Мэгги Нельсон

Аргонавты

Maggie Nelson

The Argonauts

Graywolf Press

The Argonauts

Copyright © 2015 by Maggie Nelson

All rights reserved.

© Михаил Захаров, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2021

* * *

Посвящается Гарри

Аргонавты

Октябрь 2007-го. Ветер Санта-Ана срывает с эвкалиптов длинные белые полосы коры. Мы с подругой рискуем жизнью, обедая на улице, и она предлагает мне набить на костяшках слово «НЕДОТРОГА» — напоминание о том, какие плоды приносит эта поза. Но едва ты вставляешь мне в зад на сыром полу своей славной холостяцкой берлоги, я, уткнувшись лицом в бетон, выплевываю заклинание — признание в любви. На прикроватном столике у тебя «Моллой», а в темной и сухой душевой кабинке — штабель дилдо. Что может быть лучше? «Как тебе нравится?» — спрашиваешь ты и задерживаешься в ожидании ответа.

Всю жизнь до нашего знакомства меня не отпускала мысль Витгенштейна о невыразимом, которое (невыразимо) содержится в выраженном. Эта мысль менее популярна, чем благоговейное о чем невозможно говорить, о том следует молчать[1], но, как мне кажется, более глубока. Ее парадокс буквально в следующем: зачем я пишу или почему я не перестаю писать.

Ибо она не подпитывает и не сгущает тревогу вокруг невозможности выразить словами то, что им неподвластно. Она не требует от произносимого быть тем, чем оно по определению быть не может. Не делает она и уступок, не приободряет: О, можно было бы столько сказать, если б хватило слов! Слов всегда хватает.

Напрасно невод в брешах упрекать, гласит моя энциклопедия.

Таким образом, можно не только подмести замусоренный пол пустой церкви, но и заставить сиять красивые витражи под сводами. Потому что невозможно поднасрать словом в пространстве, предназначенном для Бога.

Я всё это уже проговорила где-то еще, но теперь пытаюсь сказать что-то новое.

Вскоре я выяснила, что тебя точно так же всю жизнь не отпускало убеждение, что слов всегда не хватает. Что их не просто не хватает, но они разъедают всё лучшее, настоящее, текучее. Мы много об этом спорили, с жаром, но беззлобно. Когда мы даем вещам имена, говоришь ты, мы начинаем видеть их иначе. Всё неименуемое отпадает, теряется, погибает — так уж работает наш заурядный мозг. Ты говоришь, что к этой ясности тебя привел не отказ от языка, а глубокое в него погружение: на экране, в разговоре, на сцене, в тексте. Мои доводы были в духе воззрений Томаса Джефферсона на церкви: да здравствует изобилие, калейдоскопический вихрь, переизбыток[2]. Я настаивала: слова не только именуют. Я зачитала вслух начало «Философских исследований». Плита, вскричала я, плита![3]

Я было решила, что выиграла. Ты не прочь допустить существование неплохого человека, неплохого человеческого животного, даже если человеческое животное пользуется языком, даже если сама способность пользоваться языком определяет его человечность — даже если человечность как таковая подразумевает погром и испепеление нашей бесконечно разнообразной, бесценной планеты, а также ее — нашего — будущего.

Но и я изменилась: по-новому взглянула на неименуемые вещи или, по крайней мере, на те, чья сущность в мерцании, текучести. Я вновь признала, как грустно, что мы рано или поздно вымрем, и как несправедливо, что из-за нас вымрут и другие; перестала самодовольно повторять: Всё, что вообще мыслимо, можно мыслить ясно [Людвиг Витгенштейн], — и заново задалась вопросом, мыслимо ли всё.

А ты — едва ли тебе был знаком деланный комок в горле. Всегда на милю впереди, с потоком слов в кильватере. Как могла я догнать тебя? (Иными словами, откуда вообще взялось твое желание ко мне?)

Назавтра или через день после признания в любви, обуреваемая новой уязвимостью, я отправила тебе фрагмент из «Ролана Барта о Ролане Барте», в котором Барт сопоставляет субъекта, который произносит «я люблю тебя», и аргонавтов, которые «в ходе плавания обновляли свой корабль, не меняя его имени»[4]. Даже если все части заменены, Арго всё равно зовется Арго; так и значение слов «я люблю тебя» должно постоянно обновляться, поскольку «работа любви и речи именно в том, чтобы всякий раз придавать одной и той же фразе новые модуляции».

Я сочла этот фрагмент романтичным, а тебе в нем привиделся намек на отступление. Оглядываясь назад, скажу, что правы оказались мы оба.

У тебя получилось пробить мое одиночество, сказала я тебе. Одиночество было продуктивным и зиждилось на недавно обретенной трезвости, длинных прогулках до спортзала и обратно по заросшим бугенвиллиями переулкам Голливуда, катании по Малхолланд-драйв, которым я коротала долгие ночи, и, естественно, маниакальных приступах письма, когда я училась не обращаться к кому-то конкретному. Но время пробить его пришло. Думаю, я могу поделиться всем, не жертвуя собой, прошептала я тебе на кровати в подвале. Такие плоды приносит одиночество, если им правильно распорядиться.

Пару месяцев спустя мы вместе отметили Рождество в отеле в центре Сан-Франциско. Я забронировала для нас номер через интернет в надежде, что за мои старания и благодаря совместно проведенному времени ты полюбишь меня навсегда. Дешевизна отеля, как выяснилось, объяснялась отвратительно шумным ремонтом и расположением в самом сердце героинового Тендерлойна. Ну и пускай — у нас были другие дела. Солнце пробивалось сквозь крысиного цвета жалюзи, за которыми грохотали рабочие, а мы приступили к делу. Только не убей меня, сказала я, когда в твоих руках (улыбка) оказался кожаный ремень.

За Бартом последовала еще одна попытка — стихотворение Майкла Ондатже:

Целую живот

целую покрытую шрамами

лодочку твоей кожи. История —

вот что: ты на ней приплыла

и дальше несешь с собой

И тебя, и меня в живот

целовали разные

кого второй и не знает

И вот что

я благословляю каждого

кто тебя целовал сюда[5]

Я отправила этот фрагмент не потому, что достигла той же умиротворенности, а в надежде, что однажды смогу ее достичь — что ревность схлынет и я смогу без отчуждения и отвращения лицезреть имена и образы других, нанесенные на твою кожу. (На одном из первых свиданий мы заглянули к «доктору Татоффу»[6] на бульвар Уилшир — у обоих от перспективы разделаться с прошлым кружилась голова. Из салона мы вышли огорченные — прейскурантом и невозможностью полностью вывести пигмент.)

После обеда подруга, посоветовавшая «НЕДОТРОГУ», проводит меня в свой офис и предлагает погуглить тебя за меня — проверить в интернете, какое местоимение ты предпочитаешь, ведь, вопреки или, скорее, благодаря тому обстоятельству, что мы каждую минуту свободного времени проводим в постели и уже планируем съезжаться, я до сих пор не задала тебе этот вопрос. Наоборот, я быстро научилась избегать местоимений. Секрет в том, чтобы перестать раздражаться от бесконечного повторения одного и того же имени, научиться прятаться в грамматических тупиках, отдаться упоению конкретикой. Необходимо принять существование чего-то за рамками Двоицы, особенно когда вы пытаетесь быть образцовыми партнерами — тем более супругами. Супруги — противоположность пар. Бинарных оппозиций — вопрос — ответ, мужское — женское, человек — животное и т. д. — больше нет. Этим, вероятно, и является разговор — наброском становления [Жиль Делёз / Клер Парне].

Но, как бы я ни преуспела в таком разговоре, я до сих пор не могу без стыда или неловкости покупать авиабилеты на двоих или от лица нас обоих вести переговоры с отделом кадров. Дело не в собственном стыде или неловкости — скорее мне стыдно за тех, кто выносит неверные суждения и кого вопреки раздражению приходится поправлять, — но как их поправишь, ведь слов не хватает.

Как вообще слов может не хватать?

Изголодавшаяся по любви, я лежу на полу в кабинете моей подруги и искоса наблюдаю за тем, как она скроллит бесконечный светящийся массив ненужной мне информации. Я хочу тебя вне знания других о тебе, хочу, чтобы мне никогда не приходилось прибегать к третьему лицу. «Смотри, цитата Джона Уотерса. Говорит: „Она огонь“. Наверное, тебе стоит говорить „она“. Блин, Джон Уотерс фигни не скажет». Это было давно, говорю я, поднимая взгляд от пола. Всё могло измениться.

Работая над буч-бадди-муви «Суком или крюком»[7], вы с соавтором Сайласом Говардом условились, что друг к другу буч-персонажи будут обращаться в мужском роде, а во внешнем мире продуктовых магазинов и властных фигур к ним будут обращаться в женском. Суть была не в том, что всё вдруг встанет на свои места, если внешний мир научится использовать предпочитаемые ими местоимения, — ведь даже если бы посторонние и обращались к ним в мужском роде, это был бы иной мужской род. Значение слов зависит от того, кто их произносит, — и тут ничего не поделаешь. Нужно не просто создавать новые слова (бой, цисгендерный, андрофэг) и устремляться претворять их в жизнь (хотя это, очевидно, действенный и прагматичный подход). Нужно также осознавать множественность возможных употреблений, возможных контекстов, крыльев, на которых взмывают слова. Например: Ты всего лишь дырка, дающая в себя войти, шепчешь ты. Например: Муж, произношу я.

В начале отношений мы посетили званый ужин, на котором давняя знакомая Гарри (предположительно, гетеросексуальная или, по крайней мере, состоящая в гетеросексуальном браке) повернулась ко мне и спросила: «А у тебя до Гарри были другие женщины?» Я опешила. «Гетеро всегда были от Гарри без ума», — без тени смущения продолжила она. А женщина ли Гарри? И гетеро ли я? Что общего у моих прежних отношений с «другими женщинами» с нынешним романом? Зачем мне знать, что другие «гетеро» без ума от моего Гарри? Неужели он околдовал меня своей сексуальной энергией — колоссальной, как я уже поняла, — и вскоре отправится соблазнять других, бросив меня одну? Почему эта женщина, которую я едва знаю, так со мной разговаривает? Когда, наконец, Гарри вернется из туалета?

Многих раздражает, что Джуна Барнс предпочитала говорить: «Я просто люблю Тельму», — вместо того, чтобы открыто признать свою гомосексуальность. Похожие слова (пускай и не точь-в-точь) Гертруда Стайн говорила об Элис. Пожалуй, это и правда возмутительно с политической точки зрения, но я всегда находила что-то романтическое в том, чтобы позволить индивидуальному опыту желания взять верх над категориальным. Вспоминается, как искусствовед Ти Джей Кларк защищал свой интерес к живописцу восемнадцатого века Никола Пуссену от воображаемых хулителей: «Называть интерес к Пуссену ностальгией или элитизмом — всё равно что называть любовь к самому близкому человеку „гетеро- (или гомо-) сексизмом“, „моногамией“ или „собственничеством“. Да, к сожалению, эти слова могут быть применимы; но сами чувства могут быть куда полнее и человечнее — заключать в себе больше эмпатии и человеческих возможностей, — чем чувства, не запятнанные подобными аффектами или побуждениями». В данном случае, да и в любом другом, быть запятнанным — значит стать глубже, а не дискредитировать себя.

А кроме того, все знают, что у Барнс и Стайн были женщины, помимо Тельмы и Элис. Знала об этом и сама Элис: по-видимому, она так обезумела от ревности, когда выяснила, что в раннем романе Q. E. D. Стайн зашифровала рассказ о своей интрижке с некой Мэй Букстейвер, что, редактируя и набирая на печатной машинке тексты Стайн, навострилась избавляться от слов may и май[8], став таким образом невольным соавтором «Стансов в размышлениях».

В феврале я уже колесила по городу, пытаясь найти для нас и твоего сына, с которым мне еще только предстояло познакомиться, достаточно большую квартиру. Наконец мы нашли дом на холме — с глянцевым темным паркетом, видом на гору и неприлично завышенной арендной платой. Получив ключи, мы в тот же вечер в ребяческом восторге постелили тонкое одеяло на паркете нашей будущей первой спальни.

Гора. Поросшая колючками, со стоячим водоемом на верхушке, но на целых два года — наша гора.

И вот я уже складываю в стопку стираные вещи твоего сына. Ему только что исполнилось три. Такие маленькие носочки! Такие крохотные трусики! Я изумлялась им, грела ему каждое утро какао — не очень горячий, порошка с ноготок — и часами напролет играла с ним в павшего воина. Игра заключалась в том, что он падал без чувств со всей своей амуницией: кольчужным капюшоном, мечом, ножнами — и раненой рукой, перевязанной шарфом, а я была доброй Синей колдуньей, с ног до головы осыпавшей его целебной пылью, чтобы вернуть к жизни. У меня была злобная сестра-близнец; она валила его с ног своим ядовитым голубым порошком. Но на сей раз я его лечила. Он лежал без движения, закрыв глаза и чуть улыбаясь, а я произносила монолог: Откуда появился сей солдат? Что привело его сюда — в такую даль? Как сильно ранен он? Коли проснется — будет мил, свиреп? Поймет ли он, что я на стороне добра, — или решит, что я — моя сестра? Что сделать мне, чтоб к жизни возвратить его?

Той осенью повсюду, как сорняки, появлялись знаки «ГОЛОСУЙ ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ 8»[9], самый вопиющий из которых воткнули в прекрасную лысую гору, мимо которой я проходила каждый день по дороге на работу. На знаке были изображены четыре фигуры из палочек, воздевшие руки к небу в пароксизме радости — гетеронормативной, надо думать, поскольку одна из них была в треугольной юбке. (Что это, вообще, за треугольник такой? Моя пизда? [Айлин Майлз]) «ЗАЩИТИТЕ ДЕТЕЙ КАЛИФОРНИИ!» — весело призывали человечки.

Каждый раз, проходя мимо знака, воткнутого в ни в чем не повинную гору, я вспоминала снимок Кэтрин Опи «Автопортрет/Самопорезание»[10] 1993 года: Опи сфотографировала собственную спину с вырезанным на ней рисунком дома и двух женских фигур из палочек, держащихся за руки (в двух треугольных юбках!), а также солнышка, облачка и двух птичек. Когда она делала снимок, из ран еще сочилась кровь. «Опи, на момент создания работы недавно расставшаяся со своей партнершей, жаждала создать семью, и образ высвечивает всю болезненную противоречивость этого желания», — поясняет статья в Art in America.

«Не понимаю, — сказала я Гарри, — кому нужен плакат за Предложение 8, но с двумя треугольными юбками?»

Гарри пожал плечами: «Кэти, наверное».

Когда-то я написала книгу о том, как в гей-поэзии (Эшбери, Скайлер) и женской поэзии (Майер, Нотли) раскрывается тема сожительства[11]. Я написала ее, когда жила в Нью-Йорке — в малюсенькой душной мансарде на оживленной бруклинской улице, подчеркнутой линией метро F. В непригодной к использованию духовке лежало окаменелое мышиное дерьмо, холодильник, за исключением пары бутылок пива и протеиновых батончиков с арахисом и медом, был пуст, кроватью служил матрас на листе фанеры, который опасно покачивался на пластиковых ящиках из-под молочных бутылок, а сквозь пол я утром, днем и ночью слышала одно и то же «осторожнодверизакрываются». В этой квартире я в лучшем случае проводила около семи часов в день, лежа на кровати. Но чаще я спала где-нибудь еще. Большую часть того, что мне довелось написать и прочесть, я написала и прочла в публичных местах — и эти строки тоже пишу в публичном месте.

Я была очень рада так долго снимать жилье в Нью-Йорке, потому что, снимая — по крайней мере, как делала это я, не ударившая и пальцем о палец, чтобы привести место в порядок, — можно позволить вещам вокруг буквально разваливаться на части. Затем, когда уже немного чересчур, просто съезжаешь.

Многие феминистки требовали отмены модели домашнего быта как отдельной, неотъемлемо женской среды и реабилитации домашнего пространства как этического, аффективного, эстетического и публичного [Сьюзен Фрейман]. Не уверена, что конкретно подразумевается под «реабилитацией», но, сдается мне, что в своей книге я метила примерно туда же. Но уже тогда я подозревала, что занималась этим только потому, что у меня не было дома — и мне это нравилось.

Мне нравилось играть в павшего воина, потому что так я могла изучить лицо твоего сына в состоянии безмолвного покоя: его большие миндалевидные глаза, уже немного веснушчатую кожу. А он явно получал непривычное, расслабляющее удовольствие просто лежа на полу в невидимой броне, пока абсолютно незнакомая женщина, которая быстро становилась частью семьи, приподнимала и осматривала каждую его конечность, чтобы найти рану.

Недавно к нам заглянула моя подруга и взяла для кофе кружку, доставшуюся мне в подарок от матери. Такие кружки с любым фото на выбор можно заказать с помощью онлайн-сервиса «Снэпфиш». Я была от нее в ужасе, но это самая большая из наших кружек, так что мы решили ее оставить на случай, если кому-то захочется корыто теплого молока.

Вау, сказала моя подруга, наполняя кружку. В жизни своей не видела ничего более гетеронормативного.

На фото я со своей семьей: мы все принарядились, чтобы пойти на «Щелкунчика» на Рождество — этот ритуал был важен для моей матери, когда я была маленькой, и мы с ней решили возродить его, когда у меня появились собственные дети. Я на седьмом месяце беременности будущим Игги, у меня высокий конский хвост и леопардовое платье; Гарри и его сын, неотразимые, облачены в одинаковые черные костюмы. Мы в доме моей матери перед камином, на котором вывешены носки с нашими инициалами. Выглядим счастливыми.

Но что в этом кричит о гетеронормативности? То, что моя мать сделала кружку с помощью буржуазного «Снэпфиша»? То, что мы открыто присоединяемся (или с неохотой соглашаемся присоединиться) к давней традиции — фотографироваться семьей на праздниках во всём своем праздничном великолепии? То, что моя мать сделала мне кружку, отчасти чтобы подтвердить, что она признает мое существование и принимает мое племя в свою семью? Что насчет моей беременности — она тоже по определению гетеронормативна? Или все-таки предполагаемая оппозиция между квирностью и размножением (или, если выразиться более изящно, материнством) — это скорее реакционное принятие того, как всё устаканилось в мире квиров, чем признак некой онтологической истины? Отомрет ли предполагаемая оппозиция, если квиры будут больше рожать? Будем ли мы по ней скучать?

Разве беременность не квирна по определению, если она фундаментально изменяет «обыкновенное» состояние и предполагает радикальную близость (и радикальное разобщение) с собственным телом? Как может настолько странный, причудливый и трансформирующий опыт одновременно означать или приводить в действие самую возмутительную форму конформизма? Или это еще один способ отказать всему, что слишком тесно связано с человеческой самкой, в приближенности или принадлежности к понятиям, наделенным ценностью (в данном случае — нонконформизму или радикальности)? Но как быть с тем, что Гарри — ни мужчина, ни женщина? Я особенный — два в одном, поясняет Валентин, его персонаж в «Суком или крюком».

Когда или как новые системы родства подражают прежним установкам нуклеарной семьи и когда или как они радикально реконтекстуализируют их и переосмысляют родство [Джудит Батлер]? Где проходит граница? Или даже не так: кто ее проводит? Скажи своей подружке, пускай найдет кого-нибудь еще, с кем можно поиграть в семью, сказала твоя бывшая, когда мы съехались.

Мнить себя подлинной, подразумевая, что остальные просто прикидываются, пытаются соответствовать или подражают, — приятно. Но от любой незыблемой претензии на подлинность, особенно в контексте идентичности, недалеко и до психоза. Коль скоро человек, возомнивший себя королем, — безумец, не меньший безумец король, возомнивший себя таковым [Жак Лакан].

Возможно, именно поэтому концепция «подлинного „я“» психолога Д. В. Винникотта так меня трогает. Можно стремиться к подлинности, можно помочь другим почувствовать себя подлинными и можно почувствовать подлинным себя — это чувство Винникотт описывает как коллективное, первичное ощущение себя живым, ощущение «живых телесных функций, работы телесной ткани и органов <…>, включая сердечную деятельность и дыхание»[12], делающее возможными спонтанные жесты. Для Винникотта ощущение подлинности не реакция на внешние раздражители и не некая идентичность. Это переживание, которое расходится по телу. Помимо прочего, оно дарит желание жить.

Некоторые находят удовольствие в том, чтобы соотносить себя с некой идентичностью — как в знаменитой строчке с тобой я чувствую себя как настоящая женщина[13], которую прославили Арета Франклин и позднее Джудит Батлер, отметившая дестабилизирующую силу этого сравнения. Но такое соотнесение может вызывать и ужас, не говоря о том, что для кого-то оно вообще невозможно. Невозможно двадцать четыре часа в сутки жить с осознанием собственного пола. К счастью, гендерное самосознание обладает спорадической природой [Дениз Райли].

Один мой знакомый говорит, что думает о гендере как о цвете. У гендера и цвета есть некая общая онтологическая неопределенность: не совсем точно говорить, что объект есть цвет, как и то, что у объекта есть цвет. Многое меняется в зависимости от контекста: все кошки серы и т. д. Не является цвет и произвольным. Однако ни одна из этих формулировок не означает, что данный объект бесцветен.

Неправильное прочтение [ «Гендерного беспокойства»] выглядит примерно так: с утра я встаю, заглядываю в шкаф и выбираю свой гендер на сегодня. Я могу вытащить предмет одежды и изменить свой гендер: стилизовать его, а вечером поменять его вновь, чтобы стать радикально иной, так что в итоге мы имеем некую коммодификацию гендера, облачение в гендер как своего рода консьюмеризм… Но на самом деле я имела в виду, что само формирование субъектов, само формирование персон в определенном смысле служит предпосылкой гендера — что гендер не выбирают и что «перформативность» — не радикальный выбор и не волюнтаризм… Перформативность связана с повторением (и зачастую форсированным повторением) репрессивных и болезненных гендерных норм с целью их переозначивания. Это не свобода, а лишь вопрос того, как разобраться с ловушкой, в которой неизбежно оказывается каждый [Джудит Батлер].

Наверное, ты должна подарить ей кружку в ответ, размышляет моя подруга, попивая кофе. Как насчет кружки с окровавленной головкой Игги, вылезающей из твоей вагины? (Ранее тем же днем я рассказала ей, что меня немного задело нежелание моей матери смотреть на фотографии моих родов; Гарри напомнил мне, что мало кто любит рассматривать подобные снимки, особенно наиболее красочные из них. Я была вынуждена признать, что в прошлом относилась к фотографиям чужих родов так же. Но в собственном послеродовом тумане я чувствовала себя так, словно произвести Игги на свет — огромное достижение; почему моя мать не гордилась моими достижениями? Она ведь заламинировала страницу из New York Times, где говорилось, что я получила стипендию Гуггенхайма, черт возьми. Не в силах выбросить коврик с газетной вырезкой (неблагодарность) и одновременно не зная, что еще с ним сделать, я подложила его под стульчик Игги, чтобы еда не пачкала пол. Учитывая, что стипендия ушла на его зачатие, каждый раз, стирая губкой кусочки пшеничных хлопьев или брокколи, я испытываю смутное чувство удовлетворения.)

Во время первых совместных выходов в свет я много краснела, а от удачи кружилась голова, в которую никак не укладывалось пламенеющее осознание того, что я настолько очевидным образом получила всё, что хотела, всё, что только можно пожелать. Красивого, талантливого, остроумного, четкого, волевого тебя. Мы часами хихикали на красном диване. Если мы продолжим в том же духе, приедет полиция счастья и арестует нас. Арестует за нашу удачу.

Что, если я там, где мне и нужно? [Дебора Хэй] До тебя я всегда полагала, что эту мантру можно использовать только для того, чтобы справиться с разочарованием или даже катастрофой. Я и представить не могла, что она применима к радости.

В «Дневниках раковой больной»[14] Одри Лорд восстает против императива к оптимизму и счастью, с которым столкнулась в медицинском дискурсе о раке груди. «Неужели я действительно боролась с радиационными отходами, расизмом, фемицидом, химической модификацией нашей пищи, загрязнением окружающей среды, насилием и психическим уничтожением нашей молодежи лишь для того, чтобы избежать главной и важнейшей обязанности — быть счастливой? — пишет Лорд. — Давайте же искать „радость“ вместо настоящей еды, свежего воздуха и психически здорового будущего на пригодной для жизни земле! Как будто счастье само по себе сможет защитить нас от последствий корыстного безумия».

Счастье не защита и однозначно не обязанность. Свобода быть счастливой ограничивает человеческую свободу, если у тебя нет свободы быть несчастной [Сара Ахмед]. Но одна из этих свобод может войти в привычку, и только ты знаешь, какую выбрала.

История свадьбы Мэри и Джорджа Оппенов[15] — одна из немногих известных мне гетеросексуальных историй, в которых фиктивность лишь добавляет браку романтики. История такова: однажды вечером в 1926 году Мэри отправилась на свидание с Джорджем, которого едва знала по университетскому курсу поэзии. Мэри вспоминает: «Он приехал забрать меня на „Форде“ модели T своего соседа по комнате, и мы выехали на природу, сидели и говорили, потом занялись любовью и проговорили до утра… Так мы еще никогда не общались — сплошным потоком». Утром по возвращении в общежитие Мэри узнала, что отчислена; Джордж был временно отстранен от занятий. После чего они вместе двинули автостопом по открытой дороге.

До того как Мэри встретила Джорджа, она была твердо настроена против брака и считала его «катастрофической западней». Но она также знала, что двое людей, путешествующие вместе и не состоящие в браке, уязвимы перед законом Манна — одним из многочисленных законов в американской истории, которые номинально утверждались для того, чтобы бороться с однозначно плохими вещами вроде сексуального рабства, но на деле применялись, чтобы преследовать тех, чьи отношения государство считает «аморальными».

И вот в 1927 году Мэри вышла замуж. Она описывает этот день так:

Несмотря на мою непоколебимую уверенность в том, что наши с Джорджем отношения государства не касаются, нам совсем не хотелось угодить в тюрьму во время путешествия, поэтому мы поженились в Далласе. Девушка, с которой мы познакомились, дала мне пурпурное бархатное платье, а ее парень угостил нас пинтой джина. Джордж надел мешковатые бриджи, принадлежащие его соседу по комнате; пить джин мы не стали. Мы купили кольцо за десять центов и направились в здание суда из уродливого красного песчаника, которое и поныне стоит в Далласе. Я назвала собственное имя, Мэри Колби, а Джордж воспользовался псевдонимом Дэвид Верди — он скрывался от отца.

Вот так Мэри Колби и вышла замуж — правда, не совсем за Джорджа Оппена, а за Дэвида Верди. Они ускользнули как от закона, так и от богатой семьи Джорджа (которая к тому моменту уже наняла частного сыщика, чтобы разыскать беглецов). Эта лазейка — тонкая полоска света, которая будет озарять их дом на протяжении следующих пятидесяти семи лет. Пятидесяти семи лет неустанной борьбы с парадигмой.

Я давно знаю о безумцах и королях; я давно знаю, каково это — чувствовать себя подлинной. Мне повезло — я чувствовала себя подлинной, с каким бы умалением и угнетением ни сталкивалась. И я давно знаю, что квир-гордость приходит тогда, когда отказываешься стыдиться, видя, как тебя стыдится другой [Сара Ахмед].

Так почему же упреки твоей бывшей в том, что мы играем в семью, жалят так больно?

Некоторые вещи нужно познать много раз. Иногда забываешь, потом вспоминаешь. А потом забываешь, но вновь вспоминаешь. И забываешь заново.

С присутствием — то же, что и со знанием.

По словам Винникотта, если бы ребенок мог говорить со своей матерью, вот что бы он сказал:

Я нахожу тебя.

Ты пережила то, что я делал с тобой,

Когда я учился понимать, что ты — это не я.

Я использую тебя.

Я забываю тебя.

Но ты помнишь меня.

Я же всё больше забываю тебя.

Я теряю тебя.

Мне очень грустно[16].

Идея Винникотта о «достаточно хорошем» материнстве сейчас переживает вторую волну популярности. Она везде: от блогов для мамочек до графического романа Элисон Бекдел «Ты моя мама?» и гор критической теории. (В альтернативной вселенной вышла бы книга под названием «Зачем читать Винникотта сегодня?»)

Однако, несмотря на популярность Д. В. Винникотта, приобрести внушительное собрание его сочинений в нескольких томах до сих пор нельзя. С его текстами нужно знакомиться небольшими порциями, запятнанными контактом с настоящими вздорными матерями или иным обывательским использованием, из-за которого не так-то просто канонизировать Винникотта как титана психологии. В конце одного из сборников я нахожу следующие источники вошедших в него эссе: выступление перед Ассоциацией детских садов Великобритании и Северной Ирландии; эфиры Би-Би-Си для матерей; «вопросы и ответы» из программы Би-Би-Си «Женский час»; конференции о грудном вскармливании; лекции для акушерок и «письма в редакцию».

Во многом именно благодаря таким простым, сорным источникам Винникотт — единственный детский психолог, не потерявший для меня интереса и значимости на первых годах жизни Игги. Болезненный детский садизм и «плохая» грудь Кляйн, блокбастер-сага об Эдипе и перегруженное «fort/da» Фрейда, тяжеловесное Воображаемое и Символическое Лакана — внезапно все они оказались недостаточно житейскими, чтобы объяснить, каково это — быть ребенком, заботиться о ребенке. Неужто кастрация и Фаллос сообщают нам глубокие Истины о западной культуре? Или все-таки лишь истину о нынешнем положении вещей, которое не всегда будет таковым? [Элизабет Уид] Поразительно и стыдно подумать, что я многие годы считала подобные вопросы не только имеющими смысл, но и требующими ответа.

Перед лицом такой фаллоцентрической серьезности мне остается лишь погрузиться в делинквентное, антиинтерпретационное состояние. Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства[17] Сьюзен Сонтаг. Но даже эротика кажется слишком тяжеловесной. Мне не нужны ни эрос, ни герменевтика моего ребенка. И тот, и другая недостаточно грязны, недостаточно радостны.

В один из тех длинных дней, что слились в единый длинный день младенчества Игги, я наблюдаю за тем, как он, упорствуя, по-пластунски подползает к выходу во двор и приостанавливается на четвереньках в размышлениях, каким сухим дубовым листом похрустеть первым. Его мягкий маленький язычок, всегда немного белый посередине от молока, высовывается изо рта в нежном предвкушении, как черепаха, показывающаяся из панциря. Я хочу остановить мгновение — возможно, навсегда — и восславить его, прежде чем перейти к решительным действиям, — прежде чем стать той, кто устраняет посторонние предметы, или, если опоздаю, — той, кто вытаскивает их у него изо рта.

Читатель/ница, вы живы и читаете эти строки, потому что кто-то хорошенько следил за тем, чтобы вы в исследовательском порыве не тащили в рот что попало. Перед лицом этого факта Винникотт придерживается довольно несентиментального мнения, что мы ничем не обязаны этим людям (зачастую, но ни в коем случае не всегда женщинам). Но мы обязаны признаться самим себе, что «вначале мы были психологически абсолютно зависимы и это „абсолютно“ означает Абсолютно. И нам повезло — нас встретили обычной преданностью».

Под обычной преданностью Винникотт понимает обычную преданность. «Это банально, когда я объясняю, что под „преданностью“ я понимаю просто преданность». Винникотт — писатель, которому хватает обычных слов.

Как только мы съехались, мы тут же столкнулись со срочной задачей обустроить для твоего сына изобильный и надежный дом — достаточно хороший, а не развалившийся или осыпающийся. (Эти поэтические эпитеты позаимствованы из классической книги о гендерквирных моделях родства «Мамин дом, папин дом»[18].) Вернее, не совсем так — мы знали об этой задаче заранее; по сути, в том числе из-за нее мы так быстро и съехались. Конкретно передо мной встала срочная задача научиться быть приемным родителем. А ведь эта идентичность может быть ох как чревата! У моего отчима были свои недостатки, но теперь, когда я понимаю, каково это — находиться в таком положении, каждое слово, которое я когда-либо направляла против него, начало преследовать меня саму.

Неважно, насколько вы замечательный, любящий, зрелый, мудрый, успешный, находчивый или ответственный человек, но, будучи приемным родителем, вы структурно уязвимы перед ненавистью или отвращением, и с этим ничего не поделаешь — остается только терпеть и продолжать сеять семена здравомыслия и благости перед лицом какого угодно дерьма, что встретится на пути. И от культуры тоже не ждите похвалы: биологические родители непорочны, как продукция телеканала «Холлмарк», в то время как приемные — встревают в чужие дела, думают только о себе, браконьерствуют, оскверняют и растлевают.

Всякий раз, когда я слышу слово приемный в некрологе (например, «X оставил после себя троих детей и двоих приемных детей»), когда мои взрослые знакомые говорят что-нибудь вроде: «Блин, прости, не смогу — нужно на выходных заехать к отчиму», — или когда во время трансляции Олимпиады камера показывает трибуны, а закадровый голос сообщает: «А вот и мачеха X, болеющая за него», — мое сердце замирает — просто потому, что об этой связи объявляют во всеуслышание, говорят в положительном ключе.

Больше всего я обижена на своего отчима не потому, что «он недостаточно любил меня». Нет — я обижена на него за то, что он не смог дать мне понять, что ему нравилось жить со мной и моей сестрой (возможно, ему и не нравилось); за то, что он редко говорил мне, что любит меня (опять же, возможно, он меня и не любил — ведь, как говорится в одной из книг для приемных родителей, которую я заказала на первых порах, любовь предпочтительна, но не обязательна); за то, что он не выполнил свои обязанности и оставил нашу мать после двадцати лет брака, не попрощавшись по-человечески.

Думаю, ты переоцениваешь сознательность взрослых, гласило его последнее письмо, которое он отправил мне только после того, как я не выдержала и написала ему первой спустя год молчания.

И, пускай его уход ранил и разозлил меня, это наблюдение было неоспоримо верным. Этот кусочек правды, доставшийся мне напоследок, начал новую главу моей взрослой жизни, в которой я осознала, что к возрасту ничего, кроме него самого, не прилагается. Остальное опционально.

Семья бобриков: другая любимая игра моего малыша-пасынка, в которую мы играли утром в постели. Он был Бобриком, малюткой-бобром с дефектом речи, из-за которого он всякий раз повторял букву Б (например, кузен Эван превращался в бузена Бэвана, и т. д.).

Иногда Бобрик играл дома вместе со своей бобровой семьей, восхитительный в своем упорном переиначивании; а иногда он пускался в самостоятельные приключения — на поиски съестного. Одним таким утром Бобрик нарек меня Бамбочкой — производным от «мамочки», но с сюрпризом. Я восхищалась изобретательностью Бобрика — и она не ослабевает.

Брака как такового у нас в планах не было. Но, когда мы проснулись утром 3 ноября 2008-го и, пока вскипал чайник, прослушали по радио текущие результаты экзит-поллов, нам внезапно показалось, что Предложение 8, похоже, будет принято. Мы удивились своему изумлению — оно обнажило пассивную, наивную веру в то, что стрелка компаса моральной вселенной так или иначе укажет на справедливость. На самом же деле у справедливости нет координат, нет телеологии. Мы погуглили «как пожениться в Лос-Анджелесе» и выдвинулись в мэрию Норуолка, где, как обещал оракул, дело могло быть сделано, по пути оставив наше небольшое бремя в детском саду.

Приближаясь к Норуолку — где мы, черт возьми? — мы проехали мимо нескольких церквей, рядом с которыми стояли знаки с вариациями на тему «один мужчина + одна женщина: так пожелал Господь». Мы также проехали мимо десятков пригородных домов с лужайками, в которые были вколочены таблички «ГОЛОСУЙ ЗА ПРЕДЛОЖЕНИЕ 8» с неутомимо радостными фигурами из палочек.

Бедный брак! Мы собрались его прикончить (непростительно). Или упрочить (непростительно).

Возле норуолкской мэрии расположилось несколько белых палаток, а на парковке — целая флотилия голубых фургонов местных новостных телеканалов. Мы вдруг струсили — мы с Гарри не хотели становиться делегатами от лица квиров, вступающих в брак на враждебной территории непосредственно перед принятием Предложения 8. Никто из нас не хотел оказаться в завтрашней газете рядом с безумцем в шортах-карго, с пеной у рта размахивающим знаком «БОГ НЕНАВИДИТ ПИДОРАСОВ». Внутри у стойки регистрации брака выстроилась длиннющая очередь — в основном гомики и дайки всех возрастов, а также множество молодых гетеросексуальных пар, преимущественно латиноамериканского происхождения, которые, по-видимому, были озадачены причиной аншлага. Пожилые мужчины в очереди перед нами рассказали, что заключили брак пару месяцев назад, но, получив по почте свидетельство, обнаружили, что их подписи были безнадежно испорчены. Теперь они отчаянно пытались всё исправить, чтобы официально остаться в браке вне зависимости от исходов голосования.

Вопреки обещаниям в интернете, часовня была забронирована до конца дня, поэтому пары, оформившие бумаги, должны были пойти куда-нибудь еще для какой-то официальной церемонии. Мы пытались понять, каким образом заключение контракта с так называемым светским государством предполагает прохождение каких-либо духовных ритуалов. Люди, которые уже договорились со священниками о заключении брака позже в тот же день, предложили сделать свои церемонии коллективными, чтобы все, кто хотел пожениться до полуночи, могли присоединиться. Ребята перед нами пригласили нас на свою пляжную свадьбу в Малибу. Мы поблагодарили их, но вместо этого набрали «411» и спросили название свадебной часовни в Западном Голливуде — разве не там живут все наши? «Есть часовня на бульваре Санта-Моника — называется Голливудская», — сказал голос.

Голливудская часовня оказалась смрадной дырой на краю квартала, где я прожила три самых одиноких года своей жизни. Приемную и часовню разделяли пошлые бордовые шторы из бархата; обе комнаты с персиковой отделкой под камень были украшены дешевыми готическими канделябрами и искусственными цветами. Дрэг-квин на входе выполняла тройную функцию: привратницы, вышибалы и свидетеля.

Читатель/ница, здесь мы и поженились; нас сочетала браком преподобная Лорелея Старбак. Преподобная Старбак предложила предварительно обсудить с ней клятвы; мы сказали, что нам они по барабану. Она настояла. Клятвы остались стандартными, но без местоимений. Церемония прошла в спешке, но после произнесения клятв нас разнесло. Мы рыдали, опьяненные своей удачей, а затем с благодарностью приняли два леденца в форме сердца с надписью «ГОЛЛИВУДСКАЯ ЧАСОВНЯ» на обертках и понеслись за малышом, чтобы успеть в детский сад до закрытия, а по прибытии домой расстелили спальные мешки на крыльце с видом на нашу гору и вместе съели шоколадный пудинг.

Тем же вечером преподобная Старбак, в поле «вероисповедание» указавшая «метафизическое», отправила наши документы, а также документы сотен других пар срочной курьерской службой каким бы то ни было властям, уполномоченным признать наш речевой акт правомерным. К концу дня 52 % калифорнийцев, участвовавших в голосовании, выступили за принятие Предложения 8, приостановив таким образом заключение «однополых» браков на территории штата и обратив условия нашей правомерности. Голливудская часовня исчезла так же быстро, как появилась, чтобы, возможно, однажды возникнуть вновь.

Больше всего в бесконечном повторении формулы «однополые браки» меня раздражает то, что среди моих знакомых квиров нет практически никого, кто считал бы главной особенностью своего желания «однополость». Да, многие лесбийские книги о сексе, написанные в 1970-х, были о возбуждении — и даже политической трансформации — от встречи с собственным отражением. Эта встреча была, остается и может быть важной, поскольку мы видим в отражении то, за что нас оскорбляли, разделяем отчуждение или интернализированное отвращение к желанию и заботе. Посвятить себя чьей-то киске — это еще и способ посвятить себя своей собственной. Но, какую бы тождественность я ни отмечала в своих отношениях с женщинами, она заключается не в тождественности Женщине и точно не в тождественности частей тела. Она заключается в общем сокрушительном понимании того, каково это — жить в условиях патриархата.

Мой пасынок уже вырос из «павшего солдата» и «семьи бобриков». Пока я пишу эти строки, он слушает трек «Funky Cold Medina» на своем айподе, лежа на красном диване с закрытыми глазами. Гигантский, девятилетний.

Мы живем в очень странный исторический момент, когда консервативное беспокойство и отчаяние, вызванные губительным воздействием квиров на цивилизацию и ее институты (главным образом брак), соседствуют с беспокойством и отчаянием, которые множество самих квиров испытывает по поводу провала квирности, не сумевшей погубить цивилизацию и ее институты, и их недовольством ассимиляционистским, немыслимо неолиберальным поворотом мейнстримного ЛГБТК-движения, потратившего много сил на то, чтобы вымолить право доступа к двум исторически репрессивным структурам: браку и армии. «Я не из тех пидоров, что наклеивают радугу на автомат», — заявляет поэт Си Эй Конрад. Если гетеронормативность что-то и обнажает, так это то тревожное обстоятельство, что тебя могут сделать жертвой, даже если ты вовсе не радикал; это очень часто происходит среди гомосексуалов, как и среди других угнетенных меньшинств [Лео Берсани].

Это не обесценивание квирности. Это напоминание: если мы хотим большего, чем прорваться внутрь репрессивных структур, нам предстоит еще много работы.

На прайде-интервенции в Окленде в 2012 году один из активистов-антиассимиляционистов развернул баннер с надписью «КАПИТАЛИЗМ ВЫЕБЫВАЕТ ИЗ НАС КВИРОТУ». Текст памфлета-раздатки гласил:

Мы знаем: то, что разрушительно для гетерообщества, никогда не будет превращено в товар или очищено от бунтарства. Поэтому мы держим свои позиции — как грозные гомики, квиры, дайки, трансдевчонки и мальчишки, небинарные и любые гибриды и все, кто между, а также те, кто одновременно отрицает всё перечисленное.

Мы выжидаем, ставя на кон свое время, наносим удары тут и там и мечтаем о мире, где все угнетенные сплотятся и атакуют. Мы хотим найти тебя, товарищ, если и ты этого хочешь.

За абсолютное уничтожение Капитала, несносные сучки, которые всё здесь разнесут нахрен.

Я была благодарна их интервенции: в этом мире есть много всего, что стоит разнести нахрен, а время беспечно утверждать, что от одного лишь секса с кем угодно и как угодно этот механизм заклинит, давно позади. Но я никогда не отзываюсь на товарищ и разделить эту фантазию об атаке тоже не могу. Напротив, с годами я пришла к пониманию революционного языка как своего рода фетиша, а в таком случае единственным ответом на вышесказанное может быть: Наши диагнозы схожи, но перверсии несопоставимы.

Возможно, переосмысления требует само слово радикальность. Но на что нам тогда держать курс вместо нее или в дополнение к ней? На открытость? Достаточно ли в этом блага, достаточно ли силы? Только вы сами знаете, когда прибегаете к средствам защиты и пытаетесь сохранить свое эго, а когда открываетесь и позволяете всему рассыпаться — позволяете миру быть таким, какой он есть, и работаете с ним, вместо того чтобы бороться. Вы единственный, кому это известно[19] [Пема Чодрон]. Но дело в том, что и сами вы знаете не всегда.

В октябре 2012-го, когда Игги было почти восемь месяцев, меня пригласили выступить в Университете Биола, протестантском вузе в окрестностях Лос-Анджелеса. Темой ежегодного симпозиума факультета искусств было искусство и насилие. Пару недель я сомневалась насчет приглашения. Ехать было недалеко; гонорара за полдня работы хватило бы на целый месяц услуг няни для Игги. Но было и чему возмутиться: университет отчислял студентов за гомосексуальность или вступление в гомосексуальную связь. (Как и американская армия с ее политикой «Не спрашивай, не говори», Биола не заморачивается по поводу того, чем является гомосексуальность — идентичностью, речевым актом или поведением: любой проступок, и тебя выгоняют.)

Чтобы узнать больше, я обратилась к программному заявлению на сайте университета и обнаружила, что в Биоле не признают любой секс вне «библейского брака», определенного в тексте как «преданный гетеросексуальный союз между одним генетическим мужчиной и одной генетической женщиной». (Меня впечатлило слово «генетический» — très au courant[20]!) Покопавшись в сети, я узнала, что существует (или существовала) студенческая группа под названием «Биольский квир-андеграунд», появившаяся пару лет назад в рамках протеста против антигомосексуальной политики университета, — в основном они писали что-то в интернете и тайком развешивали плакаты в кампусе. Название группы казалось многообещающим, но мое воодушевление угасло, когда я прочла рубрику «Часто задаваемые вопросы» на их странице:

В: Каково отношение Биольского андеграунда к гомосексуальности?

О: Как ни странно, некоторым людям не вполне ясны наши взгляды на место ЛГБТК в христианстве. Поясняем: мы поддерживаем гомосексуальное поведение в его надлежащем контексте: браке… Мы придерживаемся уже опубликованных положений Биолы о том, что добрачный секс грешен и не входит в план Господень, уготовленный людям, и верим, что это правило приложимо и к гомосексуалам и другим членам ЛГБТК-сообщества.

И какой же это «квир»?

Ив Кософски Седжвик хотела проложить дорогу такому «квиру», который вмещал бы в себя любые виды сопротивления, разрывов и несоответствий, почти или совсем не связанных с сексуальной ориентацией. «Квир — непрерывный момент, модуляция, мотив — возвратный, вихревой, troublant[21], — пишет она. — Он в высшей степени относителен и странен». Ей хотелось, чтобы этот термин выражал нескончаемое воодушевление, стал своего рода местозаменителем — номинативом, как Арго, готовым наречь литые или подвижные детали, утвердительным, но вместе с тем ускользающим. Вот что делает реклейминг со словами — они остаются (настаивают на том, чтобы оставаться) беглецами[22].

В то же время, «принимая во внимание силу запрета, который действовал против какого угодно однополого сексуального выражения в прошлом и продолжает действовать сейчас», Седжвик утверждала, что «любой, кто не признает этих коннотаций или вытесняет их из определительного центра термина [квир], дематериализует любую возможность самой квирности».

Иными словами, ей хотелось всего и сразу. Можно многому научиться у людей, которые хотят всего и сразу.

Седжвик писала: «Что нужно — всё, что нужно, — для того, чтобы определение „квир“ отвечало истине, так это побуждение к использованию его от первого лица», ведь «те, кто пользуются определением „квир“ по отношению к самим себе, используют его иначе, нежели по отношению к другим». И хотя безумно раздражает, когда какой-нибудь белый гетеросексуальный парень называет свою книгу «queer» (неужели тебе своих слов мало?), в конечном счете всё, вероятно, к лучшему. Седжвик долгое время была замужем за мужчиной, секс с которым, согласно ее собственному описанию, был ванильным и в основном после душа, — так что она лучше других знала о возможностях употребления этого термина от первого лица. И ей за это досталось — как и за то, что она идентифицировалась с гомосексуальными мужчинами (и более того, как гомосексуальный мужчина), а лесбиянок едва удостаивала и кивка. Некоторые сочли реакционным то обстоятельство, что «королева квир-теории» поместила в центр своих исследований мужчин и мужскую сексуальность (например, в книге «Между мужчинами: английская литература и мужское гомосоциальное желание»[23]), пускай и во имя феминистской критики.

Но таковы были идентификация Седжвик и ее интересы; она была предельно честна. И при личной встрече она излучала сексуальность и харизму столь мощные, индивидуальные и неотразимые, что ее не сдержали бы никакие рамки маскулинности и феминности, — она была толстой, веснушчатой, легко краснеющей, всегда в каком-нибудь цветастом наряде, щедрой, до жути милой, чуть ли не садистически образованной и, когда я наконец встретилась с ней, смертельно больной.

Чем больше я думала о программном заявлении Биолы, тем больше понимала, что поддерживаю частные группы взрослых людей, которые по взаимному согласию решают жить так, как им хочется. Если эта конкретная группа взрослых не желает заниматься сексом вне «библейского брака» — пускай. Но в конечном счете именно это предложение не давало мне уснуть: «Неверные модели возникновения [вселенной] постулируют, что (а) Бог не вмешивался в создание природы и/или (б) люди разделяют общее физическое происхождение с более ранними формами жизни». Разделенное с более ранними формами жизни происхождение для меня священно. Я отказалась от приглашения. Вместо меня выступил «сценарный гуру» из Голливуда.

Нас, раскрасневшихся от радости в доме на холме, вдруг накрыло густой тенью. Твоей матери, которую я видела лишь единожды, диагностировали рак груди. По-прежнему продолжался процесс об опеке над твоим сыном, и призрак гомофобного или трансфобного судьи, решающего его судьбу, судьбу нашей семьи, маячил вдалеке, как торнадо. Ты изо всех сил старался, чтобы сын был счастлив и чувствовал себя любимым; в бетонном закутке, который служил нам задним двором, ты установил для него горку, а у крыльца — детский бассейн, у батареи поставил лего-станцию, а к балкам в его комнате привязал качели. Мы вместе читали перед сном, а потом я оставляла вас наедине и ночь за ночью, стоя за закрытой дверью, слушала, как ты поешь ему «I’ve Been Working on the Railroad» своим мягким голосом. Среди советов, как быть приемным родителем, я прочла, что подводить итоги развивающимся в новой семье связям нужно не каждый день и не раз в месяц или год, а каждые семь лет. (Тогда эта временная рамка показалась мне абсурдной; но сейчас, спустя семь лет, — здравой и проливающей свет.) Твоя неспособность жить в собственном теле достигала апогея: днем и ночью твои шея и спина пульсировали от боли из-за того, что торс (а соответственно, и легкие) был туго стянут на протяжении почти тридцати лет. Ты утягивался даже на ночь, но к утру пол был всегда завален подшитыми спортивными бюстгальтерами и грязными бинтами — ты называл их «зажималами».

Я просто хочу для тебя свободы, сказала я с гневом под видом сожаления, с сожалением под видом гнева.

Ты еще не поняла? заорал ты в ответ. Я никогда не буду так же свободен, как ты, никогда не буду в этом мире своим, никогда не буду своим в своем теле. Так было и так будет всегда.

Тогда мне очень тебя жаль, сказала я.

Или, может быть, я сказала: Хорошо, только не тащи меня за собой.

Мы знали, что нечто — вероятно, всё — собиралось развалиться. Мы надеялись, что это будем не мы.

Ты показал мне эссе о бучах и фэм со строчкой «быть фэм — значит привнести честь туда, где прежде был стыд». Ты пытался мне что-то сказать, дать информацию, которая мне бы пригодилась. Вряд ли ты хотел, чтобы я запомнила именно эту строчку, — вряд ли ты ее даже заметил, — но я ее запомнила. Я хотела и всё еще хочу преподнести тебе любой жизненно необходимый дар по мере своих сил; я смотрела и всё еще смотрю в гневе и агонии на то, с каким рвением мир накидывает кучи говна на тех из нас, кто хочет сокрушить (или просто не может не сокрушать) те нормы, что отчаянно требуют сокрушения. Но в то же время я ощутила смятение: я никогда не думала о себе как о фэм; я знала, что обладаю привычкой давать слишком много; я была напугана словом честь. Как могла я рассказать тебе всё это и остаться в нашем пузыре, хихикая на красном диване?

Я сказала тебе, что хочу жить в мире, где противоядием от стыда служит не честь, а честность. Ты сказал, что под «честью» имел в виду другое. Мы до сих пор пытаемся объяснить друг другу, что для каждого из нас значат эти слова; возможно, мы никогда не перестанем.

Ты написала обо всех сторонах своей жизни, за исключением одной — квирности, сказал ты.

Погоди, ответила я, я о ней еще не написала.

И посреди всего этого мы начали обсуждать мою будущую беременность. Когда всякий раз кто-нибудь спрашивал у меня, почему я хочу ребенка, я не могла ответить. Но немоте желания была обратно пропорциональна его величина. Я и прежде ощущала это желание, но в последние годы отказалась от него — или, скорее, отпустила. И вот посмотрите на нас. Жаждущих, как и многие другие, чтобы всё сложилось. Но теперь я стала старше и нетерпеливее; я понимала, что «отпусти» очень скоро превратится в «не упусти». Когда и как мы приступим; сколько будет горя, если не удастся; что, если мы позовем, а дух ребенка не откликнется.

Судя по идеям вроде «достаточно хорошего» материнства, Винникотт — довольно жизнерадостная душа. Но он также берет на себя и труд объяснить нам, через что пройдет ребенок, если поддерживающее окружение будет недостаточно хорошим:

примитивные агонии

вечное падение

всевозможная дезинтеграция

разъединение тела и психики

плоды лишений

распад на куски

вечное падение

умирание умирание умирание

утрата всякой надежды на возобновление контакта

Можно утверждать, что Винникотт здесь говорит метафорически — как это сделал Майкл Снедикер в более взрослом контексте: «Когда тебя ебут, ты, вопреки заявлениям Берсани, вовсе не разлетаешься на куски на самом деле»[24]. Но даже если ребенок не умирает в буквальном смысле, когда поддерживающее окружение его подводит, он может продолжать умирать, умирать, умирать. Постановка вопроса, что может пережить психика или душа, во многом зависит от того, из чего, по-вашему, они сделаны. Дух — это материя, истонченная до предела: тончайшая! [Ральф Уолдо Эмерсон]

Как бы то ни было, нужно заметить, что Винникотт описывает «примитивные агонии» не как нехватку или лакуну, а как вещи: «плоды».

В 1984 году Джордж Оппен умер от пневмонии, вызванной осложнениями болезни Альцгеймера. Мэри Оппен умерла несколько лет спустя, в 1990-м, от рака яичников. После смерти Джорджа на стене над его рабочим столом обнаружили несколько прикрепленных записок. Одна из них гласила:

Жизнь с Мэри была

почти даже слишком прекрасна

в это трудно поверить

В нашу нелегкую пору я много думала об этой записке. Временами она наполняла меня едва ли не садистским желанием раскопать какое-нибудь доказательство того, что Джордж и Мэри — хотя бы иногда — были несчастливы: какой-нибудь знак того, что его поэзия вставала между ними, что каким-то глубинным образом они не понимали друг друга, говорили друг другу ужасные вещи или расходились по важнейшим вопросам, например: должен ли Джордж сражаться во Второй мировой, насколько эффективна Коммунистическая партия, стоит ли оставаться в изгнании в Мексике, и т. д.

В этом не было злорадства. Но была надежда. Я надеялась, что такое действительно происходило и что Оппен, подпрыгивая на волнах между замешательством и ясностью, характерных для беспощадного неврологического упадка, всё равно был достаточно тронут, чтобы написать:

Жизнь с Мэри была

почти даже слишком прекрасна

в это трудно поверить

Так что, к своему стыду, я искала. Искала доказательство их несчастья и в то же время скрывала от себя то, что мои поиски напоминали мне об одном чрезвычайно дисфункциональном фрагменте из воспоминаний Леонарда Майклса[25] о мучительных, взрывоопасных и в конечном счете катастрофических отношениях со своей первой женой Сильвией. Узнав, что его друг состоит в таких же ужасных отношениях с такими же ужасными ссорами, Майклс написал: «Я был благодарен ему и испытывал облегчение, от удовольствия у меня кружилась голова. Значит, и другие так живут… Каждая пара, каждый брак ненормален. Одна лишь мысль об этом очистила мой организм, как кровопускание. Я был, по несчастью, обыкновенен, по обыкновению несчастен». Он и Сильвия поженились, и вскоре, пару несчастных лет спустя, она умерла от передозировки сорока семью таблетками «Секонала».

Разумеется, Оппены иногда ссорились и делали друг другу больно, сказал ты, когда я рассказала тебе о своих изысканиях. Скорее всего, они просто держали это при себе из уважения и любви друг к другу.

Что бы я ни пыталась нарыть на Джорджа и Мэри Оппенов, я так ничего и не нашла. Однако я нашла нечто неожиданное в автобиографии Мэри «Значит жизнь»[26], которую она опубликовала, когда разум Джорджа начал угасать. Я нашла Мэри.

Поискав «Значит жизнь» на «Амазоне», я нашла всего один отзыв. Его написал парень, поставивший книге одну звездочку. Он жаловался: «Приобрел эту книгу в надежде получить представление о жизни одного из моих любимых поэтов. Совсем мало о Джордже и много о Мэри». Это ее автобиография, придурок ты, подумала я, а потом осознала, что двигалась по аналогичной траектории.

До появления на свет дочери, Линды, Мэри пережила несколько мертворождений (судя по всему, слишком много — число она не сообщает) и смерть ребенка на шестой неделе жизни. По этому поводу Мэри пишет:

Роды… Кажется, я боюсь писать об этом. Во время родов я была одна; я никогда не обсуждала их даже с Джорджем. Он удивился, когда узнал, что роды — мое наивысшее эмоциональное переживание, настолько личное, что я никогда о нем не говорила… Мне хотелось, чтобы оно осталось целостным, так что целостность собственного переживания родов я сохранила, никому о нем не рассказывая; оно для меня слишком ценно. Даже теперь, когда я пишу о своей жизни между двадцатью четырьмя и тридцатью годами, я хотела бы объять свое одиночество и разрушительное опустошение потери, когда я, вырубленная наркозом, лежу в акушерском кресле, словно абсолютное ничто, а затем прихожу в себя, чтобы вновь услышать: «Плод мертв».

Джордж и Мэри прославились тем, что прожили жизнь в разговоре, в поэзии. Так мы еще никогда не общались — сплошным потоком. Но тут Мэри не уверена, что слов ей хватит. Я никогда не обсуждала их даже с Джорджем. Несмотря на то, что ее опыт — опустошающий, она всё равно боится, что слова обеднят его (невыносимо).

И тем не менее много лет спустя, когда ее муж начинает удаляться от языка, Мэри пытается рассказать.

В своем эпическом трактате «Пузыри» философ Петер Слотердайк выдвигает так называемое правило негативной гинекологии. Чтобы по-настоящему осознать фетальный и перинатальный мир, пишет Слотердайк, «мы не должны поддаваться соблазну исследовать отношения между матерью и ребенком с помощью взгляда извне; там, где речь идет о понимании интимных отношений, внешнее наблюдение ошибочно»[27]. Я одобряю эту инволюцию, это «исследование пещеры», этот поворот прочь от господства к обволакивающему пузырю «крови, околоплодной жидкости, голоса, звукового купола и вдыхаемого воздуха». Я отнюдь не стремлюсь высвободиться из этого пузыря. Но подвох вот в чем: я не могу держать своего ребенка, пока я пишу.

Винникотт признает, что требование обыкновенной преданности может вызывать беспокойство у некоторых матерей, которые боятся, отдавшись ей, «превратиться в овощ». Поэтесса Элис Нотли повышает ставки: «…он рожден, и гибну я — словно никогда меня / не было, не будет. // А спустя два года я себя уничтожаю вновь, / рожаю еще одного… на два года меня нет».

У меня никогда не было таких мыслей, но я родила поздно. У меня было почти сорок лет на то, чтобы стать собой, прежде чем приступить к экспериментам по самоуничтожению.

Иногда матерей будоражит мысль, что всё, что они делают, имеет огромное значение, и в таком случае лучше не говорить им этого. Иначе они начинают обдумывать свои действия и хуже с ними справляются. <…> Если мать — без особых усилий — способна быть матерью, мы никогда не должны вмешиваться. Она не сможет защитить себя, потому что просто не поймет, в чем ее обвиняют [Дональд Вудс Винникотт].

Как будто бы матери считают, что совершают обыкновенные ритуалы преданности в дикой природе, а затем ошеломленно поднимают взгляд и видят толпу, жующую арахис за вольером.

Выйдя на работу после рождения Игги, я встретила в столовой начальника. Он любезно угостил меня веганским обедом и соком «Naked». Он спросил, когда выйдет моя следующая книга; я ответила, что придется подождать — я ведь только родила. Это воодушевило его на рассказ о бывшей коллеге — исследовательнице Ренессанса, которая якобы настолько увлеклась своим новорожденным, что целых два года научная работа казалась ей заумной и скучной. Но затем, спустя два года, ее интерес вернулся, сказал он. Вернулся, повторил он, подмигивая.

Со временем я начала подозревать, что моя симпатия к «Пузырям» больше связана не с утверждением правила негативной гинекологии, а с ее дурацким названием — так же зовут ручного шимпанзе Майкла Джексона.

Майкл был без ума от Бабблза[28]. Но в то же время, по мере старения шимпанзе, Майкл заменял его новым, молодым Бабблзом. (Жестокость Арго?)

В юности мама иногда просила меня переключить телевизор на канал, где ведущим прогноза погоды был мужчина. Они обычно дают более точный прогноз, говорила она.

Ведущие просто читают сценарий, говорила я, закатывая глаза. Везде один и тот же прогноз.

Такое у меня чувство, говорила она, пожимая плечами.

Увы, так кажется не только ей. Даже если женщины обращаются к показаниям с тех же спутников или читают тот же сценарий, их отчеты подозрительны; что-то неладно. Иными словами, артикуляция реальности моего пола невозможна с помощью речи по структурной, эйдетической причине. Мой пол удален, по крайней мере как составляющая субъекта, из предикативного механизма, обуславливающего вразумительность речи.

Какой же выход предлагает Иригарей из этого тупика? Уничтожить… [но] пустив в ход инструменты брака… Всё, что мне оставалось, пишет она, это загулять с философами [Люс Иригарей].

В октябре 1998-го, спустя всего пару недель после начала учебы в аспирантуре, меня пригласили посетить семинар с участием Джейн Гэллоп и Розалинд Краусс. Гэллоп собиралась представить новую работу, а Краусс — прокомментировать ее. Я была в восторге — в университете мне нравились лихие, мятежные книги Гэллоп о Лакане (например, «Соблазнение дочери»); они свидетельствовали о глубоком, но не фанатичном погружении в лакановскую мысль. Она загуляла с философами, это уж точно, но в то же время как будто бы пыталась изучить эту котельную до последней трубы, чтобы взорвать ее к чертовой матери. С текстами Краусс я была знакома меньше, но смекнула, что все были увлечены ее теорией модернистской решетки, а еще мне нравилась простая матовая обложка журнала October. Это ведь она писала о Клод Каон? Мне нравилась Клод Каон. А ниспровержение мифа авангарда о себе самом уже тогда казалось мне отличным занятием.

Профессура торжественно собралась вокруг длинного деревянного стола в одной из наиболее благопристойных комнат Грейс-билдинг, где тогда располагался Городской университет Нью-Йорка. Я чувствовала себя на седьмом небе — будто бы меня каким-то чудом выдернули из-за углового столика в «Макс Фише»[29] и телепортировали в центр интеллектуальной мекки к академическим суперзвездам в интерьерах темного дерева.

Гэллоп выступила со слайдами: ее последняя работа была посвящена домашним фотоснимкам, которые делал ее муж с подходящим именем Дик. Я помню ее фотографию в ванной с новорожденным сыном, а еще ту, где они с ребенком голышом наслаждались бездельем на манер Кэрол Кинг. Я помню, как приятно была удивлена тем, что она не стесняется их наготы и беззастенчиво говорит о своем партнере Дике (гетеросексуальность всегда смущает меня). Она пыталась говорить о фотографии с точки зрения фотографируемого субъекта — по ее мнению, «вероятно, самой сложной позиции для убедительных обобщений». Она зарифмовала эту субъективную позицию с позицией матери в попытке передать, каково это — быть фотографируемой матерью (то есть находиться в еще одной позиции, которая обыкновенно, по выражению Гэллоп, является «неудобно личной, анекдотической, эгоцентричной»). Она обрушилась с критикой на «Camera Lucida» Барта: даже у Барта — прелестного Барта! — мать остается (фотографируемым) объектом, а сын — (пишущим) субъектом. «Писатель — это человек, играющий с телом собственной матери»[30], — писал Барт. Но иногда писатель — это еще и мать (лента Мёбиуса).

Мне нравилось, что Гэллоп нащупывала что-то и посвящала нас в его подробности до того, как полностью это что-то понять. Отличное начало: вывесить барахло на просушку. Она смотрела из-под полуопущенных век и была по-хорошему стрёмной — и одевалась ужасно, но мило, как и многие другие ученые, словно застрявшие в 1980-х: серьги-перья и всё такое. Она даже призналась, что ей очень нравится рубашка, в которую она была одета на одном из слайдов, — черная с белыми каракулями. Я нахожу неодолимо интересным, когда люди сознательно потакают своему дурному вкусу вместо того, чтобы просто находиться в полном неведении о нем (это касается всех нас; думаю, риск повышается с возрастом).

Слайды закончились, закончился и доклад, настал черед Краусс. Она придвинула стул к столу и перетасовала бумаги. Краусс была полной противоположностью Гэллоп: острые черты лица, шелковый шарф — шик Лиги плюща и Верхнего Ист-Сайда. Похожая на кошку, ухоженная, с каре тонких темных волос. Как Джанет Малкольм[31] от искусствоведения. Она начала с того, что отметила важность смелых и обстоятельных текстов Гэллоп о Лакане. Какое-то время читала дифирамбы. А затем театрально свернула. Но именно признавая важность этих ранних трудов, тем более удручающе наблюдать посредственность, наивность и легкомысленность работы, которую Гэллоп представила нам сегодня. Гэллоп побледнела. Краусс проигнорировала ее и понеслась добивать.

Воздух сгустился: все слушали, как одна очень умная женщина наголову разбивает другую. По сути, расчленяет ее. Краусс разнесла Гэллоп за выбор личной ситуации в качестве сюжета и обвинила ее чуть ли не в намеренном игнорировании долгой истории фотографии. Она утверждала — или, по крайней мере, мне помнится, что утверждала, — что Гэллоп неверно проинтерпретировала Барта и не сумела поместить свое исследование в контекст какой бы то ни было генеалогии семейной фотографии, забила на самые базовые эстетические принципы искусствоведения и т. д. Но, как мне показалось, подспудно в ее рассуждении содержался намек на то, что материнство разъело ум Гэллоп — одурманило его нарциссизмом, заставляющим думать, что абсолютно обыкновенное переживание, разделяемое бесчисленным множеством других, почему-то является особенным или особенно интересным.

Действительно, Гэллоп не искусствовед, уж точно не в том смысле, что Краусс. (И если на то пошло, не был им и Барт — но художнику совершенство ни к чему[32].) Краусс всегда была несколько вздорной, а Гэллоп — несколько нарциссичной, и в данном случае две эти перверсии оказались несовместимы. Но публичная порка, которую Гэллоп получила в тот день, на время засела в моей голове как назидание. Краусс повела себя так, словно Гэллоп должно было быть стыдно за демонстрацию обнаженных фотографий из ванной, за осквернение серьезного академического пространства своим рыхлым телом и неразрешенными эгоцентрическими комплексами (даже вопреки тому, что Гэллоп уже много лет оттачивала мастерство этого осквернения). Но устраивать загул с философами — это одно; а рыхлотелая мать, обожающая своего сына и рубашку с дурацким узором, — совсем другое.

Тогда у меня еще не было ребенка — даже в планах. Я никогда не любила нянчиться с детьми (кошки, грядки и даже комнатные растения — тоже мимо; даже призывы к «заботе о себе» зачастую меня раздражают и озадачивают). Но я была в достаточной степени феминисткой, чтобы сказать «нет» ставшему привычным делом изгнанию женственного или материнского из царства интеллектуальной серьезности. Более того, как мне помнится, Краусс не просто изгоняла — она пристыжала. У меня не осталось другого выбора. Я встала на сторону Гэллоп.

В арабском языке слово «плод» происходит от jinn, что означает «скрытый от взгляда». Сколько бы УЗИ вам ни сделали и насколько бы вы ни привыкли к ритмам своего ребенка в утробе, его тело — всё равно откровение. Тело! Настоящее тело! Я так благоговела перед фантастическим тельцем Игги, что потребовалось несколько недель, чтобы осознать свое право прикасаться к нему в любом месте. До рождения Игги меня всегда поражало, когда родители суют ничего не подозревающим двухлеткам салфетку в лицо, словно ребенок — лишь объект, чью физическую автономию можно нарушить всякий раз, когда появляется какая-нибудь случайная сопля. Мне хотелось оказывать Игги внимание, но не караулить его. К тому же, поскольку общество усматривает педофилию где ни попадя, я чувствовала, что не могу касаться его гениталий или ануса с восторгом или изумлением, пока однажды не поняла, что он мой ребенок и что я могу — более того, должна! — обращаться с ним свободно и компетентно. Мой малыш! Моя маленькая попка! Теперь я души не чаю в его маленькой попке. Мне доставляет наслаждение поливать его голову из дырявой игрушечной лодчонки, смачивать его белые кудряшки, слипшиеся от масла из тарелки, которую он незадолго до этого превратил в головной убор.

К счастью, Игги абсолютно всё равно. Он непоколебим и устойчив к физическим вмешательствам. В течение первого года жизни он выдержал спинномозговую пункцию, несколько катетеризаций, ирригоскопию, электрошок, ПЭТ-сканирование, бесконечные внутривенные инъекции и вливание редких антител, взятых из тел других людей (вливание, которое, не будь у нас медицинской страховки, обошлось бы нам в 47 000 долларов за процедуру — сумма, на фоне которой стоимость замороженной спермы просто меркнет). Но, несмотря на всё вышеперечисленное, его врожденная радость и стойкость не ослабели. Пока он не станет слишком тяжелым, я буду носить его всегда и везде даже вопреки запретам (когда пеку блинчики у плиты, спускаюсь крутыми тропами и т. д.). Когда мы путешествуем вместе, я даю ему катить по аэропорту мою огромную сумку на колесах, даже несмотря на то, что он научился ходить всего пару недель назад. Он настаивает. И я уважаю его настойчивость. Я игнорирую книги, в которых строго рекомендуется не укачивать и не баюкать ребенка, чтобы он сам научился засыпать; к счастью, у меня есть и время, и желание держать Игги, пока он не задремлет, и я держу его. Я жду, жду, жду, пока не услышу сопение; я наблюдаю за тем, как смыкаются и размыкаются его веки, пока не закроются окончательно. Я вырастила пасынка и знаю, что этот ритуал не продлится вечно — младенчество Игги уже уносится прочь. К тому времени, как будет опубликована эта книга, оно завершится. Отважный пилот, он опрокидывает кофейный столик и летит.

Я обожаю Винникотта. Но при этом я прекрасно осознаю порочность того, что большинство авторов наиболее цитируемых, уважаемых и продаваемых книг по уходу за младенцами: Винникотт, Спок, Сирс, Вайсблут — мужчины. На обложке книги «Ваш малыш от рождения до двух лет» — вероятно, одной из самых прогрессивных в наше время (разве что удушающе гетеронормативной) — указаны авторы: «Уильям Сирс, доктор медицинских наук, и Марта Сирс, медсестра». Это кажется многообещающим (поначалу), однако голос медсестры/жены/матери Марты звучит лишь в анекдотах из врачебной практики, дается курсивом и в отступлениях сбоку и никогда не выступает полноценным сорассказчиком. Быть может, она не смогла присоединиться к повествованию в первом лице, потому что была слишком занята уходом за их восемью детьми? Я присматриваюсь к своему залюбленному экземпляру «Винникотт о ребенке» и замечаю, что к нему прилагается не одно и не два, а целых три предисловия, написанных педиатрами-мужчинами (Бразелтоном, Гринспеном и Споком). Что за пузырь лопнет, если хоть одна леди-терапевт посмеет сделать вклад в наследие Винникотта? И почему я сама не ищу книг по уходу за ребенком, написанных женщинами? Неужели я бессознательно переключаю каналы в поисках ведущего-мужчины? Как может Гэллоп или любая другая мать, какой бы умной она ни была, выступить с правилом негативной гинекологии и быть принятой настолько же всерьез, как Слотердайк? Я утомляю себя этими рокировками (осторожно, феминистка).

В «Вашем малыше» доктора Сирса есть небольшое отступление (написанное Мартой?) под заголовком «Сексуальные чувства при кормлении грудью», которое пытается вас успокоить, что такие чувства вовсе не означают, будто вы чокнутая педофилка. В нем говорится, что вы, по сути, представляете собой гормональный бульон, а поскольку грудное вскармливание высвобождает те же гормоны, что и секс, путаница простительна.

Но как это может быть путаницей, если гормоны те же самые? Как отделить одно сексуальное чувство от другого, якобы более «настоящего» сексуального чувства? Или, если ближе к делу, — зачем отделять? Это не похоже на любовные отношения. Это и есть любовные отношения.

Или, скорее, романтические, эротические и поглощающие без остатка — только без щупалец. У меня есть мой ребенок, а у моего ребенка — я. Это жизнерадостный эрос, эрос без телеологии. Даже если я возбуждаюсь, когда кормлю грудью или укачиваю его, у меня не возникает потребности это возбуждение выплеснуть (тем более — на ребенка).

В грядущие годы эта любовь, скорее всего, станет безответной — или, по крайней мере, так говорят. Тем больше причин ценить самодостаточность момента.

Там, в этом коконе, так темно и влажно. Тонкие волосы на вспотевшей головке Игги пахнут конфетами и землей, я зарываюсь в них и вдыхаю. Я ни за что не хочу совершить ошибку — испытать в нем ту же или даже большую нужду, чем он испытывает во мне. Но отрицать нельзя: когда мы вместе спим в темной пещере нижнего яруса кровати (его старший брат ворочается на верхнем, генератор белого шума выдавливает из себя искусственный дождь, зеленый циферблат электронных часов отмеряет час за часом), тельце Игги порою держится за мое.

Чуть ли не больше всего в текстах Винникотта о детях (а также о тех, кто старается заботиться о них) мне нравится то, как он использует «нормальный» (словно неспособный умничать) язык для разговора о сложнейших и серьезнейших вещах. В книге «Квир-оптимизм»[33] Майкл Снедикер приводит пример фирменного винникоттовского упрощения без уплощения: «подростковую депрессию он безо всякого намека на иронию называет „хандрой“». «Легко… поэтизировать меланхолию, — пишет Снедикер, имея в виду давнюю озабоченность квир-теории меланхолией, — и вовсе не так просто сделать это с „хандрой“».

Одна из проблем с поэтизацией, по мнению Снедикера, заключается в том, что зачастую она подсвечивает (или вызывает) завороженность всеобъемлющими концепциями или фигурами, которые могут подмять под себя конкретные обстоятельства текущей ситуации. (Например, Винникотт однажды обвинил Фрейда в использовании концепции влечения к смерти для того, чтобы «достичь теоретического упрощения, сравнимого с постепенным отказом от мелких деталей в технике скульпторов вроде Микеланджело».)

Подобные обвинения не удивят многих писателей, особенно тех, кто когда-либо пытался в своих текстах воздать хвалу возлюбленным. У Уэйна Кёстенбаума есть на этот счет поучительная история: «Одна психованная бывшая (дело было сто лет назад!) ответила на мое длинное восторженное письмо коротким унизительным отказом: „В следующий раз пиши мне“. Один-единственный приказ на узенькой бумажке, засунутой в конверт. Помню, как подумал: „Но разве я писал не ей? Когда я писал ей, откуда мне было знать, что на самом деле я писал не ей?“ Тогда Деррида еще не написал „О почтовой открытке…“[34], так что я, самовлюбленный восторженный писака, не знал, что мне делать со своей озадаченностью и уязвленностью требованием „соотнестись“, говорить с кем-то, а не с пустотой по ту сторону письма».

Быть может, невыразимое действительно (невыразимо!) содержится в выраженном, но чем старше я становлюсь, тем больше меня пугает эта пустота — поэтизация тех, кого я люблю больше всего (Корделия).

Я заканчиваю первый черновик этой книги и отдаю его Гарри. Он может и не говорить, что прочел: вернувшись с работы, я вижу кипу смятых страниц, торчащих из его рюкзака, и улавливаю его состояние, которое можно описать как тихий гнев. Мы договариваемся пообедать вместе завтра и всё обсудить. За обедом он говорит мне, что чувствует себя неувиденным — и даже оставленным без внимания и заботы. Я знаю, это ужасное чувство. Мы проходимся по черновику механическими карандашами, страница за страницей, и он советует мне, как многограннее показать его, нас. Я пытаюсь слушать, сосредоточившись на том, как великодушно с его стороны было позволить о себе написать. Ведь он, в конце концов, очень закрытый человек, который не единожды говорил мне, что жизнь со мной подобна браку эпилептика-сердечника и художницы, работающей со стробоскопами. Но ничто не способно усмирить моего внутреннего адвоката. Как книга может быть одновременно и актом свободного выражения, и результатом переговоров? Разве не напрасно невод в брешах упрекать?

Тебе лишь бы оправдать хреновую сеть, мог бы сказать он. Но эта книга моя, слышишь, моя! Да, но подробности моей жизни, нашей совместной жизни, не принадлежат тебе одной. Окей, но никто не может проявлять одинаковый интерес к собственной личности и к личности ближнего. Личность ближнего сливается со всем остальным миром в общую массу, резко противополагаемую собственному «я»[35]. Писательский нарциссизм. Но именно такое описание Уильям Джеймс дал субъективности — не нарциссизму. Да какая разница — почему бы тебе просто не написать книгу, которая адекватно бы показала меня, нас, наше счастье? Потому что я всё еще не улавливаю отношений между письмом и счастьем, письмом и заботой.

Мы думали вместе написать книгу; она должна была называться «Близость». Ее этос мы собирались перенять у «Диалогов II» Жиля Делёза и Клер Парне: «Чем меньше мы понимаем, кто говорит — тот, иной или даже кто-то третий, — тем яснее становится ответ на вопрос: „Что значит писать?“»

Но в конечном счете я поняла, что сама мысль о подобном слиянии вызывает во мне слишком сильное беспокойство. Видимо, я пока еще не была готова потерять свое собственное «я», ведь до сих пор письмо казалось мне единственным местом, где можно его найти (что бы это ни было).

Минутка стыда: я свободно, страстно и вволю говорила в школе, а поступив в университет, осознала, что рискую превратиться в одну из тех, из-за кого все закатывают глаза: ну вот, снова она за свое. Мне потребовалось много времени и сил, чтобы научиться умолкать, быть (а точнее притворяться) наблюдательницей. От этого притворства я стала делать на полях своих тетрадей огромное количество заметок — маргиналий, которые позже перекопаю и превращу в стихи.

Заставлять себя заткнуться и вместо этого изливать речь на бумагу — это стало моей привычкой. Но теперь я снова говорю вволю — спасибо преподаванию.

Иногда во время занятий, когда я вставляю замечание и со мной никто не препирается и не обращает внимания на то, что я высказывалась только что, или когда я прерываю кого-то, чтобы вернуть разговор в плодотворное, как мне кажется, русло, меня пьянит осознание, что я могу говорить сколь угодно много, с какой угодно скоростью, о чем угодно и что никто не будет откровенно закатывать глаза или предлагать мне сходить к логопеду. Я ни в коем случае не говорю, что так и нужно преподавать. Но сколько же в этом удовольствия.

Да она как будто достает из волос стикеры с заметками и читает по ним лекции, возмущался один из моих сверстников манерой моей любимой преподавательницы Мэри Энн Коуз. Вынуждена согласиться, это довольно точное описание манеры Коуз (и ее прически). Мне нравится не только эта манера, но и то, что никто бы не посмел попросить Коуз преподавать иначе. Вы либо соглашались с ней, либо вылетали из ее группы — третьего было не дано. То же относится к Айлин Майлз, у которой есть отличная история о студенте из Университета Сан-Диего, однажды пожаловавшемся, что она читает лекции, как будто «метает пиццу в зал». По мне, так вам очень повезло, если во время занятия Айлин Майлз метнула вам в лицо пиццу, а Мэри Энн Коуз извлекла из гнезда на голове стикер с заметками.

То, что было в сердце Корделии, не доходило до ее губ[36] [Энн Карсон]. Разве так не у всех? Тем не менее отказ льстить прославил ее и стал ее знаком отличия. Но молчание Корделии никогда меня не трогало, совсем нет; наоборот, оно всегда казалось мне немного паранойяльным, ханжеским — даже скаредным.

Что мы теряем, когда проматываем слова? Неужели слова составляют одну из немногих оставшихся на земле экономик, где за изобилие — и даже избыток — не приходится расплачиваться?

Недавно я получила по почте литературный журнал, в котором было интервью с Энн Карсон, где она отвечала на некоторые — скучные? слишком личные? — вопросы пустыми скобками: [[]]. У нее есть чему поучиться; я бы в ответ на каждый из вопросов, наверное, написала диссертацию и спровоцировала отклик, который за свою жизнь слышала множество раз: «Слушай, всё супер — только люди сверху говорят, что нужно немного укоротить». От вида карсоновских скобок мне тут же стало стыдно за свое навязчивое желание всё решительнее выкладывать карты на стол. Но чем больше я думала о скобках, тем больше они меня раздражали. Они как будто фетишизировали невысказанное, вместо того чтобы просто позволить ему содержаться в высказываемом.

Много лет назад в рамках инициативы «Преподаватели и писатели» Карсон прочла в Нью-Йорке лекцию, на которой я познакомилась с идеей о том, что в пространство, оставленное пустым, устремляется бог. Я немного слышала об этом от своего тогдашнего парня, заядлого любителя искусства бонсай. Бонсай зачастую сажают чуть сбоку от центра горшка, чтобы оставить место для божественного. Но в тот вечер Карсон связала эту идею с литературой. (Веди себя так, чтоб не было ни малейшего проку в центре[37] — маленькая мудрость от Стайн, которую Карсон, по ее словам, пытается привить своим студентам.) Я не знала о Карсон до того вечера, но зал был битком и все присутствующие явно были в курсе. Она прочла настоящую лекцию — были даже раздаточные материалы со списком работ Эдварда Хоппера и всё такое. Посмотришь на нее — и кажется, что нет ничего круче, чем быть профессиональным писателем. Я побрела домой, намертво привязанная к идее пустого центра для бога. Всё равно что случайно оказаться у гадалки или на собрании анонимных алкоголиков и услышать одну-единственную вещь, которая будет годами — в сердце или в искусстве — заставлять тебя двигаться дальше.

Сейчас, когда я сижу за рабочим столом в кабинете без окон, где задняя стена выкрашена бледно-голубым в память о небе, и смотрю на скобки в карсоновском интервью, я пытаюсь насладиться ими как метками того давнего вечера. Но некоторые откровения не выдерживают испытания временем.

Недавно ко мне в кабинет зашел студент и показал колонку, которую его мать опубликовала в LA Times; в ней она описывает бурю своих эмоций по поводу его трансгендерной идентичности. «Я действительно хочу полюбить мужчину, которым стала моя дочь, — заявляет мать в самом начале, — но, барахтаясь в потоке изменений, через которые проходит она и которым сопротивляюсь я, боюсь, что никогда не смогу пересечь свою собственную реку гнева и скорби».

Я вежливо поговорила со студентом, а затем пришла домой и в ярости зачитала отрывки из колонки вслух. «Родитель трансгендерного ребенка лицом к лицу сталкивается со смертью, — сокрушается мать. — Дочери, которую я знала и любила, больше нет; на смену ей пришел незнакомец с низким голосом и щетиной». Не знаю, что меня расстроило больше — выражения, в которых мать говорила о своем ребенке, или то, что она решила их огласить в многотиражной газете. Я сказала тебе, что сыта по горло историями, которые благополучно цисгендерные люди — предположительно, «мы» — рассказывают о своем горе от перехода других — предположительно, «их» — в мейнстримных медиа. («Как по шкале от одного до десяти оценить жизненный кризис, когда освобождение одного человека — потеря для другого?» — смятенно вопрошает Молли Хаскелл в статье об MTF-переходе своего брата. Если ее вопрос не риторический, я бы предложила такой ответ: где-то в районе единицы.)

Ты остался на удивление спокойным. Ты поднял бровь и напомнил мне, что каких-то пару лет назад я выражала похожие опасения, пускай и в иной форме, по поводу непредсказуемых изменений, которые могут быть вызваны гормонами, хирургией.

Когда ты это произнес, мы стояли на кухне, и я внезапно вспомнила, как на том же самом месте судорожно листала крошечную канадскую брошюру о тестостероне (Канада в этих делах опережает Штаты на световые годы), пытаясь понять в какой-то слезной панике, что в тебе изменится после приема Т, а что нет.

К тому моменту мы безуспешно пытались забеременеть больше года. Чтобы распушить эндометрий, я глотала горсти гладких коричневых таблеток и бежевых капсул с отвратительным запахом, которые прописал акупунктурист с тяжелой рукой, оставлявший на моих ногах синяки; ты начал готовиться к мастэктомии и колоть себе тестостерон, от которого усыхает матка. Т волновал меня больше операции — в хирургии есть определенная точность, которой недостает гормональной реконфигурации, — но какая-то часть меня всё же хотела, чтобы ты сохранил свою прежнюю грудь. Мне хотелось, чтобы ты это сделал ради меня, а не ради себя (а значит, от этого желания мне нужно было избавиться как можно скорее). Кроме того, я обнаружила, что испытывала за тебя потаенную буч-браваду: У тебя давно уже борода, ты и без Т считываешься как мужчина 90 % времени, чего не могут, хотя и хотели бы, сказать о себе многие; разве этого недостаточно?

Не в состоянии произнести эти слова вслух, я сфокусировалась на возможных побочных эффектах Т: говорят, от него поднимается холестерин и страдает сердечно-сосудистая система. Мой отец умер от сердечного приступа в возрасте сорока лет без какой-либо разумной причины («разрыв сердца»); что, если таким же образом я потеряю тебя? Вы оба — Близнецы. Я зачитала список побочных эффектов, как будто его зловещее оглашение могло навсегда отвадить тебя от Т. Но вместо этого ты пожал плечами и напомнил мне, что риск от приема Т у тебя не выше, чем у биологических мужчин не на Т. Я пролепетала несколько буддистских заповедей о том, как неразумен приоритет внешних изменений над внутренней трансформацией. Что, если после всех этих больших внешних изменений тебе по-прежнему будет не по себе в собственном теле, в мире? Как будто я не знала, что границ между внешним и внутренним на карте гендера не существует —

Рассердившись, ты наконец сказал: Думаешь, мне не страшно? Конечно же, мне страшно. Но твой страх сверх моего — это уже слишком. Мне нужна твоя поддержка. Я понимаю; вот она.

Как выяснилось, мои страхи были необоснованными. Но это не отменяет того, что ты изменился. Самым большим изменением стала мера покоя. Покой не абсолютен, но перед лицом удушающей тревоги важна даже небольшая передышка. Тебя охватывает горе — но только потому, что ты так долго ждал, так остро страдал целых тридцать лет, прежде чем наконец-то обрести мир. Именно поэтому всякий раз, когда я отсчитываю четыре ступеньки на синей лестнице, вытатуированной в нижней части твоей спины, разглаживаю кожу, вонзаю в нее иглу длиной почти пять сантиметров и ввожу золотой маслянистый Т в плотную мышечную массу, я убеждена, что преподношу дар.

И вот, проведя с тобой все эти годы и увидев не раз, как маховик твоего ума производил на свет абсолютно неистовое искусство, я угрюмо корплю над этими предложениями, задаваясь вопросом: неужели проза — лишь надгробие над могилой неистовости (верности осмыслению, суждению, возражению, каким бы шатким оно ни было), — и уже не уверена, кто из нас в этом мире более «свой», кто из нас свободнее.

Как объяснить, что хотя «транс» и удобное обобщение, но набирающий популярность мейнстримный нарратив, с которым оно ассоциируется («рождение в чужом теле» и непременное ортопедическое паломничество между двумя незыблемыми точками), может быть кому-то чужд, даже если он отчасти — или в высшей мере — актуален для других? Что некоторые понимают «переход» как окончательное прощание с одним гендером, а другие — например, Гарри, гордо называющий себя «бучем на Т», — понимают его иначе? Я никуда не перехожу, иногда говорит Гарри в ответ на вопросы. Как объяснить миру, помешавшемуся на развязках, что иногда бардак остается бардаком? Я не хочу иметь женский гендер, приписанный мне при рождении. И я не хочу иметь мужской гендер, который может мне предоставить транссексуальная медицина и которым государство наградит меня, если я буду себя правильно вести. Я не хочу ничего из этого[38] [Поль Б. Пресьядо]. Как объяснить, что для некоторых (или в некоторых обстоятельствах) отсутствие развязки нормально — и даже желанно (например, для «гендер-хакеров»), — а у других (или в других обстоятельствах) оно вызывает смятение и горе? Как донести тот факт, что наилучший способ узнать, что люди думают о своем гендере или сексуальности — да вообще о чем угодно, — это послушать, что они тебе говорят, и попытаться отнестись к ним соответствующе, не пытаясь подмять их версию реальности под свою?

Какая самонадеянность. С одной стороны, аристотелевская и, вполне вероятно, эволюционная потребность назначить всему категории: хищник, сумерки, съедобное, — а с другой — желание отдать должное переходному, ускользающему, тому великому бульону жизни, в котором мы на самом деле живем. Делёз и Гваттари нарекли это ускользание становлением: становлением-животным, становлением-женщиной, становлением-молекулярным. Становление, в процессе которого не становятся, становление, чье правило — не прогрессия и не асимптота, а своего рода превращение, обращение наизнанку, в собственное себя / обращение в / собственное я / ну неужели / наружу из белой клети / навыворот из / дамской клети / наконец-то наружу [Люсиль Клифтон].

Больно сознавать, что я написала целую книгу, ставящую под вопрос политику идентичности, чтобы она затем стала маркером лесбийской идентичности. Люди либо не читали книгу вовсе, либо коммодифицирующая сила политики идентичности настолько сильна, что ее аппарат поглощает даже то, что ей отчетливо противопоставлено [Джудит Батлер].

Думаю, со стороны Батлер весьма великодушно обозначить в качестве проблемы расплывчатую «коммодификацию идентичности». Я бы поступила гораздо менее великодушно и сказала, что один простой факт ее лесбийства действует на некоторых настолько оглушительно, что какие бы слова ни вылетали из ее рта — какие бы слова ни вылетали из ее лесбийского рта, какие бы идеи ни произрастали из ее разума, — некоторые слышат лишь одно слово: лесбиянка, лесбиянка, лесбиянка. А оттуда недалеко и до того, что лесбиянку — или, если уж на то пошло, кого угодно, кто отказывается безмолвно проскользнуть в «пострасовое» будущее, слишком сильно уж напоминающее расистское прошлое и настоящее, — записывают в идентитаристки, хотя на самом деле всё наоборот — это слушатель не видит дальше идентичности, которую приписал говорящей. Таким образом, назвать говорящую идентитаристкой — удобный предлог не слушать ее, так что слушатель возвращает себе роль говорящего. А затем можно улизнуть на очередную конференцию с выступлением Жака Рансьера, Алена Бадью или Славоя Жижека и там поразмышлять о «я» и Другом, попытаться преодолеть радикальную инаковость, превознести незыблемость Двоицы, посрамить неискушенных идентитаристов — всё это у ног очередного великого белого мужчины, проповедующего с кафедры, как это продолжалось веками.

В ответ на просьбу журналиста «охарактеризовать себя вкратце» Джон Кейдж[39] однажды сказал: «Выбирайтесь из любой клетки, в которой окажетесь». Он знал, что фамилия неразрывно связана с ним, а он — с фамилией. И тем не менее он призывал найти из нее выход. Детали Арго можно заменить, но имя останется прежним. Может, мы и научились взлетать, но это не значит, что с насестом покончено. Как мы говорим об ощущении синевы или холода, так точно мы имеем право говорить об ощущении «и», ощущении «если», ощущении «но», ощущении «через» [Уильям Джеймс]. Имеем право, но не делаем этого — или, по крайней мере, не точно так же. Но чем чаще это делаешь, тем скорее узнаёшь это чувство, когда оно вновь подступает, и, надеюсь, больше не потребуется смотреть в одну точку так долго.

Когда мне было двадцать с небольшим, я ходила в русские и турецкие бани на 10-й Восточной улице, где каждую неделю созерцала невозможно древнее тело женщины, которая казалась мне призраком бань. (Если вы в 1990-х ходили в эти бани в женские дни, то знаете, о ком я говорю.) Я созерцала ее половые губы, которые свисали гораздо ниже ее седых лобковых волос, и ягодицы, болтавшиеся на костях, как два сдувшихся шарика. И я спросила, половые губы действительно обвисают? Она сказала, да, и мужские яйца тоже, это всё гравитация. Никогда не замечала, сказала я, надо взглянуть [Доди Беллами]. Я пыталась узнать всё о стареющем женском теле, разглядывая ее. (Сейчас я понимаю, что должна была сказать «о старом женском теле», но в моей молодости, как и в культуре в целом, зазор между «стареющими» и «старыми» женщинами часто схлопывался — его не осознавали или игнорировали.)

В бытность аспиранткой меня обижали описания женских гениталий в стихах Аллена Гинзберга, скажем, «я ненавидел / жировую ткань / висюльку цвета грушесливы» или «та самая дыра, что мне казалась мерзкой с 1937-го». Всё еще не вижу необходимости транслировать мизогинное отвращение, даже во имя пидорства; но понимаю, каково это отвращение чувствовать. Гениталии всех мастей зачастую скользкие, вислые, мерзкие. В этом часть их обаяния.

Совершенно иначе понимаешь подобные моменты у Гинзберга, если посмотреть на них в свете его немыслимо смелой встречи с обнаженным телом собственной матери, сумасшедшей Наоми, в великом «Кадише»:

Однажды я подумал, что она пытается уложить меня с собой — кокетничает у раковины — ложится на огромную кровать, занимающую почти всю комнату, платье задралось, большой куст волос, шрамы от операций, панкреатита, израненный живот, аборты, аппендицит, стежки швов, затягивающиеся жиром, как отвратительные грубые молнии — рваные длинные губы между ног — Что ли, даже запах задницы? Я был холоден — потом взбрыкнул, немного — показалось, как будто, недурной идеей попробовать — познать Чудовище Изначального Чрева — Может быть — таким образом. Какое ей дело? Ей нужен любовник.

Йисборэйх, вэйиштабах, вэйиспоэйр, вэйисрэймом, вэйиснасэй, вэйисадор, вэйисалэ, вэйисалол, шмэй дэкудшо, брих у[40].

Сейчас этот отрывок меня лишь трогает и вдохновляет. На строке «Что ли, даже запах задницы?» Гинзберг достигает крайней степени восхваления, граничащей со спекуляцией, фикцией. Минуя «Чудовище Изначального Чрева», он наклоняется и принюхивается к материнскому анусу. Не ради отвращения (абъекции), а в поисках пределов щедрости. Ей нужен любовник — не я ли это?

Результат всех этих стараний? «Я был холоден — потом взбрыкнул, немного». О, восхитительное упрощение без уплощения!

Я помню, как в возрасте примерно десяти лет впечатлилась сценой из «Сияния», где молодая сексуальная женщина, которую Джек Николсон похотливо обнимает в ванной проклятого отеля, быстро стареет у него на руках, за несколько секунд превращаясь из половозрелой девчонки в гниющий труп. Я понимала, что эта сцена отражает какой-то первичный ужас. Это ведь «Сияние», в конце концов. Но разлагающаяся хихикающая карга, чьи руки в порыве желания тянутся к мужчине, который шарахается от нее, на тридцать лет засела в моей голове как образ своего рода подруги. Наполовину призрак бань, наполовину чокнутая Наоми. Она в неведении о том, что слишком стара, чтобы желать или быть желанной. А может быть, она просто хочет испугать его до усрачки — и у нее это отлично получается.

В книге «Буддист» Доди Беллами критикует Джонатана Франзена за следующее описание женщины среднего возраста в романе «Свобода»: «За этим последовала пауза — губы приоткрыты, в глазах нахальный вызов; Люси выжидала, как будет воспринято ее присутствие — драма ее личности. Как это водится среди подобных дамочек, она полагала свою провокацию необычайно оригинальной. Кацу доводилось слышать подобные заявления, практически дословно, уже сотни раз, и теперь ему было немного неловко, что он даже не может притвориться, будто шокирован, даже из жалости к мужественному маленькому эго Люси, охваченному неуверенностью, свойственной стареющим женщинам»[41]. Беллами отвечает: «Из-за театральной смены точек зрения, которая, по всей видимости, использована в романе, я собиралась задать его своим студентам, но, прочтя приведенный выше фрагмент, поняла: да ни за какие ебаные коврижки… Женщины средних лет — такая легкая добыча, они как будто должны ходить потупив очи долу и свесив головы от стыда за собственную никчемность». Вслед за этим она предлагает «вытеснить злой образ Франзена сентиментальной картинкой архетипической мудрой старухи».

Я не стану приводить эту картинку здесь, но призываю вас достать «Буддиста» и найти ее самим. Расскажу-ка я лучше о тех, кого считаю своими сентиментальными мудрыми старухами (разве что они не слишком сентиментальны — да и не совсем старухи). С некоторыми вы уже знакомы. Какое-то время я звала их своими добрыми ведьмами, но и это не вполне точно. Если бы это прозвище не было таким длинным, я бы назвала их «многополыми матерями своего сердца» — так поэт Дана Уорд называет, помимо прочих, Аллена Гинзберга, Барри Манилоу, своего отца, бабушку, соседа из детства, героиню Вайноны Райдер в «Смертельном влечении», Эллу Фицджеральд, Якоба фон Гунтена и свою биологическую мать в потрясающей поэме «Целый штат Кентукки матерей»[42]. В ней Уорд совершает практически невозможный подвиг — выстраивает экстатическую матриархальную космологию, при этом дефетишизируя материнство и даже абсолютно выхолащивая эту категорию, и наконец задается вопросом: «Но уместно ли говорить о „матерях моего сердца“? / Или всё же нужно говорить о „музах“? <…> Верно ли я поступил, назвав их всех своими матерями? Есть ли в этом забота, а если и есть, то воздала ли им должное моя песнь?»

Феминистскую теорию в университете мне преподавала Кристина Кросби. На ее парах я старалась изо всех сил, и она поставила мне пятерку с минусом. Тогда я не понимала, но сейчас до меня дошло. Я всюду высматривала интеллектуальных матерей: у меня был тип, к которому меня неосознанно тянуло, — строгий и неприветливый. Кристина приезжала на занятия на мотоцикле или стильном дорожном велосипеде, влетала в комнату со шлемом под мышкой, с осенними брызгами Новой Англии на щеках и в волосах, и всех бросало в дрожь от испуга и желания. Всякий раз, когда я сама теперь начинаю занятие, я вспоминаю, как она приходила, чуть-чуть запоздав — без настоящего опоздания, но ни в коем случае не раньше всех. Сияющая и элегантная, она была буч, но не стоун-буч и не софт-буч, а просто очень по-своему буч — светловолосая, по-профессорски деловитая, атлетичная, растрепанная ветром.

У Кристины тоже была привычка заливаться ярко-красным румянцем, когда она говорила в первые минуты занятия. Но крутизны от этого не убавлялось. Наоборот, мы начинали представлять пожар внутри нее — неукротимую страсть к Гаятри Спивак или Коллективу реки Комбахи. А раз краснела она, то совсем не стыдно теперь краснеть на занятиях и мне. (Постоянно.)

В итоге мы с Кристиной подружились. Пару лет назад она рассказала мне о перевороте, который устроила на курсе феминистской теории следующая за нами группа. Они требовали — в соответствии с давней феминистской традицией — иного формата обучения, не желая сидеть вокруг стола во главе с преподавательницей. Их раздражал ее постструктуралистский уклон, им надоело разоблачать идентичности, они устали слышать, что наибольший акт сопротивления, который можно совершить во вселенной Фуко — это разобраться с ловушкой, в которой неизбежно оказывается каждый. Поэтому они устроили забастовку и организовали занятие на нейтральной территории, куда Кристина была приглашена как гостья. Кристина рассказала мне, что, когда люди собрались, одна студентка раздала всем карточки и попросила написать на них, «кто как идентифицируется», а затем прикрепить их себе на грудь.

Кристина была в шоке. Подобно Батлер, она всю жизнь усложняла и деконструировала идентичность и учила этому других, а теперь, как будто оказавшись в круге ада, получила маркер, карточку и требование уместить на ней гомеровский эпитет. Побежденная, она написала «та, кто любит Бейба». (Бейб — это ее собака, шаловливый белый лабрадор.)

Пока она рассказывала эту историю, меня передернуло — в основном из-за поведения студентов, но также и потому, что я вспомнила, как студентами Кристины мы все хотели, чтобы она сделала более публичный и отчетливый каминг-аут, и как раздосадованы мы были, что она этого не делала. (По правде говоря, я была не так уж раздосадована; я всегда сочувствовала тем, кто отказывается от обсуждений и категорий, которые кажутся компромиссными или превратными, а не добровольным самовыражением. Но я понимала, почему досадовали остальные, — и сочувствовала также и им.) Как бы то ни было, досада студентов по поводу скрытности Кристины не ослабила их желания к ней — признания вроде «теку от кожаных штанов Кристины Кросби» регулярно появлялись на бетонных дорожках по всему кампусу. Скорее всего, ее скрытность лишь подливала масла в огонь. (Позднее Кристина призналась мне, что знала о надписях мелом и была ими очень польщена.)

Но времена менялись, менялась и Кристина. Она начала встречаться с молодой и более нацеленной на активизм исследовательницей, которая открыто высказывалась по вопросам квирности — в частности, о собственной квирности. Как и большинство академических феминисток в настоящее время, Кристина преподает не «женские исследования», а «исследования гендера и сексуальности». Вероятно, больше всего меня тронуло то, что сейчас она пишет автобиографию — то есть занимается тем, что ей бы и не приснилось, когда она была моей наставницей.

Тогда она сказала, что хочет руководить моим исследованием, потому что я показалась ей серьезной; но она отчетливо дала понять, что не ощущает со мной никакого родства — наоборот, ее в известной степени отталкивал мой интерес к превращению личного в публичное. Я была пристыжена, но неустрашима (вот и мой эпитет?). Под ее руководством я написала диссертацию на тему «Перформанс интимности». Под перформансом я не имела в виду нечто противоположное «реальному»; меня никогда не интересовало мошенничество. Само собой, есть жулики, нарциссы, опасные, идущие по головам или гнусные люди, инсценирующие интимность, но я не имела (и не имею) в виду перформанс такого толка. Я имею в виду письмо, которое придает драматическую форму нашим способам существовать для другого и благодаря другому, и не в данный конкретный момент, а от начала и навсегда.

Что до моих собственных текстов, то, если я и настаиваю, что в них есть «лирическая героиня» или какая-то перформативность, я не имею в виду, что в них нет меня или что мое письмо не равно мне самой. Тут я согласна с Айлин Майлз: «Мой грязный секретик — конечно же, я пишу о себе». Однако в последнее время меня подхватил поток свежей иронии. Проведя целую жизнь за экспериментами по превращению личного в публичное, я с каждым днем всё больше и больше отдаляюсь от социальных сетей — самой плодородной почвы для подобного занятия. Немедленное и неоткалиброванное цифровое самообнажение — один из моих самых страшных ночных кошмаров. Я совершенно уверена, что моя сила воли слишком слаба, чтобы выстоять перед соблазнами и требованиями, сопутствующими восхождению на сцену фейсбука, и поражена тем обстоятельством, что многие (или, как иногда кажется, абсолютно все) выносят его без особых усилий.

И не просто выносят — восхваляют его, отважно доводят его до предела, как и следовало ожидать. В «Буддисте» — созданном из записей в блоге — Доди Беллами прославляет блог поэтессы Джеки Вэнг, которая однажды постила свои мысли по мере их расщепления под действием «Эмбиена»: «6 утра. приветик. быстро отлетаю, потому что приняла эмбиен и становлюсь всё более бессвязной. эмбиен хорош тем, что под ним можно строчить, строчить, строчить, потому что тебе становится пофиг — под ним хорошо расслабиться, чтобы затем говорить… хотела написать чтолапр важное, но ловапо неразбираю собственный почерк и галлюцинирую, когда смотрю вокруг». С интеллектуальной точки зрения я поддерживаю Доди и поощряю Джеки. Но сердце мое читает молитву благодарности: слава богу, я завязала с алкоголем до выхода онлайн.

Я не продумала эту мысль до конца (в дань уважения Вэнг?), но, когда я вспоминаю о своих наиболее «личных» текстах, перед глазами всплывает старая игра для Atari — Breakout[43]. Я вижу незатейливый плоский курсор, который скользит по нижней стороне экрана и выстреливает маленькой черной точкой в широкий радужный блок наверху. Каждый раз, когда точка ударяет блок, она съедает кусочек цвета, пока в конечном счете не съедает весь блок целиком, чтобы совершить «прорыв». Прорыв приносит столько удовольствия благодаря триангуляции и монотонности, приложенным усилиям и преодоленным препятствиям, благодаря всем формам и звукам, предшествовавшим ему. Мне нужно иногда погрызть эти цветные кирпичики — въедаясь в них, я создаю форму. А еще мне периодически нужен побег — собственная гипоманиакальная точка, летящая по небу.

На Кристининых занятиях по феминистской теории мы также прочли знаменитое эссе Иригарей «Когда наши губы друг с другом говорят», в котором Иригарей критикует унитарное и бинарное мышление, помещая в центр внимания морфологию половых губ. Они — «пол, который не единичен». Не два, но и не один. Они образуют круг, который всегда касается самого себя, аутоэротическую мандорлу.

Этот образ сразу же показался мне странным, но возбуждающим. И немного постыдным. Он напомнил мне о том, что многие женщины могут мастурбировать, просто сжав ноги — в автобусе, на стуле или вообще где угодно (однажды я кончила таким образом, пока стояла в очереди на «Горькие слезы Петры фон Кант» перед кинотеатром «Фильм-Форум» в Хьюстоне). Пока мы обсуждали Иригарей на занятии, я пыталась ощутить кружок своих половых губ. Я представляла, как каждая женщина в группе пытается сделать то же самое. Но дело в том, что ощутить свои половые губы не очень-то возможно.

Легко понахвататься идей вроде плюральности или множественности и лишь за одни эти качества начать хвалить всё подряд. Седжвик не терпела подобной небрежной похвалы. Вместо этого она очень много говорила и писала о том, что больше, чем один, и больше, чем два, но меньше, чем бесконечность.

Эта конечность важна. Благодаря ей возможна великая мантра, великое побуждение трудов Седжвик: «умножай и конкретизируй». (Барт: «Следует неустанно стремиться к множественности, к утончению оттенков».) Это занятие требует взыскательности — и даже неумолимости, — граничащей по строгости со страстью.

За пару месяцев до зачатия Игги мы отправились на показ арт-порно, снятого нашими подругами Эй Кей Бёрнс и Эй Эл Стайнер. Тебе было одиноко, хотелось чувства сообщества, солидарности. В отличие от тесной DIY-квир-тусовки, где ты вращался в Сан-Франциско, квир-тусовка в ЛА, как и всё остальное в ЛА, изрезана дорожным трафиком и автострадами, невыносимо замкнута и одновременно поразительно размыта — ее сложно понять, разглядеть.

Фильм — «Центр общественных действий» — довольно неплох. Тебя порадовали его бешеное разнообразие и абсурдность, хотя и озадачило полное отсутствие хуя — ведь тебе кажется, что категория «женщины» должна быть достаточно вместительной, чтобы включить его, — «как капля, сожравшая Детройт»[44], говоришь ты. Я согласилась, но задумалась над тем, как освободить пространство для нефаллического, если фаллическое всегда неизбежно проталкивается обратно. Но в чьем же мире эти понятия исключают друг друга? спросил ты, справедливо задетый. В чьем же мире морфологическое воображаемое определяется как нечто нереальное?

На одном из моих любимых твоих рисунков два фруктовых льда разговаривают друг с другом. Один обвиняет другого: «Тебя фантазия интересует больше, чем реальность». А другой отвечает: «Меня интересует реальность моей фантазии». Оба стаивают с палочек.

Когда фильм кончился, на экране появилось посвящение: «наиквирнейшим из квиров». Публика зааплодировала, и я вместе с ней. Но внутри это посвящение отозвалось, как игла звукоснимателя, зигзагом соскальзывающая с пластинки после отличной песни. А как же горизонтальность? А как же лозунг Распространяй различие? Я попыталась сохранить в памяти моменты, которые мне больше всего понравились в фильме: как люди наносят друг другу удары во время секса без причинения, по всей видимости, настоящей боли; сцена мастурбации куском фиолетового кварца у воды; пришивание перьев к женской заднице. Это и впрямь всё, что я теперь помню. Пожалуй, еще то, что девушка, к заднице которой пришивали перья, обладала своеобразной привлекательностью и что ее сексуальность напомнила мне о своей собственной — не могу сказать чем, но меня это тронуло. Именно эти моменты распахнули передо мной тот самый небольшой портал: Думаю, что мы имеем (и можем иметь) право быть свободными [Мишель Фуко].

Я собираю эти моменты. Я знаю, в них — ключ. Ничего, если ключ должен остаться в замке, в ожидании. Ключ на окне, ключ на солнце на окне… ключ на решетке, на солнце на окне [Наоми Гинзберг — Аллену].

В фойе подруга возмущается, что фильму не хватает подзаголовка «бучихи на марше» (по-видимому, это оскорбление) и что ее чуть не стошнило от сцен секса. Фу, почему мы должны смотреть на все эти волосатые пёзды? Я дрейфую к питьевому фонтанчику.

Как и в случае с большинством работ Кэтрин Опи, фотография «Автопортрет/Самопорезание» (1993), на которой изображены вырезанные на ее спине кровавые фигуры из палочек, обретает смысл в контексте серии. Грубый рисунок перекликается с витиеватым написанием слова «извращенка», которое Опи вырезала у себя на груди и сфотографировала в рамках одноименной работы годом позже. Кроме того, обе работы перекликаются с гетерогенными домашними пространствами лесбиянок из серии Опи «Домашнее»[45] (1995–1998) — в которой, помимо прочего, появляется еще безбородый Гарри, — а также с фотографией «Автопортрет/Кормление»[46] (2004), снятой спустя десять лет после «Автопортрета/Извращенки»[47]. На автопортрете с кормлением Опи прикладывает к груди своего сына Оливера и шрам «извращенка» всё еще различим, пускай и призрачно, на ее теле. В призрачном шраме — парадокс содомитского материнства: извращенке не обязательно умирать или прятаться, и вместе с тем сексуальность взрослого не навязывается ребенку, не становится его ношей.

Баланс выдержан превосходно. Но соблюдать его не всегда просто. В недавнем интервью Опи рассказала: «Будучи одновременно преподавательницей на полную ставку, художницей, матерью и партнеркой, я не особо-то успеваю выбираться из дома и развлекаться [садомазохистскими играми]… А кроме того, когда на тебя вдруг сваливается забота о ребенке, мозг уже так просто не переключается в режим „О, пойду-ка сделаю кому-нибудь больно“».

В этой мысли есть что-то очень глубокое, но я не стану с ней ничего делать — только обведу в кружок, чтобы вы поразмышляли. В процессе размышления заметьте, однако, что сложность с переменой режимов или выкраиванием времени — не то же самое, что онтологическое «или — или».

Конечно, есть множество веских причин, по которым взрослые должны держать свои тела при себе, одна из которых — тот простой эстетический факт, что тела взрослых могут вызывать отвращение у детей. Послушайте, например, как Эрве Гибер описывает пенис своего отца:

Я неотрывно смотрю на его брюки, он расстегивает ширинку, и вот я вижу то, что никогда более в своей жизни не видел: это похоже на пульсирующую, всю в прожилках, восстающую, разбухающую кольчатую тварь, розовую кровяную колбасу, дубину, шишковидную палицу. Я вижу в этот момент отцовский член таким, как если б на нем не было кожи, как если б мои глаза были способны видеть плоть на просвет. Я вижу анатомический препарат. Я вижу наслоение снимков, уменьшенную копию блестящего бычьего сухожилия, которое он принес однажды со скотобойни и как-то странно положил на ночной столик[48].

Эта конкретная сцена не предрекает ущерба или причинения вреда как такового, но их предрекает большая часть подобных сцен в (нефранцузской?) литературе. Вспомним «Поэтому птица в неволе поет» Майи Анжелу, чью первичную сцену изнасилования я в юности перечитала, должно быть, сотни раз. Вот как восьмилетняя Майя, наша рассказчица, описывает действия своего дяди: «Мистер Фриман притянул меня к себе и засунул мне руку между ног… Он отбросил одеяло, и его „штуковина“ встала, как бурый початок кукурузы. Он взял мою руку в свою и сказал: „Пощупай“. „Штуковина“ была мягкой и подрагивала, как внутренности свежеубитого цыпленка. Затем он притянул меня к себе на грудь». И это лишь первый залп сексуального насилия, которое мистер Фриман постоянно совершал над Майей.

Однако, по правде говоря, я не помнила, что наси-лие продолжилось, пока только что не обратилась к книге. Ребенком я споткнулась на одной этой сцене — так сильно меня испугал пенис-кукурузина.

Если в девичестве вы ищете лакомые кусочки с описанием секса, а находите только сцены насилия над детьми и других бесчинств (все мои любимые книги в допубертатные годы: «Поэтому птица в неволе поет», «Клан пещерного медведя», «Мир по Гарпу», — а также несколько разрешенных мне тогда фильмов с рейтингом R: в частности, «Слава» с незабываемой сценой, в которой мерзкий фотограф просит Айрин Кару снять футболку и пососать большой палец, обещая сделать ее звездой), то ваша сексуальность сформируется вокруг них. Нет никакой контрольной группы. Я даже не хочу начинать разговор о «женской сексуальности», пока не будет контрольной группы. А ее никогда не будет.

В школе мудрая учительница задала нам рассказ Элис Манро «Дикие лебеди». Рассказ пронесся сквозь мое оскверненное пенисом-кукурузиной сознание и полностью его очистил. Всего на нескольких страницах Манро раскладывает всё по полочкам: как сила подросткового любопытства и нетерпеливого желания вступает в конфликт с необходимостью защитить себя от отвратительных и злых насильников; как удовольствие может быть сопряжено с ужасным унижением, что вовсе не означает, будто унижение было оправдано или отвечало какому-то желанию; каково это — быть одновременно сообщницей и жертвой; и как подобные парадоксы могут продолжиться во взрослой сексуальной жизни. Во время поездки на поезде главной героине без ее согласия или возражения мастурбирует незнакомец (странствующий священник, разумеется), который не заставляет ее ничего делать с его телом — так Манро удается сделать рассказ более приемлемым и интересным. Вместо генитальных переживаний Манро описывает пейзаж: вид из несущегося поезда, который созерцает девушка, кончая.

Когда Игги было пять месяцев, мы взяли его с собой на бурлеск-шоу одной из моих самых близких подруг, но веселый вышибала-австралиец развернул нас на входе, сказав, что у шоу ограничение 18+. Я объяснила ему, что не боюсь подвергнуть своего пятимесячного ребенка, пристегнутого к груди и спящего, риску увидеть обнаженное тело моей лучшей подруги и услышать ее ругань. Он сказал, что проблема не в моем сыне как таковом — проблема в том, что другие увидят ребенка и это может напомнить им о детях, которых они оставили дома, после чего им уже не будет казаться, что они на вечере для взрослых. Присутствие ребенка нарушит атмосферу кабаре.

Я целиком за вечера для взрослых и за атмосферу кабаре. Я не собираюсь начинать тираду о праве носить ребенка где угодно. На самом деле меня больше раздражило вот что: мне хотелось, чтобы окончательное решение приняла моя подруга, ведь это она нас пригласила. От вышибалы (может быть, у меня паранойя? он просто делал свою работу) повеяло духом того, что Сьюзен Фрейман называла «героической сексуальностью гомосексуального мужчины, подменяющей квирность, которая остается „не запятнана репродуктивной женственностью“».

Противостоя этой подмене, Фрейман предлагает концепцию содомитского материнства, подробно описанную в главе под названием «В поисках материнского ануса», где Фрейман проходится по случаю печально знаменитого Человека-волка из практики Фрейда. Взрослый мужчина-анализант (известный будущим поколениям как Человек-волк) рассказывает Фрейду о том, что, будучи маленьким мальчиком — возможно, даже младенцем, — он многократно становился свидетелем того, как его родители занимались этим «a tergo», или по-собачьи. (Стоит заметить, это воспоминание — не то чтобы визитная карточка Человека-волка или его изначальная жалоба; оно у него выпытывается.) Фрейд утверждает, что Человек-волк «мог при этом видеть гениталии матери и пенис отца и понял значение происходящего»[49]. Фрейд также сообщает, что «раньше он [Человек-волк] полагал, что наблюдаемое происшествие представляет собой акт насилия, но этому не соответствовало выражение удовольствия, которое он видел на лице матери; он должен был признать, что дело идет тут об удовлетворении».

Однако, когда Фрейд приступает к анализу сцены, гениталии матери исчезают. Мать становится «кастрированным волком, который позволил другим взобраться на себя», а отец превращается в «волка, который взбирался». Как заметил Винникотт (а также Делёз и другие), неудивительно, что карьера Фрейда порою воспринимается как последовательность опьянений теоретическими концепциями, намеренно упраздняющими нюансы. (Или упраздняющими реальность: далее Фрейд предполагает, что мальчик мог увидеть спаривающихся овчарок и спроецировал образ на своих родителей, а потому предлагает читателю «вместе [с ним] решиться пока поверить в реальность этой сцены». Чтение Фрейда приносит удовольствие именно благодаря таким нескрываемым заносам в сторону предварительных суждений; проблемы наступают, когда он поддается — или мы поддаемся — искушению совершенства, вместо того чтобы напомнить себе, что мы вообще-то на полпути.) Так или иначе, во время написания работы о Человеке-волке «plat du jour»[50] Фрейда был комплекс кастрации. А этот комплекс требует, чтобы у женщины «ничего» не было, даже если доказательства указывают на обратное.

Фрейд не отрицает удовольствия, которое Человек-волк заметил на лице своей матери, но искажает его до неузнаваемости. Фрейд выдвигает гипотезу, что, увидев, как его кастрированную мать трахают сзади и как ей это нравится, Человек-волк оказался охвачен первобытным дестабилизирующим страхом и «из опасения за свой мужской орган [воспротивился] удовлетворению; необходимым условием казался отказ от этого органа». Фрейд объясняет этот психический узел следующим образом: «Если хочешь получить удовлетворение от отца, — говорит сам себе Человек-волк, — то должен, как мать, согласиться на кастрацию; но этого я не потерплю».

Этого я не потерплю [Ли Эдельман (парафраз)]. Для Фрейда «это» — это кастрация, явно слишком большая цена за какое угодно возможное удовольствие. Однако для некоторых квир-теоретиков, писавших по следам Фрейда, «это» — нечто совершенно иное: желание быть сексуально удовлетворенным своим отцом; в таком случае от пениса не отрекаются — он умножается. При таком прочтении воспоминание Человека-волка об «a tergo» его родителей трактуется как первичная закодированная фантазия о гомосексуальном сексе, сцена протогомосексуальности. В таком случае дальнейший страх Человека-волка перед своим отцом — не страх кастрации, а боязнь собственного гомосексуального желания в мире, который «этого не потерпит».

Эта интерпретация привлекательна и ценна. Но если она требует намеренно удалить у женщины гениталии и переплавить ее удовольствие в поучительную историю о рисках кастрации, то у нас проблема. (Эмпирическое правило: когда для достижения чего-либо нужно намеренно что-то удалить, обычно есть проблема.) Поэтому Фрейман пытается вернуть удовольствие матери обратно на сцену и вывести на передний план ее право — даже будучи матерью — на «ненормативную, нерепродуктивную сексуальность, сексуальность за рамками прилежного служения». Женщина с таким правом и за такими рамками и есть содомитская мать.

Почему мне потребовалось так много времени, чтобы найти человека, с которым мои перверсии не только совместимы, но идеально сочетаются? Тогда, как и сейчас, ты раздвигаешь мои ноги и проталкиваешь в меня свой член, засовываешь мне пальцы в рот. Ты притворяешься, что используешь меня, делаешь вид, будто тебя волнует только собственное удовольствие, при этом всегда удостоверяясь, что свое получаю и я. Но, пожалуй, это больше, чем идеальное сочетание, ведь последнее предполагало бы своего рода стазис. А мы всегда движемся, меняем обличья. Что бы мы ни делали, всегда выходит грязно, но при этом не гадко. Иногда помогают слова. Я помню, как в начале наших отношений стояла возле тебя в огромной мастерской нашей подруги-художницы на четвертом этаже здания в Уильямсбурге (подруга уехала из города по делам), ночью, совершенно голая, а снаружи было еще больше рабочих — на сей раз они возводили какую-то роскошную высотку напротив, их световые башни заливали мастерскую оранжевыми лучами, — и ты попросил меня произнести вслух всё, что я хотела, чтобы ты со мной сделал. Я напряглась с головы до пят, пытаясь вымолвить хоть что-нибудь. Я знала, что ты хорошее животное[51], но почувствовала себя так, будто стою перед огромной горой — целой жизнью, проведенной в неготовности брать, что хотела, просто попросив. Может быть, слова, которые я в итоге нашла, были Арго, но теперь я знаю: ничто не сравнится с тем, когда произносишь их своим собственным ртом.

Содомитское материнство нашло яркое отражение в инсталляции Эй Эл Стайнер 2012 года «Щенки и детки»[52] — анархической, цветастой, восторженной коллекции снимков, отбракованных из личного архива Стайнер, на которых ее друзья запечатлены в ситуациях разной степени публичной и приватной интимности с вынесенными в название работы созданиями. По словам Стайнер, инсталляция возникла как своего рода шутка — шутка, происходившая из «того обстоятельства, что иногда я снимала щенков/собак и детей — но зачем? Были ли они частью моего „искусства“? Какое место им отводилось среди ярлыков, часто навешиваемых на мое искусство в претенциозных дискуссиях, — „инсталляционное“, „для взрослой аудитории“, „политическое“ и т. д.?»

И это интересные вопросы. Однако не они пришли мне на ум, когда я разглядывала «Щенков и деток». Наверное, потому, что убогая бинарная оппозиция, противополагающая ненавязчивые снимки «умилительных» щенков и детей, а также их бесчисленных опекунов и компаньонов претенциозным категориям искусства, — неприятное и временами неминуемое испарение мейнстрима, к которому лучше не принюхиваться. (Возьмем, к примеру, статью, заголовок которой был вынесен на обложку номера New York Times Book Review, приуроченного ко Дню матери в 2012 году: «Нет лучше повода для худшего письма, чем материнство… Давайте начистоту: хорошо писать о детях нелегко. Знаете почему? Не так уж они интересны. Что по-настоящему интересно, так это то, что, несмотря на отупляющую скуку, из которой на 95 % состоит воспитание детей, мы продолжаем производить их на свет». Учитывая, что практически каждое общество на земле рекламирует родительство как билет — возможно, единственный билет — в жизнь, наполненную смыслом (все остальные жизни — лишь утешительный приз), и учитывая, что большинство обществ также разработало всевозможные способы — от незаметных до возмутительно очевидных — наказывать женщин, принимающих решение не размножаться, — как может это последнее заявление быть «по-настоящему интересным»?)

«Щенки и детки» — потрясающее противоядие от подобного снобизма: радостный вихрь содомитской опеки, всевозможных видов заботы и межвидовой любви. На одном фото обнаженная женщина лежит в обнимку сразу с двумя собаками. На другом художница Селеста Дюпюи-Спенсер вместе со своей собакой присела на корточки на берегу озера, и обе будто строят планы долгого путешествия. Дети на фотографиях рождаются, плачут, дурачатся, катаются на игрушечных тракторах, щиплют соски, засыпают в объятиях. На многих снимках они кормятся. Один ребенок сосет — поразительно, — пока кормящая мать делает стойку на руках. Другой кормится на пляже. Беременная Алекс Одер в кожаном корсете доминатрикс притворяется, будто рожает надувную черепаху. Пес взбирается на плюшевого тигра. Еще один пес — в венке из оранжевых цветов. Две беременные женщины приподнимают летние платья, чтобы потереться друг о друга голыми животами — дружеский фроттаж.

И пускай фанатов детей тянет к фотографиям детей, а фанатов собак — к собакам, межвидовая любовь и любовь человека к человеку представлены на стене приблизительно поровну. (На некоторых фото запечатлены и щенки, и детки — в таком случае выбирать не нужно.) И хотя беременных тел здесь и правда очень много, эта оргия обожания открыта для любого, кто захочет поиграть. Один из даров гендерквирного семействования — и любви к животным — это откровение о том, что забота не закреплена за одним — но прикрепляема к любому гендеру, любому разумному существу.

Наблюдая за этим праздником жизни, я задаюсь вопросом, не требует ли пересмотра концепция содомитского материнства Фрейман. С политической точки зрения феминисткам было важно приуменьшить эротическое измерение заботы о детях, чтобы освободить пространство для другой эротики (иными словами, «ебаться, чтоб кончать — а не рожать»), но «Щенки и детки» сторонятся подобного раскола. На смену ему приходит хаотическая, шумная свистопляска беременных и небеременных тел, кормления, купания голышом в водопаде со своей собакой, скакания по мятым простыням, ежедневной заботы и присмотра — и за всем этим присматривает чувственная камера Стайнер. (Если вы разделяете бесстыжее заявление Кёстенбаума «Для меня посещение фотовыставки без обнаженки — напрасная трата времени», то пришли по адресу.)

И пускай некоторые из героев «Щенков и деток» не определяют себя как квиры, это не имеет значения: инсталляция делает их таковыми. Я имею в виду, что она встраивается в долгую традицию квиров создавать собственные семьи, будь то из сверстников, менторов, любовников, бывших любовников, детей или нечеловеческих агентов, и что в ее контексте квир-семья выступает общей категорией, подмножеством которой может стать деторождение, а не наоборот. Она напоминает нам, что любое телесное переживание поддается остранению, что в этой жизни необязательно что-либо накрывать крышкой, что ни один набор практик или отношений не обладает монополией на так называемую радикальность или так называемую нормативность.

Гомонормативность представляется мне естественным следствием декриминализации гомосексуальности: как только нечто перестает быть незаконным, наказуемым, патологизируемым или использоваться в качестве правомерного основания для неприкрытой дискриминации или актов насилия, это явление больше не может считаться прежним воплощением или источником субверсии, субкультуры, андеграунда, периферии. По этой причине перверты-нигилисты вроде художника Фрэнсиса Бэкона заходили настолько далеко, что требовали возврата смертной казни как наказания за гомосексуальность, а изгои-фетишисты вроде Брюса Бендерсона искали гомосексуальные приключения в таких странах, как Румыния, где всё еще можно угодить в тюрьму, лишь слегка приударив за человеком одного с тобой пола. «По мне, гомосексуальность — это история о городском приключении, возможности пересечь не только половые, но и классовые и возрастные границы, а заодно нарушить парочку законов — и всё это во имя удовольствия. В противном случае я с тем же успехом могу стать гетеро», — говорит Бендерсон.

В свете подобной истории довольно отрезвляет пробираться через катастрофическую помойку, в которую превратился прайд-парад, или слышать, как Чез Боно кудахтает с Дэвидом Леттерманом[53] о том, что на Т он стал вести себя со своей девушкой как мудак; она всё еще хочет часами «обсуждать отношения» — ужасно по-лесбийски/по-женски. Я за многое уважаю Чеза — не в последнюю очередь за его желание говорить правду публике, готовой его охулить. Но слишком рьяное (не удивлюсь, если стратегическое) следование худшим стереотипам о гетеросексуальных мужчинах и лесбиянках меня разочаровывает. («Цель достигнута», — сардонически провозгласил Леттерман в ответ.)

Люди отличаются друг от друга [Седжвик]. К сожалению, когда вынуждена говорить от лица сообщества, этот факт чаще всего приходится зарыть поглубже. Можно продолжать настаивать, что говоришь только за себя, но само твое присутствие в публичной среде начинает сгущать различие в единую фигуру, на которую ложится тяжелое бремя. Представьте, как, должно быть, взбесились некоторые, когда активистка/актриса Синтия Никсон охарактеризовала собственную сексуальность как «выбор». Но хотя одним лозунг Мне не измениться, даже если попытаюсь [Мэри Ламберт] и кажется правдивым и пронзительным, для других он выеденного яйца не стоит. На смену зонтику в какой-то момент, возможно, должно прийти поле.

Из интервью Кэтрин Опи журналу Vice:

Интервьюер: Мне кажется, ваш переход от БДСМ-тематики к материнству, все ваши новые фото со сценами блаженного домашнего счастья — всё это по-своему шокирует, потому что подобные вещи не принято смешивать.

Опи: Действительно, не принято смешивать. Получается, для меня быть как все, стать частью мейнстримной одомашненности — трансгрессия. Ха. Какая забавная мысль.

Забавная для нее, но не для тех, кто в ужасе от вспышки гомонормативности и той угрозы, которую она представляет для квирности. Но, как подразумевает здесь Опи, бинарность нормативности/трансгрессии неустойчива — как и требование от кого угодно жить одной-единственной жизнью.

Как-то на днях один парень на радио рассказывал о доисторических жилищах и о том, чем конкретно жилища людей отличаются от, скажем, птичьих гнезд. Нас отличает не склонность к украшательству — в этом пальма первенства у птиц, — а разделение пространства. Мы работаем, готовим и срем в разных местах. По-видимому, так было всегда.

Простой факт, почерпнутый из радиопередачи, внезапно породнил меня со своим собственным биологическим видом.

Я слышала, что в свое время Рита Мэй Браун[54] пыталась убедить подруг-лесбиянок бросить своих детей, чтобы присоединиться к движению. Но в целом, даже в наиболее радикальных и/или лесбосепаратистских кругах нет-нет да и присутствовали дети (Черри Морага, Одри Лорд, Адриенна Рич, Карен Финли, Pussy Riot… список можно продолжать бесконечно). И тем не менее, вместо того чтобы полностью отмереть с приходом всевозможных видов квир-опеки, истасканная бинарная оппозиция, помещающая женственность, размножение и нормативность по одну сторону баррикад, а маскулинность, сексуальность и квир-сопротивление — по другую [Фрейман], в последнее время достигла своеобразного апофеоза, зачастую выдавая себя за последний отчаянный оплот против как гомо-, так и гетеронормативности. В полемической книге «Будущего нет» Ли Эдельман утверждает, что «квирна та сторона, что не „борется за детей“, сторона за рамками всеобщего консенсуса, согласно которому любая политика постулирует абсолютную ценность репродуктивного футуризма». Нахуй общественный порядок и Дитя, во имя которого нас поголовно травят; нахуй Энни[55]; нахуй беспризорницу из «Отверженных»; нахуй бедное, невинное дитятко из интернета; нахуй Законы — с большой З и с маленькой; нахуй всю цепочку Символических отношений и будущее, служащее ее оправданием [Ли Эдельман]. Или, если воспользоваться более кратким лозунгом моей подруги, художницы и квира: Не производите и не воспроизводите.

Я понимаю, что Эдельман говорит о Дитя, а не о детях как таковых, и что мою подругу-художницу интересует скорее нарушение капиталистического статус-кво, чем запрет деторождения. И мне тоже хочется ткнуть палкой кому-нибудь в глаз всякий раз, когда фразу «защитим детей» используют в качестве оправдания всевозможных гнусностей вроде вооружения воспитателей в детских садах, сбрасывания ядерных бомб на Иран, упразднения социальных льгот и добычи и сжигания того немногого, что осталось от мировых запасов ископаемого топлива. Но зачем посылать нахуй Дитя, если можно послать нахуй конкретные силы, которые мобилизуются, прикрываясь его образом? Репродуктивному футуризму не нужны новые сторонники… Но и поддаваться панковскому обаянию лозунга «Будущего нет» больше нельзя — ведь тогда получается, что нам остается только сесть и смотреть, как жадные и безо всякой на то причины богатые люди разрывают на части нашу экономику, наш климат, нашу планету, при этом каркая, как повезло завистливым тараканам получить крошки с их стола. Их-то вот и нахуй, вот что.

Возможно из-за моих собственных претензий к репродуктивному футуризму, меня всегда немного пугали тексты, адресованные или посвященные детям, будь то еще не рожденным или грудным. Подобные жесты, несомненно, исходят из любви — я понимаю. Но неграмотность адресата — не говоря уже о временном промежутке между моментом сочинения послания и моментом, когда ребенок станет достаточно взрослым, чтобы его получить (если предположить, что ребенок вообще когда-нибудь становится взрослым по отношению к собственным родителям), — лишь подчеркивает тот неудобный факт, что взаимосвязь не достигается так просто через письмо — если она вообще достижима. Страшно вовлечь крошечное человеческое существо в эту сложность, в эту осечку, с самого начала. И всё же некоторые примеры меня, бесспорно, трогают — скажем, письмо Андре Бретона своей маленькой дочери в «Безумной любви». Гетероромантичность Бретона, как обычно, усваивается с трудом. Но мне нравится, как нежно он уверяет свою дочь, что она была «дан[а] как счастливая вероятность в момент, когда любовь была абсолютно уверена в себе и оба — мужчина и женщина — так хотели [ее] появления»[56].

Инсеминация за инсеминацией, жаждем: только бы получилось. Вскарабкиваюсь на холодный гинекологический стол, терплю боль от катетера, который вводят в опаловую щель шейки, чувствую знакомый спазм от вливания промытой оттаявшей спермы прямиком в матку. Месяц за месяцем держишь мою руку, преданно, стойко. Наверное, впрыскивают яичный белок, говорила я, едва не плача. Чшшш, шептал ты. Чшшш.

На первые несколько процедур я приносила с собой сумку с талисманами на счастье. Иногда после того, как медсестра приглушала свет и выходила из комнаты, ты обнимал меня, пока я доводила себя до оргазма. Дело было не столько в романтике, сколько в том, что сперма должна была всосаться вверх (хотя куда уж выше, думали мы). Но после нескольких месяцев попыток я стала оставлять талисманы дома. Я уже была рада, если хотя бы приходила на занятия, которые веду, с нужной книгой, — настолько обескуражили меня замеры температуры рано утром, нечитабельные инструкции к тестам на овуляцию, мучительное изучение любых «нитеобразных» выделений, выходивших из моего тела, и пронзительное отчаяние при виде первых пятен менструальной крови.

Разочарованные дорогостоящим и неэффективным подходом, мы на несколько месяцев свернули с намеченного пути вместе с благородным другом, который великодушно согласился стать нашим донором, и променяли холодный металлический стол на удобство нашей кровати, а дорогие пробирки — на бесплатный образец, который друг оставлял нам в ванной в стеклянной банке из-под сальсы от Пола Ньюмана.

В один из месяцев друг говорит нам, что должен уехать в другой город на университетскую встречу выпускников. Не желая упустить яйцеклетку, мы тащимся обратно в банк. Мы следим за движением яйцеклетки с помощью УЗИ: она выпуклая, красивая, выглядит так, словно уже вот-вот вырвется из своего фолликула, но на следующее утро нет никаких признаков — даже следов жидкости из разорвавшегося мешочка. Моему отчаянию нет предела. Но Гарри — вечный оптимист! — настаивает, что еще не поздно. Медсестра соглашается. Зная о своей вредной привычке вечно полагать, что потерялась, и съезжать с шоссе, не дождавшись следующей развилки, которая как раз и окажется верной, я решаю снова им довериться.

[Матери-лесбиянки или некоторые одинокие матери] представляют собой самые яркие примеры отрицания символического порядка… а также горячего обожествления материнской власти, при этом вызывая неминуемую тревогу всего юридического и морального порядка, не предлагая ему, однако, никакой альтернативы[57] [Юлия Кристева].

Учитывая, что на данный момент треть американских семей возглавляют матери-одиночки (при переписи населения не спрашивают о двух матерях или иных формах родства — если кого-то в доме называют матерью, а отца нет, то семья признается неполной), символический порядок вроде должен трещать по швам. Но Кристева не одинока в своем преувеличении. В еще большие дебри уводит нас Жан Бодрийяр, в «Окончательном решении» утверждающий, что формы вспомогательной репродукции (инсеминация донорской спермой, суррогатное материнство, ЭКО и т. д.), а также использование контрацептивов возвещают самоубийство нашего вида; они отделяют размножение от секса, таким образом превращая нас из «смертных существ с половыми различиями» в нечто вроде клонов, предвестников эпохи невозможного бессмертия. Так называемое искусственное осеменение, по словам Бодрийяра, «уничтожает внутри нас всё человеческое, слишком человеческое: желания, недостатки, неврозы, мечты, формы инвалидности, вирусы, психические расстройства, бессознательное и даже сексуальность — всё, что делает нас особенными живыми организмами».

По правде говоря, меня не столько приводит в ярость, сколько смущает чтение Бодрийяра, Жижека, Бадью и других уважаемых современных философов, которые с важным видом наставляют, как нам спасти себя от спринцовки, угрожающей уничтожением всему человечеству (к слову, ею уже никто не пользуется; предпочтительнее шприц для внутригортанных вливаний), чтобы защитить судьбу вымирающего «существа с половыми различиями». Заметьте: под различием они имеют в виду один из двух вариантов. Вот как Жижек описывает сексуальность, соответствующую «злому» миру: «В сентябре 2006 года власти города Нью-Йорка объявили право выбора собственного пола (а потому и право по необходимости осуществить операцию по его смене) неотъемлемым человеческим правом — таким образом, ультимативное Различие, „трансцендентальное“ различие, фундаментально определяющее саму человеческую личность, превращается в нечто, поддающееся манипуляции… „Мастурбатон“ — вот идеальная форма половой жизни этого трансполового субъекта».

Фатально отчужденный от трансцендентального различия, которое фундирует человеческую личность, трансгендерный субъект, уже почти не человеческий, навечно приговорен к «идиотскому мастурбаторному наслаждению» вместо «настоящей любви», делающей нас людьми. Ведь, как считает Жижек — в дань уважения Бадью, — «именно любовь, встреча Двоицы, „пресуществляет“ идиотское мастурбаторное наслаждение в настоящее событие».

Вот какие голоса сходят сегодня за радикальные. Оставим же их наедине с собственной любовью, собственным «настоящим событием».

2011-й, лето меняющихся тел. Я на четвертом месяце беременности, ты — на шестом месяце приема Т. Барахтаясь в гормональном бульоне, мы выдвинулись в Форт-Лодердейл и на неделю остановились в прибрежном «Шератоне» в сезон дождей, чтобы тебя прооперировал проверенный хирург и ты мог восстановиться. Меньше чем через сутки после нашего прибытия тебя уже облекли в стерильную зеленую шапочку — милая медсестра назвала ее «праздничный колпак» — и укатили. Ты лег под нож, а я пила крупитчатый горячий шоколад в комнате ожидания и смотрела по ТВ, как Диана Найад пыталась вплавь добраться из Флориды до Кубы. В тот раз у нее не получилось, даже в клетке от акул. Зато получилось у тебя. Ты выплыл четыре часа спустя, уморительно обалдевший от наркоза, и тщетно пытался быть хозяином ситуации, балансируя между явью и сном; твой торс был утянут крепче, чем тебе когда-либо удавалось утянуть самому, а вниз свисали дренажные трубки и два сосуда, которые всё наполнялись и наполнялись кровянистой жидкостью цвета вишневой газировки.

Чтобы не слишком тратиться в течение недели, мы готовили на электроплитке в гостиничной ванной. В один из дней мы выбрались в магазин спорттоваров и купили небольшую палатку, чтобы ставить ее на пляже, потому что аренда шатров стоила слишком дорого. Пока ты спал, я прогулялась до пляжа, разбила палатку и, забравшись внутрь, попыталась почитать «Диалог о любви»[58] Седжвик. Но в палатке было как в нейлоновой парилке, и ни я, ни четырехмесячный плод не могли вытерпеть такую жару. У меня появился прелестный живот. Быть может, ребенок все-таки будет. Однажды вечером мы не на шутку разошлись и, как настоящие трезвенники, накатили безалкогольных клубничных дайкири по восемь долларов у переливного бассейна, битком набитого европейцами, приехавшими по дешевым путевкам. Воздух был горячим и сиреневым от надвигающегося шторма. Шторм надвигался всё время. Дружки из братств и подружки из сестринств заполнили каждый рыбный ресторанчик на променаде. Толпы были громкими, отвратительными и немного пугающими, но нас защищало собственное силовое поле. На третий день мы выбрались во второй по величине торговый центр в мире и бродили там часами, хотя я и была осоловелой и вымотанной первым триместром и удушающей жарой, а ты совсем недавно принял «Викодин». В торговом центре я зашла в магазин для будущих мам и перемерила разную одежду поверх одного из тех студенистых пристегивающихся животов, представленных у них в ассортименте, с помощью которого можно понять, как будешь выглядеть, увеличившись в размерах. Пристегнув живот, я примерила пушистый белый шерстяной свитер с бантом под грудью — в таком ребенок выглядит как подарок. Я купила свитер и всю зиму проносила его дома. Ты купил праздного вида треники «Адидас», в которых выглядел сексуально. Мы всё сливали и сливали жидкость из дренажей: сначала — в бумажные стаканчики, затем — в унитаз. Я никогда не любила тебя сильнее, чем тогда, — сливающего газировку, храбро легшего под нож ради лучшей жизни, жизни с ветром на коже, клюющего носом на троне из гостиничных подушек, который мы соорудили, чтобы не побеспокоить твои швы. Мы называли этот сон «королевским» в честь первого фильма, который мы посмотрели по платному ТВ на той неделе, — «Король говорит!».

Чуть позже, лежа на кровати Sheraton Sweet Sleeper®, мы выбрали «Людей Икс: Первый класс». После просмотра начались дебаты: ассимиляция vs. революция. Я не сторонница ассимиляции, но в фильме ассимиляционисты выступали за ненасилие и соотнесение себя с Другим в духе адаптированного буддизма, перед которым я никогда не могу устоять. Ты выразил симпатию взглядам революционеров: Оставайся фриком и взорви их прежде, чем они доберутся до тебя, ведь, что бы ты ни говорил, правда остается правдой — они жаждут твоей смерти, а ты обманываешь себя, если думаешь иначе.

Профессор: Не могу перестать думать обо всех остальных, о всех умах, к которым прикоснулся. Я чувствовал их одиночество, надежды, мечты. Говорю же тебе, Эрик, мы в начале чего-то невероятного. Мы можем помочь им.

Эрик Лэншерр: Да ну? Всё начинается с установления личности. А потом всех загоняют в кучу, проводят эксперименты и уничтожают.

Профессор: Друг мой, слушай меня внимательно. Убийство Шоу не принесет тебе мира.

Эрик Лэншерр: Мир — это не для меня.

Мы спорили беззлобно, но почему-то позволили себе скатиться в ненужную бинарность. Это мы и ненавидим в художественных произведениях, или, по крайней мере, не самых лучших из них: они якобы предлагают задуматься над сложными вопросами, но на самом деле заранее предопределяют все позиции, начиняют повествование ложными дихотомиями и ловят тебя на них, как на крючки, лишая дальновидности и свободы.

Во время спора мы пользовались словами вроде ненасилие, ассимиляция, угрозы выживанию, сохранение радикальности. Но, вспоминая его сейчас, я слышу только фоновый гул наших попыток объяснить друг другу и самим себе что-то об опыте, нажитом нами к тому моменту на бедной обреченной планете. И, как часто бывает в таких случаях, сила желания, с которым мы хотели быть понятыми, исказила наши суждения и загнала нас глубже в клетку.

Терапевты всегда задают парам один и тот же вопрос: Чего вы хотите: одержать победу в споре или установить эмоциональную связь?

Нужно не ответы искать, а освободиться, вырваться наружу. [Делёз / Парне]

На другой день, переключая каналы, мы наткнулись на реалити-шоу, одной из участниц которого была пациентка с раком груди, восстанавливающаяся после двойной мастэктомии. Невероятно было наблюдать за тем, как она совершала те же действия, что и мы: опорожняла дренажи и терпеливо ждала снятия бинтов, — но с противоположными чувствами. Ты будто родился заново, восторженный и освобожденный от бремени; женщина в телевизоре боялась, рыдала, скорбела.

Последний вечер мы проводим в ресторане «Дос Каминос» на территории «Шератона»: «обыкновенная» мексиканская еда по чудовищно завышенным ценам. Ты считываешься как парень, а я — как беременная. Официант весело рассказывает нам о своей семье, выражает восхищение нашей. Внешне казалось, что твое тело становится всё более и более «мужским», а мое — всё более и более «женским». Но внутри всё было совсем по-другому. Внутри мы были двумя человеческими животными, которые плечом к плечу переживали трансформации, разрешая друг другу быть их свидетелями. Другими словами, мы старели.

Многие женщины говорят, что роды по ощущениям были похожи на самый большой поход по-большому в их жизни. И это отнюдь не метафора. Задний проход и вагина соприкасаются стенками; они тоже «не два, но и не один». Запор — одна из главных составляющих беременности: растущий плод буквально деформирует и сдавливает прямую кишку, влияя на форму, движение и вероятность экскрементов. Однажды, с трудом опорожнившись на позднем сроке, я с изумлением обнаружила, что говно приобрело форму елочных шаров. А во время схваток я вообще не могла испражняться, потому что мне было совершенно ясно, что говно на выходе разнесло бы мне анус, перинеум и вагину вместе взятые. Я также понимала, что вместе с говном, вероятно, вышел бы и ребенок. Но это означало бы вечное падение, распад на куски.

Изучая разделы «Вопросы и ответы» в журналах для беременных в кабинете акушера-гинеколога перед родами, я обнаружила, что схожие, хотя и специфические опасения по поводу говна и родов испытывает поразительное количество женщин (либо это действительно так, либо редакторы журнала всё придумывали — как своего рода проективную пропаганду):

В: Если муж будет присутствовать при родах, сможет ли он когда-нибудь вновь меня захотеть, если увидит, как я непроизвольно испражняюсь, а в моем влагалище умещается голова ребенка?

Этот вопрос сбил меня с толку; описание родов в нем не слишком отличалось от того, что происходит во время секса, или, по крайней мере, какого-то секса, или, по крайней мере, большей части того секса, который я до сих пор считала хорошим.

Но никто не спросил: Как можно смириться с вечным падением, распадом на куски?

Вопрос изнутри.

Я заметила, что в современной феминистской культуре популярна фраза «X мне нужен, как член в заднице». Разумеется, в ее контексте X — как раз то, что девушкам нужно в последнюю очередь (член в заднице = дырка в голове = рыбе зонтик и т. д.). Я целиком поддерживаю девушек, которые ощущают эмпауэрмент, отказываясь от не приносящих им удовольствия сексуальных практик, ведь, видит бог, сколько гетеромальчиков рады бы засунуть свое хозяйство в какую угодно дырку — даже в ту, где будет больно. Но меня беспокоит, что подобные выражения только подчеркивают «перманентное отсутствие дискурса о женском анальном эротизме… простой факт, что со времен античности не существовало ни одного важного и устойчивого западного дискурса, в котором женский анальный эротизм имел хоть какое-нибудь значение» [Седжвик].

Седжвик приложила огромные усилия, чтобы увековечить женский анальный эротизм (хотя ей самой по большей части нравилась только порка, которую не назовешь погоней за анальными удовольствиями). И хотя Седжвик (и Фрейман) хотят, чтобы анальный эротизм имел хоть какое-нибудь значение, это не то же самое, что желать его испытать. Даже бывшая балерина Тони Бентли, которая из кожи вон вылезла, чтобы стать признанной специалисткой по анальному сексу, в своих мемуарах «Капитуляция»[59] не может написать ни предложения о ебле в зад, не наводя тумана метафорами, плохими каламбурами или духовными исканиями. А Фрейман преимущественно восхваляет женский анус за то, что он — не вагина (провальный аргумент для содомитки).

Меня не интересует герменевтика, эротика или метафорика моего ануса. Меня интересует ебля в жопу. Меня интересует то обстоятельство, что клитор, притворяясь маленькой кнопочкой, охватывает всю область, как гигантский скат, — невозможно определить, где начинаются его восемь тысяч нервных окончаний и где они заканчиваются. Меня интересует тот факт, что человеческий анус — одна из самых иннервированных частей тела: Мэри Роуч[60] рассказала об этом в радиопередаче Терри Гросс, чем смутила меня, когда я везла Игги домой после прививок первого года жизни. Я периодически проверяла в зеркале заднего вида, нет ли у Игги нервно-мышечного упадка из-за прививок, а Роуч объясняла, что в анусе «куча нервов. Они нужны для того, чтобы анус различал твердое, жидкое и газообразное и выборочно избавлялся от чего-то одного или, может быть, всего сразу. Боже, храни анус — нет, правда, хвала и благодарение человеческому анусу, леди и джентльмены». На что Гросс ответила: «Давайте ненадолго прервемся, а потом поговорим еще. Это Fresh Air[61]».

Пару месяцев спустя после Флориды: от урагана новых гормонов и новообретенной уверенности в собственном теле ты всё время хочешь ебаться; я спешно прячусь в неебабельности, не желая потревожить плод, и всякий раз, поворачивая голову, проваливаюсь сквозь кровать от головокружения — вечное падение, — а от любого касания подступает тошнота, словно каждую клетку моей кожи мутит по отдельности.

То, что из-за гормонов ощущения от дуновения ветра или прикосновения пальцев к коже меняются от возбуждающих к тошнотворным, — великая тайна, которую мне не постичь, не разгадать. Как тайны психологии меркнут в сравнении с ней, так и эволюция кажется мне гораздо одухотвореннее книги Бытия.

Наши тела делались нам самим и друг другу чужими. У тебя в новых местах пробились жесткие волосы; по бедрам пролегли новые мышцы. Моя грудь набухла и болела больше года, и, хотя боль ушла, грудь до сих пор будто принадлежит кому-то еще (в каком-то смысле это действительно так, поскольку я всё еще кормлю). Годами ты был каменным, а теперь снимаешь рубашку, когда захочешь, и появляешься, мускулистый, без рубашки, в общественных местах, ходишь на пробежки — и даже плаваешь.

Благодаря Т ты оказался в жарком налитом пубертате, твоя сексуальность выбралась из лабиринта сознания и рассеялась, как тополиный пух на теплом ветру. Тебе нравятся изменения, но в то же время они кажутся тебе своего рода компромиссом, условием видимости, как на том твоем рисунке, где привидение говорит: Без этой простыни меня не видно. (Видимость наделяет возможностями, но и дисциплинирует: дисциплинирует гендер, дисциплинирует жанр.) Благодаря беременности я впервые сталкиваюсь с продолжительной подвешенностью, замедленностью, измотанностью, беспомощностью. Я всегда полагала, что после родов почувствую себя неуязвимой и полной, как после фистинга. Но даже сейчас, спустя два года, нутро мое ощущается скорее дрябленьким, чем пышущим роскошью. Я начала свыкаться с идеей, что ощущения изменились навсегда — что теперь я должна — мы вместе должны — жить с такой чувствительностью. Может ли хрупкость возбуждать так же, как бравада? Думаю, да, но иногда мне тяжело нащупать путь. Всякий раз, когда мне кажется, что я не смогу его найти, Гарри уверяет меня, что вместе мы сможем. И мы продолжаем — наши тела находят друг друга вновь и вновь, пускай даже они — то есть мы — всё это время были здесь.

По причинам, которые мне теперь кажутся практически непостижимыми, я немножко всплакнула, когда наш первый УЗИ-специалист — милый и, по-видимому, гомосексуальный Рауль, щеголявший маленьким серебряным сперматозоидом на лацкане халата, — на двадцатой неделе без тени сомнения сообщил нам, что у нас будет мальчик. Наверное, мне нужно было что-то оплакать — фантазию о дочери-феминистке, фантазию о мини-мне. О ком-то, кому я заплетала бы косички, кто мог бы стать моей фэм-союзницей в доме, где живут умилительный терьер-мальчик, мой прекрасный четкий пасынок и галантный буч на Т.

Но судьба моя была иной, как и судьба ребенка. Не прошло и суток, как я была в деле. Маленькая Агнес станет маленьким Игги. И я буду его неистово любить. Может быть, я даже буду плести ему косички! Ведь по пути домой из клиники ты напомнил мне: Эй, я родился женщиной — но посмотри, как вышло.

Я согласна с заявлением Седжвик о том, что «мужчины и женщины похожи друг на друга больше, чем мел — на моцареллу, ум — на изюм, верх — на низ, а 1 — на 0», но тем не менее меня поразило, что мое тело может произвести на свет мужское тело. Многие знакомые женщины отмечают похожие чувства, хотя и знают, что это самое обыкновенное из чудес. Пока мое тело производило мужское тело, я ощутила, как грань между мужским и женским все больше истончалась. Я производила тело, отличное от моего, но и тело девочки тоже было бы другим. Основным отличием было то, что тело, которое я производила, в конечном счете выскользнет из меня и станет своим собственным. Радикальная интимность, радикальное различие. Различны, но объединены одним телом, одним сосудом.

Я всё думала об одной мысли поэтессы Фэнни Хау: беременная от человека другой расы, сама становишься тем, кого носишь внутри. Но насколько бы «черной» ни чувствовала себя Хау, пока вынашивала своих детей, она также чутко осознавала, что внешний мир только и ждет, чтобы упрочить расовый барьер. Она и ее дети, ее дети и она — одной крови. Но они знают, и она знает, что участи их совершенно разные.

Из-за этого раскола Хау чувствовала себя двойным агентом, особенно в исключительно белой среде. Она вспоминает, как в конце 1960-х белые либералы открыто говорили на встречах «о своем страхе черных, о своих взглядах на черных, а мне приходилось объявлять им, что мои муж и дети — черные, а затем в спешке ретироваться». Эта сцена была характерна не только для 1960-х. «Подобное повторялось столько раз и по такому количеству сценариев, что сейчас, заходя в комнату, полную белых людей, я делаю какое-нибудь саморазоблачительное заявление, чтобы предупредить людей, „на чьей я стороне“, — говорит Хау. — В таких ситуациях я больше, чем когда-либо, чувствую, что кожа моя белая, а душа — нет, и что я в камуфляже».

Гарри посвящает меня в тайну: парни довольно вежливы друг с другом на людях. Всегда здороваются: «Привет, братан», — или кивают друг другу, когда проходят мимо по улице.

Женщины не такие. Не в том смысле, что они готовы воткнуть друг другу нож в спину или таят друг на друга обиду, вовсе нет. Но мы обходимся без благородных кивков друг другу. Однако они нам и не к чему, ведь их второе значение — Я не желаю тебе зла.

За обедом с нашим другом-геем Гарри делится своими открытиями о мужском публичном поведении. Друг смеется: Выглядел бы я как Гарри — может, тоже прилетало бы: «Привет, братан!»

Но вот у какого-нибудь парня появляется причина взглянуть на права или кредитку Гарри, и наступает неловкий момент, когда дух товарищества между двумя братанами глохнет. Однако дружелюбие не испаряется в мгновение ока, особенно если разоблачению предшествовал довольно продолжительный обмен любезностями — например, с официантом на протяжении обеда.

Недавно мы покупали тыквы на Хеллоуин. Нам выдали маленькую красную тележку, и мы складывали тыквы в нее, тащась по полю. Торговались, картинно ахали и охали перед снимающим голову механическим зомби в человеческий рост. Мы получили мини-тыковки в подарок — для нашего милого малыша. И вот потребовалась кредитная карта. Парень на секунду застыл, затем сказал: «Это ведь ее карта, так?» — указывая на меня. Мне было его почти жаль — настолько отчаянно он хотел нормализовать ситуацию. Я должна была ответить «да», но волновалась, что от этого будет еще больше проблем (обычно я законопослушна, но знаю, что могу принять удар на себя, когда и если потребуется; это знание жгучим отпечатком живет внутри). Мы просто замерли, как обычно, а затем Гарри сказал: «Это моя карта». Длинная пауза, косой прищур. Обычно над сценой проплывает тень насилия. «Всё сложно», — наконец сказал Гарри, пробивая тишину. Наконец мужчина заговорил. «Нет, совсем нет, — ответил он, возвращая карту. — Совсем не сложно».

Осенью своей беременности — в так называемый золотой триместр — я через выходные в одиночку путешествовала по стране в поддержку своей книги «Искусство жестокости». Я быстро осознала, что должна буду променять горделивую самодостаточность на готовность просить помощи — поднять сумки на багажную полку, по ступенькам метро и т. д. Я получала эту помощь, признавая в ней великую доброту. Не единожды случалось, что военнослужащие брали под козырек, пока я шаркала мимо по аэропорту. Их дружелюбие было поистине шокирующим. В тебе — будущее; а к нему нужно быть милостивым (или, по крайней мере, к определенному образу будущего, который, по-видимому, я была в состоянии произвести на свет, а наши военные — защитить). Так вот он какой — соблазн нормальности, думала я, улыбаясь в ответ, скомпрометированная и лучезарная.

Но беременное тело в публичном пространстве еще и непристойно. От него исходит своего рода самодовольный аутоэротизм: интимные отношения имеют место и видимы другим, но решительно их исключают. И пускай военные отдают честь, а незнакомцы поздравляют или уступают место, эта приватность, эта связь может также и раздражать. Особенно она раздражает противников абортов, которые предпочли бы расчехлить «два в одном» еще раньше — на двадцать четвертой, двадцатой, двенадцатой, шестой неделе… Чем скорее расчехлишь «два в одном», тем скорее избавишься от одной из составляющих этих отношений: женщины с правами.

Все те годы, что я не хотела беременеть, — годы, проведенные за жестоким высмеиванием «овуляшек», — я втайне думала, что беременные женщины получают удовольствие от своих жалоб. Вот они: вишенки на торте культуры, почитаемые за то, что занимаются именно тем, чем должны заниматься женщины, — а они всё равно якобы не ощущают поддержки и страдают от дискриминации. Да ладно! Потом, когда мне хотелось забеременеть, но я не могла, мне казалось, что беременные женщины наконец получили свой торт, но им, видите ли, не нравится глазурь.

Я оплошала повсюду — оказавшись (и всё еще пребывая) в плену собственных надежд и страхов. Я не пытаюсь исправить здесь эту оплошность. Я просто ее вывешиваю.

А теперь — словно беременную бумажную куклу — поместите меня, читающую лекцию о собственной книге про жестокость, в «престижный Нью-Йоркский университет». После лекции известный драматург поднимает руку и говорит: Не могу не заметить, что вы ждете ребенка, и это наводит меня на вопрос: как вам удалось совладать со множеством мрачных тем [садизмом, мазохизмом, жестокостью, насилием и т. д.], будучи в положении?

Ах да, ну конечно, думаю я, врезаясь коленом в кафедру. Давайте престарелый белый патриций загонит докладчицу обратно в ее тело, чтобы все стали свидетелями дичайшего, оксюморонного зрелища: думающей беременной. То есть чуть более раздутой версии общего оксюморона: думающей женщины.

Как будто никто и без него не замечал этого зрелища. Как будто похожая ситуация не разворачивалась чуть ли не в каждом пункте моего так называемого книжного турне. Как будто у меня самой, когда я видела беременную женщину в публичной среде, не пробегала в голове барабанная дробь, угрожавшая вытеснить всё остальное: беременная, беременная, беременная, — вероятно, потому, что душа (или души) в утробе генерирует помехи — помехи, которые препятствуют нашему обыкновенному восприятию другой как единственной другой. Помехи от столкновения не с одной, но и не с двумя.

Во время нервирующих сессий вопросов и ответов, тряски при взлетах и приземлениях и напряженных факультетских заседаний я клала руки на поднявшийся живот и пыталась без слов поговорить с существом, ворочающимся в темноте. Куда бы я ни шла, ребенок шел со мной. Привет, Нью-Йорк! Привет, ванная! И всё же у детей есть собственная воля, которая впервые дает о себе знать, когда мой ребенок выставляет конечность и превращает мой живот в палатку. Ночью он принимает причудливые позы, вынуждая меня умолять: Малыш, подвинься! Убери ногу с маминых легких! И если вы обнаружили какие-то отклонения, как я, то наверняка знаете, что вам придется наблюдать такие изменения в растущем теле малыша, которые могут причинить ему вред, и вы ничего не сможете с этим поделать. Бессилие, ограниченность, стойкость. Вы создаете ребенка, но не напрямую. Несете ответственность за его благополучие, но не можете контролировать ключевые элементы. Вы должны дать ему развернуться, подпитывать его развертывание, поддерживать его. Но разовьется он так, как запрограммированы его клетки. Невозможно обратить вспять структурное или хромосомное нарушение, выпив нужный органический чай.

Зачем нам каждую неделю измерять его почки и беспокоиться из-за их размера, если мы уже решили, что я не буду извлекать его раньше срока или как-либо лечить его до появления на свет? спросила я у врача, которая водила скользким ультразвуковым зондом по моему животу в тысячный, кажется, раз. Ну, большинство матерей хотят знать как можно больше о состоянии своих детей, сказала она, избегая моего взгляда.

По правде говоря, когда мы предпринимали первые попытки зачать, я надеялась, что разделаюсь со своим проектом о жестокости и перейду к чему-то более «позитивному» для создания более веселого аккомпанемента ребенку в утробе. Но я зря волновалась — помимо того, что на зачатие ушло гораздо больше времени, чем я рассчитывала, так еще и беременность сама по себе преподала мне урок, насколько неуместной была подобная надежда. Младенцы растут в круговороте надежды и страха; вынашивая, только глубже погружаешься в этот круговорот. Внутри не опасно, но темно. Я бы всё это объяснила драматургу, но он уже вышел из зала.

Когда с вопросами и ответами было покончено, ко мне подошла женщина и сказала, что только что рассталась с партнеркой, которая хотела, чтобы ее ударили во время секса. Она совсем поехала, сказала она. В прошлом подверглась абьюзу. Мне пришлось ей сказать, что я не могу с ней этого сделать, это не по мне. Судя по всему, она ждала от меня какого-то совета, поэтому я сказала ей единственное, что пришло в голову: я не была знакома с другой женщиной, поэтому мне было ясно лишь одно — их перверсии были несовместимыми.

Даже идентичные генитальные акты разные люди воспринимают по-разному [Седжвик]. Эту мысль очень важно — хотя и непросто — запомнить. Она напоминает нам, что различие кроется там, где мы наверняка ищем — и ожидаем — общности.

На двадцать восьмой неделе меня госпитализировали из-за кровотечения. Говоря со мной о возможной проблеме с плацентой, одна из докторов сострила: «Этого нам не нужно, ведь с ребенком-то всё будет в порядке, а вот с вами — вряд ли». Немного надавив на нее, я выяснила: она имела в виду, что в данном конкретном случае ребенок бы выжил, а я — нет.

Я неистово любила своего с огромным трудом зачатого будущего ребенка, но никоим образом не была готова покинуть юдоль плача ради его спасения. И те, кто любит меня, тоже вряд ли бы одобрили подобное решение — решение, которое уполномочены принимать врачи по всему миру и за которое в этой стране выступают прожженные противники абортов.

Однажды я ехала в аэропорт Кеннеди на такси мимо невероятно перегруженного кладбища у магистрали Бруклин — Куинс (Голгофа?). Таксист бросил задумчивый взгляд на надгробия, усеявшие холм, и сказал: Многие из тех могил — могилы детей. Да, наверное, отозвалась я с долей усталой настороженности от многолетнего выслушивания непрошеных монологов таксистов о том, как женщинам жить или вести себя. Когда умирают дети, это хорошо, сказал он. Они отправляются прямиком в рай, потому что невинны.

Я вспомнила этот монолог бессонной ночью, пока исследовали мою плаценту. И задумалась: а что, если бы вместо воплощения мечты о насильном деторождении по всему миру противники абортов радовались бы тому, что из абортария все невинные нерожденные души отправляются прямиком в рай, не делая крюк через это злачное место, в котором все мы в конечном счете становимся шлюхами (а также субъектами социального страхования). Может, хоть так они от нас отстанут раз и навсегда?

Никогда я еще так не была за репродуктивный выбор, как во время беременности. И никогда еще я не понимала столь отчетливо и радостно, что жизнь начинается с момента зачатия. Пускай феминистки никогда и не наклеят на бампер слоган «И РЕБЕНОК, И ВЫБОР»[62], но, разумеется, так оно и есть — и мы это знаем. Нам не нужно ждать, пока Джордж Карлин[63] всё разжует. Мы не идиотки; мы осознаем ставки. И иногда мы выбираем смерть. Мы с Гарри иногда шутим, что женщинам нужно выбирать, стоит ли сохранить ребенка, намного позже, чем на двадцатой неделе, — может быть, даже на второй день после его рождения. (Просто шутка, окей?)

Я сохранила для Игги много сувениров, но, признаюсь, выбросила конверт, содержавший примерно двадцать пять ультразвуковых снимков его пениса и мошонки, которые чирикающая медсестра, блондинка с конским хвостом, распечатывала для меня каждый раз, когда я делала УЗИ. Ух и гордится же он своим хозяйством, говорила она, прежде чем ткнуть кнопку «Печать». Или: Вот же хвастун!

Во имя всего святого, просто дай ему покувыркаться в брюхе, думала я, неделю за неделей угрюмо засовывая генитальные триптихи в бумажник. Дай ему шанс — возможно, в первый и последний раз — полностью забыть об обязанности разыгрывать перформанс своего «я» ради других и о том факте, что мы развиваемся — даже в утробе, — реагируя на поток проекций и отражений, рикошетящих от нас. В итоге мы называем этот снежный ком «я» (Арго).

Наверное, с оптимизмом взглянуть на этот снежный ком можно было бы, сказав, что субъективность относительна, и это странно. Мы существуем для другого и благодаря другому. На последних неделях я каждый день гуляла по Арройо-Секо, перечисляя вслух всех людей, которые ждали появления Игги на свет, надеясь, что обещания их любви будет достаточно, чтобы наконец выманить его наружу.

Приближался мой срок, и я призналась Джессике, женщине, которая будет принимать у меня роды, что беспокоюсь, вдруг молоко не придет — я слышала, у многих женщин так бывает. Она улыбнулась и сказала: Оно у вас уже есть. Видя, что не убедила меня, она сказала: Хотите, покажу? Я кивнула, робко вынимая грудь из бюстгальтера. Одним поразительным движением она схватила мою грудь своей рукой-клювом и с силой сжала. Кольцом распустился цветок из капель цвета заварного крема, равнодушный к моим сомнениям.

Согласно Кайе Сильверман[64], ребенок переходит на сторону Бога-отца сразу же после того, как осознает, что мать не способна защитить его от зла и что ее молоко — будь то буквальное или метафорическое — не является решением всех проблем. Как только человеческая мать проявляет себя как отдельная, ограниченная сущность, она глубоко разочаровывает. Будучи в гневе на мать из-за ее ограниченности, ребенок обращается ко всесильному патриарху — Богу — который по определению не может никого подвести. «Невероятно сложная задача, возложенная на основного опекуна ребенка не только культурой, но и самим бытием, заключается в том, чтобы дать ему представление об относительности, постоянно повторяя во множестве разных форм то, чему его в противном случае должна будет обучить смерть: „Здесь кончаешься ты и начинаются другие“.

К сожалению, этот урок редко усваивается, и мать обычно преподает его в огромный ущерб себе самой. Большинство детей реагируют на частичное удовлетворение своих потребностей предельной яростью — яростью, основанной на убеждении, что мать утаивает нечто, что ей на самом деле по силам предоставить».

Я понимаю: если опекун не научит ребенка отличать «я» от «не-я», ребенку будет трудно устанавливать личные границы. Но почему этот урок наносит такой огромный ущерб той, кто его преподносит? Что это за ущерб? Тот, что связан с необходимостью выдерживать ярость ребенка? Но разве не в наших силах должно быть выдерживать детскую ярость?

Сильверман также утверждает, что потребность ребенка в матери может «льстить материнскому нарциссизму, ведь она приписывает ей способность удовлетворить младенческую нехватку, а потому — в более широком смысле — и свою собственную. Поскольку эго большинства женщин в нашей культуре уязвлено, искушение погреться в лучах этой идеализации зачастую непреодолимо». Я была свидетельницей того, как некоторые матери не иначе как патологическим образом использовали своих детей, чтобы заполнить нехватку, утешить уязвленное эго или погреться в лучах идеализации. Но в большинстве случаев у этих людей уже были патологии до рождения ребенка. Они бы и с морковным соком сформировали патологические отношения. Оптика Сильверман, верной лаканианки, исключает наслаждение, которое получаешь вовсе не благодаря тому, что заполняешь лакуну, и любовь, служащую не просто бальзамом на рану. Насколько я могу судить, самые стоящие удовольствия на этой земле пролегают где-то между удовлетворением другого и удовлетворением себя самой. Кто-то назовет это этикой.

По мысли Сильверман, однако, этот цикл может — или должен — измениться: «Наша культура должна поддерживать [мать], предлагая положительную репрезентацию материнской ограниченности, но вместо этого она поддерживает во всех нас негласное убеждение, что [мать] могла бы удовлетворить наши желания, если бы действительно захотела». Но как могла бы выглядеть «положительная репрезентация»? Женские роли получше в голливудском кино? Как книга вроде этой? Не желаю ничего репрезентировать.

В то же время каждое слово, которое я пишу, может быть прочитано как своего рода защита или утверждение ценности меня самой (кем бы я ни являлась), моей точки зрения (которую я якобы высказываю) и чего бы то ни было, прожитого мной. Так много узнаешь о людях, стоит им открыть рот. Например, тут же понимаешь, что стоит держаться от них подальше [Айлин Майлз]. Отчасти в этом и заключается ужас говорения, письма. Прятаться негде. Когда пытаешься спрятаться, зрелище может быстро скатиться в гротеск. Вспоминается предусмотрительная попытка Джоан Дидион в «Синих ночах» пресечь на корню любые обвинения в том, что детство ее дочери Кинтаны-Роо было привилегированным: «„Привилегия“ — это упрек. „Привилегия“ — это клеймо. „Привилегия“ — это позорный столб. „Привилегия“ — это утверждение, с которым (как подумаю, сколько [Кинтана] выстрадала, как вспомню, что случилось потом) мне нелегко согласиться»[65]. Обидно читать эти слова, ведь, описывая то, «что случилось потом» — смерть Кинтаны сразу же вслед за смертью возлюбленного мужа, — Дидион раскрывает тему поинтереснее, пускай она от нее и отнекивается: экономическая привилегированность не способна уберечь от всех страданий.

Меня интересует преподнесение собственного опыта и реализация собственного образа мышления, и неважно, кто что подумает. Также я бы хотела легко согласиться с наличием у себя множества привилегий — разве что понимание привилегии как чего-то, с чем можно «легко согласиться» — «согласиться однажды и разделаться навсегда», — смехотворно. Привилегия сатурирует, привилегия структурирует. Но мне никогда не было интересно отстаивать правоту и — еще меньше — праведность какой угодно позиции или установки. Какие еще есть причины для письма, кроме как стать изменником собственного правления, собственного пола, собственного класса, собственного большинства? А заодно и письма [Делёз / Парне].

Боязнь утверждать. Вечное избегание «тотализующего» языка, то есть языка, который растаптывает конкретику; осознание того, что это очередная форма паранойи. Барт нашел выход из этой карусели, напомнив себе, что «утвердителен не он сам, а язык». Нелепо, говорит Барт, пытаться избежать утвердительной природы языка, «прибавля[я] к каждой фразе какую-нибудь формулу неуверенности, как будто что-либо само возникшее из языка способно его поколебать».

Мое письмо пронизано подобными тиками неуверенности. У меня нет никакого оправдания или решения, кроме как позволить себе эти колебания, а позже вернуться и избавиться от них. Такой редактурой я придаю себе смелость — не врожденную, но и не привнесенную извне.

Временами я устаю от этого метода и его гендерно означенной ноши. С годами я научилась вычищать слово простите из практически каждого рабочего мейла, который пишу; в противном случае каждый из них начинался бы: Извините за задержку, Прошу прощения за путаницу, Простите за что бы то ни было. Интервью с выдающимися женщинами стоит почитать, только чтобы послушать, как они извиняются [Моник Виттиг]. Но я не собираюсь обесценивать силу извинения: когда я говорю простите, то имею это в виду по-настоящему. И уж точно есть множество говорящих, которых мне чаще хотелось бы видеть колеблющимися, признающими собственное незнание, извиняющимися.

Рассматривая «Щенков и деток» Стайнер, я не могла не вспомнить «визуальный дневник» Нэн Голдин 1986 года, «Балладу о сексуальной зависимости» — еще одну серию фотографий, запечатлевшую друзей, любовников и бывших — всех, кто составляет племя фотографа. Однако из названий работ видно, что их настроения сильно отличаются. Один из наиболее голдиновских снимков в «Щенках и детках» — фото танцовщицы Лайлы Чайлдс (бывшей партнерки Стайнер) в интерьере, в легком расфокусе. Она смотрит прямо в камеру, полуодетая, окутанная неярким красным светом. Но вместо того, чтобы выставлять напоказ заплаканное лицо или синяки от недавних побоев, как в «Балладе», Чайлдс сцеживает молоко из груди с помощью автономного молокоотсоса и двойной электрической помпы.

Для многих женщин сцеживание — крайне интимный процесс. Кроме того, оно физически и эмоционально выматывает, так как напоминает кормящей матери о ее статусе животного — просто еще одного млекопитающего, к чьим железам можно присосаться и получить молока. Однако образы молочного кормления не встречаются нигде, за исключением фотографий в инструкциях к молокоотсосам (и лактационного порно). Слова и выражения вроде молозиво, выброс молока и заднее молоко возникают в вашей жизни, как иероглифы из затерянного мира. Именно поэтому присутствие стайнеровской камеры — и пристальный взгляд ее героини — и смущает, и будоражит. Особенно если вспомнить работы Голдин (или Райана Макгинли, Ричарда Биллингема, Ларри Кларка, Питера Худжара, Зои Штраус), которые, вызывая к жизни образы опасности, страдания, болезни, нигилизма или отвращения, зачастую заставляют нас почувствовать себя так, словно мы подглядели за чем-то сокровенным. А в интимном портрете Чайлдс передача жидкостей предназначена для питания. Почти не верится.

И, хотя сцеживание подразумевает питание, оно не обязательно подразумевает единение. Человеческая мать запасает молоко, потому что иногда, будь то по выбору или по необходимости, она находится вдали от ребенка и не может его покормить. Таким образом, сцеживание свидетельствует о дистанции, о материнской ограниченности. Но эта отделенность, ограниченность проникнута лучшими побуждениями. О чем бы ни шла речь, зачастую мы просто не можем дать больше.

Как-то я упоминала, что одну половину книги писала пьяной, а другую — на трезвую голову. Приблизительно 90 % содержимого этой книги я написала «на свободе», а оставшиеся 10 % — будучи привязанной к медицинскому молокоотсосу: одна машина накапливала слова, другая — выкачивала молоко.

Иногда молоко матери вместе с питательными веществами переносит яд. Отказываясь от яда, отказываешься и от питания. Учитывая, что человеческое грудное молоко сейчас содержит настоящие отравляющие вещества: растворители краски, жидкости для химчистки, освежители воздуха, ракетное топливо, инсектицид ДДТ, антипирен, — спасения в буквальном смысле нет. Токсичность теперь — вопрос степени, допустимого количества на миллилитр. Младенцам выбирать не приходится — они едят, что дают, лишь бы выжить.

Я никогда особо не думала об этой дилемме до тех пор, пока много лет не проработала в баре, который путеводители по Нью-Йорку регулярно называли «раем курильщика». Я бросила курить за пару месяцев до того, как выйти на эту работу, — в первую очередь потому, что от сигарет мне было ужасно плохо, — а теперь тратила сотни, если не тысячи долларов на акупунктуриста, который лечил мои воспаленные миндалины и одышку от дыма — а ведь это был даже не мой дым. (В конце концов я уволилась примерно за месяц до того, как вступил в силу запрет мэра Блумберга[66]; в последние рабочие часы я тайно разрешила себе дать интервью участникам кампании против курения, чтобы помочь им достичь своей цели.) Все, кому я тогда жаловалась, говорили — мудро! — Почему бы тебе не найти другую работу? В Нью-Йорке тьма-тьмущая ресторанов и баров. Мой психотерапевт — я взяла дополнительную удушающую смену, чтобы продолжать к ней ходить, — предложила мне помогать богатым деткам готовиться к экзаменам, и мне захотелось ее ударить. Как я могла объяснить? Я уже поработала в сотне нью-йоркских ресторанов и наконец нашла тот, где я за неделю зарабатывала больше, чем за целый семестр преподавания в университете (другая возможная опция). Кроме того, думала я — Карен Силквуд в зародыше[67], если «они» — кем бы «они» ни были — позволили мне здесь работать, наверняка всё не так уж плохо, правда?

Но всё было очень плохо. Купюры, которые я прятала под матрасом, были сырыми от дыма и не просыхали до самого дня оплаты аренды. И только сейчас я понимаю, что работа обеспечила меня кое-чем еще: постоянной компанией алкоголиков, по-видимому, в куда худшем положении, чем мое. Так и вижу их: молчаливого хозяина, которого приходилось на рассвете затаскивать на заднее сиденье такси в отключке после нескольких стаканов пива Rolling Rock и рюмок «Столичной» — мы подносили одну за одной, загребая чаевые, на которые он спускал свои биржевые прибыли; шведов-панков, глотавших шоты с перцовкой и кофе со льдом (мы называли этот коктейль «шведболом»); сгнившие зубы успешного звукорежиссера; мужчину, который после нескольких «ураганов» по непонятной причине снял свой ремень и начал хлестать им другого гостя; женщину, которая однажды вечером оставила своего ребенка в детском автокресле под барной стойкой и забыла о нем… Их пример, а также легкость, с которой я полагала себя «в порядке» по сравнению с ними, выкупили мне еще несколько лет веры в то, что алкоголь для меня скорее ценен, чем токсичен.

«Я» без симпатической привязанности — фикция либо психоз… [И тем не менее] зависимость презирается даже в самых близких отношениях, как будто она несовместима с уверенностью в собственных силах, а не единственно делает последнюю возможной [Адам Филлипс / Барбара Тейлор].

Я научилась этому презрению у собственной матери; возможно, им было разбавлено ее молоко. А потому я должна следить за своей склонностью с отвращением относиться к нуждам других. Закономерная привычка извлекать большую часть уважения к себе из чувства сверхкомпетентности, иррациональная, но горячая убежденность в моей почти абсолютной самодостаточности.

Вы отличная ученица — у вас нет никакого багажа, сказал мне однажды преподаватель, и в этот момент я почувствовала, что сумела провернуть главную аферу в своей жизни.

Эту аферу, однако, помогло разоблачить признание, что я все-таки чересчур увлечена алкоголем. На место изнурительной автономии приходит прямолинейное признание зависимости и последующее облегчение. Я всегда буду изо всех сил стараться сохранять хорошую мину, но больше не хочу прятать свои зависимости, чтобы выглядеть лучше на фоне тех, кто более очевидно рушится или страдает. Большинство людей в какой-то момент решают, что лучше <…> увлекаться чем-то убогим или вредоносным, чем не увлекаться вовсе и потерять смысл собственного существования и становления [Батлер]. Я рада, что всё позади, но также рада, что со мной это было и я знаю, каково это.

Седжвик была знаменитым умножателем, максималисткой от природы, увековечившей свое пристрастие к изобилию термином собственного изобретения: «жирное искусство». Я славлю это жирное искусство, даже если на практике я скорее серийная минималистка — я занята, вне зависимости от продуктивности, сгущением. Я не философ и не умножатель, а скорее эмпирик, ведь моя цель заключается не в переоткрытии вечного или универсального, а в поиске обстоятельств, при которых создается нечто новое (поиске творческой способности) [Делёз / Парне].

Я никогда не думала о себе как о «творческой личности»: письмо — мой единственный талант, и оно мне всегда казалось скорее вносящим ясность, чем творческим. Но, размышляя над этим определением, я задаюсь вопросом, можно ли быть творческой (или квирной, счастливой, любимой) вопреки самой себе.

Хватит. Перестань. Эту фразу, по словам Седжвик, она жаждала услышать всякий раз, когда страдала. (Хватит чувствовать боль, хватит лицедействовать, хватит добиваться, хватит говорить, хватит пытаться, хватит писать, хватит жить.)

Вместительность материнского тела. То, как ребенок в буквальном смысле создает пространство там, где его прежде не было. Хрящевое уплотнение в грудине, где прежде сходились мои ребра. Незнакомая подвижность внизу грудной клетки, когда скручиваешься влево или вправо. Перестановка внутренних органов, давление на легкие снизу. Грязь, которая скапливается на пупке, когда он наконец выпрыгивает наружу, обнажая свое донышко — все-таки он конечен. Сухость и отек в паху после родов. Обе мои груди одновременно наполняются молоком — как оргазм, но больнее, мощно, как ливень. Пока один сосок у младенца во рту, из другого порой неудержимо продолжает брызгать.

Когда в аспирантуре я писала о поэте Джеймсе Скайлере, мой научный руководитель между делом заметил, что я была странным образом зациклена на идее скайлеровской вялости. Его замечания на этот счет вызвали у меня чувство вины — как будто я, по его мнению, пыталась стерилизовать или кастрировать Скайлера — латентную Соланас. Но я отнюдь не пыталась этого сделать — по крайней мере, не на сознательном уровне. Мне просто нравилось, как Скайлер реализует (особенно в своих поэмах) тягу к речи или созидательному процессу, не имеющему ничего общего с желанием в обыкновенном смысле сублимированного вожделения. На всякий случай: глаз у него был наметан как следует (вот он в продуктовом магазине: «Тележку / я схватил, исколесил / проходы вдоль и поперек, пытаясь ухватить его анфас, / увидеть, как у него там / по части члена и каково его лицо»). Но в его манере мне показалось занимательным отсутствие воли к власти — или даже воли к извращению. Поэтика Скайлера — победоносно увядшая, как и многие из тех цветов, что он восславил.

Возможно, одна из причин этого увядания — химическая. В «Поэме поутру» Скайлер пишет: «Не забывай, что / доктор говорил: я помню и / не прикасаюсь [к выпивке]: стои́т не так уж / крепко (в самом деле): ты ведь знаешь, что от / „Антабуса“ и импотентом / можно стать? Да я и без него / вполне справляюсь с этим». Поэма заканчивается кульминацией, но извергается не сперма, а моча. Вспоминая, как давным-давно напился «Перно» в ночном Париже, Скайлер пишет: «Ура: и вот я здесь, стою у писсуара: / расстегиваю медленно ширинку и руку внутрь / засовываю: чудовищная травма, не могу / переложить свое набухшее хозяйство из одной руки в другую, не выплеснув / фонтан (в штаны) — как Моисей, что по скале ударил: и вот / я сделал это: зассал весь город, вместе с ним — рубашку, и штаны, и мягкий свой загар».

Действие «Поэмы поутру», как и действие многих других стихотворений Скайлера, происходит в доме его матери в деревне Ист-Аврора, штат Нью-Йорк. Он то теряется в воспоминаниях и анекдотах, то возвращается в настоящее, где его мать бродит туда-сюда по дому, всю ночь слушает радио, расставляет посуду так (и не иначе), смотрит телепередачи, шутит о размере скунса в мусорном баке и препирается со Скайлером из-за того, что тот хочет оставить окна открытыми настежь во время дождя («Но убирать-то мне», — ворчит она, материнский рефрен.) Другая великая эпическая поэма Скайлера, «Пара дней», ставит точку в истории его матери: «Маргарет Дэйзи Коннор Скайлер Риденур, / спи спокойно, / тяжкий путь окончен».

Мне кажется важным приостановиться и отдать должное тому обстоятельству, что большинство многополых матерей моего сердца: Скайлер, Гинзберг, Клифтон, Седжвик — довольно корпулентные люди. («Кого я имею в виду, когда говорю „мы нормальные“? — спрашивает поэт Фред Мотен. — Толстых. Тех, на кого не укажет ни один компас, как бы точно они ни располагались… Своих кузенов. Всех своих друзей».) Или, как пишет поэт Си Эй Конрад: «Родившись среди белого отребья, обладаешь привилегиями, которые незнакомы людям с деньгами. У меня на глазах друзья, чьи родители были врачами и банкирами, долгие годы смертельно БОЯЛИСЬ (даже когда бунтовали), что они недостаточно успешные, недостаточно благополучные, недостаточно чистенькие и СЛИШКОМ толстые…. А теперь, если не возражаете, у меня свидание с восхитительным умником c рабочим ротиком, и он уже направляется ко мне в гости, прихватив свежеприготовленный шоколадный пудинг и баллон взбитых сливок!»

И всё же, вместе с тем, было бы лицемерием не признать, что на буквальном уровне обладание небольшим телом, стройным телом, для меня давно связано с ощущением собственного «я» и даже с ощущением свободы.

И это вовсе не удивительно — ведь моя мать, как и вся родня по ее линии, одержима худобой как показателем физической, моральной и экономической состоятельности. Из-за ее худобы и многолетней одержимости полным отсутствием жира мне почти не верится, что у нее внутри когда-то помещались я и моя сестра. (Чтобы выносить Игги, я набрала сорок пять фунтов — это число ужаснуло мою мать и принесло мне радость запоздалого непослушания.) Однажды моя мать увидела на стене в ресторане тень и, прежде чем опознать ее как свою собственную, сказала, что она похожа на скелет. Глянь, какие все жирные, говорит моя мать разинув рот всякий раз, когда мы навещаем ее родной Мичиган. Она-то худая — значит, она поднялась, выбралась оттуда.

Писатель — это человек, играющий с телом собственной матери. Я писатель; я должна играть с телом собственной матери. Так делает Скайлер; так делает Барт; так делает Конрад; так делает Гинзберг. Тогда почему же мне так трудно это дается? Ведь, хотя я узнала в материнстве свое собственное тело и хотя я могу поставить на место своей матери тела множества незнакомцев (простейшая буддистская медитация), мне всё еще сложно помыслить тело своей матери как мою мать.

А вот тело своего отца, хоть он уже и тридцать лет как мертв, я представляю с легкостью. Я вижу его в душе — загорелого, красного, поющего в облаке пара. Я представляю чуть блестящие от жира завитки у него на затылке — кудряшки, которые передались Игги. Я помню, как выглядели на нем определенные предметы одежды: серый вязаный свитер, старые «левайсы», костюм на каждый день. Он был средоточием жара, энергии, счастья, сексуальности и пения. Я ценила его.

Думаю, моя мать красива. Но ее негативные чувства по поводу своего тела генерируют вокруг нее силовое поле, отталкивающее любые комплименты. Я давно всё заучила: сиськи — слишком маленькие; задница — слишком большая; лицо — птичье; плечи — старые. Но дело не только в возрасте — она с пренебрежением относится даже к своим детским фотографиям.

Не знаю, почему она никогда не чувствовала себя красивой. Думаю, я все эти годы ждала, пока она наконец почувствует себя таковой, как будто подобного рода любовь к себе каким-то образом подарит мне ее тело. Но теперь я понимаю — она уже мне его отдала.

Временами я представляю ее смерть и знаю, что ее тело во всех своих подробностях нахлынет на меня. Я не знаю, как переживу это.

Всегда ненавидела Гамлета — персонажа — за мизогинную хандру по поводу второго брака матери. И тем не менее я догадываюсь, что сама ношу внутри зерно Гамлета. У меня есть этому доказательство: детский дневник, в котором я поклялась однажды отомстить матери и отчиму за интрижку, разрушившую брак моих родителей. (Вскоре после этого мой отец скоропостижно скончался.) Я поклялась в дневнике, что мы вместе с сестрой будем вечно стоять на стороне умершего отца, который ныне взирал на нас из рая, обманутый, с разбитым сердцем.

Как и Гамлет, я больше злилась на свою мать, чем на отчима, который, по сути, был чужим человеком. Молодой маляр в белых штанах, он иногда оставался у нас допоздна, когда отец уезжал в командировки. В такие вечера мы с сестрой танцевали и разыгрывали сценки перед ним и нашей матерью: шуты при дворе королевы и эрзац-короля. Вскоре он уже вел нашу мать к алтарю. Когда священник попросил нас склонить головы в молитве, я не стала опускать подбородок — стражница.

На время брака с отчимом желающее тело моей матери — как мне казалось — не оставило места для материнского тела. Ибо я была уверена, что отчим — не просто объект ее желания. Я знала: для нее он и был желанием во плоти. Эта мысль сослужила ей горькую службу, когда двадцать с лишним лет спустя он оставил ее, уходя признавшись во всевозможных изменах.

Я ненавидела его за то, что растоптал ее; ее — за то, что дала себя растоптать.

Когда я была подростком, мать пыталась более взрослыми словами объяснить, почему ушла от отца. Но даже в тринадцать лет я не знала, как смириться с тем, что ей нужно было его оставить, дабы «не упустить свой шанс на счастье». Отец казался мне вместилищем всего земного счастья; его смерть только усилила это впечатление.

Почему он не был достаточно хорош? Он говорил мне, что я могу работать вне дома, если хочу, при условии, что его рубашки будут всегда отутюжены, чтобы было в чем назавтра пойти на работу, сказала мне мать. Феминистка внутри меня осталась равнодушной. Но ты ведь могла ему сказать, что не хочешь гладить рубашки, и посмотреть на его реакцию?

Когда мой отчим наконец ушел, мы с сестрой почувствовали облегчение напополам с горем. Чужак, наконец-то, изгнан. Содомитская мать исчезнет, и материнское тело в кои-то веки будет нашим.

Вот почему совсем не удивительно, что новость о том, что наша мать снова выходит замуж, спустя каких-то несколько лет, застала нас врасплох. Она и ее жених объявили об этом за торжественным ужином, организованным, к нашему удивлению, исключительно ради этой цели. Я смотрела на сестру: она сначала покраснела от злости, а затем начала рыскать вокруг в поисках спасительной соломинки, за которую могла бы ухватиться. Что ж, если свадьба в июне, меня не будет, плевалась она. В июне для свадьбы жарковато. Если свадьба в июне, меня не будет. Она рушила идиллию, и я была ей за это очень благодарна.

Но на сей раз, насколько я могу судить, моя мать не превратила своего мужа в олицетворение желания, хотя и очень его любит. А он, насколько я могу судить, не пытается отговорить ее от самоуничижения — но и не подстрекает к нему. Он просто ее любит. Я у него учусь.

Примерно спустя сутки после рождения Игги милая женщина в больнице, проверившая его слух, дала мне широкую белую ленту для моего послеродового живота — по сути гигантский эластичный бинт на липучке. Я была ей благодарна, поскольку средняя часть моего тела как будто собиралась соскользнуть на пол.

Вечное падение, распад на куски. Может, этот пояс сохранит меня в целости. Вручая его мне, она подмигнула и сказала: Спасибо за ваш вклад в красоту Америки.

Утянувшись, я проковыляла обратно в палату, но благодарность моя теперь была пронизана недоумением. За какой еще вклад? За то, что ребенка родила? За то, что приняла меры к нераспространению? За то, что не распалась на куски?

Вообще-то оно пугает, это таяние. Эта плоть, похожая на тесто для пиццы, складками свисающая там, где прежде была налитая упругость.

Не думайте, что потеряли собственное тело, советует один сайт недавно родившим. Думайте, что отдали свое тело своему ребенку.

Я отдала свое тело своему ребенку. Я отдала свое тело своему ребенку. Не уверена, что хочу его обратно, и не знаю, в каком смысле вообще могла им обладать.

В послеродовой горячке я лениво кликала по статьям на домашней страничке AOL (да, AOL[68]), где какие-нибудь знаменитости возвращали былую форму или сексуальность после рождения детей. Обычное дело, но пощады нет никому: одержимость сплетнями о том, что одна-де забеременела, у другой появился живот, а жизнь третьей навсегда меняется в связи с грядущим появлением на свет всех изумляющего и всеми желанного РЕБЕНКА, в мгновение ока превращается в одержимость тем, как скоро исчезнут все следы вынашивания этого знаменательного РЕБЕНКА и как скоро карьера, сексуальная жизнь и вес матери могут быть восстановлены, как будто вообще ничего не произошло.

Кого волнует, чего ОНА хочет? Ее супружеский долг — оставить позади огромное физическое событие, которое в буквальном смысле перестроило ее органы, непостижимо растянуло члены и провело ее через врата жизни и смерти в кратчайший возможный срок. Вспоминается статья одной женщины на христианском сайте «Брачные миссии», который обещает «помочь тем, кто состоит в браке или готовится в него вступить, ВЗЯТЬ В СВОИ РУКИ спасение брака от развода»: «Мне казалось, я всё время только и делаю, что удовлетворяю чужие потребности. К концу дня, позаботившись о детях, поработав в церковном приходе и постирав мужнины вещи, я думала: хватит с меня чужих потребностей. Всё, что мне было нужно, — подушка и журнал. Но Бог напомнил мне: уверена ли ты, что даешь мужу именно то, чего он хочет?» Ну разумеется, ответ — НЕТ! Как и то, что БОГ никогда не посоветует ей отложить приносящие покой журнал с подушкой и начать трахаться с мужем! Забей на всё и начни трахаться! Бог говорит: даешь GGG!

GGG: Good, Giving и Game. Эта аббревиатура, придуманная секс-колумнистом Дэном Сэвиджем, расшифровывается как «хороша в постели», «внимательна» и «готова к экспериментам». «Если вы намереваетесь быть моногамными и заниматься всеми возможными сексуальными практиками вдвоем, то вы должны стать друг для друга шлюхами, — говорит Сэвидж. — Вы должны быть готовыми к чему угодно».

Этому убедительному правилу я всегда старалась следовать. Но теперь понимаю, что у нас есть право и на разврат, и на усталость.

В эпоху, когда содомитскую мать готовы свергнуть, превратив ее в милфу, как может разнузданная, «девиантная» сексуальная активность оставаться признаком радикальности? Какой смысл приравнивать «квирность» к «сексуальной девиации», когда якобы гетеросексуальный мир как ни в чем не бывало идет с последней в ногу? Кто еще в гетеросексуальном мире, помимо некоторых прожженных религиозных консерваторов, всерьез воспринимает сексуальное удовольствие как неразрывно связанное с репродуктивной функцией? Кто-нибудь удосужился в последнее время взглянуть на бесконечный список фетишей на «гетеросексуальном» порносайте? Читали ли вы новости о суде над офицером Гилберто Вэлли[69]? (Я прочла сегодня утром.) Если суть квирности — в расшатывании нормативных сексуальных представлений и практик, не входит ли в их число и представление о сексе как об альфе и омеге? Что, если Беатрис Пресьядо[70] права, — что, если мы вступили в новую, постфордистскую эру капитализма, которую Пресьядо называет «фармакопорнографической», чей основной экономический ресурс — не что иное, как «неутолимые тела множеств — их хуи, клиторы, анусы, гормоны и нейросексуальные синапсы <…> [наше] желание, возбуждение, сексуальность, соблазн и <…> удовольствие»?

Столкнувшись с молниеносной скоростью этого «нового возбуждающего психотропного панк-капитализма» [Пресьядо] — особенно будучи истощенной, — я всё больше хочу променять разврат на усталость. Покуда я не могу бороться со своим состоянием, по крайней мере сейчас, я пытаюсь у него учиться; еще одно «я» — вскрыто.

Я впервые встретила Седжвик на аспирантском семинаре под названием «Неэдипальные модели психологии». В качестве вступления она объявила, что начала ходить к психотерапевту, потому что хочет стать счастливее. Чтобы грозный теоретик-тяжеловес признался в подобном! Это изменило всю мою жизнь. Затем она безо всякого промедления сказала, что хочет быстро со всеми познакомиться, сыграв в игру с выбором тотемных животных.

Тотемных животных? Неужто я только для того и променяла укуренный Хейт-Эшбери своей молодости на хардкорный интеллектуальный Нью-Йорк, решительно бежав от игр с выбором тотемных животных, чтобы вдруг оказаться вовлеченной в эти игры в университетской аудитории? По спине у меня пробежал ледяной холодок фобии идентичностей: отсюда недалеко было и до карточек, маркеров, определений.

Вероятно, предвосхищая этот ужас, Седжвик объяснила нам, что в игре есть лазейка. Она сказала, что мы можем назвать и другое животное, создать своего рода ложную идентичность — например, в том случае, если у нас есть «настоящее» тотемное животное, которое мы не хотим разглашать.

У меня не было ни того ни другого, так что я просто нервно потела, пока мы шли по кругу. Когда очередь добралась до меня, я брякнула: Выдра. Что было по-своему правдой. Тогда мне казалось важным быть и чувствовать себя увертливой. Быть маленькой, гладкой, шустрой, одинаково ловкой на суше и в воде, проворной, способной. Я тогда еще не знала о книге Барта «Нейтральное»[71], но, если бы знала, подняла бы ее на флаг; Нейтральное как то, что противопоставляет догматизму, понуждающему выбирать ту или иную сторону, иные сценарии: спастись бегством, исчезнуть, возразить, переопределить или отринуть понятия, воздержаться, отвернуться. Так что выдра была замысловатой маской, подменой, еще одной идентичностью, из которой я точно могла выскользнуть.

Но, кем бы я ни была и кем бы с тех пор ни стала, теперь я уверена, что изворотливость — это еще не всё. Теперь я знаю, что у выученной уклончивости есть свои ограничения, что она по-своему препятствует определенным формам счастья и удовольствия. Удовольствию от постоянства. Удовольствию от настойчивости, упорства. Удовольствию от обязательств, удовольствию от зависимости. Удовольствиям обыкновенной преданности. Удовольствию от признания, что можно переживать одни и те же озарения, делать те же заметки на полях, возвращаться к прежним темам в собственных текстах, заново познавать уже известные эмоциональные истины, переписывать одну и ту же книгу — не из-за собственной тупости, упрямства или неспособности меняться, а потому что из этих итераций и состоит жизнь.

«Множество людей, занятых во всевозможных профессиях, получают удовольствие от своей работы, — однажды написала Седжвик, — но нечто совсем иное происходит, когда удовольствие не только получаешь, но и открыто демонстрируешь. Мне бы хотелось, чтобы это „иное“ произошло».

По мнению Седжвик, один из возможных счастливых исходов в том, что удовольствие не только возрастает, но и становится своей собственной целью: чем чаще оно переживается и демонстрируется, тем более всеобъемлющим, более вероятным, более привычным оно становится.

Но, как прекрасно была осведомлена Седжвик, есть и другие, гораздо более мрачные сценарии. Вот известный случай из ее собственной жизни. В 1991 году, когда Седжвик диагностировали рак груди, ее эссе «Джейн Остин и мастурбирующая девушка» распространилось среди ярых поборников культуры правого толка еще до того, как Седжвик успела его закончить. (Они нашли название в материалах Ассоциации современного языка и понесли о нем дурную весть.) Одновременно с известием о своей болезни Седжвик столкнулась с мерзким глумлением над «журналистской голограммой с [ее] именем», о чем она пишет: «Не знаю, как сказать помягче: в тот момент, когда мне особенно нужно было приложиться к источнику жизнелюбия и процветания, он оказался пуст — истощенный расточительством современной культуры». Затем она перечисляет некоторые из «тысяч вещей, указывающих на приговор, который выносится жизням квиров и женщин, а также жизням бедных и не-белых людей». В наших головах этот приговор может зазвучать хором голосов, подавляющих нашу способность сопротивляться болезни, страху и обесцениванию. «[Эти голоса] взывают к нам, — говорит Седжвик. — И они убийственно ясно слышны».

Согласно интерпретации Седжвик, ее критикам показалась безнравственной не только увязка канонической писательницы с отвратительной химерой самоублажения. Куда больше их возмутило, что писательница или мыслительница — будь то Седжвик или Остин — находит счастье в своей работе и не скрывает этого. И уж совсем возмутительно то, что в культуре, которая высасывает последние соки из гуманитарных наук и любого другого труда, выбранного сердцем и не служащего богу капитала, — эта бессмысленная извращенная работа женщине не только приятна, но и приносит деньги — и порой немалые.

Большинство моих знакомых писателей лелеют навязчивые фантазии об ужасных неприятностях — или Ужасной Неприятности, — которые случатся с ними, когда и если они выразят себя так, как им хочется. (Куда бы я ни отправлялась как писательница — особенно в обличье «мемуаристки», — подобные страхи, по-видимому, первым делом возникают у людей в голове. Превыше всего люди жаждут разрешения, гарантии против плохих последствий. Я стараюсь преподнести первое; второе — не в моих силах.) Когда я опубликовала книгу «Джейн: убийство» об убийстве младшей сестры моей матери, произошедшем в 1969 году, я тоже пестовала ужасные страхи: главным образом, что меня, как и Джейн, убьют — в качестве наказания за писательскую трансгрессию. Для того чтобы развязать этот узел и предать его нити ветру, мне потребовалось написать не только ту книгу, но и ее незапланированное продолжение.

Эта история — уже дело прошлое, особенно для меня. Я привожу ее здесь, потому что за несколько месяцев до зачатия Игги мою жизнь прервало вмешательство сталкера — мужчины, одержимого убийством Джейн и мной, поскольку я о нем написала. Все началось с сообщения на рабочем автоответчике: мужчина сообщил, что моя тетя «получила по заслугам», и выругался. Он назвал ее «тупицей». (Очевидно, в словах «манда» или «сука» была бы своя пикантность, но «тупица» — и ребяческая интонация, с которой он произнес это слово, — вызвали во мне совершенно особенную тревогу.)

Я достаточно изучила эту тему, чтобы не оставаться один на один с подобными вещами, так что направилась прямиком в полицейский участок Валенсии вместе с Гарри. Едва перешагнув порог, мы пали духом. Упитанные белые тинейджеры из пригорода, выдающие себя за копов, — именно та разновидность мужчин, которым мы бы предпочли ни в коем случае не доверять такую историю. И тем не менее я рассказала дежурному копу кратчайшую версию событий, начиная убийством моей тети в 1969-м и заканчивая утренним сообщением на рабочем автоответчике. Он невозмутимо меня выслушал, а затем достал с полки папку толщиной с телефонную книгу и начал c черепашьей скоростью ее перелистывать. Спустя примерно пять минут его лицо озарилось. «Нашел, — сказал он. — Навязчивый телефонный звонок». Потом он прилежно вписал эти три слова в форму заглавными буквами. Пока он корпел, подвалил другой молодой коп. Что у вас за проблема? — спросил он. Я повторила рассказ. Он попросил меня набрать голосовую почту и дать ему прослушать сообщение, после чего с театральным возмущением поднял взгляд и сказал: «Ну и зачем же кому-то понадобилось говорить такое?»

По возвращении домой я засунула заявление о «навязчивом телефонном звонке» поглубже в ящик с документами и понадеялась, что на этом всё закончится.

Через пару дней, разбирая рабочую почту, я обнаружила письмо, написанное от руки одним из моих студентов. В нем он сперва извинялся за беспокойство, а затем сообщал, что должен довести до моего сведения, что по кампусу в поисках меня бродит незнакомый мужчина. Студент писал, что мужчина останавливал людей в столовой, в библиотеке, у поста охраны, допытываясь, знают ли они меня, без умолку говоря об убийстве моей тети и настаивая, что должен передать мне важное сообщение. Слухи дошли до декана, и она быстро загнала меня к себе в кабинет, закрыла дверь на ключ и опустила жалюзи. Я провела там четыре часа в ожидании полиции, переживая опыт, который из бреши в американской образовательной системе быстро превращается в ее скрепу. После того как охрана кампуса поговорила со студентом, оставившим мне письмо, а также с несколькими другими людьми, к которым обращался незнакомец, я получила следующее описание: «лысеющий крупный мужчина лет пятидесяти с дипломатом».

В течение двух суток, последовавших за его визитом, как бы разыгрывая кинематографическую версию того, как нужно справляться с неожиданным, чрезвычайным стрессом, я вновь начала курить — и это после того, как я два года заботилась о собственном теле как о храме новой жизни, сведя грехи к одной-единственной кружке зеленого чая по утрам. И вот я сидела на заднем дворе нашего нового дома — к этому заросшему колючими сорняками прямоугольнику мы решили не притрагиваться, пока не узнаем, сколько будет стоить авантюра с беременностью, — вдыхая никотин, убивающий яйцеклетки, с перцовым баллончиком под рукой. Возможно, бывали в моей жизни моменты и похуже, но тогда я почувствовала, что опустилась на единственное в своем роде дно. Столько страха и отчаяния одновременно я никогда не испытывала. Я плакала о ребенке, о жизни, которая — мне казалось — уже никогда не будет нашей, как бы мы ее ни хотели, и о насилии, от которого, как подтвердило присутствие сталкера, невозможно скрыться.

Через некоторое время я собралась с силами и позвонила нашему донору, чтобы сообщить ему, что мы пропустим месяц, и начала со скрипом возвращать себя обратно в режим подготовки к зачатию. Я попыталась вернуться к размышлениям о вещах, приносящих счастье, включая приятную лекцию о Седжвик, которую я собиралась прочесть в своей приятной альма-матер, Городском университете Нью-Йорка. Но мантры параноидального мышления: Плохих сюрпризов быть не должно и Переборщить с паранойей невозможно — пустили корни. Я не собиралась дожидаться, пока какой-то псих «передаст мне сообщение»; мне нужно было каким-то образом опередить ситуацию.

Долго объяснять, но у меня много друзей среди частных детективов. Один из них дал мне номер местного парня по имени Энди Лэмпри, которого сайт «поставщика комплексных решений для безопасности» описывает так: «Детектив с более чем 29-летним стажем в Департаменте полиции Лос-Анджелеса, расследовал многочисленные преступления, включая убийства. Бывший инспектор отдела специального назначения, квалифицированный судебный эксперт по наркотикам и общественной нравственности. Проводит оценку угрозы и управления рисками, расследует случаи мошенничества на общенациональном уровне».

Никогда не знаешь — может быть, наступит момент, когда и вам придется позвонить Энди Лэмпри.

Лэмпри в конечном счете связывает меня с парнем по имени Малкольм — другим бывшим полицейским из Лос-Анджелеса, который готов, вооружившись, сидеть возле нашего дома в машине без опознавательных знаков всю ночь и вести наблюдение, если мы того хотим. Мы хотим. Лэмпри говорит, что может сбить ставку до 500 долларов за ночь (в ЛА невероятно высокие ставки за «прикрытие» — так это называется). Я звоню матери за советом, а заодно чтобы предупредить ее, что на свободе бродит псих, — на случай, если его к ней потянет; она хочет прислать по почте чек на оплату одной или пары ночей Малкольма. Я чувствую благодарность, но и вину: ведь именно я задумала написать об убийстве Джейн, и, хотя умом я понимала, что несу за действия этого мужчины не большую ответственность, чем сама Джейн — за собственное убийство (что бы он ни говорил), менее просвещенную часть меня мутило от ощущения запоздалой кары. Я призвала нечто ужасное, и вот оно тут как тут — разгуливает с дипломатом в руке. Вскоре его образ слился в моем сознании с образом Джареда Ли Лофнера — человека, который двумя неделями ранее стрелял в представительницу Аризоны в Конгрессе Гэбби Гиффордс на парковке супермаркета в Тусоне, ранив еще восемнадцать человек. В доме Лофнера нашли стандартный ответ от Гиффордс, поверх которого он написал слова: «Сдохни, сука»; Лофнер часто говорил, что женщины не должны занимать посты во власти.

Меня не волнует, безумны ли эти люди. Их голоса всё еще ясно слышны.

Когда на втором сроке Буша-младшего приняли Патриотический акт, ты сделал несколько небольших ручных средств самозащиты. Условие было следующим: каждое средство должно было быть собрано из домашней утвари в течение нескольких минут. Ты уже подвергался насилию на почве ненависти — заработал два фингала, стоя в очереди за буррито (разумеется, ты погнался за обидчиком). Теперь ты думал так: если государство решит напасть на своих граждан, мы должны быть готовы — пускай наши средства самозащиты и жалкие. Среди художественных объектов самообороны были: кухонный нож, прикрепленный к бутылке из-под заправки для салата, нахлобученной на топорище; грязный носок, ощетинившийся гвоздями; полено, из одного конца которого, облитого уретановой смолой, торчали болты; и многое другое.

Однажды вечером, когда мы еще не жили вместе, я вернулась домой и нашла полено с болтами на коврике у двери. Ты уехал из города, и я была расстроена твоим отъездом. Но когда я поднялась по ступенькам и в сумерках увидела смутные очертания сделанного тобой оружия, то поняла, что ты любишь меня. Это был талисман защиты — способ обезопасить меня, пока тебя не было рядом, средство, с помощью которого я могла отбиться от кавалеров (если бы они появились). С тех пор я всегда хранила его у кровати. Не потому, что думала, что за нами придут. Но потому, что в нем грубое становится нежным — один из твоих, как поняла я впоследствии, главных талантов.

В год, когда умер мой отец, я прочла в школе рассказ о маленьком мальчике, который мастерил корабли в бутылках. Этот маленький мальчик жил по принципу: ты никогда не удивишься, когда произойдет худшее, если научишься представлять его заранее. Не зная, что этот принцип — точное определение тревожности по Фрейду («„Тревожность“ — определенное состояние ожидания или предвосхищения опасности, возможно даже неизвестного характера»), я принялась претворять его в жизнь. Будучи уже тогда заядлой «мемуаристкой», я начала писать истории об ужасных вещах в своей школьной тетрадке. Первым произведением была новелла под названием «Похищенная» о том, как меня и мою лучшую подругу Жанну похитила и пытала чокнутая семейная парочка. Я гордилась своим опусом и даже нарисовала для него вычурную обложку. Это был оберег: теперь-то Жанну и меня никогда не застанут врасплох похищение и пытки! Именно поэтому я смутилась и расстроилась, когда мама повела меня обедать в кафе, «чтобы поговорить об этом». Она сказала, что обеспокоена тем, что я написала, и учительница шестого класса — тоже. Я моментально поняла, что мне должно быть стыдно за рассказ — и с литературной, и с профилактической точки зрения.

Когда мы с Игги приехали домой из роддома после исступленной, беспорядочной и практически бессонной недели, мое сильнейшее ощущение счастья порой омрачала галлюцинация о том, что из его драгоценной новорожденной головки торчат ножницы. Возможно, их туда воткнула я, или, возможно, он поскользнулся и упал на них. Как бы то ни было, это видение — худшее, что я могла себе вообразить. Оно посещало меня, когда я пыталась уснуть после многих часов — а иногда и ночей — без сна. Мы так часто не спали, что вкрутили в гостиной красную лампочку и держали ее включенной всё время, чтобы солнце сменялось красным светом, а настоящей ночи не было. Однажды, блуждая в красном мареве, я призналась Гарри, что из-за плохих мыслей о ребенке подозреваю у себя послеродовую депрессию. Я так и не смогла рассказать ему о ножницах.

Не помню, в чем заключалась связь между корабликами в бутылках (Арго?) и параноидальной тревожностью мальчика, который их собирал, но уверена, что она была. Не могу найти тот рассказ. Жаль — уверена, что его мораль заключалась не в том, что хорошее происходит оттого, что многократно представляешь худшее. Скорее всего, в сюжет вплывает старый мудрый морщинистый дедуля, который развеивает гиблые иллюзии внука, взяв его с собой посмотреть на диких птиц, пролетающих над холмом. Но, сдается мне, я подверстываю факты.

Тот старый мудрый морщинистый дедуля еще не появился в моей жизни. За него отдувается моя мать, которая живет и дышит проповедью профилактической тревожности. Когда я говорю ей, что мне будет гораздо легче, если она придержит тревожные мысли о моем новорожденном сыне при себе вместо того, чтобы писать мне, что ей не дает уснуть страх за его жизнь (а заодно и за жизни всех, кого она любит), она выходит из себя: «Ты ведь знаешь, что это не беспричинная тревога».

По мнению моей матери, люди не понимают, что к чему в этой жизни — каковы риски. Как может вообще опасение быть беспричинным, если всё неожиданное или ужасное, что произошло однажды, может случиться снова? В прошлом феврале под спальней мужчины, живущего неподалеку от Тампы, штат Флорида, образовалась воронка, пока тот спал; его тело никогда не найдут. Когда Игги было шесть месяцев, его поразил смертельно опасный нейротоксин, отравляющий примерно сто пятьдесят из четырех с лишним миллионов детей, ежегодно рождающихся в Соединенных Штатах.

Недавно моя мать посетила Поля смерти в Камбодже. По возвращении она уселась в нашей гостиной, чтобы показать мне фото из поездки, пока Игги ерзал по лохматому белому ковру (время выкладывания на животик). Совсем мне не хочется тебе об этом рассказывать при ребенке, сказала она, кивая в его направлении, но там есть один дуб, который называют «деревом-убийцей», о него красные кхмеры разбивали младенцам головы. Мозги тысяч детей разлетелись об это дерево. «Ясно», — говорю я. Прости, говорит она, не стоило мне тебе об этом рассказывать.

Пару недель спустя в телефонном разговоре она снова вспомнила об этой поездке: Не стоит мне об этом — ребенок ведь, — но у них там на Полях смерти есть такое дерево — «дерево-убийца»…

Я достаточно хорошо знаю свою мать, чтобы разглядеть в компульсивном повторении истории о дереве-убийце желание навязать мне внешний критерий ужаса: что может случиться с человеческим ребенком на этой планете. Не знаю, почему она так хочет убедиться, что этот критерий засел в моем сознании, но я свыклась с тем, что ей это необходимо. Она хочет, чтобы я знала: она стояла перед деревом-убийцей.

После того, как ко мне на работу заявился незнакомец, охрана кампуса поручила одному из сотрудников стоять у двери в аудиторию, где я веду занятия, в течение недели на случай его возвращения. В один из этих дней мы обсуждаем мощную пессимистическую книгу стихов Элис Нотли «Неповиновение»[72]. Одна студентка жалуется: По ее собственным словам, Нотли хочет свободной и красивой повседневности, но она зациклена на вещах, которые ненавидит и которых боится больше всего, а затем на протяжении четырехсот страниц окунает в них свое лицо, а заодно и наши. К чему всё это?

Эмпирически говоря, мы сделаны из звезд. Почему бы нам не говорить об этом почаще? Материя не покидает этот мир. Она просто продолжает перерабатываться, реорганизовываться. Ты неустанно повторял это мне, когда мы впервые встретились, — повторял, что в буквальном, материальном смысле что делается из где. Я не понимала ни черта из твоих объяснений, но видела, как ты этим горишь. И мне захотелось погреться. Я всё еще не понимаю, но, по крайней мере, отсюда уже рукой подать.

Нотли всё это знает; вот что рвет ее на части. Вот почему она мистик, почему запирает себя в темном чулане, почему вырубает себя ради видений. Да и может ли она что-то поделать, если бессознательное — помойка? По крайней мере студентка, сама того не желая, вернула нас к важнейшему парадоксу, объясняющему работу любого художника: иногда именно люди, наиболее склонные к паранойе, и есть те, кто способен (и должен) разрабатывать и распространять самые действенные практики восстановления [Седжвик].

Во время перформанса «Сотня минетов»[73] Энни Спринкл, много лет проработавшая проституткой, становится на колени и поочередно сосет несколько дилдо, прибитых к доске перед ней, пока мужские голоса в записи выкрикивают унижения вроде «Соси, сука». (Спринкл говорила, что из трех с половиной тысяч ее клиентов около сотни были плохими; звуковое сопровождение «Сотни минетов» составлено из их слов.) Она сосет и сосет, перхает и давится. Но как раз в тот момент, когда зрительница думает: «Так я себе и представляла секс-работу: несмываемой, женоненавистнической, травмирующей», — Спринкл встает, собирается, вручает себе награду имени Афродиты за сексуальные заслуги перед обществом и принимается за очищающий ритуал мастурбации.

Спринкл — одна из многополых матерей сердца. А многополые матери сердца говорят: Необязательно быть параноиком лишь потому, что у тебя есть враги. Они настаивают (какие бы доказательства против этой настойчивости им ни предъявляли): Что бы вы ни направили против меня, я это переварю, сделаю частью своего зелья.

Осознание того, что я могу включить образ сталкера в лекцию о Седжвик, в конечном счете побудило меня вернуться к работе. Да, вернуться к работе. Это осознание даже стало источником успокоения — как будто поместив подобный инцидент на орбиту Ив, можно было нейтрализовать его негативную силу.

Не все верят в магическую силу этого метода. Например, когда я рассказала матери, что подумываю включить историю о сталкере в публичную лекцию, она спросила: «Милая, ты уверена, что это хорошая идея?» — подразумевая, что ни в коем случае не считает ее таковой. Но кто ее осудит? Более сорока лет она не подпускала к себе мрачные тени психов с дипломатами, которые говорят женщинам, что те заслужили свою жестокую погибель, а затем приводят вердикт в исполнение. Зачем привлекать к ним больше внимания, чем они заслуживают?

Кажется, большая часть написанного мной — это плохая идея, так что сложно сказать, какая идея плоха, поскольку в ней что-то есть, а какая просто плоха. Зачастую меня неумолимо тянет к плохой идее, как «последнюю девушку» в каком-нибудь хорроре, только сидящую в сарайчике за столом, липким от грудного молока. Но от своих героев, чьи души закалялись в огне во сто крат горячее моего, я переняла непомерную веру в то, что артикуляция сама по себе может защитить.

Не собираюсь ничего здесь писать о времени, которое Игги провел с отравлением; для меня оно ни ценно, ни насыщенно. Скажу только, что до сих пор существует временная петля или какая-то часть меня, которая при свете утра снимает одну из стенок высокой больничной люльки и залезает к нему внутрь, не желая двигаться, отпускать или продолжать жить дальше, пока он не поднимет головку, пока не подаст знак, что выкарабкается.

Со сталкерами облом в том, сказал мне Лэмпри во время первого разговора, что в лучшем случае ничего не произойдет. Лучше обойтись безо всякого взаимодействия, которое обернулось бы судебным заседанием или звонком в «911», сказал он. Лучше уж просто тихие дни.

На третью ночь дозора я начала бредить, что Малкольм мог бы всегда сидеть у нашего дома, защищая нас от чего бы то ни было. Но деньги иссякли, как и смысл предприятия. Мы остались сами по себе.

Задача шейки матки — оставаться закрытой, создавать непроницаемую стену, защищающую плод на протяжении примерно сорока недель беременности. Затем во время родов стена каким-то образом должна стать отверстием. Это происходит благодаря раскрытию, которое заключается не в расщеплении, а в чрезвычайном истончении. (Тончайшая!)

У этого ощущения есть своя онтологическая ценность, но приятного в нем мало. Легко, стоя рядом, сказать: «Просто расслабься и дай ребенку выйти». Но для того, чтобы дать ребенку выйти, нужно быть готовой распасться на куски.

Тридцать девять недель. Я долго прогуливаюсь по кампусу Оксидентал-колледжа. Пожалуй, жарковато, как всегда в Лос-Анджелесе, где солнце не знает пощады. Я возвращаюсь домой в нетерпении и тревоге, нервы натянуты, как и живот. К Гарри пришли друзья; они готовятся к съемкам фильма и одеты в грязновато-белые костюмы и шляпы с тонкими керамическими рожками, которые, как отмечает Гарри с необъяснимой уверенностью, делают их похожими на вшей. Не давай вшам заговорить со мной, ворчу я, опуская шторы. Дикая, немного грустная, преисполненная. С болью в пояснице.

За день до этого, гуляя в арройо, зеленом и свежем, я позвала ребенка наружу. Время задать жару, Игги. Я знаю: он меня услышал.

Начинаются смутные боли. Вши расходятся по домам. Безо всякой на то причины мы решаем перебрать книги. Мы собирались это сделать уже несколько недель, и Гарри с внезапным остервенением хочет этим заняться — привести всё в порядок. Я то и дело сажусь передохнуть среди книг на полу, складывая их в стопки по жанрам, затем по странам. Снова боли. Сколько красивых страниц.

Гарри звонит Джессике, говорит: «Срочно приезжай». Пыталась уснуть, но начала опускаться ночь. Тусклый свет, новые звуки. Птицы чирикают посреди ночи, я сижу в ванне, схватки. Джессика спрашивает, настоящие ли птицы. Настоящие. Она задраивает слив с помощью скотча и полиэтиленового пакета, чтобы ванна могла наполниться до краев. Знает свое дело. Я мрачно вопрошаю, почему она с кем-то переписывается, когда у меня схватки; позже я узнаю, что у нее на айфоне есть приложение, замеряющее частоту сокращений. Ночь протекает быстро, в миг без времени.

Утром Гарри и Джессика убеждают меня отправиться на часовую прогулку, по-шустрому, в серый день. Тяжело. Если перестанешь двигаться, схватки не прекратятся, настаивает Джессика. Допустим, но откуда она знает. Мы прогуливаемся до аптеки на пересечении Йорк и Фигероа, чтобы купить касторовое масло, но понимаем, что забыли бумажники. Я закатываю глаза в сером свете. Уже, уже почти. Домой за бумажниками, обратно в аптеку, через парковку, неприлично загаженную мусором. Вот бы оказаться в месте покрасивее, думаю я, но в то же время всё так, как и должно быть.

Дома я принимаю касторку, смешав ее с шоколадным мороженым. То, что внутри, должно выйти наружу.

Мы прожили вместе чуть больше года, когда твоей матери поставили диагноз. Она пошла к врачу из-за боли в пояснице, и там ей сообщили, что у нее рак груди, уже добравшийся до позвоночника, — опухоль, которая угрожает сломать ее позвонки. За пару месяцев рак достигнет печени, а за год — мозга. Мы забрали ее из Мичигана, когда она оказалась прикованной к постели после облучения совсем одна. Мы уложили ее в свою кровать, а сами спали на полу в гостиной. Мы жили так несколько месяцев, глядя на нашу гору в ужасе и ступоре. Каждый страдал жестоко и по-своему: ты хотел позаботиться о ней, как прежде она заботилась о тебе, но понимал, что эта забота разрушает наш новый совместный быт; она была больна, сломлена и напугана, совершенно не желала или не могла обсуждать ни свое состояние, ни возможные варианты. В конце концов я, злодейка, подвела черту; я не могла так жить. Она предпочла вернуться к себе в квартиру в пригороде Детройта и угасать в одиночестве, нежели согласиться на весьма посредственный уход в отделении «Медикейд»[74] неподалеку от нас — безо всех пожитков, с орущим из-за ширмы соседским телевизором, медсестрами, шепотом призывающими принять Христа как личного спасителя, — можно не продолжать. И кто мог ее осудить? Она хотела быть дома, в окружении любимых парижских безделушек: значков I LOVE PARIS[75], миниатюрных Эйфелевых башен. Во всех ее паролях и электронных адресах было слово «Париж» — город, который она так и не посетила.

Исход приближался, и твой брат взял ее к себе. Его семья переживала нелегкие времена, но, по крайней мере, у нее там была своя кровать, своя комната. Почти достаточно хорошо.

Но на самом деле никто из нас не был достаточно хорош, хотя мы и оказали помощь лучше, чем получают многие. Когда она начала терять сознание, твой брат перевез ее в местный хоспис; ты прилетел туда глубокой ночью, отчаянно пытаясь добраться вовремя, чтобы она не умерла в одиночестве.

Достали меня два этих клоуна — им-то не больно. Я говорю, что хочу поехать в роддом, потому что роддом — это там, где рожают. Джессика глуха к моим мольбам; она знает: еще не время. Меня охватывает отчаяние. Я хочу сменить обстановку. Я не уверена, что справлюсь. Я провела уйму часов на красном диване с грелкой, в ванне, подложив под колени полотенце, на кровати, держа за руку то Гарри, то Джессику. Я должна как-то их убедить, что настало время ехать в больницу. «Ребенок близко, рожать я собираюсь в роддоме, возражения не принимаются», — рычу я. Наконец они говорят «окей».

В машине боль превращается в болид. Я не могу открыть глаза. Должна уйти в себя. Снаружи куча машин; боковым зрением вижу, что Гарри делает всё возможное. Каждый ухаб и поворот — ночной кошмар. У каверны боли есть закон, и имя ему — черная дрожь. Я начинаю считать и замечаю, что каждая схватка длится примерно двадцать секунд. Я думаю: любую боль можно терпеть двадцать, девятнадцать, тринадцать, шесть секунд. Замираю. Это невыносимо.

Сложно припарковаться, никто не идет на помощь, хотя всякий раз, когда мы заглядывали в родильное отделение, там всегда было множество работников с колясками. Придется идти пешком. Я иду настолько медленно, насколько это вообще возможно, и еще вдвое медленнее по вестибюлю. Джессика здоровается со знакомыми. Вокруг меня всё как обычно, а внутри — каверна боли.

Мы регистрируемся в родильном отделении. Медсестра милая. Веснушки, грузная, вроде ирландка. Она говорит, пять сантиметров. Люди радуются, я радуюсь. Джессика говорит мне, самое сложное позади: пять сантиметров — самое сложное. Я нервничаю, но стало полегче. Джессика просит седьмую палату. В больнице так пусто, медленно, тихо.

В седьмой палате приятно, темно. Окна выходят на «Мейсис»[76]. Уитни Хьюстон только что нашли мертвой в отеле «Беверли Хилтон» в десяти кварталах отсюда. Медсестры ходят туда-сюда, обсуждая эту новость полушепотом. «Передоз?» — спрашиваю я из каверны. «Наверное», — говорят они. В нашем родильном блоке ванна, весы, инкубатор. Может, ребенок и правда будет.

Гонка боли продолжается, а вместе с ней и счет, самоотдача, тишина и паника. Меня пугает туалет. Джессика настаивает, чтобы я пописала, но сесть на зад или на корточки — немыслимо. Она повторяет, что я не остановлю схватки замерев, но мне кажется, я могу. Я лежу на боку, сжимая руку Гарри, руку Джессики. Я писаю, непроизвольно, в позе медленного танца с Гарри, а потом еще раз в ванне, где распускаются волокна темно-красной слизи. Невероятно, но Гарри с Джессикой заказывают еду и едят. Кто-то кормит меня красным фруктовым льдом — на вкус потрясающе. Через несколько секунд меня рвет им прямо в ванну. Когда схватки достигают предела, меня рвет снова и снова, тонны желтой желчи.

В ванной есть кнопка гидромассажа, которую мы постоянно случайно задеваем, и это ужасно. Джессика обливает меня водой, и это прекрасно.

Вновь делают замер: семь. Хорошо.

Спустя несколько часов: еще один замер. Всё еще семь. Не очень хорошо.

Нужно поговорить. Мне объясняют, что схватки замедляются, становятся менее интенсивными. Так может продолжаться часами. Говорят, до десяти сантиметров еще, возможно, часов пять или даже больше. О нет. Роды продолжаются уже сутки, может быть с небольшим. Мы обсуждаем, можно ли питоцин. Акушерка говорит, готовьтесь, будет еще неприятнее, чем сейчас. Я боюсь. Какой глубины может достичь боль.

Но я хочу хоть каких-нибудь изменений. Хочу обезболивающее. Договорились. Катетер всё время заламывается, каждый раз зажигается маленькая красная лампочка, я в отчаянии, медсестра пробует еще раз. Проходит двадцать минут. Затем еще двадцать. Мне повышают дозировку, потом еще немного. Поворот в новую каверну — мультяшный поворот. Я становлюсь очень тихой и сосредоточенной. Считаю, считаю. Джессика говорит выдыхать в самый низ, и я понимаю — это туда, где ребенок.

все волонтеры говорили мне: ваша задача убедить маму, что ей можно уйти с миром. видимо, первые 33 часа, что я провел с ней, я был неубедителен.

как бы то ни было, в последнюю ночь я положил ей под колени подушку и сказал, что собираюсь прогуляться. что хочу подышать жимолостью и посмотреть на светляков, смочить ботинки полуночной росой. я сказал ей, что собираюсь сделать всё это, потому что остаюсь на земле в этом теле. «но тебе здесь больше нечего делать, мама». я сказал ей, что мы все очень благодарны ей за любовь и наставления. сказал ей, что она вдохновила меня стать художником. я сказал ей, что очень ее люблю, что мы все знаем, что она тоже нас любит, что она окружена любовью, окружена светом. и вышел. прогулявшись, я сказал ей, помимо прочего, что собираюсь вздремнуть и что ей тоже стоит. я сказал это твердо. я сказал ей не бояться, расслабиться и что ей можно уйти. я сказал ей, что знаю, как она устала, и что, судя по рассказам (тех, кто там недолго побывал), рай — настоящее блаженство. я сказал ей не бояться. я поблагодарил ее. я сказал: «спасибо, мам». я пролил много слез, но постарался их от нее скрыть. я включил свет в ванной и прикрыл дверь, чтобы длинный узкий треугольник света озарял ее с головы до пят. я коснулся ее ног через одеяло, затем ее бедер, туловища и голой грудной клетки, ее плеч, лица и ушей. я расцеловал всю ее красивую лысую голову и сказал: «доброй ночи, мама. спи спокойно». а потом прилег на небольшое кресло-кровать, накрылся курткой и тихо плакал, пока не уснул под звук ее дыхания — глубокого, жадного, уверенного.

Очень темно. Гарри и Джессика уснули. Я наедине с ребенком. Пытаюсь решиться дать ему выйти. Всё еще не могу это себе представить. Но боль становится глубже.

На самом дне, которое — никогда не знаешь — может быть, еще и вовсе не дно, приходит время расплаты (иначе его можно обозначить как «девять сантиметров»). Многие женщины рассказывают, что в это время начинаешь яростно торговаться — как будто заключаешь сделку о сохранности ваших соединенных жизней. Не знаю, как мы выберемся из всего этого, малыш, но поговаривают, что ты должен выйти наружу, что я должна тебя выпустить и что мы должны сделать это вместе, так что мы это сделаем — прямо сейчас.

Мне говорят, ребенок смотрит не в ту сторону — так что нужно лечь на левый бок и поднять ногу. Я не хочу. Мне говорят лежать так двадцать минут. Я вижу скопление рук, поддерживающих мою ногу. Больно. Спустя двадцать минут он переворачивается.

Снова замер. Совсем гладкая и полностью раскрылась. Акушерка в восторге. Она говорит, поехали. Я хочу знать, что случится дальше. Просто подожди, говорят мне.

в какой-то момент я проснулся. прислушался к ее дыханию, которое услышал не сразу. частое и гораздо менее глубокое. я насторожился, как тут включился кондиционер и ее перестало быть слышно. это уже случалось многократно, но всякий раз как в лимбе. продолжится ли дыхание, когда кондиционер вновь затихнет? я силился расслышать ее дыхание сквозь рокот вентилятора, но не мог. я привстал и наклонился к ней, чтобы проверить, вздымается ли грудь. вроде как нет. кондиционер ревел. внезапно ее левая рука приподнялась под одеялом — будто крошечное привидение. ее первое движение — знак. я наклонился к ней, к этой руке. ее глаза теперь были открыты, светились, смотрели вверх, ее рот был теперь закрыт, а лицо — обращено прямо, наготове. она была прекрасна. она умирала. ее рот, как в замедленной съемке, хватал и направлял в легкие крошечные глоточки земного воздуха — или, наверное, лишь его эхо. ее открытые глаза были на свету. она выпятила подбородок — милейшим, преисполненным достоинства, немного кокетливым образом. она стояла у порога всех миров — а вместе с ней и я. я принудил себя не беспокоить ее — она, казалось, наконец-то поняла, куда идет, и нашла способ туда добраться. свою карту. миссию. текущую задачу. я взял ее теплую руку в свою и дал ей уйти с миром. я еще раз сказал ей: ты окружена любовью, светом, не бойся. ее шея как будто немного пульсировала? ее глаза смотрели на что-то в ином мире. ее рот меньше и реже требовал воздуха, подбородок двигался медленнее. мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось. никогда мне еще так не хотелось, чтобы одно мгновение растянулось на целую вечность. а потом ее глаза успокоились, и плечи — тоже. и я понял, что она нашла путь. отважилась. собрала ум и смелость в кулак и протаранила дорогу. я был поистине поражен. гордился ею. на часах было 2:16 [Гарри Додж].

Мне говорят, что мой мочевой пузырь переполнен и блокирует пути. Я уже не могу встать, чтобы пописать в позе медленного танца. Ставят катетер. Больно. Затем входит доктор и говорит, что хотел бы спустить воды, — говорит, их слишком много. Допустим, но как. Он демонстрирует нечто, напоминающее бамбуковую чесалку для спины. Допустим. Воды отошли. Громадное облегчение. Я лежу в теплом океане.

Внезапно — позыв к потугам. Все возбуждены. Толкай, говорят они. Учат меня. Задержи, задержи дыхание, а потом сильно-сильно тужься, до самого-самого конца. Акушерка засовывает руку внутрь, чтобы проверить, нужна ли мне помощь. Говорит, я хорошо справляюсь и помощь не нужна. Я рада, что хорошо справляюсь. Хочу попытаться сама.

На приблизительно четвертой по счету потуге он начинает выходить. Я точно не знаю, он ли это, но ощущаю перемену. Я тужусь изо всех сил. Один толчок сменяется другим — я чувствую его снаружи.

Суматоха. Я в ауте, но счастлива: что-то происходит. Влетает доктор — вижу, как он экипируется на ходу: очки, фартук. Он вроде как взволнован, но какая разница. Включают новые лампы — желтые, направленные. Люди вокруг быстро двигаются. Рождается мой ребенок.

Все внимательно смотрят мне прямо туда — в какой-то счастливой панике. Кто-то спрашивает, хочу ли я потрогать головку ребенка, — а я не хочу, не знаю почему. Через минуту уже хочу. Вот он какой. Она большая, но меня должно хватить.

Затем мне внезапно говорят перестать тужиться. Не понимаю почему. Гарри говорит, что доктор растягивает вульварное кольцо вокруг головки ребенка, чтобы предотвратить разрыв кожи. Постой, говорят они, не тужься, а «пыхти». Пых-пых-пых.

Теперь, говорят, снова можно тужиться. Я чувствую, как он выходит наружу — весь, целиком и сразу. А вместе с ним и всё дерьмо, что терзало меня во время беременности и родов. Я чувствую, будто могу пробежать тысячу миль, ощущение потрясающее — полного и абсолютного облегчения, словно всё, что было не так, теперь на своих местах.

А затем — внезапно — Игги. Взмывает ко мне. Он совершенен, и всё на своих местах. Я замечаю у него свой рот, поразительно. Он мой ласковый друг. Он на мне, вопит.

Тужься еще, слышу я спустя несколько секунд. Да вы издеваетесь — разве еще не всё? Но на сей раз всё просто; в плаценте нет костей. Я всегда представляла себе плаценту как полукилограммовый стейк с кровью. На самом же деле она абсолютно непристойна и грандиозна — кровавый желтый пузырь с пурпурно-черными органами, мешок китовых сердец. Гарри оттягивает ее капюшон и фотографирует внутренности, благоговея перед самым загадочным и кровавым из вместилищ.

После рождения своего первого сына Гарри плакал. Теперь он прижимает к себе Игги и нежно смеется ему в личико. Я смотрю на часы: 3:45 утра.

я провел еще 5 часов наедине с ее телом при включенном свете. она была потрясающе красива. выглядела на 19. я сделал сотню фотографий. еще долго сидел с ней, держа за руку. я приготовил себе поесть, поел в другой комнате, вернулся. я продолжал с ней разговаривать. казалось, я прожил сотню лет, целую жизнь с ее безмолвным, умиротворенным телом. я выключил кондиционер. люстра-вентилятор над ней круговыми движениями взбивала воздух, где прежде было ее дыхание. я мог бы остаться там еще на сотню лет — целуя ее, разговаривая с ней. я был бы не против такого расклада — преисполненного смыслом.

Тужитесь не вы, многократно наставляли меня перед рождением ребенка. Тужат вас.

Звучало обнадеживающе — мне нравятся физические переживания, подразумевающие капитуляцию. Однако я не так уж много знала о переживаниях, требующих капитуляции — переезжающих тебя, как грузовик, без возможности прибегнуть к стоп-слову. Я было приготовилась орать, но роды оказались тишайшим переживанием моей жизни.

Если всё пройдет хорошо, ребенок выживет и вы тоже. Тем не менее по пути вы прикоснетесь к смерти. Вы осознаете, что смерть доберется и до вас — без осечки и пощады. Она доберется до вас, даже если вы в нее не верите, и всегда найдет свой собственный способ. Нет такого человека, до которого она бы не добралась. «Наверное, я просто жду смерти», — сказала твоя мать ошеломленно и не веря собственным словам в последний раз, когда мы ее видели — такую тонкокожую в одолженной кровати.

Говорят, что женщины забывают родовые муки благодаря какой-то ниспосланной Богом амнезии, которая поддерживает размножение нашего вида. Но это не совсем так — в конце концов, как может боль быть «запоминающейся»? Тебе либо больно, либо нет. Забывают вовсе не боль. Забывают прикосновение смерти.

Как ребенок может сказать своей матери, так и мы можем сказать смерти: Я забываю тебя, но ты помнишь меня.

Интересно, узнаю ли я ее, когда встречу снова.

Мы хотели для Игги имя подлиннее, но «Игнатий» показалось слишком католическим, а другие имена на «Ign» — слишком тесно связанными с нежелательными определениями (ignorant, ignoble[77]). И вот однажды я наткнулась на Игашо — имя коренных американцев, означающее «блуждающий», неизвестного племени. Это оно, тут же подумала я. К моему удивлению, ты согласился. Так Игги стал Игашо.

Двое белых американцев выбирают для своего сына имя, принадлежащее коренным народам, — от этой картины мне стало не по себе. Но я вспомнила, что в начале нашего знакомства ты сказал мне, что у тебя есть корни среди чероки. Этот факт держал меня на плаву. Когда я напомнила тебе о нем в больнице, заполняя свидетельство о рождении Игги, ты посмотрел на меня как на сумасшедшую. Корни среди чероки?

Через пару часов нас навестила консультантка по грудному вскармливанию. Она долго говорила с нами и рассказала нам всё о своей семье. Она была из племени пима в Аризоне, вышла замуж за афроамериканца, вырастила в Уоттсе шестерых детей. Всех их она кормила грудью. Одного из ее сыновей зовут Орлиное Перо — сокращенно Игл[78]. Ее мать настояла на проведении церемонии, во время которой Игл научился произносить свое имя на языке своего племени, поскольку «Игл» — имя на языке белых. Ума не приложу, зачем я вам столько рассказываю о своей семье, повторяла она. Ты, вероятно, считывался как мужчина, но мне нравится думать, что у нее возникло подозрение, что в нашем доме — как, возможно, и в ее — был кавардак с идентичностью. В какой-то момент мы сказали ей, что хотим назвать Игашо Игашо. Она выслушала, параллельно давая мне советы о том, как его кормить. Прислушивайтесь к грудям — они подскажут, сказала она. Как только почувствуете, что они полные — бам! — прикладывайте малыша. Уходя, она повернулась и сказала: Если кто-нибудь будет возникать из-за имени вашего ребенка, скажите им, что стопроцентная коренная американка из Тусона и Уоттса дала вам свое благословение.

Позже я выяснила, что пима — это имя, присвоенное племени отама испанцами. Это искаженное или неверно понятое выражение pi ‘añi mac или pi mac, означающее «я не знаю», — фраза, которой члены племени, судя по всему, часто отвечали европейским захватчикам.

Спустя пару месяцев после смерти твоей матери мы получили по почте все ее документы. Однажды днем я села на ящик из-под молочных бутылок возле сарая, чтобы пробежаться по бумагам и понять, что с ними делать. Посреди гор медицинских счетов и угрожающих уведомлений о долгах выделялось несколько листов — со смайликами, цветочными шапками, восклицательными знаками и аккуратными подписями. Документы о твоем удочерении.

При рождении ты получил имя Венди Мэлоун. Может быть, ты пробыл Венди Мэлоун несколько минут или часов. Мы не знаем. Об удочерении договорились до твоего рождения, и на четвертой неделе тебя доставили новым родителям, после чего ты стал Ребеккой Присциллой Бард. Ею ты и был на протяжении следующих двадцати с чем-то лет. Бекки. В колледже ты сделал ленивую попытку переименовать себя в Буч — несмотря на то, что ты — вот умора — не знал, что это слово вообще значит. Отец просто дал тебе такое прозвище. Когда ты всё же узнал, что оно значит, ты легко мог, представившись, выяснить ориентацию новых знакомых. «Я Буч», — говорил ты, взмахнув длинными светлыми волосами. «Эээ, не совсем», — посмеивались те, кто был в теме. Затем, бросив колледж и переехав в Сан-Франциско, ты переименовал себя в Гарриет Додж (перерождение в духе Джуди Чикаго[79]). После рождения ребенка ты сделал шажок навстречу государственному аппарату и официально закрепил изменения: разместил в газете объявление, заполнил бумаги в суде. (Вплоть до этого момента ты всегда держался в стороне от «государственных дел»: никто не знал твой правильный номер социального страхования, пока тебе не исполнилось тридцать шесть; а еще у тебя никогда не было банковского счета.) В попытке вызвать чувство и или чувство но ты со временем стал Гарриет «Гарри» Додж. Теперь ты просто Гарри, а Гарриет — неприятный, но иногда говорящий сам за себя придаток.

Когда в 2008 году в New York Times вышла статья о твоем искусстве, редактор сказал, что ты не можешь появиться у них на страницах, пока не выберешь обращение господин или госпожа. Ты всю жизнь жаждал признания; и теперь ты его заслужил — но какой ценой. (Ты выбрал «госпожа» — «очко в пользу женщин».) Примерно в это же время твоя бывшая отказывала тебе в праве опекунства, если ты в заявлении на усыновление ставил галочку возле «матери», но по закону ты не мог поставить галочку и возле «отца». (Тогда я винила тебя за то, что ты не усыновил своего первого ребенка при рождении — мог бы избежать этой мучительной волокиты; к своему удивлению, сейчас я так же не желаю ввязываться в подобную историю с Игги — уж лучше я положусь на обнадеживающую динамику ЛГБТ-движения в стране и относительную прогрессивность штата Калифорния, чем буду спускать 10 000 долларов на юридические услуги и пускать соцработника в дом, чтобы тот беседовал с детьми и выносил вердикт нашей «пригодности».) Когда мы навещали твою мать в больнице, она иногда говорила, как рада, что рядом с ней ее дочь; медсестры крутили головами в ее поисках. Когда мы вместе приводим Игги к врачу, медсестра всегда говорит, что счастлива видеть, как отец выручает мать с ребенком. Это уж точно очко в их пользу, ворчишь ты. И наоборот, есть по крайней мере один ресторан, куда мы перестали ходить, потому что у официанта была едва ли не патологическая привычка всякий раз называть всех в нашей семье «дамами» — даже когда он просто приносил нам бутылку кетчупа. Он думает, мы все девочки, шептал мой пасынок в замешательстве. Всё окей, девочки очень, очень крутые, говорил ему ты. Я знаю, отвечал он.

Когда тебе было тридцать с небольшим, ты отправился на поиски своей биологической матери. Зацепок было не так уж много, но в конечном счете ты ее нашел: недавно завязавшую с алкоголем лесбуху в коже — шуструю, острую на язык, грубоватую. Почти с ходу она сказала тебе, что работала проституткой в Неваде. Ты начал ее оправдывать; она прервала тебя, сказав, что ей нравилась эта работа и что пока всё при тебе, надо этим пользоваться. По телефону ты спросил о своем биологическом отце; она вздохнула: «Детка, уж и не знаю». Но когда вы встретились пообедать в «Чилис», она, едва завидев тебя, воскликнула: «Это был Джерри!» Она сказала, ты выглядел точь-в-точь как другой ее ребенок, отцом которого был Джерри. У нее были снежно-седые волосы, очки в тонкой оправе и накрашенные губы, одета она была в широкие льняные брюки. Она сказала тебе, что ее отец (твой родной дедушка) на днях скончался и оставил ей немного денег, на которые она собирается отремонтировать домик в Сан-Хосе вместе со своей нерегулярной буч-любовницей.

О Джерри она тогда рассказала только, что он был «нехорошим человеком». Позже она призналась, что он ее бил. Она сказала, что больше с ним не общалась — в последний раз она о нем слышала, когда он жил на острове у берегов Канады и носил рубашки с вырезанными подмышками, чтобы проветривать лишай. Спустя пару лет она сказала тебе, что он умер. Ты больше ничего не хотел знать.

Твой кровный брат, которого вырастил его отец, долгое время был наркоманом — то сидел, то чем-то промышлял на улицах. Однажды он написал тебе из тюрьмы письмо, стиль которого был до мурашек похож на твой: та же неровная проза, пронизанная скрупулезностью, мрачностью, весельем. Твоя кровная мать говорит нам, что в последний раз он дал о себе знать после того, как его нашли на парковке окровавленным и без сознания. Придя в себя, он позвонил ей за счет собеседника; она отказалась платить за звонок. Рассказывая нам эту историю, она всплеснула руками и сказала: У меня не было денег! Но было у этой фразы и второе значение: Я больше не могу тащить его на себе.

Последний раз ты пил в двадцать три. Ты уже знал.

Тяжело ничего не знать о своих родителях. Но, говоришь ты мне, это еще и прикольно. До того, как ты начал размышлять о гендере, ты объяснял неугасимый интерес к флюидности и номадизму своим статусом приемного ребенка и очень им дорожил. Ты думал, что избежал опасности однажды превратиться в собственных родителей — страха, который у тебя на глазах управлял сознанием многих твоих друзей. Твоим родителям необязательно было разочаровывать тебя или служить генетическим предостережением. Они могли быть просто двумя обыкновенными людьми, делавшими всё, что было в их силах. С ранних лет — твои родители никогда не скрывали, что ты приемный, — ты помнишь безбрежное, всеобъемлющее, почти мистическое чувство принадлежности. Тот факт, что любая могла быть твоей кровной матерью, вызывал изумление, но с оттенком приятного возбуждения: ты чувствовал, что появился на свет не у и не для кого-то одного, а ребенком целого мира, несводимого к единственному числу. В тебе было достаточно любопытства, чтобы найти кровную мать, но после смерти твоей настоящей матери ты уже не мог отвечать на звонки биологической. Даже сейчас, спустя много лет, интерес, который однажды подвиг тебя отыскать ее, затуманен памятью о матери и непрекращающимся горем утраты. Тоской по ней. Филлис.

Довольно легко сказать: я буду правильной ограниченной или содомитской матерью. Я дам ребенку знать, где начинается и заканчивается «я» и «не-я», и выстою перед лицом любой ярости. Я дам столько, сколько смогу, не теряя из виду собственное «я». Я дам ему понять, что у меня есть потребности и желания, и со временем он научится уважать меня за то, что я разъяснила ему эти границы, и за то чувство собственной подлинности, что родится из узнавания подлинной меня.

Но кого я обманываю? Возможно, эта книга — уже большая ошибка. Я не раз слышала, как люди жалеют детей, о которых по молодости писали их родители. Возможно, история происхождения Игги не принадлежит мне одной, а потому и не мне одной ее рассказывать. Возможно, временная близость к нему в период его младенчества принесла мне ложную убежденность в том, что я владею его жизнью и телом, — чувство, которое уже исчезает, ведь теперь он весит на два фунта больше, чем самый тяжелый новорожденный, а у меня перестало от одного взгляда на него возникать нутряное чувство, что он вообще мог появиться на свет из моего тела.

Мать взрослого ребенка — свидетельница одновременного завершения и крушения своих трудов [Юла Бисс]. Если это правда так, мне придется выстоять перед лицом не только его ярости, но и собственного крушения. Можно ли быть готовой к своему крушению? Как выдержала его моя мать? Почему я продолжаю крушить ее, если всё, что я хочу выразить в первую очередь, — это как сильно я ее люблю?

Хорошее всегда подвергается разрушению — одна из главных аксиом Винникотта.

До рождения Игги я подумывала написать ему письмо. Я много говорила с ним в утробе, однако застопорилась, когда дело дошло до того, чтобы что-нибудь записать. Писать, обращаясь к нему, было всё равно что давать ему имя: акт любви, несомненно, но в то же время и безоговорочная классификация, интерпелляция. (Возможно, именно поэтому Игги зовут Игги: если территориализация неизбежна, почему бы немного не подерзить? «Игги: не очень хороший выбор — если только вы не хотите, чтобы ребенок стал рок-звездой или школьным посмешищем», — предупреждал один сайт с именами.) Мы с ребенком были одним целым, так что какой был смысл писать ему, словно он в далеком мореплавании? Нет нужды копировать Линду Гамильтон из финальных сцен «Терминатора», которая записывает аудиопослание своему еще не рожденному ребенку — будущему лидеру человеческого сопротивления, — а потом укатывает на джипе-развалюхе в Мексику, по направлению к грозовым облакам на горизонте. Если хотите оригинально описать диаду «мать — сын», извольте отказаться (как ни жаль!) от соблазна мессианской фантазии. И, если ваш сынишка — белый, извольте полюбопытствовать, что случится, если вы вырастите его как просто еще одно человеческое животное, не менее и не более ценное, чем любое другое.

Это упрощение, но не уплощение. К тому же это новая возможность.

Когда у Игги было отравление и мы лежали с ним вместе в больничной люльке, я знала — барахтаясь в страхе и панике — то, что знаю сейчас, после благословенного возвращения в царство здоровья: время, проведенное с ним, — счастливейшее в моей жизни. Это счастье было самым осязаемым, неоспоримым и абсолютным, что я когда-либо знала. Ибо нам дано испытывать не только проблески счастья, как мне казалось раньше. Но и счастье, которое всеохватно.

Потому меня тянет сказать, что счастью не будет конца, но я знаю, что не возьму его с собой, когда придет время уходить. В лучшем случае я надеюсь передать его Игги — дать ему почувствовать, что он создал его, ведь так, по большому счету, и есть.

Дети не помнят хорошего обращения — они запоминают травматический опыт плохой заботы [Винникотт]. Кто-то может усмотреть в этих словах классическую формулу детской неблагодарности — после всего, что я для тебя сделала и т. д. Мне же, по крайней мере сейчас, они приносят огромное облегчение: я постараюсь не оставить у Игги каких бы то ни было воспоминаний, за исключением смутного, скорее всего бессознательного ощущения, что кто-то собрал его воедино, наделил чувством подлинности.

Вот что для меня сделала моя мать. А я почти и забыла.

А теперь, думаю, я могу сказать:

Знай, что ты был нам дан как счастливая вероятность — не обещание, а только лишь вероятность, и не в момент, а за годы попыток, чаяний и воззваний, — когда любовь была то уверена в себе, то растеряна перед лицом перемен, но всегда преданна поиску общего языка, и два человеческих животных, одно из которых, по счастью, не принадлежит ни к одному полу, а другое (более или менее) принадлежит к женскому, глубоко, упорно и неистово хотели твоего появления.

Игги выписывают из больницы после отравления, и мы празднуем это событие одной из тех вечеринок, что ты любишь устраивать у нас в гостиной: только я и три ирландца, названных здесь так в честь оставленной без внимания генетической линии, которой каждый из них связан с ирландским народом. Мы снова и снова включаем «Tightrope» Жанель Моне (старый фанат нойз-метала, Гарри теперь старается идти в ногу и с топ-40, так что может обсуждать нюансы новых треков Кэти Перри, Daft Punk или Лорд). Старший брат держит Игги за подмышки и с силой раскручивает, а мы суетимся, оберегая пухленькие ножки Игги от удара о подоконник или край стола. Как и стоило ожидать от братьев с семилетней разницей в возрасте, они почти всегда, на мой взгляд, играют слишком жестко. Но ему нравится! говорит старший всякий раз, когда я прошу на секунду снять тяжелый плед из искусственного меха с Иггиной головы, чтобы мы смогли убедиться, что малыш не задохнулся. Но в большинстве случаев он прав. Игги нравится. Игги нравится играть с братом, а брату — играть с Игги так, как мне и не снилось. Особенно брату нравится таскать Игги по школьному двору, привлекая внимание сверстников и хвастаясь, какая у его брата мягкая голова. Кто хочет потрогать мягкую башку? орет он, будто уличный торговец. Мне страшно смотреть на их игры, но в то же время я чувствую, что наконец-то сделала что-то однозначно благое. Наконец-то принесла своему пасынку однозначное благо. Он мой, мой, повторяет он, подхватывая Игги и убегая с ним в другую комнату.

Не производите и не воспроизводите, сказала моя подруга. Но на самом деле воспроизвести невозможно — можно только создать заново [Эндрю Соломон (парафраз)]. Не существует и нехватки — только желающие машины. Летающие анусы, ускоряющиеся влагалища, кастрации нет[80] [Делёз / Гваттари]. Если отбросить все мифологии в сторону, становится ясно, что, с детьми или без детей, шутка эволюции заключается в том, что это телеология без какого-либо смысла, что мы, как и все животные, — проект, производящий ничто [Филлипс / Берсани].

Но есть ли в самом деле такая штука, как ничто, как небытие? Этого я не знаю. Но знаю, что мы по-прежнему здесь — кто знает, на какой срок, — воспламененные заботой, ее непрекращающейся песнью.

Благодарности

Фрагменты этой книги были ранее представлены в различных формах: в виде лекции из цикла «Тенденции» (организованного в честь Ив Кософски Седжвик Отделением аспирантуры Городского университета Нью-Йорка; куратор — Тим Трейс Питерсон); в виде зина к инсталляции Эй Эл Стайнер 2012 года «Щенки и детки» (опубликованного Otherwild); в журналах jubilat, Tin House и Flaunt; а также в антологии «После Монтеня» (University of Georgia Press, 2015). Я благодарна организации Creative Capital за литературный грант, при поддержке которого была написана эта книга.

Особая благодарность, как всегда, Пи Джей Марку за проницательный ум и непрекращающуюся веру в меня: мне повезло, спасибо. Спасибо Итану Носовски за глубочайшую редакторскую мудрость и поддержку, и спасибо Кэти Дублински. За советы, поддержку и/или вдохновение я бы также хотела поблагодарить Бена Лернера, Юлу Бисс, Тару Джейн О’Нил, Уэйна Кёстенбаума, Стивена Маркетти, Брайана Бланшфилда, Дану Уорда, Джейми Джеймс Кидд, Макарену Гомес-Бэррис, Джека Халберстама, Джанет Сарбейнс, Тару Джепсен, Андреа Фонтено, Эми Силлман, Сайласа Говарда, Питера Гэйдола, Эй Эл Стайнер, Гретхен Хильдебран, Сюзанну Снайдер, Синтию Нельсон, Андреса Гонсалеса, Эмерсон/а Уитни, Анну Мошовакис, Сару Мангузо, Джессику Крамер, Елену Фогель, Стейси Постон, Мелоди Муди, Барбару Нельсон, Эмили Нельсон, Крейга Трэйси и Фиолетовую команду детской больницы в Авроре, штат Колорадо. Моим ирландцам: спасибо за ежедневное присутствие, поддержку и любовь. Я невероятно счастлива, что вы нашли меня.

Посвящается памяти всех, кто скончался во время событий этой книги: Филлис ДеШант (1938–2010), Ив Кософски Седжвик (1950–2009), Лхасы де Села (1972–2010) и Максимума Доджа (1993–2012). Вы не забыты.

Этой книги не было бы без Гарри Доджа, чьи ум, харизма, видение, стойкость и готовность быть представленным сделали этот проект, как и множество других вещей, возможным. Спасибо за то, что показал мне, каким может быть супружество — бесконечным разговором, вечным становлением.

Над книгой работали

18+

Перевод Михаила Захарова

Редакторка: Анастасия Каркачёва

Корректрисы: Виктория Зенчук, Юля Кожемякина

Верстка: Владимир Вертинский

Адаптация обложки: Юля Попова

Техническая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

no-kidding.ru

Примечания переводчика

1

Здесь и далее цитаты из «Логико-философского трактата» и «Философских исследований» приводятся по изданию: Витгенштейн Л. Философские работы. Часть I /перевод М. С. Козловой и Ю. А. Асеева. М.: Гнозис, 1994.

2

Третий президент США Томас Джефферсон выступал за отделение церкви от государства и полную свободу совести и вероисповедания.

3

«…восклицая „плита!“, я хочу, чтобы он принес мне плиту! — Безусловно. А заключается ли „это хотение“ в том, что ты мыслишь предложение, так или иначе отличное по форме от произнесенного тобой?» (Л. Витгенштейн, «Философские исследования»).

4

Здесь и далее цитаты из «Ролана Барта о Ролане Барте» приводятся по изданию: Барт Р. Ролан Барт о Ролане Барте / пер. с франц. С. Н. Зенкина. М.: Ad Marginem; Сталкер, 2002.

5

Пер. с англ. Д. Кузьмина.

6

Dr. Tatoff — салон по выведению татуировок (дословно — «Доктор Татунет»).

7

By Hook or by Crook (2001).

8

may — мочь; May — май (англ.).

9

Предложение 8 — конституционная поправка штата Калифорния, принятая на референдуме 4 ноября 2008 года. Действовала на территории Калифорнии и определяла брак как «союз между мужчиной и женщиной», исключая, таким образом, однополые браки.

10

Self-Portrait/Cutting.

11

Nelson M. Women, the New York School, and Other True Abstractions («Женщины, Нью-Йоркская школа и другие истинные абстракции»). University of Iowa Press, 2007.

12

Пер. с англ. Т. В. Снегиревой.

13

You make me feel like a natural woman.

14

Lorde A. The Cancer Journals. Aunt Lute Books, 1980.

15

Джордж Оппен (1908–1984) — американский поэт-объективист. Мэри Оппен (1908–1990) — американская писательница и художница.

16

Здесь и далее цитаты из «Маленьких детей и их матерей» приводятся по изданию: Винникотт Д. В. Маленькие дети и их матери / пер. с англ. Н. М. Падалко. М.: Независимая фирма «Класс», 1998.

17

Пер. с англ. Б. Дубина.

18

Ricci I. Mom’s House, Dad’s House. New York: Macmillan Publishing Co., 1980.

19

Пер. с англ. О. Турухиной.

20

Как современно! (франц.).

21

Беспокойный (франц.).

22

Изначально слово queer (англ. «странный») использовалось в качестве оскорбления, но в конце 1980-х квир-активисты начали реклейминг слова, превратив его в знак гордости.

23

Kosofsky Sedgwick E. Between Men: English Literature and Male Homosocial Desire. Columbia University Press, 1985.

24

Критик и культуролог Лео Берсани связывал человеческую сексуальность с распадом эго (ego shattering, self shattering), который субъект переживает лишь благодаря мазохистической природе сексуального удовольствия. — Примеч. ред.

25

Леонард Майклс (1933–2003) — американский прозаик, эссеист, сценарист.

26

Meaning a Life (1978).

27

Здесь и далее цитаты из «Пузырей» приводятся по изданию: Слотердайк П. Сферы. Микросферология. Т. I: Пузыри / пер. с нем. К. В. Лощевского. СПб.: Наука, 2005.

28

Bubbles — пузыри (англ.).

29

Бар в Нижнем Ист-Сайде.

30

Пер. с франц. А. Короля.

31

Джанет Малкольм (род. 1934) — американская писательница, авторка книг о психоанализе.

32

«Я вне совершенства и вообще к нему не стремлюсь. <…> Моя цель — не владеть чем-то в совершенстве и не пытаться последовательно овладеть (n’être ni maître ni disciple), но быть „художником“ в ницшеанском смысле — без нужды в похвале». (Ролан Барт, «Нейтральное», Le Neutre. Éditions du Seuil, 2002.) — Примеч. ред.

33

Snediker M. D. Queer Optimism: Lyric Personhood and Other Felicitous Persuasions. University of Minnesota Press, 2009.

34

«О почтовой открытке от Сократа до Фрейда и не только».

35

Здесь и далее цитаты из «Психологии» приводятся по изданию: Джеймс У. Психология / пер. с англ. И. Лапшина, М. Гринвальд. М.: Рипол-Классик, 2018.

36

Парафраз «Короля Лира» У. Шекспира (акт I, сцена I): «То, что в сердце есть, / До губ нейдет» (пер. с англ. М. Кузмина).

37

Act so that there is no use in a center.

38

Пер. Д. Данилова.

39

Клетка (англ.).

40

Здесь и далее фрагменты из «Кадиша» в пер. с англ. С. М. Печкина (изменен).

Отрывок из «Кадиша» на арамейском, данный в русской транскрипции, переводится следующим образом: «Да будет благословляемо… И восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо, и величаемо, и воспеваемо имя святого [Творца], благословен он».

41

Пер. с англ. Д. Горяниной, В. Сергеевой.

42

A Kentucky of Mothers.

43

Прорыв (англ.).

44

«Капля» (The Blob, 1958) — фильм ужасов режиссера Ирвина С. Йоворта-мл. об агрессивной инопланетной субстанции, поглощающей всё на своем пути.

45

Domestic.

46

Self-Portrait/Nursing.

47

Self-Portrait/Pervert.

48

Пер. с франц. А. Воинова, цит. по изданию: Гибер Э. Мои родители. Тверь: Kolonna publication, 2016.

49

Здесь и далее цитаты из «Из истории одного детского невроза» приводятся по изданию: Фрейд З. Психоанализ детских неврозов / пер. с нем. О. Б. Фельцмана, М. В. Вульфа. Москва-Ленинград: Государственное изд-во, 1925.

50

Блюдо дня (франц.).

51

«Первым делом, будь хорошим животным» — афоризм Р. У. Эмерсона. — Примеч. ред.

52

Puppies and Babies.

53

Дэвид Леттерман — американский комик, ведущий популярной программы «Вечернее шоу с Дэвидом Леттерманом» на телеканале CBS.

54

Рита Мэй Браун (род. 1944) — американская писательница, фем- и ЛГБТК-активистка. Пионерка лесбийской прозы.

55

Главная героиня одноименного мюзикла Чарльза Страуза и Мартина Чарнина на либретто Томаса Миэна — одиннадцатилетняя сирота из приюта для девочек.

56

Пер. с франц. Т. Балашовой.

57

Пер. с франц. И. Борисовой (изменен).

58

A Dialogue on Love (1999).

59

The Surrender: An Erotic Memoir (2004).

60

Мэри Роуч (род. 1959) — американская писательница, популяризаторка науки и юмористка.

61

Свежий воздух (англ.).

62

Ответ на известный лозунг пролайферов It’s a child, not a choice («Это ребенок, а не выбор»).

63

Джордж Карлин (1937–2008) — американский стендап-комик.

64

Кайя Сильверман (род. 1947) — американская искусствоведка, специалистка по истории и теории фотографии.

65

Пер. с англ. В. Арканова.

66

Запрет на курение вступил в силу в марте 2003 года.

67

Карен Силквуд (1946–1974) — сотрудница завода по переработке плутония, у которой вследствие производственной халатности были обнаружены следы радиоактивного облучения. Впоследствии противостояла заводу в составе профсоюза; погибла в автокатастрофе при загадочных обстоятельствах. Жизни Силквуд посвящен одноименный байопик Майка Николса с Мэрил Стрип в главной роли.

68

AOL (America Online) — некогда крупнейшая в мире интернет-компания, понесшая значительные потери после прокола «пузыря доткомов».

69

Гилберто Вэлли (род. 1984), также известный как «коп-каннибал», — бывший нью-йоркский полицейский, заключенный под стражу после того, как наружу всплыл его план по похищению женщин с целью поедания их плоти.

70

Поль Б. Пресьядо (род. 1970) — писатель, философ и куратор испанского происхождения. В 2014 году совершил трансгендерный переход. На момент написания «Аргонавтов» (книга вышла на английском языке весной 2015 года) идентифицировал себя как женщина.

71

Le Neutre: Cours au Collège de France (1977/78) — сборник лекций, прочитанных Бартом в Коллеж де Франс в 1977–1978 годах. незадолго до его смерти. Опубликован в 2002 году.

72

Disobedience (2001).

73

100 Blow Jobs.

74

Национальная программа медицинского страхования в США, по которой медицинскую помощь или сестринский уход могут получить малоимущие граждане. — Примеч. ред.

75

Я люблю Париж (англ.).

76

Macy’s — сеть универмагов в США. — Примеч. ред.

77

Невежественный; неблагородный, подлый (англ.).

78

Eagle — орел (англ.).

79

В 1970 году художница Джуди Чикаго сменила фамилию, желая отмежеваться от подчиненной связи с мужчинами через брак или наследство. Она разместила плакат на персональной выставке в Калифорнийском университете в Фуллертоне и дала объявление в журнале Artforum со следующим текстом: «Джуди Чикаго снимает с себя все имена, наложенные на нее мужчинами, и выбирает себе собственное имя». — Примеч. ред.

80

Пер. с франц. Я. И. Свирского.

Content

Мэгги Нельсон
Аргонавты

Аргонавты

Благодарности

Над книгой работали

Примечания переводчика