года в Лондоне, в центральном уголовном суде Олд Бейли начался судебный процесс над К. Фуксом, «самым опасным шпионом века», как его окрестили в местной прессе. К. Фукс признал свою вину и был приговорен к 14 годам тюремного заключения.

Клаус Фукс вышел из английской тюрьмы на свободу в июне 1959 года, через девять с половиной лет после приговора («за примерное поведение»). Он отказался от весьма престижных предложений заниматься научной работой на Западе и уехал в ГДР к своему отцу. В 1988 году, после продолжительной тяжелой болезни, Клаус Фукс скончался в возрасте 77 лет.

А теперь вернемся снова к Яну Черняку. В июне 1942 года руководство ГРУ направило «Джену» указание приступить к вербовке ученого Мея. Ян Петрович успешно выполнил задание Центра. Он установил контакт с Меем и сумел убедить его в том, что, передавая сведения об английском атомном проекте, он окажет СССР посильную помощь в борьбе с фашизмом. До конца 1942 года Черняк провел с ученым (псевдоним «Алек») несколько встреч и получил от него документальную информацию об основных направлениях научно-исследовательских работ по урановой проблеме в Кембридже.

Кроме того, доктор Мей передал Черняку сведения об установках по отделению изотопов урана, описание процесса получения плутония, чертежи «уранового котла» и описание принципов его работы — всего 130 листов документации. Позднее сам «Алек» вспоминал об этом времени так: «Вся эта история причиняла мне огромную боль, и я занимался этим лишь потому, что считал это своим посильным вкладом в безопасность человечества».

Доктор Мей находился на связи у Черняка до конца 1942 года. В январе 1943 года его перевели в Монреальскую лабораторию Национального научно-исследовательского совета Канады. На последней встрече с «Дженом» были оговорены условия восстановления контактов в Канаде, но без уточнения сроков, — дипломатические отношения СССР с Канадой еще не были установлены.

Сразу после падения Берлина Яна перебрасывают в Америку с основным заданием: разведка по «Манхэттенскому проекту». Занимавшийся этой проблемой военный атташе в Канаде полковник Николай Заботин («Грант») был разоблачен местной контрразведкой. Разразился большой скандал. Заботина немедленно отозвали, а советскому правительству пришлось извиниться за «личную инициативу резидента».

Заменив Заботина, Ян Петрович перестроил работу агентуры, нащупал новые источники информации, и вскоре Центр получил от Черняка первую «почту», содержавшую масштабный доклад о ходе работ по созданию А-бомбы, включая доклад Ферми, перечень научно-исследовательских объектов в США и Канаде. От доктора Мея были получены и натурные образцы урана-235 (162 мг в виде окиси на платиновой фольге).

Дальнейшую судьбу разведчика Черняка решил предатель Игорь Гузенко, шифровальщик советского посольства в Канаде. Прихватив из служебного сейфа секретные документы, он вместе с женой 5 сентября 1945 года попросил политического убежища в Канаде.

Последствия предательства оказались катастрофическими. Образованная по «горячим» следам Канадская королевская комиссия по вопросам шпионажа выявила имена 19 агентов советской военной разведки, из которых 9 были осуждены. Наибольшие потери понесла агентурная группа «Бэк», ориентированная Центром на добывание сведений по А-бомбе.

Полученная от Гузенко информация была доведена до руководителя особого отдела Скотленд-Ярда подполковника Леонарда Барта. Тот получил указание срочно установить личность таинственного «Алека». Барту, который работал в тесном контакте с МИ‐5, не составило труда выяснить, что под этим псевдонимом скрывался доктор Аллан Мей.

15 февраля Барт позвонил Мею на работу и пригласил посетить Управление по атомной энергии. Причина — ему, дескать, необходимо навести справки чисто рутинного характера. Во время беседы за чашкой чая офицер Скотленд-Ярда неожиданно заявил Мею, что располагает неопровержимыми уликами, которые указывают на его сотрудничество с советской разведкой.

Получив нокаутирующий удар, Мей «поплыл». После продолжительного и мучительного раздумья он признался, что действительно, находясь в Канаде, встречался с русским в период с января по сентябрь 1945 года и передал ему образцы урана.

Доктор Мей был арестован 4 марта 1946 года. Его судили и приговорили к 10 годам тюремного заключения. Срок он отбывал в Уэйкфилдской тюрьме в графстве Йоркшир. В январе 1953 года его за примерное поведение досрочно освободили, после чего он устроился на малозначительную работу в Кембридж.

Позднее Мей вновь начал заниматься физикой, в частности исследованиями по теории усталости металла, а его статьи стали появляться в одном из ведущих научных журналов мира «Nature». В 1962 году он покинул Англию и перебрался на африканский континент — в Гану, где ему предоставили место профессора физики в местном университете.

Он внес огромный вклад в дело создания ядерного паритета в мире и при этом никогда не раскаивался в своем выборе. Известный британский научный обозреватель Пинчер сказал о нем так: «Он сумел вернуться в научный мир и получить признание, не дав ни малейшего повода заподозрить его в раскаянии или компромиссе с обществом, чьей безопасности он угрожал, когда передавал секреты А-бомбы русским, политическому делу которых он был тайно предан».

Из-за предательства Гузенко (1919–1982) были провалены и нелегальные резидентуры ГРУ. В ноябре 1945 года, едва избежав ареста, был вынужден немедленно покинуть Америку Залман Литвин («Мулат»), нелегал ГРУ, действовавший в Лос-Анджелесе. В 30‐х годах под чужим именем он окончил Южно-Калифорнийский университет и был оставлен в нем работать. За годы пребывания в США «Мулат» создал обширную агентурную сеть, собиравшую информацию по США и Японии.

В сложившейся ситуации в Москве было принято решение и о немедленном выводе из игры Яна Черняка. В январе 1946 года советский военный корабль, посетивший Америку с визитом доброй воли, доставил его в Севастополь. О случившемся послевоенный начальник ГРУ генерал-лейтенант Ф.Ф. Кузнецов доложил лично Сталину.

Для разбора всех обстоятельств побега Гузенко («Кларк») по указанию Сталина была создана специальная комиссия под руководством секретаря ЦК ВКП(б) Г. Маленкова. В ее состав вошли Л. Берия, В. Абакумов, Ф. Кузнецов, В. Меркулов. По итогам ее работы виновным признали полковника Заботина. Он, его жена и сын были арестованы и находились в лагерях до смерти вождя.

Что касается предателя Гузенко, то он долгое время находился под охраной и на попечении канадской контрразведки. В 1948 году выпустил книгу «Это был мой выбор». Позднее он стал сильно налегать на алкоголь и очень скоро спился. Умер в 1982 году.

В чем причина опалы Яна Черняка? В том, что это была именно опала, сомневаться не приходится. Иначе бы его наградили Золотой Звездой не на пороге могилы. Еврейские авторы, по обыкновению, указывают на «неудобную» национальность этого выдающегося разведчика.

Ян Черняк, в отличие от руководителей «Красной капеллы», остался на свободе. И этот факт, по мнению Виктора Литовкина, свидетельствует «либо о его высочайшем профессионализме, либо о такой жесткой цепочке связей с зарубежной резидентурой, тронув даже звено которой можно было завалить очень ценные источники информации».

Ответ на вопрос, почему все-таки профессионал такого класса, как Ян Черняк, оказался не у дел, содержится, по-видимому, в Энциклопедическом словаре «Разведка и контрразведка в лицах» (Москва, 2002 год).

Там сказано: «Многие его агенты были награждены высокими правительственными наградами. Однако сам он не был награжден из-за того, что не согласился с наказанием полковника Заботина.

Трудно сказать, почему Ян Петрович защищал полковника Заботина (если это, конечно, так). Собранные комиссией факты свидетельствовали явно не в пользу «Гранта». Как было установлено в ходе разбирательства, Гузенко сумел понравиться своему непосредственному начальнику и поэтому пользовался рядом необоснованных льгот. Так, вопреки всем установленным правилам, он вместе с женой и сыном проживал не на территории посольства, а в городе, на частной квартире. И это притом что шифровальщикам даже за пачкой сигарет разрешалось покидать посольство только в сопровождении двух человек — сотрудников посольства (читай резидентуры).

Данный факт вскрылся после того, как первый заместитель начальника 1‐го управления ГРУ полковник Михаил Мильштейн в мае — июне 1944 года совершил инспекционную поездку по легальным резидентурам в США, Мексике и Канаде. В ходе проверки он установил, что Гузенко не только проживает вне посольства, но и имеет доступ к личному сейфу заместителя резидента подполковника Петра Мотинова («Ламонт»). Более того, у Мильштейна сложилось четкое впечатление, что шифровальщик находится на пути к предательству и замышляет побег.

«Перед отъездом, — вспоминал позднее Мильштейн, — я еще раз сказал Заботину решить вопрос о предоставлении Гузенко жилплощади на территории посольства, а сам решил еще раз встретиться с шифровальщиком. Я внимательно слушал его, задавал разные, часто несущественные вопросы и какое-то необъяснимое и тревожное предчувствие на протяжении всего разговора мучило меня. Мне все время виделась в нем какая-то неискренность. Внутренний голос подсказывал мне, что с ним происходит что-то неладное. И вот тогда, в июне 1944 года, я пришел к выводу, что он готовится к побегу. Готовится, но еще не решил окончательно».

По возвращении в Москву Мильштейн доложил о своих подозрениях относительно Гузенко начальнику ГРУ генерал-лейтенанту Ивану Ильичеву и начальнику отдела кадров полковнику С. Егорову. И хотя этот доклад не приняли всерьез, в сентябре на место Гузенко был направлен сменщик — лейтенант Кулаков. Однако Заботин сумел настоять на отмене этого решения, и только в августе 1945 года новый начальник ГРУ генерал-лейтенант Федор Кузнецов отправил шифрограмму о немедленном отзыве Гузенко и его семьи в Советский Союз. Дальнейшие события — известны.

В отличие от других разведчиков-нелегалов, связанных с «Красной капеллой», Ян Черняк остался на свободе. Как уже известно, тот же Шандор Радо после войны был замечен в предательстве, переправлен сотрудниками НКВД в Москву и затем надолго отправлен за решетку. Так же поступили с другими, связанными с «Дорой» резидентами «Красной капеллы» Леопольдом Треппером и Анатолием Гуревичем.

* * *

Шандор Радо не угодил в гестапо, а вот избежать советских тюрем ему не удалось. На свободу «Дора» вышел в 1955 году. Он был полностью реабилитирован, возвратился в Будапешт, где и проживал вместе со своими близкими.

В отличие от руководителей «Красной капеллы» Ян Черняк не подвергался репрессиям. Ему дали возможность спокойно работать переводчиком в ТАСС. По заданию руководства ГРУ Ян встречался с писателем Юлианом Семеновым, когда тот создавал образ Штирлица на фоне атмосферы и порядков гитлеровского рейха. Рассказывают, что сам Ян Петрович считал коллизии «Семнадцати мгновений весны» абсолютно фантастичными.

Детей у него не было. Жил он вдвоем с женой в однокомнатной квартире. Воинского звания у него не было. Он был в ГРУ вольнонаемным. Соответственным был и размер пенсии, которую государство ему выплачивало. А ведь экономический эффект от работы Яна Черняка, по официальному мнению экспертов, составил приблизительно сотни миллионов долларов.

Документы на военного разведчика Яна Черняка находятся в ГРУ на особом хранении. Это означает, что если они и будут преданы гласности, то очень нескоро.

Ян Петрович умирал в одной из рядовых московских больниц, а корреспонденты зарубежных агентств сбивались с ног, разыскивая его по элитным клиникам. Сообщения, связанные с его именем, в те дни стали главной сенсацией. Еще бы! Президент Российской Федерации Б.Н. Ельцин подписал Указ о присвоении военному разведчику Яну Петровичу Черняку звания Героя России. Звезду ему вручали 9 февраля 1994 года начальник Генерального штаба ВС РФ Михаил Колесников и начальник военной разведки Федор Ладыгин. А через 10 дней Ян Петрович скончался на 86‐м году. Когда высокопоставленные представители президента покинули палату, Ян, почему-то шёпотом, сказал жене: «Хорошо, что не посмертно…»

Многие его коллеги, хорошо знавшие Я. Черняка, считают, что он родился в рубашке. Проработать на нелегальном положении 10 лет, выполнить все, что ему поручалось, и не оказаться в руках контрразведки противника! Его неоднократно могли арестовать в Румынии, Бельгии, Франции и других странах и по меньшей мере — расстрелять. Он старался избегать «неприятностей» то благодаря счастливой случайности, то своей потрясающей интуиции.

Такая вот она, профессия разведчика, когда известными становятся, как правило, те, кого предали либо «провалился» сам. Кому же удалось избежать этого, остаются «за кадром». А слава если и настигает вдруг кого-то, то на самом излете жизни.

Ян Петрович Черняк прожил большую и славную жизнь, которая во многом была глубокой тайной и до сих пор в чем-то остается ею.

Ибо, как выразился один из руководителей разведывательного ведомства, разведчик, как никто другой, является срезом своей эпохи, на его судьбу спроецированы все светлые и темные стороны времени, в котором он жил и выполнял свой долг перед Отечеством.

Приложение 1

Без права на славу, во славу Державы

(Гимн нелегальной разведки)

Музыка: Г. Мовсесяна

Вдали от России, любимых и близких,

Стоим мы на страже покоя страны,

Пришлось пережить нам за гранями риска

Не раз по 17 мгновений весны.

Мы пишем незримо той повести главы,

Где каждая строчка дороже, чем жизнь.

Без права на славу, во славу Державы —

Такой у разведчиков главный девиз.

Один в поле воин — доказано нами.

Мы сами солдаты на поле таком,

Нас часто другими зовут именами,

И мы отвечаем чужим языком.

Характеры наши из твердого сплава,

Отчизне мы свято служить поклялись.

Без права на славу, во славу Державы —

Такой у разведчиков главный девиз.

Мы в праздничный вечер поднимем бокалы

За нас и за смену, что следом придет.

Помянем собратьев, которых не стало,

Кого никогда не забудет народ.

За службу в разведке наш тост величавый,

За гордое званье РОССИЙСКИЙ ЧЕКИСТ.

Без права на славу, во славу Державы —

Такой у разведчиков главный девиз.

Приложение 2

Сотрудники внешней разведки — Герои Советского Союза и Герои Российской Федерации

Герои Советского Союза

Вартанян Геворк Андреевич

Васенков Михаил Анатольевич

Ваупшасов Станислав Алексеевич

Кудря Иван Данилович

Кузнецов Николай Иванович

Козлов Эвальд Григорьевич

Ким Евгений Иванович

Лягин Виктор Александрович

Медведев Дмитрий Николаевич

Меркадер Рамон Дель Рио

Молодцов Владимир Александрович

Орловский Кирилл Прокофьевич

Прокопюк Николай Архипович

Рабцевич Александр Маркович

Герои Российской Федерации

Барковский Владимир Борисович

Ботян Алексей Николаевич

Квасников Леонид Романович

Козлов Алексей Михайлович

Коэн Леонтина Тереза Петке

Коэн Моррис Генрихович

Коваль Жорж Абрамович

Нетыкса Виталий Вячеславович

Феклисов Александр Семенович

Шевченко Юрий Анатольевич

Черняк Ян Петрович

Яцков Анатолий Антонович

Иллюстрации

Я.И. Серебрянский

Р.И. Абель

С.М. Шпигельглаз

К.К. Квашнин

А.Г. Дейч

А.М. Коротков

Н.И. Эйтингон

Каридад Меркадер

Рамон Меркадер

Давид Альфаро Сикейрос

В.М. Бережков рядом с И.В. Сталиным

Фотографии немецкого антифашиста Арвида Харнака, сделанные после ареста в гестапо

Фотографии Х. Шульце-Бойзена, сделанные после ареста в гестапо

А.М. Гуревич

А.М. Гуревич с сыном Мишелем

Африка де Лас Эрас

Ж.А. Коваль

Д.А. Быстролётов

Д.А. Быстролётов в тюрьме

А.А. Яцков

П.М. Фитин

Л. Коэн

Г.С. Люшков

А.С. Орлов

И.С. Гудзенко дает интервью. 1954 г.

И.Г. Старинов

К.Е. Ворошилов пожимает руку И.Г. Старинову. 1937 г.

Л.З. Треппер

Слева направо: И. Григулевич, кинооператор Р. Кармен, разведчики Л. Василевский (Тарасов) и Г. Сыроежкин в Испании

И.Р. Григулевич с супругой в Южной Америке

А.-Н. Мэй

Клаус Фукс

Примечания

1

Татарами до революции называли азербайджанцев.

2

Беленький Марк Натанович (1891–1938). В 1937 г. зам. наркома пищевой промышленности СССР. Арестован 9.11.1937 г. Расстрелян 8.2.1938 г. Реабилитирован.

3

Блюмкин Яков Григорьевич (1898–1929). С 1923 г. во внешней разведке. В 1928–1929 гг. нелегальный резидент ИНО на Ближнем Востоке. В октябре 1929 г. арестован и расстрелян.

4

Треппер Леопольд (1904–1982). В 1924 году в Палестине. В 1938–1940 гг. резидент РУ РККА в Бельгии. В 1942 г. арестован немцами, в 1943 г. бежал. В 1945 г. был арестован СМЕРШ, в 1947 г. приговорён к 15 годам заключения. Освобождён в 1954 г. Умер в Израиле.

5

Шарапов Э.П. Судоплатов против Канариса. М., 2004.

6

Илья Григорьевич Старинов (1900–2000 гг.) «Дедушка» русского спецназа. Диверсант № 1. Участник Гражданской войны, Финской кампании, действовал в Испании и прошёл от звонка до звонка Великую Отечественную войну. Прожил 100 лет. Похоронен на Троекуровском кладбище в Москве.

7

Ягода Генрих Григорьевич (наст. Ягода Енох Гершенович, 1891–1938). В 1929–1934 гг. зам. председателя ОГПУ. В 1934–1936 гг. нарком НКВД. Расстрелян.

8

Мессинг Станислав Адамович (1890–1837). С окт. 1929 по31 июля 1931 г. начальник ИНО ОГПУ.

9

Дьяконов Павел Павлович (1878–1943). Служил на различных должностях в Генеральном штабе. С 1914 г. на военно-дипломатической службе. В 1917–1920 гг. военный атташе в Лондоне. В 1924–1940 гг. секретный сотрудник разведки. В 1940 г. был арестван гестапо. Освобождён после предоставления советского гражданства. В 1941 г. возвратился в СССР. Был арестован. По ходатайству разведки освобождён. Скончался от простуды.

10

Так до 1932 года называлась часть территории Саудовской Аравии.

11

Зборовский Марк (1908–1990). Агент ИНО с 1933 г. С 1941 г. проживал в США. После войны порвал отношения с советской разведкой. Профессор антропологии в Сан-Франциско.

12

О Н.В. Скоблине (1893–1937) публикуется подробный очерк в книге: Шварёв Н.А. Разведчики-нелегалы СССР и России. М.: Родина, 2006.

13

Глинский Станислав Мартынович (1894–1937). С 1924 г. сотр. ИНО ОГПУ. В 1926 г. пом. резидента в Данциге. В 1927 г. резидент в Польше. В 1928–1930 гг. резидент в Финляндии и Латвии. В 1934–1937 гг. резидент во Франции. Расстрелян в 1937 г.

14

Фитин П.М. (1907–1971), генерал-лейтенант. В 1941 г. начальник I разведывательного управления НКГБ. В 1946–1947 гг. заместитель уполномоченного МГБ в Германии. В 1954–1963 гг. работал на руководящих должностях на гражданке.

15

Из архива семьи Серебрянских.

16

В странах Латинской Америки МОПР нередко называли «Красной помощью», «Socorro Rojo» — по-испански.

17

Особое задание. Сборник чекистских рассказов. M.: Московский рабочий, 1977.

18

В целях конспирации Григулевич сознательно исказил дату и причину отъезда из Испании.

19

Леопольдо Ареналь родился в 1911 г. в Мексике. В 1932 г. вступил в молодежную организацию мексиканской компартии, стал редактором газеты «Спартак». В 1935 году перешел на освобожденную партийную работу.

20

П. Пастельняк — представитель Центра, обеспечивавший оперативную связь «Тома» и «Фелипе», в том числе и связь с Москвой.

21

Каридад дель Рио родилась в 1892 году в Сантьяго-де-Куба. Ее отец был губернатором провинции. В начале XX в. семья переехала в Испанию. Каридад вышла замуж. Родила 4 сыновей и одну дочь. В 1934 г. вступила в компартию Франции. В 1936 г. Каридад была привлечена к сотрудничеству с разведкой НКВД.

22

Посольство СССР было открыто в Мехико лишь во второй половине 1943 года.

23

А. Купер работал на разведку НКВД еще в Испании. Родился он в Женеве, в испанской семье с «еврейскими корнями», которая затем перебралась в испанский портовый город Bигo.

24

Имеется в виду «Ось Берлин — Рим — Токио».

25

Мануэль Деликадо Муньос (1901–1980) вступил в КПИ в 1926 г. В годы гражданской войны работал в Мадриде. После поражения республики перебрался во Францию. Затем Чили, Аргентина, Уругвай. Прибыл в Испанию в 1976 году.

26

Виктор Дефрутос, 1906 г.р. В 1933 г. прибыл в Испанию. Был секретарем РK КПИ в Мадриде. В гражданскую войну командовал 10‐й дивизией. После поражения Испанской республики выехал в СССР.

27

Т. Проэнса проходит по материалам расследования убийства Дж. Ф. Кеннеди. В период ее работы в посольстве Кубы в Мехико она встречалась с Ли Харви Освальдом. В начале 60‐х Проэнса была арестована кубинской контрразведкой и осуждена на несколько лет тюремного заключения за «связь с ЦРУ».

28

Папоров Ю. Академик нелегальных наук. СПб., 2004. С. 111.

29

В костариканских рецензиях на книгу о Григулевиче отмечалось, в частности, что это объективное свидетельство о человеке выдающихся личных качеств, который входит в список великих агентов, прославивших советские специальные службы.

30

Существует мнение, что Григулевич «сократил» имя Боннефил до буквы Б., потому что у многих костариканцев оно неизменно ассоциируется с семьей Хоакина Гутьерреса.

31

Подразделение разведслужбы вооруженных сил Италии — СИФАР — было создано в сентябре 1949 г. Первым ее начальником стал бригадный генерал Джованни Карло Ре.

32

Эйтингон (1899–1981). Только через 10 лет после освобождения из тюрьмы Главная военная прокуратура России вынесла заключение, что в действиях Эйтингона за все годы его службы не выявлено фактов, которые могли быть инкриминированы ему как преступление.

Content

Николай Александрович Шварёв
Разведчики бывшими не бывают

От автора

Разведчик-нелегал Я.И. Серебрянский (1892–1956)

Советский разведчик А.М. Коротков (1909–1961)

Полковник Африка де Лас Эрас

Разведчик-нелегал Дмитрий Александрович Быстролётов (1901–1975)

Легендарный советский разведчик Жорж Коваль

Резидент НКВД в Москву не вернулся

Илья Григорьевич Старинов — дедушка русского спецназа

Легенда нелегальной разведки

В разведку Л. Треппер пришел по призванию (1904–1962)

Разведчик-нелегал ГРУ Ян Черняк

Приложение 1

Приложение 2

Иллюстрации

Примечания