Герт Ловинк

Критическая теория интернета

© Geert Lovink, 2019

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2019

© Фонд развития и поддержки искусств «АЙРИС»/IRIS Foundation, 2019

Организованные сети против социальных медиа: теория и практика Герта Ловинка

Медиа, возможно, и не определяют нашу ситуацию, как об этом в свое время провокативно писал Фридрих Киттлер, однако скорость их развития зачастую оставляет теорию в дураках. Работа голландского теоретика медиа Герта Ловинка – попытка осмыслить эту ситуацию, намертво уцепившись за практику медиа-активизма, которым Ловинк занимается уже четыре десятилетия: от экспериментов с пиратским радио и панк-зинами в начале 1980-х, сквозь оформление тактических медиа в 1990-е и к теориям и практикам амстердамского Института сетевых культур, который он возглавляет последние полтора десятилетия.

Из его автобиографии, как бы между делом пересказанной в текстах, мы в принципе узнаем об авторе все, что может потребоваться для продуктивной интерпретации его академическо-публицистических текстов. Родился в конце 1950-х в Голландии, юность провел где-то между Амстердамом и Берлином, жил со сквоттерами, варился внутри панк-сцены, занимался андеграунд-изданиями и пиратским радио (к слову, как и его будущий соавтор, итальянский философ-марксист Франко Берарди), общался с хакерами, работал журналистом – и при этом оставался неутомимым исследователем новых медиа, независимым активистом с впечатляющим багажом толстых книжек в рюкзаке.

В середине 1990-х Ловинк был одним из инициаторов запуска nettime – независимой рассылки, которая сегодня является одним из ранних примеров сетевой критики, повлиявшей на множество аналогичных проектов, включая Rhizome. В те же годы он с коллегами по медиа-активизму придумывает и развивает концепцию тактических медиа – временных, подрывных интервенций в постепенно коммерциализирующееся медиа-пространство со своими проектами на пересечении теории, медиа-арта и политического активизма. После участия в ряде других проектов, включая авторитетный фестиваль новых медиа Ars Electronica, Ловинк получает Ph.D. в Австралии, где разрабатывает концепт организованных сетей – горизонтальных социальных и политических структур, протяженных и изменяющихся во времени и сохраняющих свой эмансипаторный потенциал внутри современного медиаландшафта. Уже после краха доткомов и на заре «социальной» фазы развития интернета – веб 2.0 – Ловинк основывает в Амстердаме Институт сетевых культур, продолжающий поднимать и исследовать вопросы альтернативных сетевых организаций и дизайна, пусть и в более институциональном ключе.

В этом сборнике представлены критические работы последних пятнадцати лет, вышедшие в англоязычных изданиях «Zero Comments» (2007), «Networks without a Cause» (2012), «Social Media Abyss» (2016), а также совсем свежие тексты в ранней авторской редакции, которые впоследствии вошли в новый сборник эссе «Sad by Design» (2019). Они во многом перекликаются, хотя условно разделены на три блока: если первые пять текстов так или иначе вращаются вокруг вопроса о влиянии социальных медиа и смартфонов на саму природу социального, то вторая часть – также из пяти текстов – в большей степени посвящена конкретным примерам цифровой повседневности: трансформации жанра комментария, субъективности эпохи селфи, цифровому детоксу, технике запросов. Последние три эссе – политико-теоретические интервенции, в которых Ловинк обсуждает формы социальной организации и политической практики, – те самые тактические медиа и организованные сети, а также вступает в полемику с другими актуальными концепциями медиа.

Когда-то популяризатор теории медиа Маршалл Маклюэн предупреждал, что медиа как расширения нервной системы человека не должны отдаваться на откуп теневым политическим игрокам, в первую очередь крупным и непрозрачным корпорациям, – слишком велика цена за потерю контроля над тем, что является частью твоей среды и тебя самого. Эта, в принципе, простая интуиция у Ловинка приобретает новые оттенки: ему интересно, как медиа – и в первую очередь интернет – ежесекундно и неуловимо проникают в наши привычные социальные структуры и практики, деформируют их, вскрывая новый, часто подрывной потенциал, – а потом отходят на задний план, затвердевая, как очередная идеологическая формация, истоки которой уже успешно забыты. Он пытается вскрыть те политические и социальные практики и воображаемые (imaginaries), которые были в какой-то моменты вытеснены централизацией платформ типа Google и твитами Дональда Трампа. На этом пути он не столько подрывает традицию теории медиа, сколько заигрывает с ней, тут и там отыскивая возможности сцепить ее с другими интеллектуальными и критическими традициями: политэкономией, психоанализом, социологией культуры.

«Критическая теория интернета» – в конце концов, обманчивый заголовок. Да, эти эссе предлагают и критику, и теоретический фундамент, и работают с интернетом как объектом анализа, – но сочетается это все неожиданным образом. У Ловинка критика отказывается быть системной или четко нормативной, а скорее выстреливает интуициями и напоминаниями о том, что дизайн нашей медийной повседневности – не то, чем кажется, и он должен стать объектом новых политических интервенций. Его теория не стесняется перескакивать между мемами, невинными твитами, медицинскими диагнозами и литературой, переставая на этом пути быть теорией в привычном смысле – ее язык становится по-маклюэновски афористичным, однако остается куда более приземленным, чем, скажем, язык цифровой эстетики и теории аффектов, которые также пытаются осмыслить замыкание нашей телесности и психики внутри аппарата цифровых медиа.

Интернет для Ловинка – с социальными медиа как его последними и самыми крупными эволюционными формами – не просто средство коммуникации с глобальными амбициями и специфическими, но сугубо коммуникативными проблемами; скорее это планетарная инфраструктура, которая достигла такой степени проникновения, что ее функции как интерфейса повседневности все труднее адекватно осмыслять. И тем не менее именно к этому Ловинк всех и приглашает: рассуждать об интернете одновременно в его невидимости и его самодостаточности, в его близости и его отчуждении, высвечивать самые банальные механизмы, которыми он переформатирует нашу повседневность и возможности политического действия – наплывами комментариев, информационной перегрузкой, нервными срывами, цифровым детоксом, селфи-палками и прекарным трудом производителей контента, чьи данные монетизируются вчерашними техноутопистами и сегодняшними акулами IT-бизнеса.

Теория медиа у Ловинка неизбежно смыкается с вопросами политической практики, с конструированием нового политического воображаемого, которое сегодня нельзя представить без собственного медийного аппарата. Социальные сети для него – это пространства технологий, и наоборот, а социальные медиа типа Facebook являются скорее успешными – по крайней мере пока – попытками колонизации и перверсии самой сетевой формы. Таким образом, вопрос прогрессивной политики автоматически сегодня становится вопросом медиа: как вернуть потенциал сетевой форме, как вывести политику за пределы апофеоза аналитики данных, в котором мы оказались застигнуты врасплох вместе с нашими девайсами и телами? Мы можем заняться активизмом в Facebook, но никакие радикальные перемены невозможны, если мы не перекодируем наше отношение с технологиями, если не перестанем быть простыми пользователями и потребителями контента. Именно поэтому для Ловинка так важен опыт тактических медиа в 1990-х и альтерглобалистских форумов в нулевые, когда политика становилась одновременно попыткой редизайна социальности через эксперименты с технологиями.

В российском контексте эти вопросы и проблемы приобретают новое звучание. С одной стороны, у нас не так очевидна корпоративная гегемония – более актуальны попытки поставить интернет под контроль государства на фоне скромного молчания индустрии. С другой стороны, критика Ловинка глубже, чем просто ворчание на властные институты. В своих эссе – особенно последних двух-трех лет – он занимается своего рода феноменологией и одновременно генеалогией цифровой повседневности: тем, как технологии воздействуют на наши привычки, на внимание, на отношение ко времени, телу и, в конечном счете, субъективности. Делая предметом своего исследования интернет, Ловинк в итоге говорит о проблеме субъекта внутри цифрового капитализма и о самой возможности социальности, когда ее локусом оказывается смартфон. Эти проблемы актуальны в разных контекстах: проникновение смартфонов и интернета в России – давно свершившийся факт, и вопрос о том, как социальность и возможность организованного действия меняются и подстраиваются под потоки данных из приложений на смартфоне, в конечном итоге становится универсальной проблемой. Если же ее наложить на вопрос политической организации – еще одна idée fixe Ловинка – то мы получаем достаточно аналитического пространства, но не для ответов, а для новых вопросов. Это видно и по языку книги: Ловинк многие предложения заканчивает вопросительным знаком. Его теория слишком хорошо знает свои слабости, слишком давно знакома с успехами и провалами медиа-активизма, чтобы бомбардировать нас универсальными тезисами.

Дмитрий Лебедев

Предисловие к русскому изданию. Общество социального

Добро пожаловать в статус-кво. Наш любимый интернет можно описывать как «вывернутую наизнанку гидру с сотней задниц», но ладно уж, это всего лишь обычное уродство или, как говорил Дэвид Робертс, «куча раздражающих ментальных телодвижений, пытающихся напоминать идеи, союз ресентимента и нетерпимости, который приводит в движение эрозия привилегий белого человека». Нас не ждет референдум об «Интернексите». Интернет никуда не денется, и мы в нем застряли. Наши приложения толком не могут отметить нарастающее утомление и кажутся нам осенней тропой, о которой писал Кафка: едва став чистой, она через мгновение снова завалена листьями. Ни одна проблема не решена. Быстрый возврат к привычному ходу вещей после скандала с Cambridge Analytica в марте 2018 является в этом смысле показательным. Почему на горизонте до сих пор нет жизнеспособных альтернатив основным платформам? Как говаривал Антонио Грамши, «старое уже умирает, а новое еще не может родиться; в этом междуцарствии возникает множество разнообразнейших патологий».

Непреодолимый соблазн свайпинга, апдейтов и лайков кажется сильнее, чем когда-либо. Когда мы говорим о пользователях как о жертвах Силиконовой долины, то это уже не звучит убедительно. «Колючая проволока остается невидимой», как однажды написал Евгений Морозов. Грозные силы, возникающие в наших лентах новостей, больше не производят на нас впечатления. На бумаге глобальные вызовы кажутся невероятными, но это никак не влияет на повседневные привычки. Вместо того чтобы взглянуть грозным силам прямо в глаза, мы теряем дар речи. Мы живем в крайне плоскую эру, когда нет ни героев, ни мифов. Мы уставились в черный ящик и размышляем о бедности сегодняшнего внутреннего мира. Стоит ли считать повсеместное использование социальных медиа компенсацией за веберианское расколдовывание мира? Недовольство социальными медиа, может быть, и возрастает, но что указывает на то, что времена действительно меняются? Мы читаем лишь о моральном банкротстве Силиконовой долины: от манипуляций методами поведенческих наук до фейковых новостей и мегаприбылей.

У каждого своя причина избегать этих вопросов. Вслед за Славоем Жижеком можно заявить, что мы знаем, что социальные медиа – это зло, но все равно продолжаем их использовать. И пока корпорации в одночасье превращаются в Бегемотов со своей странной инфраструктурой и скрытым от глаз влиянием, наше понимание динамики подобных процессов плетется где-то позади. Этот разрыв – современная инкарнация того, что когда-то называлось «цифровым барьером». Мы, простые смертные, замечаем только явные политические проблемы и толком не понимаем, в чем состоит долгосрочный эффект таких невидимых изменений, как, например, переход искусственного интеллекта Google от принципа поиска к принципу рекомендации. Сегодня большинство людей в интернете общается через мобильные приложения, а не через браузер, и это наводит на размышления о том, что «смерть веба наступит не как драматичная утрата, а как постепенное угасание потребности в нем».

После того, как эффект новизны улетучился, а пользовательская база стабилизировалась, интернет-культура приближается к кризису среднего возраста. В отличие от тех, кто ностальгирует по 1990-м, мы не можем сказать, что она когда-либо переживала период счастливой молодости. Нет, это был брак в молодом возрасте, каковой до сих пор практикуется в большинстве незападных культур, – со всеми вытекающими ограничениями. Кто еще осмеливается говорить о «новых» медиа? Только невинные сторонние комментаторы иногда употребляют этот в прошлом многообещающий термин. Как осмыслить эту романтическую тоску по первым дням интернета, когда все придумывали виртуальную реальность, интерфейсы были кривоватыми, а вокруг творили пионеры нет-арта? Возможное объяснение мы находим у Клода Леви-Стросса: «Человек творит великие дела только в начале; истинную ценность имеет только первый шаг, все последующие действия полны нерешительности и сожалений, они направлены лишь на то, чтобы пядь за пядью возвращать себе уже освоенную территорию» [1].

Я рад представить первую антологию своих работ на русском языке, которые были отобраны и переведены Дмитрием Лебедевым и Петром Торкановским. Эти эссе были написаны в период с 2006 по 2018 годы, когда использование интернета росло впечатляющими темпами. В этот период произошел переход от партиципаторной культуры веб 2.0 с ее блогами и онлайн-видео к эпохе монополий современных социальных платформ. В этих эссе я рассматриваю три ключевых понятия для моих исследований и активистских инициатив: медиа, сети и платформы. Каждый из этих терминов имел определяющее значение в определенное десятилетие. Если в 1980-х я занимался организацией альтернативных медиа, связанных с автономистскими социальными движениями, то, став теоретиком медиа, в начале 1990-х я оказался вовлечен в работу «ризоматических» компьютерных сетей, в которых искусство смешивалось с активизмом. Тогда я продвигал идею «интернет-критики» с главным двигателем в виде до сих пор действующей рассылки nettime. После защиты докторской диссертации по «критической интернет-культуре» в Мельбурне в 2002 мне представилась уникальная возможность создать собственный небольшой исследовательский центр – Институт сетевых культур в Амстердаме. После множества проектов по критическому изучению онлайн-видео, цифрового издательства, Википедии, биткойна и блокчейна вся эта работа вступила в неизбежное противоречие с трагической реальностью господства социальных платформ.

В первой части этого сборника рассматриваются социальные медиа в качестве доминирующего воплощения сегодняшней интернет-культуры, которая радикально отличается от HTML-страниц, списков рассылок, групп Usenet и «виртуальных сообществ» раннего интернета, но также и от блогов и Second Life, ставших ключевым феноменом короткого периода после кризиса доткомов. Как социальные медиа стали такой самоочевидной частью нашей повседневности? Как нам справляться с «запрограммированным отвлечением» и каковы долгосрочные последствия распространения «свободных» – в смысле бесплатных – сервисов для дизайнеров, художников, писателей и других производителей контента? Вторая часть посвящена изучению последствий использования определенных интерфейсов, протоколов и кодов, например, в архитектуре поисковиков; вопросам о том, как мы справляемся с информационной перегрузкой и какова культура комментариев в интернете (проявляющаяся сегодня в виде «троллинга» и «ураганов дерьма» (shitstorms)); также я рассматриваю наше противоречивое отношение к феномену селфи и более широкий вопрос о том, как подходить к вездесущей тенденции «картирования» данных.

Активистские эссе в третьей и заключительной части были написаны до, во время и после массовых протестов 2011 года, когда надежда медленно сменилась отчаянием. Все эти эссе как методологически, так и тематически объединены общей критической перспективой и акцентом на спекулятивных понятиях, призванных продемонстрировать, что возможен иной интернет и иная интернет-культура. В этом свете особенно важны два концепта. Во-первых, это «тактические медиа», отсылающие к мультимедиаактивизму периода после падения Берлинской стены, который объединял уличные протесты, общественное телевидение, пиратское радио и перформанс. И во-вторых, это «организованные сети», или оргнеты.

Вернемся, тем не менее, в настоящее, о котором британский исследовательский центр Nesta пишет следующее: «С растущим осознанием темных сторон интернета нарастает и общественный запрос на более прозрачные, демократические и человечные альтернативы». Авторы честно признают, что бросить вызов существующей динамике сети будет непросто. «В отношении интернета господствуют два нарратива: американский, когда власть сосредоточена в руках небольшой группы крупных игроков, и китайский, где все вертится вокруг государственной слежки. Что остается гражданам в этом узком пространстве между крупными IT-корпорациями и государственным контролем?» Очевидно, объявлять пользователей гражданами – это политический фрейминг, типичный в кругах НПО и «глобального гражданского общества». Но единственный ли это способ ускользнуть от идентичности потребителя? Nesta задает два больших вопроса: «Может ли Европа разработать такие альтернативы, где за штурвалом снова окажутся граждане? И вместо того чтобы пытаться создать свой собственный Google, возможно, Европе стоило бы сфокусироваться на развитии децентрализованной инфраструктуры, которая как раз препятствовала бы появлению нового Google?»

В «Futurability» Франко Берарди объявляет переломным моментом конец 1970-х, когда социальная ответственность и технологическая революционность двинулись разными путями. Именно тогда «мы вступили в эру технологического варварства, когда инновации начали способствовать прекарности, богатство – массовой нищете, солидарность превратилась в конкуренцию, соединенный мозг отделился от социального тела, а потенциал знания – от общественного благосостояния» [2]. Как говорит Бернар Стиглер, скорость развития технологий продолжила возрастать, «значительно расширяя дистанцию между техническими системами и социальной организацией, как если бы между ними не был возможен компромисс и разрыв был неминуем» [3]. Для анонимной группы исследователей и активистов «The Invisible Committee» социальные медиа «ведут к реальной изоляции всех от всех. Они обездвиживают тело. Они удерживают всех внутри их пузыря означающих. Основная тактика кибернетической власти – это создание у людей иллюзии связи с целым миром, тогда как в реальности они все больше отделены друг от друга, иллюзии того что у них все больше „друзей“, хотя на деле они становятся все аутичнее» [4].

Определяющей чертой последних лет является совершенное непонимание того, что же нужно делать с социальными медиа. С одной стороны, Евгений Морозов пишет в Twitter, что он «не хочет отставки #Цукерберга»: «Нам не нужно #удалятьFacebook – это так же реалистично, как и #удалятьдороги. Нам нужен Новый курс для #данных. #Европа должна проснуться!» Одновременно набирает обороты движение за «право отсоединяться» [5]. Возьмите в качестве примера офлайн-журнал Disconnect с аналитикой, художественной литературой и поэзией, который можно читать только тогда, когда отключен ваш Wi-Fi [6]. Эта тактика также известна как «неиспользование технологии». Ранним предложением такого рода может служить работа Улиса Майаса 2013 года под названием «Off the Network, Disrupting the Digital World», где он призывает «пере-думать (unthink) сетевую логику» [7]. В The Guardian Саймон Паркин предлагает своим (онлайн-) читателям пособие о том, «как исчезнуть из интернета» и стать цифровым призраком. Он советует создавать фейковые аккаунты, неправильно направлять поисковики. По его мнению, просто удалять что-либо не имеет смысла. Вывод, однако, таков, что полностью исчезнуть не получится, так что заголовок статьи оказывается обманом. Все, что нам остается – это управлять репутацией и нанимать для этого специализированные компании, если, конечно, у нас есть на это деньги.

Что если уже поздно уходить из Facebook? Как пишет Натан Юргенсон, «для многих опыт социальных медиа является таким же разнообразным и многозначным, как и социальная жизнь в целом, ведь этот опыт и состоит из социальной жизни». Добро пожаловать «в реальный симулякр, где мы существуем, вне всякого сомнения, в среде полной подделки, в которой нет ничего реального… Вся эта игра рассчитана на то, чтобы люди продолжали верить, что система работает и будет работать дальше» [8]. Давайте посмотрим правде в глаза: офлайновый Burning Man и онлайновый Facebook – это не противоположности, а прекрасно дополняющие друг друга проекты. Какую, в таком случае, «революционную странность» можно представить себе в свете расширения армии прекариата и списанных безработных? У этой разбросанной прибавочной армии пока нет своего лица, и, наверное, было бы неправильно пытаться снабдить ее (вернее, нас) какой-либо «идентичностью».

Здесь следует также дать скромный обзор состояния критики интернета. Как пишет Эндрю Кин в вышедшей в 2018 году книге «How to Fix the Future: Staying Human in the Digital Age», мир наконец-то начал перенимать его аргументы. Кина интересует вопрос о том, как вернуть контроль над технологиями. В конце концов, мы не просто какие-то пассажиры. Он требует, например, не защиты приватности, а чистоты в обращении с данными, что для многих должно прозвучать слишком буржуазно и евроцентристски. Баловство с данными должно прекратиться: «Слежка в конечном счете является не лучшей бизнес-моделью. И если история нас чему-то все-таки учит, – так это тому, что плохие бизнес-модели в итоге отмирают» [9]. Он перечисляет пять способов починить будущее от Джона Бортвика: «открытые платформы, антимонопольное законодательство, ответственный дизайн с прицелом на нужды человека, сохранение публичного пространства и новая система социального страхования» [10].

Критики интернета пока так и не смогли выйти из тени «старых медиа» и оказались в маргинальном положении частных экспертов и колумнистов, которое не позволяет им включиться в более широкие дебаты о необходимых изменениях. Несмотря на то, что академические исследователи, подчиняясь логике рейтинговой системы, публикуются в закрытых рецензируемых журналах, что ограничивает их влияние, им все равно удается собирать ценные свидетельства экономической мощи социальных медиаплатформ. Неакадемическая же критика технологий тем временем остается разбросанной, она не способна породить свою школу мысли и институционализировать собственную практику.

С недавних пор мы можем наблюдать приближение пика данных. Как и в случае с пиком нефти, это гипотетическая точка, в которой извлечение данных достигнет своего максимума. Даже если эксперты будут утверждать обратное, шумиха вокруг «больших данных» достигла своего пика. Еще в 2015 году фирма Gartner исключила большие данные из своего знаменитого цикла хайпа [11]. Пик данных – это тот момент, когда гиганты интернет-индустрии уже знают о тебе все, и какие-то дополнительные детали нарушат хрупкий баланс и приведут к коллапсу всего политэкономического режима, основанного на данных. После такого поворотного пункта каждая новая частица данных делает весь архив менее – а не более – ценным, с чем, конечно, не согласятся сторонники вечного роста. И затем добавленная стоимость новых данных начинает снижаться и стремится к нулю, пока не появится реальный риск «загрязнения» и разрушения существующих массивов полезной информации.

Пик данных – момент, когда платформы начинают принимать меры. Так, в Google объявили, что следующая версия Android «вместо того чтобы демонстрировать все возможности операционной системы и стимулировать использовать свой смартфон чаще и больше, будет обладать свойствами, которые помогут пользоваться им меньше и реже» [12]. Специальная программа будет сообщать «как часто, когда и сколько времени вы используете каждое приложение на своем смартфоне. У вас также будет возможность устанавливать себе ограничения». Например, панель управления Fitbit – приложения для последователей движения quantified self [13] – может соединяться с приложениями социальных медиа, позволяя легко отключать уведомления. Когда наступает время идти спать, ваш телефон автоматически перейдет в режим «Не беспокоить».

В случае с Google Search мы видим тенденцию «показывать более полезную рекламу». Похожий апдейт для приложения YouTube включает в настройках опцию, благодаря которой оно будет напоминать пользователям «сделать паузу» во время просмотра видео [14]. Слоган параллельной wellbeing-кампании Google гласит: «Великие технологии должны делать жизнь лучше, а не отвлекать от нее» [15]. Какие ценности приобретают значение, когда мы поднимаемся на новую ступень развития? Улучшение многозадачности? Замедлит ли Google в своих продуктах коммуникацию в реальном времени, чтобы встроить в них опцию рефлексии? Что если улучшение может быть достигнуто лишь в результате протеста против убийственной культуры консенсуса? Почему вдруг технологии должны помогать нам от них же отключиться?

Из-за надвигающейся опасности энтропии сбор данных больше не является самоцелью. С точки зрения пользователей, их данные – это не результат осознанного труда. Сбор данных выглядит произвольной процедурой, а их безграничный объем перестал быть дефицитным ресурсом. Важным следующим шагом может стать извлечение ценности из собранных данных таким образом, чтобы не огорчить при этом пользователей. Такой план спасения больших данных предлагается пользователю в качестве вклада в его «цифровое благополучие» – жеста «корпоративной ответственности». Мы можем назвать это «backlash by design» – когда Google уже на стадии дизайна и программирования предвосхищает любое возможное недовольство и в духе фильма «Особое мнение» перепрыгивает фазу сопротивления в движении навстречу гегельянскому синтезу. Мы преодолели культуру присвоения. Силиконовая долина уже в курсе, что мы не против отдохнуть. Как пользователи отреагируют на такой встроенный морализм всех этих изменений? На подобные благодетельные жесты мы могли бы ответить коллективной реализацией принципов «предотвращения сбора данных».

Составленный из данных фантом нашего Я рискует распасться. Энтропия – это главная угроза, которую приносит автоматизация. Система производит такое количество данных, что либо каждый будет под подозрением, либо никто. Производство информации, некогда определявшееся как создание осмысленных различий, достигло того состояния, когда оно делает кувырок и стремится к нулю – перегрузке системы. Компании типа Google в курсе опасностей, которые таят в себе такие резкие гегельянские скачки, и они пытаются спасти свои ценные активы данных, пока те не превратились в цифровой мусор [16]. Надо также отметить, что изменение политики в Google не стало результатом популярных выступлений против «социального истощения», вызванного передачей контроля умным машинам. В новой версии Android функционал отслеживания остался нетронутым. Google просто планирует собирать меньше данных – для своего собственного благополучия.

Переиначивая Хабермаса, мы можем говорить о «незаконченном проекте» дигитализации как последней стадии модернизации, которую воцарившаяся после 1968 года образованная элита попросту слила, думая, что появившиеся в результате инженерной активности устройства и инструменты никак их не коснутся. И хотя мы можем изучать кино, театр и литературу, с «интернетом» все по-другому – ему никак не удавалось стать предметом отдельной академической дисциплины со своими полноценными бакалаврскими, магистерскими и аспирантскими программами. Все это сопровождалось частыми замечаниями, что интернет «еще молод», и его использует «еще недостаточное количество людей». Где наш «конфликт факультетов?» По всему миру никто не планирует или просто не хочет сделать смелый шаг. В результате мы имеем культурное господство разработчиков из числа «белых мужчин-гиков» и потенциальных венчурных капиталистов из бизнес-школ, бесконечно копирующих бизнес-модели Силиконовой долины, – а представители социальных и гуманитарных наук, искусства и дизайна остаются где-то в стороне. Фактически программы в области медиаискусства потихоньку сворачиваются и становятся частью беззубых и замкнутых на себе академических инициатив типа digital humanities – или же подчиняются «транслирующей» логике отделений медиа и коммуникаций.

Итальянская коллега, арабистка и активистка Донателла делла Ратта, читающая лекции о цифровой культуре в Университете Джона Кэбота в Риме, добавляет, что «онлайн-субъект сегодня настолько вовлечен в технологии, что больше не замечает ни телефон, ни интернет. Молодое поколение не интересует техническое устройство само по себе, они просто стерли информацию о нем, забыли о его существовании. Моим студентам скучно, когда я говорю о технологиях как таковых. Они хотят обсуждать свои переживания, тела и эмоции. Они попросту больше не замечают технологии». Каковы будут последствия такого «технологического утомления», так быстро распространяющегося ровно в тот самый момент, когда противоречия вокруг этих технологий наконец достигли политической арены?

«Надо знать, на что подписываться, и уже затем давать обязательства – даже если этим придется нажить врагов. Или друзей. Как только мы знаем, чего хотим, мы уже не одиноки, мир заново заселяется. Везде есть союзники, единомышленники и бесконечные оттенки возможной дружбы». Можно сравнить эту «децизионистскую» мечту «The Invisible Committee» с наблюдениями Марка Фишера об отсутствии мотивации у студентов и нехватке возможности взыскания в том случае, если они отсутствуют или не успевают. По словам Фишера, «студенты обычно реагируют на такую свободу не работой над проектами, а гедонистическим – или агедонистским – утомлением: легкие наркотики, Playstation, просмотр ТВ по ночам и марихуана». Столкнувшись с информационной перегрузкой, миллениалы оказываются «слишком самоуверенными», вежливо отказываются от возможности «узнать больше» и привязываются к «более важным» вещам. Понятие «социального внутреннего» перестает быть парадоксальным.

Политическая необходимость требует отказаться от техно-солюционистских предложений и стать частью более широкого контекста. Несмотря на всю его саморефлексию, Марк Фишер предлагает актуальный для нас слоган: «пессимизм эмоциям, оптимизм – действиям» [17]. Или, как сказал Ноам Хомский, «Мы можем много сделать, чтобы, говоря словами Мартина Лютера Кинга, повернуть ход истории в сторону справедливости. Проще всего отчаяться и таким образом обеспечить наступление худшего. Разумный и смелый путь – это присоединиться к тем, кто пытается сделать мир лучше, используя все свои обширные возможности».

1. Что есть социальное в социальных медиа? (2012)

ЗАГОЛОВКИ НЕ ДЛЯ ВСЕХ:

«В следующий раз, когда будете нанимать сотрудника, забудьте о личностных тестах – лучше обратите внимание на профиль кандидата в Facebook»

«Стефани Уатанабе потратила почти четыре часа ночью в четверг, для того чтобы удалить из своих френдов в Facebook 700 человек – и она еще не закончила»

«Извинения в Facebook или тюремный срок: мужчина из Огайо поставлен перед выбором»

«Исследование: Пользователи Facebook становятся менее дружелюбными»

«Женщины испытывают более сильные чувства к людям, у которых есть доступ к их личной информации» (Мэри Мэдден)

«Весь разодет, а пойти некуда» (Wall Street Journal)

«Я прилагаю больше усилий, чтобы вести социальную жизнь, потому что я не хочу быть одна и хочу знакомиться с людьми» (Синди Шерман)

«30 % обновлений статусов в Facebook соответствовали критериям Американской Психиатрической Ассоциации как симптомы депрессии; в них шла речь о чувстве безнадежности или собственной никчемности, бессоннице или пересыпании и проблемах с концентрацией»

«Охота на берлинского полицейского, отдающего нацистское приветствие на фотографии в Facebook»

«15-летняя девочка использует Facebook для жалоб и ругательств в адрес своих родителей. Разъяренный отец уничтожает ее ноутбук выстрелом из ружья»

Использование термина «социальный» в контексте IT отсылает нас к эпохе возникновения кибернетики. Тогда в социологии была открыта сфера исследований под названием «социокибернетика» – она была создана для изучения «сетей социальных сил, оказывающих влияние на человеческое поведение», способных оптимизировать или модифицировать существующие информационные системы [18]. Когда «социальное» снова всплыло, то софт уже вовсю производился, – это было в эпоху расцвета «groupware» (программного обеспечения для совместного решения общих задач), которая пришлась на 1980-е [19]. Тогда же Фридрих Киттлер, представитель материалистской школы немецкой теории медиа, отказался от использования слова «социальное» как от неадекватной глупости (компьютеры выполняют расчеты, они не вмешиваются в человеческие отношения, так что мы должны прекратить проецировать наши мирские человеческие желания на электронные схемы и т. д.) [20]. Тем временем взращенные журналом Wired холистические хиппи игнорировали такое циничное машинное знание из Старого Света, противопоставляя ему позитивный гуманистический подход, который состоял в поклонении компьютеру как устройству для освобождения личности – эта идея впоследствии была превращена Стивом Джобсом в дизайнерский принцип и маркетинговый механизм. Перед бумом доткомов, когда во второй половине 1990-х венчурный капитал захватил сферу IT, прогрессивное программирование заключалось преимущественно в производстве инструментов и фокусировалось на сотрудничестве между двумя и более людьми – не для «шеринга», но для решения конкретных задач. «Социальное» в этом контексте означало взаимообмен между изолированными узлами. Отчасти из-за своих «альтернативных» корней калифорнийский индивидуалистический акцент на крутом дизайне интерфейсов и юзабилити всегда дополнялся инвестициями «сообщества» в сети. Но это калифорнийское «социальное» означает только шеринг между пользователями. Оно и рядом не стоит с такими понятиями, как «коллективная собственность» или «общественное благо».

Вообще, компьютеры всегда были гибридами социального и постчеловеческого. С самого начала их индустриальной жизни в качестве гигантских калькуляторов соединение различных технических единиц рассматривалось и как возможность, и как необходимость [21]. В своем никогда не опубликованном эссе «Как компьютерные сети стали социальными» теоретик медиа из Сиднея Крис Чешер набрасывает карту исторического и междисциплинарного развития – от социометрии и социального анализа сетей (уходящего корнями в 1930-е) через работу Грановеттера о «слабых связях» 1973-го к «Сетевому обществу» Кастельса (1996) и нынешним попыткам исследователей STS [22], собравшихся под эгидой акторно-сетевой теории, создать офлайн-науку, изучающую динамику человеческих сетей. Наиболее важным концептуальным прорывом здесь стал переход от групп, списков, форумов и сообществ к наделению полномочиями не слишком тесно связанных между собой индивидов в сетях. Этот сдвиг начался еще в неолиберальные 1990-е благодаря, в том числе, растущим вычислительным мощностям, объемам хранилищ и широкополосному доступу в интернет. Этому сопутствовало упрощение интерфейсов на постоянно уменьшающихся (мобильных) устройствах. В этот момент мы вошли в Империю Социального.

Если мы хотим ответить на вопрос, что на самом деле сегодня означает «социальное» в словосочетании «социальные медиа», то отправной точкой может стать исчезновение социальности как таковой, описанное французским социологом Жаном Бодрийяром, который концептуализировал переход от субъекта к потребителю. Согласно Бодрийяру, в какой-то момент социальное утратило свою историческую роль и схлопнулось до медиа. Если социальность – это больше не гремучая смесь из политизированных пролетариев, разочарованных безработных и грязных клошаров, ошивающихся на улицах в ожидании следующего шанса организовать переворот под какими бы то ни было знаменами, то как социальные элементы заявляют о себе в эпоху цифровых сетей?

Социальный вопрос, возможно, не решен, но на Западе уже на протяжении десятилетий он кажется нейтрализованным. В послевоенный период инструментальное знание о том, как управлять социальным, было настолько необходимо, что полномочия размышлять о социальном в интеллектуальном и техническом смысле были делегированы чему-то вроде закрытого круга экспертов. Сегодня, в разгар экономического спада, можем ли мы наблюдать возвращение или даже Ренессанс социального? Или все эти разговоры о подъеме «социальных медиа» – всего лишь лингвистическое совпадение? Можем ли мы говорить – на фоне бесконечного эха экономического кризиса 2008 года – о росте классового сознания, и если да, то распространяется ли это на электронную среду? Несмотря на невзгоды безработицы, растущую разницу в доходах и достижения протестов Оккупай [23], быстро набирающее масштаб глобальное сетевое восстание кажется маловероятным. Протесты успешны настолько, насколько они локальны, вне зависимости от их присутствия в сети. Мемы разлетаются со скоростью света и разносят базовые концепты. Но как в глобальном контексте столь разные вещи как работа, культура, политика и сетевая коммуникация могут быть связаны таким образом, чтобы информация (например, через Twitter) и межличностная коммуникация (электронная почта, Facebook) действительно влияли на реальную организацию мировых событий?

Здесь мы должны переосмыслить представление о социальном, чтобы представить его в стратегическом контексте, более широком, чем тот, который предполагает типичный «вопрос социальных медиа». Может быть, все эти очень тщательно организованные контакты и телефонные книжки в какой-то момент переполнят виртуальную реальность и хлынут в реальный мир, на что, похоже, и намекает растущая популярность сайтов знакомств. Мы делимся информацией, опытом и эмоциями только ради их зеркального отражения? Или, как «социальные рои» (social swarms), еще и объединяем наши усилия, чтобы вторгнуться в реальность и создавать так называемые «реальные» события? Превратятся ли контакты в камрадов? Очевидно, что социальные медиа решили часть организационных проблем социального, с которыми поколение субурбанизированных беби-бумеров столкнулось 50 лет назад: якобы победили скуку, изоляцию, депрессию и желание. Как мы можем сойтись вместе, по-разному, прямо сейчас? Боимся ли мы или же ждем бессознательно того дня, когда наша жизненно важная инфраструктура развалится и нам действительно понадобится помощь друг друга? Или нужно воспринимать Симулякр Социального как организованную агонию – как результат столкновения с фактом утраты сообщества после фрагментации семьи, брака, дружбы и так далее? Какое иное разумное объяснение можно дать этим вечно растущим коллекциям контактов? Будет ли Другой, переименованный в «друга», чем-то большим, чем просто будущим потребителем или «спасителем» наших бизнес-процессов в эпоху прекариата? Какие новые формы социального воображаемого уже существуют? И, с другой стороны, должно ли одиночество как ответ на ежедневное давление со стороны «социального» продвигаться как Kulturideal, что предполагали Ницше и Айн Рэнд [24]? В какой момент наше управление другими превращается в нечто совершенно иное? Исчезнет ли добавление в друзья за одну ночь, как множество других практик, связанных с новыми медиа и испарившихся в цифровой нирване, – где сегодня форумы Usenet, логины для доступа к серверам telnet или наше некогда популярное HTML-кодирование веб-сайтов?

Обобщающее понятие «социальный интернет» (social Web) когда-то описывало разномастный набор сайтов от MySpace, Digg, YouTube, Flickr до Википедии. Чуть позже это понятие было расширено и включило в себя целый спектр софта и устройств (не только ПК и ноутбуков), после чего трансформировалось в «социальные медиа». В этом новом проекте было мало ностальгического – никакого возрождения когда-то опасного потенциала «социального», всплывающего образа разъяренной толпы, которая требовала бы положить конец экономическому неравенству. Вместо этого, в терминологии Бодрийяра, социальное было реанимировано только как симулякр его способности создавать значимые и продолжительные социальные отношения. Витая в глобальных виртуальных сетях, мы верим, что все меньше и меньше придерживаемся наших ролей в традиционных сообществах, таких как семья, церковь, политическая партия, профсоюз и сообщество соседей. Исторические, наделенные определенными правами субъекты, которых описывали в таких терминах, как «горожане» или «представители класса», были превращены в субъектов с агентностью: в энергичных акторов, которых мы называем «пользователями», в потребителей, которые постоянно на что-то жалуются, в просьюмеров. Социальное уже даже не отсылает нас к обществу, и эта мысль не дает покоя теоретикам и критикам, чьи эмпирические исследования подтверждают, что люди, несмотря на их поведение на публике, остаются довольно глубоко встроены в определенные культурные, локальные и особенно иерархические структуры. Лишившееся всех метафизических ценностей, социальное становится заменителем чего-то похожего на коллектив, останками неолиберального разрушения «общества», расхлябанным набором «слабых связей». Как концепту ему недостает как религиозного подтекста терминов типа «сообщество», так и ретроактивных антропологических коннотаций «племени». Используя маркетинговую терминологию, современное «социальное» – это просто что-то техническое и условно «открытое» – пространство между тобой, мной и нашими друзьями.

Соответственно, социальное больше не проявляется в первую очередь в виде класса, общественного движения или толпы и не институционализирует себя, как это происходило в послевоенную эпоху государства всеобщего благосостояния. Даже постмодернистская стадия дезинтеграции и распада кажется уже пройденной. Сегодня социальное заявляет о себе в сетевой форме. Его практики вырываются за рамки институций XX века, что ведет к коррозии конформности. Сеть становится настоящей формой социального. Что сегодня имеет значение, например, в политике и бизнесе – так это «социальные факты», представленные через анализ сетей и соответствующую визуализацию данных. Институциональная часть жизни кристаллизуется как совершенно другая проблема, как банально исчезающая база данных о жизни общества, которая быстро отходит на задний план дискуссий, в какой-то далекий мир забот. В данной ситуации заманчиво продолжать мыслить в позитивном ключе и настаивать на дальнейшем синтезе между формализованными властными структурами внутри институций и растущим влиянием неформальных сетей. Но существует мало доказательств того, что этот милый Третий Путь [25] полезен и реалистичен. Продвигаемая PR-фокусами вера в то, что социальные медиа однажды будут интегрированы в функциональные институции и инфраструктуры, может оказаться ничем иным, как ньюэйджевским оптимизмом в эпоху растущего напряжения вокруг скудных ресурсов. В условиях этого напряжения социальное представляется эдаким суперклеем, который может либо восстановить и заретушировать исторический урон, либо быстро превратиться во взрывчатое вещество. Полностью же избавиться от риска социального взрыва невозможно даже в авторитарных странах. Но игнорирование социальных медиа как какого-то шума на заднем плане тоже может выйти боком. Вот почему институты – от больниц до университетов – нанимают орды временных консультантов, чтобы вести аккаунты в социальных медиа.

Социальные медиа реализуют коммуникацию как обмен: вместо запрета на ответы они требуют ответов или хотя бы технической взаимности. Подобно тому, как Бодрийяр окрестил более ранние формы медиа, современные сети – это «пространства взаимосвязи слова и ответа» [26], которые заманивают пользователей, чтобы те сказали что-либо, что угодно. Позднее Бодрийяр изменил свое мнение и отказался от веры в эмансипаторный аспект пререкания с медиа. Восстановление символического обмена не принесло пользы – и все же именно эту функцию социальные медиа пытаются представить своим пользователям как жест освобождения. Для позднего Бодрийяра значение имела главенствующая позиция молчаливого большинства.

В своем эссе 2012 года «Декларация» Майкл Хардт и Антонио Негри уходят от обсуждения крупных социальных измерений, таких как сообщество, сплоченность и общество. Они рассуждают о бессознательном рабстве: «Люди иногда борются за возможность служить, как будто в этом кроется их спасение». В социальных медиа их в первую очередь интересует вопрос прав личности, а не социальное в целом: «Возможно ли, что в рамках добровольной коммуникации и самовыражения, в своей практике блоггинга и использования социальных медиа люди поддерживают, а не оспаривают действия репрессивных сил?» Для нас, медиатизированных, работа и досуг больше не могут быть разделены. Но почему Хардт и Негри не проявили интереса к очевидному факту, что в постоянном соединении с другими существует и позитивная сторона?

Хардт и Негри совершают ошибку, сводя социальный нетворкинг к вопросу медиа, как если бы интернет и смартфоны использовались только для поиска информации. Относительно роли коммуникации они заключают: «Ничто не может превзойти совместное присутствие тел и телесную коммуникацию, являющуюся основой коллективного политического интеллекта и действия» [27]. Связи, формирующиеся в социальных медиа, здесь не что иное, как халтурка, мир сладкой ерунды. В этой ситуации истинная природа медиатизированной социальной жизни остается вне поля зрения, а значит и неизученной. Встреча социального и медиа не должна подаваться как какой-то гегельянский синтез, как траектория, по которой неизбежно движется Мировая История; и тем не менее мощная, но абстрактная концентрация социальной активности на современных платформах требует глубокого теоретического изучения. Безнадежный призыв Хардта и Негри к отказу от медиации не решает проблему. Как они сами говорят, «нам нужны новые истины, которые будут созданы связанными в сети, коммуницирующими и реально присутствующими сингулярностями». Нам нужен и нетворкинг, и лагерь. В их версии социального «мы роимся, как насекомые» и действуем как «децентрализованное множество сингулярностей, которое коммуницирует горизонтально» [28]. Но нам еще только предстоит обратиться к реальным структурам власти и напряжению, исходящему от них – или сопутствующему им.

Когда мы сосуществуем с социальным онлайн, изучение релевантных мест в европейской социальной теории XIX века кажется смелым, но в конечном счете непродуктивным занятием. Именно это делает дискуссию в Facebook о прекарном труде, Марксе и эксплуатации такой двусмысленной [29]. Взамен нам стоило бы принять процесс социализации таким, какой он есть, и воздержаться от его политизации (например, не стоит преувеличивать значимость Facebook в связи с событиями Арабской весны 2011 года и «движением площадей» [30]). Социальные медиа оказывают на мир почти неразличимое, неформальное, косвенное влияние. Как нам понять этот находящийся за гранью добра и зла социальный поворот в новых медиа в его холодной отстраненности и в то же время интимной близости, как описала это поле израильская исследовательница-социолог Ева Иллуз в книге «Охлажденная интимность» («Cold Intimacies» [31])? Литература, посвященная медиаиндустрии и IT, чаще всего уходит от сложности и многоплановости этих вопросов. Достоинства социальных медиа, такие как доступность и удобство пользования, сами по себе мало что говорят о том, что именно люди ищут там, в сети. Точно также ограничены и профессиональные неолиберальные дискурсы о доверии, которые пытаются связать новую неформальность со все более легалистской логикой правил и регуляций.

Несмотря на то, что социология как исследовательская дисциплина все еще с нами, вышеописанная «облитерация социального» повлияла на преуменьшение важности социальной теории в дискуссии, посвященной критике интернета. В противовес этой тенденции веб-социология, освобождающая себя от дихотомии «реальное-виртуальное» и отказывающаяся от сужения исследовательского поля до «социальных импликаций развития технологий» (например, до исследования интернет-зависимости), может сыграть ключевую роль в исследовании того, как сегодня (более, чем когда-либо) переплетены классовый анализ и медиатизация. Как написала мне по этому поводу Ева Иллуз: «Если традиционно социология взывала к нашей проницательности и бдительности в искусстве проводить различения (между потребительской стоимостью и меновой стоимостью, жизненным миром и колонизацией жизненного мира [32] и т. д.), то вызов, который сегодня лежит перед нами, – это упражнение в той же бдительности в социальном мире, который раз за разом разрушает эти различения» [33]. Амстердамский пионер веб-социологии, редактор SocioSite Альберт Бенсхоп предлагает в целом преодолеть различие между реальным и виртуальным. Адаптируя классическую в социологии теорему Томаса, Бенсхоп заявляет: «Если люди определяют сети как реальные, они реальны в их последствиях». Другими словами, для Бенсхопа интернет – это не просто какой-то второсортный мир. Его материализованная виртуальность оказывает воздействие на нашу реальность. То же самое применимо и к социальному. Не существует второй жизни с альтернативными социальными нормами и обычаями. Согласно Бенсхопу, поэтому же нет, строго говоря, необходимости в создании какой-то дополнительной дисциплины [34]. Вопрос о форме социального затрагивает всех нас, он не должен обсуждаться – и присваиваться – только группой гиков и стартап-предпринимателей.

Здесь мы сталкиваемся с главным отличием старой системы медиа, основанной на технологии вещания, от современной парадигмы социальных сетей. Социальные медиа избавились от «людей-кураторов», работавших в «старых медиа», и взамен потребовали от нас постоянного вовлечения посредством кликов. Но машины не создадут для нас жизненно важных связей, сколько бы мыслей и аффектов мы им ни делегировали и вне зависимости от наших попыток раздуть социальный капитал. Мы переключаемся в состояние «интерпассивности», о котором пишут, например, Пфаллер, Жижек и ван Ойнен [35]. Но этот концепт все еще остается преимущественно дескриптивным и не применимым для анализа. Он не может поставить под вопрос существующие архитектуры и культуры использования социальных медиа. Дальнейшая критика этих аспектов обусловлена не только подавленной романтической офлайн-сентиментальностью. Люди вполне правомерно испытывают ощущение перегрузки, причем не просто информацией вообще, но и конкретно информацией о жизни других людей, – в той степени, в какой этого требует идея обязательной регистрации в партиципаторных медиа. Нам всем время от времени нужен антракт в этом социальном цирке (хотя кто может себе позволить бесконечно обрывать связи?).

Определение «персонального» по отношению к «социальному» соответствующим образом перерабатывается. «Социальное» в социальных медиа требует от нас восприятия нашей личной истории как чего-то, с чем мы смирились и что преодолели ради участия в социальной жизни в интернете (подумайте о семейных связях, соседях в деревне или в пригороде, школе и колледже, коллегах по работе и знакомых по церкви); в то же время предполагается, что в рамках сегодняшних исторических форм «Я» мы должны проявлять гордость и представлять себя в лучшем свете – и иногда даже любить кичиться собой. Социальный нетворкинг проживается в формате актуальной потенциальности: я мог бы связаться с тем или иным человеком (но я не буду). С этого момента я буду рассказывать о том, какой бренд предпочитаю (хотя меня никто не спрашивал). Социальное – это коллективная способность представлять связанных субъектов как временный союз. Сила и важность того, что потенциально может значить общение со многими, многими же и ощущается.

Хайдеггеровское «мы не зовем, нас зовут» здесь работает вхолостую [36]. В сети боты контактируют с тобой напрямую, обновления статусов других людей, актуальные или нет, пролетают мимо и пробиваются через фильтр, как бы ты его ни настраивал. В Facebook невозможно быть отшельником. Ты получаешь запросы на добавления в «друзья» без всякого смысла. Для пассивного получателя нарушение работы фильтра большое событие. Как только ты оказался внутри бурлящего потока социальных медиа, Зов Бытия исходит от софта и приглашает тебя ответить. Здесь пафосному и расслабленному постмодернистскому безразличию как квази-подрывному типу поведения приходит конец. Потому что плевать на все тут так же бессмысленно, как и не плевать. Мы все равно не друзья. За нас так решили алгоритмы. Так зачем оставаться в Facebook? Забудьте Twitter. Удалите WhatsApp. Это сильные заявления, но они устарели. Мы уже не в 1990-х. Никто не может занять тупую позицию суверена и оставаться равнодушным по отношению к социальному. «Молчание масс», о котором говорил Бодрийяр, само по себе кажется странной утопией. Социальные медиа были ловким ходом, который заставил людей трещать без умолку. Нельзя забывать об аддиктивной стороне социальных медиа. Нас всех перезапустили. Непристойность банальных мнений и повседневная проституция на подробностях нашей личной жизни сегодня надежно встроены в софт и вовлекают миллиарды пользователей, которые не знают, как соскочить. Есть ли способ выйти из социального так, чтобы этого никто не заметил?

Пример такого выхода, который Бодрийяр приводил раньше, – опрос общественного мнения, подрывающий аутентичное существование социального. Таким образом, Бодрийяр подменил печальный взгляд на массы как на отчужденную сущность ироническим и сфокусированным на объекте. Сегодня, на тридцать лет глубже в эпоху медиа, даже это видение стало интериоризированным. В эпоху Facebook опросы постоянно фиксируют наши предпочтения даже без прямого участия пользователей с помощью тщательно спрограммированного дата-майнинга. Эти алгоритмические подсчеты постоянно происходят где-то на заднем плане и записывают все: отдельные клики, ключевые слова и даже прикосновения к клавиатуре. Для Бодрийяра это «позитивное всасывание в прозрачность компьютера» [37] – хуже, чем отчуждение. Общество превратилось в базу данных пользователей. «Злому гению социального» не остается никаких возможностей для самовыражения, кроме как вернуться обратно на улицы и площади, где его отслеживает и направляет множество точек зрения, производимое нашими твитящими смартфонами и все записывающими цифровыми камерами. У «субъекта как пользователя» вариантов еще меньше: ты можешь вставить то, что кажется речью, в окошко для комментариев или оставаться луркером, случайным наблюдателем, тогда как человек с по каким-то причинам девиантным поведением называется троллем. Во многом так же, как Бодрийяр реинтерпретировал данные опросов общественного мнения как незаметную месть простых людей политической системе и системе медиа, нам нужно сегодня поставить под вопрос объективную истину, которую производят операции с большими социальными данными, осуществляемые «стеками» (термин для Microsoft, Google, Apple и Facebook, предложенный в 2012 году Брюсом Стерлингом [38]). Пользователям, окруженным огромным количеством фейковых и неактивных аккаунтов, помогает армия ответственных и трудолюбивых ботов. Значительное количество трафика производится взаимодействиями между самими серверами, без какого-либо участия пользователей. Это то, с чем объектно-ориентированной философии еще придется поработать, – критика бесполезной и пустой контингентности [39].

Система социальных медиа больше не «погружает нас в состояние ступора», как Бодрийяр описывал опыт восприятия медиа десятилетия назад. Вместо этого она указывает нам путь к более крутым приложениям и другим продуктам, которые элегантно заставляют нас забыть вкус вчерашнего дня. Мы просто кликаем, нажимаем и смахиваем с экрана, прежде чем закрыть программу вовсе и найти что-то другое, к чему можно подключиться и забыться. Онлайн-сервисы вскоре оказываются заброшены, в течение пары недель мы уже забываем иконку, закладку или пароль. Нам не нужно бунтовать против новых медиа эпохи веб 2.0 и покидать их в знак протеста против навязчивой политики конфиденциальности. Мы обычно покидаем их с уверенностью, зная, что они останутся где-то там, в сети, как старые добрые сделанные на HTML города-призраки из девяностых, создающие парадоксы вечного возвращения.

Бодрийяр описал начало такой ситуации для эры старых медиа: «Это наша судьба: будучи подчинены опросам общественного мнения, информации, публичности, статистике; постоянно сталкиваясь со статистически прогнозируемой верификацией нашего поведения, и поглощенные неизменным преломлением каждого нашего движения, мы больше не различаем свою собственную волю». Он рассматривал движение в сторону непристойности, которую создает постоянная демонстрация чьих-либо предпочтений (в нашем случае на платформах социальных медиа). По его мнению, началось «переполнение социального», «беспрерывный вуайеризм группы по отношению к самой себе: она должна всегда знать, чего хочет. За счет этого самоинформирования и постоянной самоинтоксикации, социальное становится зачаровано самим собой» [40].

Разница между восьмидесятыми, когда Бодрийяр развивал эти ранние тезисы, и сегодняшним днем в том, что все аспекты жизни оказываются подчинены логике соцопросов. У нас не просто есть свое мнение по поводу каждого возможного события, идеи или продукта; эти неформальные суждения еще и интересны базам данных и поисковикам. Люди по собственной инициативе разговаривают о продуктах – им больше не нужен толчок со стороны. Twitter охватывает целый спектр незакодированной жизни, задавая вопрос «Что нового?» Каждый малейший проблеск информации, произведенный онлайн-сообществом, потенциально актуален, его готовы объявить «вирусным» или «в тренде», из него обязательно извлекут данные о пользователе и сохранят – чтобы в архиве сопоставить с другими данными. Записывающие устройства совершенно равнодушны к содержанию разговоров – кому какое дело, что ты там говоришь? В конце концов, это все – лишь данные, которые в итоге становятся их данными, готовыми к извлечению, комбинации с другими данными и продаже: «Виктор, ты еще жив?» [41] Здесь нет места участию, воспоминанию или забвению. Мы передаем лишь робкие сигналы того, что мы все еще живы.

Деконструкционистский взгляд на социальные медиа не должен заниматься перепрочтением дискурса о дружбе («от Сократа до Facebook») или детально анализировать Онлайн-Я. Концепт «интерпассивности» также может навести лишь на мысль об отключениях и тайм-аутах («забронируй свой офлайн-тур прямо сейчас»), но все эти критические подходы ожидаемо исчерпали свой потенциал. Вместо них нам нужны смелые инициативы «Кибернетики 2.0», продолжающей линию оригинальных конференций Мэйси (1946–1953), на которых впервые обсуждалась кибернетика как наука. Это позволит нам исследовать культурную логику социальных медиа, заново утвердить саморефлексивность кода и задаться вопросом о том, какие архитектуры софта могли бы радикально изменить и реорганизовать наш социальный опыт онлайн. Нам нужен вклад со стороны критических гуманитарных наук (Critical Humanities) и социальных наук, которые позволят начать равный диалог с компьютерными науками. Способны ли на такое проекты наподобие Software Studies? Время покажет. Digital Humanities с их однобоким уклоном в сторону визуализации данных, с компьютерно-безграмотными исследователями в роли невинных жертв, пока что продемонстрировали слабый старт. Нам нужно не больше инструментов для малограмотных, а новое поколение гуманитариев с развитыми техническими навыками. Требуются исследовательские программы, которые помещают в центр критическую теорию и культурологию и осуществляются под руководством программистов-теоретиков, философов и арт-критиков, идущих дальше вопросов живописи и кино. Параллельно стоит положить конец заискивающему отношению искусств и гуманитарных наук к точным наукам и индустрии. Гуманитарные науки не должны по-мазохистски подчинять себя цифровому режиму. Нам нужна мощная контратака. Но ее не случится, если мы продолжим смотреть в другую сторону.

Какой вклад может внести философия в подобное движение? Тождественный самому себе субъект Западного мужчины больше не нуждается в подробном анализе и противопоставлении освобожденной кибер-идентичности, также известной как путешествующий по мирам виртуальных игр аватар. Подкованная в IT постколониальная теория воплощенных сетей и организации уже опоздала. Какова роль аффектов во всем этом? Говоря непосредственно о теории, нам нужно распространить деконструкцию западного субъекта Деррида на нечеловеческую агентность софта (описанную Бруно Латуром и его последователями по акторно-сетевой теории). Только тогда мы сможем получить более четкое понимание культурной политики агрегаторов, забытой роли поисковых служб и непрекращающихся войн правок внутри Википедии.

Вместе с социологами мы можем заявить, что акцент на Больших данных как на «ренессансе социального» представляется откровенной «позитивистской наукой об обществе». На данный момент, впрочем, не видно критической школы, которая могла бы дать адекватную оценку социальной ауре гражданина-как-пользователя. Термин «социальное» был успешно нейтрализован в наиболее циничной редукции до порнографии данных (data porn) и ее тревожных тенденций. Возрожденное как классный концепт для частных платформ и, впоследствии, корпоратизированных англоязычных медиаисследований, «социальное» не проявляет себя ни как «инакомыслящее», ни как «субкультурное». Социальное организует Я как техно-культурную сущность, специальный эффект программного обеспечения, а функция отклика в реальном времени вызывает у многих зависимость. В современных дискуссиях об интернете социальное никак не соотносится ни с Социальным Вопросом, ни с каким-либо намеком на социалистическое мышление или социализм как политическую программу.

Одновременно, благодаря простоте Facebook, онлайн-опыт стал глубоко человечным: цель этой человечности – Другой, а не информация. В идеале Другой прямо сейчас онлайн. Коммуникация работает лучше всего в режиме 24/7, глобально, мобильно, быстро и доступно. Наиболее ценны спонтанные взаимодействия с добавленными в друзья пользователями на скорости чата. Это – социальные медиа во всей своей красе. Нас приглашают «отрыгнуть мысль, которая есть у нас в голове прямо сейчас – вне зависимости от ее качества и ее связи с другими мыслями» [42]. Согласно научной литературе, социальное присутствие и молодежный тип поведения заданы по умолчанию. Мы создаем социальную скульптуру, а затем, как это обычно происходит с большинством концептуальных и требующих участия произведений искусства, бросаем ее, оставляя для чистки анонимным работникам. В этом заключается символ веры и судьба всех социальных медиа, которые запомнятся в том числе тем, что представляли собой исторически специфическую форму не-совместности (non-togetherness), сложившуюся после 11 сентября 2001, – форму, которую счастливо забудут после того, как что-то другое отвлечет наше внимание и сожрет наше извечное настоящее.

Говорят, что социальные медиа выросли из виртуальных сообществ, описанных Говардом Рейнгольдом в его одноименной книге 1993 года, но насколько нас должна заботить попытка заново обрисовать наиболее корректную генеалогическую картину? Многие сомневаются, что Facebook и Twitter, существуя в виде платформ для миллионов пользователей, все еще воспроизводят аутентичный опыт онлайн-сообщества. Имеют значение только темы в трендах, новые платформы и свежие приложения. Историки Силиконовой долины однажды будут так объяснять подъем социальных сетей: на останках кризиса доткомов появилась горстка выживших, которой повезло находиться на задворках бума и последовавшего спада электронной коммерции, и именно эти выжившие пересобрали жизнеспособные концепции эпохи веб 1.0, сделав акцент на переходе власти к пользователю как производителю контента. Секрет стартовавшего в 2003 году веб 2.0 – это комбинация бесплатной загрузки контента в интернет с возможностью комментировать аналогичные попытки других людей. Интерактивность всегда состоит из этих двух компонентов: действия и реакции. Крис Кри определяет социальные медиа как «коммуникационные форматы для публикации произведенного пользователями контента, которые дают некоторый уровень пользовательского взаимодействия» [43] – проблематичное определение, вобравшее в себя многое из более ранней компьютерной культуры. Было бы неправильно сводить социальные медиа лишь к загрузке контента и самопродвижению. Мы неверно понимаем социальные медиа, если рассматриваем их просто как канал для маркетингового монолога в духе масс-медиа; мы не можем оставить за бортом такие элементы, как личное взаимодействие между двумя людьми и вирусное распространение информации внутри небольших групп.

Как замечает Эндрю Кин в «Digital Vertigo» (2012), «социальное» в социальных медиа – это в первую очередь пустой контейнер. Интернет, в его показательно бессодержательной формулировке, «становится соединительной тканью жизни XXI века». Согласно Кину, социальное здесь представляет собой мощную волну, сметающую все на своем пути. Кин предостерегает, что мы можем закончить в антисоциальном будущем, с его «одиночеством изолированного человека в соединенной толпе» [44]. Пользователей, заключенных в софт-клетках Facebook, Google и их клонов, стимулируют ограничить их социальную жизнь «шерингом». Самомедиатизирующийся гражданин постоянно транслирует состояние своего бытия аморфной, глухой группе «друзей». Кин принадлежит к растущему числу в основном американских критиков, которые обращают наше внимание на побочные эффекты чрезмерного использования социальных сетей. Начиная с проповеди Шерри Теркл об одиночестве, предостережений Николаса Карра о снижении умственных способностей и неумении концентрироваться и до критики Евгением Морозовым утопичного мира НПО и озабоченности Джарона Ланье утратой творческого мышления – всех этих комментаторов объединяет то, что они избегают вопроса о том, чем могло бы быть социальное, если бы его определяли не Facebook и Twitter. Проблема здесь заключается в тревожной природе социального, которое возвращается к нам в виде бунта с неизвестной и зачастую нежелательной повесткой: неопределенной, популистской, исламистской, продвигаемой бесполезными мемами.

Другой как рыночная возможность, канал или препятствие? Твой выбор. Никогда еще не было так легко «автоматически подсчитать» чье-либо персональное окружение. Мы отслеживаем статистику посещения нашего блога, наше количество твитов, подписчиков и подписок в Twitter, проверяем страницы друзей друзей в Facebook или отправляемся на eBay, чтобы приобрести несколько сотен новых «друзей», которые, в отличие от реальных, точно залайкают наши последние фотографии и станут обсуждать наш модный внешний вид. Послушайте, как изобретатель RSS и ur-блоггер Дейв Вайнер видит будущее новостей в этой вселенной:

«Дай начало потоку, агрегируя ленты любимых блогеров и новостных источников, которые те читают. Поделись своими источниками со своими читателями, понимая, что практически никто из них не является исключительно читателем или исключительно источником. Смешай все. Приготовь винегрет из идей и пробуй его почаще. Соедини всех, кто тебе важен, настолько быстро, насколько это возможно, настолько автоматизировано, насколько это возможно, нажми на газ и забудь о тормозах».

Вот как программисты склеивают сегодня все подряд, соединяя пользователей с информационными объектами, а объекты – с пользователями. Это и есть сегодняшнее социальное.

2. Идеология социальных медиа (2016 [45])

СОСКРЕБАЯ СОЦИАЛЬНОЕ:

«Мы чужды себе: на то имеется своя веская причина» (Фридрих Ницше)

«Даже тормоза начинают до этого додумываться» (комментарий)

«Мы верим данным» (Priconomics)

«У интернета не получается расти изящно» (Крис Эллис)

«Я хочу, чтобы меня удивлял мой собственный бот»

«Во всем есть трещина. Именно так к нам попадает свет» (Леонард Коэн)

«По традиции второй раз за год нанесла робкий визит на LinkedIn, и он оказался уж сильно похож на робкий вынос в мусорку плечиков из химчистки – тоже два раза в год» (Дайо Олопаде)

Organic Reach Technologies (компания)

«Это не пилотное исследование. Это небольшой пакет кустарных данных» (@AcademicsSay)

«No Reply» (The Beatles)

«Facebook-Op – это когда кто-то делает фото, чтобы позже загрузить его в Facebook» (Urban Dictionary)

«Если вы начинаете думать, что люди ужасны, то можете завести аккаунт в Twitter. Получить доказательства. А затем продолжить заниматься своими делами» (Nein)

«Правильные люди могут обойти плохую технологию, но неправильные испортят даже хорошую» (Кентаро Тойама)

«Мои секреты не сделают вас счастливей» (Амалия Ульман)

«Можете просыпаться, вселенной конец» (Джим Старк)

«Хватит относиться к интернету как к чему-то особенному и давайте уже сфокусируемся на том, каким мы хотим видеть общество. Нам сначала нужно починить общество, и только потом мы сможем починить интернет» (Питер Зунде)

«Может, мы и децентрализованы и по многим пунктам не соглашаемся друг с другом, но все операции всегда тщательно скоординированы» (Anonymous)

#Apply: Та же самая кипящая вода, что размягчает картошку, одновременно делает тверже яйца

«Оскорбления от совершенно незнакомых людей. Вот настоящее обещание социальных медиа» (Нил)

«В чем ценность репутации, если любой идиот с улицы может меня оценить?» (#peeple)

Социальные медиа, или «как с силой обратить наши мысли в сторону настоящего как оно есть» (Стюарт Холл)

«Человек – хозяин противоречий» (Томас Манн)

Неоднозначный менеджмент сознания заменил чувство социальной напряженности, связанное с нашей недобросовестностью. Это давний тезис Славоя Жижека. Давайте поработаем с ним, принимая во внимание циничное заявление: «Они знают, что делают, но все равно это делают» и применяя его к социальным медиа. Нет никакой необходимости в дальнейшем расследовать потенциал «новых медиа» и разбирать заложенные в них интенции. Интернет достиг стадии гегемонии. В прошлом было преждевременно соотносить использование сети миллионами людей в режиме 24/7 с такими структурами, как сознание и подсознательное. Сегодня, в эпоху социальных медиа, стало уместным сделать именно это: связать «технэ» с «психе».

Эффекты разоблачений Эдварда Сноудена проявились уже когда мы были глубоко погружены в наш рутинный серфинг-и-свайпинг. Мы знаем, что находимся под надзором систем слежки, но кто может искренне заявить, что он постоянно помнит о них? Карнавальные маски преподносятся как инструменты для сокрытия лиц – но кто их носит? Интернет может быть сломан, как сейчас принято говорить (и IT-специалисты уже достигли консенсуса относительно этого тревожного вывода), но мы не можем сказать того же о социальных медиа. Добавьте сюда исследование Шерри Теркл, которая отмечает, что смартфоны не развивают эмпатию и снижают способность наслаждаться одиночеством в отсутствие подключенных к интернету гаджетов [46]. Насколько тяжело выносить скуку в отсутствии интернета? Это же настоящая пытка.

Слоган «Ты то, чем ты делишься» («You are what you share») Чарльза Ледбитера отображает трансформацию автономного Я в некоторую направленную вовне сущность, постоянно воспроизводящую социальный капитал через передачу ценности данных другим. Давайте по-честному: мы все отказываемся считать себя «рабами машин» [47]. Что может означать ситуация, в которой мы все согласны с тем, что использование социальных медиа вызывает зависимость, однако никто из нас зависимым себя не считает? Действительно ли мы все пользуемся сетями только время от времени? Что вообще мы понимаем под зависимостью? Если на то пошло, мы зависим от социальной сферы в целом, а не от софта, интернет-протоколов, архитектуры сайтов или очевидно инфантильных интерфейсов [48].

Под влиянием кликов и мнений нашего ближайшего социального круга мы зачарованы желанием социальности. Теперь наш обычный день выглядит так: сначала посмотреть последние истории, настроить новостную ленту, написать пост, все очистить и обновить, не сейчас, сохранить ссылку, чтобы прочитать потом, открыть диалог в новом окне, посмотреть переписку, заблокировать свою бывшую/своего бывшего, настроить секретную группу, провести опрос, добавить видео в профиль, выбирая между «супер», «ха-ха», «ух ты!», «сочувствую» и «возмутительно», связаться с теми, кто упомянул нас, отслеживая изменения в семейном положении других, подписаться на лидера мнений, получить уведомления, создавая слайд-шоу из своих аватаров, поделиться фотографией, теряясь в двухпотоковой реке новостной ленты, решая, кому из френдов ограничить доступ к просмотру обновлений, посмотреть что-то по рекомендации, отредактировать фотографию обложки, придумать максимально кликабельные заголовки, попереписываться в чате с друзьями, замечая, что «1 326 595 людям нравится эта тема».

Социальный нетворкинг – больше, чем просто доминирующий дискурс. Нам нужно увидеть то, что существует помимо текста и картинок, и включить в это понятие софт, интерфейсы и сети, которые зависят от технической инфраструктуры, состоящей из офисов, консультантов и уборщиков, кабелей и жестких дисков, работающих в тесной согласованности с движениями и привычками связываемых между собой миллиардов людей. Внимание академических исследователей интернета сместилось с утопических обещаний, заявлений и критики в сторону набрасывания карты того влияния, которое социальные сети оказывают на общество. Везде от digital humanities до data science мы видим переключение интереса ученых с вопросов «Почему?», «Что?» и «Кто?» на (единственный) «Как?» От социальности причин к социальности сетевых эффектов. Новое поколение исследователей-гуманитариев попалось в ловушку «больших данных», все свое время они тратят на описание пользовательского поведения, производя усладу для глаз голодной до картинок аудитории.

Сами того не заметив, мы перешли на новую, еще не имеющую названия стадию, в эру гегемонии платформ социальных медиа как новой идеологии. Продукты и услуги, конечно, всегда были подвержены влиянию идеологии. Мы научились «считывать» идеологию в них. Но в какой момент мы можем с уверенностью сказать, что они стали идеологией сами по себе? Одно дело заявить, что основатель Facebook Марк Цукерберг – это идеолог, работающий на американскую разведку, или описать сообщество или политические группы, которые используют Facebook не так, как было запланировано, или не в соответствии с ожиданиями, связанными с его дизайном. Совсем другое дело – разработать объясняющую эти процессы теорию социальных медиа. Наступает важнейшее время для критической теории, чтобы отвоевать утраченные территории и предложить буквально следующее: переход от количественных к качественным, неподсчетным факторам воздействия этого повсеместного форматирования социального со стороны социальных медиа. В интересах исследования необходимо порвать с инструменталистским подходом вирусного маркетинга и пиара. Хватит продвигать – пора анализировать. Сетевые технологии с огромной скоростью становятся «новой нормой», скрывая то, как именно они работают и управляются. Нам нужно политизировать это Новое Электричество, эти находящиеся в частных руках коммунальные услуги нашего века, – до того, как они растворятся у нас на глазах.

Глава интернет-критики образца 2008-го подходит к концу. К следующему разделу – критике политической экономии – интернет и цифровые технологии должны быть полностью интегрированы в теорию. Очевидная оппозиция между калифорнийскими утопистами и европейскими пессимистами была вытеснена гораздо более масштабными проблемами, такими как, например, будущее работы. Нам нужно вывести интернет-критику за рамки нормативного регулирования поведения и политизировать переживания молодежи и их конкретные проявления зависимости и отвлечения внимания. Мы наконец пришли к пониманию реальной и виртуальной природы социального, а его потенциал по использованию для игр и манипуляции кажется все более неопределенным. Социальные медиа требуют от нас участия в непрекращающемся спектакле. Мы постоянно возвращаемся, всегда остаемся авторизованными, пока не начинается #DigitalDetox, призывающий нас к переходу в другие миры [49].

Социальные, политические и экономические перспективы интернета как децентрализованной структуры давно позабыты. Альтернативные социальные медиа за пять лет с момента их появления так и не продемонстрировали практически никакого прогресса. Более того, вопреки благонамеренным предсказаниям критиков, стада так и не переместились на близлежащие более зеленые пастбища. Общая картина такова: стагнирующее поле, на котором заправляет несколько корпораций. Мы все застряли в социально-медийном болоте, и настало время задаться вопросом, почему. Если мы хотим создать работающие стратегии, политэкономического подхода будет явно недостаточно – это все можно сравнить со стагнацией в критике масс-медиа в конце 1970-х. Одним из потенциальных выходов из ситуации будет постфрейдистский ответ на вопрос: «Что у пользователя на уме?» [50] Нам нужно ответить на этот вопрос, как и на вопрос о том, что социальные медиа реально могут нам предложить. К каким желаниям они апеллируют? Почему обновление – это настолько притягательная и при этом утомительная привычка? Можем ли мы выработать набор критических концепций, который позволит описать нашу компульсивную привязанность к социальным медиа, не скатываясь в риторику «зависимости»?

Отправной точкой для понимания социальных медиа как идеологии может быть эссе Венди Чан 2004 года, посвященное идее софта как идеологии. Работа Чан, так же как и труды Джоди Дин и других исследователей, имеют большое значение для теоретиков медиа, осмысляющих пик неолиберальной трансформации и триумф частного софта. Важность идеологии как центрального термина в политических дебатах угасла с середины 1980-х. Фоном для развития теории идеологии в 1970-х стал заметный подъем власти государственного аппарата (также известного как «государство всеобщего благосостояния»), который был призван регулировать послевоенный классовый компромисс. В то время как «конец идеологии», объявленный Дэниелом Беллом в 1960 году, пришел лишь вместе с победой неолиберализма в конце холодной войны, все равно сохранялось интуитивное ощущение того, что идеология со строчной «и» еще не покинула сцену и, несмотря на согласованные усилия по уменьшению роли публичных интеллектуалов и критических дискурсов, мир без идей все еще не был нам доступен.

Текст Ричарда Барбрука и Энди Кэмерона 1995 года, в котором они описывают калифорнийскую «идеологию», как и классическая работа Фреда Тернера «От контркультуры к киберкультуре» (2006), позволяют нам проследить развитие интернета вплоть до его корней, приводящих нас к холодной войне (и неоднозначной культуре хиппи). Но от историографии интернета не так уж много пользы, если она не может объяснить современный успех социальных медиа, которым те пользуются с 1990-х годов. Сегодня, как и в 1970-е, роль идеологии в исследовании границ существующих систем очень велика. Изучать идеологию – значит приблизиться к пониманию того, что происходит в нашей повседневной жизни здесь и сейчас. То, что так и остается необъясненным, – это очевидное противоречие между гипериндивидуализированным субъектом и стадным чувством социального. Что не так с социальным? А что с ним так? Позитивный настрой так же жив в Калифорнии, как и в итальянском интернет-пространстве, где имеется даже эдакое грамшианское принятие понятия «социальная сеть», в популярной культуре означающего, что множество (multitude) может победить мейнстрим в собственном акте медиации. Итальянские критики, активисты и художники не слишком отличаются от других в своем осторожном отношении к противоречиям вокруг разрабатываемых в Кремниевой долине продуктов и сервисов, при этом продолжая скорее позитивно смотреть на волшебное зелье под названием «социальные сети».

Одна из функций идеологии по определению Луи Альтюссера – это узнавание, пресловутая интерпелляция субъекта, к которому взывают [51]. Мы можем применить ее для описания процесса становления пользователем. Это незамеченная часть социально-медийной саги. Прежде чем войти в мир социальных медиа, все заполняют информацию профиля, выбирают юзернейм и пароль для создания аккаунта. Пятью минутами позже вы уже в игре: делитесь, публикуете, развлекаетесь, как будто так было всегда. Создание профиля – это априорная часть, без нее системы по заполнению баз данных и таргетированная реклама не могут функционировать. Платформы подают себя как нечто само собой разумеющееся, упрощающее наши богатые функционалом жизни. Каждый, кто имеет значение, уже там. Именно благодаря профилю мы приобретаем субъектность.

По Альтюссеру мы живем внутри идеологии именно в таком смысле – формула применима, в частности, к социальным медиа, в которых субъект воспринимается исключительно как пользователь, которого не существует без профиля. Использование слегка авторитарного, герметичного концепта идеологии оправдано централизованной иерархической структурой архитектуры социальных медиа, существующей в нашу эпоху капитализма платформ, не оставляющего возможности для пользователей перепрограммировать свою коммуникационную среду.

Несмотря на постмодернизм и циничный неолиберализм, заклеймившие идеологию как нечто ушедшее в прошлое, она снова правит, и это неудивительно (куда более удивительно то, насколько тотальным был отказ от использования этой концепции). Главное то, что мы все хуже и хуже понимаем, как именно она работает. Далее, когда речь заходит о социальных медиа, мы оказываемся в состоянии «просвещенного ложного сознания» – мы прекрасно понимаем, что делаем, будучи полностью втянуты в процесс, но мы в любом случае делаем это. На каком-то метауровне это может даже служить объяснением популярности идей Жижека и быть одной из главных причин его успеха. Мы все имеем представление об алгоритмических манипуляциях новостной ленты в Facebook, эффекте пузыря фильтров в приложениях и постоянном назойливом присутствии персонализированной рекламы. Мы круглосуточно обновляем новостные ленты; в глобальной экономике взаимозависимости в реальном времени мы научены считывать посты, статусы и апдейты как интерперсональные индикаторы планетарного состояния. Так в каком же смысле нам нужно обновить Луи Альтюссера?

Спустя четыре десятилетия после эпохи Альтюссера мы не соотносим идеологию с государством в той мере, в какой это делали он и его единомышленники. Было бы странно и даже экзотично считать, что Facebook и Google подпадают под альтюссеровское определение «идеологического государственного аппарата». В нашу эру позднего неолиберализма и правого популизма идеология ассоциируется с рынком, а не с государством, которое отошло в сферу обеспечения безопасности рынка. Но нельзя забывать, что именно теория идеологии внесла значительный вклад в «кризис марксизма». Она помогла вскрыть проблемы, назревшие в связи с развитием студенческого движения, подъемом феминизма и других «новых социальных движений», что способствовало углублению стагнации и последующему банкротству СССР. А растущий интерес к медиа и «культурным исследованиям» довершил начатое.

Падение Берлинской стены в 1989 году уже было новостью, транслировавшейся в реальном времени через спутник и циркулировавшей вместе с другими новостями. Уже тогда ослабленные коммунистические партии не могли больше справляться с многоцветием проблем справедливости и перераспределения в «настоящем» (или революционном) социальном государстве, не говоря уже о его контркультурных практиках. Таким образом, тактика сверхдетерминации во имя рабочего класса больше не работала. Группы, составлявшие так называемое «лоскутное одеяло меньшинств» и не относившие себя к новой норме, были буквально предоставлены сами себе без какой-либо общей политической структуры и тем более организации. За десять лет марксистская теория как критика идеологии лишилась двух своих определяющих центростремительных сил – государства и партии. Сопряженное с этим исчезновение идеологии как главного объекта внимания в философии и социальных науках привело к появлению расхожего мнения, что, хотя «идеи все еще имеют значение», они больше не могут управлять жизнью людей. Сегодня же идеи превозносятся по той причине, что они могут формировать будущее, но принятые в качестве правил и норм они считаются слишком неконкретными и беспорядочными, чтобы доверять им управление противоречивой повседневностью, находящейся под властью капитала.

Рассматривать социальные медиа как идеологию значит отслеживать, как они собирают комплекс из медиа, культуры и идентичностей в постоянно разрастающийся культурный перформанс (и связанные с ним культурные исследования) гендера, лайфстайла, моды, брендов, знаменитостей и новостей из радио, телевидения, журналов и интернета, на которые в свою очередь накладываются предпринимательские ценности венчурного капитала и стартап-культуры, чьей теневой стороной является снижение уровня доходов и возрастающее неравенство. У каждого пользователя есть своя исповедь: как говорила певица Адель, «избегать социальных медиа определенно сложнее, чем быть внутри них. Большинство людей предпочитает использовать социальные медиа, потому что это проще».

Венди Чан написала свое эссе о софте как идеологии в 2004 году – в золотую эпоху веб 2.0, когда софт принялись считать синонимом персональных компьютеров и ноутбуков и путать с ними. Тогда она писала: «Софт – это функциональный аналог идеологии. В формальном смысле, компьютеры, рассматриваемые как соединения софта и железа, являются идеологическими машинами». Она отмечает, что софт «отвечает почти любому формальному определению идеологии: от идеологии как ложного сознания до понятия Луи Альтюссера, согласно которому идеология является „репрезентацией“ воображаемого отношения индивидов к их реальным условиям существования» [52]. В эпоху инсталлированных, воспринимаемых на микроуровне эффектов и потока программирования, идеология не просто указывает на абстрактную сферу, в которой происходит битва идей. Нужно рассуждать, скорее, в спинозистской логике телесного воплощения – от повторяющихся свайп-нагрузок в Тиндере и SMS-шеи до синдрома скрючивания над ноутбуком.

То, что стало ортодоксией у Альтюссера, нуждается в некоторой адаптации и обновлении, и не только в терминах классового анализа; при этом все равно поразительно, как аккуратно схема идеологии у Альтюссера ложится на сегодняшний мир, что и доказывает Чан: «Софт или, точнее, операционные системы (ОС) предлагают нам воображаемые отношения с нашими компьютерами: они являются репрезентацией не транзисторов, а скорее рабочего стола и корзины для мусора. Софт производит на свет пользователя. Без операционной системы не было бы доступа к железу; без нее нет ни действий, ни практик, ни, следовательно, пользователя. Каждая ОС через рекламу запрашивает „пользователя“: она взывает к нему и предлагает ему имя и образ для идентификации». Мы можем сказать, что социальные медиа выполняют ту же функцию, но с еще большей мощностью.

«Чем Вы занимаетесь?» – с этим вопросом мы раньше сталкивались, заходя в Twitter. Такого рода вопрос указывает на материальные корни социальных медиа. Платформы социальных медиа никогда не спрашивали: «О чем Вы думаете?» – или о чем мечтаете, если уж на то пошло. Библиотеки XX века заполнены романами, дневниками, комиксами, фильмами о людях, которые выражают то, о чем эти люди думали. В эпоху социальных медиа мы меньше раскрываем свои мысли – это считается слишком рискованным и слишком личным. Мы делимся тем, что мы делаем и видим, как если бы мы находились на сцене. Да, мы обмениваемся суждениями и мнениями, но не мыслями. Наше Я для этого слишком занято: оно всегда в движении, гибкое, открытое, спортивное, сексуальное, всегда доступное для коннекта и экспрессии.

В режиме круглосуточной социальной доступности, машина и приложение связываются воедино в нашем теле. Расширение Человека, заявленное Маршаллом Маклюэном, становится Инверсией Человека. Как только технология опутывает наши чувства и проникает нам под кожу, дистанция между нами и технологией исчезает, и мы перестаем осознавать, что вообще-то эту дистанцию мы преодолеваем сами. Вторя Жану Бодрийяру, мы могли бы говорить об имплозии социального в умещающееся в руке устройство, в котором проявляется беспрецедентная аккумуляция объема памяти, вычислительной мощности, софта и социального капитала. Все моментально бьет нам по глазам, проникает в уши, ведомое нашими автономными кончиками пальцев. Это то, что так сильно восхищает Мишеля Серра в навигационной пластичности мобильного поколения, в гладкости их жестов, которую символизирует скорость большого пальца, за пару секунд отправляющего новое сообщение, управляющего мини-беседами, в миг схватывающего настроение глобального трайба. Продолжая ссылаться на французов, можно сказать, что социальные медиа как аппарат сексуального и спортивного «активного действования» становятся идеальным проводником для литературы отчаяния, нашедшей выражение в беспорядочном (политическом) теле Мишеля Уэльбека.

Иллюзия, которой пользователь окружает себя, свайпя или прокликивая себе дорожку среди апдейтов в социальных медиа, кажется естественной и самоочевидной с самой первой секунды. Здесь нет тернистого пути познания или обрядов перехода, никаких крови, пота и слез, которыми добывается место в социальной иерархии. С самого первого дня конфигурация сети заставляет нас чувствовать себя как дома, как если бы WhatsApp, QQ и Telegram существовали всегда. Это мгновенное узнавание в дальнейшем становится главным источником неудовлетворенности. Мы больше не играем, как в старые добрые времена Lambda MOO и Second Life. Интуитивно мы понимаем, что социальные медиа – это арена борьбы, на которой мы демонстрируем то, что Джеймс Уоллман называет «экспириентализмом», в которой иерархия – это данность, а такие личные сведения, как гендер, раса, возраст и класс – это не просто «данные», а решающие единицы измерения на лестнице социальной стратификации.

Воображаемое сообщество социальных медиа, в которое мы вступаем, оставляя позади возможность разлогиниться, не является фейком. Платформа – это не симулякр социального. Социальные медиа не маскируют «реальность». Ни софт, ни его интерфейс не являются ироничными, многослойными или комплексными. В этом смысле социальные медиа уже (или еще) не постмодернистские. Парадоксы здесь не носят игривый характер. Приложения не кажутся нам абсурдными или тем более дадаистскими. Они самоочевидны, функциональны, даже несколько скучны. Привлекает же нас именно непрекращающийся поток социального, а не перформативность самих интерфейсов (которая принадлежит Виртуальной Реальности, переживающей сегодня свой второй цикл хайпа, спустя 25 лет после своего появления).

Сети не являются просто местом соревнования конкурирующих социальных сил – это слишком идеализированная позиция. Если бы! Эту модель портит элемент «инсценировки». Платформы – не сцены; да, они соединяют и синтезируют (мультимедиа) данные, но здесь не хватает кураторского элемента человеческого труда. Именно поэтому в социальных медиа нет медиа. Платформы функционируют благодаря софту, автоматическим процессам, алгоритмам и фильтрам, а не из-за большого штата редакторов и дизайнеров. Этот недостаток сотрудников делает сегодняшние дебаты о расизме, антисемитизме и джихадизме такими актуальными, что платформы социальных медиа под давлением политиков вынуждены нанимать редакторов, которые должны выполнять всю слишком человеческую работу по мониторингу, отфильтровывая древние идеологии, отказавшиеся исчезать.

В то время как гаджеты вроде смартфонов и камер обладают – разогретым шумихой и потому ограниченным – качеством фетиша, социальная сеть как таковая не имеет этого статуса. Статус сети – экологический, отчасти в логике теории сфер Петера Слотердайка. Сеть окружает нас как воздух, это жизненный мир, пузырь фильтров, который можно соотнести со средневековым видением мира и воображаемыми колониями на Марсе. Сегодняшняя космология состоит из слоев приложений для дейтинга, футбольных порталов, форумов о софте и порносайтов, сплетенных вместе поисковиками, новостными сайтами и социальными медиа. Как и в случае с воздухом, доказать существование сети становится трудной задачей, но как только идеология демонстрирует свою уродливую сторону, терапия начинает работать через бессознательное, парадоксы рассыпаются, и идеология вскрывается.

Венди Чан еще в 2004 году занималась проблемой метафор, пытаясь серьезно рассмотреть софт как новый вид социального реализма: «Софт и идеология идеально подходят друг другу, потому что они пытаются выделить материальные эффекты нематериального и утвердить нематериальное с помощью видимых сигналов. В ходе этого процесса нематериальное возникает как товар, как нечто самодостаточное». Детали менее интересны: «Пользователи прекрасно знают, что их папки и рабочие столы на самом деле не папки и не рабочие столы, но они относятся к ним так, как если бы они ими действительно являлись – просто потому что называют их папками и рабочими столами. Эта логика, согласно Славою Жижеку, имеет ключевое значение для идеологии». Стоит заметить, что категория «друзей» в Facebook стала метафорой похожего порядка. То же самое мы можем с уверенностью заявить о новостной ленте в Facebook или канале на YouTube.

Итак, что произойдет, когда аудитория станет слишком обременяющей? По словам Чан, более важным, чем деконструкция поверхностных явлений, является заявление о том, что «идеология сохраняется скорее в действиях, нежели во мнениях. Иллюзия идеологии существует не на уровне знания, а на уровне поступка». С технической точки зрения пользователи не могут в достаточной степени прямо «взаимодействовать» с интерфейсами, вычислениями и контролем из-за их скрытого характера, так что риторика «интерактивности» в данном случае скорее вредит, чем что-либо проясняет. «Экономика лайка», которой подчинены наши умные девайсы, – особенно актуальный пример из мира социальных медиа. Что произойдет, если, например, мы признаемся, что никогда не верили в наши собственные лайки? Что вы нам никогда не нравились?

Давайте называть вещи своими именами: боты и «экономика лайка» – ключевые черты капитализма платформ, перехватывающего стоимость за спиной у пользователей. Социальные медиа – это не вопрос вкуса или лайфстайла, как в доктрине потребительского выбора; это наш технологический режим социального. В прошлом веке мы бы никогда не считали написание писем или телефонный звонок вопросом вкуса. Это были «культурные техники», массивные потоки символического обмена. Вскоре после своего появления и укоренения социальные медиа трансформировались из хайпового онлайн-сервиса в важнейшую инфраструктуру, какой раньше были письма, телеграммы и телефонная связь. Именно в этот момент «становления инфраструктурой» мы (пере)открываем файл идеологии.

3. Интернет по ту сторону иллюзий – принципы дизайна мемов (2017)

«Искусственный интеллект – это не решение проблемы организованной тупости» (Йохан Сйерпстра)

«Пожалуйста, не пишите мне, если не собираетесь заплатить» (Молли Сода)

«Поздний капитализм напоминает вашу личную жизнь: выглядит не так уж уныло, если наложить Instagram-фильтр» (Лори Пенни)

«Представьте, как много тех, кто рассуждает о необходимости свободы слова и разумной дискуссии и при этом блокирует или мьютит троллей» (Ник Срничек)

«Постправда для цифрового капитализма – это то же самое, что загрязнение окружающей среды для капитализма сырьевого: побочный продукт его жизнедеятельности» (Евгений Морозов)

«Я видел армию троллей, и это – мы» (Эмин Гюн Сирер)

Часть I. Интернет по ту сторону иллюзий

Разочарование в интернете – общепризнанный факт. В очередной раз просвещение приносит нам не освобождение, а депрессию. Рассеялась чудесная аура, некогда окружавшая наши любимые приложения, блоги и социальные медиа. Свайпинг, шеринг и лайкинг теперь стали обездушенной рутиной и пустыми жестами. Мы начали чистить свои ленты и удалять из друзей, но не можем позволить себе удалиться окончательно, так как это подразумевает социальный суицид. Если, как говорит Евгений Морозов, «правда – это то, что собирает больше всего просмотров», то всеобщая клик-стачка [53] кажется единственным ответом. Но так как такого ответа не следует, то мы ощущаем себя в ловушке – и утешаемся мемами.

Как говорит Славой Жижек, политика идентичности с ее множественными истинами породила культуру релятивизма [54]. «Производство согласия», как его описывал Хомский, остановилось. Как Жижек объяснял в интервью британскому ТВ, «Большой Другой» исчез [55]. Нет больше международной службы «Би-би-си», этого голоса умеренности, который в свое время поставлял разумно сбалансированные мнения и надежную информацию. Любая информация сегодня – это самореклама, проработанная пиар-менеджерами и политтехнологами или такими же пользователями, как и мы, которые стали сами себе маркетологами. Сегодня исчезает сама возможность вообразить себе иную, лучшую жизнь. Протестуют не «проклятьем заклейменные», которым нечего терять, а стагнирующий средний класс и «молодые профессионалы», которым грозит судьба вечного прекариата.

Высокомерие сменяется виной, стыдом и раскаянием. Массовый конформизм не окупился. Вопрос в том, как сегодняшнее разочарование в конечном счете реализуется на уровне архитектуры интернета. Что есть технологическое раскаяние? Что придет на смену чрезмерному ущербу (Exorbitant Detriment)? Когда роман с приложениями подходит к концу и аддикция становится очевидной, начинается ломка. На то, что некоторым кажется облегчением, другие отвечают фрустрацией и даже ненавистью. Онлайнового Другого уже не определить как «друга»: «Если люди во внешнем мире вас пугают, то люди в сети попросту приведут вас в ужас», – это предупреждение, которое подходит для всех сайтов. Вина производится давлением, которое принуждает играть свою роль. Пользователям угрожает провал, бедность и подчинение постденежной экономике, в которой циркулируют только воображаемые единицы. Онлайн-среда была последним прибежищем этих однажды уже списанных со счетов людей.

«We’re terrofucked» – так Джаретт Кобек описывает сегодняшнее общее настроение в своем романе 2016 года «i hate the internet». Вина и фрустрация проявляются на личном и политическом уровнях в глобальном масштабе. На протяжении всей истории, разворачивающейся на джентрифицированных улицах Сан-Франциско, компьютеры координируют «эксплуатацию избыточного населения, превращая его в вечных слуг». Что случится, если мы вдруг осознаем, что «все компьютеры планеты созданы рабами в Китае» и что это мы их используем? Что произойдет, когда на нас лично посмотрят как на пособников этой ситуации и мы «на себе почувствуем моральное негодование лицемерного автора, получившего выгоду от созданного рабским трудом добра?»

Здесь мы видим интригующую часть DIY-философии Кобека, которую он называет научной фантастикой в настоящем. Что если сегодняшняя интернет-экономика всего свободного – это по умолчанию сценарий будущего для 99 процентов населения? Что если концентрация власти и денег в руках немногих станет необратимой и нам придется оставить всю надежду на перераспределение доходов? Для Кобека все это уже произошло. Традиционные деньги потерпели крах, и их заменила микрослава, «последняя действующая валюта в этом мире», еще более неустойчивая, чем деньги. «Традиционные деньги перестали отсылать к обмену унижения на еду и кров. Деньги стали эквивалентом мира фантазий» [56].

Кобек считает себя сторонником «плохого романа» в противовес спонсировавшимся ЦРУ «хорошим романам» времен холодной войны (к последней категории можно отнести и работы Джонатана Франзена, «который пишет о жителях американского Среднего Запада, чьему эпидермису недостает эумеланина»). Плохие романы здесь означают истории, которые «имитируют помешанные на медиамусоре компьютерные сети с их корявой и неуместной подачей контента». Эти романы наполнены героями с «глубокой привязанностью к юношеской литературе» вроде Хайнлайна, Толкина и Рэнд. Становится любопытно, к какой категории тогда отнести «Сферу» Дэйва Эггерса, эдакий апдейт «1984»? Можно ли считать роман о перенесенных из фильма «Особое мнение» мерах, которые принимает корпорация – воображаемый гибрид Google и Facebook – своего рода «архиплохим романом»? Что если мы уже не можем отличить утопию от дистопии?

Обещание славы обрушивается на людей образами гротескного успеха. Пока все верят в свою мечту, каждый – и артист, и знаменитость (с неизбежными отсылками к Бейонсе и Рианне, которые выступают в роли вдохновителей, а не стервятников). Все эти истории знаменитостей показывают, как «бессильный народ молится на своих хозяев». Фанаты становятся спутниками их жизни, а не потребителями, приобретающими продукт или сервис. Согласно Кобеку, «бедные навеки, как проклятые, привязаны к интернету – к этому чудесному ресурсу дерьмового ТВ и беспокойства по поводу чужих зарплат». Созданный «унылыми людьми», интернет производит только мусор и ненависть, оставляя бедняков с пустыми руками и без возможности что-либо продать. Бедняки зарабатывают деньги для Facebook, и никогда не будет наоборот.

Стиль Кобека сравнивали с уэльбековским из-за схожей резкости их героев. Мы блуждаем по циничной стартап-среде Силиконовой долины, но Кобек отказывается заводить нас внутрь. В отличие от киберпанка, здесь мы не попадаем в киберпространство, не пролистываем профайлы и не плаваем среди снимков в Instagram. Здесь мы не имеем дело «с иллюзией конца» (и это главное отличие от поколения 1968-го: мы живем с жутким чувством, что что-то едва началось). В нашу гиперконсервативную эру мы больше не берем на себя историческое обязательство сопротивляться законченным общественным формам вроде государства всеобщего благосостояния, неолиберализма, глобализации или Европейского Союза. Вместо этого нас затягивает в непрерывное состоянии ретромании, потому что, как ближе к концу своей жизни указывал Марк Фишер, сегодня мы потеряли настоящее («Make America Dank Again» [57]).

Внутри псевдособытий нет никакой хронологии, никакого развития, никакого начала или середины, не говоря уже о конце. Мы по ту сторону терминального процесса и постмодернистского лоскутного одеяла. Все подвержено акселерации, и это, вероятно, тот самый катастрофичный стиль XXI века, с которым нас познакомило бессчетное количество фильмов. Но при этом мы все равно находимся внутри кибернетических циклов, в которых совершается бессмысленный круговорот событий, серий и сезонов и которые ведут в никуда. Что случается, когда тревога по поводу перенасыщения информацией оборачивается глубочайшим чувством пустоты? Когда мы проходим эту точку, цифровое больше не исчезает и не заканчивается. События попросту больше не превращаются в римские зрелища. Вместо этого мы проживаем симулякр как первичную реальность. Мы не в состоянии переработать такое внезапное перепроизводство реальности. Мы больше не включаем новости по телевизору с мыслью, что мы смотрим кино. Мы двинулись дальше. Не жизнь стала кинематографичной, а кино и его эффекты служат основой для концептуального дизайна нашего технологического общества. Фильмы предвосхитили наше состояние, и сегодня мы пребываем внутри научной фантастики прошлых лет. «Особое мнение» – это техно-бюрократическая реальность, которая работает за счет интеграции когда-то раздельных потоков данных. Виртуальная реальность сегодня напоминает «Матрицу». Реалити-шоу Трампа оказались репетициями. Логика авангарда здравствует и поныне. Новости стали последней индустрией, которой приходится иметь дело с водоворотом фейкового и реального. Гиперреальность превращается в нашу повседневность – вне зависимости от того, воспринимаем ли мы ее как скучную или абсурдную.

Давайте взглянем на форму радикального разочарования и отпразднуем возвращение его первосвященника, Жана Бодрийяра. Наша злоба в социальных медиа – это не патология небольшого количества людей, а удел человеческий. Приведет ли разочарование к бунту, как когда-то думал Камю? Духовное истощение уже наступило (#sleepnomore). Лишившись всего, мы обсуждаем одну бессильную критику базы данных за другой. Киберпространство оказалось комнатой, внутри которой дом, внутри которого город, и все они схлопнулись в плоский ландшафт, где получившаяся в итоге транспарентность оборачивается паранойей. Мы не заблудились в лабиринте, а наоборот, выброшены в открытое пространство, где за нами наблюдают и нами манипулируют, но никакого командного центра при этом не видно.

Тысяча плато твитов, блогов, постов в Instagram и Facebook породили культуру глубокого смятения. Фрагментация должна была обогатить нас, так почему же теперь мы должны платить за все эти непредвиденные последствия? Этого не должно было произойти. Такого ли «различия» мы добивались? Мейнстримовые медиа сыграли решающую роль в этом процессе разложения. Хотя их легитимность снизилась, их влияние якобы все еще остается весомым, что создает атмосферу перманентной амбивалентности. Зачем вообще о чем-то беспокоиться? Роль этих медиа как «расчетных палат» для фактов и мнений десятилетиями подрывали центростремительные общественные силы, которые больше не считают определенные беби-бумерские настроения и интересы основой легитимного консенсуса. Удивительная неспособность «прессы» разобраться с изменениями в обществе привела к распространенной форме безразличия. А все теоретические белые пятна у последующих постмодернистских поколений даже и не перечислить. Важная здесь фигура, на которую закрывают глаза, – это Юрген Хабермас. Многие из нас все еще подписываются под его концепцией буржуазной публичной сферы как арены, на которой различные мнения соревнуются в пространстве рационального диалога – даже если мы и не верим в ключевые ценности западного общества (вроде демократии). Но кто и что в таком контексте составляет «контрпублику»? «Пользовательский контент» на 4сhan, Reddit и YouTube-каналах типа PewDiePie? Какой организованный ответ можно на все это дать? Как могла бы выглядеть современная версия Indymedia? И если такая федеративная модель независимого медиа застряла в 1999-м, то почему так сложно сделать апгрейд образца 2017-го?

Налицо кризис «партиципаторной культуры». Давайте посмотрим на то, как дана бойд деконструирует дискурс «медиаграмотности», на который многие из нас возлагали большие надежды. Циничное прочтение новостей вытеснило критические способности. Сразу после победы Дональда Трампа бойд задалась вопросом, а не дала ли медиаграмотность обратный эффект? [58] Подорвали ли троллинг, кликбейт и фейковые новости классическую веру в демократизацию производства новостей? В то время как для доинтернетного поколения беби-бумеров грамотность была синонимом способности сомневаться в источниках, деконструировать мнения и вычитывать идеологические посылы в квазинейтральных сообщениях, значение грамотности сегодня изменилось. Теперь она подразумевает возможность производить собственный контент в форме откликов, статей, блог-постов, апдейтов в социальных медиа и образов, загруженных на каналы с видео и в приложения для фотошеринга. Переход от критического потребителя к критическому производителю привел к инфляции информации, в то время как благонамеренный синтез потребителя и производителя в фигуре просьюмера так никогда и не реализовался. Согласно бойд, медиаграмотность стала напоминать банальное недоверие к источникам новостей, а не основанную на фактах критику. Вместо того чтобы ознакомиться со свидетельствами экспертов, стало достаточно просто сослаться на собственный опыт, что выродилось в культуру сомнения, в которой есть место только возмущению, а не разумным дебатам; в поляризующую культуру, в которой больше в цене трайбализм и самосегрегация.

В текущей ситуации нужен пересмотр требований активистов и гражданского общества с вниманием к проблеме «медиаграмотности». Как можно лучше информировать аудиторию? Есть ли вообще точный диагноз этой проблемы? Как продырявить пузыри фильтров? Как DIY может быть жизнеспособной альтернативой, когда этот термин уже описывает использование социальных медиа? И можем ли мы все еще полагаться на эмансипаторный потенциал «разговора с медиумом» через знакомые приложения соцсетей? Как сегодня функционирует манипуляция? Продуктивно ли и сейчас пытаться деконструировать The New York Times и другие медиа такого рода? Как объяснить механизм функционирования новостной ленты в Facebook его пользовательской базе? Если мы хотим во всем обвинять алгоритмы, то как описать их внутреннюю сложность общедоступным языком?

Хорошей иллюстрацией может служить книга Кэти О’Нил «Оружие математического поражения», в которой она описывает, как «непродуманные математические модели занимаются микроменджментом экономики, начиная от рекламы и заканчивая тюрьмами». Она задается вопросом, как можно приручить и разоружить опасные алгоритмы. Такие математические модели не являются просто нейтральными инструментами, однако в нашей обычной жизни мы часто воспринимаем результаты их деятельности как своего рода судьбу. «Обещая эффективность и беспристрастность, они калечат систему высшего образования, поднимают уровень задолженности, увеличивают тюремное население, постоянно осложняют жизнь бедным слоям населения и разрушают демократию». В своем обзоре различных профессий в целом ряде отраслей, она демонстрирует, как софт «не просто сконструирован из данных, но и является результатом нашего выбора того, на какие данные обращать внимание, а какие оставлять за бортом. Этот выбор касается не только логистики, выгоды и эффективности; он в своей основе является моральным». И более того – классово предвзятым: «Привилегированные слои имеют дело с людьми, а массы – с машинами». После того как их установили и дали им какое-то время поработать, эти «моторы различия» создают свою собственную реальность и находят оправдание результатам своей деятельности. Такую функциональную модель О’Нил характеризует как самовоспроизводящуюся и крайне разрушительную.

Техники типа сливов, фейковых новостей, ботов, компромата и агитпропа разрушают политический климат. Дезориентации достаточно, так что манипулировать результатами выборов уже необязательно. В эту постфактуальную эру до нас доходят только мгновенные мнения знаменитостей-аналитиков и медиаэкспертов. Просто взгляните на твиты Дональда Трампа – предельную форму медиаграмотности и извращенного самовыражения [59]. Личные твиты стали неотличимы от политики, государственной пропаганды и информационного оружия. В этом случае власть больше не функционирует за счет чрезмерного порнографического воздействия трехмерных образов в высоком разрешении. Это не Большие, а Сингулярные Данные – крохотные сообщения с «громадным» эффектом. Здесь мы уже покидаем область голливудского гламура и реалити-шоу и входим в сферу коммуникации-с-последствиями в реальном времени – гибрида нового уровня, при котором суверенная исполнительная власть и маркетинг становятся неотделимы друг от друга.

На что помимо техно-децизионистских импульсов может в нашей ситуации указать современный психоанализ? Подходящей начальной точкой кажется культурный диагноз ренессанса нарциссизма. Здесь я ссылаюсь на работу Кристин Домбек 2016 года «The Selfishness of Others – An Essay on the Fear of Narcissism». И хотя этот текст избегает отсылок к сетевой культуре и жалоб на селфи и социальные медиа, он указывает на ключевое изменение в анализе: переход от терапевтических к количественным методам. Сегодняшний нарциссизм по своей природе является социальным и заразным и состоит из черт, «которые можно измерить среди больших групп людей». Поколение Я охватывает всю планету. При обсуждении Трампа, альт-райтов и социальных медиа в целом нам нужно избавиться от медицинских метафор. Попытка маргинализировать эгоцентричных правых популистов как «больных» может оказаться фатальной ошибкой как тактически, так и диагностически. В рецензии на книгу мы можем узнать, что «собственные взгляды госпожи Домбек отражают мысли Рене Жирара, который заявлял, что наша склонность видеть нарциссизм в своих родителях или супругах является попыткой уверить самих себя в том, что если те, кого мы желаем, не слишком отвечают нам взаимностью, то это потому что они больны, а не потому что мы не представляем интереса» [60].

Чтобы не говорить исключительно о страхе нарциссизма, давайте снова взглянем на Трампа – человека, который, «кажется, в исключительной степени осознает, что он всегда играет. Он движется по жизни как человек, который знает, что за ним всегда наблюдают». Это цитата из статьи в The Atlantic под названием «Сознание Дональда Трампа» («The Mind of Donald Trump») от июня 2016-го [61]. В ней его описывают как «приводящего в замешательство»: «космического уровня экстравертность вкупе с ненормально низким уровнем сговорчивости». Список черт его характера потрясает. Трампа описывают как динамо-машину, куда-то двигающуюся, неугомонную, неспособную сидеть смирно, которой достаточно короткого сна. Главной характеристикой этой высокой экстравертности является его непреклонная жажда вознаграждения. Побуждаемые активной циркуляцией дофамина в мозгу, такого уровня экстраверты гонятся за позитивным эмоциональным опытом. «Гнев может питать злой умысел, но также может и мотивировать социальное доминирование, провоцируя желание вызывать восхищение у других. Гнев лежит в основе харизмы Трампа. Им управляет кипящая экстравертность, беспрестанная показушность и невероятное тщеславие». Он никогда не задумывается о сопутствующем ущербе.

Люди с высоким уровнем нарциссизма стараются привлечь внимание. Постоянные и беспорядочные ссылки на собственную персону – это их отличительная черта. Со временем других начинает раздражать или даже бесить их зацикленность на себе. Когда нарциссы начинают разочаровывать тех, кого в свое время околдовали, то их падение может оказаться особенно болезненным. «Кто слишком высоко летает, тот низко падает» – эта старинная мудрость все еще действует. Мир наполнен чувством опасности: ему нельзя доверять, и нужны крутые меры. Как и древний воин, новый герой – это яростный боец, который бьется до победы. Кстати, вас случайно не донимают фантазии о том, как миру приходит конец из-за чужой эгоистичности?

«Кто на самом деле такой Дональд Трамп? Что скрывается за маской лицедея? Я мало что могу различить помимо эгоцентрических мотивов и личной истории о победе любой ценой, которая эти мотивы дополняет. Как будто Трамп настолько отдался развитию и выстраиванию доминирующей позиции в обществе, что у него не осталось ничего, из чего могла бы родиться история, которая имела бы смысл для него самого или для народа Америки. Дональд Трамп всегда играет Дональда Трампа, который бьется до победного конца, но никогда не зная, зачем».

Где найти точку отсчета сегодняшней философии сомнения? Давайте поищем секулярное продолжение критики религии. Что есть атеизм в информационном контексте? Множество источников и точек зрения, которое однажды восхваляли как «разнообразие мнений», достигает сегодня своей нигилистической нулевой точки. В ней возможное скопление смысла, потенциально ведущее к критическим замечаниям и даже знанию, оборачивается омутом безразличия. В итоге даже нельзя исключить исчезновение таких информационных каналов как Twitter, которые процветают за счет индивидуального самовыражения, суждений и предпочтений.

В наши дни институциональные догмы затеряны внутри медиафольклора, они подключены к архитектуре сетей и управляются алгоритмами. Сознательное неприятие авторитетов сегодня настолько распространено и глубоко укоренено в нашей повседневной рутине и ментальности, что уже не имеет значения, отрицаем ли мы, одобряем или деконструируем определенную информацию. Это – весьма хитрый аспект сегодняшнего состояния социальных медиа.

Создатели мемов выработали иммунитет к критике либеральных центристов-моралистов. Их файервол индифферентности еще не был взломан, а ироничная деконструкция уже не помогает. По словам Тары Бёртон, «учитывая его идеологическую анархию, щитпостинг (shitposting) не поддается анализу. Ничем не ограниченные щитпостеры расставляют риторические ловушки для своих врагов, которых сковывает тот факт, что им действительно есть что сказать» [62]. Согласно выводам Бёртон, «щитпостинг нельзя опровергнуть – его можно только повторить». Сейчас не время человека эпохи Возрождения, и разочарование оказывается слишком сильным.

Часть II. Определяя правила дизайна мемов

Мы ошарашены медиасобытиями, которые разворачиваются в режиме реального времени. Скрывает ли от нас этот спектакль более радикальные и долгосрочные перемены? Каков вообще наш план? Гражданское общество формирует благонамеренные политкорректные стратегии, которые, конечно, важны, но как будто существуют в параллельной вселенной. Они не способны бросить вызов циничному дизайну мемов, который быстро становится оружием в руках высших эшелонов власти. Есть ли способ не просто дать отпор, но и быть на шаг впереди? Что у нас в голове? Как перейти от data к Дада и стать авангардом XXI века, который действительно понимает технологические императивы и показывает, что именно «мы и есть социальное в социальных медиа»? Как мы можем развить, а затем и расширить критические концепты, а также так свести политику и эстетику, чтобы это нашло отклик у миллионов обитателей сети? Давайте попробуем распознать препятствия, не забывая при этом, что уже время действовать. Мы знаем, что насмешка над маленьким мирком ксенофобов уже не работает. Мы можем объединиться, но что еще? Можно ли ожидать чего-нибудь от дизайнера в роли одинокого волка? Как можно организовать такой вид политического труда? Нужно ли еще больше инструментов, чтобы всех нас собрать? Вы уже использовали Meetup, Diaspora, DemocracyOS или Loomio? Может быть, коллективный сайт знакомств для политического активизма? Как нам создать дизайн и затем мобилизовать коллективное, сетевое желание, которое объединило бы нас в «глубоком разнообразии»? Хватит ли надежды на распределенные и открытые сети или же вы ищите сильные связи – со всеми вытекающими последствиями?

Целые поколения теоретиков пытались осмыслить фатальные ошибки эпохи между двумя мировыми войнами, но какой вывод подходит нам, когда мы движемся к похожему сценарию? Пора перечитать «Истоки тоталитаризма» Ханны Арендт, где мы находим цитату Давида Руссе, что «нормальные люди не знают, что все возможно» [63], «Психологию масс и фашизм» Вильгельма Райха, Адорно и Хоркхаймера, «Массу и власть» Элиаса Канетти – и «Мужские фантазии» Клауса Тевеляйта, опус, во многом определивший мою интеллектуальную судьбу [64]. Это, конечно, субъективный список, так как в этом жанре слишком много работ, ставших классикой. Помогут ли нам эти авторы обнаружить ключевые факторы нашей эпохи? Как нам правильно определить тот самый фактор, который стал причиной перелома, и затем выявить и начать решать ключевые проблемы? Важны альтернативные нарративы, которые после их развития и обкатки могут быть сжаты до мемов. Как известно, мемы могут и должны мутировать. И это означает, что общий нарратив должен быть стойким и вместе с этим «подвижным». Дизайн мемов предполагает сжатие, однако, как бы радикально мы ни меняли мем, его суть остается прежней. Эту сжатую семиотическую единицу можно назвать символом, хотя именно символический аспект здесь часто остается невидимым.

Если верить теоретику медиа Марку Тютерсу, нам пора признать привлекательную сторону мемов. По его словам, «мем-войны как будто подтверждают тезис Рансьера о том, что мы сразу же опускаем политику, „перескакиваем“ через нее, если отождествляем ее с практикой власти и с борьбой за обладание ею» [65]. Так что нам нужно признать, что для читающих The Guardian окололевых миллениалов политические мемы наконец-то делают политику веселой. Из-за Трампа мы все зациклились на отравляющих политику тупых мемах, но после победы Обамы мы говорили о них в других тонах, и об этом нельзя забывать. До того как альт-райты обзавелись собственной магией мемов, у левых было свое мем-оружие. Что-то случилось примерно в 2014 году, когда вирусные пранки стали токсичными, а Геймергейт [66] максимально снизил планку – и исследователи медиа совершенно не могут это осмыслить» [67].

Как только мы начнем думать о сопротивлении как об организованном вмешательстве, мы сможем приступить к контрмэппингу, мониторингу тишины и выявлению истерического реализма, который так долго был скрыт. Мы заявляем о намерении проделать дыры в самоочевидной инфраструктуре повседневности. Как нас учат бизнес-гуру Силиконовой долины, подрывных технологий достаточно, чтобы обширные системы рухнули из-за своей бессмысленной рутины. Это гораздо проще, чем мы думаем. И это также приблизит революцию – то самое событие, возможность которого даже самые догматичные критики неолиберализма исключили десятки лет назад.

Чтобы быть готовым к грядущему, я расспросил несколько человек о том, что же нужно делать, начав с Ника Срничека, соавтора книги «Изобретая будущее», который недавно выпустил труд «Капитализм платформ». По мнению Ника, нам нужно привыкать блокировать пользователей. «Основная идея в социальных медиа работает и в более широком контексте публичных дебатов: как отказать в праве голоса тем, кто сознательно атакует основы разумной дискуссии?». Ева Иллуз, автор книг «Why Love Hurts: A Sociological Explanation» и «Cold Intimacies: The Making of Emotional Capitalism», считает, что начинать нужно с вопроса о дизайне истины. «Проблема в том, что противник вооружен ложью. У него нет моральных границ. Преимущество аморальных соперников в том, что их ничего не сдерживает. Нам нужно контратаковать с помощью истины, но истина обязывает и ограничивает. Так что возникает вопрос, как наделить истину властью и сделать сильнее лжи, преимущество которой в том, что ее так легко придумывать и подгонять под свои нужды?»

Возможным ответом на этот вопрос может быть отказ рассматривать мемы как изолированные цифровые объекты, которые можно пересобирать в случайном порядке. Если мы начнем с конца, то попросту застрянем на страницах сайта Know Your Meme. По словам Ника Срничека, «нам нужны истории, и это не то же самое, что рассуждения о контрмемах и остановке потока информации. Речь идет о качественно иной темпоральности, но также и о том, что новые нарративы могли бы стать основой для более своевременных откликов в социальных медиа, мемов и так далее. Вокруг Трампа и набирающих силу ультраправых есть нарратив. Для многих людей он оказывается соблазнительным и затем выражается в различных формах. У левых, в большинстве случаев, такого нарратива нет. Нам нужно добраться до сути дела, а не просто пытаться справиться с симптомами – типа всех попыток блокировать „фейковые новости“. Никто не задается вопросом, почему вдруг у публики появился спрос на эти истории и почему ей не хватает критических навыков, чтоб их распознать. Просто поменять алгоритмы новостной ленты – это неадекватный ответ».

Мемы представляют собой идеальную отправную точку для знакомства с определенной историей, но какой именно историей? Клич к созданию новых нарративов совпадает с призывами «выйти за пределы фрагментов», которые были озвучены Джоди Дин в ее книге 2016 года «Crowds and Party». Могут ли мемы способствовать центростремительным силам, которые бы нас соединили? Как говорит Дин, «было бы неплохо взглянуть, могут ли эксперименты в рамках войны мемов служить эффективным средством для борьбы с правыми, чтобы они в итоге оказались непривлекательными и нежелательными персонажами для потенциальных сторонников. Перед нами стоит необходимость создания таких мемов, которые могли бы продырявить пузыри фильтров, потому что обычно большинство мемов циркулирует внутри пузырей, в которых находятся те, кто уже друг с другом по основным вопросам согласен. Но даже если мемы и не лопают эти пузыри, они могут служить вдохновением для левых. Facebook-группа Bernie Sanders’ Dank Meme Stash [68] стала прекрасным источником радости и вдохновения в ходе президентских выборов».

Алекс Гэллоуэй [69] не уверен, что «глушение культуры» [70] будет сегодня настолько же успешной тактикой, как в 1990-е. «Мемы почти полностью функционируют в поле того, что мы привыкли называть идеологией. Своей силой и тому интересу, который они вызывают, мемы всецело обязаны своему статусу идеологических машин – это, конечно, не значит, что они бесполезные, низкого качества, и тому подобное». Йоханнес из венской арт-группы Monochrom добавляет, что «требуется большая власть пользователей, фолловеров и креаторов, чтобы действительно можно было влиять на распространение мемов. 4сhan стал рассадником супермемов только за счет бессчетного числа активных пользователей, некоторые из которых сидят онлайн целыми днями – порой долгие годы». Йоханнес напоминает, что создание политических мемов представляет собой пиар-подход к интернет-культуре. «Люди очень быстро вынюхивают пиар, так что в конечном счете это может выйти боком и вам, и вашей кампании. Я признаю необходимость создания контрмемов, которые можно было бы легко шерить, но это и так уже, в принципе, происходит. В отдельных пузырях циркулирует целая тонна замечательных образов. Но как выйти за пределы пузыря? Нельзя проникнуть в консервативный пузырь с либеральным контентом. Ваш контент в этом случае должен быть настолько неясным и таинственным, что он уже перестает функционировать как средство пропаганды, – или же его будут использовать просто для насмешек».

По мнению Габриэллы Коулмэн, исследовательницы свободного софта и хакеров Anonymous, мы просто не можем себе позволить не использовать мемы. «Когда альт-райты набирали обороты, разные журналисты ужасались, что образы и эмоции начнут утаскивать за собой людей и раскачивать лодку. Меня же не меньше ужасало то, что эти журналисты так наивно и негативно рассуждали об эмоциях и визуальной культуре. Да, арсенал прогрессивных левых должен включать в себя мемы и юмор, чтобы с их помощью атаковать некоторые части правых и склонять влево какое-то количество помешанной на интернете молодежи. Без этого мы потеряем большое число возможных сторонников. Совсем другой вопрос, должен ли этот сценарий реализоваться за счет скоординированных групповых усилий или спонтанно снизу. Мне кажется, что более эффективной была бы работа субкультурной базы, а не элитного художественного авангарда». Похожего рода вопросы я задал Мэтту Герцену – коллеге Коулмэн, изучающему мемы. По его словам, «мемы альт-райтов так успешны благодаря своей низовой, популистской природе. Я пришел к выводу, что мемы с имиджбордов – это такой набор инструментов, который можно использовать для множества вещей, но только когда это позволяет конкретная задача. Мемы, как в случае с щитпостингом в Twitter, могут быть эффективным оружием и, говоря словами Рэнда Уолцмана, своего рода когнитивной DDoS-атакой. Но их главная сила в том, что они могут служить точкой идентификации, где сходятся ценности тех индивидов, которые идентифицируются с ними посредством основополагающего настроения».

Согласно наблюдениям Горцена, пока Берни Сандерс был в гонке, значительная часть альт-правых трудилась над мемами именно о нем, а на Хиллари Клинтон никто не обращал внимания.

«Имеет смысл задуматься, как так вышло. Мне кажется, мемы служат эдакой емкостью для организации, но без определенных тем они лишаются идеологической ценности. Это как словарь, который должен быть оживлен и организован императивом или нарративом. В этом смысле показательна траектория мема о лягушонке Пепе [71], а также то, что в случае с Берни использовали образ Вояка – лысого мужчины из мема „я знаю это чувство“. Пепе и Вояк – это как инь и янь; Пепе – безрассудный, маниакальный, провокативный и хитрый экстраверт, тогда как Вояк – это склонный к обсуждению, депрессивный, замкнутый и чуткий интроверт. Когда Берни вышвырнули из гонки, то прекратилась и позитивная идентификация, которую обеспечивал Вояк, в то время как позитивная идентификация с Трампом, достигнутая благодаря Пепе, только усилилась. Многие сторонники Берни были в бешенстве из-за, по их мнению, нечестного способа, каким его убрали из гонки, и это их основательно „пепефицировало“. Это лишь один пример, но суть в том, что эффективный способ использования мемов в идеологических целях – это когда мы направляем уже популярные и значимые мемы в сторону конкурирующей демографической группы. Это схоже с „методом перенаправления“, с помощью которого борются с жестокими экстремистскими группами. Создать дизайн мема и зафорсить его – это не так уж и просто. В последние месяцы мне довелось обсуждать эти вопросы с представителями официальных структур, и у них есть определенные идеи, но такая деятельность требует довольно серьезных ресурсов и больше напоминает работу Cambridge Analytica, нежели то, что происходит на имиджбордах и культурной орбите альт-райтов» [72].

Помимо необходимости в новом нарративе, существует также проблема акселерации. Должны ли альтернативные мемы циркулировать на той же скорости, что и интернет в целом? Не кончается ли у нас время? Как насчет медленных мемов? Что если реальное время является частью проблемы? Как говорит Франко Берарди, нам необходим новый ритм развития и замедленная секвенциальность. Такое новое движение не может быть результатом акселерации, мы должны от нее излечиться. Коммуникация в режиме реального времени уже изводит нас, наши тела и наше сознание. По мнению Берарди, цифровая сфера ведет к «развоплощению» и, в конечном счете, к «бестелесному мозгу» [73]. Инфосфера – это одна огромная нервная стимуляция. И прежде чем приступить к проговариванию Нового Нарратива, требуется «реконфигурация работы сознания».

4. Отвлечение и его разочарования (2017)

ВЗЛЕТЫ И ПАДЕНИЯ ЧУВСТВЕННОСТИ В СОЦИАЛЬНЫХ МЕДИА:

«Никогда не торчи на том, что толкаешь» (Ten Crack Commandments)

«Другой как отвлечение: Сартр об осознанности» (лекция Открытого университета)

«Она никогда не ощущала себя частью чего-либо, кроме тех случаев, когда лежала на кровати и представляла, что она где-то в другом месте» (Рейнбоу Рауэлл)

«Не всякому рекламщику подойдет этот контент»

«У себя в голове я все делаю правильно» (Lorde)

«15 лет назад интернет был убежищем от реального мира. Сегодня реальный мир стал убежищем от интернета» (Ноа Смит)

Хватит кормить платформы (надпись на футболке)

Мои слова ничего не значат, я сам ничего не значу, но все равно все должны меня слушать (Pinterest)

Хватит лайкать, начинай лизать (реклама мороженого) #ВотТак-ОщущаетсяТревога

«Бросай это, чувак» (Уильям Берроуз)

Добро пожаловать в Новую Норму. Социальные медиа переформатируют наш внутренний мир. По мере того как становится невозможным разделять индивида и платформу, социальный нетворкинг сливается с «социальным» как таковым. Мы болтаем о том, какие ростки информации нам дозволено щипать в эти голодные дни, и больше не интересуемся, что же нам принесет «следующий веб». Пошатнулась былая вера в сезонность хайпа, который то приходит, то уходит. Вместо этого наступил новый реализм, о котором Евгений Морозов так написал в Twitter: «Техно-утопизм 1990-х утверждал, что сети ослабят или заменят иерархии. В реальности сети усиливают иерархии и делают их менее заметными» [74].

Говоря об интенсивном использовании социальных медиа, сегодня было бы аморально заменять серьезные рассуждения копанием в малосодержательном времяпрепровождении заблудших, как и мы, душ. Как нам разработать феноменологию асинхронных связей и их культурных эффектов? Как сформулировать беспощадную критику всего того, что встроено в социальное тело сети, не заглядывая при этом внутрь? Давайте-ка отправимся в плавание в это третье пространство под именем техно-социальное.

Сети – это не то чтобы курорт. Растет недовольство вокруг самой формы и ее последствий: от предполагаемого вмешательства России в президентские выборы в США в 2016 до признаний президента Facebook Шона Паркера, что сайт намеренно устраивает пользователям короткое замыкание, которое называется «запрограммированной аддикцией». Как говорит сам Паркер, «это механизм обратной связи для социальной валидации. Это именно то, что и пришло бы в голову хакерам вроде меня, потому что в таком случае ты пользуешься уязвимостями человеческой психологии» [75]. Добавьте сюда же Джастина Розенштейна, который придумал отметку «Нравится» в Facebook и сравнил Snapchat с героином. Или Лею Перлман из той же команды, признавшуюся, что ей разонравилась кнопка «Нравится» и другие аналогичные аддиктивные механизмы фидбэка [76]. Или Чамата Палихапитию, другого бывшего руководителя Facebook, который заявляет, что социальные медиа разрывают общество на части, и рекомендует всем «сделать солидный перерыв» [77].

Кто после таких историй не почувствует, что его предали? Как только мы осознаем, что с нами вытворяют разные фокусы, в дело вступает циничный [78] разум. Экраны – не то, чем кажутся. Как только становится известно о поведенческом таргетинге, наши опасения подтверждаются, и эффект от манипуляций снижается, так что отделы маркетинга начинают разрабатывать новые формы менеджмента восприятия. Когда наконец социальные медиа полностью выйдут на сцену мировой истории? Или это все никогда не закончится? Возникает резонный вопрос: что значит, что нам стало известно о таком «организованном отвлечении»? Мы в курсе, что нас во что-то втягивают, но продолжаем поддаваться этому вмешательству. Это отвлечение 2.0.

Похожее разочарование чувствуется и в моем личном пузыре фильтров интернет-критики. Что делать, когда осознаешь, что со всех сторон зажат в угол и должен смириться с этой ментальной покорностью? Какую роль в этой отчаянной повсеместности играет критика и альтернативы? Возьмем в пример критиков криптовалют, которые должны были почувствовать, как потерпели неудачу в связи с истерией вокруг биткойна, застряв с кучей мерзковатых френдов в Facebook. Депрессия стала всеобщим состоянием, и неважно, осознаем мы это или нет. Хэй, интернет, неужели это все? Разочарование в культурной матрице XXI века неизбежно переходит от проблемы «технологий» к политической экономии общества в целом. Можно взглянуть на нашу невозможность изменить архитектуру интернета в свете идеи «изнурения демократии» и расцвета популистского авторитаризма, которые обсуждаются в вышедшей в 2017 году антологии «Великая регрессия» [79].

Но одновременно надо помнить об оборотной стороне этого логичного жеста. Часто критический анализ нечаянно заканчивается моральным суждением. Не следует ли нам тогда вместо этого спросить, как вообще изначально такое количество людей затянуло в пучину социальных медиа? Может быть, это произошло из-за «дезорганизации воли», которую Ева Иллуз обсуждает в своей работе «Why Love Hurts» [80]. Многие из тех, кто говорит о пользе Facebook, WhatsApp и Instagram, испытывают сложные чувства, когда дело касается моральной полиции в лице Марка Цукерберга. Таким образом оказывается скрытым то широко распространенное чувство бессилия, которое касается принятия жизненно важных решений. Здесь мы сталкиваемся с тем, что Иллуз описывает как «прохладную амбивалентность» – новую архитектуру выбора, в которой рациональные и эмоциональные соображения размываются, из-за чего происходит кризис обязательств при выборе партнеров. Такой же паттерн мы наблюдаем и в дебатах в социальных медиа: я хочу удалиться, но я не могу; здесь столько всего, но это все так скучно; полезно и при этом отвратительно. Пора бы признать, что в основе наших аддикций лежит пустота, с которой мы сталкиваемся при мысли о жизни вне потока информации.

Дофамин – метафора нашей эпохи. Этот нейромедиатор отвечает за ускоренные циклы возбуждения, после чего нас снова расплющивает. В потоках социальных медиа всполохи ожидания сменяются длительными периодами онемения. Социальная мобильность отмечена такими же колебаниями. Удача и неудача топчут друг друга. Жизнь идет своим чередом, пока ты внезапно не оказываешься со взломанным вредоносной программой девайсом в ловушке у вымогателей.

Если вдруг повезет, то мы получаем интенсивный и приносящий удовлетворение опыт коллективного действия, после чего следуют наполненные скукой длительные периоды неопределенности с работой. Наша проникнутая коннективностью жизнь – это история вспышек роста, сменяющихся долгими этапами стагнации, во время которых от этой коннективности нет никакого толка. Давайте назовем это логикой социального пылесоса: нас мотивируют соблазнительные улучшения условий, которые никогда не станут реальностью, – и вот нас уже засосало обратно. Архитектура социальных медиа заковывает нас, будучи легитимной благодаря сетевым эффектам, когда, как нам кажется, все и каждый уже внутри. Еще десять лет назад мы были уверены, что пользователи ведут себя как рой, свободно двигаясь от одной платформы к другой, но мы ошиблись. Попытки покинуть соцсети стабильно кажутся бесполезными. Нам нужно знать, где сейчас бывший или бывшая, какие события на календаре и какие конфликты разгораются между старыми и новыми цифровыми племенами. Можно отфрендить, отписаться, разлогиниться или заблокировать отдельных любителей харрасмента, но трюки, благодаря которым ты снова окажешься внутри системы, все равно в конечном счете побеждают. Блокировка или удаление считаются актами любви к себе, крючком другого рода. Предложение полностью покинуть социальные медиа превосходит возможности нашего воображения.

Наша озабоченность социальным начинает причинять боль. Жизнь в последнее время ошеломляет. Мы замолкаем, но ненадолго. Отсутствие выхода или лазейки для бегства приводит к тревоге, выгоранию или депрессии. В своей «Скромной философии цифровой абстиненции» нидерландский автор Ханс Шнитцлер описывает симптомы облегчения, которые испытывают его студенты в Амстердамской строительной академии после волшебного опыта прогулок по парку без Instagram [81]. В то же время мы наблюдаем растущее разочарование в таких ньюэйджевских рецептах борьбы с цифровой перегрузкой в духе School of Life [82]. Критики интернета выражают негодование инструментальным использованием поведенческих наук, направленным на манипуляцию пользователями, но в итоге наблюдают, как все их голоса превращаются в рекомендацию «цифрового детокса» в рамках курсов по самосовершенствованию. Напоминающие собрания анонимных алкоголиков исповеди о собственных проблемах с отвлечением ни к чему не приводят. Должны ли мы довольствоваться 10-процентным уменьшением времени, проводимого вместе со своими девайсами? Как быстро этот эффект сойдет на нет?

Вам тоже нужно укутаться в эти успокаивающие пеленки, чтобы избавиться от тревоги? Добродушные советы по самосовершенствованию становятся частью проблемы, так как попросту зеркально отражают лавину приложений, разработанных для создания «вашей лучшей версии» [83]. Вместо этого нужны варианты политизации сложившейся ситуации. Критический подход к «капитализму платформ» должен оставить в стороне все идеи на основе метафоры аддиктивности: миллиарды людей онлайн – не больны, и я тоже не в списке пациентов [84]. Проблема не в отсутствии силы воли, а в коллективной невозможности силой что-либо изменить.

Мы наблюдаем, как в обществе возвращается разделение на высокое и низкое, с резким контрастом между офлайн-элитой, которая делегировала свое онлайн-присутствие своим личным ассистентам, и безумными 99 процентами, которые больше не могут выжить без круглосуточного доступа в сеть и вынуждены терпеть длительные поездки, несколько работ и социальное давление, жонглируя сложными сексуальными отношениями, друзьями и родственниками на фоне шума по всем информационным каналам. Другим регрессивным трендом стал «телевизионный поворот» сетевого опыта ввиду расцвета на всех платформах онлайн-видео, ремедиации на девайсах классических телеканалов и подъема сервисов вроде Netflix. Реддит Shower Thought обозначил это так: «Веб-серфинг – это теперь как просмотр телевизора много лет назад, когда ты просто прощелкиваешь ничтожное количество вебсайтов в поисках чего-то нового» [85]. Социальные медиа как новое телевидение – это часть долгоиграющего тренда, заключающегося в эрозии когда-то воспевавшейся партиципаторной культуры и переходе от интерактивности к интерпассивности [86]. Это гигантский, но пустой мир. Что осталось, так это видимые следы коллективного возмущения тех, кто все-таки оставляет комментарии. Мы читаем то, что хотят сказать тролли, и в гневе пролистываем эту вербальную гадость.

Одним из непреднамеренных последствий использования социальных медиа стало нежелание ввязываться в прямую беседу. В своем посте «I hate telephones» – «Я ненавижу телефоны» – Джеймс Фишер жалуется на дисфункциональность колл-центров и объявляет любую «синхронную» телекоммуникацию неэффективной: «На расстоянии все сегодня используют асинхронную текстовую коммуникацию. Она никуда не денется» [87]. Согласно Фишеру, убийство телефонии – это солидный рынок. Это часть тихой революции. Никто не возмущается телефонами, ведь самый простой способ устроить саботаж этого медиа – это просто перестать кому-либо звонить. Как-то в ходе визита в профессиональный медиаколледж в Амстердаме мне сообщили, что в нем недавно ввели уроки коммуникации для «цифровых аборигенов» [88] – после того как частные компании начали жаловаться на то, что интерны больше не умеют разговаривать по телефону, они не способны совершать звонки клиентам. В соответствии с результатами исследований Шерри Теркл, на занятиях студентов учат тому, как вести разговор по телефону и в реальной жизни [89].

В ходе диалога – по телефону ли, или рядом друг с другом в кафе – мы идем герменевтическим путем и расширяем пространство разговора. Когда мы балуем себя экзегезой ситуации, постинга или конкретного эпизода, то мы имеем дело с искусством интерпретации. Это расширяющееся семиотическое пространство, в котором значение не привязано к определенным обязательствам. Здесь важны попытки избежать конечного решения и зондирование мира возможного. Когда мы спрашиваем, объясняем, перебиваем и удивляемся, пытаемся угадать значение колебаний и телесных жестов собеседника, то мы теряемся во времени. Такой экстенсивный опыт является противоположностью техники сжатия, которая проявляется в конденсированной форме мемов. Эти визуальные сообщения сжимают сложные проблемы в один образ, добавляя уровень иронии с прямой целью дупликации и распространения схватываемого за долю секунды сообщения, после чего мы пролистываем этот образ и быстро переходим к другому посту. Мемы напрашиваются на лайки и делают отвлечение очевидным, как в случае мема «distracted boyfriend» [90].

«Пожалуйста, подойди, удиви меня». Неважно, насколько совершенна технология – как только мы ударяемся о реальность Другого, спокойный и быстрый диалог становится исключением. Когда кому-либо отправляется текстовое сообщение, ожидается, что последует ответ. Такое ожидание, также известное как textpectation, – это долгий и мучительный опыт антиципации. Электронный призрак другого преследует нас, пока наконец не появляется на экране [91]. «Каждый раз, когда вибрирует мой телефон, я надеюсь, что это ты». Как заметил Ролан Барт, «заставить ждать: постоянная прерогатива всякой власти». Это всегда я: «Другой – тот не ждет никогда. Подчас я хочу сыграть в того, кто не ждет; я пытаюсь чем-то заняться, опоздать; но в этой игре я всегда проигрываю – что бы ни делал, я всегда оказываюсь освободившимся точно в срок, а то и заранее. Именно в этом и состоит фатальная сущность влюбленного: я тот, кто ждет» [92]. В тяжелые дни, когда возбуждение прошло, социальные медиа больше не заполняют пустоту. Любовь угасла, эмоций никаких особо нет, так что чувствуешь себя приплюснутым, полностью провалившимся. Кто-то легко озлобляется, и социальная тревога начинает нарастать. Когда стабилизаторы настроения перестают работать, и в течение дня ты даже не одеваешься, то становится ясно, что тебя все-таки засосало.

Свайп помогает отвлечься: скользящие по экрану пальцы позволяют мыслям блуждать. Копаться в своем смартфоне – это новый способ грезить. Не замечая своего краткого отсутствия, мы наслаждаемся чувством удаленного присутствия. Вы помните, каково это. Пока мы, проверяя соцсети, покидаем границы сознания, начинается движение в обратную сторону, и Другой, незаметно для нас, проникает в наш мир. Даже когда мы ненадолго достаем телефон, беспокойство не уходит. Как и грезы, выход в социальные медиа можно описать как «краткосрочное обособление от непосредственной среды, во время которого контакт индивида с реальностью размывается» [93]. Однако вторая часть этого определения из Википедии неточна. Разве мы представляем себя в каком-то ином месте, когда стоим в лифте и быстро просматриваем сообщения? Мгновенное сканирование ленты социальных медиа может быть бегством от наличной в данный момент действительности, но можем ли мы сказать, что это намеренное бегство в мир фантазии? Едва ли. Как и в случае с грезами, мы обновляем ленту и просматриваем входящие, чтобы избавиться от скуки.

Должны ли мы, наученные Зигмундом Фрейдом, смотреть на социальные медиа как на выражение подавленных инстинктов? Или же как на потоки цифровых знаков, исходящих от разрозненных членов трайбов? Нуждается ли психика в пересборке ближайших социальных связей, чтобы восстановить чувство родства в эпоху тонко расползшихся сетей? Социальные медиа возрождают потерянное племя. Мы пересобираем близких на наших девайсах. Можем ли мы описать онлайн-версию социального в терминах Фрейда как вторичную [94] переработку, как способ оформления всех сложных процессов нашей очень занятой повседневности? С помощью этого мы могли бы преодолеть то, что Натан Юргенсон называет «цифровым дуализмом»: реальное и виртуальное – это не различные сферы, а в высшей степени интегрированный и гибридный опыт.

Должны ли мы считать широкое использование социальных медиа в кафе, на улицах, в поездах, на кухне и в кровати новой формой измененного сознания, которая в этом случае кормится внешним миром? Определение социальных медиа как «чуткости к другому месту» или даже «техно-телепатии» очевидно противоречит частым призывам к более телесному и духовному присутствию, которое позволило бы менее отвлеченному мозгу дольше и лучше концентрироваться.

Давайте признаемся: только другие испытывают приятный опыт, не вы. Это и есть тот синдром FOMO, страх упустить что-то важное, который выливается в постоянное желание быть вовлеченным в жизнь других и в мир. Такое ревностное желание является теневой стороной жажды быть частью трайба, на вечеринке, плечом к плечу. Они пьют и танцуют, пока ты где-то там, наедине с самим собой. У этой ситуации есть и другой аспект – онлайн-вуайеризм, холодная и отстраненная форма peer-to-peer культуры слежки, которая аккуратно избегает прямых интеракций. В онлайне и мы смотрим, и на нас смотрят. Переполненные фальшивым чувством близости с Другим, мы быстро впадаем в скуку и ощущаем потребность двинуться дальше. Будучи все еще в курсе своей исторической миссии вносить вклад, что-то загружать и комментировать, мы вдруг оказываемся в другой реальности. Двигаясь задним ходом, мы вернулись к СМИ и профессиональным лидерам общественного мнения: лишь немногие знают, как выгодно использовать ресурс внимания.

Когда приложения утрачивают новизну, то превращаются в привычку. В этот момент гики, активисты и художники исчезают со сцены и их место занимают родители, психологи, аналитики данных и эксперты по маркетингу. В своей работе «Updating to Remain the Same» Венди Чан говорит, что «медиа имеют решающее значение тогда, когда кажется, что до них вообще нет дела, когда они из чего-то нового превращаются во что-то привычное» [95]. Чан описывает привычки как странные, противоречивые явления, одновременно негибкие и креативные. Привычки обеспечивают стабильность в мире, главной чертой которого стали изменения. Повторяемость привычки не является чем-то отрицательным. «В отличие от инстинкта, привычки приобретаются и культивируются. Это свидетельство культуры в самом строгом смысле этого слова» [96]. Согласно Чану, фокус внимания на привычках крайне актуален в эпоху неолиберализма, «которая делает акцент на личной инициативе и делегировании полномочий и ответственности» [97]. Неолиберальная политика приватизации уничтожает личную сферу, в результате чего пользователи выворачиваются наизнанку, оказываясь на виду у публики как частные лица.

Что ни говори, «медиапривычки» капитализируют желание антиопыта, шеринга информации внутри своего пузыря фильтров (Чан описывает это с помощью термина «гомофилия»). Социальные медиа, отделенные от фактора новизны радикально Другого, поддерживают желание чего-то иного. Это также заметно и на межличностном уровне. В своем эссе «Anaesthetic Ideology» Марк Гриф отмечает кризис опыта, который «становится пронизывающим, раздражающим, навязчивым. Он больше не является призом, хотя и остается для всех целью. Опыт – это бич. Все, чего ты хочешь, – это что-нибудь, что позволит снизить чувствительность» [98]. Когда друзья становятся все более эмоционально требовательными, мы начинаем чувствовать себя более отстраненными и позитивно оценивать свой механизм защиты. А как только мелодрама закончилась и нам уже нет до нее дела, бросаем на нее беглый взгляд, лайкаем и пролистываем в сторону. Социальная тревога сходит на нет и выравнивается до состояния безразличия – безразличия, при котором мир все еще плавно движется, но уже в онемевшем состоянии. Когда мир лишается смысла, то мы более чем готовы делегировать опыт друзьям. Никаких обид. С увеличением дистанции зависть рассеивается на заднем плане.

Голландский критик технологий Таймен Схеп создал вебсайт для дальнейшего исследования термина «социальное охлаждение», с помощью которого пытаются осмыслить долгосрочные эффекты жизни внутри экономики репутации. «Охлаждение» описывает тот факт, что в ситуации, когда за вами наблюдают, вы меняете свое поведение. «Люди начинают осознавать, что их „цифровая репутация“ может ограничивать их возможности» [99]. Это ведет к культуре конформности, уходу от риска и к социальной ригидности. Сопротивление этой логике подразумевает поиск способов списать в утиль существующие алгоритмы и криминализировать сбор данных. Шанс коллективно забыть эти «культурные техники» и их ужасные долгосрочные последствия появится только тогда, когда под руками больше не будет сервисов для анализа данных [100]. Его вывод: «Данные – это не новое золото, а новая нефть, и она наносит вред социальной среде». Похожие нотки мы находим и в недавнем Data Prevention Manifesto: простой «защиты приватности» с помощью регулирования недостаточно. В первую очередь нужно предотвратить само производство данных и их последующий сбор. Для Таймена Схепа приватность означает право быть несовершенным. Нам нужен такой дизайн свободы, который будет подрывать технологическое давление, заставляющее вести предсказуемую жизнь. Если этого не произойдет, то мы вполне можем оказаться внутри режима социального кредита [101]. Добро пожаловать в общество из «Особого мнения», в котором предупреждение девиантного поведения уже было интернализовано.

Помните фильм Спайка Джонса «Она»? В этой ленте 2013 года главный герой, мужчина в состоянии кризиса среднего возраста, влюбляется в женский искусственный интеллект (ИИ) по имени Саманта. Шокирует здесь даже не якобы бесподобное вычислительное великолепие искусственной героини и не та ясность, которая сопутствует сексу по телефону с роботами, но интровертная конформность, которая наступает вместе с массовым распространением дружеских отношений с ИИ. Как только внимание масс устремилось вовнутрь и рутинизировалось, какой смысл беспокоиться о чем-то внешнем? Но в социальных медиа такого тренда мы пока не наблюдаем. Фильм является одновременно моральным предупреждением об опасностях нарциссического одиночества и успокаивающей «душевной» историей о машинах, которые помогают нам в ходе трудного перехода от одних отношений к другим. Особенно поражает одинаковая, мешковатая и гиковая одежда героев. Как говорит режиссер ленты Спайк Джонс, «вы когда-нибудь носили брюки с высокой талией? Когда мы подбирали гардероб, я надел такие брюки и подумал: „О, вот это неплохо!“ Как будто вас кто-то обнял». Элегантная, не устаревающая мода 1940-х годов кажется нам знакомой и удобной. По словам работавшего над фильмом художника по костюмам, «когда добавляешь вещи не из этой эпохи, то они становятся мгновенно заметны и очень отвлекают». Здесь все носят большие громоздкие сумки. В ретрофутуризме этой ленты нас всех ждет одинаковая, уклоняющаяся от разнообразия жизнь. Как и в случае с сегодняшними социальными медиа, нельзя сказать, что герои фильма совсем не от мира сего. Они невосприимчивы к внешним явлениями и обитают внутри «искусственной интериорности», которая уклоняется от контактов с внешним миром, совсем как невинная одежда Hello Kitty, которая десятилетиями доминировала на улицах азиатских мегаполисов. Позитивный настрой этих героев добавляет картине привкус дистопии.

В своей книге «Distributed Attention, a Media History of Distraction» немецкая теоретик медиа Петра Леффлер подходящим для нас образом смещает акцент [102]. Возвращаясь к работам Вальтера Беньямина и Зигфрида Кракауэра, она показывает, как отвлечение однажды было правом, завоеванным ранним рабочим движением. Монотонная работа на заводе должна была компенсироваться развлечением. Требование досуга питали такие технологии, как панорама, всемирные выставки, калейдоскоп, стереоскоп и кино – проще говоря, городская культура, воплощенная в фигуре зеваки. Вследствие развития медиатехнологий после Второй мировой войны такое отношение медленно менялось, и началось то, что на жаргоне Бернара Стиглера можно назвать фазой «дезориентации» [103]. Так как мы разъединили отвлечение и развлечение, мы больше не можем воспринимать смартфон как необходимую игрушку при воспроизводстве рабочей силы [104]. Но какой ценой? Вместо полицейского надзора за цифровыми грезами нам лучше сделать ставку на лошадь по кличке Скука. В какой-то момент Силиконовая Долина проиграет свою войну за внимание, и ее основанная на рекламе экономика неизбежно сойдет с рельс. Но мы пока не подобрались к этому сценарию, и ее стратегия тонкой настройки поведения и удивления все еще работает.

Ох уж этот пленительный Facebook. Предпринятый Леффлер экскурс в прошлое может помочь нам освободиться от моральных установок, которыми окружен дискурс об отвлечении, и задаться вопросом, что же все-таки нас затягивает все глубже и глубже в эти сети. Следуя за анализом фотографии Ролана Барта, давайте исследовать, что есть «пунктум» в социальных медиа. Как бы вы идентифицировали и затем проанализировали тот выделяющийся и поразительный элемент, одновременно привлекательный и приносящий боль, ту редкую деталь, которую ищет ваш глаз? Это возможность независимости и освобождения от организованной стимуляции; это та неожиданная и невероятная информация, которая вытащит нас из рутины. Ирония в том, что такой непрекращающийся поиск приводит в итоге к противоречивому чувству повторения. Мы мечтаем о новой волне подрывных технологий, ощущая неспособность подорвать собственное поведение. В то время как зависимость, выражаясь словами Джерарда Мура, «программирует их последующее использование, блокируя нашу возможность помыслить альтернативы», сами мы застряли в ситуации, когда невозможно «подорвать тех, кто подрывает».

В то время как дискурс об отвлечении разочаровывает все большее количество людей, нарастает протест и против предположения, что отвлечение – это исключительно наша индивидуальная проблема. Можно упомянуть, например, Катрин Лабриан, которая больше не хочет, чтобы заботу о себе путали с изнеженностью, и отмечает «усталость от разговоров о том, что забота о себе является лишь некоей формой медитации» [105]. По мнению голландского теоретика медиа Мириам Раш, с которой я горжусь работать в Институте сетевых культур в Амстердаме, цифровой детокс борется только с симптомами. Эта терапия «упускает из виду причины постоянного отвлечения, потери концентрации и выгорания. Если чтобы избавиться от стресса вы уходите в лес без смартфона, то в долгосрочной перспективе вам это не поможет. Вся ситуация напоминает морковку у носа осла: что-то заставляет вас двигаться, причем как будто по собственной воле, хотя на самом деле здесь мы сталкиваемся с функцией того, что Бьюн-Хул Хан называет психополитикой – наследницей биополитики Фуко [106]. Это значит, что психика сама подвержена механизмам контроля, которые, согласно Хану, следуют неолиберальной логике. Движение в сторону самодисциплины, примером которой является цифровой детокс, – это одна из многих стратегий, с помощью которых рынок проникает в психику с целью увеличения эффективности, продуктивности и выгоды». По словам Раш, отвлечение – это первый шаг внутри этого процесса: «Как только отвлечение возрастает настолько непропорционально, что мы начинаем против этого протестовать, детокс и другие дисциплинирующие стратегии предлагаются как второй шаг, параллельно помогая корпорациям зарабатывать еще больше».

Мириам Раш не предлагает бросать интернет: «Помимо „негативных симптомов“ он приносит много пользы: удовольствие, дружбу, ухаживание, знание и работу. Нам нужен новый способ справиться с отвлечением, который был бы полезен для „постцифровой“ эры и который бы признавал, что интернет никуда не денется – да и мы не хотели бы, чтобы он куда-то делся. Требуется стратегия, которая не просто отворачивается от выгод интернета и уходит вовнутрь к медитации и осознанности (mindfulness), а напрямую противопоставляет себя постцифровому состоянию, впитывает его, барахтается в нем – и при этом все равно процветает».

Раш задается вопросом: можно ли политизировать наше собственное отвлечение? «Нужно, чтобы нас перестали преследовать те вещи, которые отвлекают внимание. Что вообще за ерунда требует моего внимания? Прислушайтесь, что ласкает ваш слух. Во фразе „мое внимание“ я бы сделала акцент на слове „мое“. Не попадайтесь на крючок всего того, что ловит ваш взгляд. Помните о внимании, ведь это именно то, что медиа-компании отыскивают и в ходе поиска уничтожают. Неважно, происходит это онлайн или офлайн – эти сферы едва ли можно разделить».

Майкл Дитер из Университета Варвик не согласен и предостерегает от слишком простого вердикта, объявляющего цифровой детокс обычной неолиберальной уловкой. В духе работы «Ты должен изменить свою жизнь» Петера Слотердайка он заявляет, что «реакции даже на временное отключение бывают весьма экстремальными. Уход из сети по крайней мере подчеркивает необходимость коллективных практик и изменения среды использования; я не уверен, что мы должны доверять лишь нашим личным интересам при борьбе с отвлечением. Почему бы не прибегнуть к более экспериментальному образу мысли? Мы не слишком хорошо улавливаем потенциальную фальшивость таких практик. В данном случае концепт „постцифрового“ может быть и правда полезен. По словам медицинских экспертов, полный детокс – это рискованное предприятие, так как он усиливает импульсы и привычки, от которых мы и хотим избавиться. Гибридный опыт медиа, диверсифицированные междисциплинарные формы обучения и более-чем-цифровые методики – это уже некоторые варианты движения вперед, к которым стоит добавить и желание проживать кризис как момент ясности» [107].

Глобальная элита не знает, как именно относиться к «эпидемии отвлечения», что имеет серьезные последствия для образовательных стандартов и педагогических подходов. Правящие круги требуют одновременно и наличия цифровых навыков, и способности глубокого чтения, при этом мечтая о тоталитарных способах выполнения этих требований. Не в их интересах возвращать пустого юзера к жизни. И мы не просто говорим о сомнениях, которые пытаются рационализировать как этические дилеммы; проблема внимания проникает в саму суть того, как формируется глобальная экономика. С одной стороны, одно исследование за другим указывает на то, что если лишить сотрудников доступа к социальным медиа, то продуктивность значительно вырастет. С другой стороны, растущему числу компаний выгодно, когда граница между работой и личной жизнью размывается, когда мы доступны 24 часа в сутки 7 дней в неделю, когда нестабильные условия труда превращают постоянный доступ в сеть в необходимость – и когда уход в офлайн становится потенциально опасным делом. Мы можем выразить это в терминах Стиглера: приложение, которое ловит нас на крючок, одновременно сделает нас свободными [108]. Надо ли на прошлое требование «доступа для всех» отвечать сегодня требованием «права отключаться»? Можем ли мы выйти за пределы этой дихотомии [109]? Нынешним социальным медиа не хватает спеси, стиля и загадки. Нужно атаковать их мелкую, подлую, заговорщическую ментальность. Чтобы преодолеть неизбежную романтизацию офлайна, мы должны задаться вопросом, что для нас есть жизненно необходимая информация, как, проходя через различные фильтры, она может обучать нас, и насколько мы готовы допустить существование встроенных задержек [110]? Как эта жизненно важная информация может быть изолирована и все равно достигать нас, даже если нас больше нет внутри сетей [111]? Как нам организовать социальную жизнь таким образом? Значение имеет то, как мы все вместе вырываемся из вычисляемой жизни, неважно, офлайн или онлайн. Это было весело до поры до времени, но сейчас нужно двигаться дальше.

5. Бизнес-модели интернета: личная оценка (2015)

«Сто с лишним лет назад немецкий поэт Гейне предупреждал французов, что нельзя недооценивать силу идей – философские концепции, взращенные в тиши кабинетов, могут рушить цивилизации… Наши философы, видимо, не отдают себе отчета в сокрушительности их собственных деяний» [112] (Исайя Берлин)

«К большому сожалению для всех креативных индустрий, деньги и престиж в них можно получить за продвижение озадачивающей и наивной культуры свободного [113]. Деньги, льющиеся рекой из соросовского фонда „Открытое Общество“, попадают в руки таким кампаниям, как A2K [114]; деньги ЕС – таким НКО, как Международная организация потребителей; даже деньги британских налогоплательщиков отправляются неправительственным организациям типа Consumer Focus [115]. Все это укрепляет миф о том, что существует „баланс“ – что мы будем богаче, если творцы будут беднее; что общество будет более свободным, если у нас будет меньше индивидуальных прав; и что в долгосрочной перспективе уничтожение поощрений для творцов – желательно и необходимо для „устойчивого“ развития» [116] (Эндрю Орловски)

«Контент для всех, выручка для некоторых» – каким обыденным стал этот принцип. Интернет-критика культуры свободного берет свое начало еще в конце 1990-х [117], и звучит в последнее время все громче и громче [118]. После глобального финансового кризиса, когда внимание к роли долга в неолиберальной экономике повысилось, свободное осталось функцией по умолчанию, но утратило свою ауру неуязвимости. «Если ты не платишь за это, значит ты сам товар», – распространенная мысль, часто всплывающая в ходе дебатов в Facebook. Но критика «свободных» (free) и «открытых» (open) бизнес-моделей, хвастающих своей подлинной прогрессивностью и подрывной ценностью – дело непростое [119]. Это то, что нужно, если хочешь по-быстрому нажить врагов. Скорее всего, ты закончишь либо защищая существующий режим интеллектуальной собственности, либо ставя под вопрос благородные мотивы сторонников нерегулируемого обмена информацией. Выбор прост: одно или другое; обе позиции по-своему имеют полное право на существование (особенно для тех, кто хочет погрязнуть в противоречиях). Тем не менее, я никогда не понимал, почему считается справедливым платить ежемесячно своему провайдеру за доступ в интернет, но не онлайн-изданию, которое ты читаешь каждый день.

Наиболее современные варианты «свободного» появились вместе с платформой, где оно в сущности стало спекулятивным принципом, основанным на воображаемом порядке действий и соглашении, приближающем то будущее, в котором все обещанные выгоды и доходы обязательно материализуются. Это свободное сопровождает нас в новую форму предвосхищающего капитализма, плодящего один профиль пользователя за другим. Одна платформа пытается украсть долю рынка у других платформ, но только для того, чтобы создать собственный внутренний рынок. «Если ты построишь ее, то бизнес придет» – вот новая мантра предвосхищающего монополистического капитализма. В этой монополистической демократии каждый разработчик технически имеет доступ к контрольному пакету акций на рынке. Жалобы – удел лузеров; подписки и другие бизнес-модели только замедляют желаемый гиперрост. Вырастить стартап в таких условиях, конечно, невозможно без участия венчурного капитала. Как только достигнута позиция монополиста, «победитель забирает все». Идеал каждой успешной платформы – это создание зависимой от нее массы пойманных на крючок и подсаженных на эмоциональные связи пользователей, которые чувствуют, что теперь им больше некуда идти. Логика fair play – честной игры и доверия потребителя – с этого момента остается позади, а владельцы платформы начинают заниматься серьезным бизнесом, включающим игру на бирже и приобретение новых активов. (И как только «свободное» сделало свое дело, его можно забросить).

Эта идеология «свободного контента» прежде всего играет на руку венчурным капиталистам, поддерживающим первопроходцев, которые, в свою очередь, сами мечтают стать монополистами. Структура венчурного капитала обеспечивает достаточно инвестиций, чтобы можно было избавиться от конкуренции с помощью циничных инструментов (на радость аутсайдерам называемых «креативными»): вирусный маркетинг, креативный бухучет (при поддержке фирм-аудиторов) и внутренние менеджерские приемы, которые часто используются для того, чтобы выкинуть из игры первое поколение владельцев-основателей фирмы. Чтобы как можно скорее заполучить самый большой пакет акций, необходимо провести несколько этапов инвестиций, которые позволят нарастить масштаб облачной инфраструктуры, нанять больше маркетологов и увеличить глобальное присутствие. В 2008 году главный редактор Wired Крис Андерсон резюмировал идеологию «свободного», как раз перед тем, как она утратила свою невинность и привлекательность, но при этом еще могла быть представлена как «неизбежный результат» технологического развития [120]. Отсутствие альтернативы спекулятивному «свободному» стало идеологией времен платформ.

Хорошие новости заключаются в том, что после глобального финансового кризиса в 2008 году жаркие дебаты по поводу свободного контента стали более открытыми. Это касается и других идеологий «свободного» в онлайн-культуре – молчаливой позиции Creative Commons и движения Free Culture, политики краудфандинга и странных скряжнических тенденций развития биткоина. Благодаря Тейлор Свифт хилые платежи стриминговых музыкальных сервисов вроде Spotify стали достоянием общественности. Может развалиться даже широкий неолиберальный консенсус, согласно которому «свободное» и «открытое» – это по определению благородные цели. Но куда нам двигаться дальше? Неужели наш путь – это монетизация максимального количества аспектов креативно проживаемой жизни, или же в действительности мы хотим более справедливого распределения доходов? Как иначе креативные работники будут зарабатывать себе на жизнь? Работая внештатными барменами и учителями на замену? Через гильдии или новые профсоюзы? Почему бы не попробовать поехать в тур по стране с концертами? Где сегодняшние креативщики могут получить какой-либо «реальный капитал»? Прежде чем взглянуть на альтернативы, давайте вкратце подведем итоги этих дебатов.

Вопросы, поднимаемые в рамках дискуссий о «свободном», очень точно отражают суть работы в медиа и культурных индустриях. Когда мы должны принимать и продвигать «свободное», а когда – относиться к нему скептически? В чем заключается разница между употреблением слов «свободный» (free) и «открытый» (open) создателями контента, дизайнерами и рабочими? И как наши предпочтения и различия соотносятся или помогают выйти за пределы, к примеру, дебатов Столлмана и Рэймонда на тему свободного софта и открытого исходного кода? Можем ли мы извлечь что-то новое из политического концепта открытости, который был так мощно выдвинут Карлом Поппером? [121] Существуют ли какие-то исторические примеры так называемых «открытых обществ» с реально общим благосостоянием или общими ресурсами, которые помогли бы ответить на этот вопрос? Является ли разделение между «общим» как commons и «общим» как common просто еще одной английской языковой игрой? (Действительно ли первое столь идеально, а второе столь обыденно?) Или есть в этом что-то диалектическое? И, наконец, в чем разница между общим как common и коммунизмом?

Внутри экономики нашей индустрии вопросы звучат так: как неоплачиваемый, краудсорсинговый контент соотносится с выручкой посредников и агрегаторов, таких как Apple, Google или Spotify? Насколько сегодня стало обыденным, что контент производят штатные сотрудники мейнстримовых компаний или брендов, в противовес независимым работникам культуры? Здесь необходима статистика. Является ли источник все еще «открытым», если неоплачиваемое внимание пользователя подсчитывается и продается рекламодателям? Можно ли считать открытость абсолютным концептом, или есть смысл думать о степенях или спектре открытости, в зависимости от того, в каком проекте мы принимаем участие? Возможно ли в качестве альтернативы развить этику условной закрытости, которая контрастировала бы с открытостью там, где этого требуют специфические культурные контексты? Подойдет ли нам ситуативная этика? В одном можно быть уверенным: пути назад, к старым режимам интеллектуальных прав, нет. Но как тогда создать устойчивые источники дохода для цифровых аборигенов? Как примирить расходящиеся интересы профессионалов и новичков? И как мы сами, коллективно и стратегически, можем разрешить проблему различий в ценностях – в рамках и за рамками монетарных терминов?

Важно, чтобы неизбежная критика концепций «свободного» и «открытого» в мире, преодолевшем интеллектуальную собственность, была трансформирована в актуальные и устойчивые экономические модели. Если искусства и гуманитарные науки, теория и критика видят свою ключевую задачу в формировании сетевых сообществ, то они обязаны также конструировать бизнес-модели – в противном случае критические практики исчезнут (или так никогда и не появятся). Первым шагом было бы открыто выступить против гуру свободной культуры и софта, таких как Столлман, которые не проявляют никакого интереса к тому, как художники должны зарабатывать на жизнь в эпоху интернета. Но, помимо этого, стратегически важно, чтобы эти люди сознательно заявили, что то «свободное», о котором говорят они, должно идти в паре с твоим «бесплатным пивом» [122]. Столлман хочет переписать словарь и уйти в сторону от настоящего. Он должен оставить свой крестовый поход и принять участие в более современных дебатах – например, о том, как могут соотноситься свободный софт и криптовалюты – и чтобы при этом удовлетворялись нужды не только программистов, но производителей контента [123]. Это не личная провокация. Суть в том, что движение за свободное программное обеспечение абсолютно проигнорировало тот факт, что миллионы людей все больше и больше зарабатывают с помощью софта и IT-архитектур. Внутри гик-культур всегда мечтали о каком-то странном «реальном» разделении двух миров: «Я крут, но я не скажу тебе, чем зарабатываю на жизнь». Мы уже миновали этот этап. Медиум для твоих личных доходов – то, как ты зарабатываешь – обладает политическим значением, и криптовалюты будут очередным важным шагом в сторону политизации.

«Только ремесленники копируют; художники – создают», – это слова Исайи Берлина. Политэкономия интернета, проанализированная в критической культурной перспективе, все равно остается недостаточно исследованной темой. Это не просто вопрос о бизнес-моделях стартапов, а обращение к самой сердцевине архитектуры софта и медиатизированной жизни. «Свободное» с конца 1980-х было доминирующим и априорным концептом. Существование в форматах «свободного» и «открытого» представлялось само собой разумеющимся элементом самого медиума. Эти форматы появились вместе с интернетом, так что тут у нас не было выбора. ПК, мультимедиа и интернет развивались так быстро, потому что индустрия совершенно не должна была задумываться о своем контенте. Apple вырос на корпоративном слогане «Rip N Burn». Одним из последних примеров прославления культуры свободного будет книга Криса Андерсона «Free: The Future of a Radical Price» (2009), которая во многом опирается на философию открытого исходного кода – вновь превознося борьбу против звукозаписывающих лейблов и владельцев авторских прав, и все еще отказываясь от исследования вопроса оплаты реального производства культурных объектов. Программа (вернее, ее отсутствие), которую она предлагает музыкантам эпохи постпродаж, – это сконцентрироваться на выручке с концертов. Мы продолжим платить за доступ, за железо, за софт, но не за контент. Контент никогда не оказывается предметом дискуссий. Раз за разом хакеры бросали на меня суровые взгляды, когда я нарушал табу и задавал вопрос о том, почему провайдеры получают ежемесячно деньги за доступ в интернет, а художники – нет. Нам нужен был слоган получше, чем «доступ для всех», чем требование открытости; доступ всегда был нужен к чему-то. Не было такой вещи, как доступ к rien (ничему). Сотрудникам компаний-провайдеров платили за то, что они больше работали, или за то, что их работа незаметна, жизненно важна или является сервисом? Почему мы перестали содержать интернет как публичную инфраструктуру, как это было в самом начале? Почему мы не видим, как днем гики работают в супермаркетах рядом с их друзьями-художниками, а по вечерам бесплатно программируют? И если вся эта структура с самого начала была такой перекошенной, то почему мы не боролись за то, чтобы изменить архитектуру, когда это еще было сравнительно легко сделать?

От свободного софта до бесплатной музыки – везде сформировалась культура копирования, которая мешает производителям культурного контента зарабатывать прямыми продажами. Йохай Бенклер в «The Wealth of Networks» (2006) очертил границы своей собственной философии открытого исходного кода – она восторгается борьбой против звукозаписывающих лейблов и правообладателей, отказываясь рассмотреть вопрос о том, как производители контента должны зарабатывать на жизнь. По его словам, «с точки зрения благосостояния общества в целом, тем, кто владеет информацией, было бы более эффективно распространять ее бесплатно – или, возможно, требовать оплатить распространение, но не более» [124]. Вопрос о том, кто в конце концов извлечет выгоду из «богатства сетей», не был даже затронут. Годится ли ответ, что это будет «тот, кто обеспечивает доступ и накапливает информацию»? Бенклер ничего на этот счет не говорит. Отсылка к «Богатству народов» (1776) Адама Смита так и не срабатывает; в этой имитации рассуждения о богатстве нет даже политэкономической формулировки, не говоря уже о критике политэкономической системы.

Противоречие становится очевидным, когда краткосрочный фриланс объявляется неолиберальной эксплуатацией и одновременно восхваляется как торжество свободного индивидуального креативного работника. Развитие веб 2.0 и связанных с ним экономических моделей значительно осложнило статус креативного труда. На одном конце различимого политического спектра – Википедия, в фундаменте которой лежит убеждение, что информация не должна быть коммодифицирована. Этот тип организации напрямую связан с движением Free Culture. Несмотря на то, что такая модель была очень эффективна в нескольких выдающихся проектах, она почти полностью полагается на работу волонтеров и потому не может быть использована для поддержания креативного труда. На другом конце – Red Hat и Ubuntu, которые базируются на Open Source Initiative Эрика Рэймонда. Эти компании сфокусированы на превращении добровольного вклада пользователей в новые товары. Внутри таких инициатив выручка также довольно редко распределяется между производителями контента.

Критики второй модели производства указывали на ее сходство с тем, как платформы типа YouTube и Facebook паразитируют на огромных издержках свободного труда. Схожей проблемой является размывание традиционных категорий «труда» и «игры» – онлайн-платформы преподносятся как места для отдыха и досуга, однако на выходе они конвертируют внимание пользователей в товар и в большие деньги для класса гиперрасслабленных спекулянтов. Эта неоднозначная форма создания стоимости не только не предлагает никакого вознаграждения за «креативные усилия», но и усложняет саму идею профессионального креативного художника. Лоуренс Лессиг и Аксель Бранс восторгались ростом числа креативных любителей, но в то же время указывали на размытие границы между работой и игрой как на центральный компонент новых форм эксплуатации. Почему сегодня в этих дискуссиях новички и любители намного более важны, чем появляющиеся на горизонте художники? Различные уровни интенсивности креативной работы – повседневной, устойчивой и профессиональной, и то, как они относятся к созданию стоимости, нуждаются в дальнейшем изучении.

Личное – это финансовое

«Личное – это политическое». Этот слоган времен расцвета феминистского движения 1970-х редко применяется к нашей финансовой ситуации. Деньги всегда были личной судьбой («вы обречены, если они у вас есть, и вы обречены, если у вас их нет»). Но буквальное «делание денег» – это способность, которой обладают исключительно быстрые парни с Уолл-стрит, спекулирующие на сбережениях других людей. Все остальные пытаются наскрести несколько монет [125]. С недавним снижением доходов среднего класса повседневные финансы становятся политической проблемой. Сегодня долг – общее дело. После 2008 года мы уже не можем сказать: «Wir haben es nicht gewusst» («Мы этого не знали»). Можем ли мы наконец говорить о проявляющемся «виртуально-классовом» сознании? [126] Когда распределение ресурсов становится финансовой, политической и экологической необходимостью, валюты, с применением которых проходит реструктуризация, попадают на радары все большего числа гиков, художников и активистов. Нам также нужно говорить об эстетике посткредитных денег. Но прежде чем мы этим займемся, я бы хотел немного вернуться назад и предложить несколько мыслей и выводов из моего собственного опыта личного политического участия в сетевой экономике – в качестве примера истории того, как за последние десятилетия сблизились культура и монетизация, а также рефлексии по поводу того, почему Силиконовая Долина на сегодняшний день предотвращает наши попытки использовать инструменты распределения ресурсов.

На пике нескончаемого экономического недомогания 1980-х я пережил своего рода экзистенциальный кризис. В 1983 году я получил магистерскую степень по политологии – моя диссертация была посвящена финансированию альтернативных проектов. Она включала проведенное совместно с Эвелин Любберс исследование кейса сквоттерской еженедельной газеты Bluf! одним из основателей которой я стал в 1981 году и которой руководил полтора года. В свое время газета достигла общенационального тиража в 2500 экземпляров. Как и многие другие представители моего поколения, я жил на пособие, находя приют в сквотах и путешествуя между Амстердамом и Западным Берлином, когда вокруг наступала неолиберальная реакция Рейгана и Тэтчер. Печальный упадок автономных движений, в которых я состоял, и расставание с университетом после магистратуры – все это оставляло отнюдь не много профессиональных возможностей для нас, постхиппи (или пре-яппи). Я чувствовал себя слишком независимым интеллектуалом для роли журналиста или бюрократизированного активиста из НКО. С середины 1987 года я решил называть себя «теоретиком медиа», куда бы это меня ни привело. Я недавно присоединился к амстердамскому движению за свободное радио с моим еженедельным теоретическим шоу на Radio 100, а позднее на Radio Patapoe, основал альтернативный издательский дом под названием Ravijn и развивал на практике свои теоретические устремления как член коллектива Adilkno (также известного как Фонд по Продвижению Незаконного Знания). Программа института Курта Башвица по психологии масс, на которой я учился [127], закрылась в 1985 году, а ее останки растворились в новенькой программе «Медиа и коммуникации», захваченной социологами-бихевиористами. Несмотря на все протесты и существование автономных движений, в которых я состоял, мы прекрасно понимали, что «ревущие толпы» больше не считаются опасными. У нас также не было никакого местного ответвления немецкой теории медиа. Немецкая программа была ретро-герменевтической по своей природе и фокусировалась на изучении немецкой литературы в исторической перспективе. Как должен был «теоретик медиа» зарабатывать на жизнь? На верную дорогу указывали видео-арт, культура андерграунда, цифровые утопии и хакерские конгрессы.

Пятью годами позже я так и не исправил ситуацию со своей работой, но, так или иначе, ушел с пособия, поскольку начал продавать эссе на темы, связанные с искусством и медиа, читать лекции, а также заниматься организационной работой на амстердамской культурной сцене (на тот момент уже захваченной беби-бумерами), работая на полставки в голландской вещательной компании VPRO. В 1992 году я зарабатывал 700$ в месяц, немногим больше пособия по безработице. После 1989 года мир столкнулся с очередной экономической рецессией. Несмотря на это, «новые медиа» выстрелили под спекулятивными наименованиями типа «мультимедиа», «виртуальная реальность» и «киберпространство». В начале 1993 года я получил доступ в интернет. С помощью моих друзей-хакеров, я выложил весь архив моих оцифрованных текстов, который уже успел стать довольно внушительным с тех пор, как я начал пользоваться персональным компьютером в 1987 году. В этом контексте я впервые запустил публичную дискуссию по поводу отсутствия «интернет-экономики». Мне много раз с воодушевлением говорили о том, что весь контент будет «бесплатным». Пользователи будут платить провайдерам за доступ, а также продолжат приобретать новое и прокачивать старое железо, включая ПК, мониторы, принтеры и модемы. В случае с софтом ситуация не была такой ясной. С самого начала существовали условно-бесплатные программы (shareware) и бесплатный софт в качестве оппозиции патентованным версиям; игры были другой серой зоной. Как в этом разобраться?

Мои друзья-хакеры говорили мне: «Если тебе не нравятся старые медиа и работа в университете, попробуй найти грант для художников или работу в культурной сфере, но не рассчитывай, что интернет обеспечит тебе доход». Я не согласился, но принял к сведению их советы: «Найди работу на дневное время, и самовыражайся как угодно по ночам. Зажги киберпространство. Это в любом случае судьба писательства и всех других форм искусства». Или: «Стань предпринимателем и открой собственный бизнес. Переквалифицируйся, научись программировать и стань одним из нас». В 1993 году можно было заработать серьезные деньги, занимаясь веб-дизайном, но, опять же, это не было производством контента и в целом казалось распиаренной временной возможностью. Писательство, будь то журналистика, проза, поэзия или критика, все еще финансировалось только через культурные фонды или традиционных издателей и в связи с этим было максимально депрофессионализировано – или «демократизировано», если выразиться более мягко. Действительно, интернет собирался разрушить все индустрии, и текст был его первой жертвой – этакий напстеровский [128] момент avant la lettre.

Середина 1990-х – это ключевой период в «доткомовской» саге. Его либертарианский дух был отлично запечатлен Ричардом Барбруком и Энди Кэмероном в их прорывном эссе 1995 года «Калифорнийская идеология». Несколько критических элементов, впрочем, в нем были упущены, в том числе экономика «свободного» и роль венчурного капитала и IPO в доткомовских бизнес-планах. Все интернет-стартапы развивались по одной и той же схеме: старались привлечь критическую массу пользователей за максимально короткий промежуток времени. Доля рынка была более важна, чем устойчивый источник доходов. В этой циничной модели изначально принималось за данность то, что большинство стартапов проваливаются и за одной-двумя историями успеха, когда стартап добрался-таки до биржи или был продан крупным игрокам, таким как Google или Facebook, скрываются многочисленные истории падений.

Годы ушли на расшифровку идеологии журнала Wired, проданного в 1998 году. Где-то в 1997-м, когда роль искусства и культуры стала менее важна и все захватил бизнес, журналы Red Herring и Fast Company наконец-то начали предлагать прямолинейные тексты об экономических предпосылках доткомовской лихорадки. В ту пору на эту тему почти не было книг, да и критической литературы практически не существовало – и тогда, к концу 2000 года, прежде чем мы поняли, что может произойти, рынок рухнул. Настало время Джорджа Буша-младшего и 9/11. Ревущие 1990-е были позади, миллениалы отмечали начало своей эпохи.

Классическое исследование того, как интернет разрушил Сан-Франциско, которое стоит прочитать и сегодня, – это книга Паулины Борсук «Cyberselfish», вышедшая в 2000 году [129]. Борсук должна быть причислена к первому поколению калифорнийских критиков интернета, писавших на десятилетие раньше Карра, Ланье, Кина, Теркл и Морозова, которые сегодня занимают центральное место на сцене. Как и во многом рассеянные инициативы (такие, как Bad Subjects [130]) и деятели, среди которых стоит упомянуть хотя бы Стива Сислера, Дэвида Хадсона и Фила Агра, Борсук была независимой писательницей и инсайдером Bay Area в Сан-Франциско, тесно связанной с основателем Wired Луи Розетто, и одной из первых критиков либертарианских тенденций, движущих Силиконовой Долиной.

За этим вскоре последовали занимательнейшие подсчеты взлетов и падений доткомов, многие из которых были опубликованы на сайте Fucked Company. Нашим единственным академическим защитником в то время была Саскиа Сассен, которая указывала на связь глобальных финансов с компьютерными сетями. Параллельно с ее комплексным макроанализом и с социологической оценкой «сетевого общества» Мануэля Кастельса начали появляться первые солидные работы – и тем не менее, ни один из этих проектов не разбирался напрямую с сумасшествием дотком-культуры. С 1997 по 2000 год в интернет-предприятия лились миллиарды долларов из пенсионных фондов, фондов взаимопомощи и т. д. Только часть этих инвестиций трансформировалась в фейковые компании, занимающиеся электронной коммерцией, такие как pets.com и boo.com. Значительно большая часть институциональных инвестиций пропала где-то в оптоволоконной инфраструктуре. Ни у кого не было выручки, все было основано на схемах будущего гиперроста на топливе из венчурного капитала. В золотые дни неолиберализма десятки тысяч дизайнеров, музыкантов, инженеров и социологов быстро переквалифицировались в HTML-программистов, менеджеров по коммуникациям и связям с общественностью и IT-консультантов – только для того, чтобы вновь обнаружить себя безработными спустя несколько лет, когда пузырь лопнет. Можем ли мы назвать это экономикой?

Один из способов уравновешивать безжалостные волны приватизации и биржевое сумасшествие – крепко ухватиться за идею интернета как публичной инфраструктуры. Интернет, вопреки своему военному и академическому бэкграунду, должен гарантировать «доступ для всех». «Нам нужны полосы» – таков был слоган проекта Hybrid Workspace, недельной кампании в ходе documenta X, которую курировала Катрин Давид в 1997-м [131]. Та же самая группа, которую координировало Waag Society в Амстердаме, где я работал научным сотрудником на полставки, создала похожий проект «Free for What?» снаружи музея Киасма в конце 1999 года – это была попытка проанализировать роль «свободного» в более широкой политической экономики сети.

Тогда, в ревущие девяностые, задержки в восприятии беспокоили меня так же часто, как и сейчас. Кому выгодно, что мы недостаточно быстро понимаем бизнес-модель Facebook? Какие факторы превращают нас из героических субъектов в угрюмых потребителей, которые просто на что-нибудь кликают? Почему, даже если мы прилагаем все усилия, как индивидуально, так и коллективно в сетях и исследовательских группах, мы все равно понимаем динамику современного капитализма только ретроспективно? В этом ли причина того, что у нас нет авангарда? Сегодня кажется, что все, что мы можем – это бороться с причинами предыдущей рецессии. Пока я это пишу, мы все еще оцениваем последствия кризиса 2007–2008 гг., хотя прошло уже столько лет. Начало распространяться базовое понимание деривативов и высокочастотного трейдинга (спасибо Скотту Патерсону, Майклу Льюису и др.), и в то же время безработица, вызванная кризисом евро, остается на невообразимо высоком уровне, стагнация становится перманентной, а дыры в бюджете уничтожают инфраструктуру, здравоохранение и культуру. Экономика и ее обсуждение в целом продолжают стагнировать: мы словно ожидаем восстановления, которое никогда не настанет.

С тех пор, как были запущены инициативы типа почтовой рассылки nettime (1995 год), в университетах и за их пределами прилагались коллективные усилия для того, чтобы развить политэкономию интернета, основываясь на культурной, политической и экономической перспективах. В феврале 2000 года, сразу после победы над Проблемой 2000 года [132] и объявления о слиянии AOL и Time Warner, пузырь доткомов лопнул. Запоздалой попыткой проанализировать «Новую Экономику» и объединить критические голоса с обеих сторон Атлантического океана был фестиваль Tulipomania Dotcom (Амстердам/Франкфурт, июль 2000), проведенный вскоре после краха NASDAQ (середина апреля 2000). Всем хорошо известны истории первых биржевых помешательств в начале XVII века, во время пузыря Южного моря и краха 1929 года. Здесь все повторилось прямо под нашим носом, в нашем собственном секторе – с разрушительными последствиями.

Такие проекты, как Tulipomania Dotcom, заставляли нас смотреть на более широкую картину глобальных финансов: Уолл-стрит, хедж-фонды и высокоскоростной трейдинг. Почему невозможно было вообразить устойчивый источник дохода для нетехнических работников, которые были непосредственно связаны с сетевой сферой? Почему IT-отрасль последовательно исключала художников и производителей контента и вознаграждала только горстку предпринимателей и технических специалистов? Возможно, за исключением нескольких лет в течение бума, за это десятилетие ничего особенно не изменилось. Это – не экономика. На самом деле, вскоре после взрыва «дотбомб», армии веб-дизайнеров и проектных менеджеров потеряли свои работы и вернулись в родные городки к предыдущим профессиям. И все же «прекариат» должен был стать еще беднее. В 2002 году я вернулся в университет после двух десятилетий работы в качестве теоретика на фрилансе, чтобы получить PhD в Мельбурне за работу о критических теориях интернета. «Sexy but poor» («сексуальный, но бедный») – таким был слоган Берлина. Но то, что такие критики, как я, пережили в 1990-е, вскоре перешло в соседние профессиональные сферы, такие как театр, издательское дело и кинокритика, а также расследовательская журналистика, фотография и независимое радио; все они составили один глобальный разоренный «креативный класс». После отмены государственных субсидий для маленьких и наиболее экспериментальных инициатив, оставшиеся оплачиваемые работы перешли в рекламу и пиар.

После получения исследовательской позиции в Амстердаме – карьерный шаг, на который были вынуждены пойти многие мои знакомые критики и художники – в 2004 году я смог запустить Институт сетевых культур (Institute of Network Cultures). Когда после 2000 года значительно снизилось количество вакансий, связанных с интернет-индустрией, прием на работу штатного теоретика был нереалистичной идеей. Напротив, упор делался на маркетинг и юзабилити. Первым большим мероприятием, организованным моей свежесформированной исследовательской группой в политехническом Hogeschool van Amsterdam (HvA), была «Декада Веб-Дизайна» в январе 2005-го – событие, в рамках которого рассматривалась меняющаяся экономика этой молодой профессии. За ним в ноябре 2006-го последовало MyCreativity, где обсуждалось жалкое состояние процедурной стороны «креативных индустрий», которые только недавно достигли Европы, прибыв из Великобритании и Австралии. Интернет теперь ассоциировался не с миллионерами, а с быстро развивающейся культурой прекариата.

В связи с развитием блогов и «культуры шаблонов» в качестве незамедлительной реакции на крах доткомов уже не было необходимости в создании веб-сайтов с нуля. Цена услуг веб-дизайнеров рухнула, и боты также начали захватывать сферу простых редакторских задач. Гики, создающие софт для блогов, вновь не смогли встроить монетизацию в свои системы, и вскоре люди, увлеченные «партиципаторной культурой», вновь стали жертвой той же самой логики культуры свободного. На этот раз во главе этой культуры такие визионеры, как Генри Дженкинс, который противостоял профессионализации (то есть, оплате) писательского дела в интернете, и вместо этого восхвалял демократическую природу веб 2.0, которую столь просто могут эксплуатировать посредники. В рассылке iDC механизмы были описаны следующим образом: «В случае с веб 2.0 идеология Силиконовой Долины всегда имела два неразрывно связанных аспекта: открытые системы с одной стороны и знание, что „пользователи повышают стоимость“, – с другой. Да, пользователи повышают стоимость, и их труд не оплачивается, но они еще больше повышают стоимость, если ты можешь собрать и монетизировать данные об их поведении» [133].

Горстка блогеров теперь могла заработать на синдикации их контента, сочетаемого с баннерами и микровыручкой от количества кликов, подсчитанных Amazon, Google AdSense и Google AdWords. Заметный вклад в сети со стороны других людей был в итоге перехвачен индустрией старых медиа – одним из наиболее показательных примеров остается Huffington Post: его авторитетное сообщество авторов подало в суд на владельца сайта, Арианну Хаффингтон, когда за счет продажи «ее» сайта AOL она получила 315 миллионов долларов, заработанных их добровольным трудом [134]. Если они создали контент сайта Huffington Post таким, какой он есть, то, действительно, разве не справедливо было бы им претендовать на часть денег от продажи? Свободное официально начало терять свое невинное лицо.

Последующий период, когда веб 2.0 консолидировался, превратившись в «социальные медиа», был охарактеризован как триумф логики «победитель получает все», которую при поддержке венчурного капитала насадили доткомы 1990-х. Интернет-экономика оказалась не свободным рынком, а идеальной почвой для монополий с либертарианскими картелями, потихоньку манипулирующими Силиконовым консенсусом. Секторы недвижимости и финансовых сервисов, проблемы которых привели к кризису 2007–2008 годов, не повлияли на интернет-экономику. Продолжился быстрый рост, на этот раз простимулированный новыми пользователями из Азии и Африки, а также распространением смартфонов и планшетов. Интернет-экономика, изначально укорененная в IT и индустрии медиа, начала встраиваться в другие экономические сектора, от розничных продаж и сервисов до здравоохранения, логистики и сельского хозяйства. Vergesellschaftung (становление обществом), как очень мило обозначили этот процесс в Германии, превратило интернет в огромную вычислительную машину, основанную на неизвестных широким кругам протоколах, которые до сих пор воспроизводят идеологию свободного. Ни один индивид и ни одна профессия, вне зависимости от своей традиционности или заброшенности, не смогли избежать ее влияния. Критика ряда «паразитических» стратегий теперь стала частью общего культурного ландшафта. «Если ты не платишь, значит ты сам – продукт» – это больше не эксклюзивная мысль меньшинства, а коллективное знание онлайн-масс.

В начале 1990-х я рисовал в своем воображении вооруженную интернет-технологиями аудиторию, которая бы читала или скачивала мои эссе за небольшую плату при помощи встроенных peer-to-peer систем микроплатежей, спроектированных в соответствии с распределенной природой компьютерной сети. Если данные могут распространяться децентрализованно, то почему нельзя к этому добавить небольшие цифровые системы микроплатежей? Вариантами прямых платежей могут быть модели подписки или карты с небольшим кредитным хранилищем. Группа хакеров и крипто-экспертов из Амстердама работала над этой самой идеей. Я посещал ряд презентаций Дэвида Чаума, американского основателя Digi-Cash, который на тот момент работал в Центре Математики и Информатики UvA в восточном Амстердаме, где располагался один из первых узлов сети в Европе. В 1993 году я продюсировал часовое радиошоу с Чаумом, в котором он рассказывал о своей борьбе с американскими кредитными организациями, банками и патентами и о значимости анонимности и шифрования информации для будущих систем онлайн-платежей [135].

Вызов, который стоит перед нами, – это строительство и применение на практике в сети бизнес-моделей, основанных на peer-to-peer коммуникации. Эти модели должны стоять на службе у культуры, которая борется против эксплуатации за более эгалитарные способы распределения благ, которые она производит. Срочно нужна система, позволяющая тем, кто выполняет реальную работу, рассчитывать на достойную зарплату; и эта система не должна отклоняться в сторону наибольшей выгоды для основателей и первопроходцев. Одно ясно точно: время жалоб на прекариатизацию прошло. Мы не только нуждаемся в том, чтобы наш труд был оплачен; нам нужно бороться за радикальные изменения в системе управления в комбинации с созданием новых моделей для маленьких сетевых единиц, генерирующих доход. Забастовки должников ради списания долгов не ставят под вопрос господствующее определение денег и их функции. Большая часть пользователей сегодня осознает циничность логики «свободного», в которой они запутаны. Настало время монетарных экспериментов. К 2015 году криптовалюты и общественный гнев по поводу бедности в эпоху слишком-больших-чтобы-лопнуть банков стали нераздельными элементами теории и практики [136].

6. После хайпа социальных медиа: справляясь с информационной перегрузкой (2015)

«Твоя репутация в Facebook не даст тебе ипотеку» (Джарон Ланье)

Искусство игнорировать запросы на добавление в друзья

«В три часа ночи, когда я измотан, но не могу уснуть, я иногда листаю ленту Twitter и читаю глупости, чтобы еще сильней злиться на человечество, а также слушаю Тома Уэйтса, чтобы тот вернул мне в него веру» (Мики МакДона – Управление нравом)

«Я не пророк; мое занятие – прорубать окна там, где раньше были только стены» (Мишель Фуко)

«Чушь – это новая мудрость» (@ProfJeffJarvis)

«Я знаю, как это все закончится: однажды меня объявят „врагом веба“ и ликвидируют. Господи, почему это так ужасно – много писать об интернете?» (Евгений Морозов)

Cataclysmic Communications Inc – Растущая неактуальность iУлучшения (iEnhancement)

«Facebook будет сообщать пользователям, что за ними следят» (NYT)

«У меня больше данных, чем у тебя» (Йен Богост)

«Форумы – это темная материя интернета, его би-муви. Но они имеют значение» (Джефф Артвуд)

Неизбежный тред под названием «разве мы не делали это уже семнадцать раз?»

«Раз мир переходит в состояние безумия, то нам нужна его безумная оценка» (Жан Бодрийяр)

Хантер нажал «игнорировать».

Еще совсем недавно мы обсуждали и исследовали побочные эффекты социальных медиа вроде одиночества (Шерри Теркл), глупости (Эндрю Кин) или изменений работы мозга (Николас Карр). Сегодня дебаты двинулись в сторону вопросов этичного дизайна. Проще говоря, это дебаты о том, как управлять нашей занятой жизнью [137]. Фукольдианский переход к этике и технологиям себя произошел тогда, когда мы оставили позади начальный этап хайпа и массового освоения социальных медиа и начали серьезно думать о роли платформ в долгосрочной перспективе. Можно ли вести осмысленную жизнь со смартфоном или наша единственная опция – это выключить его и забыть о нем? Должны ли мы провести остаток своих дней в беспокойстве и хлопотах, ретвитя друг друга? Можно ли уточнить у Долины, когда будет покончено с этой социальной прихотью? Мы почти готовы к новому этапу. Время запостить картинку с #lolcat.

Спустя век после фаустовского переваривания опыта Первой мировой войны у Шпенглера мы снова слышим знакомые нотки «Заката Европы», которые в этот раз были тщательно описаны экономисткой Дамбисой Мойо [138]. Сегодня, когда доступ к социальным сетям перестал быть ограниченным, теории, до этого утверждавшие их утопическую и демократическую сущность, должны быть скорректированы. Где был интернет в Сирии в 2012-м? Интернет-сети скорее помогли росту Исламского государства в 2014-м, а не остановили его. Между тем, мейнстримовый дискурс об интернете выдохся. Помните старые-добрые времена «полезных идиотов» типа Стивена Джонсона, Клэя Ширки и Джеффа Джарвиса? И как Евгений Морозов боролся с ними за верховную власть над американской либеральной территорией мнений? Куда пропали все эти IT-евангелисты? Кажется, что интернет стал всем тем, чем его никто не хотел видеть [139]. Стали ли социальные медиа гвоздем в крышке гроба газетных колумнистов, которых выкидывают на обочину сетевые потоки дерьма? Очевидно, что социальные медиа способствуют эрозии доверия к мейнстриму [140]. Как говорит Джеймс Глик, «Twitter – это гигантский бардак из клятв, пожеланий, указаний, петиций, исков, просьб, законов, жалоб и обид» [141]. Кто поможет нам сегодня отыскать правила, обязательства и запреты цифровой сетевой коммуникации? Где найти стоическое спокойствие в этом океане популистского возмущения?

Интернет и смартфоны останутся с нами и мягко сольются с нашей пораженной кризисом неолиберальной эпохой, отмеченной также экономической стагнацией, популистской тревогой и медиаспектаклем. Вопрос не в том, каков потенциал новых медиа и какое воздействие на общество они могут иметь, а в том, как нам справиться с реальностью этой сюрреальности. Это уже не Фуко надзора и наказания, а поздний Фуко, писавший об этической заботе о себе. Как придать форму искусству жизни, когда столько всего происходит одновременно? Исследования блогов уже делали акцент на генеалогии формы исповеди у Фуко и анализировали пользовательский контент веб 2.0 как машину по самопродвижению. Критический разбор селфи также указывает на похожую культуру нарциссизма [142]. После раннего фокуса на потенциале сетей расширять права и возможности пользователей, внимание сместилось в сторону эстетики ментального и психического здоровья. Можно ли рассуждать о «добродетели нетворкинга», которая определяет, что нам надо говорить и когда заткнуться, что сохранять и когда объединяться, когда отключаться и во что вовлекаться? Как в эпоху стандартизированных товаров и сервисов жизнь каждого человека может стать произведением искусства?

В то время как большинство художников, активистов и академиков рассматривают социальные медиа как ряд технологий господства, авторы, работы которых я обсуждаю в этой главе, исследуют возможность изменения образа жизни. Хиппи разрабатывают методы терапии, хипстеры создают приложения, а на суверенное игнорирование интенсивных сигналов нашей технологизированной повседневности способны явно не все. Кроме того, отвлекаться не так уж плохо. Отвлечение, будучи сидящим глубоко внутри нас животным наследием, помогает нам фокусироваться на потенциальных опасностях, исходящих из разных источников. Можно ли все еще считать талантом способность фокусироваться на нескольких задачах одновременно? И хотя за данными рассуждениями показывается голова бебибумерского мышления, некоторые из этих вопросов действительно крайне серьезны.

Давайте остановимся на Европе, погрузимся в историю и обсудим работу немецкого исследователя литературы Петры Леффлер, чей исторический анализ проблемы внимания в XX веке был опубликован на немецком в 2014 году. Она подошла к этому вопросу скорее в ключе герменевтического дискурс-анализа, нежели с позиций медиаархеологии. Согласно ее работе, предполагаемое снижение концентрации и сегодняшняя невозможность читать длинные и сложные тексты начинают оказывать влияние на будущее исследований в целом. Социальные медиа при этом делают только хуже. Человечество вновь катится по наклонной, на этот раз занятое мультитаскингом со смартфоном в руке. Пока сектор образования и IT-индустрия продвигают использование в классах планшетов (сегодня в центре хайпа – массовые открытые онлайн-курсы), лишь горстка экспертов предупреждает о долгосрочных последствиях. Отсутствие дискуссии и четкой стратегии порождает целый ряд популярных мифов. Дебаты быстро поляризуются, и любое беспокойство объясняют поколенческими различиями и технофобией. Тем не менее, среди миллионов людей, работающих за компьютерами, продолжают распространяться и расти заболевания: от снижения зрения, синдрома дефицита внимания с сопутствующими проблемами от приема препаратов типа риталина, синдрома запястного канала и травм от повторяющихся нагрузок (RSI), до неправильной осанки из-за плохого дизайна периферийного оборудования, что ведет к широко распространенным проблемам с позвонками. Звучат разговоры о мутациях мозга, как например, в работах немецкого психиатра Манфреда Шпитцера. Осталось ли еще место для «исцеляющих эффектов грез» среди этого пугающего распространения постмодернистских заболеваний? В исследовании Леффлер мы с удивлением обнаруживаем, что такие авторы, как Кракауэр и Беньямин, на самом деле положительно относились к отвлечению (distraction). Очень давно еще Мишель де Монтень рекомендовал отвлечение внимания как утешение для страдающих душ. В анализе раннего кино у Леффлер мы видим, как развлечение возникло как право рабочего класса и как необходимая часть воспроизводства рабочей силы. Отвлечение рассматривалось как вполне реальное классовое требование, а не просто как заговор сил гегемонии с целью обдурить своих подчиненных. В этой перспективе внимание становится дисциплинирующей силой. В интервью мне Леффлер заявила, что, «следуя за философами типа Канта и психологами вроде Рибо, я думаю, что определенный уровень отвлечения не только необходим для баланса, а также является общим состоянием тела и сознания» [143].

По мнению Леффлер, мы сейчас живем в неопределенной переходной эпохе: «Именно поэтому формулы, обещающие легкие решения, так приветствуются. Концепты нейронаук часто основаны на односторонних моделях отношений между телом и сознанием и нередко оставляют за скобками социальные и средовые факторы. У историков науки типа Кангилема и Фуко можно узнать, как психиатрические модели дефектов мозга и ментальных аномалий не только отражают социальные тревоги, но и производят знание того, что определяется как нормальное. И мы как исследователи таких дискурсов должны сегодня эти тревоги называть. Тем не менее, я бы не считала отвлечение метафорой. По факту, это конкретная телесная фаза и состояние сознания. Оно реально. С ним невозможно справиться, если называть его физическим недостатком или болезнью и просто закидываться таблетками и отключать электронные устройства».

Снова остается открытым поставленный Фуко вопрос о том, как минимизировать господство и дать жизнь новым технологиям себя. Также нам еще только предстоит понять, почему интернет-индустрия породила своих монстров централизации и контроля (через картель, состоящий из Google, Facebook, Apple, Amazon), в то же самое время обещая нечто совершенно противоположное. Понятное дело, что отцы-основатели интернета молчат об этой проблеме и никто не допытывается у них, несут ли они прямую ответственность за траекторию развития своей индустрии. Мы знаем, что они – часть проблемы, а не ее решения. Но меня больше беспокоит наше выживание как вопрос наличия пространства для мысли и действия. Какие техники эффективно снижают социальный шум и упорядочивают перманентные потоки данных, требующих нашего внимания? Какие типы платформ могут обеспечить долгосрочные формы организации? Мы не говорим здесь просто о фильтрах, удаляющих спам или цифровые следы ваших бывших. Как видно по сегодняшним дискуссиям в интернете, речь идет о привычке, тренировке и повторении, как то подчеркивал еще Аристотель. Конечного решения нет. Нам нужно будет постоянно работать над своим ментальным состоянием, чтобы фокусироваться, при этом оставаясь открытыми для новых потоков и исторических скачков, ставящих под вопрос основу того пути, по которому мы движемся. Это не просто вопрос честного распределения концентрации. Когда мы приветствуем Другого? А когда Другой становится Чужим, которого следует заглушить? Когда мы прекращаем поиск информации и начинаем создавать? Бывает время, когда для мобилизации и временного господства над спектаклем надо применить все оружие коммуникации в реальном времени, но должен наступить и вечер, когда придет пора расслабиться и открыть другие двери восприятия. Но когда время мобилизации действительно наступит?

Уже доказано, что просто публичной критики всех в мире фейсбуков не достаточно. Есть надежда, что молодежь одолеет скука, и пользователи двинутся дальше, забыв о нынешних платформах спустя недели или месяцы после того, как разлогинились (как это и случилось с Bibo, Hyves, StudiVZ, Orkut, MySpace). Не круто сидеть на одной платформе со своими родителями, родственниками и учителями. Подразумевается, что за героическим жестом небольшого количества ушедших пользователей последует молчаливый исход множеств. И хотя в долгосрочной перспективе это может оказаться неизбежным, постоянная миграция с одного сервиса на другой не позволяет избавиться ни от коллективного чувства беспокойства, ни от подверженности продолжающемуся производству невежества и стимулированному культурой сомнению. Согласно бельгийскому поп-психиатру Дирку де Вахтеру, автору работы «Пограничное время» («Borderline Times»), жители Запада страдают хроническим чувством пустоты. Его немецким товарищем мог бы стать Манфред Шпитцер, который в своей книге «Цифровая деменция» («Digital Dementia») пишет, что использование в школах планшетов и социальных медиа приведет к ухудшению социальных навыков и депрессии. Исследование интенсивного использования социальных медиа становится таким образом частью более широкого социального анализа, который связывает сети с синдромом дефицита внимания и глобализацией. Вместо того чтобы объявлять социальные медиа актуальным симптомом некоего сингулярного неприкасаемого зла, мы должны взглянуть на интернет через взаимодействие культур пользования и технологических посылок основателей и кодеров этих систем.

Необходимо создать дизайн ежедневных ритуалов сетевого суверенитета. Мы не должны больше теряться в бесконечном пролистывании, серфинге и поиске. И хотя сегодня это может звучать как беспокойство из 1990-х, но существует реальная опасность rienisme – нигилизма, который возникает, когда техно-социальная рутина становится бессмысленной, и уже даже нет повода кликнуть на кнопку «пожаловаться»: когда скуку больше нельзя отделить от технологий. Мы бесцельно листаем ленту, стоя в лифте или на платформе в ожидании поезда. Именно в такие моменты надо придумывать энергичные формы высвобождения из виртуального мира. Но как потерять интерес к чему-то, что создавали как нечто жизненно важное? Это уже не диалектика запоминания и забвения, как в конце XX века. В Facebook нельзя запомнить что-либо богатое на события (в основном это расставания и разводы). Более прилипчивыми оказываются микротравмы: неудачный комментарий, стычки с бывшими, сталкеры и хулиганы, стыдная фотография. В конце концов, это все просто трафик. В этой истории о кибернетической среде остается неясно, как справляться с событиями, в которых нет событий – когда сидишь у берега киберреки, уткнувшись взглядом в текущую мимо воду [144]. Социальные медиа текучи еще и из-за своей «тирании неформального», которое остается слишком вторичным и незавершенным, чтобы его должным образом хранить и помнить. Виктор Майер-Шенбергер, автор «Delete: The Virtue of Forgetting in the Digital Age», может оказаться прав, заявляя, что вся цифровая информация может и будет сохраняться, и ее нелегко будет потерять. Однако архитектура сегодняшних социальных медиа развивается в обратном направлении. Хотите найти тот самый твит, e-mail или статус в Facebook, который спустя пять лет оказался вдруг так важен? Что ж, удачи. Будучи лишь временными системами для ссылок и апдейтов, до которых сложно добраться через поисковики, социальные медиа подчинены Вечному настоящему нашего Я.

Если мы сконцентрируемся только на интернет-дебатах, то очевидно, что господство ньюэйджевских трендов из буйных 1990-х постепенно теряет силу. Волны социальных конфликтов отодвинули в сторону холистический подход к телу и душе. Ньюэйджевская фракция уклонялась от негативной критики, в первую очередь, корпоративного капитализма. Тем не менее, Google все еще, видимо, не может быть злом [145]. Мы все еще используем технологии, чтобы «расцвести». Как говорит коллективный оракул в лице Википедии, «цветение (thriving) – это состояние за пределами простого выживания, подразумевающее рост и позитивное развитие». Согласно такому настойчивому позитивизму, наша воля якобы достаточно сильна, чтобы так «согнуть» машины, что они в конце концов начнут работать на нас, а не наоборот. Так что это не миру IT надо меняться, а нам, ведь это наша ошибка! В рамках такой технической модели нам, как сознательным гражданам-потребителям, предлагают держаться стаей, а бизнес-сообщество само потом подтянется. Facebook не может участвовать в заговорах (например, сотрудничая с ЦРУ и АНБ), потому что Facebook – это все «мы». Мы его работники, инвесторы, первые пользователи, разработчики приложений, SMM-менеджеры и кто только не. Мы и правда можем на время расстроиться из-за истории с АНБ, но подозревать в чем-то бизнес-модели интернет-стартапов как-то не принято.

В этом контексте те, кто поддерживает вредное дело социальных медиа, которое им наивно представляется самой доступной силой добра, думают, что они подписались на курс по саморазвитию. Пользователь старается «расцвести» в постоянном потоке твитов, апдейтов, откликов и писем, пока не наступает время для следующего гаджета. С полки книг по саморазвитию этому обманчивому оптимизму отвечает работа «Information Diet» (2012) калифорнийского IT-профессионала Клея Джонсона, который пишет об информационном ожирении и о том, как распознать его симптомы [146]. Джонсон обсуждает ингредиенты «здоровой» информационной диеты и то, как развивать грамотность для мира данных, которая также поспособствует доступу к информации. Информационное ожирение начинается тогда, когда в обществе ослабевает консенсус насчет того, что есть правда, а что нет, и тогда самая странная информация может обрести важный статус очевидного «знания». Для Джонсона параллели между потреблением еды и информации являются не метафорой, а реальностью. Нет такой вещи как информационная перегрузка – все дело в сознательном потреблении.

Но для того чтобы справиться с полной силой отвлечения и не утонуть в книгах по саморазвитию, нужно более тонкое мышление. Почему вообще мы должны думать о нашей жизни как о чем-то, что должно быть исправлено? Разве мы уже не хотим, чтобы наша работа, наша жизнь и наша личность были частью чего-то большего?

Мы можем сколько угодно читать о фактах, но они отказываются превращаться в систему. Некоторые говорят о протекающих онлайн ментальных процессах, формирующих своего рода защитный экран, от которого отскакивает приближающаяся к нам информация, так что большинство ее фрагментов становится сложно переварить. Жан Бодрийяр в свое время хвалил такое самообладание, называя его «пассивным безразличием». Теперь оно превратилось в культурную норму, результатом чего стало своего рода «эпистемологическое замыкание». При постоянной подверженности работе интерактивных медиа ослабляется чувство времени и происходят нарушения внимания. Джонсон в своей книге отмечает собственную потерю кратковременной памяти. Постоянное чрезмерное потребление специализированного знания ведет к искаженному чувству гиперреальности. Инфо-веганским решением была бы работа над силой воли – исполнительной функцией для улучшения концентрации, которую можно натренировать. Кто-то устанавливает RescueTime – софт, который отслеживает, на что вы обращаете внимание, и каждую неделю присылает вам результаты вашей продуктивности.

Более серьезным вопросом является тип тренинга, который предложил Петер Слотердайк в своей работе 2009 года «Ты должен изменить свою жизнь» («Du Muss Dein Leben Andern») [147]. Что странно и даже радикально, предложенный им антропо-технологический подход оказывается цикличным, чем отличается от рационального IT-мира разработчиков с их линейной развитием и подрывным этосом. Слотердайк говорит в большей степени о настоящей тренировке, а не о концептах и отладке. Улучшение должно стать результатом всей этой технокультурной гимнастики. Физические упражнения надо повторять регулярно, иначе они бесполезны. Если мы хотим выжить как индивиды со своими социальными связями и при этом сохранить какое-никакое отношение с потенциально аддиктивными гаджетами и онлайн-платформами, то нам нужно включать подлинный фитнес-режим – и не отключать его. Посещение групп анонимных пользователей может помочь в экстремальных случаях, но обычным пользователям нужны недраматичные триггеры, которые бы в обычной жизни позволяли как освобождаться от гаджетов, так и лучше взаимодействовать с ними.

В среде, где постоянные улучшения и смены парадигм происходят за одну ночь и где царствует планируемое устаревание, логику повторения как способа обучения и развития можно объявить консервативной и анти-инновационной. Но все равно акцент Слотердайка на упражнениях и повторении, вкупе с аргументами Ричарда Сеннета (в работе «The Craftsman») в пользу развития практических навыков, позволяют нам обращать внимание на инструменты типа дневников, которые дают возможность задавать себе задачи на день и рефлексировать над достигнутыми улучшениями вечером. Социальные медиа и новости в реальном времени с их подрывной природой должны найти свое место в этой модели. Очевидно, что Слотердайк остался в сомнениях насчет использования информационных технологий. Занятно, но он вряд ли думает об этом. На 637 страницах дневников, изданных в 2012 году под названием «Zeilen und Tage», я насчитал только одно упоминание интернета, когда он описывает его как всемирный базар и корзину для овощей. То же самое можно сказать и о Славое Жижеке, признающем, что он не самый хипповый философ на свете [148]. И хотя оба активно используют компьютеры, интернет и Википедию, интернет в целом не стал их предметом исследования, по крайней мере пока.

Из сегодняшнего кризиса нет простого выхода, и символической негацией, привилегиями отключения и красивыми слоганами тут не отделаться. Как ежедневно справляться с релятивизмом данных, умственным переутомлением и проблемами со спиной? Один вариант – это скачать приложения для борьбы со стрессом типа StayFocused и Freedom, которые «созданы для того, чтобы пользователь держался подальше от компьютера до 8 часов за раз». Но загрузкой большего числа приложений проблему не решить. Преодолеть нужно не технологию, а усвоенные привычки, в первую очередь те, которые заставляют тратить много времени на популярные приложения. В отличие от знания, которое мы приобретаем, на которое натыкаемся и которое затем сохраняем, интерпретируем, распространяем и запоминаем, над нашим отношением к перегрузке и мультитаскингу нужно работать постоянно. Иначе мы лишаемся нашего «состояния» и сваливаемся обратно в режим паники и безразличия.

Для Говарда Рейнгольда это все не новость. Он открыто обсуждает баланс между бдительностью и умным обращением с компьютером. В своей книге «Net Smart: How to Thrive Online» он ссылается на исследования мозга в ранних 1970-х и «нейролингвистическое программирование», выступая против нашего захвата потоком статусов. Вместо этого он предлагает держать его на ментальной дистанции [149]. На кону стоит чувство, что ты снова вернул контроль, набрался уверенности и достиг независимости. Существует движение за тактическое разъединение, и в этом контексте метафора аддикции ведет нас неверным путем. Речь не идет о том, что за тотальным вовлечением в социальные медиа последует полный уход. В случае социальных медиа последняя опция часто по социальным и экономическим причинам невозможна. Кто может позволить себе поставить в опасность свой социальный капитал? Рейнгольд в курсе всего этого и предлагает своим читателям целый ряд практических гайдлайнов по тому, как управлять медиа. Он не очень хорош в полемике, и его дискуссия с американской волной техно-пессимистов не убедительна (в конце концов, большую часть своей жизни он провел у залива Сан-Франциско, изучая духовные и коллективные измерения онлайн-коммуникации). Но ему удается идентифицировать кое-какие полезные моменты цифровой грамотности.

В книге «Net Smart» и в видеолекциях Рейнгольда на эти темы привлекает больше всего то, как они актуальны для нашей повседневной жизни, избегая одновременно и чистого утопизма, и безжалостной деконструкции корпоративной повестки гигантов Силиконовой Долины. Рейнгольд не является хардкорным визионером Долины типа Кевина Келли или Стюарта Бренда или же континентальным критиком. Как у автора о технологиях, у него не было классической американской академической карьеры, хотя он и давал в последнее время лекции в Стэнфорде. Это замечательный и тонкий педагог, который верит во «внутреннюю дисциплину, а не в аскетический уход». По сути, «Net Smart» – это памфлет о пользе публичного образования. Самоконтролю и другим аспектам грамотности в социальных медиа надо обучать. Мы не рождаемся с такими способностями, так что нам нужно научиться практике «кураторства в реальном времени». Отталкиваясь от работы «The Mindful Brain» Даниэля Зигера, Рейнгольд заявляет, что нам нужно пробудиться от автоматизированной жизни. Как говорит Зигер, нужно нечто большее, чем просто осведомленность: «Надо в принципе быть в курсе аспектов работы сознания. Осознанность помогает нам проснуться». Сколько из нас променяет удовольствие отвлекаться на такое состояние ума – это уже другой вопрос. Как нам всем уже известно, мы любим убивать время с помощью эскапистских социальных медиа, находясь в не-пространствах, окруженные не-людьми. Это логика циничного разума, скрывающаяся за рассуждениями вроде «Я осознаю, что я это все не осознаю». Рейнгольд учит нас трюкам для тренировки мозга, например, дыхательным упражнениям, которые впоследствии превращаются в привычку. Книга завершается выводом, что «возникает цифровой барьер между теми, кто знает, как использовать социальные медиа для личной пользы и коллективного действия, и теми, кто не знает».

Самые важные части книги, на мой взгляд, – это те, где Рейнгольд говорит о «Crap Detection» [150] – термине из 1960-х годов, который определенно заслуживает ренессанса и означает критическое отношение к информации. Каков политический, религиозный и идеологический бэкграунд того, кто сейчас говорит? Давайте устроим фактчекинг. Сегодня для этого имеется масса онлайн-инструментов, но немногие из нас догадываются об их существовании. Широкая нехватка грамотности при использовании поисковиков – это ключевая, но при этом классическая проблема. За в идеале встроенный crap detector ратовали и Эрнест Хемингуэй, и Нил Постман. Сегодня, когда пиар-агентов и советников по коммуникациям в десять раз больше, чем журналистов, которые традиционно отвечают за фактчекинг, пользователи должны все чаще делать свою домашнюю работу по фактчеку самостоятельно. Растущей группе пользователей в новинку, что не всегда надо верить тому, что написано. Как вскрыть псевдоинформацию в сообщениях научных центров, редакторов и консультантов? Другие фрагменты «Net Smart» восхваляют старые ценности борьбы с медиаманипуляцией, но сращивают их с продвинутым знанием о том, как надо управлять целым рядом исследовательских онлайн-инструментов с точки зрения функционала и юзабилити интерфейса. Рейнгольд демонстрирует свой рабочий стол целиком: у него большой экран, одновременно открыто много меню, но в то же время все под контролем. Все это называется личным дизайном инструментальной панели, о котором мы редко слышим, потому что упорядочивание рабочего стола считается приватным и даже постыдным делом. Рейнгольд говорит о менеджменте десктопа используя термин infotention, которым он обозначает «синхронизацию привычек вашего внимания с информационными инструментами», целью которой является улучшение поиска и управления информацией.

Социальные медиа часто изображают как необходимые и неизбежные каналы информации, которые, как считают Рейнгольд и Джонсон, никуда не исчезнут. Общительные европейские беби-бумеры могут считать эти платформы нигилистическими наркотическими передатчиками, распространяющими чувство, что нас бросили и оставили на причале. Для них линки, лайки и шеры продлевают системную скуку и тот нигилизм (rienisme), который ощущается как следствие гиперболизированной и коммодифицированной культуры «события», в которой все мы живем. Поэтому-то и удивляют такие тексты, как брошюра «Как процветать в цифровую эпоху» («How to Thrive in the Digital Age») Тома Чатфилда в серии School of Life Аллена де Боттона, которая стремится переизобрести жанр литературы по саморазвитию [151]. Никаких больше моралистских предостережений и благих советов, вроде тех, что давал Евгений Морозов, который при приближении дедлайна прятал в сундук свой смартфон и интернет-кабель. Удивительно, но рецепт Чатфилда – это политизация поля сетевой деятельности в духе Арабской весны, Occupy, WikiLeaks, Anonymous, пиратских партий и демонстраций против копирайта и в поддержку пирингового файлообмена. Нам хватает советов о том, как выкроить время, перестав использовать смартфоны. Романтизация офлайна как стиль жизни – это дохлый номер [152]. Даже «медленная политика» [153] может предложить больше, чем такой бредовый постцифровой патернализм. Дышится свободней, когда наконец оставил позади все эти ускоряющиеся события, когда какое-то время ничего не делаешь, пропадаешь, притворяешься, что живешь в согласии с природой и наслаждаешься заслуженным перерывом. Окей, а дальше-то что? Нас все равно все еще интересуют новые формы коллективной жизни. Мы вдруг оказываемся в гуще событий, историй, ситуаций и людей, которые заставляют нас забыть вопли электронной почты, водопады картинок в Tumblr и рутину Twitter. Сколько еще нам ждать прихода прямой коммуникации?

Здесь стоит вернуться к Петре Леффлер, которую я спросил насчет моралистской позиции Адорно и его неприятии медиа как легкой формы развлечения. Что сказал бы об интернете Адорно, живи он и сегодня? По ее словам, «у Адорно в размышлениях о негативности искусство является автономной и альтернативной социальной сферой. И именно благодаря своей автономии и инаковости искусство обладает силой разрушать капиталистический порядок. Именно поэтому для этих мыслителей отторжение популярных развлекательных массмедиа не является вопросом морали. Это онтологический вопрос, потому что такие медиа не оставляют пространства для рефлексии над способом существования в капиталистическом обществе».

Однако, как обнаружила Леффлер, при более внимательном прочтении позиция Адорно на самом деле не так однозначна. «Когда я читала „Диалектику Просвещения“, то удивилась тому, как для Адорно и Хоркхаймера эксцесс отвлечения в своем экстремальном варианте становится близок искусству. Идея такого обращения с современными массмедиа, в первую очередь, с кино, как мне кажется, резонирует с идеей утопии отвлечения Зигфрида Кракауэра. В данном случае Адорно и Хоркхаймер высказывают революционную, на мой взгляд, мысль, что не что иное, как аккумуляция и интенсификация отвлечения могут выполнить задачу негации, изначально уготованную искусству, потому что оно полностью меняет состояние субъекта в мире. Помня об этом, спекулировать на тему того, что же сказал бы Адорно об интернете, было бы действительно забавно и, в конечном счете, менее элитистски».

7. Общество запроса: гуглизация нашей жизни (2011)

Посвящается Джозефу Вейценбауму

С развитием поисковиков стало невозможно отличить аристократические мысли от плебейских сплетен [154]. Различение высокого и низкого и их смешение в карнавале осталось в прошлом и не должно нас волновать. Сегодня вызывает тревогу новый феномен: поисковые механизмы выстраивают рейтинг на основании популярности, а не на основании правдивости. Поиск – это техно-культурный код, управляющий современной жизнью. Мы больше не заучиваем – мы ищем. С резким увеличением количества доступной информации наша жизнь становится все более и более завязанной на инструментах для поиска. Сегодня сложно представить ее без поисковиков. Мы ищем телефоны, адреса, часы работы, имена людей, информацию о рейсе и лучшей цене, и, в исступлении, объявляем постоянно растущее количество интеллектуального контента «информационной помойкой». Скоро мы будем только искать и теряться.

Мировую интеллектуальную элиту преследует призрак информационной перегрузки. Обычные люди отняли стратегические ресурсы и теперь засоряют когда-то тщательно контролировавшиеся медиаканалы. До интернета аристократический класс полагался на то, что он может отделить «праздную болтовню» от «знания». Но старые коммуникационные иерархии не просто взорвались – коммуникация как таковая приобрела статус атаки на мозг. Уровень шума достиг невообразимой высоты. Даже ласковые поздравления от семьи и друзей стали частью хора голосов, ожидающих ответа. Образованный класс раздражен, помимо всего прочего, тем, что болтовня просочилась на ранее защищенные территории науки и философии – в то время как реально ему следовало бы переживать о том, кто будет контролировать все более централизованные вычислительные сети.

С самого начала подъема поисковых систем в 1990-х мы живем в «Обществе запроса», которое недалеко ушло от «Общества спектакля» Ги Дебора. Этот ситуационистский анализ был сделан в 1960-е, на основе наблюдения за развивающимися кино-, теле– и рекламными индустриями. Главное отличие современности в том, что сегодня нас эксплицитно призывают к взаимодействию. К нам больше не обращаются как к анонимной массе пассивных потребителей, теперь мы «распределенные акторы», представленные на множестве каналов. Деборовская критика коммодификации уже не революционна. Консьюмеристские удовольствия настолько распространены, что превращаются во что-то вроде универсального человеческого права. Мы все любим товарный фетишизм и бренды, мы наслаждаемся гламуром, в котором живет на наши средства глобальный класс селебрити. Ни одно социальное движение и ни одна культурная практика, сколь угодно радикальная, не может избежать товарной логики. Для эпохи постспектакля не было выработано никакой стратегии поведения. Вместо этого мы беспокоимся по поводу конфиденциальности или того, что от нее осталось. Капиталистическая способность поглощать своих оппонентов настолько рутинна, что кажется уже почти невозможным заявлять о том, что нам еще нужна критика, в данном случае, интернета, – пока не придет тот день, когда все твои личные телефонные переговоры и интернет-трафик окажутся в публичном доступе. И даже тогда будет сложно перевести разговор в сферу критики, так как дискуссия вскоре приобретет вид организованной жалобы от потребительского лобби – вот она, «демократия акционеров» (shareholder democracy) в действии. Только тогда животрепещущий вопрос приватности ускорит более широкое осознание того, чего именно хотят корпорации, но участники этого движения будут аккуратно разделены. Доступ в массы держателей акций доступен только для представителей среднего класса и выше. Это лишь подчеркивает необходимость в живом и неоднородном публичном пространстве, где ни государственная слежка, ни рыночные интересы не будут обладать правом последнего слова.

Острова разума Вейценбаума

Мой интерес к концепциям, лежащим в основе поисковых систем, зародился после прочтения сборника интервью с профессором MIT Джозефом Вейценбаумом, известным своей программой автоматической терапии ELIZA 1966 года и книгой «Возможности вычислительных машин и человеческий разум. От суждений к вычислениям» («Computer Power and Human Reason») 1976 года [155]. Вейценбаум скончался 5 марта 2008 года в возрасте 84 лет. За несколько лет до этого он вернулся из Бостона в Берлин, где он рос, пока его семье не пришлось бежать от нацистов в 1935 году. Помимо документального фильма «Rebel at Work» (2007) (спродюсированного Петером Хаасом и Сильвией Хольцингер), который дает общее представление о его жизни [156], существует также несколько интервью, подготовленных и изданных мюнхенской журналисткой Гунной Вендт. Некоторые читатели, оставившие отзывы о книге на Amazon, отмечали некритичность вопросов Вендт и вежливую поверхностность ее суждений, но мне это совершенно не помешало насладиться мыслями одного из немногих критиков-инсайдеров компьютерных наук. У Вейценбаума особенно интересны истории о его детстве в Берлине, бегстве в США и о том, как он попал в компьютерную индустрию в 1950-е. Эта книга читается как итог критических размышлений Вейценбаума о компьютерных исследованиях – в них он приходит к выводу, что компьютеры навязывают пользователям механистическую точку зрения и что как автономные машины они отвергают прямой опыт. Вейценбаум утверждает, что мы не должны ставить вычисления выше суждений [157]. «Еретик» Вейценбаум выстраивает свою аргументацию как информированный и уважаемый инсайдер – с позиций, близких проекту «сетевой критики» (net criticism), который я развивал с Питом Шульцом после того, как мы запустили nettime в 1995 году.

Заголовок и подзаголовок книги интригуют: «Wo sind sie, die Inseln der Vernunft im Cyberstrom? Auswege aus der programmierten Gesellschaft» (буквально: «Где они, острова разума в киберпотоке? Пути выхода из программируемого общества»). Вейценбаумовская система взглядов может быть подытожена так: «Nicht alle Aspekte der Realität sind berechenbar» («Не все аспекты реальности поддаются компьютерному вычислению»). Критика интернета у Вейценбаума носит довольно общий характер, что тоже ценно. Он скептически настроен по отношению к любой идолизации компьютера, и его замечания насчет интернета не станут чем-то новым для тех, кто уже знаком с его творчеством: интернет – это огромная помойка, массмедиа, на 95 % наполненное бессмыслицей и этим напоминающее телевидение, в направлении которого интернет неизбежно развивается. Так называемая информационная революция расформировалась в поток дезинформации. Ключевой причиной этого процесса стало отсутствие редактуры и принципа редактирования. В книге так и не проговаривается, почему этот важнейший принцип не был встроен в софт первым поколением программистов, к которому принадлежал и Вейценбаум. Ответ, вероятно, заключается в том факте, что компьютер немедленно начали использовать как калькулятор: техно-детерминисты настаивают, что математические калькуляции и сегодня остаются сутью работы компьютера. Математики не предвидели использование компьютеров в медийных целях. Зачем слушать музыку на компьютере? Если хочешь посмотреть фильм, сходи в кино. Так что сегодняшние кривые интерфейсы и информационный менеджмент не должны ставиться в вину тем, кто проектировал первые компьютеры. Будучи изначально создан в военных целях, цифровой калькулятор проделал долгий путь, чтобы изменить свое предназначение и стать универсальным инструментом, который мы используем для удовлетворения своих бесконечно богатых и разнообразных информационных и коммуникационных нужд и интересов.

Не считая инфо-тревогу Вейценбаума, интересным этот сборник интервью делает акцент на искусстве задавать правильные вопросы. Вейценбаум предостерегает от некритичного использования слова «информация». «Сигналы внутри компьютера – это не информация. Это не более чем сигналы. Есть только один способ превратить сигналы в информацию – через интерпретацию». В этом деле нам потребуется работа человеческого мозга. Согласно Вейценбауму, проблема интернета заключается в том, что нам предлагают видеть в нем Дельфийского оракула, который готов дать ответы на все наши вопросы и проблемы. Но интернет – это не автомат с газировкой, куда можно бросить монету и получить то, что тебе нужно. Жизненно важным является достаточно хорошее образование и умение сформулировать правильный запрос. Просто предоставляя возможность публикации, мы не достигнем повышения образовательных стандартов. Вейценбаум говорит, что «возможность для каждого публиковать что-то в интернете не имеет большого значения. Случайное забрасывание информации в интернет настолько же бессмысленно, насколько и случайное ее вылавливание» [158]. В этом контексте Вейценбаум проводит параллель между интернетом и ныне не существующим CB-радио. Сама по себе коммуникация не приведет к полезному и устойчивому знанию.

Вейценбаум связывает неоспоримую веру в поисковые запросы с развитием дискурса «проблем». О компьютерах говорили как о «средствах решения общих проблем», и их целью было предоставить решение для всего. Людям предлагалось доверить всю свою жизнь компьютеру. Как пишет Вейценбаум, «вот у нас есть проблема – и эта проблема нуждается в решении», но личные беды и социальные напряжения невозможно разрешить, если просто объявить их проблемами, удобоваримыми для компьютера. Вместо Google и Википедии нам нужна способность внимательно исследовать и мыслить критически, которую он сравнивает с различием между «слышать» и «слушать». Критическое понимание требует того, чтобы мы сели и послушали – и тогда мы не только услышим, но и научимся интерпретировать и понимать.

Семантическую сеть или веб 3.0 объявляют технократическим ответом на критику Вейценбаума. Вместо работающих с ключевыми словами алгоритмов Google и выдачи на основании рейтинга скоро мы сможем использовать новое поколение поисковиков с «естественным языком», типа тех, которые разрабатывались Powerset (быстро купленной и нейтрализованной Microsoft) [159] и WolframAlpha. Однако мы уже сейчас можем догадаться, что специалистам по компьютерной лингвистике не по душе подход, основанный на технике вопросов и ответов, и вряд ли они будут действовать как «контент-полицейские», решающие, что в интернете мусор, а что нет. То же самое относится к инициативам по развитию семантической сети и схожих ИИ-технологий. Мы застряли в эпохе извлечения информации. В то время как парадигма Google заключается в анализе ссылок и ранжировании страниц, новое поколение поисковиков могло бы, например, быть визуальным и индексировать изображения, основываясь не на тегах, которые добавили пользователи, а на качестве и характеристиках самих изображений. Добро пожаловать в Иерархизацию Реального, где будущие мануалы для гиков-программистов превратятся в ознакомительные курсы по эстетике. Фотолюбители, ставшие программистами, будут новыми осквернителями хорошего вкуса.

Несколько раз мне приходилось формулировать критику «медиаэкологии», которая ставит целью фильтровать только ту информацию, которая будет «полезной» для индивидуального потребления. Книга Хьюберта Дрейфуса «On the Internet» 2001 года – один из главных примеров этого подхода [160]. Я не верю, что какой угодно профессор, редактор или программист имеет право решать за нас, что является, а что не является бессмыслицей. Это должно быть распределенным действием, встроенным в культуру, которая поощряет и уважает наличие разных точек зрения. Мы должны восхищаться богатством мира и делать новые технологии поиска частью нашей общей культуры. Один из путей достижения этого – революционизация инструментов поиска и повышение общего уровня медиаграмотности. Наша культура позволяет нам разобраться в тысячах названий и томов, когда мы ищем книгу в библиотеке или книжном магазине. Вместо того чтобы пожаловаться его владельцу или библиотекарю на то, что они хранят слишком много книг, мы просим помощи или сами находим нужную нам книгу. Вейценбаум хотел бы, чтобы мы ставили под вопрос все, что мы видим на наших экранах, будь это телепередача или страница в интернете, но он не говорит о том, кто мог бы дать нам совет – чему стоит верить, а чему нет, и как нам выстроить иерархию приоритетности той информации, которую мы находим. Короче говоря, роль медиатора выброшена за борт в пользу культивации общей подозрительности.

Агрегирование всего

Мы должны высказать то, о чем помалкивают сегодняшние администраторы благородной простоты и тихой грандиозности: недовольство флагманством Google и тем, как в целом в интернете организована выдача информации, продолжает нарастать. Научный истеблишмент потерял контроль над одним из ключевых исследовательских проектов: проектом по дизайну и присвоению компьютерных сетей, которые теперь используются миллиардами людей. Что привело к тому, что такое количество пользователей оказалось в зависимости от одного поисковика? Почему мы снова повторяем сагу Microsoft? Вроде бы глупо жаловаться на становление монополий, когда у среднестатистического пользователя интернета есть такое множество инструментов для распределения власти под рукой. Одним из способов преодолеть это затруднение может быть переосмысление хайдеггеровского Gerede. Вместо того чтобы проповедовать культуру жалобы, в которой индивид мечтает о ничем не обеспокоенной офлайн-жизни и самых радикальных мерах для снижения уровня шума, сегодня нам нужно открыто выступить против тривиальных форм Dasein в блогах, мессенджерах и компьютерных играх. Интеллектуалы должны перестать изображать интернет как вторичное пространство для любителей, оторванное от первичного и изначального взаимоотношения с миром. Более серьезные вопросы, стоящие на кону, требуют вмешательства в политику информатизированной жизни. Время более пристально взглянуть на развитие нового типа корпорации, быстро выходящего за пределы интернета: Google.

Всемирная паутина, которая должна была стать бесконечной библиотекой из рассказа Борхеса «Вавилонская библиотека», кажется многим критикам не чем иным, как вариацией на тему оруэлловского «Большого Брата». В роли правителя в этом случае выступает не злой монстр, а группа крутых чуваков, чей слоган корпоративной ответственности звучит как «Don’t Be Evil». Под крылом старшего и более опытного поколения IT-гуру (таких, как Эрик Шмидт), интернет-пионеров (таких, как Винт Серф) и экономистов (таких, как Хал Вариан), Google разрастался так быстро и по такому количеству направлений, что нет фактически ни одного критика, ученого или делового журналиста, который смог бы уследить за скоростью и масштабами развития компании в последние годы [161]. Новые приложения и сервисы появляются с растущей регулярностью, как нежеланные подарки на Рождество: бесплатный почтовый сервис Gmail, видеоплатформа YouTube, социальные сети типа Orkut, GoogleMaps, GoogleEarth, AdWords – сервис для продажи контекстной рекламы, проспонсированные ссылки AdSense и офисные приложения, такие как Calendar, Talks и Docs. Google соревнуется не только с Microsoft, Apple и Yahoo, но и с фирмами индустрии развлечений, производителями софта для путешествий, публичными библиотеками (с помощью своей масштабной программы по сканированию), телекоммуникационными компаниями и, не в последнюю очередь, с конкурентами в сфере социальных медиа – Facebook и Twitter. После развития и успешного применения Android – программного обеспечения для мобильных устройств с открытым исходным кодом, слухи о Google стали максимально широкими: говорят, что компания запустит собственный смартфон – конкурента Nokia и iPhone или превратится в телекоммуникационного гиганта типа AT&T, Verizon, T-Mobile и Vodafone. Если добавить к этому всю деятельность, связанную с мобильными телефонами, то можно было бы легко описать Google как злого гения, планирующего захватить мир и подчинить себе весь спектр IT-технологий: от облачных вычислений до хранения данных, от беспроводной инфраструктуры до приложений, от операционных систем до строения матриц в самих устройствах. Не забудем также о планшетах, которые используют браузер Google Chrome и избавляются от многофункциональных, но тяжелых операционных систем Windows и Linux.

Каждую неделю мы наблюдаем за запуском очередного проекта Google. Даже информированным инсайдерам практически невозможно понять, в чем заключается глобальная стратегия. Кто помнит Google App Engine, «инструмент для разработки, который позволяет запускать собственные веб-приложения на основе инфраструктуры Google»? App Engine позволял стартапам использовать принадлежащие Google веб-сервера, API и другие инструменты как исходную инфраструктуру при создании новых веб-приложений. Как замечает Ричард МакМанус, «Google хватает ума, чтобы предоставлять этот платформенный сервис разработчикам. Однако встает вопрос: а почему стартап захочет предоставить такой уровень контроля крупной интернет-компании и оказаться в зависимости от нее?» [162] Программируемая инфраструктура быстро превращается в коммунальную услугу, что иллюстрирует пример Google App Engine. МакМанус заканчивает риторическим вопросом: «Хотелось бы вам, чтобы Google контролировал всю вашу end-to-end среду разработки? Разве это не то, из-за чего раньше разработчики боялись Microsoft?» Ответ прост: разработчики не так уж скрывают, что они хотят быть купленными Google. Миллионы интернет-пользователей участвуют в этом процессе, желают они того или нет, бесплатно предоставляя таким компаниям, как Google, свои профили и внимание – главные валюты в интернете. В 2008 году Google запатентовал технологию, развивающую способность «читать пользователя». Ее задача – расшифровывать, какие области страницы и темы наиболее интересны пользователю, основываясь на его поведении после того, как этот пользователь зашел на страницу – это один из многочисленных примеров аналитических технологий, которые компания развивает с целью изучения и коммерческой эксплуатации поведения пользователей.

Одна из менее повернутых на технике членов моей семьи как-то заявила, что она слышала, что Google намного проще и удобнее использовать, чем интернет. Ошибка прозвучала мило, но в чем-то она была права. Google не только стал лучше интернета, он берет на себя функции отдельных программ с ПК, так что получить доступ к информации в «облаке» можно с любого стационарного или мобильного устройства. Google активно подрывает автономность ПК как универсального вычислительного устройства и возвращает нас в темные дни, когда Томас Джон Уотсон из IBM предсказывал, что мировому рынку хватит пяти компьютеров. Ботаники всегда шутили об ошибочном хладнокровии бюрократов-мегаломанов, пытающихся предсказывать будущее, но если мы слегка обновим эту картинку, заменив пять компьютеров на пять крупных информационных центров Google по одному на континент, то окажемся не так уж и далеко от оценки Уотсона. Большинство пользователей, компаний, а также университетов и НКО с радостью расстаются с властью самостоятельно управлять своими информационными ресурсами. Кто-то даже утверждает, что Google возьмется за ядерную энергетику и ветряные двигатели. Не пора ли волноваться? Активист движения за права человека, хакер и разработчик браузера TOR Джейкоб Эпплбаум, также участвующий в проекте WikiLeaks, говорит так: «Я люблю Google и его сотрудников. Сергей Брин и Ларри Пейдж – классные ребята. Но я боюсь следующего поколения, которое получит контроль над компанией. Добровольная диктатура – это все еще диктатура. В какой-то момент люди поймут, что у Google есть вся информация на всех. В первую очередь, они могут отслеживать, какие вопросы ты задаешь в реальном времени. Они буквально могут читать твои мысли» [163].

Ропот из Европы

Уже в 2005 году глава Национальной библиотеки Франции Жан-Ноэль Жаннени опубликовал буклет, в котором предупреждал об опасности намерения Google «упорядочить мировую информацию» [164]. Он считал, что ни одна частная корпорация не имеет права брать на себя эту роль. «Google and the Myth of Universal Knowledge», переведенная на английский язык Chicago Press, остается одним из немногих ранних документов, открыто ставящих под сомнение неоспоримую гегемонию Google. Жаннени указывает на один конкретный проект – Book Search, в рамках которого сканируются миллионы книг из американских университетских библиотек. У него очень французско-европейский аргумент: из-за несистематичности и нередактируемости отбора книг Google, архив не будет в полной мере представлять гигантов национальных литератур, таких как Гюго, Сервантес и Гете. Google, со своей привязанностью к англоязычным источникам, таким образом, не будет подходящим партнером при создании публичного архива мирового культурного наследия. Жаннени замечает, что «отбор книг для оцифровки будет пропитан англосаксонским духом».

Это вполне легитимный аргумент, но проблема, в первую очередь, в том, что Google вообще-то не хочет выстраивать онлайн-архив и управлять им. Главной задачей Google является прибыль, а не создание жизнеспособного публичного архива. Мы уже видели много случаев, когда такие компании буквально за одну ночь закрывали ценные онлайн-сервисы. Как коммерческие структуры, они имеют на это полное право. Google страдает от информационного ожирения и остается равнодушным к призывам к аккуратному хранению информации или наивным апелляциям к культурной сознательности. Цель номер один этого циничного предприятия заключается в том, чтобы отслеживать пользовательское поведение, а затем продавать трафик и информацию о пользователях заинтересованным третьим сторонам. Google не гонится за правами на Эмиля Золя, а стремится увести фаната Пруста подальше от архива. Может быть, того заинтересует прикольная кружка со Стендалем, футболка размера XXL с Флобером или книга Сартра, которую можно купить на Amazon. Для Google сборник избранных работ Бальзака – это абстрактный информационный мусор, сырье, вся суть которого заключается в генерации выручки, тогда как для французов – это священное торжество их языка и культуры. Остается открытым вопрос о том, сможет ли европейский ответ Google – мультимедийный поисковик Quaero – когда-либо функционировать нормально, не говоря уж о том, чтобы быть воплощением ценностей Жаннени. К тому моменту, когда Quaero запустит свой поисковый механизм, рынок будет уже на поколение опережать их в своих медиийных и аппаратных возможностях. Некоторые считают, что Жак Ширак был более заинтересован в защите французской гордости, нежели в глобальном развитии интернета [165].

Исследования Google в первые десятилетия его существования могут быть разделены на три категории. Первые – быстро пролистываемые компьютерные инструкции, от «Google for Dummies» до «Search Engine Optimization: An Hour a Day». Второй жанр – это корпоративное порно, написанное восторженными фанатиками и IT-евангелистами, такими как Джон Бателль, Рэндалл Стросс, Дэвид Вайз и Джефф Джарвис. Третья категория – это разрозненные европейские жалобы на нового Бегемота, предупреждающие о дальнейшем превращении компании в Большого Брата. Можно упомянуть несколько немецких работ. Книга «The Google Trap, The Internet’s Uncontrolled World Power» (2008) Герарда Райшля является первой большой европейской работой, критически анализирующей Google. Райшль заигрывает с распространенным среди немцев страхом перед американскими корпорациями и их жадностью до персональных данных – как и Гестапо и Штази, Google знает о тебе все [166]. Работа «Klick, Strategies against Digital Stupidity» (2009) журналистки Сьюзан Гашке выдержана в более общем ключе, напоминающем работы Николаса Карра. Она предостерегает от капитуляции перед компьютерами, интернетом и интернет-корпорациями, которые могут захватить наши жизни (и, в частности, жизни наших детей [167]). В книге «Google’s Copy-Paste Syndrome», также 2009 года, австрийский исследователь медиа Стефан Вебер предупреждает о росте плагиата в учебных работах и академических изданиях, снижении навыков письма и «гуглизации образования». Зачем что-то заучивать, если все можно найти за секунду? [168]

Североамериканская критика поисковиков

Несмотря на наличие нескольких критических голосов из Европы, основная масса критиков Google – из Северной Америки. На данный момент Европа вложила удивительно мало ресурсов в концептуальное осмысление культуры поиска. В лучшем случае ЕС оказывается первым проводником технических стандартов и продуктов, разработанных в других местах. Однако в исследованиях новых медиа особенно важно концептуальное превосходство. Изучение самих технологий не даст нужную картину, вне зависимости от того, сколько денег ЕС будет инвестировать в будущий анализ интернета. До тех пор, пока воспроизводится пробел между культурой новых медиа и правительствами или между частными и публичными культурными институциями, мы не сможем создать процветающую технологическую культуру. Вкратце, нам нужно прекратить рассматривать оперу и другие высокие искусства как форму компенсации за невыносимую легкость киберпространства. Помимо воображения, коллективной воли и хорошей дозы креативности, европейцы могли бы мобилизовать свою уникальную способность ухватываться за продуктивную форму негативности. Их коллективную страсть к рефлексии и критике можно использовать для «критического предвидения» и участия в разработке будущего продукта, которое помогло бы избавиться от синдрома аутсайдера, присущего всем тем, кто оказывается только в роли пользователя и покупателя.

В некрологе, посвященном Вейценбауму, Джарон Ланье писал: «Мы не позволим студенту стать профессиональным медицинским исследователем без изучения им двойного слепого метода, контрольных групп, плацебо и воспроизводимости результатов. С чего вдруг компьютерные науки дают нам уникальное право, позволяющее проявлять мягкость к себе? Каждый студент, изучающий компьютерные науки, должен учиться скептицизму Вейценбаума и должен пытаться передать этот драгоценный опыт тем, кто будет пользоваться его или ее изобретениями» [169]. Мы должны задаться вопросом: почему большинство интеллектуалов, критикующих Google, – американцы? Нас больше не удовлетворяет ответ, что у них больше информации. Два критика, продолжающих дело Вейценбаума – Николас Карр и Сива Вайдьянатхан. Бэкграунд Карра – IT-бизнес, он был редактором Harvard Business Review и вырос в прекрасного критика-инсайдера. Его «The Big Switch» описывает стратегию Google по централизации и подчинению интернет-инфраструктуры с помощью информационных центров [170]. Компьютеры стали меньше, дешевле и быстрее. Эта экономика масштаба делает аутсорсинг хранения данных и разработки приложений максимально дешевым или даже бесплатным. Вместо развития своих IT-отделов компании обращаются к сетевым сервисам. Вместо дальнейшей децентрализации интернет сегодня зависит от нескольких максимально энергоемких информационных центров [171]. Как говорит Ланье, «оптоволоконный интернет стал для вычисления тем же, чем была система переменного тока для электричества: для пользователя локация оборудования перестала быть важной, позволяя машинам взаимодействовать как единая система» [172].

Блог-проект Сивы Вайдьянатхана «The Googlization of Everything» амбициозно синтезировал критическое исследование Google в книгу, изданную в начале 2011 года [173]. В ней он рассматривает такие темы, как Google Street View, Google Book Search и связи компании с Китаем. Вайдьянатхан приходит к выводу, что то, как много всего доверяем Google, – это удивительно не по-американски. «Мы должны влиять на поисковые системы, и даже активно и целенаправленно регулировать их, и таким образом брать на себя ответственность за то, как интернет поставляет знание. Мы должны выстроить что-то вроде онлайн-экосистемы, которая в долгосрочной перспективе окажет положительное воздействие на весь мир, и не будет служить краткосрочным интересам одной влиятельной компании, какой бы блестящей она ни была» [174]. В то же время неформальная группа критических исследователей время от времени работает в рамках таких проектов, как Deep Search, Society of the Query и Shadow Search Project [175]. Эти инициативы не зацикливаются на моралистской критике Google как огромной злой корпорации, а активно продвигают альтернативные поисковые системы, порой выходя за рамки принципа «поиска» как такового. Нам в общем необходима разработка радикальных алгоритмов, которая бы сочеталась с критикой нашей алгоритмической техно-культуры, вроде той, что была предложена итальянским коллективом Ippolita. Согласно Сиве Вайдьянатхану, эта широкая коалиция исследователей и экспериментаторов стремится побороть Google на уровне его истоков с помощью знания, произведенного математиками, художниками, активистами и программистами внутри и вне университетов.

Сегодня не только возрастает недовольство по отношению к безответственной и жадной до данных гигантской корпорации, но также становятся видимыми стратегии сделать Google «не крутым». Капиталистический вариант – это дать рынку спокойно выполнять свою работу. Подъем Facebook – это интересный кейс конкурента, находящегося на одном уровне с Google внутри экономики внимания, но при этом, возможно, пример еще худшей корпорации, когда дело касается нарушений приватности. Попытки сделать бренд «некрутым» не должны быть такими сложными. Дети, бегущие от жадных до власти монополий – это, возможно, наиболее эффективное политическое действие. Также пора называть Google рекламной компанией – которой она и является, если посмотреть на выручку. Меры по регулированию придут из Брюсселя с опозданием в десять лет. Национализация частей Google, например, проекта Book – это все еще подрывная идея, хотя уже есть поползновения передать дело сканирования огромных объемов книг публичным библиотекам и архивам.

У публичной критики Google и применения стратегии «публичности» Джеффа Джарвиса к самой компании все еще есть будущее, так как значительная часть того, чем занимается компания, засекречена – это относится и к информационным центрам, и к энергополитике, и к политике работы с информацией, и к выстраиванию рейтингов, и к сотрудничеству со спецслужбами. В случае Google Books извлечение выручки за счет всеобщего публичного достояния настолько очевидно, что уже настало время открыто потребовать его возвращения в коллективную собственность. Значительная часть того, что развивает Google, должно быть общественной инфраструктурой, и оно могло бы ей быть, если бы университеты и исследовательские институты лучше осознавали свои обязанности перед обществом. Представьте Google как огромный источник некоммерческого знания. Это совсем не трудно, когда перед глазами есть пример Википедии.

Возвращаясь к поиску, можно сказать, что мы зациклены на разочаровывающих ответах на наши запросы, а не на лежащей в основе проблеме – низком качестве образования и снижающейся способности мыслить критически. Как будущие поколения будут создавать вейценбаумовские «острова разума»? Необходима реапроприация времени. В сегодняшней «культуре времени» мы больше не можем просто болтаться вокруг как фланеры. Вся информация, каждый объект или опыт должны быть постоянно под рукой. Наш техно-культурный стандарт – это темпоральная нетолерантность. Наши устройства с нарастающей нетерпеливостью отмечают программную избыточность и всегда требуют обновления, а мы под угрозой замедления рабочего процесса слишком сильно желаем им угодить. Эксперты по юзабилити измеряют доли секунды, за которые мы решаем, соответствует ли информация на экране тому, что мы ищем. Если мы разочаровываемся, мы уходим. Случайные результаты поиска могли бы быть нам интересны, но вряд ли на регулярной основе.

Интуитивная прозорливость требует времени. Если мы больше не достигаем островов разума благодаря запросам в поисковиках, то можно попытаться сделать это самостоятельно. Нам необходимо изобрести новые способы взаимодействия с информацией, новые способы ее репрезентации, как, например, у с Льва Мановича с его культурной аналитикой, а также новые способы эту информацию понимать. Как художники, дизайнеры и архитекторы ответят на эти вызовы? Давайте перестанем искать и начнем задавать вопросы. Вместо того чтобы пытаться защитить себя от информационной перегрузки, мы можем подойти к этой ситуации креативно – как к возможности изобрести новые формы архитектуры для нашего богатого информацией мира.

8. Трактат о культуре комментария (2011)

«В действительности интерпретация сама есть лишь средство достигнуть господства над чем-нибудь» [176](Фридрих Ницше)

«Откуда поступает информация? Существует только один ее источник, и этот источник – живой человек. Полученное сообщение я перерабатываю в информацию за счет своей интерпретации. Интерпретация – это то усилие, которое необходимо, чтобы сообщение, сигнал или цепочка битов превратились в информацию» (Джозеф Вейценбаум)

Посвящается памяти немецкого теоретика медиа Корнелии Виссман (1961–2010)

«В действительности интерпретация сама есть лишь средство достигнуть господства над чем-нибудь» (Фридрих Ницше)

«Откуда поступает информация? Существует только один ее источник, и этот источник – живой человек. Полученное сообщение я перерабатываю в информацию за счет своей интерпретации. Интерпретация – это то усилие, которое необходимо, чтобы сообщение, сигнал или цепочка битов превратились в информацию» (Джозеф Вейценбаум)

В длинном хвосте [177] жизнь почти остановилась. Кто-то еще читает блоги? Автономные (standalone) блоги редко набирают много комментариев, о чем я писал еще в «Blogging, the Nihilist Impulse» [178]. У авторов блогов есть несколько опций: некоторые закрывают комментарии, другие вводят жесткую систему модерации или попросту забывают одобрить публикацию присланных ответов. Комментарии сложно отличить от спама. Ко всему прочему, блоги генерируют сравнительно мало трафика. У тебя может быть девять подписчиков и дюжина друзей – и 43 просмотра видео на YouTube. Это жестокая реальность, зафиксированная Степенным Законом (Power Law). Длинный хвост и наиболее посещаемые вебсайты – это не противоположности, как о том писал Клэй Ширки в «Power Laws, Weblogs and Inequality» (2003), по словам которого «зарождается новая система, кажущаяся маняще свободной от элитизма и кастовости ныне существующей. Пока новая система растет, встает вопрос о масштабах. Не всякий может участвовать в каждом обсуждении и не всякого удается услышать. Некоторые группы оказываются более тесно связанными, чем большинство из нас» [179].

В то время как моя предыдущая книга «Ноль комментариев» («Zero Comments») (2007) рассматривала обычные блоги, первая часть этого текста посвящена исследованию другого конца диаграммы Степенного Закона – она разрабатывает теорию культур комментария, количество которых достигло сегодня критической массы. Комментарии привлекают любопытных посетителей и провоцируют их на новые комментарии. Базовое правило формирования толпы, описанное психологами масс, также работает и в интернете: массы как будто хотят заявить о своем существовании за счет чистого количества. Как можно прочесть в magnum opus Элиаса Канетти «Масса и власть», толпы, привлеченные сплетнями, разрастаются и уплотняются, так что в итоге кажутся неостановимыми и непобедимыми. В интернете мы видим похожую концентрацию пользователей. Вместо того чтобы распределяться по сети, культура споров и дебатов образует кластеры вокруг небольшого числа сайтов, часто в ответ на высказывания конкретных авторов, обсуждение определенных вопросов и длинные треды. Чем больше новостей появляется и чем больше оборот у постов, тем чаще пользователи склоняются к тому, чтобы оставить комментарий. Этот поведенческий паттерн можно наблюдать повсюду: от форумов, блогов и Twitter до сайтов газет.

Разговаривая с сетью

На протяжении длительного времени свобода отвечать была ключевой функцией интернета, сопоставимой по важности с обменом файлами и онлайн-изданием. Сетевые культуры оказались чрезвычайно сильно вовлечены в «дискурс» и породили беспрецедентное количество комментариев, не сопоставимое ни с чем в истории. Участие в обсуждении перестало быть тем, за что нужно бороться, и стало чем-то совершенно нормальным и ожидаемым – да, и тем, что продвигают коммерческие платформы. Как одна из самых обычных и простых форм коммуникации, комментирование является центральной практикой не только в блогах и форумах, но также определяет опыт нетворкинга и микроблогинга, которые целиком сфокусированы на ответах. Эти бесчисленные непримечательные формы публичного дискурса все в большей и большей степени определяют повседневные взаимодействия миллиардов людей, живущих онлайн.

В то время как традиционные медиа «запускают» контент в привычном вертикальном формате, интернет приобрел виталистский образ постоянно меняющегося, но в то же время эгалитарного социального пространства. К газетным «письмам в редакцию» всегда относились с подозрением из-за их потенциально «наигранного недовольства». Они мало на что влияют из-за «репрессивной толерантности» редакторов и малого объема колонок, отданных под мнение читателей. Онлайн-контент – другой, он окружен живой социальной сферой вокруг публикации, состоящей не только из комментаторов, но и из ссылок на посты в блогах, Twitter, кнопок «нравится», «поделиться» и «рекомендовать друзьям». По крайней мере, такова идеология. Для некоторых ценностью являются просто технические возможности и характеристики. Но реальность часто выглядит по-другому: мы редко можем наблюдать, как респонденты действительно общаются друг с другом. Живые дебаты – это исключение, и зачастую они зависят от трудоемкого «лоббирования» модераторов, которое обычно остается за кадром. Культуры комментария – это не самовоспроизводящиеся системы, а управляемые соглашения, что не всегда очевидно даже для инсайдеров. Большинство из нас ослеплено приятным техно-оптимизмом и верит, что видимая доступность функционала открытых комментариев приведет к одухотворенным дискуссиям и более глубокому, ясному и богатому пониманию темы. Однако авторы, редакторы и модераторы все равно играют жизненно важную роль в формировании культуры частого комментирования.

Раз за разом мыслители XX века доказывали, что тексты и читатели – это одно и то же, и тексты создаются за счет интерпретативных конвенций. Производство текста все еще представлялось процессом воображения, протекающим в головах читателей. Сегодня взаимодействие с аудиторией задано изначально, причем не только через тексты и произведения искусства, но и напрямую через автора, который пользуется Twitter, блогами, с которым можно поговорить по Скайпу или на конференциях, фестивалях и ток-шоу [180]. Однако мы должны помнить, что в нашу эпоху саморепрезентации комментированию часто не хватает прямого взаимодействия с текстом или произведением искусства. Современный акт «ответа» не стремится установить непосредственный диалог с автором. Процветающую сегодня в интернете культуру комментария нужно отличать от онлайн-диалога и дискуссий – и рассматривать как нечто, что с(т)имулирует траффик. Комментирование – это в первую очередь функция софта (которая может быть включена или отключена), напрямую связанная с потоками выручки компаний-провайдеров, которые предлагают нам выговориться – а не поговорить с кем-то. Пользователи прекрасно знают об этом экономическом принципе, лежащем в основе комментирования, но все равно цинично способствуют его реализации. Этот процесс отражает знание о том, что комментарии – это технологические надстройки, определяющие общую репутацию сайта и популярность конкретных тем или тредов.

Культура комментариев в интернете – это противоположность того, что Адорно описывал как «жаргон подлинности», который «стал знаком обобществленной избранности» и в котором «есть что-то благородное и вместе с тем и что-то домашнее» [181]. Вместо использования этого жаргона пользователи пытаются опуститься настолько низко, насколько это возможно, часто во имя скорости. Мы нередко слышим, что онлайн-комментарии являются отражением непосредственного гласа народа. Было бы слишком вежливым заявить, что при этом озвучивается какая-либо «озабоченность» конкретными проблемами. Распространение онлайн-«ре-акций» нужно связывать с растущим желанием публично выразить «рессентимент». В смеси сленга, похожих на рекламу слоганов и наполовину обдуманных суждений пользователь соединяет фразы и выражения, которые он услышал или прочитал где-то еще. Смолл-ток – это неверный термин. То, что происходит – это отчаянная попытка быть услышанным, добиться хоть какого-то влияния и оставить свой след. Пользователи больше не пытаются внести свой вклад, чтобы «исправить ошибки» автора или стать частью «общего интеллекта»; все чего они хотят – это произвести эффект.

Итак, ты хочешь стать комментатором? После того, как ты прочитаешь статью, увидишь фото или обновление статуса, ты регистрируешься (если пишешь не в Facebook), проходишь всю идентификационную бюрократию (реальное имя, дважды набрать адрес электронной почты, добавить ссылку на свой сайт), вставляешь свои пять копеек и отправляешь комментарий. Обнови страницу, и вот оно: твое личное микромнение. Возможно, ты вернешься к этой статье через какое-то время, чтобы посмотреть, произошло ли что-то, и если произошло, то согласны ли автор, модераторы или широко известные комментаторы с твоей точкой зрения (если она вообще была). Ты ждешь столь необходимого отклика от других, но все тщетно. Как это сформулировал Боб Стайн в своей книге «Inverse Law of Commenting on the Open Web», к сожалению, «чем сильнее тебе хотелось бы прочесть чей-то комментарий к тексту, тем менее вероятно, что этот человек вообще захочет участвовать в обсуждении» [182].

Даже несмотря на то, что ранние интернет-культуры, такие как Usenet, списки и форумы, справлялись с троллями, анонимностью и угрозами физической расправы, масштаб и визуальный облик современного массового комментария – совершенно иного порядка. Просто объявить все эти онлайн-вопли и крики Падением Цивилизации – слишком легкий путь. Вместо этого я предлагаю взглянуть на современные культуры комментария как вечно работающие машины. Что сразу бросается в глаза, так это их непоследовательные скачки. Вряд ли вам удастся прочитать все комментарии. Сколько их? 54? 156? 262? Что остается, так это трепет и ужас перед лицом голых чисел.

Добро пожаловать в эпоху Массовой Герменевтики: как извлечь смысл из такого количества комментариев? Удастся ли нам выработать новые способы их интерпретации, или они – только признаки жизни индивидуальных пользователей, специальные эффекты интерактивных систем, не заслуживающие нашего внимания? Даже если мы не начинаем болтать об информационной перегрузке и вместе с Клэем Ширки считать этот карнавал данных «ошибкой фильтра», значит ли это, что мы должны просто игнорировать ситуацию и двигаться дальше? Приведу только два примера: в какой-то день на домашней странице портала для гиков Slashdot было 15 публикаций и в среднем 135 комментариев на каждую из них. В тот же самый день на страницах шлакоблога голландских популистов Geen Stijl в среднем приходилось 223 комментария на публикацию, с пиком в 835 комментариев [183]. Нам не известно, сколько комментариев было опубликовано одними и теми же людьми под разными юзернеймами. В электронных письмах, добытых группировкой Anonymous у американской компании HBGary, занимающейся кибербезопасностью, подтверждается, что компании используют «Persona management software» – софт, позволяющий нанятым ими пользователям с нескольких профайлов негативно или позитивно комментировать определенную историю, создавая впечатление широкой поддержки действий своих клиентов – корпораций или правительств. Софт воспроизводит все онлайн-характеристики, которыми обладает реальный пользователь: имя, электронную почту, личную страницу и профайл в социальных медиа [184]. Кстати, вы уже слышали о YouTube Comment Poster Bot? [185]

Мы либо игнорируем контент, либо оказываемся вовлечены, но в чем именно заключается политика комментария? Насколько большой кусок экономики внимания отведен комментариям? Знание проверяется благодаря диалогу и откликам и через такой процесс фильтрации и проверки достигает высшей степени рациональности. Кибернетика для всех: мы живем в эпоху фидбека и ввода, которые стали заданными процедурами практически любого институционального действия. В таком процедурном мышлении рессентименты и плохое настроение тоже учитываются, причем это в особенности касается новостных сайтов, где комментарии являются жизненной необходимостью. Можно ли избежать циничной трактовки, когда комментарии оказываются результатом необходимых, но в то же время растрачиваемых впустую человеческих стремлений?

Археология комментария

Давайте попробуем выяснить строение культуры онлайн-комментария, сопоставив ее с герменевтической и филологической традицией. Есть ли последовательность в традиции интерпретации? Сравнение с комментариями к Торе в еврейской культуре напрашивается само собой, но нужен ли нам этот метод «один к одному»? В герменевтике – философской практике, «подсвечивающей» различные интерпретации текста в литературе – роль комментариев в большинстве своем сводится к работе над изданиями канонических текстов. Но это не значит, что мы не должны заимствовать ее идеи и категории или даже использовать саму филологию в качестве метафоры. Порой мы как будто кликаем команду «найти и заменить» и оказываемся с весьма интересным, но все же предсказуемым открытием. Например, обсуждая растущую роль комментаторов, слишком уж просто сослаться на хор в греческой драме.

История медиа не развивается линейно в направлении открытых текстов. В первую очередь мы наблюдаем волны напряженности вокруг актуальной платформы – и в особенности это касается комментариев. Здесь мы можем на секунду перенестись в Месопотамию и Древний Египет, взяв в качестве примера работу Яна Ассманна и Буркхардта Гладигова «Text und Kommentar» 1995 года – исследование «отделения древней истории» немецкой теории медиа, работающего над археологией литературной коммуникации. Во введении к книге Ассманн пишет о ранних примерах текстов, доставляемых гонцом, как о «сообщениях, которые обсуждаются вновь и вновь» [186]. В 1987 году на конференции, целиком посвященной ранним формам канона, он отмечал, что после того как текст утвержден, ничего не добавляется и не изменяется, и он становится «текстом-основателем», определяющим некоторые практики или процедуры (например, законы). Только после такой герметизации текста мы можем наблюдать увеличение количества комментариев, и он становится открытым для интерпретации. Ассманн использует широкое кросс-культурное определение текста. Латинское слово textus, означающее «подавать сигнал», оказывается противопоставлено commentarius. Ранние тексты определяются не материальным носителем, а передачей обязательств. Культурные тексты, в отличие от находящихся в закрытом доступе священных текстов, являются общей собственностью людей, и экзегеза здесь вполне допустима. Комментарии возникают, когда тексты передаются от поколения к поколению в процессе обучения, изучения и чтения. В таком случае для ученика интерпретация текста является частью обучения. Тем не менее, как подчеркивает Ассманн, понимание и осмысление приходит благодаря устному объяснению, также называемому одегетикой [187].

Как комментарии к текстам хранятся и воспроизводятся от одного поколения к другому? В позднюю эпоху Гуттенберга это в основном делалось с помощью критических изданий. В XIX веке с началом производства законченных изданий с примечаниями произошел переход от комментария к профессиональной критике, что нашло отражение в разделении труда редакторов классических текстов и историков литературы с их комментариями. Согласно Бодо Плахта, анализировавшему эту проблему в 2009 году в статье журнала Zeitschrift für Ideengeschichte, поворот в сторону включения комментариев произошел где-то в 1970-е, вместе с появлением новых изданий Клейста и Гейне. Плахта также указывает на релевантность комментариев вне академической среды – в безграничном пространстве цифровых медиа, где в текст легко могут быть внесены изменения.

В своем эссе «Comments, Code and Codification» Маркус Краевски и Корнелия Висманн подчеркивают живо изменяющуюся, кратковременную природу комментария [188]. Нет необходимости говорить, что комментарии – это тоже текст, как и деконструкция по своей природе – это форма комментария. Комментарии от текста отличает их незавершенная природа – они никогда не заканчиваются. В то время как тексты можно интерпретировать как герметичные или авторитарные, комментарии рассматриваются как устные, неформальные, быстрые и текучие. Они циркулируют вокруг статичного, негибкого текстового источника. С тех пор как рукописи начали издаваться с полями, место для комментариев было выделено для того, чтобы вернуть жизнь молчаливому оригиналу. Чтобы лучше понять интернет-комментарий, мы могли бы также исследовать его устный бэкграунд. В жарких дебатах мы часто неточно слышим, что говорят другие. То же самое касается случаев, когда мы читаем тексты по диагонали и скользим взглядом по комментариям. Еще больше информации мы «пропускаем мимо ушей» при использовании поисковиков.

Краевски и Висманн дают обзор истории римского права, его когда-то живой культуры комментария, которая в 533 году была «кодифицирована» и стала Кодексом. С тех пор внесение дополнительных комментариев было запрещено – согласно закону, книга стала герметичным объектом. Разделение между замороженными текстами и незаконной болтовней с тех самых пор терзает производство дискурса на Западе: однажды выделенный и кодифицированный текст не может снова стать частью непосредственного общения. То, что увязло в системе законов, было взято на вооружение компьютерной индустрией, которая сделала комментарии эффективным элементом софта. Во многом как и при составлении законов в VI веке, сегодня компилятор кодифицирует исходный код (source code). Текст в буквальном смысле состоит из источника (source) и кода (code). Комментарии в этой схеме не являются чем-то внешним, а находятся в связке с рабочей программой. Только компилятор может их разделить.

Краевски и Висманн неожиданно перескакивают на обсуждение процедуры Запроса на отзывы (Request for Comments – RFC) в Internet Engineering Task Force (IETF). Согласно официальной истории интернета, этот фидбэк производит сетевой код (или протокол, как его называет Алекс Гэллоуэй), который в свою очередь вызывает новый круг комментариев, в результате чего появляется новый код. Авторы приходят к выводу, что в этих случаях кодифицирующая сила, несмотря на свою незаметность, существует. Если, говоря техническим языком, компилятор кодифицирует исходный код, то какие механизмы могут быть выдуманы для трансформации в новый текст комментария в блогах? Для обычных пользователей не существует процедур кодификации – по крайней мере пока. На этом моменте, как пишут Краевски и Висманн, эта аналогия в духе Киттлера с ее акцентом на превосходстве операционных систем перестает работать.

В то время как взаимопереплетение кода и комментария очевидно для программистов, оно может восприниматься совсем по-другому, если мы выходим на уровень графического интерфейса. Существует огромный разрыв между принципом «грамотного программирования» [189] Дональда Кнута, описывающего преимущества прямого «разговора» с компьютером для программиста, и крайне закрытой средой вроде Facebook, где практически ничего не может быть перепрограммировано, но при этом пользователи постоянно оставляют комментарии друг у друга. В свете нынешней хаотической ситуации, кодификаторы, которые отбирают лучшие комментарии, чтобы перенести их на новый дискурсивный уровень (как Краевски и Висманн описывают это со ссылками на юриста Трибониана (500–547), который использовал тот же метод для пересмотра кодекса законов Римской Империи) – это существа далекого будущего. Возможно, это та роль, которую стоит рассмотреть в контексте проектирования веб 3.0?

В своей редакционной статье, изданной в номере Zeitschrift, который был посвящен теме комментария, Висманн и Краевски отмечают, что вплоть до Гегеля комментирование классических текстов было занятием из репертуара философов [190]. Написание аннотаций было даже не навыком – оно было частью искусства жить. Популярность комментария как вида академической деятельности стабильно снижалась в XIX и XX веках, и до того, как этот жанр прибрал к рукам интернет, он практиковался лишь учеными, теологами и редакторами избранных работ. Однако, как указывают Висманн и Краевски, возможность создавать значимые тексты с помощью комментария никуда не исчезла.

Приручение комментаторов и не только

Давайте не будем попадать в ловушку и думать, что только изучение истории древних обществ позволит нам понять то, как когда-то духовно богатое и непосредственное человечество стало свидетелем рождения комментария. Мы можем вместо этого использовать некоторые элементы из исследований историков, например, роль культурной памяти, и с их помощью анализировать эпоху демократизированных медиа. В отличие от печатных комментариев, сегодняшняя культура комментария – это продукт технологической и секулярной эпохи. Ее цель – аморальная форма участия, которая дает возможность проверять, чем граждане занимаются и на что они реагируют. Текстовые потоки внутри этой культуры выдумываются и создаются новыми авторитетами – разработчиками, а не учителями или священниками, как в прошлом. Разработчики создали системы, которые больше не занимаются исключительно интерпретацией текста как такового. Нас в меньшей степени интересует то, о чем именно «говорит» это текст, чем его более широкая окружающая среда. Вместо внимательного чтения мы практикуем интуитивное сканирование. Если мы оставляем комментарий, то это чаще всего ироничное метазамечание, наблюдение на тему возможных последствий обсуждаемого поста – или того, что же селебрити-автор мог иметь в виду. Контент больше не обсуждается в вакууме, а изначально помещается в политический, культурный и медиаконтекст, в котором и функционирует. Медиасистема текстов, движущихся картинок и живого медиаопыта хранится и воспроизводится через повторное использование и ремиксы.

Что нам необходимо преодолеть, так это разделение на высокое и низкое. Нужно, скрипя зубами, дать иную оценку агрессивной атаке комментариев в сети. То, что мы видим – это рабочая модель того общества, в котором комментарий становится встроенной функцией всех устройств и сервисов. Давайте перечитаем немецкого классика герменевтики XX века Ханса-Георга Гадамера и выступим его 2.0-версией: если онтология понимания и герменевтика интерпретации переплетены, как полагает Поль Рикер, и если мы готовы тратить силы на «понимание медиа», то больше нельзя закрываться от онлайн-экзегезы как от постороннего шума. Некоторые даже видят в подобном проекте исследования будущее находящихся в опасности гуманитарных наук [191]. Описывая поэзию Брехта, Вальтер Беньямин делал акцент на роли комментария в производстве классических текстов. Сегодняшние онлайн-комментарии – это составная часть сетевого эффекта, и если мы игнорируем или пропускаем мимо ушей этот элемент, то сможем понять только половину истории.

«Никакой истории идей без истории медиа», – так писали редакторы журнала Zeitschrift. Мы должны воплотить эту идею в будущем: на каких дизайн-концептах может основываться богатая, разнообразная и противоречивая культура комментария? Как могло бы выглядеть современное кураторство текстов, которое бы принимало количественный поворот в культуре онлайн-комментариев и действительно что-то с ним делало? Как нам избавиться от надоевших жалоб на «трэш» и «информационную перегрузку»? Мы выносим на повестку дня вопрос о том, как могло бы выглядеть «распределенное Писание». В данном случае на правильную дорожку указывает традиция гипертекста. Сегодня знание пронизано гиперссылками и открыто для комментариев и коллаборации – что может прозвучать одновременно банально и утопично. Последствия трансформирующихся отношений между «первичными» и «вторичными» текстами оказываются максимально широкими [192].

Как могут комментарии, даже если они публикуются миллионами, сбежать с полей и быть интегрированными в источник? Или нам необходимо разделять эти категории? Этот вопрос – не элемент академического дискурса, но часть растущего движения за создание радикальной медиаграмотности. Недостаточно составлять списки контрклассики в попытке противостоять национальным кампаниям по «канонизации» культурного и научного наследия. Реакционная тяга к созданию национальных канонов, которая в разных контекстах распространяется по всему миру, является ничем иным, как ответом на неслышный взрыв дикого комментария и утрату авторитета художником, ранее известным как автор.

С другой стороны, необязательно и повторять критику идеи о мудрости толпы. В культурах интернет-комментария начала XXI века больше всего интересует – и беспокоит – агрессивное неприятие взаимодействия с другими соседствующими голосами. Реально существующая погрешность в рациональности ведет к лавине случайных и повторяющихся комментариев. Широко распространено общее нежелание достичь консенсуса и прийти к заключению в процессе дебатов. Софт может пытаться добиться этого с помощью «диаграмм связей» и подсчета частоты использования определенных слов с последующей визуализацией данных в виде облака, но с середины 1990-х ни один софт для блога или форума практически так и не сдвинулся с мертвой точки. Программное обеспечение для принятия решений (DMS) [193] не было широко принято в качестве модели, которая могла бы быть использована в масштабных и шумных дебатах (это был правильный шаг). Рейтинг комментариев – другой способ справиться с ситуацией, но веб 2.0 с его «пчелиной экономикой», о которой пишет Ян Мулье Бутан, нуждается в платформах, эксплуатирующих массовое участие, а не сокращающих его [194]. Пузырьки данных летают повсюду, соблазняя нас на комментарий. Что для одних – информация, для других – интерпретация, а для большинства – бесполезный балласт. Пожалуйста, скажите что-нибудь обо мне, передайте мои слова далее, сошлитесь на меня, лайкните меня. Но как только дело доходит до яростных дебатов, мы не знаем, как резюмировать Народную Интерпретацию.

Проектируя массовую герменевтику

Чтобы уйти от радикальной банальности, с которой мы сталкиваемся, когда пытаемся понять культуры онлайн-комментария, мы могли бы адаптировать некоторый материал из работы Лео Штрауса «Преследование и искусство письма» 1952 года. «Преследование, – пишет Штраус, – порождает странную технику письма и, таким образом, странный тип литературы, в которой правда обо всех важных вещах проговаривается исключительно между строк». Похожая тактика должна быть использована, если мы хотим вернуть контроль над коллаборативными формами производства смыслов онлайн. Согласно Штраусу, «обычно подобные тексты адресованы не ко всем читателям – лишь к достойным доверия и образованным» [195]. Оставляя в стороне очевидный элитизм, вот что важно уяснить: «У нее есть все преимущества частной коммуникации без ее главного порока – того, что она достигает только знакомых автора». Для Штрауса решение проблемы должно быть обнаружено в следующей аксиоме: «большинство недумающих читателей поверхностны; только вдумчивые читатели – внимательны» [196]. Мы можем перевести аксиомы Штрауса в код. Как нам известно, недостаточно уйти в офлайн и затем создать какое-то секретное сообщество. Отписка – это расслабленный жест для тех, кто может позволить себе делегировать «менеджмент отношений» личному обслуживающему персоналу, ответственному за PR-вопросы, такие как обновления статуса в Facebook, размещение постов в Twitter и новых постов в блогах, а также за корпоративную почту. (Довольно забавно, что смартфоны считаются частными персонализированными устройствами для коммуникации, что видно на примере Барака Обамы, отказавшегося переходить со своего BlackBerry на другое устройство после своего избрания) [197].

В лекции Мишеля Фуко «Порядок дискурса» мы читаем об ограничениях, которые общество накладывает на текстуальный обмен: «в любом обществе производство дискурса одновременно контролируется, подвергается селекции, организуется и перераспределяется с помощью некоторого числа процедур, функция которых – нейтрализовать его властные полномочия и связанные с ним опасности, обуздать непредсказуемость его события, избежать его такой полновесной, такой угрожающей материальности» [198]. Какие ограничения на текстуальный обмен накладывает веб 2.0? Успокаивающая идеология партиципаторной культуры с ее заявлениями о всесторонней инклюзивности стирает следы собственных механизмов редакторского отбора (Википедия – классический тому пример). Сколько статей и комментариев удаляется? Сложно ли войти в аккаунт? Нужно ли пользователям регистрироваться где-то еще (например, в Facebook) перед тем, как они смогут начать использовать сайт? Как нам создать специальную интернет-герменевтику как «дисциплину, которая предлагает понимать текст», на основе того, что именно этот текст пытается сказать?

Для Поля Рикёра «сама работа интерпретации обнаруживает глубокий замысел – преодолеть культурную дистанцию, расстояние, отделяющее читателя от чуждого ему текста» [199]. Но что, если мы даже не понимаем герменевтические машины, находящиеся в нашем пользовании? Мы также можем повернуться к разработчикам и потребовать, чтобы в новом поколении софта и интерфейсов понимание и интерпретация были объединены. Согласно Гюнтеру Фигалю, понимать – значит «быть способным вернуться к чему-то» [200]. Нам нужно обратиться к архиву и извлечь из него данные, чтобы создать новые отношения между сущностями. Понимать – значит возвращаться к предыдущей теме. Как нам сделать это, когда «ре-акция» редуцируется до краткого впечатления? Слишком просто было бы заявить, что ответы могут существовать только тогда, когда они состоят из искреннего анализа, основанного на отложенной по времени рефлексии. Нам необходимо внедрить в потоки реального времени «ре-серч», который мог бы дать нам более простой доступ к релевантным архивам, как в рамках, так и за рамками текущего треда. Недостаточно просто использовать поисковый механизм и обладать технической возможностью вставить ссылку. Что нам необходимо, так это контекстуализация, например, в форме отсылок к другим контрибьюторам или бэкграунд-статьям, которые содержат больше информации о дате и месте оригинальной статьи.

Дебаты об архитектуре софта должны начинаться с идеи свободы интерпретатора, которая, как подчеркивает Фигаль, является на самом деле свободой самого текста [201]. Существует свобода интерпретации, которая основывается на неоднозначности смысла. Эта свобода произрастает из энергии, высвобождающейся в результате разделения автора и адресата. На этом месте мы прощаемся с напряжением, создававшимся теми, кто настаивает на привилегированном положении классических текстов по отношению к интерпретации, – и начинается проект «массовой герменевтики». Молчаливым является уже не большинство, а его предполагаемые духовные лидеры и интеллектуальные руководящие кадры, не способные ничего толком сказать при столкновении с неожиданными изменениями в структуре общества. Современные суверены от мира политики, искусства и поп-культуры чаще всего оказываются немы, но интерпретация их пустых (и притом «справедливых») заявлений довольно бестолкова и ограниченна. Вместо того чтобы фокусироваться на тревоге производителей большого эго, когда писатель – это изначально селебрити, читатель превращается в первичного респондента.

В работе Ханса Ульриха Гумбрехта «Powers of Philology» 2002 года можно обнаружить фрагмент, в котором разбирается вопрос о том, как в цифровую эпоху изменится редакторская традиция создания и осмысления собраний сочинений канонических авторов. Он видит историческую связь между «возвращением к комментарию» и распространением гипертекста, достигающего апогея в «хайтек-филологии» [202]. Для Гумбрехта очевидно, что в ближайшее время все тексты, включая записанные комментарии, станут доступны онлайн. Просто вспомните о Google Books, Europeana и других проектах по оцифровке. Это будет означать конец ограничений, которые когда-то были наложены полями книг. Вопрос заключается в том, как этот избыток и структурная пустота полей в долгосрочной перспективе повлияют на пять базовых типов филологической деятельности, о которых пишет Гумбрехт: собрание фрагментов, редактирование текстов, производство комментариев, историзацию и преподавание. Можем ли мы также работать с огромными коллекциями интернет-комментариев? К электронным книгам Бодо Плахта добавляет мультимедиа: видеофайлы, радиоинтервью и лекции [203]. Если взглянуть на комментарии 2.0, то легко представить следующие обязательные шаги: мы тщательно интерпретируем комментарии, а потом все завершается каноном. Далее, мы можем предсказать радикальную приостановку развития комментария в печатных изданиях избранных работ и сдвиг в сторону нового культа огромных частных коллекций цифровых файлов (книг), которые могут включать – а могут и не включать – (онлайн) комментарии.

Знаки окружают нас повсюду: текст (снова?) возрождается. Чтобы понять, что «социальный текст» – это уже сегодня рабочая концепция, достаточно взглянуть на Commentpress, разработанный Бобом Стейном и его коллегами из Institute for the Future of Book. Это плагин для прикрепленных документов и блогов, который позволяет «читателям комментировать абзац за абзацем на полях текста. Пишете аннотации, оставляете заметки, работаете, обсуждаете: с Commentpress вы можете делать все это на детальном уровне, превратив документ в диалог» [204]. В Commentpress комментарии превращаются в «коллаборативное мышление и письмо». Граница между социальным чтением и социальным письмом размывается – со всеми возможными последствиями для коллективной собственности на идеи. Commentpress – это практический пример использования кода с целью создать экологию комментария – и еще одно доказательство того, что софт порождает не кредо или набор догм, а социальный порядок.

«Вместо герменевтики нам нужна эротика искусства» [205], – этими словами заключила Сьюзен Сонтаг эссе «Против интерпретации» в 1964 году. Она требовала того, чтобы комментарии делали произведения искусства более реальными. Критика должна плодить меньше смыслов и вместо этого резать контент таким образом, чтобы мы могли увидеть мысль целиком. Скажем ли мы также: «Подобно смрадной пелене автомобильного и заводского дыма над городами, интерпретаторские испарения вокруг искусства отравляют наше восприятие»? [206] Нет, не скажем. Слишком реальной является опасность, исходящая от политиков, корпораций и полиции вкусов, которые вмешиваются в сетевую жизнь с целью закрыть определенные сайты. Свобода – это абсолютная ценность, и она не должна обсуждаться от случая к случаю. Иначе у нас не будет таких проектов, как Wikileaks, имиджбордов типа 4chan или больших коллекций отсканированных книг типа aaaaarg. Однако если мы будем слишком либеральны, то отключимся и перестанем задавать нужные вопросы – чего делать категорически нельзя. Как нам развивать культуры комментариев, противостоящие филистерству интерпретации, о котором говорит Сонтаг? Что помимо перехода в офлайн, появления медленных медиа или других жизнеспособных мер может в этой ситуации восстановить наши чувства?

Сегодняшняя чрезмерность культуры онлайн-комментариев поднимает вопрос о том, чем может быть креативная сингулярность в мире количественного подхода. Что если культуры комментариев начнут массово производить афоризмы – такой проект Дада XXI века? Вы знаете, как слоганы превращаются в поэзию и как комментарии трансформируются в афоризмы? То, что больше не существует никаких метанарративов, – это уже не постструктуралистский трюизм, а факт, вшитый в реальность. Сегодняшние сети интерпретации, против которых выступала Сонтаг, по своей природе являются технологическими. Власть профессиональных критиков, о воцарении которой она мечтала, была эффективно подавлена. Революция в хранении информации, в эпоху которой мы живем, игнорирует весь контент и ведет к опасности всеобъемлющего информационного релятивизма. Сонтаг пишет: «Сводя произведение к его содержанию, а затем интерпретируя это последнее, человек произведение укрощает» [207]. В каких случаях мы будем противостоять искушению интерпретации и вместо этого добавлять онлайн-дебатам дополнительное измерение, а также публично требовать положить конец «культуре жалоб», которая просто копирует идеологию? Мы должны оказаться лицом к лицу с культурами комментария, пойти на лобовое столкновение с ними не во имя интерпретации, но для того чтобы оставаться бдительными и не терять связь с актуальными явлениями нашего времени – вне зависимости от того, насколько они уродливы.

9. Хронический Нарцисс: технологии минимального селфи (2017)

Neuroplastics for Tomorrow: «Я не могу поверить в Бога, который нуждается в постоянном поклонении» (Фридрих Ницше)

«Убийство веселья – это продукт, создающий мир» (слоган из блога)

«При нынешнем состоянии нашей социальной и экономической отчетности мне кажется невозможным определить, где заканчивается необходимая персонализация и начинается ненужная» (Дэвид Рисман)

«Это селфи выглядит так, как будто мне не уделяли достаточно внимания в те годы, когда формировалась моя личность» (@ stephsstone)

«О да, сколько угодно, бесконечно много надежды, но только не для нас» (Франц Кафка)

«Все летит к чертям. Нельзя ничего сделать. Пусть улыбка будет твоей защитой» (Джим Хуган)

«Мы не верим в то, что мир наделит властью женщин. Мы верим в то, что женщины наделят властью мир!» (Виляйн)

«Меня всегда удивляет не мой внешний вид, а скорее тот факт, что я вообще куда-то хожу» (Габриэлла Стайн)

«Тот, кто смеется, еще не слышал плохих новостей» (Бертольт Брехт)

«В отличие от фотоселфи, дата-селфи не только отображает внешность человека, но и подчеркивает его биологическую и эмоциональную жизнь – его биоритм, движения и связи» (Gottlieb Duttweiler Institute)

«О сохранении себя в дегуманизирующемся обществе» – таков подзаголовок книги Бруно Беттельгейма «Просвещенное сердце» (1960). Селфи-лихорадку, начавшуюся в MySpace, но достигшую пика популярности только после 2010 года с появлением айфона с фронтальной камерой, следует интерпретировать как возможную стратегию выживания в суровых неолиберальных условиях. Селфи – это свидетельство того, что «люди не муравьи», как говорится в заключительной главе работы Беттельгейма. Они стараются утвердить достоинство за счет дизайна. Беттельгейм рассуждает о стратегиях выживания в нацистских лагерях, где бытие самим собой сталкивалось с «разрушением человека окружающим его обществом». Глядя в будущее поверх братских могил, Беттельгейм подвел итог своему аналитическому начинанию: «Успех или провал любого массового общества будет зависеть от того, сможет ли человек таким образом трансформировать свою личность, что изменит общество, сделав его поистине человечным, таким, в котором мы не будем находиться под контролем технологий, а технологии будут привязаны к нашим человеческим нуждам» [208]. Вместо того чтобы фокусироваться на «экстремальной ситуации», как это делал Беттельгейм, мы можем задаться вопросом, чем могла бы быть автономия в эпоху неолиберальной гегемонии. Может ли селфи быть выражением «просвещенного сердца» в эпоху сетевых цифровых технологий?

Нас больше не увлекает скрытая и противоречивая природа человека, предположительно стоящая за вылизанным до блеска изображением себя. В этом кроется причина гибели психоанализа как метода изучения культуры. Невозможно недооценивать роль технологий, и именно это является проблемой для полярных дебатов о том, что первично – культура или природа. Вне смартфонов и социальных медиа нет никакого self(ie) – самого селфи и того Я, которое оно отражает. Когда речь идет об угле съемки, не остается ничего, что надо было бы вскрывать или деконструировать: ключевые аспекты выделены, освещение и фон проверены, «дакфейс» наготове, зеркала – твои друзья, размытие – это ок, поработай над позой, похотливое выражение лица – это бонус. Страстность образа больше не является загадкой. Что остается за кадром, так это логистика изображения: от «экономики лайка» до политэкономии облака, от инструкций к чьей-то камере до фильтров и сжатий софта. Однако первичный вопрос в том, как нам разобраться с феноменом селфи вне разговоров о вынужденном участии или морализаторских обвинений – и разработать способы видеть, которые интегрируют считывающиеся машиной интерпретации?

Эксперты как по истории искусств, так и в сфере поп-культуры склонны соглашаться, что автопортрет и селфи коммуницируют с разными аудиториями и о разных объектах. «Автопортрет и селфи – это две разных, хотя иногда и пересекающихся, попытки дать определение своего Я и приукрасить его» [209]. Те, кто за, и те, кто против селфи, часто рассматривают его как защитный импульс для определения и защиты «аутентично выглядящего» субъекта через изображение себя. Его создатели, в особенности во времена подъема популярности феномена, описываются как самовлюбленные и зацикленные на себе люди. Как пишет Алисия Элер: «селфи – это зеркало, иллюзия зеркала, момент эгоизма, зафиксированный во времени» [210]. Примером такого «организованного нарциссизма» может быть книга 2015 года, состоящая из 352 селфи Ким Кардашьян и вышедшая под заголовком «Selfish».

Сложное различие между портретом и селфи превосходно стыкуется с ситуацией, когда селфи как «по своей сути контекстуальный и зачастую эфемерный способ общения» оказывается идеальным маркетинговым инструментом для музеев искусств, которые оказались пойманы в экономике лайка и зависят от отчетов посетителей. Однако такие контекстуальные прочтения не особо высвечивают энергию обеих практик.

«Никогда не извиняться за селфи» – вот совет, который мы получаем буквально от всех. Но кто боится того, что его посчитают Нарциссом? Герберт Маркузе продвигал идею о возвращении Нарцисса и был за это подвергнут критике. «Если мы верим тому, что говорят СМИ, селфи – признак нарциссизма, продукт зацикленного на себе плебса, тщеславный ритуал поколения „я-я-я“. Селфи делают люди, в основном девушки, с заниженным уровнем самооценки, которым постоянно нужна поддержка и оценка их peer-группы и в целом других людей» [211]. В этой принужденной интимности зритель находится между камерой и объектом наблюдения, обхваченный рукой фотографа. Они любуются собой или переговариваются? Это они держат камеру, позируют, чтобы привлечь внимание, дают представление и экспериментируют.

«Селфи» определяют как фотографию в формате селфи; другими словами, это уже повторение, которое опирается на другие селфи. Это также и информационный след, который расцветает благодаря хэштегам и категориям, и таким образом является полной оппозицией по отношению к единичному изображению, стремящемуся к выражению аутентичности. Эти имитации – приевшиеся сокращения, доведенные до автоматизма, сжатые жесты, короче говоря, визуальные знаки, которые используют, чтобы избежать художественной претенциозности. Жест селфи – это сообщение, все, что он делает – демонстрирует существование, а не какое-то настроение или чувство. Он может выражать конформность масс: «Я вписываюсь в этот формат». Но он также выражает то, что Кристофер Лаш назвал «minimal self», разбитую субъективность, которая обыгрывается с иронией. Эго больше не воспринимается как произведение искусства; просто поддерживать достоинство среди миллионов других людей требует постоянных усилий. Когда со стороны на нас давит индивидуализированная массовая культура, какие малейшие различия нам дозволено иметь?

Как поставить такой диагноз, который не будет приравнивать пользователей к зависимым? Как свободно рассуждать о радикальной патологии, не объявляя всех вокруг больными? В этом технологизированном обществе становится все труднее и труднее защищать право свободно теоретизировать. Давайте отстоим это интеллектуальное пространство и оставим позади старую дихотомию «culture studies vs. Франкфуртская школа», преодолев политическую корректность с обеих сторон. Также стоит перестать думать о селфи как исключительно о «запечатлении буржуазного самопонимания», о котором писал Питер Бюргер [212]. Селфи как технические сетевые изображения могут быть какими угодно, но только не автономными.

В классической работе Кристофера Лаша 1979 года «The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations», проблема уже была выделена: «Эмоционально обедневший, ипохондрический, бесстрашный по отношению к интимности, начиненный псевдосамопрозрениями, предающийся промискуитету, боящийся старости и смерти, новый нарцисс потерял интерес к будущему». Согласно Лашу, «нарциссизм – это сложная идея, которая кажется простой, – идеальный рецепт для ошибки» [213]. Лаш поясняет, что это отношение произрастает из пессимистичного настроения, характерного для середины-конца 1970-х, отражающего общий кризис западной культуры. По его мнению, «нарциссизм отсылает к слабому, поверхностному, защитному, небезопасному, манипулятивному Я». Сорока годами позже мы можем сами стать свидетелями коллапса психологии в повседневности, где технологии себя материализуются в форме ежедневных практик со стороны множеств (multitudes) и с трудом могут быть обозначены как «симптомы». Нам на самом деле не хватает черной меланхолии. Сегодня нет намеренного безразличия. Кажется, заинтересованность в будущем отсутствует так же, как и заинтересованность в прошлом. Следуя за шумом и гамом 1970-х, этот коллапс хронологии создал вакуум, который каждый из нас сегодня постоянно должен заполнять доказательством присутствия, утешением за потерю чувства исторической преемственности. «Нынешняя персональность» позволяет конкурировать на визуальном уровне, однако избегает прямой конкуренции в игровой форме. Если кто-то тебя заметил и лайкнул, то ты уже победил.

Следуя за Лашем, мы нуждаемся в теории этого минимального self(ie) – спайки селфи и порождаемого им Я. «Самость» стала предметом роскоши, который не подходит эпохе надвигающейся бедности и строгой экономии. Люди потеряли уверенность в будущем и начали готовиться к худшему, что привело к «эмоциональному выходу из долгосрочных обязательств, предполагающих существование стабильного, безопасного и упорядоченного мира» [214] и постепенному банкротству самости. Лаш вновь и вновь подчеркивает, что нарциссизм нельзя путать с самолюбием и эгоизмом. Скорее, нарциссизм определяется неразличением Я и не-Я. Подобное желание единения с миром порождает феминную игру, которую едва ли можно назвать символом культурного декаданса и краха нации. Проблема здесь заключается не в самолюбовании или зацикленности на себе, а в отсутствии знания о статусе цифровых портретов в эпоху технологий по распознаванию лиц [215]. Селфи даже не рассматриваются больше как символ упадка, которым они казались несколько лет назад. В лучшем аналитическом случае, эта мода на селфи вскрывает замаскированное помешательство социальных медиа на процедуре регистрации ID и коллективную необходимость воспроизводить визуальное присутствие каждого отдельного индивида.

Более материалистский подход может считать селфи по крайней мере потенциально субверсивной массовой фотопрактикой. Селфи – это непосредственный пример индивидуации, процесса, который был описан Жоржем Симондоном и о котором часто говорит Бернар Стиглер [216]. Как продукт аппарата (в определении Виллема Флюссера), селфи пытается разрешить конфликт между психическим и коллективным с помощью технологического документа, который не является ни аутентичным, ни индустриальным (но цифровым) [217]. Во многих случаях смартфон антропоморфизируется и используется как вытесняемый объект. В дальнейшем важно проследить связь между индивидуацией и идентификацией на массовом уровне. Мы не должны удивляться тому, что Я может и будет использоваться как валюта, учитывая, что эти изображения действительно используются как фотографическое доказательство в бюрократическом процессе идентификации. Вторя Бернару Стиглеру, мы можем сказать, что уже сейчас происходит когнитивная и аффективная пролетаризация или потеря навыков, анамнестическое познание изображений, при котором экстернализация памяти становится гипериндустриальной. Селфи – интегральная часть этого процесса.

Какова судьба онлайн-субъекта в таком типе презентации? Мы не играем на поле правдотерапии или самопроверки сознания. Обновляя статусы, мы не ищем духовный путь или согласованность элементов. Социальные медиа – это не «технологии, ориентированные на открытие и формулировку истин о ком-либо» [218]. Это инструменты не познания, а контроля себя, будь то в благих или дурных целях. По крайней мере, именно это лежит в основе тревоги подростковой базы пользователей, которую Шерри Теркл разбирает в своей книге «Reclaiming Conversation» [219]. Перед социальными медиа не стоит задачи трансформировать индивида. Селфи не рассказывают нам о том, что скрыто внутри Я. Наши попытки вычитать интроспекцию в селфи отскакивают от поверхности медиа. Объект наблюдает за нами: селфи вглядывается в нас.

Американская политолог Джоди Дин не согласна с придурочными моралистами, которые «упускают смысл селфи, называя его очередным индикатором распространяющейся культуры нарциссизма». Ключевое значение имеет темпоральность селфи. «Оно не создано для запоминания. Оно не хранит в себе память о том, что мы делали. Это быстрая регистрация того, что мы делаем. В Twitter, Instagram, Facebook, Grindr и Snapchat поток селфи проносится мимо, как продолжающаяся фабрикация текущего момента». Это смещает дискуссию с уровня репрезентации и ее места в архиве к вопросу культуры реального времени. Селфи, скорее, подтверждают наше непосредственное присутствие, а не служат доказательством электронного одиночества, не говоря уже о том, чтобы быть симптомом психологических проблем; селфи не служат примером того, кем мы являемся, а демонстрируют, что мы существуем здесь и сейчас. Селфи – это экзистенциальные моменты в технологическом времени, или, говоря словами Ролана Барта, «временные галлюцинации».

Нужно избегать моральных оценок, и тогда можно будет сделать шаг в сторону развития технологически продвинутой герменевтики субъекта. Селфи, будучи следующим уровнем портрета, можно рассматривать как конечный продукт демократизации медиа, завершающий стадию дефицита в производстве изображений, – и как символ нашего нигилистского века перепроизводства. Фотографический автопортрет кладет конец необходимости в поддержке со стороны ближних других и ищет реакцию отсутствующих или желаемых других.

Джоди Дин именно в этом смысле характеризует селфи как изображения без зрителей [220]. И если, скажем, в концепции Adilkno [221] говорится о суверенных медиа и вещании, обращенном к чьему-либо Я [222], то Дин, напротив, воспринимает селфи как «коммунистическую форму выражения». Вместо восхваления или осуждения нашего поверхностного эго, она обращает внимание на социальный интеллект изображения, или, как она это называет, его «стоимость циркуляции». Она рассматривает селфи не как экзистенциальную цифровую монаду, ведущую нас все дальше и дальше к пустой сути Западного Я, а помещает его в социальную сеть взаимоотношений. Для Дин провокационный термин «коммунизм» – это отсылка к общему (и общинам), а не к какой-то репрессивной авангардистской партии, которая навязывает людям свою экономическую и политическую волю. В случае селфи «общее» означает что-то меньшее, чем полную коллективность; это «минимальное общее», или то, что раньше называлось массой или толпой. Как пишет Дин: «Многочисленные изображения в одном и том же формате селфи текут по экранам, как люди, мимо которых мы проходим, прогуливаясь вдоль дороги или по торговому центру. Когда мы загружаем селфи, мы уже подсознательно знаем, что кто-то может использовать это изображение вне контекста, когда для нас это будет наименее выгодно. Но мы все равно загружаем их – это часть огромной социальной практики, согласно которой селфи на самом деле изображает не меня; оно не касается меня как субъекта фотографии. Это моя имитация других и наша имитация друг друга. Воспринимать селфи как сингулярное изображение, извлеченное из контекста практики публикации селфи, – это как пытаться понять журнал, читая по слову в каждом номере».

Миланский политический экономист Алех Фоти менее крипто-оптимистичен: он связывает селфи с растущей прекаризацией, которая нуждается в дополнительной медиаоценке, чтобы удерживать неизбежную индивидуализированную тревогу на расстоянии. В электронном письме он писал мне: «Это культура голого, жадного самопродвижения. Моя картинка существует в социальных медиа – как и я сам. Более ранняя практика, когда звезды Голливуда фотографировали самих себя (то, что до появления смартфонов мы делали в фотобудках), распространилась на прекариат в целом: мы все – честолюбивые восходящие звездочки, нервно подкрашивающие наше изображение, чтобы сделать его более коммерчески притягательным. Селфимания свидетельствует об экзистенциальной неуверенности: кто я? Я действительно существую? Являюсь ли я тем, что передает мое изображение?» [223]

Для Фоти селфи – это в первую очередь инструмент для самопродвижения. «Значительная часть селфи публикуется для того, чтобы другие люди узнали о поездке в Европу или позавидовали отдыху в Антарктике, и таким образом способствует производству рыночного Я. Прекарий постоянно выставлен на продажу на рынках временного труда. Найм на работу все в большей степени основывается на нашем образе себя, который стал своеобразным аватаром абстрактной способности к символическому труду в аффективной экономике социальных медиа. Это все источение фальшивого счастья и самоудовлетворения. Никто не делает селфи, когда ему грустно или когда он зол; фильтры Snapchat заставляют тебя быть игривым и смешным». Активистам Фоти оставляет вечную надежду на то, что однажды зрачок камеры повернется к окружающему нас турбулентному миру. «Когда тысячи вертикальных экранов будут нацелены на спектакль множества (multitude), а не на твое прекарное Я, то это станет одним из верных знаков того, что восстание прекариата уже надвигается, будь то в Париже или в Гонконге».

Несколько лет назад независимая хорватская исследовательница медиа Ана Перайка возглавила магазин фототехники, ранее принадлежавший ее тяжело больному отцу и расположенный в небольшом приморском городке Сплит. Перайка только что закончила работу над своим исследованием селфи – эта тема привлекла ее именно в Сплите, где она каждый день была окружена толпами туристов. Я спросил ее о том, почему и как она использовала термин «нарциссизм» так вольготно [224]. По ее словам, «в мифе о Нарциссе мне показалось интересным то, что он был неправильно истолкован в контексте визуальной культуры – Нарцисс никогда не создавал автопортрет, он не нуждался в изображении, которое можно было бы хранить, а хотел просто увидеть активное отражение себя в воде, где все предыдущие изображения совершенно не актуальны, так как все находится в движении». Перайка отмечает, что нарциссизм был исключен из американского издания Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам и упоминается там только как симптом психопатического поведения. В то же самое время, фальшивый диагноз «селфитис» («расстройство», проявляющееся в зависимости от селфи) получил широкое употребление в медиасфере и в какой-то момент даже подавался как официально признанный Американской психиатрической ассоциацией, что, конечно, было ложью.

Какую концептуальную рамку мы можем применить для осмысления этих изображений, не заявляя при этом, что люди, делающие селфи, должны обратиться ко врачу, и не доказывая, что их освобожденный, сбалансированный стиль жизни является результатом применения подобных «инструментов для самоэкзаменации»? Как пишет Ана, «я придерживаюсь мнения, что мы вошли в третью культурную фазу нарциссизма, наиболее близкую к оригинальному мифу о Нарциссе, повествующему о полном самозабвении, которое можно было заметить в примерах из медиаарта, когда создавались совместные автопортреты. Они продемонстрировали, что нет никакого фиксированного Я, и Я можно обмениваться. Границ и интегративности Я больше не существует – не из-за селфи, а из-за медленной медиадеконструкции личных нужд и сценариев».

Всем известно, что мы делаем селфи в эпоху Сноудена. По словам Аны, «мы окружены мощной системой слежки, которая сегодня основана на добровольном выставлении себя напоказ. Так Нарцисс объективирует себя, и ему вновь напоминают о том, кто здесь субъект – система слежки, ранее известная как Эхо. И в этом процессе многие взывают к помощи, страхи выходят на поверхность, вновь показывая, насколько производство изображений и фотография стали важными для культуры, которая не может сформулировать себя иначе, то есть через речь или письмо». Ана приходит к выводу, что селфи сами по себе не плохи, но являются следствием множества вредных влияний: потери коммуникации, упадка образования и исчезновения текста, каким мы его знали. Мы превращаемся в эмпатические машины, на автомате реагирующие смайликом или ЛОЛ’ом на все подряд.

Можно ли, говоря о селфи, просто рассуждать о нарциссической личности, как если бы это было сугубо индивидуалистическим делом? Скорее нет. Селфи – это в первую очередь технологический жест, производимый специально подготовленной техникой (встроенной в смартфон камерой, софтом, который обрабатывает фотографии с телефона, селфи-палками). Этот жест прокладывает себе путь через софт и диспозиции бытия. Таким образом, мы не можем говорить о селфи, не упоминая экономику лайка, многомиллиардный рынок рекламы и слежки за личной информацией, в котором селфи и лайки, которые они притягивают, продаются прямо за спинами улыбающихся пользователей.

10. Урбанизация как глагол: карта – это не технология (2015)

Наша цифровая мобильность предполагает, что человеческие движения равняются информатике [225]. Речь идет не только о том, что уличные камеры наблюдения отслеживают наши перемещения: мы постоянно снабжаем «систему» информацией о нашем местонахождении и информируем наши сети о своих «аффектах мобильности» за счет активности в социальных медиа типа Twitter, Facebook, Ping и SMS. Нас отслеживают, мы сами себя отслеживаем – и поддерживаем движение данных. Данные вряд ли могут «созреть» – в этом заключается кризис архива как теории и метафоры. В этой главе я рассматриваю перемены, которые лежат в основе концептов мобильности в контексте сетей новых медиа и медиаэстетики. Эта работа строится на раннем проекте, который был обозначен как «распределенная эстетика» [226]. В этот раз я делаю акцент не столько на объекте, который растворяется благодаря визуализации и дигитализации, сколько на движении внутри плотных городских сетей. Главный вызов заключается в том, что нужно продумать отношение между мобильностью и IT, выйдя за пределы предсказуемой риторики «отслеживаемости» и «контроля» [227]. Если умный город потенциально знает о всех наших действиях, не меняет ли это фундаментально нашу идею умного города? Для начала надо устроить мэппинг некоторых критических проблем; в противном случае мы сразу приступим к дизайну еще более умных систем для «умных граждан» с соответствующей «этикой» и к разработке арт-проектов, которые обязательно лягут в основу прототипов новой обуви, сумок, телефонов и, конечно, велосипедов, автомобилей, поездов и самолетов, которые отслеживают наш каждый шаг. Сегодня уже недостаточно жаловаться на то, что из-за скорости теряется качество изображения. Какова роль этих новых эстетик?

Определение урбанизирующей технологии

Как понять смысл термина «урбанизация» в его отношении к развитию технологий, учитывая, что у каждой технологии есть свой цикл бума и спада? [228] В унаследованной с XIX века модели (Париж, Лондон, и т. д.) город – это оживленная метрополия, и о сетях в данном случае не говорят вообще. Сегодняшняя идея «урбанизации» является явлением второго порядка, который следует за прошедшим циклом подъема и упадка первых «цифровых городов». Само собой, городские информационные системы существовали на протяжении всего XX века. Волна «виртуальных городов» достигла своих высот примерно в 1995–1997 годах, когда тестировалось внедрение интернета на муниципальном уровне и обсуждались его последствия (из-за недостаточного распространения широкополосных сетей эти проекты в итоге все равно не были реализованы) [229]. Сегодня мы приближаемся к концу последнего хайпа вокруг насаждения «умных городов». Однако до сих пор многие рассматривают сети как социологические данности, холодные инструменты и инфраструктуру, накладывая технологии поверх ностальгических образов XIX века, которые сопровождают современные города. Сети интуитивно понимаются как научная метакатегория, созданная технократами для технократов, чтобы управлять миром, и представленная простому люду в качестве абстрактных математических форм. Неподходящим результатом всего этого является рациональный и устаревший концепт города-проекта, – насколько скучный, настолько и неуместный. Благодаря интернету глобальность умных городов сегодня является данностью. Однако все равно возможные специфические отношения городов и сетевой инфраструктуры лежат даже за пределами воображения. Удивительным и загадочным остается влияние сетей на города на локальном уровне. Город – это плотное пространство и считываемая территория – и именно границы, включая даже традиционные городские стены, делают его такой привлекательной для работы метафорой.

Меня занимает следующий вопрос, касающийся отношения «новой эстетики» к сегодняшним городским технологиям: возможно ли в дискуссиях художников и исследователей «города» об общественном использовании ИКТ сдвинуть фокус с авангардного понятия спекулятивного дизайна в сторону интервенций в политэкономию массового пользования? Что происходит, когда информационные технологии достигают критической массы и становятся повсеместными? Традиционно электронное искусство избегало этого вопроса, чтобы сфокусироваться на следующей новинке – интернете вещей, DIY-сенсорах, дронах и так далее. Создавались сложные визуализации информации, но какая из них стала частью какой-либо устойчивой радикальной практики?

Как только проложены оптоволоконные кабели, осуществляется диалектический поворот, и беспроводные сигналы покрывают территорию. После того как цифровые технологии достигают момента «насыщения», они теряют свою прежнюю значимость. Их масштаб уже давно соответствует моделям глобального сознания. Но можем ли мы действительно осмыслить тот факт, что в мире существует 7 миллиардов работающих мобильных телефонов? Идея Джона Перри Барлоу о глобальной коннективной ткани, пролегающей от синапса к синапсу, становится реальностью – но большинство не осознает это должным образом. Какой тип визуализации может помочь в данном случае? Это тот момент, когда полнота системы сваливается в энтропию. Что означает тот факт, что доступность и доступ становятся бессмысленными вездесущими глобальными концептами? Что происходит, когда мы перепрыгиваем пределы чистого количества и повсеместного насыщения и достигаем некоего неизвестного еще синтеза? Мы не раз видели, как идеальный ракурс приводил к безразличию, которое неизбежно проявлялось в сфере коллективного бессознательного. Это следующая фаза «мести объекта», о которой рассуждал Бодрийяр (дохлые батареи, разорванная связь, порванный кабель)? Или будут реализованы иные версии социального?

Когда умный город перестает быть идеологией и превращается в функционирующую машину, становятся возможны несколько прочтений «урбанизации как метафоры» [230]. Мы можем отмечать плотность сенсоров и информационных точек. Но также можно говорить и «процессе цивилизации», сравнимом – или не очень – с социологией Норберта Элиаса, в которой общественная практика порождает изощренные правила, жесты, привычки и манеры, таким образом преодолевая акцент на инфраструктуре, характерный для экономистов и технологических детерминистов [231]. Этот «цивилизующий поворот» ведет нас за пределы голой функциональности (то есть вызова, связанного с плотностью технологий) в сторону сложной эстетики и необычных видов повседневного пользования, которые не обязательно порывают с существующими протоколами или ставят их под вопрос (здесь можно порассуждать об усложнении приложений в стиле прустовского «датаденди»). Какая фигура в XXI веке может стать эквивалентом описанного Вальтером Беньямином парижского фланера из века XIX? В конце 1980-х мы бы говорили об образе из киберпанка, но сегодня это все слишком субкультурно. Эквивалентом из 1990-х был бы нерд, но это тоже чересчур маргинальный феномен, тесно связанный с эмоциональной экономикой живущих на Западе молодых белых гиков-мужчин. Как насчет занятого хипстера-интроверта, уткнувшегося в свой смартфон? Технология сама по себе больше не обеспечивает идентичность – теперь все дело в брендах. Идее урбанизирующих IT нужно время, чтобы стать мейнстримом, но хватит ли его? Люди двигаются дальше, но также и их города. У «локативных медиа» [232] нет времени на достижение критической массы. Концепты дизайна больше не предшествуют настоящему; если повезет, они будут созданы для него, и эта ситуация является вызовом для и без того маргинальной позиции теории. Действительно, как быстро бы ни росли в масштабе технологии, повседневным практикам требуется время, чтобы настояться. Процесс «становления культурой» технологий дает возможность полезным вещам укорениться в обществе, игнорируя слишком часто поминаемый цикл хайпа вокруг шикарных, убердизайнерских и быстро устаревающих гаджетов, которые штампуются баловнями современного технокапитализма.

Становление публичным

Давайте оставим в стороне пока еще модную тему больших данных, являющуюся частью политики «умных городов». Меня больше интересуют «быстрые данные» на уровне пользователей и приложений и то, как они проявляются в «локативных медиа» и интернете помеченных RFID-чипами вещей. Это примеры технологий цифровой мобильности, которые из стадии модных экспериментов переходят к стадии повсеместной рутины. Можно ли считать вездесущность GPS-девайсов знаком тотальной дискурсивной власти и слежки над гражданами? В какой момент эта технология достигает перверсивной и порнографической фазы? Возьмите в пример переход от Google Maps к Google Earth и к Google Street View. К какому этапу относится «инновационный момент?» Все надо переопределить. Пока фокус на экономическом росте и прибыли приносит славу гению, упорству и открытости венчурных капиталистов и «ранних адептов», второй этап инновации начинается в конце цикла усвоения технологий, когда они ритуально интегрируются в общество. Что происходит в этой точке, где слияние мобильности и коммуникации становится ритуализованным, пока мы движемся как медиа? Технология превращается в привычку на удивление быстро. В таком случае актуальность технологии выталкивается на задний план и остается недообсужденной даже среди исследователей (не беря во внимание зависимость производства знаний от интернета). Время этого движения относительно. Печатная машинка долго входила в привычку, мобильный телефон – быстрее. Технологическое развитие ускоряется. Ирония в том, что в тот же миг, когда технология вступает в стадию «коллективного бессознательного», технические архитектуры типа GPS и RFID начинают производить собственные формы осознания «публичности» [233]. Это время, когда люди выражают необходимость либо создать дизайн новых публичных пространств, либо оккупировать существующие. Дизайн и управление цифровыми пространствами мобильности в таком случае становятся заключительной частью процесса социальных и цифровых изменений. Это приводит к странным историческим совпадениям: в тот момент, когда началась PR-проработка идеи «умных городов», мы могли наблюдать рождение «движения площадей» от Каира и Мадрида до парка Гези и Майдана, организованного гражданами, ранее известными как пользователи.

Роль концептов

Чтобы разобраться в этой сфере технополитики, необходимо понять связь между разочарованием, креативностью, субверсивностью и желанием. Стартап, подчиненный венчурному капиталу, может и является самой продвигаемой моделью деятельности, однако существует масса других моделей, более близких к сфере культуры, политически субкультурных или государственных, созданных на основе академических исследований. Также имеет значение и период созревания. Какое происхождение у идей? Как размытые понятия становятся рабочими концептами? И как такие концепты принимаются в качестве «крутых» идей и превращаются в нечто выполнимое? Художники и исследователи мемов заявляют, что работают в этом проблемном поле, однако у понятия мема, относящегося к спонтанной эволюционной активности видов, пока что мало серьезных поклонников – несмотря на то, что Ричард Докинз популяризовал его еще в 1976-м в своей книге «Эгоистичный ген». В рамках фестиваля Ars Electronica в 1996-м проходили онлайн-дебаты о мобильности концептов типа «Memesis», но они также не продвинулись в использовании понятия мема. За исключением форума 4chan, «мемы» остаются сведены к этим малым объектам народной онлайн-культуры, которые рождаются каждую пару минут, распространяются по сети и быстро умирают [234]. Для объяснения того, как идеи распространяются онлайн, вместо биологической модели «культурного гена» нужны более сложные объяснения на основе концепций общего интеллекта, сетевого давления и обмена мнениями [235].

Важно, чтобы концепты можно было расширить, чтобы они были базовыми и легко усвояемыми, но при этом достаточно абстрактными и общими, способными вмещать сложные проблемы. Примерами концептов, которые выросли из моей работы, являются «тактические медиа», «датадендизм», «нет-критика» и «организованные сети». В технологическом мире сетей влиятельными концептами являются «открытое», «свободное», «децентрализованное», «распределенное». Недавним ключевым концептом из мира политики и дизайна является «Оккупай», развитый ванкуверским журналом о дизайне Adbusters и впоследствии появившийся в связке с Уолл-стрит, а уже в дальнейшем ставший универсальным, объединяя зарождавшийся тип политики буквально со всем (от «Оккупай Уолл-стрит» до «Оккупай экономику, образование, музей, все подряд») [236]. Как в случае с любым концептом, который превращался сначала в имя, а затем в бренд, «Оккупай» уже объяснял сам себя. Возвращаясь к вопросу цифровой мобильности, стоит спросить, как концепты типа «урбанизирующих технологий» помогают понять наш комплекс мобильности и что мы от этих концептов хотим? Должны ли они мобилизовать воображение? Направлять развитие кода? Лежать в основании инновационного бизнес-плана или быть краеугольным камнем новой организационной структуры?

Критика мэппинга

Самая стандартная первичная реакция на распространение (пространственной) информации о цифровой мобильности со стороны подкованной в медиа публике – это создание карт и навигация поверхности. Однако если смотреть на те же визуализации данных и относится к ним более критично, то результат часто разочаровывает. Генерируют ли карты (контр)знание? [237] Не выделяем ли мы в таком случае все то, что и так уже знаем: статус-кво по поводу контента, архитектуры софта, мировосприятия и эстетики? Чтобы понять цифровую мобильность в сетевую эпоху, нужно идти дальше, оставляя позади одержимость потоками, этой обманкой визуальной культуры из 1990-х, и пересмотреть фундаментальные концепты дизайна и соответствующей этики. Мэппинг данных позволяет визуализировать идеи-в-действии тех людей, которые могут предложить альтернативы, преодолевающие скорость развития технологий. Такие подходы могут помочь разобраться с белыми пятнами в по понятным причинам мощном, но все же неадекватном движении за «открытые данные». Мэппинг должен быть историей о потенциалах, а не картографией статус-кво. Карты никогда не бывают решениями. Использования открытых данных в рамках замкнутого действия тоже недостаточно. По крайней мере, надо поставить под сомнение фетишистский характер сегодняшнего помешательства на визуализации данных. На мой взгляд, при мэппинге необходима новая общепринятая скромность. Карта может быть только результатом социального анализа, а не его начальной точкой.

Нам нужно подойти к вопросу в контексте чувственного опыта – «aesthesia» сетевых событий. Как мы, критики и разработчики, связаны с волнами постов в блогах, подкастами, твитами и апдейтами в Facebook и Instagram? Достаточно ли того, что мы просто можем их искать? Сами ли мы выбрали «экономику лайка»? Что если нам вместо этого коллективно устремиться к «экономике мудрости»? Получится ли тогда стать «информационными агностиками» и меньше зависеть от принципа рекомендаций? Можем ли мы выйти из повестки Google (манипулирующего рейтингом выдачи запросов, пока он не становится бесполезным) и начать работу над едиными «системами знаний (knowledge engines)»? Получится ли когда-нибудь сделать критические инсайты частью информационных систем? Мы не сможем нормально изучить сети, если будем рассматривать их просто как инструменты со схемами и диаграммами. Их нужно осмыслять как комплексные среды, оформляющиеся и получающие свой контекст внутри сетевых экологий. Мы проживали, анализировали и воображали современную культуру в виде информационного общества, которое на техническом уровне обеспечивается компьютером, однако сегодня, как в случае с цифровой мобильностью, начинаем обитать в пространстве переключений между связанными и фрагментированными техносоциальными сетями. Сегодняшняя популярность цифровых форм дистрибуции – это только один из знаков того, что новые медиа требуют серьезного переосмысления эстетики. Частью этого процесса будет разъединение парных концептов формы и медиума, которые продолжали определять анализ социального намного дольше, чем было предусмотрено их сроком использования.

В своей книге «Zero Comments» я подвел итог дебатам о мэппинге и визуализации, которые проходили под слоганом «распределенная эстетика» в рамках проекта, реализованного совместно с австралийским медиатеоретиком Анной Мюнстер. Одним из наших тезисов было то, что в то время (2007 год), несмотря на абсолютную власть и повсеместное присутствие визуальных элементов сетей, медленно приближалось их исчезновение. Помимо структурной проблемы анализа сетевых потоков на основе отдельных образов или сбора данных, мы отмечали растущее недовольство привлекательным аспектом сетевых визуализаций, когда создавались якобы нейтральные, но при этом полезные репрезентации так называемых «сложных наборов данных». Было ли отмеченное нами тогда недовольство результатом нашего собственного недостатка «визуальной грамотности» или отсутствия смысла в таком количестве данных? То, что мы можем так легко создавать карты наших данных, еще не значит, что мы должны продолжать это делать. Мы же не работаем в каком-то командном пункте Большого Брата, куда поступает вся экспертная информация – и затем обрабатывается, ожидая Главного Решения относительно своей судьбы от Лидера, также известного как Команда Проекта. Или работаем? Мы что, насмотрелись плохой научной фантастики? Кому вообще нужны такие ракурсы? Какое знание будущего мы ищем? Спрятано ли оно в куче больших данных, как твердят адепты digital humanities? Теория лишилась большей части своей гегемонии, и в какой-то момент поднял голову новый позитивизм данных, готовый занять свято место во имя всего цифрового. Поверх всего этого накладывается более фундаментальный и первоочередной вопрос о том, как нужно обходиться с эстетикой невидимого. Делать вещи видимыми – это не всегда правильная стратегия, если мы хотим достичь глубокого понимания того, как они работают.

Часто визуализации информации создаются без четкого понимания того, на какие вопросы они должны дать ответ. Верх берет «как» визуализации, а не «что», – и очарование красотой сгенерированных объектов [238]. Но как нам разобраться с уровнем сложности, которого требует эта проблема? Искусству сетевых визуализаций приходится иметь дело с несколькими ограничениями: экрана, алгоритмов и человеческого восприятия. Мы можем читать и понимать лишь небольшое количество связанных элементов. Чтоб понять и оценить сетевые карты, нужно ознакомиться с «облачным мышлением», когда мы увеличиваем и уменьшаем масштаб между уровнями отношения линков, между виртуальными объектами и «общей картиной». Это требует увязывания приятных, но дезориентирующих чувств, которые возникают при пребывании внутри облака.

Мэппинг: от Ushahidi до AADHAAR

Давайте сохраним идею мэппинга как широкого жеста, чтобы сфокусироваться на создании карт в узком смысле продуцирования ограниченного объекта. Помимо французской инициативы Bureau d’Etude, занятой конспирологией и мэппингом мировых секретов, и коллаборативного википедийного проекта OpenStreetMap, кенийский проект Ushahidi является, пожалуй, самой известной НКО, вовлеченной в мэппинг развертывающихся кризисов [239]. Ushahidi – это «некоммерческая software-компания, создающая свободный софт на основе открытого кода для сбора информации, визуализации и интерактивного мэппинга» [240]. Любое критическое исследование цифровой мобильности как производной практически невозможно без рассмотрения проектов типа Ushahidi и схожих гражданских инициатив. Это обусловлено тем, что Ushahidi как раз исследует мутную область неформального. Интересно проследить то, возможно ли расширить и подвергнуть анализу их повестку.

В деталях Ushahidi описывают как «платформу для краудсорсинговой информации. Публичные участники предоставляют отчеты с геолокациями, которые затем наносятся на карты. Платформа используется для помощи при катастрофах, мониторинга выборов и в любой другой ситуации, когда людям нужно быстро и кратко ознакомиться с информацией. Что важно, Ushahidi позволяет подавать отчеты через веб, мобильные приложения, Twitter, Facebook при поддержке нескольких SMS-шлюзов [241]» [242].

Краудмэп (Crowdmap) – одно из приложений Ushahidi, «простой инструмент для создания карт, построенный с помощью открытого API, который позволяет тебе и другим совместно картографировать ваш мир». Ushahidi поднимает вопрос этики мэппинга в целом: можно ли провести исследование на основе сторонних наблюдений и является ли акт наблюдения сам по себе интервенцией в распределенные агентности. Вопрос имеет особое значение для изучения неформальных городских инициатив и культур [243].

Похожая, но намного более масштабная дискуссия развернулась в Индии, когда несколько официальных лиц и медиа, например, The Economist поддержали введение национальной системы идентификации с данными отпечатков пальцев (AADHAAR). Малые инициативы и киберактивисты продолжают предостерегать от подобного насаждения систем слежки, подрывающих нормы приватности и базовые права индивидов [244]. AADHAAR быстро становится крупнейшим биометрическим экспериментом планеты.

Возникает множество стратегических вопросов. Надо ли загонять глобальных бедных внутрь официальных числовых и юридических структур, чтобы можно было создать формальные структуры для борьбы с бедностью? Подходит ли вообще низовая стратегия для формализации неформального? И что если «неформальное» (традиционно считавшееся эквивалентом офлайнового) на самом деле является в корне цифровым и связанным? Какова цена достигнутой видимости неформальных субъектов, например, в опыте обитателей трущоб? Стоит ли говорить, что в рамках таких инициатив, как Ushahidi, эти чувствительные и стратегические вопросы не обсуждаются с простыми людьми. AADHAAR в Индии вызывает довольно прямолинейное сопротивление, во многом опирающееся на западное понятие приватности. В официальных заявлениях представителей Ushahidi есть элемент свойственной НПО «политкорректности», который подразумевает, что самостоятельно сгенерированные карты автоматически дадут власть и права лишенным привилегий «жертвам»-пользователям. Одной из самых чувствительных проблем при мэппинге является частная недвижимость внутри поселений. Примеры и репрезентации таких проблем могут использоваться в более широких контекстах журналистики данных, движений за открытые данные, для хакатонов и так далее. Как радикальные участники этой деятельности могут провести черту между собой и более интерпассивным псевдоактивизмом, никогда не проникающим в реальное пространство? Ushahidi – это низовая инициатива, тогда как AADHAAR радикально навязывают сверху. Несмотря на еще ряд различий, в обоих случаях «неформальное» оказывается как бы в кольце окружения. Цифровая картография здесь также является записью, так что конечный цифровой файл потенциально может быть легальным документом.

И еще о тайне невидимого

Противоположностью мобильности является не иммобильность или инерция, а акселерация. Противоречия и диалектика больше не являются движущей силой. Скорее, надо размышлять на тему альтернативных и меняющихся форм доступа и скорости. Идея в том, чтоб не отключаться от «потока». Давайте посмотрим, что будет, если мы останемся на волне и не разлогинимся. Что если мы начнем создавать неожиданные сторонние связи? На примере Chatroulette можно узнать то же, что можно выяснить на основе изучения мобилизационных техник Anonymous: в этом мире беспрерывной и гомогенной коннективности неожиданное и нежеланное становится субверсивным. Просто вспомните о так толком и не понятой технологии блюдейтинга [245]. Блюдейтинг интересен за счет своего добровольного характера. Его определяющим элементом является близкое расстояние. Участники не зависят от случайной логики дейтинг-алгоритмов, которые стараются выглядеть рациональными: «вот твоя идеальная пара». Активисты и художники не особо исследовали возможные социальные и политические варианты такого «чувствования вблизи» (как метафоры и как практики), хотя сегодня такие варианты могли бы радикально изменить атомизированный массовый опыт, вероятно наконец став катализатором внезапного превращения «одинокой толпы» в нечто качественно иное. В городском контексте близость действительно может быть использована в политических целях, как то продемонстрировала гонконгская «революция зонтиков» с ее беспроводным, незашифрованным и не подключенным к сети приложением FireChat [246].

Могут ли внезапно появиться близкие друг к другу массы, которые будут действовать случайно, наполняя все вокруг чувственной красотой? Помешательство на идее умных толп в ранние нулевые было милым, но о спонтанности речи там не шло. Мы все знаем, что желание коллективного бунта довольно велико в пространствах нашей постдемократии с ее забитыми поездами, пробками, полными стадионами и концерт-холлами, которые стали ареной для случайных действий в режиме бесчувственной красоты. Мы чувствуем, что энергия может использоваться по-разному – как деструктивная ярость или как коллективная креативность. Можно ли в такой ситуации придать разочарованию организационную структуру? Как соединиться с «прекрасным незнакомцем?» И какие нужны организационные изменения, чтобы социальное было шире эхо-камер социальных медиа, где все такие «дружные»?

В ближайшие годы главной задачей будет ускорение социального обмена вне централизованных корпоративных платформ типа Facebook и Twitter – как офлайн, так и онлайн. В этом контексте стоит отметить привлекательную сторону коротких сообщений – SMS, чатов, твитов, апдейтов статусов, коротких URL, картинок на телефоне. Важно при этом не скатиться к рассуждениям, что это просто «контент» или «шум», и взглянуть на них в духе идей Бронислава Малиновского – как на фатические выражения, то есть как на речевые акты, функцией которых является выполнение социальной задачи в противовес передаче информации [247].

Многие художники уже делали акцент на том, как в наше время возросшей мобильности, когда субъект больше не привязан к одному месту, локация и география играют трансформирующую роль. За счет миграции или новых условий труда мы имеем дело с преходящими жизнями, все чаще конструирующими и видоизменяющими те пространства, которые они пересекают или временно оккупируют. Траектории жизни людей, равно как и движение знаков, товаров и визуальной информации формируют конкретные культурные, социальные и виртуальные ландшафты, на материальном уровне вписывающиеся в определенную территорию.

Логика экономических циклов в изменившемся мировом порядке является темой работы таких художников и теоретиков «критической мобильности» как Урсула Биман, Брайан Холмс, Анна Мюнстер и многих других, которым интересен именно географический аспект этих процессов. В их работах мы сталкиваемся с феминизированной телесервисной индустрией в Индии, нелегальными лодками с беженцами, пересекающими Средиземное море, или контрабандными путями через границу Марокко и Испании. География также выступает у них в виде аналитической модели, которая позволяет отрефлексировать социальные трансформации в комплексном и пространственном ключе, а также менять концепты границ, коннективности и трансгрессии.

(Им)мобильность: исследуя границы гипермобильности

Так озаглавлен специальный номер голландского двуязычного журнала Open! под редакцией теоретика медиа Эрика Кляйтенберга [248]. Этот номер издавался в рамках фестиваля ElectroSmog, организованного Кляйтенбергом в 2010 году, участники которого должны были оставаться дома, используя для общения Skype, телефон, или чат-программы, – и получали финансовое вознаграждение за то, что никуда не поехали. В упомянутом номере Open! получилось занятное объединение дискурсов о критической мобильности: о роли дизайна в экологии и устойчивости (Джон Такара), теории полярной инерции Поля Вирильо (чем выше у нас скорость, тем больше мы остаемся на месте), Дэвид Харви с «особыми эффектами аккумуляции капитала», мобильность в свете политики границ и соотношение проблемы беженцев и миграции (Флориан Шнайдер) и не менее важный вопрос политического значения слова «мобилизация», которое рассматривалось на примере Арабской весны в Тунисе и Египте.

Различные варианты использования концепта «мобильность» в итоге соединились в термине «гипермобильность». Всем субъектам, объектам, процессам и процедурам в обществе можно придать движение. Ничто не может оставаться неизменным и занимать текущую позицию. Стабильность – это энтропия. Эта мысль, рожденная за несколько лет до появления акселерационизма, привела Кляйтенберга к выводу, что наше безграничное стремление к свободе передвижения, функционирующее параллельно с экстремальными формами развития, становится настолько интенсивным, что достигает точки «фатального общемирового застоя» [249]. Реально существующий рост трафика вкупе с иммобильными телами, застрявшими у экранов, подводит итог положению дел в противоречивом производстве знания и обозначает необходимость нового видения того, что критическая теория и практика могут производить и артикулировать. Фестиваль ElectroSmog не мог похвастаться большой офлайн– и онлайн-аудиторией. Возможно, он был слишком концептуален при недостатке сфокусированности – или же, как часто бывает, на несколько лет или даже десятилетий опередил свое время. При этом мы слишком поздно осознали, сколько электричества в таких случаях потребляют компьютеры и в особенности дата-центры. Забавно, для наследия фестиваля оказалось крайне важным использование его веб-архива. Также повсюду мы видим серьезный рост Skype-презентаций в ходе публичных дебатов, что стало возможным благодаря ширине полос и росту скорости передачи. Хотя заметное публичное использование таких инструментов для коммуникации в реальном времени, как Google Hangout и periscope.tv до сих пор остается ограниченным.

Глубокая политика локативных медиа и RFID-протоколов

Художники, активисты и программисты проводят креативные интервенции в технополитику будущего, используя локативные медиа и целый сонм различных технологий и устройств: от геотегов до смартфонов и интернета вещей (он же внутренняя архитектура RFID-чипов). Пока что больше всего беспокойства вызывает политика вокруг цифровых «следов» данных, порожденных путешествующими объектами. Канадский исследователь и медиахудожник Марк Тютерс говорит о переходе от простых функциональных возможностей отслеживающих технологий к их художественному (неправильному) использованию [250]. Изначально локативные медиа определялись просто как технологии, основанные на GPS, которые игриво перепридумывали город в более или менее ситуационистской повестке. Такие проекты в дальнейшем взяли на вооружение Wi-Fi и приложения для смартфонов. Тютерс воспринимает понятие отслеживаемости буквально: что если товары будут рассказывать об условиях труда при их производстве? Цель Тютерса – радикализировать программу движения за «коллаборативное потребление», которое продвигали Клэй Ширки и другие. Несомненно, «облако» проектов в новых медиа, которые Тютерс осмысляет и теоретизирует, является частью «пространственного» поворота в исследовании медиа, когда городская среда становится «электронно осознанной» и перестает быть просто грубым, ржавым и ностальгическим постиндустриальным фоном для игровой и киноиндустрии.

В отличие от довольно экспериментальной, открытой и квазисубверсивной повестки «локативных медиа» и работающих с ними художников, у RFID-чипов с самого начала был негативный имидж Большого брата. Требуется немало воображения, чтобы радикально размышлять об этих крошечных чипах, посылающих неизвестные сообщения при помощи частного кода и закрытого железа (closed hardware). В разговорах об RFID подчеркивается нечеловеческое «объектное» измерение в духе Латура, которое отслеживает автоматизированные потоки товаров, помещенных внутри комплексных логистических систем. Гентский исследователь Роб ван Краненбург является одним из самых подкованных исследователей и активистов в этой области. В 2008 году наш Институт сетевых культур опубликовал его отчет об интернете вещей [251]. С тех пор ван Краненбург устраивал различные интервенции в огромный бюрократический аппарат Евросоюза, занятый разработкой промышленных стандартов и форм управления. Одним из результатов его усилий стал совет по интернету вещей: «научный и консультационный центр, акселератор и центр прогнозирования». Согласно ее описанию, эта инициатива представляет собой «свободную группу профессионалов с разными идеями и мнениями насчет интернета вещей». Будучи чем-то средним между сетью и научным центром, она может быть обозначена как типичный пример организованной сети. Работу этих меняющихся объединений экспертов, бюрократов, политиков и любителей можно, следуя за Алексом Гэллоуэем, определить как «протокологическую» [252]. В конечном счете, все эти старания должны быть направлены на создание открытого железа и опенсорс-продуктов. Реальные желания и мотивации активистов-программистов лежат именно в этой области.

Интернет вещей как обобщающий термин для RFID-меток становится частью более широкого тренда на радикальную интеграцию материальных и виртуальных аспектов (вспомните о 3D-принтерах или голливудских фильмах вроде «Приключений Тинтина»). Активисты и хакеры с трудом усваивают урок о том, что если хочешь обратиться к политике смартфонов, то недостаточно просто применять и реализовывать открытые стандарты – такой подход необходим и на уровне железа. Недостаточно «получить разрешение» на создание «приложения», которое сначала должно быть одобрено Apple, Microsoft или Google. Все три кита используют крайне ограничительные критерии. Первый смартфон на основе свободного софта или открытого кода еще предстоит создать. Будет ли этот свободный и открытый телефон также использовать шифрование? [253] И что если пользователи экспериментальной сети Bricolabs приступят к созданию на опенсорсе дронов для использования гражданами? [254]

Есть два основных способа осмысления интернета вещей. Первый – через реактивную систему идей и знаний, в которой интернет вещей является слоем цифровой коннективности поверх существующей инфраструктуры. Интернет вещей таким образом выглядит как легко управляемый ряд инноваций в инфраструктуре, сервисах, приложениях и управленческих инструментах, который сходится в одной точке. Как и в случае транзита от гигантских мейнфреймов IBM к интернету на персональных компьютерах, в данном случае подразумевается, что какие-то компании канут в лету, но на их месте вырастут новые. Все это произойдет внутри существующих структур управления, бизнес-моделей и валютных рынков. Как и другие примеры из управленческого мира, эта «реактивная» модель функционирует на основе наработок Всемирной встречи на высшем уровне по вопросам информационного общества (World Summit on the Information Society) и «многостороннего» подхода в духе ICANN, то есть с тремя основными группами акторов: гражданами и пользователями, индустрией, малым и средним бизнесом и юридическим уровнем управления.

Второй способ изучения интернета вещей – это проактивный ассамбляж идей и моделей, в котором интернет вещей рассматривается как крайне подрывная конвергенция, с которой можно будет справиться только при помощи новых инструментов. Здесь речь идет о смене действующих определений данных и шума, начиная с уровня системы снабжения, что приведет к тому, что в социальных сетях можно будет делиться критически важными ресурсами типа электроэнергии. В этой схеме потоки данных интернета вещей породят новые организации, которые вберут в себя различные характерные черты всех трех акторов, перечисленных выше. Таким образом, больше не будет «пользователей» с их единственной заботой в виде обеспечения «приватности», так как за счет новых инструментов приватность окажется распределенной. Строго говоря, в этом концептуальном пространстве «реактивные» интересы всех трех упомянутых групп намеренно перемешаны. Понятия приватности, безопасности, собственности, риска и угрозы находят свое выражение в «этической» модели принудительно реляционного поведения. Что будет с приватностью, когда больше нельзя будет разделить конфиденциальность и систему безопасности?

Интернет вещей облегчит совместное использование критически важных сервисов, предоставляя частным лицам и группам громадные наборы собранных открытыми сенсорами данных и параллельно размывая понятие «объекта» на уровне логистики. В данном случае объекты вступают в динамические отношения, которые пока что нельзя предвидеть. Но мы можем, как минимум, обозначить несколько уровней: сети телесной зоны (очки, слуховые аппараты), сети локальной зоны (цифровой дом с системой «умных измерений», единая точка доступа, она же пункт сбора данных), сети широкой зоны (автомобиль), сети очень широкой зоны («умный город») [255]. Кто соединит эти точки доступа в единое целое, тот и будет править сетью, а новые законы и виды мобильности будут риторически легко обозначены как «сервисы». Матрица, без сомнения, станет константой. Какие нам будут предоставлены возможности – это еще предстоит решить и реализовать в дизайне, но выбор становится очевидным. За это пространство будет отвечать либо закрытый клуб из CISCO, IBM, Microsoft, либо распределенная коалиция инициатив в сфере открытого софта, открытого железа, открытых данных, совместно определяющих протоколы. Родившаяся в 1990-х мечта об «управленческой» коалиции, состоящей из тех и других, все еще жива, но вряд ли станет суровой реальностью.

Для обсуждения медиаэстетики в цифровой сфере нам недостаточно просто указывать на потенциал и опасности технологий. Мы должны понять, что общий тренд на локализацию всегда будет в моде, особенно сегодня, когда персональные компьютеры исчезают, железо уменьшается в размерах, зато становятся все более значимыми невидимые сети, укрытые вай-фаем и стенами Facebook и Twitter. Наша задача – не только исследовать и проводить эксперименты; надо принимать конкретные решения. Также нельзя редуцировать критику до уровня интерфейса. Медиаэстетика работает со всеми вариациями сетевой экологии. Проблема в том, что сегодня технологии становятся одновременно конкретными, носимыми, интимными, абстрактными и невидимыми. Бессмысленно пытаться вернуть все к поверхностному анализу и критике образов. Сетевая эстетика не просто так является распределенной – не надо трогать множество угроз, которые она таит. Они там по делу. В этом и состоит политика комплексного техно-материализма, противоположная простой редукции к онтологическим сущностям.

Является ли пространство до сих пор главным поставщиком идентичности? Хотя у этого дискурса богатая история, вокруг него много серьезных проблем и господствующих форм ностальгии. Мы должны всерьез опасаться ретромании места, напоминающую ретроактивность поп-культуры, описанную Саймоном Рейнольдсом [256]. Есть ли в трансмедиа и других точках притяжения типа теорий воплощения и нового материализма похожий ретроэлемент, уходящий корнями в ранние дни теории сетей? С самого начала в теории сетей речь шла о троякой диалектике пространства, медиа и события. В 1980-е, такая версия политического материализовалась в виде сквотов, альтернативных медиа и беспорядков. Сегодня из-за джентрификации пространство стоит дорого, в то время как стоимость медиа и, в частности, хранения данных наоборот уменьшилась. Расцвет дешевых цифровых технологий привел к разложению прежних форм борьбы, тогда как активистские медиапрактики и исследования начали выходить за рамки критики идеологий централизованных новостных агентств и массмедиа. Но сложные условия, в которых может произойти [политическое] Событие [257], остаются так же покрыты мраком, как и прежде.

На территории, ранее известной как Запад, городское пространство было колонизировано капиталом. Этой колонизации все еще сопротивляются, но уже не так, как 30–40 лет назад, когда в постиндустриальную эпоху средний класс, фабрики и офисы покидали городскую территорию. Новым фронтиром стали офисные пространства и обветшавшие послевоенные пригороды, а не фабрики и лофты. Однако каким бы привлекательным ни был особенный акцент на политике пространства, мы должны быть осторожны и не увлекаться фальшивым понятием «реальности».

Вот что, например, пишет Дэвид Харви: «Новые технологии – это палка о двух концах. С одной стороны, они могут действовать как „орудия массового отвлечения“, заставляя людей думать, что политика возможна исключительно в каком-то виртуальном мире. Или же их можно использовать для вдохновения и координации политических действий на улицах, в районах и в целом по городу. Как показывают примеры Каира, Стамбула, Афин, Сан-Паоло и других городов, в политическом действии ничто не может заменить присутствие реальных тел на улицах. В сочетании с активной уличной политикой новые технологии могут оказаться потрясающим ресурсом» [258].

Однако, как показал Эрик Кляйтенберг, сегодня социальные движения уже являются гибридными – тела в них могут как присутствовать, так и отсутствовать [259]. Противопоставление реального и виртуального устарело. Так называемый «реальный» опыт на улицах и площадях Софии, Тель-Авива и Нью-Йорка все больше медиатизируется и параллельно обсуждается по всему миру в режиме реального времени. Так что вместо противопоставлений нам нужен новый вокабуляр, который сможет выразить то, как в режиме реального времени локации, сети и события смешиваются друг с другом.

Ключевым аспектом борьбы (всегда) остается (временная) оккупация пространства. Глупо утверждать, что сегодняшние баталии перешли в киберпространство. Материальные ресурсы продолжат играть важнейшую роль. Виртуальное – это материальное. Как оккупированным пространствам коммуницировать с более широким контекстом, в который они включены? Материальная реальность сегодня наводнена сигналами и данными. Мы не плаваем в какой-то параллельной абстрактной метафизической сфере. Наоборот, мы наблюдаем нашествие метафизики в мельчайшие сосуды нашего тела и наших систем. Нужно «сделать видимым» то, что происходит на заднем плане, у нас за спиной, прямо перед нашими глазами – и встретиться с этим лицом к лицу.

11. Обновляя тактические медиа. Стратегии медиаактивизма (2006)

Установка обновлений – это неотъемлемая часть нашей технологической культуры, неизбежное зло. Отказ от загрузки важных патчей кажется суицидом. Аналогичная практика еще не стала важным элементом в производстве современной теории. В гуманитарных науках и искусстве применение Википедии все еще не так распространено. Теория до сих пор считается территорией одного автора, который созерцает мир, скорее всего офлайн, окруженный стопками книг, с блокнотом в одной руке и перьевой ручкой в другой. Конечно, я утрирую, но реально, в чем препятствие технологизации процесса? И хотя у текста сегодня может быть несколько версий до публикации, большинство авторов не исправляют баги и не устраняют дефекты уже после публикации материала, несмотря на то, что онлайн-редактура стала такой простой. Вместо того чтобы обновлять старые тексты, мы пришли к консенсусу, что будет лучше каждый раз выдумывать что-то новое. Это не только подходит производителям контента и пользователям; новизна – это то, чего требует рынок. Создатель нескольких радио и программист Александр Клош из Веймара подсказал мне, как можно разграничить обновление (updating) и улучшение (upgrading). Статьи в Википедии постоянно улучшаются и ухудшаются. В то время как обновление связано со временем, улучшение обычно относится к качеству и статусу. Изменение не приводит по определению к улучшению или непригодности. Согласно Клошу, обновление лучше всего поддается коллективной работе. Работник-одиночка часто перенапрягается, пытаясь обновить комплексную структуру, и в этот момент в игру вступает коммьюнити или небольшая группа настройщиков. На сегодняшний день онлайн-платформы редко используются для того, чтобы создавать и изменять теоретические концепции. Теоретические работы редко перепечатываются, и совсем мало кто доживает до второго издания. Согласно общему убеждению, просроченные теории сложно использовать, они полны ошибок и ограничений, и могут издаваться только в разделе «История». В обществе постоянных изменений, в котором мы застряли, вчерашние концепции не просто изношены – они по определению неверны, так как деконструированы уже во время своего появления на свет.

В этой главе я предлагаю критически обновить концепцию тактических медиа. Я представлю субъективный обзор нынешних дебатов вокруг новых медиа и их роли в глобальных социальных движениях [260]. В первой части я обращу внимание на статус идеи «тактических медиа», изменившийся с тех пор, как она начала свое занимательное путешествие. Затем я рассмотрю стратегии крупнейшей политической силы, развивавшейся на протяжении десятилетий у нас под носом, – так называемого движения антиглобалистов – и проанализирую несколько книг на эту тему. Часто замечают, что не существует единого движения – у него множество лиц и имен. В некоторых случаях я буду говорить о «глобальном движении за справедливость», в других – о «множествах». Некоторые называют эту многоголовую гидру «движением движений». Другое ее имя – «движение за другую глобализацию» – акцентирует внимание на общем желании выйти за пределы негативной позиции уличных протестов и попытаться выступить с альтернативными проектами глобализации. Здесь я в особенности обращаю внимание на стратегии критической культуры новых медиа в постспекулятивную эпоху после доткомании, 9/11, масштабных мобилизаций от Сиэтла до Gleneagles [261] и, в частности, исследую отношения между реальным и виртуальным. Вместо того чтобы хоронить концепцию тактических медиа, что можно было сделать уже много лет назад, мы могли бы с тем же успехом похвалить ее прочность и упругость. Скучали по Осени Тактических Медиа? Тогда присоединяйтесь к Ренессансу Тактики!

Пересматривая тактические медиа

Давайте совершим небольшой экскурс в прошлое. Термин «тактические медиа» возник вскоре после падения Берлинской стены для описания медиаактивизма, объединившего старомодную политическую работу с искусством и увлечением художников новыми технологиями. Начало 1990-х было связано с растущей озабоченностью вопросами гендера, экспоненциальным ростом медиаиндустрий и увеличением количества дешевого оборудования для DIY-инициатив – что дало активистам, программистам, теоретикам, кураторам и художникам новые возможности для самовыражения. Медиа больше не рассматривались исключительно как инструменты для социальной борьбы, а стали восприниматься как огромные виртуальные среды, параметры которых постоянно находились «в работе». Это был золотой век тактических медиа, открытый для экспериментов с альтернативными формами сторителлинга и новых эстетических решений. Тем не менее, эти освободительные технологические практики не сразу же трансформировались в заметные социальные движения. Они скорее символизировали радость по поводу освобождения медиа – что само по себе было важной политической целью. Как только не экспериментировали с DIY-медиа: от применения видео, DVD, кассет, зинов и листовок до работы в конкретных музыкальных стилях, типа рэпа и техно – и контент был соответственно разнообразным. Многие тогда почувствовали, что политически мотивированный активизм, будь это искусство, исследования или правозащита, перестал быть собственностью закрытого и подозрительного круга лиц. Теперь все могли участвовать в поп-культуре без необходимости идти на компромиссы с системой. Когда все могло обсуждаться, то могли и формироваться новые коалиции.

Корни тактических медиа берут свое начало в амстердамском фестивале Next Five Minutes (N5M) – мероприятии, имевшем очевидный политический уклон и организованном коалицией из культурных институций, отдельных лиц и групп. Примерно в середине 1992 года необходимо было выбрать название для фестиваля, и им стало «N5M: тактическое телевидение». Первый N5M состоялся в январе 1993 года и фокусировался на революции персональных видеокамер и событиях в Восточной Европе после падения Берлинской стены. В марте 1996 года, во время бума доткомов, состоялся второй фестиваль, название которого уже было изменено на «Тактические Медиа». Первый системный текст на эту тему был написан Дэвидом Гарсиа и мной – он вышел в 1997 году [262]. Третий фестиваль прошел в марте 1999 года, за несколько дней до начала войны в Косово. Первый фестиваль после 9/11 состоялся в сентябре 2003 года. N5M так и не стал организацией. Он не стал ни ежегодным фестивалем, ни мероприятием, которое проходит раз в два года, а также не обзавелся ни легальной структурой, ни стабильным сайтом. С самого начала N5M был временной коалицией индивидов и институций, которые собрались, чтобы организовывать фестиваль, а затем разделиться. Также значим тот факт, что мероприятие до сих пор так и не превратилось в устойчивую сеть. В каком-то смысле с 2000 года эту нишу заняло Indymedia, но Indymedia не хватало креативной и художественной повестки – в основном, из-за зацикленности на «новостях».

Нынешние движения по всему миру невозможно понять, не ссылаясь на разнообразные и зачастую очень личные стремления к свободе выражения в цифровой среде. Тактические медиа – это краткосрочное понятие, выросшее из отвращения к идеологии. Они плавают на волнах событий, наслаждаясь открытием сцен и границ, в поисках новых альянсов. Любопытные, не боящиеся различий, они не привязаны ни к каким конкретным форматам или платформам. Они позитивно настроены по отношению к современным цифровым технологиям. Они в большей степени нацелены на исследование, нежели на противостояние. Они хотят дать новый старт активизму и достичь новой аудитории. Но, как предупреждает Пол Гаррин, «Тактические Медиа – это не что-то такое, в чем участвуют только медиаактивисты. Это также и реклама, корпоративное психологическое оружие менеджмента восприятия» [263]. Моя критика тактических медиа связана не с их краткосрочной природой. По своему определению тактические медиа неустойчивы, всегда на грани исчезновения. Их нестабильная природа порождает конкретные события, в то же время устанавливая ограничения для дальнейшего роста.

Давайте не будем повторять определения, которые витают в воздухе. С начала 2006 года даже в Википедии есть страница о тактических медиа. Стоит заметить, что среди множества групп и индивидов по всему миру термин использовался по-разному. Помимо сцены тактических медиа в Бразилии, можно вспомнить Tactical Tech, основанную в Амстердаме международную сеть разработчиков бесплатного софта с открытым исходным кодом, или словенского художника Марко Пельяна, чей проект Makrolab получил приставку «тактическое медиа». В своей книге «The Protocol» Алекс Гэллоуэй упоминает еще несколько проектов, от компьютерных вирусов до киберфеминизма и игр [264]. Эти тактические инициативы объединяют тщательно проработанный дизайн и эстетика, не подчиненная капризам индивидуального вкуса. Будучи не милыми и не уродливыми, не хорошими и не плохими, тактические медиа появляются, наносят удар и снова исчезают. Вместо архаических ритуалов отрицания и отказа, тактические медиа вовлекают в свою игру появлений и исчезновений как производителей контента, так и пользователей, как продюсеров, так и зрителей. Ключевая черта тактических медиа – смесь искусства и активизма и общий критический подход к вопросам стиля, дизайна и эстетики. Это также и самый чувствительный аспект тактических медиа, так как большинство активистов, журналистов и интеллектуалов не обязательно подписываются на их повестку, а многие и вообще не в курсе их существования.

Тактические медиа продвигают дезорганизацию. Не существует даже единой электронной почтовой рассылки, объединяющей информацию об инициативах людей, занимающихся тактическими медиа. Nettime, Spectre, Fibreculture и IDC могут отчасти выполнять эту функцию, но ни одна из этих инициатив не сконцентрирована исключительно на медиаактивистах. Да, создатели тактических медиа время от времени встречаются, но они редко создают сети – чаще всего они группируются вокруг какого-то события или происшествия. У тех, кто работает над тактическими медиа, есть другие идентичности. Забавный исторический факт – если вбить в поисковике «tactical media network», вы обнаружите красную пустую страницу, созданную в середине 1997 для проекта documenta X в Касселе амстердамским фестивалем N5M. Страница никуда не ведет. То, что мы можем обнаружить там – это определения, а не сеть, то есть акцент делается на «временной» природе этих медиа. Тактическое поколение подозрительно относится к институционализации и обожает действовать скрытно. Слабые связи между художниками и активистами тщательно поддерживаются в текущем состоянии.

Что означает создание «глобальной платформы» в контексте тактических медиа? Разве это не чистая идеология? Неужели мы просто горстка ностальгирующих революционеров, мечтающих об оживлении старой доброй международной солидарности, которую когда-то проповедовали функционеры компартий? На сайте коллабораций Waag-Sarai [265] мы видим следующую длинную цитату:

«Финансы должны быть организованы, технологии установлены, контент – отмодерирован. Нормально функционирующая взаимосвязанная система может быть похвальным результатом интенсивного обмена идеями, софтом и другими ресурсами. И тем не менее сеть сама по себе остается хрупкой и незаметной. Она – метафизическая сущность нашего времени („Ceci n’est pas une reseau“ [266]). Техно-гражданский лабиринт всегда находится в стадии строительства. Сети никогда не были исключительно инструментами. Сети – это чувствительные среды, мутирующие организмы, в которых люди и институции постоянно ведут переговоры, задают друг другу вопросы, спорят, вкладывают силы, кормят друг друга постоянно растущими потоками информации. Сети – это никогда не достроенные каналы Вавилона, интеркультурное сито, которое постоянно находится в движении. Они являются результатом вечной страсти к программированию, стримингу, дизайну и письму. Мы прошли этап одностороннего „трансфера технологий“ и достигли эпохи глобальной коллаборации. И это не говоря уж о том, что мировое экономическое неравенство исчезло за одну ночь в связи с появлением компьютера. Однако „цифровой барьер“ – это слишком уж ленивое описание для того гигантского беспорядка, которое вызвало размножение новых технологий в планетарном масштабе» [267].

В чем заключается глобальная связь между центрами новых медиа и практиками тактических медиа? Разве стремление к универсальной репрезентации – это не появление мегаломании? Тактические медиа легко могут функционировать на микроуровне, почему они должны имитировать ООН? Разве тот факт, что теперь у нас есть необходимые инструменты, означает, что мы знаем, как их использовать и с их помощью объединяться с самыми замечательными земляками? В чем заключается этот беспорядочный «контакт между континентами»? Что такого привлекательного в этом глубоко христианском воображаемом? Как идея может сохранять свою силу, действуя в крайне разнообразных культурах? Несложно увидеть, что испытание для тактических медиа теперь связано не с техническим аспектом, а с вопросом наличия знания о том, как обсуждать различия внутри широкой и временной сетевой структуры.

Слишком легко энергия практиков тактических медиа растрачивается внутри местечка под названием «интернет» – того самого, которое нам всем так нравится ненавидеть. Так заманчиво потеряться там и верить в интернет как в «медиум, который положит конец всем медиа». Практики тактических медиа рассеивают надежды на освободительный потенциал всех технологий, как старых, так и новых, не попадая при этом в ловушку культурного пессимизма. Вместо этого мы ищем способы связать банальное с эксклюзивным, «популярное» с «высоким», «мусор» – с дорогими брендированными продуктами. На техническом уровне это означает поиск способов соединить, переключить, отключить – и подключить снова – целую массу пиратских радиоволн, видео-арта, анимаций, фальшивок, wi-fi-сетей, музыкальных джем-сессий, ксерокс-культур, перформансов, самодельных роботов, кинопоказов, уличных граффити и (не забудьте!) компьютерного кода. При постройке центров и сетей требуется немало взаимопомощи, после чего наступает время оставлять их другим и двигаться дальше. Сила тактических медиа – в объединении людей. Их слабость же заключается в отсутствии границ и программных заявлений. У тактических медиа есть тенденция распадаться на множество микророев. В этом нет ничего плохого – такова природа всех коалиций. То, что действительно происходит, становится глобальным. Как говорит Саскиа Сассен, существуют явления, преодолевающие национальные границы и старое разделение на глобальный Север и Юг [268]. Активисты из Сан-Паоло и Манилы начинают открывать для себя такую географию, где они могут занимать центральную позицию, будучи связанными с группами в Нью-Йорке или Париже через довольно нестабильные соединения. Маленькие организации с небольшими финансовыми ресурсами налаживают контакты с близкими по духу инициативами из многих стран, рассеянных по планете от Южной Америки до Южной Азии. Мы наблюдаем установление похожих соединений в мире визуального искусства, музыки и свободного софта. Как приобрести культурную чувствительность? Как довести до совершенства трудоемкую задачу выдачи виз для коллег из Африки? Прежде чем снова использовать термин «глобальный» стоит лишний раз подумать.

Время движения

Становятся осязаемы различные фазы глобального движения, и все они обладают ясными политическими, художественными и эстетическими качествами. К концу 1990-х постмодернистское «время без движений» подошло к концу. Начинает нарастать недовольство неолиберализмом, глобальным потеплением, эксплуатацией труда и огромным количеством других сходных проблем. Выросло в масштабе гибридное движение, по ошибке заклейменное «антиглобалистским», которое в этот раз было экипировано сетями и аргументами, подкрепленными десятилетиями исследований. Одной из важных характеристик этого движения является его очевидная неспособность и нежелание отвечать на вопрос, который задается любому развивающемуся движению или новому поколению: что делать? Ответа не было и нет, существующему мировому порядку и доминирующей модели глобализации нет альтернативы – как стратегической, так и тактической.

Пожалуй, самый важный и облегчающий жизнь вывод в следующем: больше нет дороги назад в XX век, к покровителю в лике национального государства и ужасной трагедии «левого движения». Было хорошо вспомнить прошлое, но так же хорошо и отбросить его. Вопрос «Что делать?» не надо считать попыткой вернуться к какой-либо форме ленинизма. Вопросы стратегии, организации и демократии имеют значение во все времена. Мы не хотим завести старую политику обратно в дом через черный ход, но мы также не думаем, что этот срочный вопрос – «Что делать?» – можно опустить, просто ссылаясь на преступления ленинского варианта коммунизма, несмотря на всю историческую справедливость подобных аргументов. Когда Славой Жижек смотрит в зеркало, он может видеть Дедушку Ленина, но такое происходит не с каждым. Сегодня мы можем проснуться от кошмара в виде истории коммунизма, но при этом все равно задать вопрос: «Что делать?» Может ли этот вопрос исходить от простых людей с их множеством интересов и жизненных историй, или же единственная повестка дня утверждается календарем саммитов мировых лидеров и бизнес-элит?

И тем не менее, «движение движений» распространялось как лесной пожар. На первый взгляд оно использовало довольно традиционный медиум – массовую мобилизацию десятков тысяч на улицах Сиэтла, сотен тысяч – на улицах Генуи. Сети тактических медиа сыграли важную роль в том, чтобы это произошло. С настоящего момента и далее множественность проблем и идентичностей стала заданной реальностью. Различие остается при нас и больше не нуждается в самолегитимации через противопоставление высшим авторитетам, таким как Партия, Профсоюз или Медиа. По сравнению с предыдущими эпохами, это большой шаг вперед. Нет больше никаких центральных структур, задающих значение. Церковь была заменена никогда не заканчивающимся парадом селебрити, окутывающих нас заботой и надеждой. Множество – это не мечта или какая-то теоретическая конструкция, а реальность. Этот мир децентрализован и фрагментирован. И вот тут уже начинаются проблемы: как множества будут коммуницировать на расстоянии, на каком языке? Как они создадут общую площадку без использования традиционных посредников? Как они будут действовать на рынке микроидентичностей? И в первую очередь: когда они соберутся, как они будут дискутировать и принимать решения?

При наличии стратегии можно говорить не о противоречиях, а о совместном и взаимодополняющем существовании. Несмотря на теоретические колебания, между улицей и киберпространством нет противоречия – одно питает другое. Протесты против ВТО, неолиберальной политики ЕС и партийных договоренностей прошли прямо перед собравшейся мировой прессой. Центры Indymedia неожиданно возникают в духе паразитов мейнстримных медиа. Вместо того чтобы выпрашивать внимание, протесты происходят непосредственно на глазах у мировых медиа во время саммитов политических и бизнес-лидеров; протестующие ищут возможности для прямого столкновения. В других случаях выбираются символические места: такие пограничные регионы, как Западная/Восточная Европа, Южная Европа/Африка, США/Мексика или центры содержания беженцев в аэропортах Амстердама и Франкфурта, централизованная база данных Eurocop в Страсбурге или центр заключения беженцев Woomera в Южно-Австралийской пустыне. Вместо того чтобы просто точечно протестовать, глобальное движение за права людей добавляет к правящему режиму глобализации новый уровень глобализации снизу.

Смятение и спад после 9/11

На первый взгляд может показаться, что будущее движения расплывчато и негативно. Серьезные рассуждения старых левых типа Хомского, Пилджера, Фиска и Роя, рассказывающих об усердном империализме и его агрессивной односторонней политике, все еще поглощаются с энтузиазмом, но уже без религиозной уверенности. В полицентричном мире теории заговора с их акцентом на одном конкретном явлении (в данном случае на взаимосвязи между внешней политикой США и интересами нефтяного лобби) могут предоставить лишь временное утешение для тех, кто оказался в замешательстве. Не нужно никакого морального осуждения капитализма – факты и события говорят сами за себя. Людей на улицы выводят ситуации, а не теории. Несколько старых леваков больше не могут дать движению идеологию – оно прекрасно работает и без нее. Даже развитые социальные движения, возникшие в 1970-е и 1980-е, а ныне застрявшие в формализме различных НКО-структур, переживают не лучшие времена. Новые социальные формации захватывают улицы и медиапространства, не чувствуя необходимости в репрезентации каким-либо высшим авторитетом – будь это даже неоднородные комитеты, собирающиеся в Порту-Алегри [269].

До нынешнего момента это движение было четко привязано к определенному времени и месту. Мобилизация множеств (multitudes) и организация логистики, от автобусов и самолетов, площадок для кэмпинга и хостелов для молодежи до независимых медиацентров – все это до сих пор занимает месяцы. Пока что глобальное движение было далеко не спонтанным (впрочем, оно и не заявляло о спонтанности). Людей, которые проезжают сотни или тысячи километров, чтобы принять участие в протестах, мотивирует реальная озабоченность, а не какие-то романтические представления о социализме. Извечный вопрос: «реформы или революция?» звучит как вымогательство с целью спровоцировать политически корректный ответ. Однако и на локальном, и на национальном уровне мы видим другую картинку – толпа растет очень быстро, набирая масштаб буквально за несколько дней. Ежегодный Euromayday [270], с другой стороны, – это разовое событие, которое распространяется по континенту медленно, но неуклонно.

Противоречие между эгоизмом и альтруизмом оказалось ложным. Спонсированная государствами корпоративная глобализация влияет на всех. Международные организации, такие как ВТО и МВФ, Киотский протокол или приватизация энергетического сектора – это больше не абстрактные феномены, с которыми за один раз может разобраться горстка экспертов, бюрократов и лоббистов из НКО. Раскрытие их политической сущности стало главным качественным скачком последних лет. Неужели это Последний Интернационал? Нет пути назад к старому национальному государству, традиционной концепции освобождения, логики трансгрессии и трансценденции, исключений и инклюзивности. Борьба больше не ведется во имя далекого Другого, который требует моральной поддержки и денег. Мы наконец-то достигли эпохи постсолидарности. Вещать от имени беднейшего населения планеты – это сегодня колониальное оскорбление. Как следствие, на смену национальным освободительным движениям пришел новый анализ власти, невероятно абстрактный, символический и виртуальный, и в то же время очень конкретный, детализированный и глубокий. Именно такой подход определяет качество и жизнеспособность новых движений.

Одним из последних вызовов было преодоление регрессивного периода маргинальных моральных протестов, который последовал за медленной кончиной массовых мобилизаций. К счастью, 11 сентября не оказало немедленного воздействия на движение. Выбор между Бушем и Бен Ладеном был неактуальным – обе повестки были отвергнуты как опустошительно фундаменталистские. Слишком очевидный вопрос «Чей террор хуже?» аккуратно обошли, так как он уводил в сторону от давящих повседневных нужд, таких как борьба за прожиточный минимум, нормальный общественный транспорт, работающая система здравоохранения, чистая питьевая вода и образование. Поскольку социальная демократия и существующий социализм находились в прямой зависимости от национального государства, возвращение к XX веку кажется таким же губительным, как и все катастрофы, которые он принес.

Понятие цифрового множества фундаментально отличается от предыдущих идей о множестве и целиком основывается на принципе открытости. За последние несколько лет креативная борьба множеств привела к большому количеству изменений на разных уровнях: открытого исходного кода, открытых границ и открытого знания. В то же время глубокое проникновение концепций открытости и свободы в принципы борьбы – это ни в коем случае не компромисс с циничным и жадным классом неолибералов. Прогрессивные движения всегда работали над радикальной демократизацией правил доступа, принятия решений и распределения приобретенных возможностей. Обычно это начиналось с нелегальной или нелегитимной общей площадки. В границах аналогового мира это приводило к разнообразным формам кооперации и самостоятельно организованных предприятий. Их специфическое понятие справедливости основывалось на попытках обойти жестокий режим рынка и на других способах разобраться с проблемой ограниченности материальных ресурсов.

Перевод дебатов в мейнстрим: Джордж Монбио

Когда международные стратегические дебаты «альтерглобалистского» движения переходят в разряд массовой литературы, то не остается сомнений в том, что времена меняются. Согласно Amazon, «книга Наоми Кляйн „No Logo“ объяснила нам, что не так. Теперь работа Джорджа Монбио „The Age of Consent“ показывает нам, как это исправить». Издательский дом HarperCollins, принадлежащий Руперту Мердоку, продает манифест и продвигает Монбио как «авторитетное и убедительное лицо оппозиционных движений в Великобритании». Экоактивист Монбио – колумнист The Guardian и автор бестселлера о кошмарах британской приватизации. Благодаря дистрибьюторской работе Руперта Мердока «The Age of Consent» оказалась на стойке в сиднейском аэропорту, где я и приобрел свой экземпляр [271].

Джордж Монбио пишет о происходящей трансформации, которая недалеко ушла от «метафизической мутации» – концепции, которую он позаимствовал у французского писателя Мишеля Уэльбека. Или, скорее, от эпистемологической мутации, революционного процесса, в чем-то напоминающего концепцию смены парадигм Томаса Куна [272]. Монбио предвидит рождение «глобального гражданского общества» из протестных движений против ВТО, ВЭФ и G8 и контрсаммитов, таких как Всемирный социальный форум. Он обращается к этим движениям с призывом ловить момент и «стать катализатором для новых изменений». Часто говорят, что глобальные проблемы нуждаются в глобальных решениях и их не решить взаимодействием между отдельными народами. В отличие от критиков глобальных корпораций, таких как Дэвид Кортен, Монбио не «локалист», который верит, что решение заключается в независимых маленьких предприятиях. Империи с ее глобальными корпорациями может быть противопоставлена только глобальная демократия. Для многих активистов, придерживающихся этой позиции, пути назад к национальному государству действительно нет. Встречаясь с новыми вызовами, такими как эпидемия СПИДа или глобальное потепление, активисты видят необходимость срочно коллективно придумывать новые глобальные организации, которые от начала до конца нужно выстраивать снизу. «Small is beautiful» [273] – это по-своему ценное соображение, которое, однако, абсолютно не подходит бедным. Было бы пустой тратой времени требовать «глобального управления» и ждать, пока нынешние политические элиты по своей воле реализуют необходимые модели. Я хочу более детально разобрать аргументы Монбио, потому что тактические медиа еще не были описаны в таком «глобальном» контексте.

Монбио считает демократию «наименьшим из зол». И поскольку нет ничего лучше, мы можем работать в ее условиях. Что активисты часто забывают, так это вопрос о том, «кто будет охранять охрану». Внутри движений, а также внутри интернет-культуры, демократия восхваляется, но не практикуется. Это также было проблемой левых в прошлом. Подотчетность – еще одна серьезная тема, особенно в связи с работой НКО, которых постоянно приглашают принять участие в глобальных саммитах. Кого они представляют и за кого «ручаются»? Этот вопрос поднимают консервативные кампании, вроде ngowatch.org, где инициатива исходит сверху – но до недавних пор на него не было другого ответа кроме теории заговора том, кто стоит за NGO Watch [274]. Несмотря на свой довольно слабый демократический опыт, Монбио призывает к «глобальной демократической революции», которая отбросит в сторону «безнадежный реализм». Монбио верит в силу моментальных хеппенингов или, говоря еще более абстрактно, «событий», которые обсуждаются в философских кругах. Он пишет: «Реалистично то, что происходит. В момент, когда мы делаем так, чтобы что-то произошло, оно становится реалистичным. Глобальная демократическая революция – это наш единственный выход. Это единственная стратегия, которая может увести нас в сторону от глобальной диктатуры истеблишмента». После Эпохи Разногласий «настало время войти в Эпоху Согласия».

Большая часть этого манифеста посвящена трем гипотетическим глобальным институциям: мировому парламенту, Международному Очистительному Союзу и Организации Справедливой Торговли. Идея мирового парламента проистекает из жалобы на то, что НКО не хватает прозрачности и подотчетности. Монбио верит, что единственным решением этой проблемы был бы непосредственно репрезентативный глобальный форум. Его мировой парламент не будет обладать законодательными функциями, – по крайней мере, не с самого начала, – но сможет призывать глобальных игроков к ответу. В то же время мы избавимся от Совета Безопасности ООН, в котором только пять стран обладают правом вето. В дополнение к этому нам нужно будет переосмыслить систему «одна страна – один голос», принятую сейчас в Генеральной ассамблее ООН, где голос тихоокеанских островов Вануату значит столько же, сколько голос Индии или Китая.

Несмотря на мою первичную неприязнь к Монбио, вызванную его аффилиацией с Мердоком, мне начал нравиться дух его идей. Этот манифест – пример храброго стратегического мышления, свободного от обычной ньюэйджевской болтовни, которая часто сопровождает «позитивную» литературу. В данном случае, кажется, организованный позитивизм перешел от доткомовских бизнес-кругов к транслокальным вестникам надежды. Риторическое воодушевление Монбио – это еще один пример того, насколько неправ был политтехнолог Тони Блэра Чарльз Лидбитер в своей книге «Up the Down Escalator: Why the Global Pessimists are Wrong». Движения типа ATTAC [275] функционируют как распределенные научно-исследовательские центры, которые берут на себя задачу проектировать альтернативы в мировых финансах и торговле. Кто-то может не согласиться с некоторыми деталями истории про ATTAC, но направление очевидно. Сегодняшние движения чувствуют необходимость как можно скорее материализовать их слоган «Другой Мир Возможен». Многие ухватились за эту задачу и двинулись дальше в сторону от предположительно «апокалиптичного» режима протестов, дабы перенести энергию растущих движений на другие уровни. Можно упомянуть, к примеру, World Changing, Global Voices, Planetwork и Open Democracy, как наиболее популярные американские проекты. Потребует немало усилий просто даже набросать карту этих глобальных постполитических мастерских по выдумыванию изменений.

Мы больше не живем в темные 1980-е, мистер Лидбитер. Мы можем наблюдать масштабные вспышки депрессии, но эти психопандемии быстро подавляются Прозаком и Виагрой. Если бы мы жили в Эпоху Пессимизма, кто был бы современным Артуром Шопенгауэром? Какой современный мыслитель мог бы быть сопоставлен с «человеком как болезненным животным» Эмилем Чораном? Как нам приблизиться к темному сознанию того, кто писал, что «отрицание – это первая свобода сознания»? Вокруг нас слишком много искусственного оптимизма. Нас заставляют упоминать об альтернативах, которых не существуют. Компульсивная речь Лидбитера на приподнятых тонах, подающаяся как почти спокойный, сбалансированный взгляд на проблемы, на самом деле является ничем иным, как современным авторитарным голосом Государства. Его лицемерие проявляется в отрицании существования силы, насилия и власти как таковой. Очень легко потоптаться на утопиях прошлого века и обвинить оппонентов в тоталитаризме. На самом деле Лидбитер празднует Смерть Идей. Позвольте экспертам вроде Лидбитера думать за вас! Он предпочитает «инновации» радикальным трансформациям и продвигает комфортную нормальность своей жизни диванного консультанта как разрешение мировых проблем. Лидбитер ничего не понимает. Разве у нас не миленькая жизнь? О чем вообще ноют все эти критики вроде Монбио?

«The Age of Consent» – это ни утопическая, ни идеалистическая работа, несмотря на то, что многим предложения Монбио показались именно такими. Его черновик нового мира можно игнорировать как слишком детализированный, слишком прагматичный. Монбио пишет как инсайдер глобального движения за справедливость, и очевидность этой позиции как раз и делает его предложения притягательными и потенциально сильными. В конце концов, на душе становится спокойней от того, что есть кто-то, кому удалось оставить в стороне квазинейтральность, сделавшую нынешнюю международную журналистику такой холодной, циничной и преднамеренно оторванной от мира идей.

Манифест Монбио можно считать примером зарождающегося нового жанра. «The Age of Consent» напоминает о неакадемических социалистических и анархистских памфлетах времен до Первой мировой войны, в которых вопрос «Что делать?» обладал острой актуальностью – и ответы, данные на него, оказывали непосредственное влияние на ход мировых событий. В том, как он пишет, можно почувствовать, что на кону стоит что-то действительно важное. С «Империей» Хардта и Негри книгу Монбио объединяет вера в силу «множеств» создавать мир. Все может быть превращено в продукт и интегрировано в Спектакль – кроме коллективного воображения. Следы человеческого суверенитета можно найти повсюду. В этой же плоскости стоит рассматривать и воодушевленные группы тактических медиа, которые разрабатывают экспериментальный софт, интерфейсы и сети. Прорастание может занять много времени [276]. Зерна могут лежать в почве веками. Не то чтобы я согласен со всем, что предлагает Джордж Монбио, но в этом и вся суть: некоторые тексты открывают пространства и возможности для воображения – и это именно то, что делает идеи в хорошем смысле опасными. Именно поэтому власть имущие смотрят на такие идеи с подозрением: они разрушают барьер инноваций и берут курс на радикальную трансформацию общества.

После десятилетий свирепствующего антиинтеллектуализма мы оказались в Золотом Веке Идей, и Монбио принадлежит этому веку [277]. Фестивали Идей популярны как никогда. На этой волне идеи торгуются как «главная валюта нашей информационной эпохи». 9/11, экономическая рецессия, изменения климата и жестокая односторонняя политика администрации Буша только ускорили этот процесс. «Прилипчивые» идеи вышли за рамки обвинений и могут мобилизовать медиапользователей, создавая растущее количество «умных толп», о которых пишет Говард Рейнгольд. «Наши мнения ничего не стоят, пока мы не действуем в соответствии с ними», – пишет Монбио. Но эта проблема сходит на нет. Люди все больше хотят действовать, и глобальные антивоенные протесты начала 2003 года дали ясно это понять. Движения все больше функционируют вне ритуализированной политической среды. Старые вещательные медиа уже не могут осветить их воздействие. В сетевую эпоху идеи – это тщательно проработанные «мемы», которые быстро и широко распространяются, не теряя своего изначального значения. Как бы ни старались ограниченные и подобострастные редакторы в ньюсрумах, идеи не могут быть превращены в ложь. До недавнего времени их можно было игнорировать и клеймить как маргинальные, чересчур академичные или неактуальные, но нынешний спрос на них невозможно отрицать. Идеи легко переносят неверные интерпретации неграмотных журналистов или комментаторов с кризисом среднего возраста. Главная причина тому – то, что мы живем в постдеконструкционистскую эпоху. Больше не весело и даже необязательно разбирать каждое предложение или понятие, чтобы поместить любое соображение в контекст истории идей. Каждая «новая» идея легко может быть разложена на несколько старых. Медиаграмотность поднялась до такого уровня, что привлекательные идеи в любом случае достигнут своей аудитории. Этот механизм также оказывает влияние на работу политтехнологов.

Вторжение в Ирак 2003 года можно рассматривать с двух следующих ракурсов: как кампанию по манипуляции мировым общественным мнением и как конец политтехнологий, распространяемых через глобальные новостные медиа. Еще за несколько месяцев до начала вторжения многие отказались покупаться на шумиху в масс-медиа, раздувающую пламя войны, и общественный гнев только возрос после начала кампании. Здесь мы сталкиваемся с проблемой в тезисе Хомского, согласно которому медиа – это исключительно пропаганда, и который «альтерглобалистское» движение все еще принимает. Проблема не в «истине», которую вскрывают такие сайты как PR-Watch, GNN, Media Channel или Adbusters, а в том, что мало кто все еще «верит» в медиа. Как я уже замечал раньше, блоги – это важнейший инструмент для демистификации наших массмедиа. Работа по просвещению уже была проделана, так что популизм подпитывает не сфабрикованная «истина», а только цинизм и страх. У предвзятости массмедиа теперь появился срок годности.

Дело даже не в свободе слова: если ты можешь говорить все, что захочешь, вне живого социального контекста, то в этом нет угрозы, что бы ты ни заявлял. Свобода идей – вот у чего действительно есть разрушительный потенциал. Читая рецензии на «The Age of Consent», интересно понаблюдать за тем, как одновременно и закоренелые марксисты, и сторонники свободного рынка вместе пропускают аргументы Монбио, не слишком вдаваясь в суть его предложений. Изобразить капиталистов марсианами, а сторонников социальных движений жителями Венеры, как это сделал в своей рецензии The Economist – это простой риторический трюк, который позволяет уйти от обсуждения реального глобального кризиса в экономике, экологии и международной политике. Проблемы при обсуждении свободной торговли в Дохе демонстрируют, что ВТО находится на грани коллапса – и НКО играют ключевую роль в его расколе. С другой стороны, назвать Монбио кейнсианцем, чьим единственным желанием является спасение капитализма – это другой бессмысленный ход, который очевидно противоречит содержанию книги. Как пишет Монбио, «Существующие институции не могут реформировать сами себя. Их власть держится на несправедливости договоренностей, положивших им начало, и пытаться бороться с этой несправедливостью – значит принять свой собственный конец».

Джордж Монбио пытается мыслить масштабно – и это именно то, что так не нравится в «The Age of Consent» как упрямым марксистам, так и правящим неолибералам. «Наша задача», – пишет Монбио, – «заключается не в том, чтобы победить глобализацию, но в том, чтобы оседлать и использовать ее для осуществления первой в истории человечества глобальной демократической революции». На повестке дня ни больше ни меньше демократия на глобальном уровне. Как традиционные левые, так и неоконсерваторы не любят говорить о «глобальном управлении», этом термине из мира международных отношений. В то время как левые слишком увлеклись своим самоотождествлением с национальным государством, неолибералы верят в то, что только бизнес обладает правом определять транснациональные правила игры. Монбио верно указывает на стратегическую возможность «движения движений» выстраивать модели глобальной демократии. Никто не сделает этого за нас – если только вы не верите в теорию заговора, согласно которой Мировое Правительство уже держит все под полным контролем.

Что если выборы в глобальный парламент состоятся, но голосовать на них никто не придет? Монбио из кожи вон лезет, чтобы задать такого типа вопросы. Неучастие в голосовании является проблемой, например, при выборах в Европарламент, которому, во многом как и парламенту Монбио, недостает легитимности и власти. Демократия может быть «лучшей из худших» систем, по сравнению с кошмарами марксизма XX века или моделью «антивласти» западных анархистов. Но это не должно помешать критически рассматривать проблемы, с которыми сталкивается современная репрезентативная демократия. Было бы полезно, если бы Монбио сам принял участие в дебатах судьбах о демократии, к примеру, при обсуждении идей, высказанных консерватором Фаридом Закарией в «Будущем свободы». По мнению Закарии, сегодня в политике нам нужно не больше демократии, а меньше [278]. Вопреки тому, что говорит Монбио, Закария выдвигает этот тезис не ради защиты интересов глобальной бизнес-элиты. Во всяком случае, его аргумент заключается не в этом. Есть много примеров того, когда демократические выборы приводили к власти диктаторов и фундаменталистов – не стоит недооценивать эту проблему.

Глобальная демократия не должна приравниваться к прогрессу и справедливости. Мировой парламент мог бы легко проголосовать за «войну» с гомосексуальностью или, например, призвать к закрытию интернета. На самом деле вероятность этого довольно велика. Либертарианские язычники в первую очередь должны бояться «мирового мнения». Закария считает, что для усиления возникающей глобальной демократической культуры вместо увеличения числа бесполезных институтов необходимо всемирное расширение «свобод». Развитие свобод, таких как свобода печати и передвижения, могло бы составить оппозицию политике, в которой доминируют краткосрочные политические и электоральные мотивы. Этот аргумент, на мой взгляд, не связан с идеей, что некоторые люди якобы «не могут жить в демократическом обществе». Кроме того, западные демократии так или иначе должны заново определить свое отношение к медиаспектаклю. Недостаточно только требовать более частых онлайн-голосований, потому как это только усилит опасность популизма. Монбио нигде не упоминает об этих проблемах, и можно только догадываться, почему, – все-таки кризис демократии часто связывают с вопросом медиа. Также было бы интересно сопоставить глобальный дизайн институций Монбио с агонистической моделью демократии Шанталь Муфф.

Как и многие другие альтерглобалисты, Монбио знает о медиа и технологиях примерно ничего. Кто-то может подумать, что, как журналист, Монбио мог бы что-то сказать о медиа, но в «The Age of Consent» невозможно обнаружить ни следа его познаний в этой сфере. План Монбио не содержит ни одной отсылки к новым медиа или темам, связанным с сетевой коммуникацией, не говоря уж о тактических медиа. Кажется, что справедливая торговля плюс глобальная демократия должны сами все исправить. Любопытно, ведь это очень в духе ортодоксального марксизма – считать, что все сегодняшние проблемы могут быть решены только на уровне классической политэкономии, а культурные различия, вопросы расы и гендера, этнические и религиозные разногласия могут быть просто проигнорированы. Многолетние труды Грамши, Альтюссера, Фуко, постмодернистов, культурологов и исследователей новых медиа так и не нашли себе места в дебатах о глобализации. Уровень «идеологии», который включает и медиасферу, остается вторичным вопросом. Монбио, а с ним множество других современных аналитиков, либо еще не успели пройти «культурный поворот», либо таинственным образом умудрились миновать его. Кто-нибудь может выдвинуть здесь обвинения всем тем, кто искал убежища в постмодернистских институциональных гетто. Но как бы то ни было, настало время понять, что медиа – это больше, чем просто репрезентация или «спектакль». Сообщества пронизаны сетевыми связями. Нет иных демократий кроме медиадемократий. «Сетевое общество» – это факт, а не идея. Потоки, о которых пишут Саскиа Сассен и Мануэль Кастельс, слишком реальны. Точка зрения Монбио может показаться нормальной, если вы не фанат теории, но становится настоящей проблемой, если попросту закрыть глаза на такие темы, как нематериальный труд, развитие креативных индустрий и растущая важность знания как фактора производства. Для некоторых больших мыслителей современности на дворе все еще 1968 год. Постмодернизма не было.

Мифологии, Логос, слоганы

В поисках мифологии социальные движения исторически нуждались в создании событий, в соотношении с которыми можно было бы рассматривать дальнейшие действия. Для глобального движения за справедливость таким событием могло бы быть первое января 1994 года – день начала сапатистского восстания (запомнившегося слоганом Ya Basta!). Видимо, недостаточно просто верить в события с разными исходами, которые неожиданно могут попасть в точку и перезапустить историю. Когда дело доходит до сторителлинга, множества все еще нуждаются в сценариях. Недостаточно заявить, что «мы явились отовсюду». Вопреки собственной философии, движение, которое выскочило на поверхность медиа в Сиэтле в 1999-м, всегда искало и продолжает тайно искать правдоподобный источник, который мог бы придать глобальному восстанию смысл и направление. Однако, в то же время, некоторые признаки указывают на то, что это движение может процветать и без корней и лидеров. Это очевидное противоречие, и оно должно быть изучено. Подъемы и провалы глобальных протестов пока не следовали обычному сценарию, иначе движение уже было бы уничтожено из-за репрессий, оружия и наркотиков, фильтрации, фракционной борьбы или попросту распалось бы от истощения. Нужда в линейной истории о подъеме и упадке, с началом, серединой и необходимым концом может быть отброшена в сторону как слишком человеческая слабость.

Работа британского журналиста-энвайронменталиста Пола Кингснорта «One No, Many Yeses» читается как искренний и репрезентативный обзор «движения движений», без особой критической дистанции и рефлексии, и нельзя сказать, что он в ней вскрыл становление мифологии. В 2002 году Кингснорт, бывший редактор журнала The Ecologist тридцати с небольшим лет, объездил весь земной шар, от мексиканского штата Чьяпас до погромов в Генуе, навестив Преподобного Билли [279] в Нью-Йорке и антикорпоративные группы в Калифорнии. Среди его путевых записок есть несколько выдающихся историй (по крайней мере, для меня). Первая рассказывает о визите к группам активистов из Совето, выступавшим против приватизации электроэнергии Африканским национальным конгрессом. Вторая связана с посещением Западного Папуа, где Кингснорт стал свидетелем рождения движения за независимость. Его описание Движения Безземельных Сельскохозяйственных Рабочих [280] (MST) во время посещения Бразилии, где проходил Мировой Социальный Форум – это тоже что-то из ряда вон выходящее.

Отсутствие теоретического аппарата довольно очевидно, но, кажется, это не имеет особенного значения. В этот раз никаких цитат из Делёза и Фуко, оставим в покое Негри и Агамбена. То же самое можно сказать о понимании Кингснортом медиа, которое не ушло дальше принадлежащей Хомскому мысли о том, что «медиа равно пропаганде». Медиа контролируются большими корпорациями, и наше новостное агентство Indymedia – это ответ. Примитивное понимание новых медиа очень распространено. Отсутствие тем, связанных с новыми медиа, можно обнаружить в повестках Социальных Форумов от Порту-Алегри до Флоренции. Удивительный недостаток внимания к вопросам бесплатного софта и открытых сетевых архитектур может также быть поставлен в вину хакерам, гикам и интернет-художникам, испытывающим «проблемы с социализацией» и так и не сумевшим достучаться до лидеров поколения беби-бумеров. Несмотря на бесчисленное количество попыток низовых групп, принципы бесплатного софта и вопросы, связанные с интернетом в целом, так и не стали частью повестки высших эшелонов Мирового Социального Форума и его региональных и национальных версий.

Мы снова и снова видим, что движения возникают в результате локальных событий, а не актуализации общих идей. В этом смысле альтерглобалистское движение можно охарактеризовать как «пост-1989» ввиду его отказа от идеологической начинки, и этот элемент еще недостаточно изучен, в особенности французскими и итальянскими теоретиками. «Протестивали» наполнены карнавальной воинственностью, которая еще не была должным образом описана – Спиноза и Хайдеггер в этом деле вряд ли помогут. Несмотря на то, что в историях Кингснорта сквозит чувство крайней актуальности, в них нет соображений о «чрезвычайном положении» или перманентном кризисе. Пол Кингснорт правильно высвечивает полный потенциал движений. Кто-то может увидеть в этом наивный юношеский оптимизм, но в таком случае упустит из виду огромное социальное разнообразие участников протестов по всему миру. Это не волна. Скорее это ряд извержений, которые начали резонировать и превращаться во что-то иное.

В конце 1990-х сиэтлское движение против корпоративной глобализации оформилось как на улице, так и онлайн. Но можно ли действительно говорить о синергии между уличными протестами и «хактивизмом» в интернете? То общее, что есть у улицы и сети – это концептуальная сцена, потенциал которой был огромен. Но как реальные, так и виртуальные протесты рисковали застрять на уровне демоверсии, не укоренившись в актуальных темах и локальных ситуациях. Это означает, что движение никогда не выкарабкается с этапа бета-тестирования. Мы можем связывать борьбу и события только на абстрактном уровне, но чаще всего этот тип анализа имеет квазирелигиозную природу и используется для того, чтобы дать людям надежду. Безусловно, существует сетевая солидарность, но нет эффекта синергии. На первый взгляд, примирение виртуального и реального кажется просто риторическим действием. Радикальные прагматисты часто подчеркивали встроенность онлайн-сетей в реальное общество, их воплощение в нем, таким образом обходясь без противопоставления реального и виртуального. Сетевой активизм, как и интернет сам по себе, – это всегда гибрид, смесь старых и новых устройств для ввода и вывода, за которой всегда тянется целый ряд географических, гендерных, расовых и других политических факторов. Нет никакой чистой, не встроенной в реальный мир зоны глобальных коммуникаций, о которой заявляла кибермифология 1990-х. Но не можем ли мы перешагнуть через все эти очевидные утверждения? Вместо того чтобы указывать на корректные формулировки, было бы более интересно спровоцировать возникновение образовательных инициатив, способных перенести социальные движения в эпоху веб 2.0. Вместо продвижения бета-версии какого-то непонятного бесплатного софта, может быть, лучше создавать простые в использовании блоги и вики-страницы.

Границы тактических сетей

Призывы многих художников и активистов «вернуться к реальной жизни» не предлагают нам никакого решения вопроса о том, какие альтернативные модели новых медиа могут достигнуть уровня массовой культуры. Да, уличные демонстрации повышают уровень солидарности и приподнимают нас над повседневным одиночеством односторонних медиаинтерфейсов. Однако мы вполне можем спросить: «что придет вслед демо-дизайну?» – как новых медиа, так и движений? В своем тексте «Demoradical vs. Demoliberal Regulation» Алекс Фоти предлагает повесить на активность эпохи постдвижений ярлык Розового Заговора [281]. Он пишет следующее: «Женская эмансипация и конец патриархальной семьи с ее неравными гендерным ролями, феминистские движения, гей-мобилизации, квир-политика, полные гражданские права для ЛГБТ, укоренение репродуктивных прав вопреки католической реакции и равенство доступа к политическому представительству для женщин отражает эпохальное потрясение в Западной политике. В контексте альтерглобалистского движения, розовый карнавал бунта был главной инновационной формой политического самовыражения, сформировавшейся в Пражско-Гетеборгско-Генуэзском котле, рядом и при этом отдельно от Черного блока и белых комбинезонов, двух других заметных молодых выразителей антиглобалистского настроя. Розовые воротнички – это настоящее социальной работы, и розовые движения – это будущее социального прогресса». Розовая коалиция, по мнению Фоти, «будет заявлять о себе уже в движении прекариата, которое сейчас находится на грани трансформации в глобальное движение. 1 мая 2006 года один-единственный мощный громкий лозунг был слышен от Берлина до Лос-Анджелеса: «Нет границам! Остановите гонения! Нет дискриминации! Нахер прекарность! Борись с неравенством!» Для меня очевидно, что уже пришло время мирового первомая».

Алекс Фоти также признает, что на дворе уже не волосатые 1960-е. И если движения 1960-х превратились в энвайроментализм, то куда двинутся, повзрослев, современные движения? Уровень «концептуального», отмеченный модернистской чистотой и негативностью, ударился о твердые стены демо-дизайна, о чем писал Питер Луненфельд в своей книге «Snap to Grid». Вопрос, таким образом, стоит так: как нам перепрыгнуть одноразовое мероприятие и начать создавать прототипы? Что должно произойти после очередной осады саммита CEO и их политиков? Как долго движение может расти и оставаться виртуальным? Или, говоря языком IT, что наступает после демо-дизайна, после бессчетных презентаций в PowerPoint, широкополосных соединений и Flash-анимаций? Выйдет ли Linux когда-нибудь из своего гик-гетто? Хорошее настроение открытой, постоянно растущей толпы, о котором говорил Элиас Канетти, постепенно испарится и сменится демо-усталостью. Есть ли у вашей версии Утопии срок годности? Мы не можем просто ссылаться на неизбежный цикл восхищения-опыта-конфронтации-фрустрации. Кеннет Уирбин рассматривает другой аспект сетевого активизма, а именно опасность перепутать информирование с непосредственно активизмом. «Люди прячутся за отсылки и теории, и в нашем постоянно распространяющемся открытом социальном порядке они также очень склонны прятаться за практикой информирования; не принимать позицию одной или другой стороны, а просто пересылать информацию. В мире, который предпочитает такую пересылку формированию собственной позиции, критическая работа продолжит сходить на нет и однажды исчезнет совсем, не только в рассылках и блогах, но вообще везде. Это – те противоречия и неоднозначности социального порядка, в котором жизнь контролируется через саму открытость» [282].

Вместо того чтобы выдумывать новые концепции, сегодня стоит задаться вопросом о том, как софт, интерфейсы и альтернативные стандарты могут быть встроены в общество. Идеи могут принимать форму вируса, но общество способно дать ответ с помощью успешно работающих программ по повышению иммунитета: апроприации, репрессий и общего презрения. Мы столкнулись с кризисом масштабируемости. Большинство движений и инициатив оказалось в ловушке. Стратегия становления «меньшинством», как у Гваттари – это больше не позитивный выбор, а изначальная установка. Сегодня все усилия направлены на малые группы, но нужно также упрощать практики расширения и создания временных коалиций, которые могли бы привести к новой гегемонии. Сейчас создание успешного культурного вируса и привлечение тысяч посетителей на страницу твоего блога не приведет тебя дальше краткосрочного «спектакля» – но медиа надо использовать как раз так, чтобы выходить за его пределы. Культурные глушители – это больше не нарушители закона, а настоящие протестные эксперты по партизанским коммуникациям [283].

Существует опасность, что сегодняшние движения застрянут в самодовольном протестном режиме. Когда доступ к политическим процессам успешно заблокирован, дальнейшая медиация кажется единственным выходом. Однако в процессе увеличения «стоимости бренда» за счет глобальной информированности с протестными движениями может произойти то же, что и с переоцененными акциями: они могут окупиться, а могут обесцениться. Гордая фраза «а мы вам говорили» подпитывает боевой дух множества из меньшинств, в то время как реальные конфликты оказываются делегированы на уровень Комиссий по установлению истины и примирению [284] (часто при парламенте или конгрессе) спустя много времени после того, как урон уже нанесен.

Вместо того чтобы выступать за «примирение» между реальным и виртуальным, я бы призвал к полноценному синтезу технологий и социальных движений. Если не занимать позицию «the future is now», заимствованную у киберпанка, то можно многое вынести из радикального переосмысления технологических революций последних 10–15 лет. Доткомы инвестировали весь венчурный капитал в традиционную рекламу. Их уверенность в том, что произведенное медиа внимание автоматически привлечет пользователей и превратит их в потребителей оказалась необоснованной. Эта ситуация все еще остается актуальной. Социальные сети, такие как Flickr, Orkut и MySpace, так и не выросли из-за огромных бюджетов на рекламу по телевидению. Микс из старых и новых медиа кажется неплохой идеей, но он может оказаться совершенно бесполезен при создании движений. Информация формирует нас, но новое сознание все меньше и меньше проявляется в измеряемом действии. Активисты только начинают осознавать влияние этой парадигмы. Что если информация только циркулирует вокруг нас в своем собственном параллельном мире? Что делать, если карнавальные демонстрации не могут преодолеть уровень спектакля и протестующий интернационал устает от саммит-хоппинга? [285]

Ажиотаж вокруг сетей выносит на поверхность концептуальный кризис коллаборации и кооперации. В случае с нетворкингом смущает тот факт, что крупные единицы власти попросту не обращают внимание на сети. Люди все больше не понимают, являются ли блоги и социальные сети мейнстримом или остаются чем-то вроде хобби за пределами реальной экономики. То же самое можно сказать и о сетевом активизме, так что становится неясно, является ли интернет все еще маргинальным феноменом, или наоборот он жизненно важен в современной борьбе. Хабермас описывает интернет как неформальную публичную сферу, которая должна подчиняться высшему авторитету формальных медиа, таких как издательские дома, газеты и журналы – и это в конце концов превращается в нормативное суждение о том, как должен функционировать мир. Обе позиции абсолютно правомерны. Интернет может быть одновременно и «вторичным», и влиятельным. В нетворкинге нет ничего зрелищного. И именно в этом кроется причина того, что главные современные интеллектуалы и теоретики не понимают нынешних трансформаций власти. Они все еще сидят перед телевизором и смотрят новости, а недавно, наверное, купили DVD-плеер. Корпорации и институты все еще пытаются открыться этому новому миру медиа. Внедрение компьютерных сетей в организациях в течение последнего десятилетия изменило рабочий процесс, но так и не достигло уровня принятия решений. В этот период транзита и консолидации мы получаем противоречивые ответы на вопрос о том, являются ли «новые медиа» частью мейнстримной поп-культуры – и это способствует стагнации тактических медиа и искусства новых медиа. В то время как для нас довольно очевидно, что сети стали доминирующим способом осуществления власти, они все еще не влияют на механизмы власти в узком смысле этого слова. Вот почему призывы к открытости, прозрачности и демократии на микро– и макроуровнях все еще могут содержать прогрессивные элементы и должны рассматриваться как противовес популярным теориям заговора с их жалобами на закрытость элит, будучи в курсе, что «открытость» – это новый принцип оформления власти.

Классические дихотомии публичного и частного и глобального и локального стали бесполезны и неактуальны. Эти бинарности сменяются гибкими управленческими подходами в логике сингулярностей и текучих различий. Вместо того чтобы бросать вызов власти, сетевые среды действуют как емкости для виртуального самоконтроля и самоуправления, вплоть до момента достижения конкретного эффекта. Сетевые среды по своей природе нестабильны; как и в случае с событиями, главное в них – это темпоральность. Сети – это плотные социальные структуры на грани коллапса, и все еще сомнительно, что существуют устойчивые модели, позволившие бы «заморозить» их. Может быть, лучше понимать нетворкинг как обморок власти, временную потерю сознания и формы, а не как панацею от коррупции, коммодификации, ресентимента и общего идиотизма традиционных иерархий. Чаще всего результатом нетворкинга становится эта безудержная воля к бессилию, избегающая размышлений о коллективном прогрессе под предлогом партиципации, текучести, эскапизма и сверхобязательств.

Многие активисты легко теряются в избытке сообщений на почте, блогов и чатов. Субъективное ощущение, что тебе нужно плыть против течения в сторону цунами из шума и случайных столкновений, уже нельзя объяснять медианеграмотностью. Активисты больше не думают о следующей волне технологий, или просто используют их, не заботясь о политике и потенциальных изменениях, заложенных непосредственно в технических функциях. Новые решения в сфере софта и интерфейсов могут быть полезной, но часто только временной поддержкой для пользователей, пытающихся приручить сложные потоки информации. Это нередко приводит к тому, что коллективная коммуникация завершается где-то на полдороге – оставляя участников с неприятным чувством того, что онлайн-диалог застопорился или исчерпал себя и не может привести к выработке решения. После воодушевляющей первой фазы знакомства и дебатов, сети проходят испытание, по итогам которого они либо превращаются в единое тело, способное к действию, либо остаются зафиксированными на прямой линии информационного обмена с редкими репликами индивидов, которые осмелились высказать несогласие. В то же время происходят события на улицах – демонстрации против войны в Ираке, бунты в пригороде Парижа в ноябре 2005-го и студенческие протесты, также в Париже, в начале 2006-го – доказывающие, что сетевые технологии могут поддерживать протесты, но совсем не обязательно разжигают их.

И в то же время во многих сферах мы наблюдаем усиливающееся неприятие старых и романтичных форм репрезентации, иерархий и управления. Из-за концептуальных барьеров, которые онлайн-комьюнити часто бывает трудно преодолеть, и неспособности разобраться с собственной демократией (не говоря уж о той, которая правит в обществе), классические неформальные формы репрезентации захватывают эту нишу. Это часть более широкого процесса нормализации, при котором сети интегрируются в существующие стили управления и институциональные ритуалы. Но прогресс сетевых технологий не является линейным или необратимым, что часто мерещится технически наивным НКО. Часто бывает сложно признать, что сфера власти (определение повестки дня, принятие решений) существует относительно автономно от технологической сферы – в виде F2F-встреч, лицом к лицу. Вместо этого мы все держимся за идею, что децентрализованные сети каким-то образом самостоятельно со временем нейтрализуют власть. Между тем, сетевые среды также создают специфические диспозитивы, координирующие новые формы власти, которые состоят из множества элементов. Исследование этих новых элементов – заявлений, норм, стандартов, практик и институтов – как ансамбля, организующего перевод власти в знание и знания во власть, – выходит далеко за рамки нынешнего диалога об информационном обществе. Оно также выходит за рамки любых попыток найти и заменить информацию знанием и обнаружить и идентифицировать объект нетворкинга, не говоря уж о его цели.

12. Оккупай и политика организованных сетей (2015)

«Я позабыл о своих сетевых экстерналиях» – «Мы идем медленно, потому что наш путь далек» (сапатистская поговорка)

«Поиск смысла жизни в одиночку – это антропологическая иллюзия» (Д’Алиса, Каллис и Демария)

«Нам нужна помощь от тех, кто носит костюмы, много учился, высказывается по делу и готов за свое дело умереть» (Джонатан Брун в Adbusters)

«Душа не видит ничего, что не причиняло бы ей боль при размышлении» (Паскаль)

«Благодаря неизвестным алгоритмам Suite А [286] я чувствую себя в безопасности» (Йохан Сйерпстра)

«Я в щитлисте у злобной белки»

Присоединяйтесь к объектно-ориентированным людям

«Когда философия отстой, а ты нет»

«Встретимся в 5 вечера в Клоаке для Тупых»

«Мой профиль на сайте знакомств был переписан гострайтером»

«Встречайте соавтора Идиократической Конституции»

Военно-предпринимательский комплекс: «Они настолько ужасны, что способны на это, но настолько ли они свихнувшиеся?»

«Надо создать антикикстартер, когда ты платишь за то, чтобы некоторые вещи не появились на свет» (Джерри Канаван)

«Увядание социальных медиа: руинная эстетика в peer-to-peer организациях» (диссертация)

«Забудьте об аналитиках данных: нам нужны дворники данных»

Сетевой активизм повзрослел, и его можно сравнивать с гендерной и экологической борьбой [287]. Мы живем в эпоху Wikileaks, Anonymous, DDoS-атак на критическую инфраструктуру и Эдварда Сноудена, которые захватили воображение всей планеты. Для институтов этот сетевой мир долгое время оставался terra incognita. Коммуникация здесь перестает быть роскошью и превращается в более серьезную проблему, для которой уже не приемлемы тактики, разработанные для борьбы в гетто. Но как измерить этот масштаб? Нам уже не обязательно смотреть на аналитику социальных медиа, чтобы оценить размах явления. Сегодняшний сетевой активизм налаживает связь между взаимодействием и действием и ставит ребром вопрос организации. Как создать искусство коллективной координации? Как пойти дальше лайков и устраивать события, которые действительно имеют вес? Есть ли место для технологий в процессе принятия решений? И как сравнить движения, выросшие за счет социальных медиа, с традиционными институциональными формами политики типа НГО и партий? Как этим движениям обрести устойчивую форму самоорганизации?

Мы все еще пытаемся понять, что произошло в течение 2011 года, этого припозднившегося года протеста, начавшегося с Арабской весны, с кульминацией в виде движения Оккупай, о чем писал Славой Жижек в своей книге «Год невозможного. Искусство мечтать опасно». Почему потребовалось три-четыре года после финансового кризиса 2008 года, чтобы эти движения разрослись – и почему мы уже столько же пытаемся интерпретировать эти глобальные события? Почему нужен был перерыв в 2012 («Пауза – народу?»), после чего новая волна протестов началась в Болгарии, Швеции, Турции, Бразилии и Украине? [288] Почему 2011-й не дал более масштабный толчок? Как так получается, что массовая мобилизация политических страстей быстро нейтрализуется и абсорбируется доминирующим статус-кво? Неужели активистская энергия действительно не способна породить политико-технологические инфраструктуры, которые будут жить и после спектакля события? Оптимально ли мы используем нашу медлительность-по-дизайну при обдумывании тактик, которые необходимы движениям? И почему этим движениям так сложно перегруппировываться и возвращаться на арену истории?

Как пишет Дэвид ДеГроу, «благодаря Anonymous, Оккупай и Движению 99 процентов мы коллективно доказали, что децентрализованные самоорганизующиеся сети, состоящие из схоже мыслящих людей, могут всколыхнуть весь мир. Однако у нас не было стратегии для выхода, а также ресурсов для создания такого устойчивого движения, которое действительно может привести к изменениям и необходимой общественной эволюции» [289]. Эта дискуссия никоим образом не сводится к (переоцененной) роли социальных медиа и мобильных телефонов в ходе этих массовых мобилизаций. Нам нужно задаться вопросом, что же означает эта герменевтическая задержка в эпоху, когда информация о событиях движется со скоростью света благодаря работающим в режиме реального времени цифровым сетям? Согласно Майклу Левитину, «в своей основе Оккупай был движением, которое ограничивалось собственными противоречиями: его заполняли лидеры, которые заявляли об отсутствии лидеров, оно управлялось структурой, направленной на достижение консенсуса, но никогда этого консенсуса не достигавшей, а также пыталось трансформировать политику, отказываясь при этом становиться политическим. Как это бы ни было иронично, влияние движения, которое многие наблюдали через зеркало заднего вида, становится со временем только сильнее и очевидней» [290].

Даже корпоративный мир присоединяется к этой рефлексивной феерии, беспокоясь о стратегиях, не подразумевающих лидерство, и напоминая всем нам, что просто использование социальных медиа не влечет за собой появление конкретного плана. Представители Google Эрик Шмидт и Джаред Коэн отмечали, что «будущие революции породят множество знаменитостей, но этот аспект построения движений замедлит развитие лидерства, необходимого для завершения работы. Технологии могут помочь найти людей с лидерскими навыками – мыслителей, интеллектуалов и прочих, но они не могут их создать. Народные выступления могут смещать диктаторов, но они становятся успешными только после этого, когда у оппозиции есть хороший план, который она способна выполнить. Создание страницы в Facebook – это не создание плана. Успех революции предопределяют реальные исполнительские навыки» [291].

Кажется, что Силиконовой долине и самой не помешала бы саморефлексия, так как пока что она не проявляла особого интереса к демократизации «исполнительских навыков». Вместо этого большинство платформ намеренно создают распыленные «облака» восприятий, в которых частный опыт и микромнения затем эксплуатируются машинами. Элита мира технологии не поставила во главу угла ни решение проблем, ни эффективные средства коммуникации, не говоря уже об онлайновых процедурах для принятия решений. Идея стартапа была сознательно сведена к краткосрочным бизнес-моделям. Почему стартап не может быть некоммерческим? Слышали о таких? Представьте себе стартап, который категорически отказывается от венчурного капитала и при этом работает в сфере высшего образования и культуры, – звучит почти по-европейски. Естественно, эти стартапы будут тактично проигнорированы. Их опросту не существует, и в Европе, с ее железной хваткой неолиберальной предпринимательской ментальности и строгой экономии, их даже сложно представить.

Огороженные территории типа Facebook и Twitter не особо позволяют оценить реальный размер и влияние частных разговоров (включая публичный «кликтивизм» в духе Avaaz [292]). Становится ли «прямое действие» еще более символическим и информационным? Если взглянуть на движение площадей (от Тахрира и Пуэрта дель Соль до Таксима, Евромайдана и Гонконга), то гибрид городского и кибер-пространств, о котором так мечтали в 1990-е, является свершившимся фактом. Если забыть на время об интернет-гуру типа Клэя Ширки и Джеффа Джарвиса, которые считают все эти «Facebook-революции» гигантскими входными устройствами для «гражданского журнализма» и американских рыночных ценностей, то колумнисты не особо утруждают себя детальным разбором того, о чем реально идет речь в случае этих событий (за исключением, например, Паоло Гербаудо [293], Зейнеп Туфекчи [294] и Эрика Кляйтенберга [295]).

Должны ли мы говорить о теоретическом дефиците или, скорее, о перепроизводстве сообщений в реальном времени? Культура социальной чистоты и аддиктивной «самопрезентации» может быть социологическим фактом, но она на удивление мало что может сказать о поднятых здесь организационных вопросах. К счастью, больше не надо призывать к вовлеченности, так как недовольство цветет буйным цветом. Эпоха безразличия закончилась. Но как сегодня рождается солидарность? Только ли дело в «схватывании» и «направлении» окружающей нас политической энергии? Куда ни посмотри, создается чувство, что ворох проблем нарастает, но ощущение крайней необходимости их решать еще не созрело, и мы все еще толком не начали исследовать потенциал интернета по производству машин организации, дискурсивных платформ и инструментов коллективного желания.

Активизм никогда не ограничивался медленным и невидимым процессом отстаивания прав и интересов. Когда гражданская позиция заключается в критике мейнстримных медиа, то это довольно быстро наскучивает. Мы покинули долгий XX век уже довольно давно [296], и борьба сегодня сконцентрирована не на вовлечении и «правильном» контенте. «Мувиментализм» [297] также не является первичной формой «коллективного сознания». Во многих формах институциональной политики «гражданское общество» сведено к роли входного устройства. Спасибо, мы вас услышали, а теперь заткнитесь. Это противоречит неолиберальной догме, согласно которой граждане не должны просто жаловаться, и им следует «воплощать» решения, а не просто предлагать их. У нас есть право жаловаться только тогда, когда на руках имеются очевидно работающие альтернативы. Современная политическая бюрократия больше не может справляться со злобой. Ее безмолвие в свою очередь только еще больше приводит всех в бешенство. В результате со стороны власти начинаются бесцельные репрессии, чрезмерное применение силы и ничем не мотивированное насилие. Сегодня публичное возражение слишком легко ведет к арестам, травмам и, в экстремальных случаях, к убийствам протестующих полицией.

Сопротивление произрастает из недр внезапного экзистенциального кризиса. У всего есть свое 2.0: у расизма, насилия, безработицы, миграции, бедности и загрязнения окружающей среды. В этих условиях политическое действие – это не свидетельство скуки или благополучия. Активистам нужно тушить пожары. Однако безотлагательный характер этих действий сам по себе не так легко обретает конкретную политическую форму, которую нужно каждый раз «изобретать». «Наши институты напоминают мерцающие звезды, которые, как говорят нам астрономы, потухли уже много лет назад», – так говорит Мишель Серр, который также отмечает, что философам не удалось предвидеть появление будущих форм знания. Но какие формы есть в настоящем? Какие существуют радикальные исследовательские центры и «коллективы мыслителей»? Можем ли мы расширить наши взгляды и не зацикливаться на офисной культуре НКО и стартапов? В прошлом социальными единицами были банды и племена, но что приходит им на смену? Рой, толпа, сеть?

Как написано в «Манифесте акселерационистской политики», «нам необходимо выстроить интеллектуальную инфраструктуру» [298]. Давайте подумаем об устойчивых сетях, которые за счет сильных связей будут распространять прогрессивное знание по всем странам и континентам. Да, мы обязаны строить и представлять и более крупные структуры, однако лавина мешающих этому катастрофических случайностей сегодня, кажется, только растет. Будучи изначально импульсивным, активизм сегодня быстро мутирует в информационную рутину. Проблема заключается не в сознании или ответственности, а в наличии жизнеспособной организационной формы, в рамках которой можно выражать недовольство, что-то выстраивать на ее основе и превращать ее в формы жизни, не завязанные на эксплуатации и масштабном разрушении. Именно с отсылкой к этой проблеме можно объяснить то внимание, которое начали уделять новым политическим партиям вроде «Движения пяти звезд», пиратских партий Швеции и Германии, «Сиризы» в Греции, «Объединенных левых» в Словении и «Подемос» в Испании, равно как и моду на концепты вроде множества, роя, свежую критику горизонтальной организации, коммунизм 2.0 у Джоди Дин и возникающие сетевые политические инициативы, от Wikileaks и Anonymous до Avaaz.

Большинство критических стрел в адрес социальных движений известны, оправданы и предсказуемы. Да, движения вроде Оккупай «растрачивают энергию на процесс внутренней прямой демократии и аффективной самовалоризации, которые превалируют в таких движениях над стратегической эффективностью и зачастую предлагают лишь некий вариант неопримитивистской политики локализма, якобы противостоящего абстрактному насилию глобализированного капитала с помощью шаткой и эфемерной «подлинности», присущей непосредственности сообществ», как об этом говорит «Манифест акселерационистской политики». Эта критика работает в случае с американским активизмом, но не особо отражает ситуацию в южной Европе и на Ближнем Востоке, где коллективные сеансы терапии не являются приоритетом. Активизму же в Северо-Западной Европе требуется меньше консенсуса и больше наполненных противоречиями дебатов. Исключительность его образа жизни имплицитно служит для многих сигналом, что если не принадлежишь к этому племени, то лучше и не пытаться стать его членом. Проблемой движений в рамках Оккупай была не зацикленность на ритуалах принятия решений, а ограниченная способность создавать коалиции. Это была перформативная ловушка: в какой-то момент интенсивность внутренних дебатов и коллективной аффирмации должна была найти внешнее воплощение, чтобы движение начало взаимодействовать с тем, что ей презрительно. Когда активизм продвигает себя исключительно как контркультурный феномен, способность его идей пересекать границу изначального проблемного поля снижается, что в итоге противоречит слогану о 99 процентах. У киберполитики аналогичная проблема: ей нужно избавиться от своего либертарного и либерального хипстерского образа и политизировать безработные массы молодежи со всего мира, которым не светит кусок гигантской прибыли Google и Facebook, якобы принадлежащих «им» всем. Когда мы дождемся первой пользовательской забастовки, которая потребует положить конец свободному (free)?

Активизм завляет: «Достаточно! Нам надо встать и что-то сделать». В его основе лежит отказ. Просто скажи «нет». Громко кричи, что больше не готов это терпеть. Заяви всему миру, что тебе плевать на них, на тех, у кого власть. Для позитивистского менеджерского класса это трудная задача – они предпочли бы не связываться с шизо-элементом сегодняшнего общества и иметь дело только с разумными и уравновешенными людьми, объединенными в своем желании реализовывать низовые альтернативные инициативы – с идеальными людьми, для которых сопротивление является рациональным выбором, не связанным с телесными или экзистенциальными заботами. В позитивистской картине мира революцией можно управлять так же, как и любым другим событием, где многое зависит от логистики, делегирования и процессов принятия решений (с добавкой в виде неизбежной общественной шумихи). Многие из нас все еще боятся, что любое проявление эмоций в конце концов приведет к сталинизму или фашизму. Бунтарское отчаяние и правда часто приводит к катастрофам и насилию, однако стоит помнить, в таком случае в них всегда оказываются замешаны чужие тайные планы.

Аутопоэзис генеральной ассамблеи [299]

Социальные движения с опытом «генеральной ассамблеи» [300] заявляют о переизобретении демократии. Акцент делается на новых способах достижения консенсуса среди больших групп избирателей, которые физически собираются вместе. Однако такой опыт «генеральной ассамблеи» порождает свой черный ящик, в котором скрывается то, как коллективные решения реально исполняются. Что происходит после того, как внутри «движения без организации» был достигнут консенсус? И, что также важно, как мы будем оценивать этот консенсус после окончания ассамблеи? Когда из-за выселений и тому подобного воодушевленное и при этом выматывающее собрание больше негде проводить, мы легко поддаемся фантазиям о «перформативности» повторяющегося хора голосов, «согласованных действиях тел», о которых пишет Джудит Батлер [301], и об общественном спектакле, состоящем из оживленных ритуалов по принятию решений в ходе публичной ассамблеи. Вместо того чтобы просто критиковать развлекательный аспект сопротивления и симулированную политику медийных постановок, мы могли бы дополнить ритуалы собрания множеством организационных опор, которые укрепляли бы ту структуру, что лежит в основе движения.

Марина Ситри и Дарио Аццеллини отмечают, что «мы видим, как набирает вес идея отказа – отказа, который одновременно является созиданием» [302]. Но каков результат этого созидания? Это – само политическое Событие, манифестация социального, происходящая внутри временных автономных зон и разрывающая монотонные монады повседневности. Событие и является целью, этот чистый акт самоподрыва, когда мы наконец-то живем в настоящем. Вступайте в группу клуба одиноких сердец, джемующую до поздней ночи. Побег от банальности нельзя устроить в одиночку. Освобождение от консьюмеристского настоящего может быть достигнуто лишь за счет коллективного акта, который в своей интенсивности граничит с религиозным раскаянием. Часто поднятые вопросы и выдвинутые требования не являются радикальными – однако их форма должна быть таковой.

Прямая демократия без собственного исполнительного аппарата, каким бы он ни был небольшим, очень легко становится спектаклем, который не влечет за собой никаких последствий. Акцент на горизонтальности становится театральной постановкой. Житель Афин по имени Анестис так вспоминал гигантское собрание на площади Синтагма: «Мы голосовали за множество вещей, но у них всех не было конкретной цели. Мы голосовали против платы за проезд в метро и автобусах, но на следующий день никто не шел по метро и автобусам агитировать людей, чтобы они не платили. Мы голосовали за новую конституцию, да, ха-ха, да мы даже голосовали за отказ выплачивать государственный долг. И что в итоге? Мы поняли, что было слишком много разговоров и практически никакого действия» [303].

Генеральная ассамблея не является зоной, свободной от отношений власти. Как и во всех политических процессах, решающее значение приобретает утверждение повестки, равно как и власть над исполнительным аппаратом. «Необходимость слышать друг друга» является, без сомнения, ценностью в себе, однако это лишь часть истории. Аффективная и основанная на доверии политика собраний создает ощущение социальности, с которым мы не сталкивались в течение многих лет. Демократические практики спонтанно возникающих социальных движений служат в первую очередь для предотвращения появления скрытого и невидимого авангарда внутри них самих. Акцент делается на демократизации движений, которая должна помочь справиться с «подрывными индивидами», мачо-персонажами и «тиранией эксцентриков» [304]. Отсутствующим другим здесь является молчаливое большинство, либеральный мейнстрим – без него четкое разделение на своих и чужих вряд ли возможно. Именно поэтому генеральная ассамблея так сфокусирована на консенсусе – ей надо выйти из тумана. Демократические ритуалы проговаривают очевидное, а не занимаются преодолением фундаментальных различий между соперничающими группами внутри движения, не говоря уже о выполнении какой-либо программы и созданием социально-политической инфраструктуры, которая будет существовать и после того, как прошел экстаз события.

Генеральная ассамблея стремится придать форму общему языку. Собирающаяся группа людей уже является гомогенной, и ей нужно лишь за счет обмена аргументами выяснить, в чем же заключается консенсус. Стоит ли говорить, что это долгий процесс, результат которого не может быть заранее известен. Политика антагонизма, о которой пишет Шанталь Муфф, странным образом не вписывается в эту картину [305]. Главная проблема всех этих процедур по поиску консенсуса – это даже не воспроизводство пустых ритуалов и их новых неизбежных форм исключения, а посылка, согласно которой генеральная ассамблея представляет все общество и таким образом переизобретает демократию в целом. На какой-то миг исчезает летаргия: мы преодолеваем наши прошлые сектантские различия и претендуем на новую позицию большинства. Именно такую надежду транслируют инклюзивный слоган о 99 процентах и популистская риторика партии «Подемос», которая отказывается занимать оборонительную позицию и вместо этого стремится достичь той уверенности в себе, которая необходима для победы [306]. Идея понятна: мы наконец-то двинулись дальше фрагментации. На долю секунды мы видим описанную Деррида «грядущую демократию» прямо перед собой – и не в форме системы, а как действующую демократическую культуру. Однако тезис, что за счет такого краткосрочного коллективного опыта мы реально переизобретаем демократию, остается сомнительным. Что происходит, когда собрания набирают вес – не только в смысле размера, но и в смысле того, что стоит на кону – и после фазы кризиса стабилизируются? Это вопрос совершенного иного порядка, ведь именно в такой момент репрезентативная демократия подвергается настоящему испытанию.

Стороннему антропологу может показаться странным этот культ молчаливых, забавных и немного нервных знаков рукой, которые делают участники генеральных ассамблей. Распространение жестов в толпе может выражать растущее разочарование в вербальной коммуникации и риторике. Знаки рукой считаются эффективным способом коммуникации, на который интересно смотреть и в котором приятно участвовать. Вот мы собрались, и мы не собираемся снова выслушивать старые аргументы. Значение имеет постоянный поток долгих, не прерывающихся процедур. Ознакомившись с телесным социальным языком, легко заметить, что этот НКО-жаргон, который перенимают группы единомышленников и который берегут натренированные посредники, на самом деле не отличается от других процессов принятия решений. Несмотря на то, что эта форма прямой демократии требует много времени, она считается крайне эффективной и идеально подходящей для множества (multitude), у которого на самом деле времени в обрез, так как движение может распасться в любой момент – и в итоге распадается. Мы достигаем согласия и все вместе ложимся на дно и исчезаем. Жмем руки, делаем уточнения, решаем процедурный вопрос – и даем прямой ответ, соглашаясь или не соглашаясь. Все способствуют тому, чтобы «в ходе дебатов с большим количеством участников все различия во мнениях принимались во внимание» [307]. Проверка температуры по палате, призванная осветить очевидный коллективный консенсус, якобы позволяет избегать голосования и появления группировок, способных расколоть движение на четкое большинство и меньшинство [308].

Когда речь идет о новых формах политики, то, чтобы преодолеть идущее из 1990-х противопоставление реального и виртуального, надо отвергнуть как продолжающуюся цифровую тревогу, так и романтизацию офлайна. Мы можем «перерезать электронный поводок», но стоит помнить, что на корпоративном наречии это означает «предоставить отдых сотрудникам», в чем нет ничего революционного. Полевая работа вместе с группами единомышленников и агитация – это не результат ностальгического желания воссоединиться со слишком человеческим Другим. Как говорил житель Салоников Тео, «борьба с фашизмом означает, что ты выбираешься в свой район, знакомишься с соседями, вовлекаешь их в организацию и на малом уровне борешься за их и свои права. Именно так поначалу и создаются социальные отношения. И иногда это подразумевает самозащиту от фашистов» [309]. Именно в этом заключается задача, и сетевое участие в данном случае вторично.

Внимание! Враг не дремлет! Если движению уже дан старт, то люди сами вскоре смогут различать нетворкинг как безопасную P2P-коммуникацию и более рассеянные способы создания «публичного заговора» с помощью интернета и социальных медиа. Лучше не обсуждать стратегию и планы прямого действия онлайн. В постсноуденовскую эпоху в риторике социальных движений вопросы безопасности пока не особо поднимаются, хотя многие уже продвигают шифрование как важный элемент электронной координации будущих действий. Однако моральная дилемма о том, надо ли движениям и активистам использовать Facebook и Twitter или альтернативные платформы, не является самой важной частью проблемы. Сетевое общество как техно-социальная данность оказывается непосредственно связано с политической реальностью, в центре которой находится индивидуализированное Я. Партийный левоцентризм не является по умолчанию единственной верной стратегией. В наши дни роли представителя и «лидера» не просто так являются проблематичными. Причина кроется не в какой-то запоздавшей победе исторического анархизма или непрекращающемся активизме кучки анархистов в масках. Децентрированная логика сети зарождается в медиа и глубоко проникает в культуру в целом, таким образом трансформируя отношения власти внутри движений. Если мы хотим вернуть движениям вертикальную модель, то придется прибегнуть к внутреннему насилию. Такая социологическая реальность является основной причиной, по которой необходимо и далее развивать концепт организованных сетей, или оргнетов: проблему организации («что делать?») больше нельзя рассматривать вне сетевого априори.

Социальные движения сегодня сталкиваются с двумя ключевыми проблемами: фундаментальной нехваткой времени, необходимого для реализации полного потенциала события, и отсутствием навыков самоорганизации для выполнения собственных решений. В конечном счете, оба эти аспекта тесно переплетены. Теоретически, если бы движения были более организованными, то у них было бы больше шансов выстоять после неудач и возродиться. Из-за того, что сегодня в ходу относительно единичные организационные формы, организованные сети не могут соединить медленную политику и способность в нужный момент ускорить политическое действие, тем самым «уплотнив» политическое Событие. С другой стороны, оргнеты могут оказаться частью долгосрочной стратегии по улучшению форм самоорганизации. Движения должны думать о долгосрочной перспективе и начинать строить собственную инфраструктуру (потому что никто за них это делать не будет).

В своей книге 2013 года «Translating Anarchy: The Anarchism of Occupy Wall Street» Марк Брей обсуждает идею тактического разнообразия, которую можно с удобством применить и к активистскому использованию мейнстримовых и альтернативных социальных медиа. Брей касается этого вопроса в контексте продолжающихся дебатов на тему того, что предпочтительней: ненасильственная или агрессивная тактика (например, уничтожение частной собственности). В сборнике «Unlike Us Reader» можно найти эссе Тицианы Террановы и Джона Донована о том, как используя социальные медиа, движение Оккупай Лос-Анджелес постоянно переключалось между обеими позициями и соответствующими культурами пользования [310]. Несмотря на множество страниц, растраченных на идентитарное самолюбование, книга «Translating Anarchy» дает полезную внутреннюю картину того, как функционировало движение Оккупай вместе с его механизмами принятия решений, ориентированными на достижение консенсуса. Однако когда дело касается критической оценки медиа, то книга оказывается на удивление блеклой – и это при том, что анархист Марк Брей беседовал с сотнями журналистов, будучи участником медиагруппы, работавшей с движением как в ходе протестов в Зукотти-парке, так и после них.

Полезную инсайдерскую картину можно также обнаружить в книге «Revolution in the Age of Social Media» Линды Эрреры, в котором она дает детальный отчет тех событий, которые привели к революции в Египте 25 января 2011 года. Она пишет о том, как в пиковый момент у Facebook-страницы «We Are All Khaled Said» было 390 тысяч лайков и 9 миллионов ежедневных посещений. Не отрицая влияния этой страницы, Эррера, однако, отвергает идею Facebook-революции, которая с тех пор циркулирует в западных медиа, заявляя, что «нет ничего нового или удивительного в том факте, что социальные движения используют доступные медиа для максимального охвата населения. Называя эти выступления «цифровыми» или «Facebook-революциями» мы в лучшем случае неправильно их интерпретируем, а в худшем – недооцениваем» [311]. Правда, она при этом все же объясняет, как страница в Facebook действительно поспособствовала революции 25 января: «Страница не была причиной революции, а молодые пользователи интернета – единственными ее участниками; однако сложно представить себе это событие без, в первую очередь, революции в Тунисе, но также и без изменившейся политической культуры, ментальности и сетевого поведения живущей онлайн египетской молодежи» [312]. Эррера делает вывод, что «у поколений, выросших с социальными медиа, виртуальными ценностями и виртуальным интеллектом, есть очевидная способность вскрывать идеологические механизмы». На уровне индивида эта описанная Эррерой «деконструктивистская» ориентация может быть необходимой и освобождающей, однако в свете проблемы правильной организации мы вправе спросить, как она позволит создать новые социальные нормы, которые нельзя было бы свести к коммерческим планам и шаблонному дизайну Facebook, влияющим сегодня на способ организации.

Организованные сети как базовые социальные единицы

«Организация, которая, в конце концов, является лишь практикой кооперации и солидарности, – это естественное и необходимое условие социальной жизни».

Эррико Малатеста

Если XIX и XX векам приходилось возиться с социальным вопросом, а мы еще совсем недавно пытались понять суть вопроса медиа, то XXI век ждет господства вопроса организации. Что придет на смену священному треугольнику партии, церкви и государства и подарит надежду миллиардам треплющихся друг с другом людей? Ждет ли нас радикальная переработка самих социальных движений? У всех нас есть неплохие идеи насчет того, как лучше организовать жизнь общества, и мы даже способны обмениваться ими, но как их реализовать на практике? Заменят ли сети, корпорации, группы и сообщества более традиционные социальные формы? Как уже однажды отметил «The Invisible Committee», «организации мешают нашей самоорганизации. По факту не существует разрыва между тем, чем мы являемся, что мы делаем и чем мы становимся. Организации – политические или трудовые, фашистские или анархистские – всегда начинают с того, что на практике разделяют эти три аспекта своего существования. После этого им легко предлагать свой идиотский формализм в качестве единственного способа заполнить эти бреши. Организация – это не процесс структурирования своих слабостей. В первую очередь, это создание связей» [313].

Что придет на смену скуке – уходящей фазе, которую точно описывал Дэвид Фостер Уоллес? В своем эссе о кампании Джона МакКейна 2000 года он задавался вопросом, почему молодые избиратели настолько не заинтересованы в политике, и отмечал, что сейчас «практически невозможно заставить кого-то хорошенько задуматься, почему он не заинтересован в чем-либо. Скука сама по себе предшествует вопрошанию, и реальности этого чувства оказывается достаточно». То же самое касается рассуждений Жана Бодрийяра об инерции и молчаливом большинстве. Такое состояние, однако, всегда когда-нибудь заканчивается. После начала вечеринки сложно оставаться снаружи. Уоллес писал, что политика – это не круто: «Крутые, интересные, живые люди – это не те, кто позволяет себе увлечься политическими процессами» [314]. Существует «глубокая потеря интереса, которая часто является защитной реакцией на чувство боли и грусти». Демонстрация, которая подает себя как крутой фестиваль, преодолевает такое замороженное состояние умов, создавая инклюзивные временные автономные зоны, которые в прошлом множествам (multitudes) и не снились. В ее основе лежит политика аффекта, которая является чисто телесной и больше не заигрывается с визуальным языком так, как это было в 1930-е (о чем писал Вальтер Беньямин). Если уж на то пошло, политика эстетики является по своей природе аудиопсихической.

Что есть утрата и что есть желание в эту сетевую цифровую эпоху? Вопрос может звучать риторически (или даже утопически), но речь не об этом. Дело в том, что сегодня на него отвечают на языке романтизации офлайна. Единственным вариантом видится уход от технологий в принципе, а технические идеи часто осуждаются как «солюционизм» [315]. Как создать такой радикальный план, который избегал бы обеих крайностей? Как заявил мэр Чикаго Рам Эмануэль, «не упусти кризис, ведь он дает возможность делать важные вещи». Давайте воспользуемся моментом и забудем о реформистской повестке, которая делает акцент только на индивидуальных решениях, сводя политическое участие к вводу данных. Когда мы боремся с цензурой, слежкой и контролем со стороны государств и монополий, разрушающих реальную инфраструктуру, появляется надежда на рождение новой культуры децентрализации, в рамках которой можно на федеративном уровне отстаивать права, стандарты и протоколы, которые служили бы всем и каждому.

Внезапный подъем взявшихся из ниоткуда масштабных движений нельзя объяснить восстановлением силы негации. Вторя анализу современного консерватизма в «Реакционном духе» Кори Робина, мы можем отметить, что в наше время социальные движения не столько чего-то желают и требуют, сколько дают выражение культуре утраты. Они скорбят о потерянном будущем и выражают свое коллективное чувство безысходности, когда вокруг них больше нет публичной инфраструктуры и социальных сервисов, когда надежные рабочие места исчезли, а в перспективе светит жизнь без устойчивых зарплат, в вечной долговой яме. Как бы сказал Робин, протестующие просят нас пожалеть их, а вовсе не подчиняться им. Они хотят быть славными лузерами, проживающими свою утрату и прославляющими свой статус жертвы. Эти возмущающиеся не требуют ничего, кроме симпатии.

В 1990-е предполагалось существование предустановленной гармонии. Для молодежи того времени было характерно «нежелание взаимодействовать с мутным миром власти и жестоких конфликтов, трагедии и разрыва» – однако это время давно кануло в лету [316]. Предложенный концепт организованных сетей можно считать следующей ступенью в глобальном поиске форм организации, которые подходили бы нашему веку цифровых медиа. Начальной точкой его развития служит феномен рабочих групп, спонтанно возникающих в ходе политических событий, но в данном случае акцент делается на устойчивости самоорганизации. Событие является по своей природе кратким, экстатичным и локальным; организованная сеть также может быть локальной, однако она отовсюду впитывает знание и опыт, чтобы в итоге сфокусироваться на реализации идей, проектов и коллабораций, а не только на приближении события. И если событие стремится немедленно вырасти в масштабе и стать видимым за счет всех возможных каналов, то небольшие организационные единицы занимаются делом на заднем плане. Претворение в жизнь решений, принятых общим собранием, на форуме или непосредственно этими группами – это цель номер один.

Организация – это не медиация. Если есть такая возможность, группы замышляют что-либо в офлайне. Когда мы организовываем политическое событие, мы действительно коммуницируем и пытаемся не записывать наши планы. Мы что-то готовим, обсуждаем, координируем, составляем планы, совершаем звонки; мы заказываем необходимые инструменты и оборудование и лишь потом выбегаем наружу навстречу своей политической судьбе. Давайте помнить о том, что информирование своих товарищей – это не работа медиа. В наш век социальных медиа мобилизация и пиар начинают сливаться, что оставляет в недоумении как активистов, так и представителей общественных и медиаинститутов. И если активисты все еще в состоянии отличить внутренние каналы от мейнстримового радио, а газеты от ТВ, то в случае интернета все привычные границы размываются. Что такое твиты, посты в блогах, апдейты статусов и реплаи? Это форма символической работы на уровне репрезентации или же материальная, социальная деятельность? Или и то, и другое? Внутренняя невозможность различить координацию, мобилизацию и публичность является главным двигателем сегодняшних дебатов на тему связи социальных медиа и активизма.

Мы часто упускаем тот загадочный переломный момент, когда какая-то проблема, небольшая сеть или локальный конфликт внезапно вырастают в массовое движение. Инсайдеры могут реконструировать эти события, однако можно ли такие единичные случаи сделать основой доступного для всех стратегического знания? Организованные сети не способны разрешить эту загадку современности. Чтобы разобраться с данными вопросами организации, обычно отодвигаемыми на задний план, мой австралийский коллега и теоретик медиа Нед Росситер в 2005 году как раз и предложил использовать концепт оргнетов. За счет этого понятия предполагается преодолеть ограниченный статус субъекта-как-пользователя, который существует в контексте кризиса таких традиционных институтов как политические партии, профсоюзы и конституции. Социальные медиа изолируют своих индивидуализированных пользователей, и в этом случае у тех, кто хочет что-то изменить к лучшему, есть только индивидуализированные опции. Оргнеты – это возможный ответ корпоративным стратегиям интернет-гигантов, которые эксплуатируют наши слабые связи («друзья друзей моих друзей») ради увеличения охвата аудитории и пожирания все большего количества данных [317]. Как подорвать этот тренд, направленный на потребление нашей социальной жизни? Вместо того чтобы представлять социальность в виде расширяющейся вселенной возможных клиентов и союзников, оргнеты подчеркивают важность сильных связей и необходимость реальных дел. И если корпоративные социальные сети продвигают стратегию вечного гиперроста на основе шеринга и апдейтов, то оргнеты ставят во главу угла дальнейшее развитие коллаборативных платформ.

В сфере техники и софта оргнеты – это материальное оформление того, что Tiqqun называет «обязательством иметь обязательства». Активисты знают, что истина не скрыта в алгоритмах. Математические модели здесь неуместны и существуют в основном для управления. Оргнеты же, в свою очередь, призваны структурировать сегодняшние потоки данных. Такого рода идеи, которые можно сравнить с концептуальными произведениями, становятся частью титанической борьбы за планетарную сетевую архитектуру, определяющую наш век. Операционным системам необходим код; приложения, базы данных и интерфейсы сильно зависят от абстрактных концептов. Именно в этой связи возрастает роль писателей-фантастов, философов, литературных критиков и художников. Софт не является данностью, эдаким инопланетным черным ящиком, который принимает наши сигналы в открытом космосе (пусть нам иногда и кажется, что это так). Его создает гик из соседней квартиры.

Оргнеты – это предельно простой и понятный концепт: вместо дальнейшей эксплуатации слабых связей со стороны доминирующих платформ социальных медиа, они акцентируют внимание на интенсивном взаимодействии внутри ограниченной группы вовлеченных юзеров. Потенциал интернета нельзя сводить к деятельности корпоративных платформ, перепродающих наши личные данные, которые мы обмениваем на бесплатное использование. В корпоративном сценарии мы нарываемся на рейды АНБ. Оргнеты же не являются ни авангардом, ни ячейками интровертов. В понятии «оргнет» важной является этимологическая связь со словом орган. Имеется в виду не возвращение и регрессия к единому телу общества и не отсылка к шеститомнику Аристотеля «Органон» и понятию «тела-без-органов» (а также его выворачиванию наизнанку у Жижека). «Орган» оргнетов – это социо-технический девайс, с помощью которого создаются проекты, выстраиваются отношения и осуществляются интервенции. Здесь мы говорим о связи софт-культур и желаний общества. В этом отношении ключевую роль играет вопрос алгоритмической архитектуры, на который обычно не обращают внимание активисты, беззаботно берущие на вооружение коммерческие и политически скомпрометированные платформы типа Facebook, Twitter и Google+.

Мы можем в прагматичном ключе рассуждать о новом поколении софта для рабочих групп, который бы работал параллельно с издательскими и агитационными платформами, а также с теми инструментами социальных медиа, которые помогают в мобилизации. Сегодня не хватает небольших, ориентированных на конкретную задачу приложений для принятия решений, которые выглядят как чаты, а не как комплексные форумы для использования на ПК. В этой сфере господствует Google с своими программами Google+ и Writely, который, увы, превратился в Google Docs.

Я не настолько увлечен вопросом «демократии», насколько им увлечены Дэвид Гребер и другие участники американского движения Оккупай. Я бы предпочел экспериментировать не с ритуалами консенсуса, а с софтом для принятия решений, и думаю, что социальные движения должны культивировать противоречия, а не избегать их [318]. Нас не должно пока беспокоить, раскалываются ли движения, или нет: давайте помнить о том, что социально-технические инфраструктуры расширяются и улучшаются за счет разветвления. Суть также и не в очередных экспериментах с моделью единого сообщества и управления им. Оргнеты являются атрибутом нашего времени, потому что они разбираются с тем, как именно технологии «вгрызаются» в определение того, что представляет собой социальная группа. Оргнеты стремятся инициировать такой процесс определения на уровне сетей. Сети понимаются не как добровольные низовые групповые ассоциации, о чем твердила идеология 1970-х, а как господствующая форма повседневной жизни общества. Контуры оргнетов пока едва различимы, так что еще нет возможности дать ответ на, без сомнения, интересный вопрос о том, как они соотносятся друг с другом и с другими формами организации. Нам нужно лучше понять, что происходит и что может происходить на самом базовом уровне организации. Как пишет Гребер, «если есть возможность, то всегда лучше принимать решения в небольших коллективах: рабочих группах и группах единомышленников. Инициативы должны появляться снизу. Никто не должен чувствовать, что ему нужно чье-либо разрешение, даже если речь идет о включающей всех Генеральной ассамблеи. Исключение составляют те случаи, когда отсутствие такого разрешения вредило бы общему делу» [319].

Что касается предполагаемого «виталистского импульса» сетей, то здесь требуется оправданная критика. Нужно оспорить предположение, что социальные структуры возникают из ниоткуда. Нет ни эмерджентности, ни свободного становления, а есть только пробы и ошибки, целью которых является достижение критической массы, после чего будут строиться коалиции, а отдельные действия перерастут в крупномасштабное событие. Бергсонианские же метафоры подразумевают, что движения должны высвободить внутреннюю энергию, что позволит покинуть область своих желаний и присоединиться к большой движущейся толпе. В конце концов, у социальных движений лучше всего получается нас удивлять (в особенности тех, кто непосредственно в них участвует). Но, возможно, вместо простого отрицания идеи эмерджентности стоит попытаться встроить определенные политические конфигурации в исторический контекст. Мы сможем лучше понять, что могло бы сработать сегодня, если сравним это с беспокойной эпохой сорокалетней давности, золотым веком поп-культуры, социальных движений от феминизма до сквоттинга, вооруженной борьбы, деколонизации и растущей осведомленности об экологических проблемах и вопросах применения атомной энергии. Одним из важных отличий от той эпохи является сегодняшнее плачевное состояние «радужной коалиции» – лоскутного одеяла меньшинств, как говорили раньше. Вместо «групп единомышленников» сейчас мы имеем дело с нестабильными сетями – с неформальной основой и слабыми связями, особенно на периферии.

Внутри сегодняшних сетей мы обмениваемся апдейтами. Если взглянуть на стартовый вопрос Twitter – «Что вы сейчас делаете?» – то событие здесь является данностью [320]. Согласно корпоративному взгляду, в нашей жизни всегда есть события, о которых можно поговорить – какими бы на самом деле мелкими они ни были. Эксперты по маркетингу заинтересованы именно в этой пустой болтовне. Мы не отыскиваем источник происходящего и не деконструируем желание отмечать любую мелочь как новость. Не создать ли тогда микроблоггинг-платформу, которая будет спрашивать: «Что делать?» Как бы выглядел ее дизайн? Важно на уровне софта осуществить то, что можно назвать «открытым заговором».

Вместо того чтобы предполагать существование движения, мы можем взглянуть на ячейки, сердцевины, небольшие структуры, которые пытаются сдвинуть проблемы с мертвой точки, которые едва друг друга знают и работают в различных локациях и контекстах. В их деятельности нет ничего героического, и мы не можем предсказать, куда они их заведут. Еще с 1970-х придание сетевой структуры таким инициативам казалось жизненно важным шагом, позволяющим дать движению старт. Этот низовой подход, тесно связанный с понятием прямой демократии, сравнивался с такими видами активизма как саммит-хоппинг Глобального движения за справедливость. Эта практика заключалась в атаке на глобальные элиты в месте их обитания – на саммитах G-8, G-20, ЕС, МВФ и Всемирного банка. Когда речь идет о конкретном событии, сетевая координация работает только в ходе спорадических бунтов (например, в Париже в 2005-м, в Лондоне в 2011-м, в ходе «Блокупай»-протестов против открытия штаб-квартиры ЕЦБ во Франкфурте в 2015-м) [321]. Волну выступлений в 2011–2013 годах можно считать более гибридной моделью, которая включала элементы обеих упомянутых форм протеста. Их действия были нацелены на локальные и национальные изменения, однако идентификация с глобальным контекстом была довольно легкой. Сегодня социальные движения увеличиваются в масштабе достаточно быстро (отчасти за счет использования социальных медиа в дни мобилизации), однако – будучи уличной толпой – также быстро и распадаются.

События без лидеров

Было бы полезно сравнить сегодняшние дебаты о форме организации с тем, как в прошлом западногерманские «горизонталисты» из «Шпонтис» выступали против марксистско-ленинистских, троцкистских и маоистских групп по типу партий авангарда с их вертикальными стратегиями. Они верили, скорее, в силу небольших локальных групп, неожиданно возникающих в различных контекстах, каждый раз использующих разные названия и совсем не имеющих официальных представителей. Сегодня спонтанными являются толпящиеся массы, которые, оказывается, не так легко запрограммировать за счет либерально-консьюмеристского консенсуса. Выступления также не выглядят инициативой небольших групп активистов-анархистов и стали менее предсказуемыми; у них теперь нет четкой идеологической программы. Евромайдан в Киеве был заметным примером того, как вместе действовал большой ряд групп: от анархистов и либеральных гражданских активистов до воинствующих националистов и фашистов. В такой момент снежный ком сетевых эффектов подавляет возможность организации. Эти события больше не являются результатом иронических стратегий, подрывающих привычные значения за счет абсурдистских и забавных интервенций. У самих медиа хватает противоречивого материала, чтобы порождать каскады из тысячи событий – и тому есть многочисленные свидетельства: большие данные, малые данные. Однако суть не в этом. Да, есть массовое сознание, была проведена определенная работа, проблемы снова распознаны. Однако все равно нет коллективного воображения, которое бы задалось вопросом иной, жизнеспособной организации образования, жилья, коммуникации, транспорта и труда.

На бывшем Западе толпа больше не является угрозой. В лучшем случае это карнавальный символ, сигнал того, что в обществе все-таки существуют противоречия (но какие?). Мы все – продукты века Я [322]. Какими бы мощными ни были образы протестов, в них всегда найдется развлекательный элемент, изготовленный для индивидуального потребления. Для многих столкновения с полицией и военными являются разновидностью экстремального спорта, где приходится также иметь дело с мобильными юнитами аппарата слежки. Несмотря на все насилие, поднятый здесь вопрос касается создания форм организации, которые не были бы напрямую связаны с отдельными событиями, а функционировали бы на заднем плане и потенциально связывали события друг с другом. Являются ли все еще «массовые кристаллы» причиной событий? [323] Если ответ утвердительный, то давайте создавать их в большом количестве, а не ждать, пока поменяется дух времени.

Также надо рассматривать проблему лидерства в интернет-культуре, где великой славой не особенно пахнет. Селебрити-модель организации из одного человека, которой следовал Джулиан Ассанж, оказалась катастрофой – и главным виновником стагнации сайта. Менее противоречивыми являются модели, основанные на ротации модераторов, как в случае рассылок типа Empyre, а также показатели кармы пользователей в духе Slashdot. Новостной агрегатор Hacker News использует похожую систему для оценки постов на форумах для гиков. Однако в кругу художников и активистов такие системы голосования и модерации популярностью пока не обзавелись. Вместо этого большинство из нас предпочитает голосовать лайками и ретвитами в Facebook и Twitter.

Другой темой является отсутствие политических требований. В современном технологическом пейзаже социальные медиа не занимаются развитием прозрачных технологий для утверждения повестки, дискурсивной проработки правил и процедур для принятия решений. Как пишет Дэвид Гребер, «мы плохо представляем, какой вид организаций или, если уж на то пошло, технологий может возникнуть, если бы люди могли свободно использовать свое воображение для реального решения коллективных проблем, а не для их усложнения» [324]. Очевидно, эту тему нельзя свести к вопросам различия и существующим расхождениям интересов. Социальным движениям и организованным сетям стоит задуматься о потенциальном влиянии Отсутствующего Онлайн Другого. Можно ограничиться удобным и политкорректным заявлением, что те другие, кто не может лично присутствовать, на самом деле способны направлять, а не просто наблюдать события. Камеран Ашраф из Global Voices отмечает, что «быть настолько подключенным к чему-то, от чего ты по факту отключен, – это, как мне кажется, крайне вредно для психики. Рано или поздно ты осмысляешь ситуацию, и твое сознание понимает, что оно всматривалось во что-то одно, а жило чем-то совершенно иным. В этот момент ты „отключаешься“ – и исчезаешь» [325].

В случае утечек и сливов информации вопросы политических требований, их выполнения и связи стоят как никогда остро. В сентябре 2013-го, через три месяца после начала истории с Эдвардом Сноуденом, Славой Жижек писал в The Guardian, что «нам нужна новая международная сеть для организации защиты информаторов и распространения добытых ими данных» [326]. Стоит отметить, что Жижек использует два ключевых для нас понятия: сети, которые организуют. Как только мы условились насчет этой задачи, то важно двинуть обсуждение еще дальше и максимально внимательно всмотреться в организационное измерение этого предприятия.

Сегодня существует много клонов Wikileaks, и только некоторые из них способны выжить, как, например, Balkan Leaks и Global Leaks. Все еще продолжаются дебаты о том, как лучше построить функциональные каналы для анонимного слива документов. Из-за культа личности Ассанжа, Wikileaks – это негативная ролевая модель. Здесь можно вспомнить его впечатляющую историю провального сотрудничества и ссор, не говоря уж о типичной для хакеров непонятной гендерной драме, которая привела его к бессрочной прописке в посольстве Эквадора в Лондоне. Помимо дебатов об управлении нам нужно лучше понять, что в данном контексте подразумевает сама модель сети. В Wikileaks, например, так и не решились на создание национальных отделений внутри государств или на территории конкретных языковых сообществ.

Идея управлять такой глобальной агитсетью, о которой пишет Жижек, кажется привлекательной благодаря своей малозатратной и гибкой природе. Но небольшой масштаб «организации из одного человека» типа Wikileaks затрудняет разнонаправленное лоббирование и создание новых коалиций. Существующие сети национальных защитников сетевых прав должны играть здесь важную роль, однако пока этого не происходит. Требуется обсуждение того, почему организации по защите цифровых прав вроде Electronic Frontier Foundation, European Digital Rights или German Chaos Computer до сих пор не провели привлекательную кампанию, в рамках которой художники, интеллектуалы, писатели, журналисты, дизайнеры, хакеры и прочие неформальные специалисты могли бы, несмотря на все различия, координировать свои действия. Этот же вопрос можно адресовать Transparency International и профсоюзам журналистов. Потенциальные участники таких инициатив обитают в интернете, так что существующим организациям становится сложно защищать их новые формы активизма и взаимодействовать с ними. Разоблачения Сноудена предоставили возможность создать новый альянс, в этот раз координирующийся Гленном Гринвальдом, Лорой Пойтрас, Джейкобом Эпплбаумом и другими, кто работает вместе над анализом и публикацией документов через Западную мейнстримовую прессу: от The Guardian до Der Spiegel.

И хотя популярные социальные медиа почти автоматически гарантируют возможность увеличить масштаб и охват той или иной сетевой инициативы, их проблемы также прекрасно известны: безопасность коммуникации (внедрение, слежка, намеренное пренебрежение приватностью), логика и структура коммуникации (микрочаты среди друзей вместе с уведомлениями для подписчиков облака), и экономика «свободного труда» (пользовательские данные, или «социальное производство стоимости»). Архитектура социальных медиа провоцирует пассивно-агрессивное поведение. Пользователи с безопасной дистанции наблюдают за тем, чем занимаются другие, при этом постоянно подстраивая уровень своей зависти. Легко здесь можно только апдейтить свой профайл и рассказывать миру о том, что же ты сейчас делаешь. В этой культуре шеринга мы можем лишь выставлять на обозрение нашу виртуальную эмпатию. Организованные сети радикально порывают с логикой апдейта и наблюдения и переключают внимание с рассеянных сетей на конкретную коллективную работу.

Автономия, самоорганизация и коллективная собственность – вот те ценности, которые в конечном счете поддерживают нас на плаву в эти не лучшие из дней и дают возможность сохранить этос гостеприимства для будущих поколений. Однако мы также знакомы со скукой, повторением и рутиной, наступающими тогда, когда менеджмент альтернативных пространств превращается в цель-в-себе, после чего разложение становится неминуемым. Редизайн пространств, ставших предметом спора, оказался неподходящим ответом на стоящие перед нами проблемы. Практичные реновации часто подают как самый лучший способ справиться с нашими повседневными бедами, однако это не так. За последние 10–15 лет мы столкнулись с изменением «социального» как такового. Нужны ли коллективные пространства в эпоху, когда люди не особо стремятся собираться вместе? Когда покидаешь замкнутый мир политики идентичности и нигилизма, то вырисовывается целый ряд новых проблем. Если художник в основном работает за компьютером, то как будет выглядеть мастерская будущего? Как включиться в обсуждение разработок альтернативных валют? Почему библиотеки и кофейни так популярны в эпоху, когда никто вроде бы не должен ничего читать, а книжные магазины закрываются один за другим? Следуя за Ричардом Сеннеттом, Бернаром Стиглером и Питером Слотердайком, мы можем спросить себя, что будут представлять собой будущие ремесла, не погруженные в ретроромантику? Какими будут субверсивные профессии будущего? Можно ли двинуться дальше призывов к устойчивому развитию [327] и полностью соединить цифровое и социальное внутри ткани городов? Можем ли мы создать альтернативы моделям Uber, Airbnb и офисам в Starbucks? Как придумать новые формы продуктивности, которые бы преодолели макджоб-модель, господствующую в нашей лежащей в руинах сервисной экономике?

Пора перестать любоваться распадом самоуправляющегося мира, избавиться от хандры и депрессии, в которую нас ввергают останки прошлых субкультур, и поставить вопрос о переустройстве социального. Покажите нам ваш дизайн-проект. Как должна выглядеть коллаборация? Что значит распределенное и федеративное устройство? Для всего этого нам нужно сделать радикальный и для многих неприятный шаг: признать, что сегодняшнее социальное является техническим. И хотя политэкономические выкладки дают интересные результаты (прекарность, сокращающийся средний класс, глобализация бедности и труда), с организационной точки зрения важно разобраться с медиаформатами и архитектурами сетей.

Вопрос стоит в создании организационных форм, которые бы работали на заднем плане и не были бы перенасыщены политическими событиями. Если массовые кристаллы, ленинистские ядра партии, троцкистские ячейки и другие авангардные социальные формации больше не являются причиной событий, то не помешало бы вообще избавиться от привычки рассуждать в терминах причины и следствия. Спектакль с его самосгенерированной интенсивностью аффекта работает против темпоральности организации. Сложная и замутненная координация между разными уровнями и интересами не может соревноваться с распространением мемов в реальном времени. Организованные сети растут в ответ на универсальные решения алгоритмов. Мы организуемся, протестуя против агрегации, мультипликации и масштаба. Нам нужна сериальность, а не масштаб, поэтому мы по своему желанию отказываемся от виральной модели социальных медиа. В ее рамках становится неизбежным как IPO, так и волна негативной реакции на него (Термидор эры доткомов, когда компании выходили на IPO через несколько месяцев после создания). А после распродажи менеджмент становится подконтрольным и начинается первая волна увольнений. Сколько негативных последствий IPO вы сможете преодолеть до того момента, когда у вас не останется друзей? Пожалуй, немного. Все чаще и чаще движения избавляются от института лидерства – и при этом процветают.

Если взглянуть на недавние протесты, то мы видим всплески активности в социальных медиа. От Тахрира до Таксима, от Тель-Авива до Мадрида, от Софии до Сан-Паоло, до Black Lives Matter в США – все эти протесты объединяют пики коммуникации, которые после первоначального воодушевления быстро сходят на нет. Это такое общество события, которое подпитывается фестивальной экономикой. Существует также занятный фидбэк между срочностью события и 24-часовым новостным циклом мейнстримовых медиа. Как только из спектакля выудили весь контент, достойный новостей, то координация политических страстей куда-то пропала. Корпоративные платформы вроде Facebook и Twitter подходят для распространения слухов, картинок, отчетов и комментариев на страницах больших массмедиа. Уличные события, какими бы интенсивными они ни были, часто порождают максимум «короткие связи» и такие временные автономные пространства, которые больше напоминают фестивали, бунты без последствий.

Движения, зацикленные на производстве событий, вызывают все больше недовольства. Центральным вопросом становится достижение критической массы. Вместо противопоставления ленинистской партийной модели анархо-синдикалистскому восторгу по поводу генеральной ассамблеи, оргнеты предполагают интеграцию общего сетевого интеллекта в дебаты об организации. Со времен споров Маркса и Бакунина прошло добрых 150 лет. Пришла пора внедрить технологии в ткань общества и перестать смотреть на компьютеры и смартфоны как на чужеродные инструменты. Как и большинство приложений, организованные сети рискуют не справиться с десятками тысяч вовлеченных пользователей. При таком чрезвычайном положении история и событие берут верх, и мы ненадолго оказываемся в экстра-технологическом. Но это все исключения. В ближайшие годы нас должно больше интересовать время между событиями, те длительные интервалы, в ходе которых самое время строить устойчивые сети, обмениваться идеями, организовывать рабочие группы и прямо на месте добиваться невозможного.

Сегодняшние выступления больше не являются результатом широкомасштабной организационной подготовки, они не порождают новые сети, состоящие из «сильных связей». Остается только общее чувство, рождение очередного поколения. И хотя небольшие группы часто годами работают над конкретными проблемами, все их усилия обычно сводятся к публичной защите, разработке общественных кампаний, традиционной медиа-деятельности или мобилизации тех, кого затрагивает какая-то специфическая кризисная ситуация. Это все важная работа, но она не является подготовкой к чему-то большему, к Большому Протесту.

Не хотим ли мы слишком многого, когда стремимся к устойчивым формам организации в мире, где все как будто бы находится в вечном движении? Сегодняшняя жизнь и труд не отличаются особой стабильностью. От идеологий нет новостей уже десятки лет – как и от политических сетей активистов. В лучшем случае мы можем говорить о тех случаях, когда внезапно расцветают временные коалиции. Можно сколько угодно жаловаться на то, что социальные медиа ведут к одиночеству, однако без глубокого анализа архитектуры социальных медиа эти социологические наблюдения могут легко превратиться в простой ресентимент. То, что сегодня считается критикой социальных медиа, часто оставляет пользователей наедине с чувством вины, когда больше некуда идти кроме как к тем же «френдам» в Facebook и «фолловерам» в Twitter. В этом мире есть много чего еще помимо самосовершенствования и расширения возможностей. Сетевая архитектура должна перестать быть зациклена на пользователе. Нужен поворот к дизайну, основанному на конкретных задачах, которые можно осуществлять в безопасном режиме.

Интересно, что упоминая Ассанжа, Мэннинг и Сноудена, Жижек забывает об Anonymous. Несмотря на несколько ударов, Anonymous остается эффективной распределенной инициативой по вскрытию и публикации засекреченной информации. Они своим примером отрицают неолиберальный образ героя-одиночки, взламывающего код, чтобы обнародовать важные для публики данные. Большим бонусом анонимных сетей является отход от старомодной логики печатных и вещательных медиа, когда есть необходимость наделять истории личностью, таким образом создавая одну знаменитость за другой. В Anonymous много членов, но это не Lulzsec.

Ближе к концу своей книги «Agonistics» Шанталь Муфф призывает социальные движения и партийные фракции «добиться синергии между различными формами интервенций. Целью должна быть совместная атака на неолиберализм со стороны сил контргегемонии. Пора перестать романтизировать горизонтальность и спонтанность». Она советует активистам «стать частью прогрессивной „общей воли“, вовлеченной в „позиционную войну“ с целью радикализации демократических институтов и установления новой гегемонии» [328]. Несмотря на всю стратегическую риторику – взятие власти, установление гегемонии – здесь не обсуждаются техники демократизации движений и сетей. Прежде чем бежать создавать коалиции, нужно проработать вопрос о том, как движения могут стать более эластичными и способными возвращаться в строй после ударов.

Сети не являются самоцелью и должны быть подчинены организационным задачам. Когда-то интернет и коммуникация через смартфон вызывали восторг. Мы начали порой отвлекаться, но и это в итоге наскучило. Позитивной чертой сетей, в отличие от групп, остается их открытая архитектура. Однако сетям надо «научиться» делиться и разветвляться, когда они становятся слишком большими. Когда дело сделано, умный софт может обрывать связи, завершать беседы и удалять группы. В своих постоянных попытках двигать социальное мы никогда не должны бояться прекращать вечеринку.

13. Гермес на Гудзоне: теория медиа после Сноудена (2014)

Совет молодежи: надежда – мать дураков (польская пословица)

«Взгляды, изложенные в этом электронном письме, принадлежат не мне и не могут быть использованы против меня» (Footer)

Правда для понимания анархизма, не требующая оправданий (название книги)

Приручи свой цифровой мусор (трехдневный курс)

Запрограммированы на чушь

«Заработай больше гегемани благодаря карьере в Грамшисаенс» (Йен Богост)

«Почему [популярная технология] – это [неожиданное мнение]» (4chan)

«Об опыте алгоритмических меток контента» (подзаголовок статьи)

«Не просто антиэстетика, а анэстетика»

«Вы восстановили наш мир»

«Почему я перестал программировать и сфокусировался на блоге»

39,123 комментария

«Обратите внимание, что я больше не проверяю папку со спамом. Если я не отвечаю на ваше сообщение, перефразируйте его и отправьте заново»

Счастливые темные века!

«Я видел танцующих солдат в Facebook»

«У скромных и тихих криптографов этическая позиция выше, чем у художников, работающих со словом» (Джон Янг, nettime)

«Хотите насмешить бога – расскажите ему о своих планах»

Онлайн-петиция для акционеров Google: «Социализируйтесь, делитесь!»

«Ты говоришь как пьяный, который не может оторваться от бутылки и одновременно говорит, как алкоголь плох и ужасен»

«Нам не нужна ваша помощь, лучше покройте наш дефицит бюджета» (африканское выражение)

«Быть дураком – это такая дурная новость, которая передается от человека к человеку. Главное, защитить себя от нее» (WB)

«Мой бог: умер. Мой опыт: похерен. Мой Skype: включен. Пригласите меня прочитать лекцию вашему классу – за деньги» (Nein)

Просвещение не только обещает новое знание, но и расшатывает мифологии. Сноуденовские разоблачения в июне 2013 года стали символическим окончанием эры «новых медиа». Скандал вокруг АНБ покончил с последними оправданиями кибернаивности и поместил интернет на уровень мировой политики. Интеграция кибернетики во все аспекты жизни стала очевидным фактом. Великие ценности поколения интернета оказались раздолблены: никакой больше децентрализации, peer-to-peer, ризомы и сетей. Все, на что вы кликали, может быть и будет использовано против вас. Мы сделали полный круг и вернулись к миру до 1984-го. Это был год не только Оруэлла, но и компании Apple, которая презентовала Mac, после чего персональная компьютеризация начала победно шагать по медиасфере. До 1984-го небольшой конгломерат международных компаний типа IBM, Honeywell-Bull и GE определял то, как общественность представляла себе компьютеры: они создавали стерильные корпоративные мейнфреймы, куда вставлялись перфокарты, а данные хранились на пленке. До 1984 года компьютеры использовались крупными бюрократиями для подсчета и контроля населения и еще не успели избавиться от своих милитаристских корней. Радикальная критика со стороны идеи персонального компьютера в ту пору целилась в тотальность машины. Мы все были прицеплены к нашим терминалам, подключившись к Мейнфрейму Большого Папочки [329]. Теперь, спустя тридцать лет, компьютер снова превратился в идеальный технический инструмент в руках холодного военного аппарата безопасности, который работает на выявление, идентификацию, выбор и, в конце концов, уничтожение Другого. АНБ при активной поддержке Google, Facebook, Microsoft и союзных разведывательных служб достигло «тотальной информированности». В тот момент, когда ПК исчезает с наших столов, гигантские и невидимые дата-центры заменяют их в нашем коллективном техно-воображаемом. Добро пожаловать обратно в Мейнфрейм.

Турецко-американская веб-социолог Зейнеп Туфекчи так пишет о новом положении дел: «В дизайне сегодняшних цифровых инструментов сопротивление и слежку нельзя отделить друг от друга, и осмысление этого – один большой вопрос. Часто говорят, что генералы всегда готовятся к прошедшей войне. Если это так, то мы все – эти генералы. Наше понимание угроз, которые в себе таит слежка, фильтруется через мысли о прошлых угрозах свободе» [330]. Она призывает обновить наши ночные кошмары, и стоит отнестись к этому призыву серьезно. Можем ли мы до сих пор толковать наши кошмары с помощью фрейдистских методов, основанных на древнегреческих мифах, и если можем, то как? И в каком смысле не можем? В эру смартфонов архетипические слои были перепаяны и мутировали в околоколлективное технологическое подсознание. Мы никогда не видим сны в одиночку. Цифровое вытесняется в сферу подсознательного. Субъект-как-пользователь, создающий селфи, больше не может толком отделить реальное от виртуального, здесь от там, а день – от ночи. Что есть рост гражданского влияния в эпоху беспилотных автомобилей?

В конце 2013 года издательство Чикагского университета выпустило третий том своей серии Trios. Он называется «Excommunication» – «Отлучение» – и включает три объемных эссе нью-йоркских теоретиков медиа Алекса Гэллоуэя, Юджина Такера и Маккензи Уорка, которые были написаны как раз незадолго до дела Сноудена. Все трое – звезды теории, принадлежащие к цифровому поколению девяностых [331]. Они стали соавторами вступления к этим трем «исследованиям медиа и медиации», которые начинаются с недовольства тем, что «новые медиа» стали пустым означающим: «Одной из идей, которая нас объединяет, является желание перестать добавлять приставку „новые медиа“ к существующим вещам». Как утверждал один из слоганов 1990-х, новые медиа не подключены, а в отключке. Или, используя теоретический жаргон 1980-х, новые медиа перешли из своего шизоидного и революционного состояния в параноидальное и реакционное. Моде конец, какой там следующий хайп? Однако как в таком случае справиться с останками Вопроса Медиа? Мы знаем, что этого вопроса «больше нет», но он при этом никуда не исчезал. Традиционные медиа были нейтрализованы, kaltgestellt, и потому не таят угрозы правящим классам? Потеряли ли они свою ауру из-за того, что все было переведено в цифровой формат? Неужели контент волнует только джихадистов вроде тех, кто расстрелял редакцию Charlie Hebdo? Можно ли считать публичной публикацию, когда мы просто жмем на кнопку submit, после чего наш файл напрямую сохраняется в частной базе данных? Короче говоря, что мы приобретаем, когда избавляемся от понятия медиа и заменяем его, например, сетью?

В немецком контексте этот вопрос звучал бы так: что есть теория медиа после Фридриха Киттлера? Этот вопрос уже давно витает рядом. Тот факт, что исторический подход к нему в виде медиаархеологии преуспевает как дисциплина, еще ни о чем не говорит. Можно ли говорить о новом поколении, которое выросло с постмодернизмом, возмужало в эру цифровых сетей, начавшуюся после холодной войны, а сейчас вступает в свои права? Но права на что? Можно говорить о том, что пик спекулятивной теории медиа пришелся на 1980-е, а все остальное было вопросом реализации – скучные и предсказуемые коллизии с существующей политэкономией глобального капитализма. В чем состоят права и границы сегодняшней теории медиа? Осталось ли что-либо от нее? Зигфрид Зелински был одним из немногих теоретиков, которые серьезно отнеслись к последствиям той ситуации, при которой теория медиа лишается своего объекта исследования [332]. Готовы ли мы передать останки «новых медиа» социологам, кураторам, историкам искусств и представителям digital humanities? Может быть, мы способны на более оригинальные и плодотворные акты появления и исчезновения, о которых пишет трио? Готовы мы ли к новым видам высвобождения и маскировки посреди новой нормы?

Книгу «Excommunication» можно интерпретировать по-разному. С одной стороны, сам факт появления такого трио может знаменовать собой начало нового тренда. Готовы ли теоретики новых медиа стать новым поколением публичных интеллектуалов, следуя за Евгением Морозовым? Впрочем, о «зарождающейся» нью-йоркской школе теории медиа говорить сложно. Это было бы отличной новостью, но пока ничего такого не происходит. Наличие каких ингредиентов позволяет говорить о школе? Программы? Солидное финансирование? Институциональная власть? Влиятельные позиции в академии? Ничего этого пока нет. Вместо постоянных сравнений Нью-Йорка с Лос-Анджелесом, Парижем и Берлином в их отношении к глупой маркетинговой логике неолиберального университета, лучше вернуться к модели XVIII века, когда философия представляла собой переписку, которая сегодня осуществляется через рассылки, форумы, блоги и Twitter. Выбери свою платформу и следуй за идеями этого трио по всей цифровой территории.

Должна ли теория медиа объяснять мир? Нью-йоркская троица, кажется, рассталась с этой идеей. Они не только сомневаются в самой возможности сделать свое исследование объектом дискуссии, но и не уверены в том, что теория может раскрыть правду о наших технологических объектах и процессах, особенно сегодня, когда пользователь как точка ввода данных больше не может провести границу между человеческим телом с его метафизическим уровнем и сетевым аппаратом. Как пишет Алекс Гэллоуэй, герменевтика находится в кризисе, но что это значит в контексте «новых медиа»? «Зачем затыкать дыры в человеческом сознании, когда нейронауки могут сами решать, что думать людям? Зачем пытаться интерпретировать картину, когда значение имеет только ее цена на аукционе?» [333] Как уже отмечалось в 1990-е, теория медиа в основном была спекулятивной и старалась транслировать свои концепты в будущее, чтобы потом в какой-то момент сорвать на этом куш. Еще двадцать лет назад большинство работ о медиа не могли сделать объектом теории чипы, компьютерный код и интерфейсы (за странным исключением Фридриха Киттлера и небольшой группы других исследователей). Неспособность теории разобрать по частям первичные движущие силы нашей цивилизации привела к самомаргинализации искусства и гуманитарных наук.

Итак, что если мы потеряли веру в будущее медиа и остались одни со своими устройствами среди холодных хранилищ больших данных? Нельзя придумать более заметного контраста с 1980-ми – эпохой киноанализа, когда господствовала семиотика, постмодернистская философия и психоанализ. Новые медиа были и остаются спекулятивным предметом, а не герменевтическим. Новые медиа и соответствующее искусство находятся в постоянном поиске техники и сервисов, которые можно было бы революционизировать (дроны, 3D-принтеры, биотехнологии, RFID-чипы). Фетишизация внимания к гаджетам оказывается связанной со сложностями, которые возникают при определении предмета изучения. Нам нужно положить на наш хирургический стол компьютерный код, архитектуру сетей, пользовательские интерфейсы и аналогичные объекты и пересобрать их таким образом, что станет возможным материалистический подход к более широкой картине мира. Желание экзегезы, возможно, все еще с нами, но черный ящик технологий сопротивляется анатомическим исследованиям. В этом и заключается настоящий кризис герменевтики, который происходит из-за того, что теоретики не знакомы с программированием, а также потому что объект исследования больше недоступен (вспомните о корпоративных алгоритмах, до которых все тяжелее добраться). В эпоху цифровых медиа реконструкция глубинного смысла становится сложнее, отчасти потому что в наш маклюэновский век никто не попадается в ловушку контент-анализа. Сообщением медиума является его внутренняя структура. «Греческий поворот» нью-йоркской теории медиа начинается именно здесь: интернет интерпретируется через отсылки к Гермесу, Ириде и Фурии (и к модным именам типа Бадью, Ларюэлля, Нанси и другим). Как пишет Уорк, «Гермес отвечает за герменевтику интерпретации, Ирида – за многоцветность иммедиации, а Фурии – за толпу распределенной сети» [334]. Таким образом, ««Excommunication» позволяет себе отступить от политических реалий сноуденовских скандалов и обратиться к крайне закодированному языку греческой мифологии, чтобы общаться с революционным меньшинством. Если верить Лео Штраусу, политическое преследование порождает особый тип письма, «который обращается только к умным и достойным доверия читателям» [335]. Не о такой ли форме и о таких адресатах думают Уорк, Гэллоуэй и Такер? За ними следят, и они в опасности? Они зашифровывают свои труды, чтобы защитить себя и от АНБ, и от постоянного потока банальностей в Twitter и Facebook? Ответ неясен. Как напоминает Штраус, у подавления независимой мысли долгая история. Можно ли тогда в нашем случае говорить о добровольной самомаргинализации? Или, скорее, о желании стать своими среди философского истеблишмента? Эти авторы «соединяют понимание и осторожность» из-за потопа социальных медиа, или остракизм просто допускается? Как бы то ни было, отсутствие дискурса, который бы вдохнул жизнь в свободу слова в цифровой век, остается проблемой. Не хочется читать между строк. Учитывая, как много стоит на кону, я предлагаю начать дебаты, а не затаскивать текст в болото неверных интерпретаций. Можно ли говорить о том, что теория медиа сама по себе кажется подозрительной для большинства? Этот вопрос важен ввиду увеличивающегося разрыва между использованием компьютеров и других девайсов, с одной стороны, и стагнирующей теорией новых медиа в академии – с другой.

Если говорить об отсылках к грекам, то впечатляющая работа Мишеля Серра о Гермесе прошла мимо меня. Имя Одиссея также не резонирует где-то в глубине души. Немецкая академия не особо вкладывается в переводы своих работ на английский, так что толкового международного диалога не получается. Хорошим примером может служить последнее двухтомное исследование Фридриха Киттлера «Музыка и математика» («Music and Mathematics»), где он встраивает свои идеи в корпус древнегреческой философии. Современные немецкие теоретики довольно редко появляются в международных дискуссиях, и когда их все-таки переводят, то им уже за пятьдесят или шестьдесят. Иногда их вынуждают писать напрямую на английском, что уже давно происходит в Нидерландах и Скандинавии. Если мы просто не обращаем внимание на нью-йоркскую троицу как на подставных континентальных теоретиков, заговоривших по-древнегречески, то упускаем ключевой вопрос: как убить всех своих любимых, или «как сказать „прощай“ новым медиа?»

В сегодняшнем климате стагнации, ярости и депрессии людей все меньше и меньше интересует новизна. В теории медиа тенденцию отхода от своего объекта исследования можно проследить на примере разных источников: от Нила Постмана до проекта арт-коллектива Adilkno «Неопознанные теоретические объекты» («Unidentified Theoretical Objects») из их «Медиа архива» («The Media Archive») 1998 года и «Реальных присутствий» («Real Presences») Джорджа Штайнера, от амбивалентной стратегии «Злых медиа» («Evil Media») Фуллера и Гоффи и «Антимедиа» («Anti-Media») Флориана Крамера до Люнебургской Post-Media-Lab – коллаборации между журналом Mute и университетом Лейфана, включая издание «Provocative Alloys: A Post-Media Anthology», а также родственных инкарнаций понятия «постцифрового» в современном искусстве. Как пишет один из героев этого тренда Флориан Крамер, «антимедиа – это то, что остается, когда развенчиваешь понятие медиа, но не можешь от него избавиться» [336]. Нью-йоркское трио отмечает, что «они движутся не столько в сторону постмедиасостояния, сколько к не-медиа» [337].

Для этих соавторов главным остается вопрос того, чем является медиация? Ставя этот вопрос, мы подразумеваем нечто обратное: что коммуникации не бывает без отлучения – экскоммуникации. Что если мы останавливаем медиацию? Вместо того чтобы зарываться в продолжающий расти мир коннективности, авторы предлагают изучать «недостаточность медиации» и те «типы медиации, которые отрицают двунаправленность, избегают детерминации и полностью разрушают технические устройства» [338]. Не все, что существует на свете, должно быть объектом репрезентации и медиации. Давайте всмотримся в великую даль.

Насколько такая стратегия отличается от традиционной деконструкции, от глитч-эстетики в духе Розы Менкман и даже философии «эксплойта», которую разработали сами Гэллоуэй и Такер? Уже в той работе, «The Exploit», они выступали за создание контрпротоколов, «антивеб»-подход и, выражаясь по-философски, «исключительную топологию». Если мы отказываемся от романтизации офлайна, то как такого рода анализ превратить в рабочую политическую программу? Одно дело, когда мы выдумываем особого рода эстетику – множество художников работает в этом русле. В постсноуденовскую эру недостаточно просто призывать к созданию опенсорс-альтернатив, которые в конце концов просто копируют корпоративные исходные положения доминирующих платформ (логика «друзей» и так далее). Под вопрос ставится сама логика и порядок социального графа [339]. Можем ли мы коллективно сформулировать сами принципы иного порядка коммуникации?

«Excommunication» является не просто указанием на мир после медиа, или, как некоторые описывают эту фазу, на постцифровое и постмедиа. Книга как бы предлагает буквальное прочтение действий власти. Мы отлучены от рая новых медиа и внезапно оказываемся лицом к лицу с холодной логикой большой политики. Примерно поколение назад люди думали, что возможно усовершенствовать условия нашей коммуникации. DIY-импульс объединил панков, гиков и предпринимателей. Радикальную утрату иллюзий после Сноудена можно считать секуляризованной версией открытия в XIX веке того, что Бог мертв. Однако церковное осуждение сегодня является по своей природе не технологическим. Нас не выгоняют из сетей, не конфискуют смартфоны и планшеты. Ни рост цензуры, ни продвинутые технологии фильтрации, о которых мы едва догадываемся, не являются ключевой проблемой. Блокировки можно обходить, и мы в состоянии обеспечить себя слоями шифрования. Проблема намного глубже: разоблачения АНБ дали волю экзистенциальной неопределенности, которая наступает с осознанием того факта, что «все, что вы скажете, может быть и будет использовано против вас». Долгосрочные последствия такого радикального разрушения неформального общения еще неизвестны. Станет ли коммуникация онлайн более формальной? Будет ли меньше троллей? В общем, возникнут или нет новые культуры конфликта и будут или нет они подавлены?

Что значит отлучать и быть отлученным? Нас сейчас никто не отлучает от сообщества единоверцев. Скорее, мы сами удаляемся, потому что всеобщее возбуждение иссякло. Наше недовольство говорит нам, что пора двигаться дальше. Многие ощущают социальное давление Facebook и Twitter и уходят, или же затихают, боязливо оставаясь наполовину залогиненными в этой «культуре участия» и ее тихом кошмаре присутствия. Когда сообщество становится товаром, то нас не должно удивлять, что мы так быстро выгораем на этих платформах и покидаем их, как в случае с безопасной альтернативой Facebook – Ello.

Социальные медиа без своего полного либидинального драйва являются смертельно утомительной рутиной. Они кажутся работой, но работой на кого? Веселая диалектика анонимного вуайеризма и селфи-экзгибиционизма все еще управляет социальными медиа, но она весьма вероятно когда-нибудь заглохнет. Когда эта продуктивная пара станет рутиной, то число пользователей начнет падать и будет дан старт массовой миграции на новую платформу. Такая логика перешла к социальным медиа от e-mail и ссылок. Что произойдет, когда ретвиты и лайки перестанут быть привлекательными, а безумное круглосуточное помешательство станет бессмысленным? В определенный момент стало ясно, что недостаточно просто фолловить и иметь фолловеров. Если нет коммуникации, то фолловинг остается пассивным и невидимым действием, а отказ от коммуникации равен социальной смерти. Однако тот кризис, который был порожден разоблачениями Сноудена, – он совсем иной природы. Если отправлять электронные письма в пустынное и безмолвное киберпространство – это смерть, то господство безмолвного Большого Другого – это ад.

Рождается консенсус на тему того, что «интернет сломан» и его надо чинить. Для гуглов и фейсбуков все сложнее вернуться к привычным делам. В этот исторический момент стратегически важно прислушаться к голосам технически подкованных публичных интеллектуалов. Славой Жижек, несмотря на все свои недостатки, может всегда поднять важные вопросы, когда дело касается таких сюжетов, как Pussy Riot, Оккупай Уолл-стрит, Сноуден и демонстрации в Боснии. Однако если надо напрямую затронуть (новые) медиа, то он неизбежно сваливается в киноанализ родом из 1980-х. Джоди Дин, анализируя блоггинг и «коммуникативный капитализм», справляется с задачей гораздо лучше. В эру Сноудена появляется новое поколение исследователей интернета, на этот раз с корнями в социальных науках, которые, с одной стороны, подчеркивают важность количественного анализа и больших данных, а с другой – «цифровой этнографии». Эти исследователи затрагивают целый ряд вопросов, важных для темы «медиа и общество», при этом сторонясь теории, которую десятилетиями разрабатывали гуманитарные науки. Они спрашивают, почему теория так важна? В конце концов, это просто текст. Но сила и потенциал теории заключаются как раз в ее возможности путешествовать между контекстами и континентами, организаторами и практиками. И в отличие от результатов исследований, опубликованных в журналах с закрытым доступом, она с меньшей вероятностью застрянет в тисках одной-единственной дисциплины.

В целом очевидно, что говорить правду в глаза власть предержащим стало непривычно – и не потому, что исследователи стали более конформистскими, а потому что уже давно нет консенсуса насчет того, как надо выражать несогласие, придавать ему медиаформу и организовывать борьбу. Распространение новых веб-сайтов, блогов, платформ социальных медиа и открытых и закрытых онлайн-журналов оказалось таким быстрым, что стало непонятно, как вообще представители академии могут менять публичный дискурс. Радикальная утрата иллюзий сегодня также указывает на необходимость пересмотреть роль теории. Как и в большинстве стран, в США теория медиа слабо представлена институционально, и тот факт, что большинство критиков интернета не являются известными академическими исследователями (Карр, Ланье, Кин, Морозов, Паризер и другие), говорит о многом. Можно отметить также исчезновение программ и фестивалей медиаискусства. Нетрудно заметить, что победителем оказался традиционный формат фильмов и телевизионных программ. Digital Humanities тут ничем не помогут, как и Communication Science со своим прикладным знанием для пиара. В этом контексте может быть нам и правда стоит вернуться к классике и усмотреть в греческих богах аллегорию «веры» в теорию медиа.

Переход к постмедиа приводит к тому, что теория ретируется, освобождая место непригодным для критики инструментам и методикам, которые с радостью используются актуальными социальным науками, ищущими новое поле для оплачиваемой деятельности. Digital Humanities – это прагматичная, но все равно отчаянная попытка предотвратить исчезновение гуманитарных наук, которая, кажется, только уводит взгляд в сторону. Все-таки цифровые возможности – это не единственное средство привлечь внимание у таких сужающихся дисциплин, как история, философия и литература. Кроме того, задачей теории медиа не является создание инструментов для визуализации, которые докажут пользу идей конкретных исследователей. Будьте уверены, что волна Больших данных скоро пройдет, тогда как сходные проблемы останутся: подчинение всего количественной логике будет тихо продолжаться на заднем плане. Между тем исследования интернета остаются наедине с кризисом теории. Ситуация напоминает ту, что отмечал Никлас Луман в начале своей работы «Социальные системы», когда говорил, что «эмпирические исследования, в целом действительно успешные, увеличили наши знания, но не привели к единой социологической теории» [340]. В итоге, продолжает Луман, «те, кто интересуется общей теорией, обращаются преимущественно к классикам. В таком случае задача сводится к тому, чтобы открывать, интерпретировать, рекомбинировать уже имеющиеся тексты. Полагают уже имеющимся то, что не могут создать самостоятельно». Как предотвратить такую ситуацию в исследованиях интернета? [341]

Зачем вдалбливать наши спекулятивные, критические или прагматические понятия, если все равно есть метавласть, которая за всем присматривает? Зачем планировать заговор среди бела дня? Нам не нужен Второй Бог [342], как спели бы Pink Floyd. Настало время множественных версий и локаций Большого брата, и оно будет продолжаться, если мы не найдем смелости разобрать его техническую инфраструктуру. Мы должны разрабатывать диссидентское знание того, как опускать на землю дроны, обнаруживать сенсоры, взламывать серверы, глушить GPS-сигналы, и подрывать власть гуглов, обманывая их базы данных и требуя социализации всех дата-центров. Забудьте о следующем цикле инноваций. Если верить привычной хакерской паранойе, то мы проиграли много лет назад и теперь окружены. Скоро от нас всех потребуют сдаться.

Говоря по-делезиански, должны ли мы все еще создавать концепты, или пора уничтожать миры? В последнее десятилетие подчеркивалась аффирмативная, светлая сторона философии Делёза, однако сейчас маятник с опозданием начал двигаться в сторону ее темных аспектов [343]. Не оказались ли мы втянуты в процесс раз-становления (unbecoming), разборки идентичностей, выхода из слишком засвеченных публичных сфер, раскладывания сетей, прерывания потоков линков и лайков, остановки веселого производства знаков?

Нью-йоркское трио верно отмечает, что на кону стоит судьба теории медиа an sich. Старые медиа или новые, визуальные или текстовые, цифровые или постцифровые – это неважно: теория медиа предлагает прочитывать прошлое иначе. Но с чего вдруг, если мы соединяем медиа с теорией, то неизбежно оказываемся затянуты в прошлое? Мы можем с таким же успехом выдвинуть тезис, что фокус на медиа приводит к появлению спекулятивной игрушечной теории, а не теории, которая выступала бы в роли критического инструмента для препарирования настоящего.

«Медиа нам чужды», заявляет вступление к «Excommunication». Как это понимать? Неужели мы вернулись в исходную точку, пройдя путь от, скажем, «телевизионной революции» в Румынии в декабре 1989-го, к которой впоследствии прицепился слоган «медиа – с нами»? [344] Кажется, из медиасферы исчез виталистский политизированный импульс. Медиа умерли, да здравствует чистый и непосредственный опыт? Решила ли троица уйти со сцены? Не уверен, ведь, в конце концов, они написали книгу, они твитят, и так далее. Исход – это не уход. Дионисийская тьма позволяет нам выйти из невыносимой светлоты транспарентности. Теория и критика должны выбить себе место в дебатах, в одном ряду с Reddit, Hacker News and The Verge, там, где в прошлом были ZDNet, Wired, Slashdot и TechCrunch. Станет ли использование Longreads и Medium шагом в верном направлении?

Потенциально теория всегда может зациклиться и потерять связь с насущными проблемами, требующими критического вмешательства. Но теория медиа не может себе этого позволить. Пока мы все это обсуждаем, она подвергается атаке в виде хайпа вокруг Больших данных, угрожающего маргинализировать как спекулятивный, так и критический подход. Зачем изучать концепты и их происхождение, когда можно просто окунуться в океан данных? В грядущем споре о методе 2.0 [345] мы должны двинуться дальше жалкой буржуазной защиты «изящных искусств» и «гуманитарных наук» и продемонстрировать, что не бывает софта без концептов, а концептов – без медиации. Где сейчас software studies и их практическая философия, когда они нужны нам?

Фармакологический подход Бернара Стиглера может сбалансировать сегодняшнее желание исхода. Несмотря на свой мрачный анализ, Стиглер остается одним из немногих современных мыслителей, которые заняты одновременно и философией, и цифровыми медиа, но не пытается сконструировать искусственную синергию между ними. В аналогичном ключе можно говорить о Евгении Морозове, восточноевропейском иммигранте в США, который отказывается поддаваться Американской мечте и активно пишет о реальности Силиконовой долины и ее альтернативах, которых также не обошла стороной гегемония, например, в виде лазеек АНБ. Его бескомпромиссные атаки возымели свой эффект, а отдельно стоит отметить широкое использование его термина «солюционизм». Цифровое отвращение витает в воздухе, и чувствуются порывы в духе романтизации офлайна. Но для АНБ это все бессмысленные сентименты. Когда дело касается наших передвижений между онлайном и офлайном, комплекс безопасности – агностик.

Если взглянуть на протесты, начиная от парка Гези в Стамбуле до Бразилии 2013-го и украинского Майдана, то мы и правда превращаемся в эдакие волны ярости и, говоря словами Уорка, делинквентные стаи. Одна из головоломок теории: происходят ли протесты благодаря или несмотря на социальные медиа? Зейнеп Туфекчи заявляет, что «самый продвинутый метод влиять на идеи – это не открытое принуждение, а скрытое соблазнение, начинающееся с основ знания». Какую роль в этом соблазнении может играть теория? Временная пауза может оказаться неизбежной, иначе рутину не сломать. Отлучение, экскоммуникация – это такой удар смысла, бойкот переписки. Как объясняет Туфекчи, «интернет-технологии позволяют нам очищать слои противоречий и отвлечения и взаимодействовать друг с другом как человек с человеком. С другой стороны, сильные мира сего смотрят на это взаимодействие и используют его, чтобы выяснить, как сделать нас более послушными» [346]. Сегодня мы разрываемся между соблазняющим элементом совместности и боязнью, что мы сознательно плодим улики, которые потом будут использованы против нас. Давайте выйдем за пределы бинарной логики – онлайна и офлайна, участия и исхода, и вместо этого вместе приступим к дизайну других форм социальных интеракций и организаций, которые бы полагались на устойчивый обмен, сильные связи и чувственное воображение, позволяющее превзойти готовые культурные форматы – от edufactory до Facebook.

Нам нужен философский ответ на культ селфи; больше вмешательства в моральную панику вокруг потери концентрации и предполагаемой эпидемии отвлечения; дальнейшие исследования диалектики внимания, отвлечения и 24/7-экономики недосыпания (эссе Джонатана Крэри служит здесь отличным исходным пунктом) [/347]; прямая конфронтация с системой современного искусства из-за ее цифровой слепоты; усиление нового материализма и подобных исследований гибридов реального и виртуального; дрон-эстетика; политика интернета вещей; сложные теории программирования, учитывающие гендерные вопросы, и не только это! Если мы упускаем все эти критические сюжеты нашей вечно медиатизированной жизни, то простого «умения управлять» социальными медиа в духе Слотердайка будет явно недостаточно. Свойства софта должны быть видимыми, их функционирование – публичным, а скрытые инфраструктуры – политизированными. Как теория медиа может выйти из собственной тени? «Excommunication» – это попытка найти способы вторжения. Если когда-либо существовал Вопрос Медиа, то сегодня он приближается к своему экзистенциальному моменту.

Примечания

1

Леви-Стросс К. Печальные тропики. М.: ООО «Фирма „Издательство АСТ“», 1999. С. 535.

2

Berardi F. Futurability. The Age of Impotence and the Horizon of Possibility. London/New York: Verso, 2017. P. 172.

3

Stiegler B. Technics and Time, 2, Disorientation. Stanford: Stanford University Press, 2009. P. 3.

4

The Invisible Committee. Now. South Pasadena: Semiotext(e), 2017. P. 48.

5

Для обзорного анализа этого движения см.: Hesselberth P. Discourses on dysconnectivity and the right to disconnect // New Media & Society. 2018. Vol. 20 (50). P. 1994–2019.

6

thedisconnect.co/: «Мы верим, что у вас должна быть возможность отключиться от интернета, не лишаясь при этом преимуществ, которые дает цифровая платформа. Заставляя вас в действительности отключить соединение, The Disconnect создает динамику, позволяющую наслаждаться цифровым контентом в том ритме, который вам подходит».

7

Mejias U. Off the Network, Disrupting the Digital World. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2013.

8

См.: www.zerohedge.com/news/2016-04-30/nothing-real-its-all-being-played-keep-people-believing-system-working

9

Keen A. How to Fix the Future. London: Atlantic Books, 2018. С. 192.

10

Ibid. P. 41.

11

График, созданный консалтинговой компанией Gartner в середине 1990-х, отображает интерес общественности и рынка к определенной технологии на разных этапах ее развития.

12

Bohn D. Google’s Most Ambitious Update in Years // The Verge. 8 мая, 2018. www.theverge.com/2018/5/ 8/17327302/android-p-update-new-features-changes-video-google-io-2018. Спасибо Майклу Дитеру за вклад в это исследование.

13

Лайфстайл-тренд, заключающийся в использовании носимых девайсов и приложений для получения и анализа данных о своем состоянии, в первую очередь физическом. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Quantified_self

14

См.: www.androidauthority.com/youtube-take-a-break-864783/

15

См.: wellbeing.google/

16

Этот фрагмент вдохновлен последними исследованиями Бернара Стиглера и является ответом на них. См.: Stiegler B. Automatic Society. Vol. 1: The Future of Work. Cambridge: Polity Press, 2016. P. 6–18.

17

Fisher M. Optimism of the Act: www.k-punk.org/optimism-of-the-act

18

См.: en.wikipedia.org/wiki/Sociocybernetics

19

См.: en.wikipedia.org/wiki/Collaborative_software

20

Цит. по черновику главы «How computer networks became social» из Chesher Ch., Crawford K., Dunn A. Internet Transformations: Language, Technology, Media and Power (публикация Palgrave Macmillan, 2015 – отменена).

21

Мало кто знает, что уже в 1953 году два компьютера, расположенные в разных местах, могли «общаться» между собой посредством модема.

22

Science and Technology Studies – активно развивающаяся область исследований в гуманитарных науках, рассматривающая вопросы взаимоотношений науки и технологий и общества методами социологии, философии, антропологии и истории. – Примеч. пер.

23

«Захвати Уолл-стрит» – Occupy Wall-street – глобальная серия антикапиталистических протестов, начавшаяся в Нью-Йорке в 2011-м. Ловинк делает множество ссылок на это движение, не только на его нью-йоркский вариант, и в тексте мы использовали транслитерацию Occupy вместо менее, на наш взгляд, удачного аналога и прямого перевода «Захвати». – Примеч. пер.

24

Ницше: «Я удаляюсь в одиночестве, так как не хочу пить из общего колодца. Когда я среди других, то я живу, как они, и не мыслю о том, что я действительно мыслю. Через некоторое время начинает казаться, что они хотят изгнать мое я из меня самого и украсть мою душу». Пер. по: Nietzsche Daybreak: Thoughts on the Prejudices of Morality / Ed. M. Clark, B. Leiter, trans. R. J. Hollingdale. Cambridge: Cambridge University Press, 1997. P. 491.

25

Концепция социального, политического и экономического развития, сформулированная, в первую очередь, социологами Ульрихом Беком и Энтони Гидденсом, предусматривающая выход за пределы разделения на правый и левый блоки в ситуации победы либеральной демократии и развития глобальной рыночной экономики. – Примеч. пер.

26

Бодрийяр Ж. Реквием по массмедиа. Поэтика и политика. Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1999. sociologos.net/textes/baudrillard.htm

27

Все цитаты Майкла Хардта и Антонио Негри приводятся по эссе Declaration. New York: Argo-Navis, 2012. P. 18–21.

28

Ibid. P. 35 (обе цитаты).

29

См. переписку по теме «The $100bn Facebook question: will capitalism survive „value abundance“?» в рассылке nettime за март 2012 года. Брайан Холмс пишет в разных постах: «В современном дискурсе о веб 2.0 более всего ограничивает употребление марксистской категории эксплуатации в строгом смысле, то есть когда твой труд отчуждается для производства продукта, а взамен ты получаешь меновую стоимость». «Меня уже много лет беспокоит то, как люди отказываются серьезно рассуждать и просто ссылаются на работы главного европейского политического философа – Карла Маркса. В этом случае утверждается, что социальные медиа эксплуатируют тебя, что игра – это труд, и что Facebook есть не что иное, как новая Ford Motor Co.»; «Что-то подобное описывает понятие „аппарат захвата“, введенное Делезом и Гваттари и развитое в истинном политэкономическом смысле итальянскими автономистами и группой авторов парижского журнала Multitudes, однако здесь не используется понятие „эксплуатации“»; «Социальные медиа не эксплуатируют тебя в том смысле, в котором тебя эксплуатирует твой начальник. Они несомненно продают информацию (о том, как ты, твои друзья и другие комментаторы реализуют свои природные способности и желания) отвратительным корпорациям, пытающимся завладеть твоим вниманием, подчинить твое поведение и так или иначе прибрать к рукам твои деньги. В этом смысле социальные медиа действительно пытаются контролировать тебя, а ты производишь для них дополнительную стоимость. Но это еще не конец истории, потому что ты тоже делаешь что-то с ними, производишь что-то свое. В теориях о сращении игры и труда (playbour) меня смущает то, что они отказываются признавать, что мы, будучи эксплуатируемыми и подконтрольными, переполнены потенциально автономной продуктивной энергией. Отказ от размышлений на эту тему – в первую очередь распространенный среди левых, к сожалению, – оставляет весь этот автономный потенциал неисследованным и частично нереализованным».

30

Термин, применяющийся для описания протестных движений 2011 года формата Occupy. – Примеч. пер.

31

Illouz E. Cold Intimacies: The Making of Emotional Capitalism. Cambridge: Polity, 2007.

32

Отсылка к Хабермасу. – Примеч. пер.

33

Личная переписка, 5 марта 2012.

34

Benschop A. Virtual Communities: www.sociosite.org

35

См.: Pfaller R. Ästhetik der Interpassivität. Hamburg: Plilo Fine Arts, 2008 (на немецком) и Oenen G. van. Nu even niet! Over de interpassieve samenleving. Amsterdam: van Gennep, 2011 (на голландском).

36

См.: Ronell A. The Telephone Book. Lincoln: University of Nebraska Press, 1989, начиная со с. 2: «Вы говорите „да“ почти автоматически, спонтанно, иногда необратимо. То, что вы подняли трубку, означает, что звонок прошел. Это значит и кое-что еще: вы его бенефициар, поднимающийся с места, чтобы удовлетворить спрос, чтобы вернуть долг. Вы не знаете, ни кто звонит, ни для чего вас вызывают, и тем не менее вы предоставляете свое ухо, отвлекаетесь от чего-то, получаете указания». Исторический кейс в данном случае – телефонный звонок Хайдеггеру из штаба Штурмовых отрядов (с. 6). Как считал сам Хайдеггер, его отношения с национал-социализмом начались с этого звонка. Ронелл пытается доказать, что Хайдеггер попадает в ловушку: «Я хочу отследить ловушку до одного конкретного дня, одного события. Я собираюсь принять один и тот же звонок несколько раз, а затем попробую двинуться дальше» (с. 16).

37

См.: Baudrillard J. The Masses: the Implosion of the Social in the Media // J. Baudrillard. Selected Writings. Stanford University Press, 2002. P. 210.

38

См.: www.theatlantic.com/technology/archive/2012/12/bruce-sterling-on-why-it-stopped-making-sense-to-talk-about-the-internet-in-2012/266674 Стерлинг писал: «В 2012 году все меньше смысла остается в разговорах об „интернете“, „компьютерном бизнесе“, „телефонах“, „Силиконовой Долине“ или „медиа“, и все больше смысла приобретает прицельное изучение Google, Apple, Facebook, Amazon и Microsoft. Эта пятерка огромных американских вертикально организованных хранилищ трансформирует мир по своему образу и подобию. Если вы Nokia, или HP или японский производитель электроники, они крадут весь ваш кислород. Много всего еще произойдет между этими пятью гигантами в 2013. Они никогда не соревнуются лицом к лицу, но все они зачарованы „подрывом“».

39

Большая часть интернет-трафика за 2014 год была сгенерирована ботами, согласно докладу Incapsula’s Bot Traffic Report 2014. В этом году 56 % трафика всех вебсайтов обеспечили боты, 29 % которых были охарактеризованы как «плохие», а оставшиеся 27 % – как «хорошие». См.: www.scmagazine.com/bot-traffic-overall-decreased-from-2013-incapsula-report-says/article/390564

40

См.: Бодрийяр Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2000.

41

Присказка Профессора Профессора, баварского персонажа, который говорит по-английски с сильным немецким акцентом в мультсериале «The Secret Show» производства «Би-би-си», 2007.

42

www.nytimes.com/2012/02/25/us/25iht-currents25.html?_r=1

43

См. больше на successcreeations.com/438/definition-of-social-media/ #ixzz1nJmIQl1c

44

Keen A. Digital Vertigo. New York: St Martin’s Press, 2012. P. 13.

45

Это эссе является следующей главой моего продолжающегося исследования критической интернет-культуры. Последняя часть была дописана в сентябре 2015 года, когда я завершил работу над книгой «Social Media Abyss», изданной в 2016 году на английском в Polity Press и переведенной на итальянский, немецкий, турецкий и китайский языки.

46

Turkle S. Reclaiming Conversation. New York: Penguin Press, 2015.

47

www.netimperative.com/2016/04/facebooks-context-collapse-massive-drop-personal-sharing/ Имеется растущее число свидетельств, что маленький Джо больше не шерит материалы личного характера. Николас Карр называет это «ресторацией контекста»: «Когда люди перестают транслировать интимные детали своей жизни, то это знак того, что они пытаются восстановить некоторые границы социальной жизни и отремонтировать те стены, которые были сломаны социальными медиа. Они перестают играть роли актеров и становятся продюсерами, издателями или агрегаторами». www.roughtype.com, 10 апреля 2016.

48

Когда термины или симптомы раздуваются, то они теряют свое значение. Это же может происходить и с зависимостью. Если все общество зависимо, то термин теряет возможность производить различия и настает время для поиска новых концептов. Таким новым понятием может быть «прилипчивость». Джулия Робертс так говорит о социальных медиа: «Они как сахарная вата: выглядят так притягательно, и просто нет возможности устоять. Но в итоге ты просто просыпаешься с липкими пальцами, а все удовольствие длилось лишь миг».

49

См. объявление о запуске сети Unlike Us, июль 2011: networkcultures.org/unlikeus/about/

50

Вариация популярного рисунка Фрейда с обнаженной женщиной вместо головы и подписью «Что у мужчины на уме». Такой постер украшал спальню автора в 1976–1977 годах, в его тинейджерские годы.

51

Отсылка к знаменитому эссе Луи Альтюссера «Идеология и идеологические аппараты государства», впервые опубликованного в La Pensee (№ 151), июнь 1970.

52

Все цитаты взяты из Chun W. On Software, or the Persistence of Visual Knowledge. Grey Room 18. Cambridge: MIT Press, Winter 2004. P. 26–51.

53

Отсылка к идее всеобщей стачки, популяризованной, в частности, французским философом и приверженцем синдикализма Жоржем Сорелем. См.: Сорель Ж. Размышления о насилии. М.: Фаланстер, 2013. – Примеч. пер.

54

Дизайнер и исследователь Сильвио Лоруссо (silviolorusso.com/), который оставил к этому тексту важные комментарии, отмечает, что похожий релятивизм преобладает и в визуальной культуре. Это может служить объяснением того, почему хорошо обученные и профессиональные графические дизайнеры меньше всего способны создавать эффективные мемы, которые обычно ассоциируются с любительской андеграундной культурой. Поэтому часто создание мемов описывают как таинственный процесс, что видно, например, в документальном фильме о «первом меме», Техновикинге, где производство мемов разбирается детально: documentaryheaven.com/story-of-technoviking/

55

Slavoj Žižek on Trump, Brexit, and fake news, Channel 4 News, 13 февраля 2017: www.youtube.com/watch?v=ByKXcIPi7MI

56

Kobek J. I hate the internet. London: Serpent’s Tail, 2016. P. 25.

57

www.urbandictionary.com/define.php?term=make%20america%20dank%20again – Примеч. пер.

58

boyd d. Did Media Literacy Backfire? 12 января 2017: dmlcentral.net/media-literacy-backfire/

59

См: www.cjr.org/tow_center/donald_trump_media_organization.php. Цитата: «Во многом Дональд Трамп видит себя не только оппозицией прессы, но и ее соперником». В тексте утверждается, что через Twitter и другие каналы Трамп управляет своей собственной медиа организацией (за ссылку спасибо Марку Тютерсу).

60

Schuessler J. I’m OK, You’re a Narcissist // New York Times. 31 июля 2016: www.nytimes.com/2016/08/01/books/review-the-selfishness-of-others-or-im-ok-youre-a-narcissist.html?_r=0

61

McAdams D. P. The Mind of Donald Trump // The Atlantic. Июнь 2016: www.theatlantic.com/magazine/archive/2016/06/the-mind-of-donald-trump/480771/

62

Burton T. Apocalypse Whatever // Real Life. 13 декабря 2016: reallifemag.com/apocalypse-whatever/

63

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 405. – Примеч. пер.

64

Также здесь важно отметить работу нью-йоркского психоисторика Ллойда Демоза, чье исследование 1984 года под названием «Reagan’s America» также может служить сегодня источником вдохновения.

65

Рансьер Ж. На краю политического. М.: Праксис, 2006. С. 192.

66

Зародившаяся на имиджбордах и в социальных медиа онлайн-кампания против ряда женщин в игровой индустрии с использованием харрасмента, угроз изнасилования и убийства. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Геймергейт – Примеч. пер.

67

Последующие фрагменты интервью взяты из беседы по e-mail в период 13–24 февраля, 2017.

68

Группа на Facebook, посвященная мемам об американском сенаторе-социалисте Берни Сандерсе и его политической деятельности. См.: www.facebook.com/groups/berniesandersmemes – Примеч. пер.

69

Американский философ и теоретик медиа, автор книги The Protocol: How Control Exists After Decentralization. – Примеч. пер.

70

Антиконсьюмеристская художественная практика, высмеивающая и неожиданным образом перерабатывающая массовую потребительскую культуру, часто на грани вандализма. За появление термина ответственна группа Negativeland, известная своим нелегальным использованием семплов и логотипа группы U2, что привело к судебным разберательствам с лейблом Island Records. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Глушение_культуры – Примеч. пер.

71

Созданный художником Мэттом Фьюри персонаж комиксов, который в ходе президентской кампании 2016 года стал популярен среди альт-райтов и сторонников Дональда Трампа. В частности, Трамп ретвитил себя в образе Пепе. См.: knowyourmeme.com/memes/pepe-the-frog – Примеч. пер.

72

Отсылка к британской фирме, занимающейся анализом больших данных и сотрудничавшей с кампанией Дональда Трампа, см: motherboard.vice.com/en_us/article/how-our-likes-helped-trump-win

73

Цитаты из лекции Франко Берарди в Академии Ритвелд, Амстердам, 8 февраля, 2017, одной из серии лекций Studium Generale «What Is Happening to Our Brain».

Другой релевантной работой этого же периода является эссе немецкого теоретика медиа Бернхарда Вифа «Digital Geld», опубликованное в Florian Rötzer (Hg.), Digitaler Schein: Ästhetik der elektronischen Medien (Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1991). Как и большинство немецких теоретиков медиа, Виф соединяет тему денег с работами таких теоретиков как Маклюэн и Бодрийяр. К 1991 году цифровые сети использовались на Лондонской бирже уже много лет. Эффект от так называемого «Big-Bang» в контексте произошедшей в 1980-е дерегуляции рынка просто невообразим, с его немедленным внедрением ПК, терминалов и электронных сетей. Виф бьется над проблемой, являются ли цифровые деньги железом или софтом и с виртуальным проявлением этих феноменов.

74

Twitter, 11 июля 2017.

75

См.: www.axios.com/sean-parker-unloads-on-facebook-2508036343.html

76

См.: www.theguardian.com/technology/2017/oct/05/smartphone-addiction-silicon-valley-dystopia

77

См.: www.theverge.com/2017/12/11/16761016/former-facebook-exec-ripping-apart-society

78

См.: Слотердайк П. Критика цинического разума. Екатеринбург, У-Фактория, 2009. – Примеч. пер.

79

Geiselberger H. The Great Regression. Cambridge: Polity Press, 2017 (original in German, published by Suhrkamp Verlag, 2017). Понятие «изнурения демократии» – это название открывающего антологию эссе Арджуна Аппадурая. Понятие великая регрессия отсылает к увеличивающемуся с 1980-х годов неравенству доходов в Западных странах (en.wikipedia.org/wiki/Great_Regression). Антология была инициативой редактора издательства Suhrkamp Хайнриха Гайзельбергера, который был заинтересован в международной реакции на феномены Дональда Трампа, Брексита и роста правого популизма в Европе. Книга была переведена на 14 языков (www.thegreatregression.eu/).

80

Illouz E. Why Love Hurts. Cambridge: Polity Press, 2012. С. 90.

81

Schnitzler H. Kleine filosofie van de digitale onthouding. Amsterdam: De Bezige Bij, 2017.

82

См.: en.wikipedia.org/wiki/The_School_of_Life – Примеч. пер.

83

Отсылка к названию «ярмарки технологий» в Сеуле: www.artsonje.org/en/abetterversionofyou/

84

Примером из художественной практики будет работа в лондонской галерее Furtherfield «Сегодня мы все зависимы»: www.furtherfield.org/events/are-we-all-addicts-now/

85

См.: www.reddit.com/r/Showerthoughts/comments/7dki8w/surfing_the_web_has_become_like_watching_tv_back/

86

Я использую термин интерпассивности в медиатехнологическом смысле, который немного отличается от того, что имел в виду Роберт Пфаллер, определяя интерпассивность как «делегированное наслаждение» и «бегство от удовольствия». В моем определении интерпассивность означает диалектическое движение назад в сторону «электронной регрессии», начавшееся после визуального поворота сети. Хронологически, реализованный внутри экологии социальных медиа алгоритмически-рекомендательный способ просмотра и пролистывания, можно рассматривать как наследника послевоенного пассивного потребления ограниченного числа каналов, за которым последовал более вовлеченный тип просмотра кабельного и спутникового ТВ и расширение возможностей пользователя за счет интерактивности в эпоху новых медиа в 1990-е. См.: Pfaller R. On the Pleasure Principle in Culture. Illusions Without Owners, London/New York: Verso Books, 2014. P. 18.

87

См.: jameshfisher.com/2017/11/08/i-hate-telephones

88

Этим термином часто обозначают поколение, родившееся уже после массового распространения персональных компьютеров и интернете и, таким образом, выросшее в условиях сетевой культуры. – Примеч. пер.

89

См.: Turkle Sh. Reclaiming Conversation, The Power of Talk in a Digital Age. London/New York: Penguin Press, 2015.

90

knowyourmeme.com/memes/distracted-boyfriend

91

См. также смежную тему уведомлений о прочитанном сообщении: www.dailydot.com/irl/swipe-this-read-receipts/

92

Барт Р. Фрагменты любовной речи. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 134.

93

См.: en.wikipedia.org/wiki/Daydream

94

Зигмунд Фрейд под вторичной переработкой понимал психический процесс, соединяющий разрозненный материал сновидений в некое осмысленное и связное целое. См.: Фрейд З. Толкование сновидений. СПб: ООО Издательство «Питер», 2018. – Примеч. пер.

95

Chun W. Updating to Remain the Same. Cambridge (Mass.): The MIT Press, 2017. P. 1.

96

Ibid. P. 6.

97

Ibid. P. 12.

98

Greif M. Against Everything, On Dishonest Times. London/New York: Verso Books, 2016. P. 225.

99

См.: www.socialcooling.com/

100

Культурные техники – понятие немецкой теории медиа, призванное преодолеть традиционный разрыв между областями культуры и технологий в гуманитарных науках. – Примеч. пер.

101

Внедряющаяся в Китае система оценки граждан и огранизаций на основе тотальной слежки. Согласно этой системе, граждане с низким рейтингом будут значительно ограничены в гражданских правах. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Система_социального_кредита – Примеч. пер.

102

Löffler P. Verteilte Aufmerksamkeit, Eine Mediengeschichte der Zerstreuung. Zürich-Berlin: Diaphanes, 2014. Краткий обзор книги и мое англоязычное интервью можно найти на сайте: necsus-ejms.org/the-aesthetics-of-dispersed-attention-an-interview-with-german-media-theorist-petra-loffler/

103

См.: Stiegler B. Technics and Time, 2: Disorientation. Stanford: Stanford University Press, 2008. – Примеч. пер.

104

Как пишет Роб Хорнинг, «отвлечение больше не освобождает от скуки, а является ее метрономом». См.: thenewinquiry.com/blog/ordinary-boredom/

105

См.: www.forharriet.com/2017/09/self-care-after-incense-burns-out.html

106

Под биополитикой Мишель Фуко понимал особый тип управления населением, возникший внутри либерализма XIX века как тип политической рациональности и сконцентрированный на таких вопросах, как «здоровье, гигиена, рождаемость, продолжительность жизни, потомство». См.: Фуко М. Рождение биополитики. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1978–1979 учебном году. СПб: Наука, 2010. С. 405. О понятии психополитики: См.: Han B-C. Psychopolitics: Neoliberalism and New Technologies of Power. Lonon: Verso, 2017. – Примеч. пер.

107

Email, 12 декабря, 2017.

108

Как говорит Джеральд Мур, «лекарство, которое мы принимаем в токсичной среде, отравляет нас; однако в других обстоятельствах оно же позволяет нам увидеть, как следует эту среду трансформировать. Следовательно, создание фармаки служит ключом для терапии, потому что в такой ситуации производство альтернатив становится легче, а не труднее». Цит. по: pharmakon.fr/wordpress/on-the-pharmacology-of-the-dopamine-system-fetish-and-sacrifice-in-an-%e2%80%98addictogenic-society%e2%80%99-gerald-moore/

109

См. интервью с Пепитой Хассельберт: blogs.cim.warwick.ac.uk/outofdata/2017/06/01/on-disconnection/

110

Понятие жизненно важной информации было разработано в контексте амстердамского мероприятия под названием Seropositive Ball (1990) и в дальнейшем развивалось главным научным сотрудником города Амстердам Каролиной Неведжан: «я понимаю под жизненно важной ту информацию, которая поддерживает индивида в его или ее конкретных обстоятельствах. Чтобы информация была жизненно важной, она должна касаться нашего естественного физического или социального присутствия. Медиатизированное присутствие, генерирующее жизненно важную информацию, в конечном счете возымеет такой эффект, <…> это та информация, которая имеет значение с точки зрения получателя». Nevejan C. Presence and the Design of Trust (University of Amsterdam PhD), 2007. P. 174–176. www.being-here.net/page/375/vital-information

111

Как написала мне по e-mail Каролина Неведжан, «как-то раз мне не сказали, что в нашем районе умер один из соседей. Об этом сообщили на Facebook, который я не проверяю, так что похороны я пропустила. Я бы хотела знать о таких вещах, и кто-нибудь мог мне позвонить. Однако я сделала свой выбор и не использую Facebook и подобного рода сайты, прекрасно осознавая при этом, что из-за этого не в курсе некоторых вещей. Если соцсети когда-либо понадобятся мне для поиска жизненно важной информации, то тогда я к ним обращусь. Но чем позже это случится, тем лучше. Я принимаю тот сопутствующий ущерб, который приносит мое решение» (E-mail, 11 декабря 2017).

112

Берлин И. Философия свободы. Европа / Предисловие А. Эткинда. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 46.

113

Free – «свободное» (по смыслу также отсылающее к «бесплатному») – термин, в контексте интернет-культуры популяризованный американским юристом и автором Лоуренсом Лессигом и противопоставленный современной системе авторских прав и интеллектуальной собственности. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Свободная_культура – Примеч. пер.

114

Разрозненное международное движение за доступ к знанию на основе норм справедливости и свободы. См.: en.wikipedia.org/wiki/Access_to_Knowledge_movement – Примеч. пер.

115

Организация, занимавшаяся защитой прав потребителей Великобритани. На момент работы над переводом не существует. См.: www.gov.uk/government/organisations/consumer-focus – Примеч. пер.

116

Цит. по статье «Popper, Soros and pseudo-masochism», опубликованной 2 мая 2012 года: andreworlowski.com/2012/05/02/popper-soros-and-pseudo-masochism/

117

См. например кампанию Free4What (ноябрь 1999 г.), проведенную в рамках проекта Temporary Media Lab на базе музея Киасма в Хельсинки.

118

Недавний пример – статья Питера Осноса «The enduring myth of the „free“ internet», The Atlantic (февраль 2013). theatlantic.com/technology/archive/2013/02/the-enduring-myth-of-the-free-internet/273515/ См. также статью Натаниэля Ткача «From open source to open government: a critique of open politics», Ephemera, 12.4 (2012) и его же книгу «Wikipedia and the Politics of Openness» (Chicago/London: University of Chicago Press, 2015).

119

Первая версия этой главы была опубликована в специальном выпуске парижского журнала CMD Magazine под редакцией Шулеи Чанг, тема номера – «Деньги».

120

См.: «Free! Why $0.00 is the future of business», www.wired.com/techbiz/it/magazine/16-03/ff_free Также см. книгу Андерсона, которая вышла вскоре после публикации Wired: Anderson Ch. Free: How Today’s Smartest Businesses Profit by Giving Something for Nothing. New York: Hyperion, 2009. Спустя некоторое время вышла критическая работа Роберта Левина «Free Ride: How Digital Parasites are Destroying the Culture Business, and How the Culture Business Can Fight Back», которая была опубликована издательством Anchor Books (New York) в 2011 году. В ней, тем не менее, Левин не упоминает, что старая система авторского права не работает для художников – он, кажется, озабочен исключительно бизнес-интересами традиционных культурных индустрий, таких как телевидение, кино и звукозапись.

121

Натаниэль Ткач исследует этот вопрос в книге «Wikipedia and the Politics of Openness». По его мнению, Поппер определяет «открытость» только от противного – а именно как не фашизм и не коммунизм. Только в последние десятилетия (после 1989 года?) сила открытости была применена в действии. Ткач разбирается с открытостью, ну а мне, в свою очередь, более интересно «свободное».

122

Скорее всего, отсылка к идеологеме Движения за свободное программное обеспечение «Free as in speech, not free as in beer», где работающей аналогией является свобода слова, а не «бесплатное пиво». Ловинк в данном случае вновь говорит о необходимости материального вознаграждения («бесплатного пива»), проблема которого в дискуссиях о свободном софте, по его мнению, не получила достаточного внимания. – Примеч. пер.

123

Я горжусь тем, что произвожу контент. В отличие от Рика Фальквинге, я не думаю, что слово «контент» – это вредное изобретение лоббистов авторских прав. 30 августа 2015 года Рик написал на сайте Torrent Freaks, что «слово „контент“ подразумевает, что должен быть еще и „контейнер“, и этот контейнер – это индустрия авторских прав». С точки зрения независимого издателя, дело не в этом. Наши собственные каналы также нуждаются в контенте (torrentfreak.com/when-youre-calling-culture-content-y-150830). Однако я согласен с Фальквинге что язык имеет значение. Насколько я понимаю, я мог бы отличить контент от (мета)информации и кода, а также от контекста и более широкой экологии, в которой размещено любое креативное высказывание.

124

Benkler J. The Wealth of Networks. New Haven: Yale University Press, 2006. P. 37.

125

Бьерг У. Как делаются деньги? Философия посткредитного капитализма. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018.

126

См. классический текст Артура Крокера и Майкла Вайнштайна «Data Trash: Theory of the Virtual Class» (New York: St Martins Press, 1994), чей главный недостаток, как и у многих других исследований этого периода, заключается в спекулятивной переоценке «политики тела» в контексте «виртуальной реальности» и относительном пренебрежении по отношению к сетевым потенциалам интернета и мобильных телефонов, потому что интернет тогда не укладывался в категории French theory (не укладывается и сейчас).

127

См.: en.wikipedia.org/wiki/Kurt_Baschwitz. «Башвиц принимал участие в основании „семинарского курса“ по психологии масс, общественному мнению и пропаганде в Университете Амстердама. В 1972 курс был переименован в Институт коллективных бихевиоральных исследований Башвица, прежде чем был поглощен секцией общественного мнения, входящей в департамент исследований коммуникации в 1985».

128

Napster – знаменитый p2p-сервис по обмену файлами, в первую очередь музыкой, который был вовлечен в скандальный судебный процесс с группой Metallica. См.: en.wikipedia.org/wiki/Napster – Примеч. пер.

129

См. ее переоценку, опубликованную 15 годами позже на сайте INC networkcultures.org/blog/2015/01/29/ paulina-borsook-cyberselfish-15-years-after-part-1

130

См.: web.archive.org/web/20090228065157/bad.eserver.org:80/faq/what_is_bad_subjects.html/en

131

См.: monoskop.org/Hybrid_Workspace – Примеч. пер.

132

Компьютерный баг, обусловленный тем фактом, что во множестве выпущенных в XX веке программ год обозначался только двумя последними цифрами. При наступлении 2000 года такая система нумерации в программах привела к значительным сбоям. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Проблема_2000_года – Примеч. пер.

133

Читай далее в рассылке iDC, email-форуме Института распределенной креативности (Institute of Distributed Creativity), который ведет исследователь из New School Требор Шольц): monoskop.org/IDC

134

См. например: news.yahoo.com/huffington-posts-unpaid-bloggers-taking-arianna-court-20110412-081829-782.html

135

Архив радиошоу доступен онлайн, он хранится на archive.org, благодаря трудам Маргрит Рипхаген, которая вела проект по дигитализации 120 часовых радиопередач, вышедших в эфир между 1987 и 2000 (однако интервью с Чаумом еще не оцифровано).

136

В этом контексте важно указать на ранние работы о биткойне экс-министра финансов Греции Яниса Варуфакиса. Многие доклады 2015 года проводили прямую связь между греческим долговым кризисом и крипто-валютами как потенциальной альтернативой евро.

137

Этот текст является продолжением первой главы под названием «Networks Without a Cause: A Critique of Social Media» (Cambridge: Polity, 2011) моей книги «Psychopathology of information overload».

138

Moyo D. How the West was Lost. London: Penguin Books, 2011.

139

Как пишет Слотердайк, «интернет – это органон мирового духа, основная технология для глобального продвижения демократии, новый хрустальный дворец и новый всеобщий базар. В то же самое время, это такой цифровой привокзальный район, в лучшем случае – виртуальный Гайд-парк, где каждый возбужденный гражданин сыпет жалобами из своего ящика для овощей». Zeilen und Tage: Notizen 2008–2011. Berlin: Suhrkamp Verlag, 2012. С. 325.

140

См. серию статей о правде и пропаганде в век интернета в немецком еженедельнике Die Zeit, июль 2015: www.zeit.de/2015/26/index

141

Gleick J. Librarians of the Twitterverse // New York Review of Books. 16 января 2013: www.nybooks.com/blogs/nyrblog/2013/jan/16/librarians-twitterverse

142

См.: Lasch Ch. The Culture of Narcissism: American Life in an Age of Diminishing Expectations. New York: Warner, 1979. Перечитать этот текст крайне важно. Его подзаголовок можно легко обновить и переформулировать для текущего момента. В особенности то, как он отвечает на вопрос, влюбились ли мы в самих себя? Лаш пишет, что «терапевтический взгляд на мир, уже вытолкнувший религию из основания американской культуры, теперь угрожает смещением политики». Сегодня мы можем согласиться с тем, что этот процесс завершен, результатом чего стал «демократический дефицит», и что снижение ожиданий привело к новым формам протеста и недовольства.

143

Lovink G. The aesthetics of dispersed attention: an interview with German media theorist Petra Löffler // NECSUS. Autumn 2013: necsus-ejms.org/the-aesthetics-of-dispersed-attention-an-interview-with-german-media-theorist-petra-loffler/

144

Река – это любимая метафора изобретателя RSS и блоггера Дейва Вайнера, который развил из этой идеи целую философию социальных медиа. См.: www.scripting.com

145

«Don’t be evil» – корпоративный девиз Google, от которого компания впоследствии отказалась. – Примеч. пер.

146

Johnson C. A. The Information Diet: A Case for Conscious Consumption. Sebastopol (Calif.): O’Reilly, 2012.

147

Sloterdijk P. Du musst dein Leben ändern. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2009.

148

См. его интервью сайту Salon.com: www.salon.com/2012/12/29/slavoj_zizek_i_am_not_the_worlds_hippest_philosopher/

149

Rheingold H. Net Smart: How to Thrive Online. Cambridge (Mass.): MIT Press, 2012.

150

На русский язык в сетевом контексте можно перевести как «способность обнаруживать шлак». – Примеч. пер.

151

Chatfield T. How to Thrive in the Digital Age. London: PanMacmillan, 2012.

152

См. например, противоречивый отчет Пола Миллера о годе его жизни без интернета: www.theverge.com/2013/5/1/4279674/im-still-here-back-online-after-a-year-without-theinternet По его словам, «чтобы понять, что у твоей сестры тоже есть чувства, не обязательно год соблюдать интернет-пост». Коллективным аналогом такого поста можно считать The National Day of Unplugging (nationaldayofunplugging.com/about-us). Организаторы этого дня из Reboot ставят целью «восстановить связи и переосмыслить еврейскую жизнь как полную смысла, креативности и радости».

153

Политическая деятельность во взвешенном и замедленном режиме по аналогии с движением «slow food» – гражданским ответом фастфуду, основанном на уважении к локальным кулинарным традициям и вниманию к еде в целом. – Примеч. пер.

154

Эта глава – обновленная версия эссе, опубликованного в июне 2008 года сайтом Eurozine. Она была опубликована в отдельных англоязычных и немецкоязычных изданиях книги: Deep Search, The Politics of Search beyond Google / Ed. K. Becker, F. Stalder. Innsbruck: Studien Verlag, 2009. Спасибо Неду Росситеру за полезные дополнения и редактуру. Эта статья была использована как предварительный план для выступления на конференции Society of the Query, организованной Институтом сетевых культур в Амстердаме в ноябре 2009 года. В 2010-м по результатам конференции совместно с партнерами из Вены была создана сеть критических исследований работы поисковиков. См.: networkcultures.org/query/

155

Weizenbaum J., Wendt G. Wo sind sie, die Inseln der Vernunft im Cyberstrom, Auswege aus der programmierten Gesellschaft. Freiburg: Herder Verlag, 2006.

156

Больше информации о фильме можно найти на www.ilmarefilm.org/W_E_1.html

157

Предисловие 1983 года: Weizenbaum J. Computer Power and Human Reason. London: Penguin, 1984. С. 11.

158

Wo sind sie, die Inseln der Vernunft. S. 29.

159

Согласно Википедии, «Powerset разрабатывал поисковик на основе естественного языка, который мог бы находить таргетированные ответы на вопросы пользователей (в противовес поиску по ключевым словам). Например, когда вы задаете вопрос „В каком американском штате самый высокий подоходный налог?“, классические поисковики проигнорируют постановку вопроса и будут искать по ключевым словам „штат“, „самый высокий“, „доход“ и „налог“. Powerset же пытается использовать обработку естественного языка, чтобы понять природу вопроса и выдать страницу, содержащую ответ на него».

160

См. например: Lovink G., Schultz P. Academia Cybernetica, in: Jugendjahre der Netzkritik. Amsterdam: INC, 2010. P. 68–72 и Lovink G. My First Recession. Rotterdam: V2/NAi, 2003. P. 38–46.

161

Одна из успешных попыток дать более или менее цельный обзор деятельности Google была предпринята голландским IT-журналистом Питером Олстхоорном (Peter Olsthoorn) в книге «De Macht van Google» (Utrecht: Kosmos Uitgeverij, 2010) (на голландском).

162

MacManus R. Google App Engine: Cloud Control to Major Tom, ReadWriteWeb, 8 апреля, 2008. web.archive.org/web/20090118083321/; www.readwriteweb.com:80/archives/google_cloud_control.php

163

Rich N. The American Wikileaks Hacker // Rolling Stone. 1 декабря, 2010. www.rollingstone.com/culture/culture-news/the-american– wikileaks– hacker-238019/

164

Jeanneney J.-N. Google and the Myth of Universal Knowledge, A View from Europe. Chicago: The University of Chicago Press, 2007.

165

См. статью на Википедии en.wikipedia.org/wiki/Quaero В декабре 2006 года Германия вышла из работы над проектом Quaero. Мультимедийному поисковику немецкие инженеры предпочли текстовый. Согласно Википедии, «многие немецкие инженеры также воспротивились работе над проектом, который становился все в большей степени анти-Гуглом и все в меньшей степени самостоятельным проектом с собственными идеалами».

166

Reischl G. Die Google Falle – Die unkontrollierte Weltmacht im Internet. Wien: Ueberreuter, 2008. См. также рецензию Денниса Дейке (на английском) «Google Unleashed – The New Global Power?» Опубликовано nettime 2 июля 2009 г.

167

Рецензия Сюзанн Гашке «Klick – Strategien gegen die digitale Verdummung» (Freiburg: Herder, 2009. См. отзыв Денниса Дейке (на английском), опубликовано в nettime 26 июня 2009.

168

См. рецензию на книгу Стефана Вебера: Deicke D. Brainless Text Culture and Mickey Mouse Science. networkcultures.org/wpmu/query/2009/ 06/19/ brainless-text-culture-and-mickey-mouse-science/

169

www.edge.org/3rd_culture/carr08/carr08_index.html

170

Carr N. The Big Switch, Rewiring the World, From Edison to Google. New York: W. W. Norton, 2008.

171

«Чертежи, описывающие информационный центр Google в Далласе, штат Орегон, – это доказательство того, что интернет – это не эфемерное хранилище идей, мерцающих над нашими головами, как Северное Сияние. Это новая тяжелая промышленность, энергетический обжора, который становится все голоднее». Ginger Strand // Harper’s Magazine. Март 2008. P. 60.

172

Carr N. The Big Switch, Rewiring the World, From Edison to Google. New York: W. W. Norton, 2008.

173

См.: www.googlizationofeverything.com/

174

См.: Vaidhyanathan S. The Goolization of Everything. Berkeley: University of California Press, 2011. P. 12.

175

См.: northeastwestsouth.net/ и вышеупомянутый исследовательский блог.

176

Ницше Ф. Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей. М.: Культурная Революция, 2005. С. 354. – Примеч. пер.

177

Длинный хвост (The Long Tail) – популярная в прошлом десятилетии концепция развития культурных индустрий, сформулированная бывшим главным редактором журнала Wired Крисом Андерсоном, согласно которой при реализации культурного контента в Интернете за счет алгоритмических систем рекомендации и пользовательских рецензий появляется возможность продавать значительное количество продукции средней и низкой популярности, в отличие от логики суперхитов и блокбастеров, доминировавшей в аналоговую эпоху. См.: www.wired.com/2004/10/tail – Примеч. пер.

178

Lovink G. Zero Comments. New York: Routledge, 2007.

179

Shirky C. Power Laws, Weblogs, and Inequality. 8 февраля 2003. shirky.com/writings/powerlaw_weblog.html

180

Вот пример: «За последние пятьдесят лет художники все чаще вовлекали аудиторию в концептуализацию, создание и презентацию своих работ. Without You I’m Nothing: Art and Its Audience включает работы из коллекции Музея современного искусства Чикаго, которые демонстрируют культурный сдвиг в сторону более глубокого вовлечения индивида в публичную сферу». В Музее современного искусства Чикаго выставляются художники, «чья работа в разных измерениях обращалась к взаимодействию с аудиторией для отражения того, каким образом архитектура и интернет-технологии способствовали возникновению более сетевой социальной сферы. В последние годы даже художники, работающие с кино или видео-артом, такие как Арно Мик отказались от идеи театрального созерцания, помещая свои кинематографические нарративы в архитектурные и скульптурные презентации, которые зритель должен обойти, чтобы оценить по достоинству». E-flux, 25 декабря 2010.

181

Адорно Т. Жаргон подлинности. М.: Канон+, 2011. С. 10.

182

Bob Stein, пост в блоге if: book, 10 ноября 2010. futureofthebook.org/blog/2010/11/10/what_ive_learned_since_posting/

183

Подсчитано 27 декабря 2010 г.

184

Взято из блога Джорджа Монбио, 23 февраля 2011. www.monbiot.com/2011/02/23/robot-wars/

185

«Откройте для себя бота, который приводит сотни, даже тысячи уникальных посетителей каждый день. С YouTube Comment Poster Bot вы точно сможете получить внимание, которого ищете и желаете. Работая совместно с топовыми Гуру интернет-Маркетинга и Супер Партнерами из бизнес-сферы, мы наконец-то нашли легкое решение, которое позволит затопить ваш сайт таргетированным трафиком». youtubecommentposterbot.com/

186

См. предисловие Яна Ассмана к работе «Text und Kommentar» (München: Wilhelm Fink Verlag, 1995. S. 10).

187

Одегетика – теория обучения студента, который еще не способен учиться самостоятельно, так что учитель помогает ему, комментируя текст. Герменевтика, с другой стороны, – это искусство чтения в одиночестве. Ассман завершает свое введение следующим образом: «Комментарий развивается как письменная кодификация в переходе от наиболее ранних устных объяснений к чтению в одиночестве» (С. 31). Таким образом, становится понятно, почему Ассман соотносит одегетику, герменевтику и деконструкцию как три этапа работы с текстом.

188

По крайней мере, до введения Seesmic функции видеотредов, например для влогов, которая позволяет пользователям присылать свои ответы с помощью веб-камеры или камеры смартфона.

189

Концепция программирования, основанная на использовании естественных языков. См.: ru.wikipedia.org/wiki/Грамотное_программирование – Примеч. пер.

190

Kommentieren / Ed. Ph. Ajouri, J. Ph. Klenner, C. Vismann // Zeitschrift für Ideengeschichte. Heft III/1. München: C. H. Beck Verlag, Frühjahr 2009. S. 4.

191

См.: Gumbrecht H. U. The Powers of Philology. Urbana: Illinois University Press, 2002.

192

Эту трансформацию можно начать с обновления виртуального интеллектуала, воображаемой фигуры, представленной на documenta X в июле 1997 (www.thing.desk.nl/bilwet/Geert/100.LEX). См. также дебаты на nettime того же периода на тему создания «коллаборативных фильтров», с помощью которых можно было бы осмыслить мир со множеством авторов (оба текста есть в моей книге «Dark Fiber» (Cambridge (Mass.): MIT Press, 2002)).

193

DMS можно как любить, так и ненавидеть. Согласно Википедии, «программное обеспечение для принятия решений – это термин, под которым понимается интеграция инструментов для анализа решений, позволяющая упростить процесс принятия решений, что способствует выбору направления действий или варианта из множества схожих альтернатив. DMS принадлежит к классу Систем поддержки принятия решений (DSS), который используется для структурирования информации, идентификации и разрешения проблем и принятия решений. DM-софт основан на многокритериальном анализе решений (MCDA) и его разновидностях: Аналитическом Иерархическом Процессе (AHP), Аналитическом Сетевом Процессе (ANP – расширении AHP), PROMETHEE, Полиатрибутивной Теории Стоимости (MAVT), Полиатрибутивной Теории Полезности (MAUT), Полиатрибутивным Глобальным Заключением о Качестве (MAGIQ), Потенциально Все Попарные Ранжирования всех возможных Альтернатив (PAPRIKA) и т. д.»

194

См.: networkcultures.org/query/2009/11/13/yann-moulier-boutang-asks-are-we-all-just-googles-worker-bees/; и его книгу Cognitive Capitalism. Cambridge: Polity, 2011.

195

Штраус Л. Преследование и искусство письма. Социологическое обозрение 11(3), 2012 С. 15. – Примеч. пер.

196

Там же. – Примеч. пер.

197

«Барак Обама боролся за право пользоваться BlackBerry, когда стал президентом, но когда только 10 человек получили возможность отправлять сообщения на суперзашифрованный девайс, он подтвердил, что это „уже не весело“, потому что они думают, что „это может быть предметом для рассмотрения по Закону о президентских архивах (Presidential Records Act), так что никто не хочет отправлять реально интересные штуки“ – сказал Обама». The Telegraph, 29 июля 2010 www.telegraph.co.uk/news/worldnews/northamerica/usa/barackobama/7917368/Barack-Obamas-BlackBerry-no-fun.html

198

Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь, 1996. С. 51.

199

Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Академический проект, 2008. С. 40.

200

Figal G. Der Sinn des Verstehens. Stuttgart: Reclam, 1996. S. 7. Особенно интересной здесь является отсылка к Вальтеру Беньямину, писавшему: «Мышление упорно то и дело принимается за работу заново, оно дотошно возвращается к самому предмету. Это постоянное прерывание, чтобы глотнуть воздуха – самая подлинная форма существования созерцательности». (Цит. по: Беньямин В. Происхождение немецкой барочной драмы. М.: Аграф, 2002. С. 70.) Нас интересует, как этот процесс сделать частью софта.

201

Figal G. Der Sinn des Verstehens. С. 18.

202

Приводится здесь по немецкому переводу: Gumbrecht H. U. Die Macht der Philologie. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 2003. С. 85–86.

203

Plachta B. Philologie als Brückenbau // Zeitschrift für Ideengeschichte. Marbach am Neckar. S. 25–26.

204

См.: www.futureofthebook.org/commentpress/ и www.futureofthebook.org/commentpress/

205

Сонтаг С. Против интерпретации // С. Сонтаг Против интерпретации и другие эссе. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 24.

206

Там же. С. 17.

207

Там же. С. 11.

208

Bettelheim B. The Informed Heart. New York: Avon Books, 1960. P. 260.

209

blogs.getty.edu/iris/whats-the-difference-between-a-selfie-and-a-self-portrait/

210

Eler A. Mirrors Multiply the Selfie: The Doppelgänger Dilemma // Hyperallegic. 8 июля. 2013: hyperallergic.com/74877/mirrors-multiply-the-selfie-the-doppelganger-dilemma/

211

Взято из YouTube-записи лекции Кэти Уорфилд «Why I love Selfies and Why you should too (damn it)», Ванкувер, 26 марта 2014.

212

Bürger P. Theory of the Avant-Garde. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984. P. 48.

213

Lasch Ch. The Culture of Narcissism. New York: Warner Books, 1979. P. 22.

214

Ibid. P. 16.

215

См. например проект создателей приложения для распознавания лиц Findface от фотографов Артема Кухаренко и Александра Кабакова из Санкт-Петербурга. С помощью Findface любой может сопоставить фотографию, сделанную в публичном месте, с базой селфи, опубликованных онлайн, например, в российской социальной сети «ВКонтакте». Софт очень точен и позволяет определить, что за человек изображен на фотографии в толпе с вероятностью 70 %. См.: findface.ru/

216

Частые отсылки к процессу индивидуации можно найти в: Stiegler B. Uncontrollable Societies of Disaffected Individuals. Cambridge: Polity Press, 2013. С. 101–125.

217

См. также: Stiegler B. The Lost Spirit of Capitalism. Cambridge: Polity Press, 2014. С. 72–74.

218

Lasch Ch. The Culture of Narcissism. New York: Warner Books, 1979. С. 26.

219

Turkle Sh. Reclaiming Conversation, The Power of Talk in a Digital Age. New York: Penguin Press, 2015.

220

Dean J. Images without Viewers: Selfie Communism // Still Searching… 1 февраля 2016: blog.fotomuseum.ch/2016/02/ iii-images-without-viewers-selfie-communism/

221

Активная в 1980-х группа амстердамских медиа-художников и критиков, в которую входил Герт Ловинк. См.: monoskop.org/Adilkno – Примеч. пер.

222

Adilkno. Media Archive. Brooklyn: Autonomedia, 1998. С. 12–15.

223

Цитаты из интервью по электронной почте, 15 июня 2016.

224

Цитаты из интервью по электронной почте, 20 июня 2016.

225

Эта глава является обновленной версией чернового текста, написанного в марте 2012 года. Хочу поблагодарить Тома Апперли и Линду Уоллес за ценные комментарии и редактуру, а также Роба ван Краненбурга и Марка Тютерса за их большой вклад и вдохновляющую работу над политикой и эстетикой RFID, интернета вещей и локативных медиа. Чтоб получить дополнительную информацию о RFID см.: en.wikipedia. org/wiki/Radio-frequency_identification

226

См. седьмой номер журнала Fibreculture Journal за 2005 год (seven.fibreculturejournal.org), посвященный распределенной эстетике. Я предоставил свое резюме и интерпретацию этого коллаборативного исследования в главе «Theses on distributed aesthetics» в: Lovink G. Zero Comments: Blogging and Critical Internet Culture. New York: Routledge, 2007.

227

Пример того, как не надо прорабатывать эту тему, – SmartCap, гаджет, считывающий уровень утомления во время поездок по городу по приказу начальника: www.smartcap.com.au

228

Термин «урбанизирующие технологии» был введен Саскией Сассен. Ее определение можно найти здесь: lsecities.net/media/objects/articles/urbanising-technology/en-gb/. Согласно Сассен, наши технологии еще не были в достаточной степени «урбанизированы». Она подчеркивает ограниченность умных систем и призывает к «созданию системы, которая действительно окажется на службе жителей, а не наоборот, когда жители становятся второстепенными пользователями».

229

См. немецкие антологии: Stadt am Netz, Ansichten von Telepolis / S. Iglhaut, A. Medosch, F. Rötzer. Mannheim: Bollmann, 1996; Virtual Cities, Die Neuerfindung der Stadt im Zeitalter der globalen Vernetzung / Ch. Maar, F. Rötzer. Basel: Birkhäuser, 1997. В обоих случаях остается неясным, что именно обсуждается: использование компьютерных сетей для оптимизации централизованного городского планирования или низовое использование IT гражданами для снабжения районов сетевой коммуникацией и улучшения качества демократического участия за счет самоорганизации? И то, и другое? В любом случае, спустя двадцать лет эти вопросы остаются в силе.

230

Согласно Усману Хаку, корпоративная риторика вокруг «умных городов» завязана на эффективности, оптимизации, предсказуемости, удобстве и безопасности: «Вы сможете вовремя добираться до работы; у вас будет легкий шопинг; безопасность благодаря камерам наблюдения, и так далее. Все эти вещи делают город терпимым, но не делают его ценным». Цит. по: www.theguardian.com/cities/2014/dec/17/truth-smart-city-destroy-democracy-urban-thinkers-buzzphrase

231

См.: Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. В 2-х т. М.: Университетская книга, 2001.

232

Цифровые медиа, функционирующие применительно к определенной локации. См.: en.wikipedia.org/wiki/Locative_media

233

Термин «публичность» (publicness) взят из названия изданной в 2011 году книги Джеффа Джарвиса. С его помощью этот евангелист Google защищает практику шеринга данных внутри новых масштабно распределенных платформ, а также оправдывает нарушения конфиденциальности со стороны таких корпораций, как Google и Facebook. Я использую здесь этот термин, чтобы отметить коллективный потенциал создавать дизайн новых вариаций того, что можно назвать «публичной сферой». Согласно Джарвису, публичности, как и приватности, нужны свои защитники. Проблемой остается создание форм общей собственности после того, как неолиберальное государство перестало защищать и регулировать общее, предпочтя лишь фискальный и юридический надзор.

234

Dawkins R. The Selfish Gene. Oxford: Oxford University Press, 1996; Lovink G. The Memesis Network Discussion // Ars Electronica Festival 1996, Memesis, The Future of Evolution. Vienna/New York: Spinger, 1996. С. 28–39. Апдейт дискуссии о меме можно найти в: Shifman L. Memes in Digital Culture. Cambridge (Mass.): MIT Press, 2013.

235

Мне нравится пример «спирали молчания» – теории медиа, разработанной Элизабет Ноэль-Ньюман в книге 1984 года «The Spiral of Silence: A Theory of Public Opinion – Our Social Skin», к которой не так давно обратилась Кристи Баракат в SocialTimes. Согласно этой теории, «люди имеют привычку молчать, когда они чувствуют, что их взгляды принадлежат меньшинству. Эта модель основана на трех предпосылках: 1) у людей имеется „квазистатистический“ орган, позволяющий им определять превалирующее общественное мнение даже без доступа к результатам опросов; 2) люди боятся изоляции и знают, какое поведение с большой вероятностью приведет к социальной изоляции; и 3) люди скрывают свои непопулярные взгляды из-за страха изоляции. Чем больше человек верит, что его или ее мнение близко превалирующему общественному мнению, тем сильнее его желание выразить это мнение публично. При росте дистанции между общественным мнением и личным мнением человека вероятность такого выражения уменьшается». См.: Barakat Ch. Why quora won’t scale // Adweek. 13 сентября 2012: www.adweek.com/digital/why-quora-wont-scale/

236

См.: en.wikipedia.org/wiki/Occupy_movement. Эта же группа стоит за созданием книги «Meme Wars» (New York: Seven Stories Press, 2012), под авторством основателя Adbusters Калле Ласна. Другим похожим концептом может быть переосмысление, «rethink» – Rethink Everything.

237

Одна из первых критических публикаций на тему карт и сетей: Hall H., Abrahams J. Else/Where: Mapping – New Cartographies of Networks and Territories. Minnesota: School of Design, 2006: elsewheremapping.com

238

См. например: www.visualcomplexity.com/vc, web.archive.org/web/20050406205009/, infosthetics.com, flowingdata.com и Junk Charts (junkcharts.typepad.com) авторства Кайзера Фанга, «первого критика визуализации данных в сети».

239

bureaudetudes.org

240

wiki.ushahidi.com

241

SMS-шлюз – программный интерфейс, позволяющий отправлять SMS без использования мобильного телефона, например, с помощью компьютерных программ типа Skype. – Примеч. пер.

242

См.: blog.tropo.com/2011/12/09/tropo-ushahidi-awesome

243

См.: www.othermarkets.org/index.php?tdid=10

244

См.: en.wikipedia.org/wiki/Aadhaar, и en.wikipedia.org/wiki/Unique_Identification_Authority_of_India#Book_on_AADHAAR. См. также: aadhaar-articles.blogspot.com/ и апдейт здесь: www.moneylife.in/article/new-government-is-going-back-to-aadhaar/38576.html

245

См.: www.gizmag.com/go/3685 Википедия определяет это так: «Беспроводной дейтинг, Видейтинг или Блюдейтинг – это форма дейтинга, при которой используется мобильный телефон и Bluetooth. Как и на других онлайн-сервисах для знакомств, подписчики добавляют информацию о себе и об идеальном партнере. Когда их мобильный телефон оказывается в радиусе примерно 10 метров от телефона другого подписчика, то устройства обмениваются информацией об обоих людях. Если информация сходится, то обоим пользователям приходит оповещение, и они могут искать друг друга и напрямую общаться через Bluetooth. Настройки включают опцию, ограничивающую оповещение только теми, у кого есть общие друзья». (en.wikipedia.org/wiki/Bluedating)

246

См.: www.theatlantic.com/technology/archive/2014/10/firechat-the-hong-kong-protest-tool-aims-to-connect-the-next-billion/381113

247

Цит. по: en.wikipedia.org/wiki/Phatic_expression

248

(Im)mobility, exploring the limits of hypermobility // Open Magazine. 21 (2011). Rotterdam: NAi Publishers/SKOR.

249

См.: en.wikipedia.org/wiki/Accelerationism

250

См. его статью: networkedpublics.org/locative_media/beyond_locative_media.html 28 октября 2015 г. Марк Тютерс защитил свою PhD-диссертацию под названием «Kosmoikos: The Search for Location in a Networked Age» в Университете Амстердама.

251

networkcultures.org/blog/publication/no-02-the-internet-of-things-rob-van-kranenburg/

252

Alexander R. Galloway, Protocol, Cambridge (Mass.): MIT Press, 2004.

253

См. например: www.cryptophone.de

254

См.: diydrones.com

255

Рассуждения в этой главе намеренно являются спекулятивными и не включают глубокое прочтение «риторики вокруг умных городов и ее конкретной исследовательской повестки». Для этого см. конференцию Social Cities of Tomorrow в Амстердаме, 14–16 февраля 2012, организованную The Mobile City initiative www.socialcitiesoftomorrow.nl/ и www.themobilecity.nl), а также работу Мартайна де Ваала, играющего ключевую роль в этой исследовательской области.

256

Рейнольдс С. Ретромания: Поп-культура в плену собственного прошлого. М.: Белое яблоко, 2015.

257

Здесь и в следующих двух текстах слово «событие» у Ловинка часто идет с заглавной буквы – таким образом он подчеркивает сингулярность и радикальность политического действия, взламывающего привычный социально-политический порядок. Во многом он просто следует известным концепциям Алена Бадью и Славоя Жижека, однако связывает идею События с вопросом устойчивой и работающей медиаструктуры. – Примеч. пер.

258

См.: theoccupiedtimes.org/?p=11969

259

Kluitenberg E. Legacies of Tactical Media. The Tactics of Occupation: From Tompkins Square to Tahrir. Amsterdam: Institute of Network Cultures, 2011.

260

Для этой главы я использовал и отредактировал фрагменты следующих текстов: Introduction to Brazilian Tactical Media Reader (Sao Paolo, 2006), Another World is Possible (with Florian Schneider) в makeworld paper #3, сентябрь 2002; Review of The Age of Consent, nettime, 30 сентября 2003 и Notes on the State of Networking (with Florian Schneider), в makeworld paper #4, февраль 2004.

261

Отель, где проходил саммит G8 в 2005-м и который был центром антиглобалистских протестов. – Примеч. пер.

262

Lovink G., Garcia D. The ABC of Tactical Media // nettime. May 16, 1997. Рус. изд.: Манифест тактических медиа // Киреев О. Поваренная книга медиа-активиста. М.: Ультра. Культура, 2006.

263

web.archive.org/web/ 20160305174303/mediafilter.org/

264

Galloway A. Protocol: Cambridge (Mass.): MIT Press, 2004. С. 175–206.

265

web.archive.org/web/ 20120308071626/waagsarai.waag.org:80/

266

«Это не сеть» – отсылка к знаменитой картине Рене Магритта «Вероломство образов». – Примеч. пер.

267

web.archive.org/web/ 20060208213340/, waag.sarai.net/display.php?id=2

268

Этот аргумент – переформулированная мысль Саскии Сассен из интервью The Guardian 4 июля 2006 г.: www.guardian.co.uk/globalisation/story/0,1812148,00.html

269

См.: en.wikipedia.org/wiki/World_Social_Forum – Примеч. пер.

270

См.: www.tacticalmediafiles.net/campaigns/6410/EuroMayDay%3Bjsessionid=1C8A4F64F806E9DED6EF792AD9C52ED5 – Примеч. пер.

271

Monbiot G. The Age of Consent: A Manifesto for a New World Order. London: Flamingo, 2003 (published in the USA by The New Press, New York, 2004). Рецензии на «The Age of Consent»: Morag Fraser // Sydney Morning Herald. 12 июля 2003; Peter Taaffe // The Socialist. 14 июля 2003; Michael Meacher // The Guardian. 21 июля 2003; The Economist. 26 июля 2003. См. также личный сайт Джорджа Монбио: www.monbiot.com

272

См.: Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2009.

273

en.wikipedia.org/wiki/Small_Is_Beautiful – Примеч. пер.

274

Это изменилось в июне 2006 года, когда 11 глав крупнейших НКО подписали глобальный договор о подотчетности некоммерческого сектора.

275

ATTAC – «Ассоциация за налогообложение транзакций ради помощи гражданам». Их слоган: «Мир не продается». См.: www.attac.org

276

См. дебаты в рассылке Oekonux по поводу «прорастания» бесплатного софта в свободное общество (www.oekonux.org) и соответствующую главу из моей книги «My First Recession» (V2_Publishers, 2003).

277

www.ideasatthepowerhouse.com.au (Brisbane), web.archive.org/web/20120317132346/, www.adelaidefestival.org.au/ideas/2003/index.asp (Adelaide).

278

Zakaria F. The Future of Freedom. New York: W. W. Norton, 2003.

279

en.wikipedia.org/wiki/Reverend_Billy_and_the_Church_of_Stop_Shopping – Примеч. пер.

280

en.wikipedia.org/wiki/Landless_Workers%27_Movement – Примеч. пер.

281

Foti A. Demoradical vs Demoliberal Regulatin // nettime. 6 июля 2006. Соавтор концепции тактических медиа Дэвид Гарсиа приходит к похожему заключению в своем эссе «Learning the Right Lessons», опубликованному на сайте Mute 25 января 2006 г. В нем он представляет феминизм как «естественное наследие культурной политики». web.archive.org/web/20071112160627/, www.metamute.org:80/?q=en/Learning-the-Right-Lessons282networkcultures.org/blog/2006/06/18/from-lists-to-blogs-what-is-lost-and-what-remains/

282

См. также мою переписку с: Wirbin K. Critique of Ranking and Listing // nettime. 24 августа 2006.

283

См.: Heath J., Potter A. The Rebel Sell, Why Culture Can’t Be Jammed. Toronto: HarperCollins, 2004.

284

en.wikipedia.org/wiki/Truth_and_reconciliation_commission – Примеч. пер.

285

Практика активистских выступлений в районе проведения саммитов мировой элиты. – Примеч. пер.

286

Алгоритмы шифрования Агентства Национальной Безопасности, чья слежка за гражданами США была объектом разоблачений Эдварда Сноудена. См.: en.wikipedia.org/wiki/NSA_Suite_A_Cryptography – Примеч. пер.

287

Этот текст – часть продолжающейся коллаборации с Недом Росситером. Я считаю его соавтором этого эссе, так как наши концепты и исследовательский материал по факту невозможно разделить. Аргумент, который здесь развивается, можно считать апдейтом заключительной главы в моей книге «Zero Comments» (2007) и эссе «Organising networks in culture and politics» в «Networks Without a Cause: A Critique of Social Media» (Cambridge: Polity Press, 2011).

288

Описывая «неестественное относительное спокойствие весны 2012-го», Жижек отмечает, что «особенно зловещей ситуацию делает всепроникающее чувство заблокированности: нет четкого выхода из ситуации, и правящие элиты очевидно теряют способность управлять» (The Year of Dreaming Dangerously. London: Verso, 2012. P. 197).

289

См.: daviddegraw.org/manhattan-project-for-the-evolution-of-society/, 20 мая 2013.

290

Levitin M. The Triumph of Occupy Wall Street // The Atlantic. 10 июня 2015.

291

Schmidt E., Cohen J. The New Digital Age: Reshaping the Future of the People, Nations and Business. London: John Murray, 2013. P. 129. Чтобы лучше понять корпоративную повестку этих двух авторов, см. вступление Джулиана Ассанжа «Beyond good and „Don’t be evil“» к его книге «When Google Met Wikileaks» (New York/London: O/R Books, 2014).

292

См.: secure.avaaz.org/page/ru/ – Примеч. пер.

293

Активист-исследователь и автор работы «Tweets and the Streets: Social Media and Contemporary Activism» (London: Pluto Press, 2012). Ключевое предложение в книге следующее: «Коммуникация организовывает, а не организация коммуницирует» (с. 139). Фокус на организованных сетях еще не означает, что мы подчеркиваем «текучий процесс организации» или «хореографическое лидерство». Когда мы говорим о текучести, то нужно помнить, что, однажды испарившись, жидкость едва ли окажется на прежнем месте в виде влажности. Скорее, чтобы справиться с проблемой темпоральности, нам нужно усиливать социальные связи. Для Гербаудо, организация остается вопросом перспективы и координации. Вместо «выхода за пределы фрагментов», он предлагает эти фрагменты усиливать.

294

См. например пост в ее блоге «Is there a social-media fueled protest style?», 1 июня 2013: technosociology.org/?p=1255

295

Kluitenberg E. Legacies of Tactical Media. Amsterdam: Institute of Network Cultures, 2011. См. также «Affect space, witnessing the Movements of the Squares», эссе, которое стало частью его PhD-исследования в Университете Амстердама (март 2015): www. academia. edu/12867911/Affect_Space__Witnessing_the_Movement_s_of_the_Squares

296

«Покидая XX век» – название первого англоязычного издания ситуационистских текстов, подготовленного Крисом Грэем и изданного FreeFall в 1974 году. Название взято из текста 1964 года, где говорится, что «пришло время одним ударом покончить как с мертвым временем, господствовавшим в этом веке, так и с христианской эрой. Дорога чрезмерности ведет во дворец мудрости. У нас пока лучшие шансы покинуть XX век». Понятие организованных сетей можно считать вкладом в дебаты на тему того, что придет на смену авангарду. В этом смысле мы еще не миновали постситуационистский период. Несмотря на все доступные и использующиеся средства для глобальной коммуникации, события все еще не способны соединяться и порождать цепные реакции.

297

Это отсылка к несколько обсессивной (итальянской) манере рассуждать о «движении» как о живом организме, который что-либо делает или не делает, не думает, не действует, но при этом желает, обсуждает, движется вперед, что-то преодолевает, создает и наносит контрудары.

298

Уильямс А., Срничек Н. Манифест акселерационистской политики // Логос. Т. 28. № 20. С. 17.

299

В этой части эссе Ловинк пишет как о конкретном примере собраний в рамках движения Оккупай, который на русском принято называть ассамблеей, так и об общем типе собрания как политического действия. Вследствие этого понятия ассамблея и собрание используются здесь как синонимы. – Примеч. пер.

300

См.: en.wikipedia.org/wiki/ General_assembly_(Occupy_movement)

301

Отсылка к книге: Батлер Дж. Заметки к перформативной теории собрания. М.: Ад Маргинем Пресс, 2018.

302

Sitrin M., Azzellini D. They Can’t Represent Us! Reinventing Democracy from Greece to Occupy. London/New York: Verso. P. 5.

303

Ibid. P. 96.

304

Ibid. P. 64–65. Главной угрозой, по их мнению, заключается в том факте, что «в дискуссиях доминируют индивиды».

305

В этом аспекте я соглашусь с Тони Джадтом. В своей работе «Ill Fares the Land» (New York: The Penguin Press, 2010) он писал: «Склонность не соглашаться, отвергать и возражать пусть и раздражает в своих крайних формах, но является все же источником жизни открытого общества. Нам нужны люди, которые оппозицию главенствующему мнению превращают в добродетель. Демократия постоянного консенсуса перестает быть демократией». (с. 180) Надо ли говорить, что Джадт был «аналоговым аборигеном» и ни разу не упомянул интернет или медиа, так что, скажем, тролли в его схему не особо вписываются. Тем не менее, нам нужно развивать видимые и организованные фракции. Ленинисты это ненавидели, так как, по их мнению, фракционность угрожала органическому единству Партии. В конечном итоге, за счет этого ленинизм сам порождает сектантство, заговоры и изгнания. К сожалению, все эти вопросы не стали достоянием истории. С другой стороны, в теории никогда не было консенсуса, и тревога, которую вызывает вопрос принадлежности, никуда не исчезнет. (lareviewofbooks.org/article/ rock-your-world-or-theory-class-needs-an-reality-upgrade/).

306

См.: «Luke Stobart, understanding Podemos», части 1–3 (ноябрь/декабрь 2014): left-flank.org/2014/11/05/ explaining-podemos-1-15-m-counter-politics

307

Sitrin M., Azzellini D. They Can’t Represent Us!. P. 65.

308

Эти наблюдения во многом продиктованы моим собственным опытом участия в группе Rethink UvA в ходе оккупации главного административного здания Университета Амстердама в марте-апреле 2015-го. См.: www.rethinkuva.org. Реальным источником вдохновения этого эссе было проведенное Ситрин и Аццелинни очень своевременное сравнение социальных движений в Греции, Испании и США с более ранними протестами в Аргентине и Венесуэле. Такого рода позитивные оценки порой носят почти что религиозный характер, однако все равно оставляют немало места для критического анализа, в любом случае являясь крайне ценным материалом, который обязательно нужно исследовать в дальнейшем.

309

Sitrin M., Azzellini D. They Can’t Represent Us!. P. 86.

310

Terranova T., Donovan J. Occupy Social Networks: The Paradoxes of Using Corporate Social Media in Networked Movements // Unlike Us Reader: Social Media Monopolies and their Alternatives / Eds. G. Lovink, M. Rasch. Amsterdam: Institute of Network Cultures, 2013. P. 296–311.

311

Herrera L. Revolution in the Age of Social Media: The Egyptian Popular Insurrection and the Internet. London/New York: Verso, 2014. P. 7.

312

Ibid. P. 5.

313

The Invisible Committee. The Coming Insurrection. Los Angeles: Semiotext(e), 2009. P. 15.

314

Wallace D. F. Up Simba // Consider the Lobster. New York: Back Bay Books, 2005. P. 186–187.

315

Термин Евгения Морозова, обозначающий поиск технологическими компаниями проблем, которые якобы может решить их техническая новинка или идея. См.: To Save Everything, Click Here: the Folly of Technological Solutionism. Public Affairs. 2014. – Примеч. пер.

316

Вариации фрагмента, включая цитату, в: Robin C. The Reactionary Mind. New York: Oxford University Press, 2013. P. 172–173.

317

Оргнеты могут быть ответом тем, кого Алекс Гэллоуэй называет «делезианцами Карла Сагана»: «Помнишь Карла Сагана и его восхищенные оды „миллиардам и миллиардам звезд?“» в: Conversation between David M. Berry and Alexander R. Galloway // Theory, Culture & Society. Июнь 2015.

318

Последние эксперименты были довольно небольшими и краткосрочными, но при этом интересными. Здесь можно вспомнить использование софта Loomio у движения Оккупай и в партии «Подемос», а также эксперимент Liquid Feedback Пиратской партии Германии. Больше информации по этой теме можно найти в исследованиях Ани Адлер, которые она проводит в Эссене и Берлине: New World Academy Reader #3: Leaderless Politics. Utrecht: BAK, 2013.

319

Graeber D. The Democracy Project: A History, a Crisis, a Movement. New York: Spiegel & Grau, 2013. P. 78.

320

Как пишет Mashable, «изменение фразы в Twitter с „Что вы делаете?“ на „Что нового?“ подразумевает, что сайт перерос изначальную идею трансляции статусов и вместо этого превратился в вечно работающую информационную сеть, которой нет дела до своих источников».

321

См.: blockupy.org/en. Там мы читаем: «Blockupy – часть общеевропейской сети активистов социальных движений, мигрантов, безработных, прекариата и заводских рабочих, членов партий и профсоюзов и многих других. Вместе мы хотим объединить нашу борьбу, вывести ее за границы национальных государств и создать общее европейское движение, которое было бы единым в своем разнообразии и могло бы сломать режим строгой экономии, и приступить к строительству демократии и солидарности снизу. Будучи транснациональным движением, мы выступаем против любых расистских, националистических и антисемитских действий и попыток объяснять мир на основе теорий заговора».

322

В своем документальном фильме 2002 года «Century of the Self» Адам Кертис прекрасно описывает изменение позиции индивида: от серого и анонимного члена потенциально опасной толпы до изолированного, зацикленного на себе потребителя, которому больше нет дела до тех, кто живет рядом. Этот культурный сдвиг накладывается на исчезновение психологии масс с ее культурным пессимизмом, которую заменил научный позитивизм технологий маркетинга, в том числе в социальных медиа. См.: en. wikipedia. org/ wiki/The_Century_of_the_Self

323

Это отсылка к теории «массовых кристаллов» в работе Элиаса Канетти «Масса и власть» (М.: Ad Marginem, с. 84): «Массовыми кристаллами я называю маленькие жесткие группы людей, которые имеют четкую границу, обладают высокой устойчивостью и служат для возбуждения масс. Важно, что такие группы обозримы, каждую из них легко охватить взглядом. Единство в них важнее, чем величина».

324

См.: Graeber D. The Democracy Project, и рецензию Келефы Санне в журнале The New Yorker: www.newyorker.com/magazine/2013/05/13/paint-bombs

325

advox.globalvoices.org/2013/04/17/ the-psychological-strains-of-digital-activism/

326

Žižek S. Edward Snowden, Chelsea Manning and Julian Assange: our new heroes // The Guardian. 3 сентября 2013: www.theguardian.com/commentisfree/2013/sep/03/snowden-manning-assange-new-heroes

327

См.: www.sustainism.com

328

Mouffe Ch. Agonistics: Thinking the World Politically. London/New York: Verso, 2013. C. 127.

329

Фраза, использовавшаяся в ранние 1990-е австралийской киберфеминистской группой VNS-Matrix.

330

Tufekci Z. Is the Internet good or bad? Yes. It’s time to rethink our nightmares about surveillance. 17 февраля 2014: www.medium.com

331

Galloway A., Thacker E., Wark M. K. Excommunication: Three Inquiries in Media and Mediation. Chicago: University of Chicago Press, 2014. Ранняя версия этой главы о работе трио была опубликована в e-flux journal #54 (апрель 2014): www.e-flux.com/journal/54/59854/hermes-on-the-hudson-notes-on-media-theory-after-snowden/

332

Zielinski S.…After the Media: News from the Slowfading Twentieth Century. Minneapolis: Univocal Publishing, 2013.

333

Galloway A., Thacker E., Wark M. K. Excommunication. P. 29.

334

Ibid. C. 153.

335

Strauss L. Persecution and the Art of Writing. Chicago: University of Chicago Press, 1988. C. 25.

336

Для более детального обзора дебатов вокруг понятия «постцифрового» см. веб-архив рассылки nettime, март 2014: nettime.org/Lists-Archives/nettime-l-1403/threads.html

337

Galloway A., Thacker E., Wark M. K. Excommunication. P. 21.

338

Ibid. P. 9.

339

Модель социального графа описывает взаимоотношения между пользователями внутри социальной сети. Такая модель лежит в основе функционирования Facebook. См.: en.wikipedia.org/wiki/Social_graph – Примеч. пер.

340

Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. СПб: Наука, 2007. С. 14.

341

Этот монодисциплинарный подход к социальным наукам, принятый североамериканскими социологами в 1999 году ввиду основания Ассоциации исследователей интернета (AoIR), пока не был в достаточной степени оспорен или изменен. AoIR управляется как профессиональная североамериканская ассоциация, что обусловливает ее культурные особенности, как то: акцент на экспертных журналах социальных наук, конференции в отелях, early bird-скидки и выборы руководства. В результате инициатива оказывается ограничена только теми исследователями, которые хотят работать в англосаксонских университетах с их особенными путями развития карьеры и сопутствующим жаргоном («early career» scholars, tenure track и т. д.). Так не только вычеркиваются программисты, философы, дизайнеры и художники, но и не признается тот факт, что большинство «исследователей» интернета на самом деле работают внутри корпораций и гражданских организаций, а не в академии.

342

Видимо, отсылка к: www.amazon.com/Media-Second-God-Tony-Schwartz/dp/0385181329 – Примеч. пер.

343

См.: bit.ly/NwwoIm

344

См.: monoskop.org/The_Media_ 1Are_With_Us

345

Отсылка к методологическим дискуссиям в XIX веке между двумя школами экономической теории: исторической и австрийской. В австрийскую школу входили сторонники маржиналистской теории. – Примеч. пер.

346

Tufekci Z. Is the Internet good or bad?

347

Crary J. 24/7: Late Capitalism and the Ends of Sleep. New York: Verso, 2013.

Content

Герт Ловинк
Критическая теория интернета

Организованные сети против социальных медиа: теория и практика Герта Ловинка

Предисловие к русскому изданию. Общество социального

1. Что есть социальное в социальных медиа? (2012)

2. Идеология социальных медиа (2016 )

3. Интернет по ту сторону иллюзий – принципы дизайна мемов (2017)

Часть I. Интернет по ту сторону иллюзий

Часть II. Определяя правила дизайна мемов

4. Отвлечение и его разочарования (2017)

5. Бизнес-модели интернета: личная оценка (2015)

Личное – это финансовое

6. После хайпа социальных медиа: справляясь с информационной перегрузкой (2015)

7. Общество запроса: гуглизация нашей жизни (2011)

Острова разума Вейценбаума

Агрегирование всего

Ропот из Европы

Североамериканская критика поисковиков

8. Трактат о культуре комментария (2011)

Разговаривая с сетью

Археология комментария

Проектируя массовую герменевтику

9. Хронический Нарцисс: технологии минимального селфи (2017)

10. Урбанизация как глагол: карта – это не технология (2015)

Определение урбанизирующей технологии

Становление публичным

Роль концептов

Критика мэппинга

Мэппинг: от Ushahidi до AADHAAR

И еще о тайне невидимого

(Им)мобильность: исследуя границы гипермобильности

Глубокая политика локативных медиа и RFID-протоколов

11. Обновляя тактические медиа. Стратегии медиаактивизма (2006)

Пересматривая тактические медиа

Время движения

Смятение и спад после 9/11

Перевод дебатов в мейнстрим: Джордж Монбио

Мифологии, Логос, слоганы

Границы тактических сетей

12. Оккупай и политика организованных сетей (2015)

Аутопоэзис генеральной ассамблеи

Организованные сети как базовые социальные единицы

События без лидеров

13. Гермес на Гудзоне: теория медиа после Сноудена (2014)

Примечания