Мария Корелли

Скорбь сатаны

Глава первая

Знаете ли вы, что значит быть бедным? Не бедным надменной бедностью, на которую жалуются люди, проживающие от пяти до шести тысяч фунтов в год и жалующиеся на невозможность сводить концы с концами, а действительно бедным, положительно, жестоко, отвратительно бедным, отталкивающей, унижающей ужасной бедностью? Бедностью, которая заставляет вас облекаться в одну и ту же одежду, пока она окончательно не изношена и отказывает вам в чистом белье, так как цены за стирку разорительны. Которая отнимает у вас уважение к самому себе и заставляет вас красться смущенным по улицам вместо того, чтобы ходить с поднятой головой, сознавая свое независимое положение, — вот про какую бедность я говорю. Это проклятие, держащее благородное рвение под спудом унизительных забот; это — нравственная язва, въедающаяся в сердце даже благонамеренного человека, который внезапно делается и завистливым, и злым, и готовым на всякое преступление… Когда бедняк видит тучную светскую женщину, развалившуюся в своем роскошном экипаже со следами излишнего питания на лице, и безмозглого, сладострастного молодого человека, шатающегося часами без дела, как будто весь свет с его миллионами честных тружеников, сотворен лишь для его случайного развлечения, тогда его тихая кровь превращается в яд и его страждущий дух возмущается и восклицает: «Зачем, во имя Бога, существует такая несправедливость? Зачем негодному бездельнику иметь полные карманы золота, благодаря случайной наследственности, тогда как я, работая с утра до ночи, с трудом добываю себе кусок хлеба?

Действительно зачем? Зачем злые люди процветают, как зеленое лавровое дерево? Я часто думал об этом. Теперь, пожалуй, я мог бы решить задачу уже по личному опыту… Но… какой это был бы опыт?.. Кто поверит в его действительность? Кто поверит, что нечто столь странное и ужасающее могло выпасть на долю простого смертного? Никто! Однако это — правда; правда существеннее, чем все то, что считается правдой. Я знаю также, что многие люди переживают теперь точно такие же обстоятельства, какие пережил я, под тем же влиянием, сознавая иногда, что они находятся в греховных тенетах, но обладая слишком слабой волей, чтобы вырваться из сети, в которую они самовольно впутались. Выучатся ли они уроку, которому выучился я, в страшной школе, под руководством ужасного наставника? Сознают ли они, как я сознал, до самых мелких фибр моего умственного понимания, неопровержимое существование обширного, индивидуального деятельного ума, невидимого, но неустанно работающего за завесой всеобщей материи, словом вечного и несомненного Бога? Если так, то темные задачи станут для них светлыми; они поймут, что кажущаяся им несправедливость, в действительности великое Правосудие. Но я не пишу с целью убедить своих товарищей — людей. Я слишком хорошо знаю их упрямство, я сужу о них по себе. Гордая самоуверенность некогда съедала меня, и я понимаю, что другие могут быть в том же положении. Я только хочу передать различные приключения моей карьеры в том порядке, как они случились, предоставляя более светлым умам задачу объяснить суть человеческого существования, насколько возможно ясно и хорошо.

В одну холодную зиму, оставшуюся в памяти у всех, за ее необыкновенную суровость, когда огромная волна сильнейшей стужи распространилась не только по благословенным островам Великобритании, но и по всей Европе, я, Джеффри Темпест, находился в Лондоне и умирал с голоду. Голодающий человек редко внушает должную симпатию и мало кто верит в действительность его нужды. Почтенные люди, только что наевшиеся досыта, недоверчивее всех; некоторые даже улыбаются иронически, когда им говорят о голодающих, как будто это случайная шутка, выдуманная для послеобеденного развлечения. Или с возмутительной невнимательностью, характеризующей светских людей до такой степени, что они задают вопросы и не дожидаются, или не понимают ответа, хорошо покушавшее собрание, услыхав о чьей-нибудь голодной смерти, лениво роняет слова: „Как это ужасно!“ и немедленно приступает к разбору последней новости, изобретенной для приятного препровождения времени…

Быть голодным, это так грубо и пошло; это никак не может служить темой для разговора в воспитанном обществе, поевшем всегда больше, чем того требует организм. Но в том периоде, о котором я говорю, я, ставший впоследствии человеком, которому завидовали все, знал слишком хорошо жестокое значение слова „голод“; знал гложущую боль и страшную смертельную слабость, вызванную им, и ненасытное животное рвение к пище; одним словом, все ощущения, которые достаточно скверны для людей, привыкших к ним, но которые, пожалуй, еще ужаснее, когда они испытаны впервые человеком, принадлежащим, как ему кажется, к высшему свету! Я чувствовал, что не заслуживал тех страданий, которые местами приходилось переносить. Я работал усердно, с самой смерти моего отца, как только узнал, что все состояние, которое по моим ожиданиям должно было перейти мне, едва хватит на уплату кредиторов, и что ничего, со всего дома и имени, не останется мне, кроме разве золотой рамки с миниатюрой матери, умершей, когда я родился; с самого того времени, повторяю я тянул лямку и трудился неустанно! Пользуясь своим университетским образованием, я занялся литературой. Я искал работу, кажется, во всех Лондонских редакциях: многие отказывали мне, другие брали меня на пробу, но ни от кого я не мог добиться постоянного жалованья. Всякий, кто хочет содержать себя исключительно трудом мозгов и пера, рискует вначале быть отвергнутым. Его усилия осмеяны, его рукописи возвращены непрочитанными, и им интересуются меньше, чем осужденным убийцей, находящимся в тюрьме. Убийца, по крайней мере, одет и накормлен; изредка снисходительный сторож соглашается поиграть с ним в картишки. Но на человека, одаренного оригинальными мыслями и способностью выражать их, смотрят как на нечто хуже преступника, и весь чиновничий люд соединяется, чтобы общими силами уничтожить его. Я принимал и удары и пинки в угрюмом молчании и продолжал жить, — не из любви к жизни, а просто, потому что я презирал трусость, наталкивающую на самоубийство. Я был еще довольно молод, чтобы не терять надежды, — смутная мысль, что и моя очередь настанет, что вечно кружащееся колесо фортуны, столь жестоко давящее меня теперь, когда-нибудь да подхватит меня, заставляла меня уныло продолжать существование, — но это было бессмысленное существование, больше ничего. В продолжение шести месяцев, я вел критические статьи в одном известном литературном вестнике. Мне посылали тридцать романов в неделю для разбора, я рассматривал наскоро штук восемь или десять и писал на них целый столбец ругани, оставляя другие без всякого внимания. Я пришел к заключению, что эта система вызывала одобрение, — мой редактор был доволен и щедро платил мне в размере пятнадцати шиллингов в неделю. Но в один злосчастный день, я переменил тактику и горячо похвалил произведение, которое по совести отличалось хорошим направлением и безусловной даровитостью. Автор, оказалось, был старым врагом моего редактора; к несчастью для меня, мои похвалы ненавистного ему человека явились в печати; результатом этого было то, что личная злоба взяла верх над общей справедливостью, и я был моментально уволен.

После этого я протянул еще некоторое время, писав сущую дребедень в ежедневных газетах; я существовал обещаниями, которые никогда не исполнялись и дошел до того, что, как я говорил раньше, в начале января этой суровой зимы я очутился без копейки, лицом к лицу с голодной смертью; кроме того я еще задолжал за убогую конуру, которую снимал недалеко от Британского музея. Я провел целый день в поисках за работой, объехал все редакции… Но не было ни одного вакантного места. Я также безуспешно старался поместить свою рукопись; — роман, не лишенный достоинства, но который, по всеобщему мнению чтецов в редакциях, никуда не годился. Эти „чтецы“, как я потом узнал, большей частью сами занимались беллетристикой, и в свободные минуты разбирали присланные в редакцию рукописи. Я никогда не пойму логики этого устройства; для меня это кажется способом поощрять бездарность и угнетать оригинальные умы. Простой разум указывает на факт, что чтец, желающий сохранить свое место в литературном мире, естественно будет скорее поощрять посредственные произведения, чем те, которые могли бы затуманить его славу. Как бы там ни было, и хороша ли эта система или нет, во всяком случае, я и мой злосчастный роман пострадали от нее. Последний издатель, к которому я зашел, был добряк, который посмотрел на мое исхудалое лицо и изношенную одежду с видимым состраданием.

— Мне жаль, — сказал он — очень жаль; но приговор моих критиков единогласен. Насколько я мог судить, вы смотрите на все с серьезной точки зрения, и слишком строго судите современное общество. Это не годится, батюшка! Никогда не нападайте на высшее общество… оно покупает книги. Если бы вы могли написать какую-нибудь любовную повесть, что-нибудь рискованное, — не совсем нравственное, — вот это удовлетворило бы нынешние требования!

— Простите, — перебил я уныло, — вы совершенно уверены в правильности вашего суждения о современном вкусе?

Редактор улыбнулся мягко и слегка насмешливо, как будто удивляясь моему абсолютному неведению.

— Конечно, я уверен, — ответил он. — Я основательно изучил общественный вкус, как изучил собственный карман. Но поймите меня; я не советую вам писать книги на неприличные темы, — вы можете это предоставить передовой женщине, но уверяю вас, что серьезная литература продается туго. Критики не поощряют её; во-первых им и публике нравится одно и тоже: что-нибудь реальное, сенсационное, написанное газетным стилем. Литературный язык — язык Аддисона — ошибка.

— Я тоже ошибка, — сказал я с деланной улыбкой. — Во всяком случае, если то, что вы мне говорите — правда, я должен откинуть перо и заняться другим ремеслом. Я принадлежу к старой школе и считаю литературу за высшее звание; я предпочитаю отказаться от нее, чем добровольно ее унизить.

Редактор посмотрел на меня не то удивленно, не то недоверчиво.

— Ну что же? — заметил он, наконец, — вы ударяетесь слегка в донкихотство, — это пройдет; пойдемте в мой клуб и пообедаемте вместе.

Я стремительно отказался, поняв, что предложение было сделано в виду моего отчаянного положения; гордость, пожалуй, неуместная гордость, пришла мне на помощь. Я быстро распростился с редактором и, схватив отвергнутую рукопись, вернулся в свою убогую квартиру. Когда я подымался по лестнице, меня остановила хозяйка, прося меня уплатить за квартиру не позже следующего дня. Старуха говорила вежливо; видно было, что она сочувствовала мне… Эта жалость уязвила меня столько же, как недавнее предложение издателя пообедать с ним, и с видом почти наглой уверенности, я обещал уплатить следуемые с меня деньги в назначенное время, хотя совершенно не знал, откуда достать требуемую сумму. Достигнув своей комнаты и закрыв дверь на ключ, я швырнул ненужную рукопись на пол и, беспомощно опустившись на стул, начал громко ругаться и проклинать судьбу. Меня это слегка облегчило; хотя я был изнурен голодом, я еще не дошел до слез… Бешеное проклятие было для меня таким же утешением, как приступ рыданий для нервной женщины. Но я не мог плакать, и, несмотря на глубокое свое отчаяние, не был способен обратиться к Богу. Откровенно говоря, в то время я не верил в Бога. Я был вполне доволен собой и презирал старые суеверия и даже саму религию. Конечно, меня воспитывали в христианской вере, но, несмотря на это, духовно я блуждал в каком-то хаосе, — умственно был скован мнениями окружающих, а физически дошел до крайней нужды… Мое положение было отчаянное, и я сам был отчаянный! Если добрые и злые ангелы когда-либо бросают жребий за душу простого смертного, то в этот момент они бросали его за мою душу. Несмотря на все это, у меня было сознание, что я сделал, что мог. Я был загнан в угол людьми, желавшими отнять у меня даже право на существование; но я боролся с ними. Я работал честно и терпеливо, — все было напрасно, и я знал о существовании мошенников, наживавших большие деньги, дураков, скопивших миллионы! Их благосостояние указывало на то, что честность не всегда венчается успехом. Но что мне было делать? Как приступить к иезуитскому „делай зло, чтобы достичь добра“, личного добра?.. Я продолжал размышлять в этом духе, но как-то вяло и бессвязно.

Ночь была чрезвычайно холодная. Мои руки окоченели. Я старался согреть их у керосиновой лампы, которой хозяйка позволяла мне пользоваться, несмотря на запоздалые платежи. Внезапно, я заметил три письма на столе: одно в длинном голубом конверте, похожем на нотариальную повестку или возвращенную рукопись, — другое, с почтовым клеймом из Мельбурна, а третье — толстое квадратное послание с красным золоченым княжеским гербом на обороте. Я равнодушно перевернул все три конверта, потом, взяв Австралийское, подержал его минуту в руке, раньше, чем сломить печать. Я знал от кого оно и старался угадать его содержание. Несколько месяцев тому назад, я написал подробный отчет своих возрастающих долгов и бесконечных неприятностей одному товарищу по школе, который, находя Англию слишком узкой для своего тщеславия, отправился в дальние страны, надеясь наткнуться на золотые россыпи. Я узнал, что его дела шли хорошо и что он создал себе вполне обеспеченное положение; основываясь на этом, я решился попросить у него пятьдесят фунтов в долг. Я держал в руках его ответ, не решаясь открыть его.

— Конечно, — отказ! — сказал я в полголоса. — Как бы товарищ не был хорош с вами, он мгновенно черствеет, когда дело идет о деньгах. Он выразит глубокое сожаление, сошлется на застой торговли и скверные времена для финансовых оборотов и кончит надеждой, что все обойдется! Я знаю все это наизусть! Впрочем, с какого права я требую от него больше, чем от других? Несколько сентиментальных дней, проведенных рука об руку в Оксфорде, — вот к чему сводится наша дружба.

Я невольно вздохнул, и нечто вроде тумана застлало мне глаза. Я увидал опять серые башни мирной Магдалины, и светло-зеленые деревья нашего милого университетского города. Я и товарищ, письмо которого я теперь держал в руках, мы бродили вместе, молодые, счастливые, и воображали, что мы гении, родившиеся специально для обновления миpa; мы оба страстно любили классиков, и были начинены Гомером и мыслями и правилами бессмертных греческих и римских писателей. В то время, мы действительно воображали, что сотворены из того же теста, как герои. Но вступление на общую арену вскоре отняло у нас наше самомнение — мы превратились в простых тружеников — прозаические задачи каждого дня отогнали Гомера на задний план. И мы поняли, что общество интересуется более последним нецензурным скандалом, чем трагедиями Софокла и мудростью Платона. Ну что же? С нашей стороны было несомненно глупо надеяться возобновить мир, тогда как Платону это не удалось, — но даже черствый циник не станет отрицать, что приятно вспоминать дни юности, сознавая, что это время, по крайней мере, не было лишено благородных стремлений…

Лампа тускло горела, и мне пришлось поправить ее раньше, чем приступить к чтению письма друга. В соседней комнате кто-то играл на скрипке и играл хорошо, нежно, иногда даже с некоторым 6pиo; звуки отделялись один за другим, и я прислушался к игре со смутным ощущением удовольствия. Я ослаб от голода и медленно переходил в какое-то полусознательное состояние; захватывающая прелесть музыки, вызывая во мне эстетические и, пожалуй, сладострастные ощущения, уничтожили на некоторое время более животные требования.

— Ну вот, — пробормотал я, обращаясь к незримому музыканту, — ты упражняешься на скрипке ради жалкого вознаграждения, которое еле хватит на твое пропитание. Может быть, ты участвуешь в каком-нибудь дешевом оркестре, или просто играешь на улице, где посреди роскоши ты умираешь с голода! Ты не можешь надеяться попасть в высшие круги и стать модным музыкантом; если же ты надеешься на это, то жестоко ошибаешься! Играй, мой друг, играй! звуки, вызванные тобой, крайне приятны и должны были бы составить, твое счастье! Желал бы я знать, действительно ли ты счастлив или, как я, быстро отправляешься к черту?»

Музыка становилась нежнее и жалостливей под аккомпанемент внезапного ливня, сопровожденного градом. Свирепый ветер врывался сквозь щели дверей и свистал уныло в трубе камина, — ветер, холодный как объятие смерти и пронизывающий как лезвие ножа. Я задрожал и, наклонившись к тускло горевшей лампе, приступил к чтению своих писем. Когда я распечатал письмо из Австралии, на стол выпал чек в пятьдесят фунтов, учитываемый в одном из наиболее известных лондонских банков. Мое сердце застучало от прилива благодарности и облегчения.

— Мой милый Джек! — воскликнул я, — я обвинял тебя напрасно, твое сердце осталось добрым.

И, глубоко проникнутый великодушием своего друга, я стремительно принялся читать его письмо. Оно было не длинное и писанное видимо второпях.

«Дорогой Джеффри, мне было очень жаль узнать, что ты в таком скверном положении; что человек с твоими способностями не может завоевать себе должного места в литературном мире, только доказывает, какое стадо дураков ныне процветает в Лондоне. Мне кажется, что все дело сводится к необходимости нажать некоторые пружины и это возможно только при помощи денег. Посылаю тебе с радостью просимые пятьдесят фунтов, — пожалуйста, не торопись отдавать их. Думаю, ты будешь мне благодарен за то, что я посылаю тебе друга, настоящего друга, неподдельного, уверяю тебя! Я дал ему письмо к тебе, и, между нами, самое лучшее, что ты можешь сделать, это предоставить ему себя и свой литературный труд. Он знает всех и знаком со всеми ухищрениями редакторских приемов и газетных клик. К тому же, он филантроп и всегда рад случаю помочь либо деньгами, либо протекцией. Он очень влиятелен в высших кругах и вытащил меня из крупной неприятности; я страшно благодарен князю и при случае рассказал ему и про тебя: какой ты умный и с каким уважением относились к тебе в нашем милом университете; он обещался поставить тебя на ноги! Он всесилен, это понятно, если принять во внимание, что весь цивилизованный и нравственный мир подчиняется богатству, а у него денег — хоть отбавляй! Воспользуйся им, он только этого и желает; напиши мне, когда твои дела продвинутся. Не беспокойся насчет возврата пятидесяти фунтов, пока твои дела совершенно не поправятся.

Вечно твой

Босслз»

Я улыбнулся, прочитав смешную подпись, хотя в моих глазах стояли слезы. «Босслз» было прозвище, данное ему товарищами, и никто иначе не называл его, кроме профессоров, для которых он был Джон Кэррингтон. Я сложил письмо с чеком и, размышляя, какого рода человек этот филантроп с несметным количеством денег, собрался открыть другие письма, радостно сознавая, что на следующий день могу уладить счета с хозяйкой. Кроме того, мне теперь было возможно заказать себе ужин и одновременно зажечь огонь в унылом камине. Но раньше, чём заняться удовлетворением своего животного я, я открыл длинный голубой конверт, столь похожий на угрожающую повестку, и, развернув лист, просмотрел его с изумлением: что это означало? Строки замерцали перед моими глазами, — удивленный и пораженный я читал и перечитывал написанное, не понимая в чем суть… Наконец, я понял, и нечто вроде электрического тока пронзило меня… Нет! Нет! Это было невозможно! Судьба не бывает столь сумасшедшей, столь игриво и бессмысленно капризной! Это злая шутка, устроенная нарочно, чтобы меня извести. А между тем… если это была шутка, то шутка изумительная! Имеющая также вес закона! Клянусь, новость казалась мне положительно достоверной!

Глава вторая

Стараясь пересилить свое волнение, я медленно перечел документ; мое изумление только усилилось, и у меня промелькнула мысль, что я сошел с ума или заболеваю белой горячкой. Неужели это удивительное, из ряду выходящее известие — правда? Если оно не ложно, то… силы небесные! Мне чуть не сделалось дурно; потребовалась вся моя сила воли, чтобы не лишиться чувств от восторга и неожиданности, — если известие не ложно, то мир принадлежит мне; из нищего я превратился во властелина… все мои самые несбыточные надежды близки к осуществлению! Письмо, удивительное письмо, было озаглавлено именем одного из известнейших нотариусов Лондона и уведомляло меня деловым языком, что дальний родственник моего отца, о котором я мельком слыхал, будучи еще ребенком, скоропостижно скончался в Южной Америка, оставляя мне одному все свое огромное состояние.

«Состояние усопшего достигает цифры свыше пяти миллионов фунтов стерлингов; мы сочтем за большое одолжение, если вы, найдете возможным зайти на этой неделе в нашу контору для личных переговоров. Большая часть капитала находится в Государственном Банке; довольно крупные суммы помещены во французских правительственных рентах. Мы предпочли бы дать вам дальнейшие сведения лично. В надежде вскоре увидать вас, мы просим вас принять уверение и пр.»

Пять миллионов! Я голодающий писатель, безнадежный посетитель редакций, без семьи и без друзей, — я владелец пяти миллионов фунтов! Я старался понять все значение этого удивительного факта, так как это, несомненно, был факт, и не мог! Мне казалось, что я в каком-то диком заблуждении, вызванном в моем усталом уме недостатком пищи. Я оглядел комнату с ее жалкой мебелью, пустым камином, грязной лампой, низкой убогой постелью и всеми признаками крайней бедности, — а потом разразился неудержимым хохотом; до такой степени меня поразил контраст между тем, что меня окружало и известием, которое я получил!

— Что за каприз сумасшедшей фортуны? — воскликнул я громко. — Кто бы мог этого ожидать? Бог мой! Подумать, что я, я избран из всего мира для столь поразительного счастья! Клянусь небесами, если все это правда, то не пройдет месяца, как я заставлю общество кружиться, как волчок, по одному моему мановению!

И я опять громко засмеялся, засмеялся, как ругался раньше, чтобы облегчить себя. Кто-то засмеялся мне в ответ, — это было эхо моего смеха… Испуганный, я остановился и прислушался. Дождь лил по-прежнему, ветер злостно свистал, как разъяренная ведьма, — соседний скрипач исполнял блестящую руладу на своем инструменте, — но других звуков не было. Несмотря на это, я был готов поклясться, что слышал грубый мужской смех, раздавшийся позади меня…

— Это плод моего воображения, — пробормотал я и поднял фитиль в лампе в надежде получить больше света.

— Я просто разнервничался; положим, что это неудивительно! Бедный Босслз! Славный малый, — продолжал я, вспомнив его чек на пятьдесят фунтов, казавшийся мне таким благодеянием еще несколько минут до этого, — какой сюрпризе ожидает тебя… Я возвращу тебе твои деньги немедленно с прибавкой пятидесяти фунтов в виде процентов за твою щедрость. А что касается современного мецената, которого ты посылаешь мне на помощь, он, пожалуй, превосходный старичок, но в этот раз он почувствует себя лишним! Я не нуждаюсь ни в поддержке, ни в советах, ни в покровительстве, — теперь я могу их просто купить! Титулы, почести, поместья — все покупное… Любовь, дружба, положение — продажны в нашем усовершенствованном коммерческом веке и идут к тому, кто больше за них дает. Клянусь своей душой! Этот богатый филантроп не посмеет тягаться со мной! Навряд ли у него больше пяти миллионов… А теперь надо поужинать! Придется есть в кредит, пока я не получу денег, — в общем, отчего бы мне не покинуть сейчас эту отвратительную дыру и переехать в лучшую гостиницу Лондона?

Я хотел было выбежать из комнаты в приливе возбужденности и радости, когда новый сильный порыв ветра прорвался сквозь трубу камина, неся с собой комки сажи, которые упали черной массой на мою отверженную рукопись, брошенную мной в отчаянии на пол. Я быстро поднял и вытер тетрадь, думая, какова теперь будет ее дальнейшая судьба, теперь, когда я могу издать ее сам и не только издать, а напечатать объявления и рекламировать ее по всем правилам искусства, столь знакомого в интимных кружках писателей. Я улыбнулся, подумав, как я отомщу всем, которые до сих пор пренебрегали моим трудом, — как они будут дрожать передо мной, ластиться как наказанные щенки и подобострастно льстить моему таланту! Я заставлю даже самых упрямых преклониться передо мною, — я это решил непременно, — если деньги не всегда побеждают, это лишь потому, что их не сопровождает ум. Деньги и ум вместе могут овладеть миром — иногда ум может достичь этого результата и без денег; над этим серьезным фактом не мешало бы призадуматься и людям без ума…

Поглощенный честолюбивыми мыслями, я безотчетно внимал диким звукам скрипки, долетавшим до меня из соседней комнаты, — звуки, похожие то на отчаянные рыдания, то на беззаботный смех веселой женщины. Я вспомнил вдруг, что еще не открыл третьего письма с княжеским золоченым гербом; оно лежало нетронутое на столе. Я поднял его и принялся распечатывать толстый конверт с каким-то непонятным чувством отвращения. Вынув, наконец, сложенный лист толстой бумаги, украшенной гербом, я прочел следующие строки, написанные удивительно четким и красивым, хотя мелким почерком.

«Милостивый Государь, у меня есть письмо к вам от Вашего бывшего товарища Кэррингтона, живущего ныне в Мельбурне; он был так добр, что дал мне возможность познакомиться с человеком, который, как я понял, одарен священными дарами литературного гения. Я заеду к Вам сегодня между 8 и 9 часами вечера в надежде застать вас дома незанятым.

Присылаю свою визитную карточку с адресом…

Преданный Вам

Лючио Риманец»

Карточка, про которую он писал выпала на стол. На ней виднелась маленькая изящная корона над словами:

Князь Лючио Риманец.

А в углу значился адрес, написанный карандашом: «Гранд Отель».

Я перечел краткое письмо. Оно было просто, вежливо и понятно. В нем не было ничего замечательного, положительного, но мне оно вдруг показалось полным скрытого смысла, — почему? — я не мог понять. Какая-то чарующая сила приковывала мой взгляд к характерному смелому почерку, и я подумал, что человек, писавший эти строки, обязательно понравится мне.

Но как же уныло свистел ветер; скрипка продолжала рыдать, как одушевленная заблудившаяся душа страждущего музыканта! У меня помутилось в голове и сердце болезненно сжалось; равномерное капание дождя казалось мне приближением приставленного ко мне шпиона. Я делался нервным и раздраженным, — предчувствие чего-то злого, какой то беды омрачило светлое сознание моего неожиданного счастья. Потом прилив стыда владел мною — стыда, что этот иностранный князь, владелец несметного богатства посетил меня, меня, миллионера, — в столь убогой квартире; несмотря на то, что я еще не дотронулся до своего богатства, я был охвачен мелким низким желанием притвориться, что я никогда действительно бедным не был. Если б у меня был хоть шиллинг, я бы послал телеграмму незнакомцу, прося его отложить свой визит, но у меня его не было….

— Во всяком случае, — сказал я, громко обращаясь к пустой комнате и к бушующему ветру, — я не встречу его сегодня; я отлучусь, не сказав куда — и, если князь придет, то подумает, что я еще не получил его письма. Я назначу ему свидание, когда буду на другой квартире и одетый как подобает моему положению; а между тем, ничего нет легче, как избежать встречи с этим непрошенным покровителем.

Пока я еще говорил, мерцающая лампа вдруг вспыхнула и потухла, оставляя меня в полном мраке. С восклицанием более громким, чем приличным, я начал разыскивать спички или в крайнем случае шляпу, — но я еще был занят неудачными поисками когда услыхал лошадиный топот, остановившийся как раз под моим окном. Я остановился и прислушался. Внизу раздался какой-то шум, я различил голос хозяйки, говорившей вежливо и подобострастно; ей ответил приятный мужской голос; наконец шаги, твердые и ровные, начали медленно подыматься по лестнице и остановились на моей площадке.

— Черт вмешался в это дело, — пробормотал я сквозь зубы. — Вот мое счастье! Пришел именно тот человек, которого мне хотелось избежать.

Глава третья

Дверь открылась, и, благодаря темноте, я мог лишь различить высокую тень, стоящую на пороге, хорошо помню впечатление, которое произвел на меня этот странный облик, преисполненный столь величественной силой, что я невольно обомлел и едва расслышал слова моей хозяйки.

— Господин желает вас видеть, — сказала она и остановилась в досаде, увидав полный мрак в моей комнате. — Каково? — воскликнула она, — лампа потухла, — потом обращаясь к посетителю, она прибавила:

— Боюсь, что мистер Темпест вышел; хотя я видела его полчаса тому назад. Если это вас не затруднит, то подождите минуточку, я принесу свечку и посмотрю, не оставил ли он записку на столе.

Она быстро удалилась и, хотя я знал, что мне следовало заговорить, какое то злобное чувство заставляло меня молчать и не выдавать своего присутствия. Между тем незнакомец сделал два-три шага вперед, и звонкий голос с насмешливым оттенком раздался:

— Джеффри Темпест, вы тут?

Зачем я не ответил? Необъяснимое, необычайное упрямство удерживало меня, — скрытый в темноте моей убогой комнаты я упорно молчал.

Величественный облик приблизился; рост и ширина незнакомца угнетающе подействовали на меня: еще раз голос повторил:

— Джеффри Темпест, вы тут?

Мне было стыдно дольше молчать: сделав над собой усилие, я победил свое непонятное упрямство, сделавшее из меня жалкого труса, и, храбро выступив вперед, я стал перед моим посетителем.

— Да, я здесь, — сказал я, — но мне неудобно так принимать вас! Вы, конечно, князь Риманец, я только что прочел вашу записку, предупреждавшую меня о вашем посещении, но я надеялся, что моя хозяйка, увидав темноту, решит, что меня нет, и уведет вас. Вы видите, я совершенно откровенен.

— Да, действительно, — ответил незнакомец, и в его звучном голосе послышалась насмешка… — Вы так откровенны, что я не могу не понять вас. Откинув вежливость в сторону, вы негодуете на меня за мой несвоевременный визит и желали бы, чтобы я не пришел.

Точное объяснение моего настроения показалось мне столь неучтивым, что я поспешил опровергнуть его, хотя знал, что оно было правильно. Правда, даже в мелочах, всегда неприятна.

— Пожалуйста, не считайте меня за грубияна, — сказал я, — дело в том, что я открыл вашу записку лишь несколько минут назад, и раньше, чем я мог сделать какое либо распоряжение для вашего приема, лампа у меня потухла, и я вынужден приветствовать вас сквозь такую темноту, что даже не могу подать вам руки.

— А все-таки попробуем, — сказал посетитель смягченным голосом, придавшим какую-то чарующую силу этим ничтожным словам. — Вот моя рука: — если в вашей руке кроется инстинктивная дружба, то они сойдутся и без внешней помощи.

Я немедленно протянул руку и почувствовал теплое, но властное пожатие. В ту же минуту комната озарилась светом, моя хозяйка взошла, неся с собой зажженную лампу, которую она поставила на стол. Она, кажется, удивилась, увидав меня, — но сказала ли она что-нибудь или нет — не помню, — я был так удивлен и очарован видом незнакомца, тонкая, изящная рука которого не выпускала мою, что я ничего не видел и ничего не слышал. Я сам не маленького роста, но князь был, по крайней мере, на пол головы выше меня; пристально вглядываясь в него, я пришел к заключению, что никогда ещё не видал человека, наружность которого соединяла такую разительную красоту с выражением столь глубокого разума. Голова, красивая по форме, выражала силу и мудрость и была поставлена на плечи, которых не устыдился бы и сам Геркулес, лицо представляло чистый, белый овал и было удивительно бледное; эта бледность усиливала блеск его больших темных и слегка выпуклых глаз, привлекающих своим странным выражением, не то веселости, не то горя. Самой характерной чертой этого лица, был, пожалуй, рот: обладая красивыми изгибами, он был, тем не менее, тверд и решителен и своей величиной избегал женственности; в спокойном положении, он выражал иронию, едкость и даже жестокость, но освещенный улыбкой, этот рот намекал, или мне казалось, что он намекал, на нечто более субтильное, чем все известные нам страсти, и с быстротой молнии в моем уме сверкнул вопрос, что это мистическое, необъяснимое ничто могло бы быть? С первого взгляда я оценил все изящные качества моего нового знакомого, и мне показалось, что я знаю его давно. Но вдруг, при свете принесенной лампы и лицом к лицу с моим посетителем, я вспомнил все, что окружало меня: пустую холодную комнату, отсутствие огня, черную сажу, загрязнившую голый пол, мою изорванную одежду, придававшую мне столь печальный вид, в особенности рядом с этим горделивым князем, носившем на себе столь явные признаки богатства, как роскошная соболья шуба, которую он небрежно откинул, не переставая смотреть на меня с улыбкой.

— Я знаю, что пришел в неурочный час, — сказал он, — но я всегда, так прихожу. Это мое несчастье! Воспитанные люди никогда не вторгаются туда, где их не просят, — я боюсь, что в этом случае мое воспитание хромает. Постарайтесь простить мне ради этого, — и он подал мне письмо, на котором я увидал знакомый почерк Кэррингтона. — И позвольте мне присесть, пока вы прочтете мой оправдательный документ.

И, приблизив к себе стул, князь Риманец сел: его красивое лицо и плавные движения положительно очаровывали меня.

— Никаких документов не нужно, — сказал я с искренним радушием. — Я уже получил письмо от Кэррингтона, в котором он говорит о вас с восторженной благодарностью. Но дело в том… простите меня, князь, если я кажусь вам удивленным и растерянным… но я думал встретиться с довольно пожилым человеком…

Я остановился, смущенный пристальным взглядом его блестящих глаз, уставленных на меня.

— В наше время, милостивый государь, никто не стар, — объявил князь шутливо, — даже дедушки и бабушки игривее в пятьдесят лет, нежели в пятнадцать! В высшем обществе совсем не говорят о летах, — это невоспитанно, почти непристойно! О неприличных вещах говорить нельзя, — и возраст стал неприличным, поэтому избегают в обществе говорить о нем. Вы ожидали встретить старого человека? Вы не ошиблись, я стар; Вы не можете себе представить, как я действительно стар!

Я улыбнулся этой нелепости.

— Да вы моложе меня, — сказал я, — по крайней мере, вы моложе на вид.

— Вид бывает обманчив, — ответил Риманец весело, — я, как многие из известных красавцев столицы, гораздо старше, чем кажусь! Но прошу вас, прочтите письмо, которое я принес вам; я не успокоюсь, пока вы этого не сделаете.

Желая искупить чрезвычайною учтивостью свою прежнюю грубость, я исполнил просьбу князя и, открыв письмо, прочел следующее:

«Дорогой Джеффри!

Податель сего, князь Риманец, из ряда выходящий ученый и принадлежит к одному из самых старых родов не только Европы, но, пожалуй, и мира! Тебе, как любителю древней истории, будет интересно знать, что его предки первоначально были князьями Халдеи, поселившиеся впоследствии в Тире, откуда они переехали в Этрурию, где оставались веками; последний отпрыск этого знаменитого рода и есть тот одаренный и благодетельный человек, которого, как хорошего друга, я рекомендую твоему особому вниманию. Непредвиденные обстоятельства, слегка бурного свойства, заставили его покинуть родину, причем он потерял часть своего состояния, так что теперь он более или менее странник на лице земли; но благодаря этому он видел многое и обладает весьма широким опытом. Кроме того, князь замечательный поэт и музыкант и хотя он занимается искусствами исключительно для собственного развлечения, я думаю, что его практические знания литературного дела послужат тебе в твоей трудной литературной карьере. Спешу прибавить, что касательно науки, он абсолютно всеведущ. Посылаю вам обоим уверенности в своей искренней дружбе и остаюсь

преданный тебе

Джон Кэррингтон».

Обычная подпись «Босслз» верно казалась писателю неуместной, но почему-то отсутствие ее огорчило меня. В письме звучало нечто принужденное, сухое, как будто оно было написано под чьим-то давлением. Отчего мне явилась эта мысль, не знаю? Я взглянул исподтишка на моего посетителя, — он поймал мой взгляд и в свою очередь посмотрел на меня пристально, как бы допытываясь чего-то. Боясь, что мое смутное недоверие выразилось у меня в глазах, я поспешил заговорить:

— Это письмо, князь, лишь увеличивает во мне чувство стыда и сожаления, вызванное моим грубым поведением в начале вашего визита. Никакие извинения не могут изгладить моей вины, но вы не можете себе представить, как я удручен и унижен, что должен был принять вас в столь неподходящей обстановке; я желал бы приветствовать вас совсем иначе…

Тут я остановился, раздраженный мыслью, что, в сущности, я чрезвычайно богат, но пока еще кажусь бедным. Князь махнул рукой, как бы отгоняя мои ненужные извинения.

— Зачем вы огорчаетесь? — спросил он, — радуйтесь скорее, что вы можете обойтись без обычной пошлой роскоши. Гений процветает на чердаке и умирает в хоромах, — разве это не общепринятая теория?

— Но это устарелая и ошибочная теория, — возразил я, — Гений жаждет попытать счастье во дворце, так как его обычная судьба — голодная смерть.

— Верно; но подумайте, сколько дураков он кормит, умирая! Над всем этим, милостивый государь, царит мудрое Провидение. Шуберт умер от нужды, — но, сколько заработали на его произведениях музыкальные издатели? Это закон справедливости: жертвовать честными людьми, дабы олухи не пропадали!

Князь засмеялся; я посмотрел на него с некоторым удивлением. Его замечание было так похоже на всегдашние мои мысли, что я не знал, говорит ли он серьезно или нет.

— Вы конечно шутите, — сказал я, — вы ведь не верите тому, что сказали?

— Ах, неужели я не верю, — воскликнул он и глаза его сверкнули, как молния, — если я не верю учету собственного опыта, то что же остается мне? Уверяю вас, дьявол правит миром с кнутом в руке, — и как это ни странно, принимая в соображение, что есть же еще отсталые люди, верящие в Бога, он справляется со своим цугом довольно легко!

Князь нахмурился и злобные черты вокруг рта как бы углубились, — потом он опять весело засмеялся и прибавил:

— Но к чему это нравоучение? — оно лишь претит духов; всяк разумный человек ненавидит, если ему говорят, как он должен поступать, но как он поступать не хочет! Я пришел сюда, чтобы подружиться с вами, если вы это позволите; откинемте дальнейшие церемонии; прошу вас, поедемте со мной в гостиницу, где я остановился и где уже заказал ужин на нас обоих.

Я был окончательно очарован его приятными манерами, красивой наружностью и звучным голосом; насмешливый поворот его мыслей был мне по душе: я почувствовал, что мы поладим друг с другом, и раздражение, вызванное во мне тем, что князь застал меня в столь бедной обстановке, слегка улеглось.

— С удовольствием, — ответил я, — но, сперва, позвольте вам объяснить мое положение. Вы уже слышали про мои скверные обстоятельства от моего друга Джона Кэррингтона, и я знаю по первому его письму, что вы пришли ко мне исключительно по доброте и мягкосердечности. Благодарю вас за ваше благое намерение. Вы думали найти несчастного литератора, борющегося за существование под страшным гнетом бедности и неудачи, и два часа тому назад вы были бы правы, но с тех пор обстоятельства изменились: я получил известие, радикально повлиявшее на мое положение; одним словом, сегодня вечером случилось для меня нечто неожиданное и удивительное…

— Надеюсь, приятное? — мягко перебил меня князь.

Я улыбнулся.

— Посудите сами, — и я протянул ему письмо нотариуса, извещавшего меня о неожиданном наследстве.

Князь быстро просмотрел письмо, потом сложил его и с вежливым поклоном передал его мне.

— Пожалуй, мне следует поздравить вас, — заметил он. — Итак, поздравляю вас, хотя это богатство, которое, по-видимому, удовлетворяет вас, мне лично кажется ничтожным! Без особенного труда, вы можете прожить его через каких-нибудь восемь лет, а потому оно не гарантирует вам абсолютную беззаботность. Чтобы быть богатым, действительно богатым, следовало бы иметь миллион в год. Это давало бы право надеяться не покончить свою жизнь в богадельне.

Он засмеялся; я же глупо уставился на него, не зная, как принять его слова — за правду или пустое хвастовство! Пять миллионов фунтов чистыми деньгами — ничтожество? Князь продолжал говорить, как бы не замечая моего замешательства.

— Неистощимая жадность человека никогда не может быть удовлетворена! Если он не жаждет одного, то жаждет другого, и его вкусы почти всегда дороги. Несколько красивых и легкомысленных женщин быстро избавят вас от ваших миллионов покупкой одних лишь драгоценных камней. Игра на тотализаторе подействует еще быстрее. Нет, нет, вы не богаты! Вы еще бедны; только ваши нужды не так существенны, как прежде. Сознаюсь вам: я слегка разочарован; я пришел к вам в надежде помочь кому-нибудь хоть раз в жизни, — роль кормильца восходящего гения меня прельщала, а оказывается я предупрежден, как всегда! Как это ни странно, тем не менее, это факт: достаточно мне иметь какое-нибудь намерение по отношению к человеку, чтобы быть предупрежденным, так или иначе. Какая горькая судьба!

Князь остановился и поднял голову, как бы прислушиваясь к чему-то.

— Что это? — спросил он.

В соседней комнате скрипач разыгрывал знакомую Аве Mapию; я объяснил ему, в чем дело.

— Мрачно, очень мрачно, — сказал он, насмешливо пожимая плечами. — Ненавижу такую скучную музыку! Ну, что же? хотя вы и миллионер и вскоре будете правилом высшего общества, вам не кажется, что нет препятствий к предложенному ужину? А потом в увеселительный сад, что вы на это скажете?

И князь радушно хлопнул меня по плечу, упорно глядя мне в лицо своими удивительными глазами, в которых, казалось, отражались огненные слезы. Его блестящий повелительный взгляд совершенно покорил меня; я не сопротивлялся странному влечению, тянувшему меня к человеку, с которым я только что познакомился. Это чувство было слишком приятно, чтобы я стал бороться с ним. Одну минуту я начал было колебаться, вспомнив свою истасканную одежду.

— Я не пригож для вашего общества, князь, — сказал я, — я похож более на бродягу, чем на миллионера.

Риманец взглянул на меня и улыбнулся.

— Вы не правы, — воскликнул он, — вы этим не отличаетесь от многих крезов! Только бедняки и гордецы стараются одеться хорошо, — они и шаловливые дамочки пользуются красивой одеждой. Скверно сшитый сюртук большею частью украшает первого министра; если вы встретите женщину в ужасно некрасивом платье по цвету и по фасону, будьте уверены, что она нравственна, занимается благотворительностью и по меньшей мере герцогиня.

И, запахнув свою соболью шубу, князь медленно встал.

— Какое дело нам до сюртука, если карман полон, — продолжал он весело, — достаточно того, чтобы газеты хоть раз протрубили о ваших миллионах, и уже найдется предприимчивый портной, который выдумает пальто «а-ля Темпест», мягко оттененное, как ваше нынешнее пальто в неопределенно-зеленый цвет! А теперь, пойдемте; известие вашего нотариуса должно было придать вам хороший аппетит, или оно не так важно, как вы говорите; я хочу, чтобы вы отдали должное моему ужину. Мой повар всегда ездит со мной и, не хвастаясь, могу сказать, что он чрезвычайно искусен! Надеюсь, между прочим, что вы позволите мне оказать вам хоть одну услугу, а именно, пока не уладятся все законные формальности по вашему наследству, позвольте мне быть вашим банкиром.

Предложение было сделано с видом такой изысканной деликатности и дружбы, что я не мог не принять его с благодарностью, тем более, что оно выводило меня из временных стесненных обстоятельств. Я написал несколько строк моей хозяйке, предупреждая ее, что она получит должные ей деньги на следующий день по почте, потом, засунув рукопись, единственную мою принадлежность, в боковой карман, я потушил лампу и рядом с моим новым другом покинул мою мрачную квартиру и с ней все грустные воспоминания прошлого. Я нисколько не думал, что настанет час, когда время, проведенное мною на этом чердаке, покажется мне счастливейшей частью моей жизни, когда горькая бедность, испытанная мною в то время, будет казаться мне благословением сурового, но святого ангела, приставленного ко мне для указания высшего и благородного пути, — когда я буду молиться с отчаянными рыданиями, чтобы только вернуться к своему прежнему нравственному я! Хорошо ли или плохо, что будущее совершенно скрыто от нас, это трудно разрешимый вопрос. Во всяком случае, в ту минуту мое неведение было счастьем! Я с радостью покинул дом, где испытал только одни неприятности и разочарования и повернул ему спину с чувством несказанного облегчения, — последнее, что я услышал, когда вышел на улицу, была жалостливая тихая мелодия в минорном тоне, посланная за мной в виде прощального привета незнакомого и невидимого скрипача.

Глава четвертая

Карета князя, запряженная парой горячих вороных рысаков, дожидалась нас; лакей, увидав хозяина, открыл дверцы, вежливо приподняв цилиндр, обшитый золоченым галуном. Я взошел в экипаж первый по просьбе моего спутника; откинувшись на мягкие подушки, я до такой степени сознал свою силу, что принял за должное роскошь, окружавшую меня; дни моей нужды казались мне уже отдаленными, почти туманными. Голод и счастье совместно владели мной; я был в каком-то смутном состоянии, вызванным продолжительным отсутствием пищи, и ничто не казалось мне действительным. Я знал, что не пойму значения своего неожиданного счастья, пока не удовлетворю физическую нужду и не стану вновь нормальным человеком. В данную минуту, голова у меня кружилась, бессвязные мысли туманили ум, и мне самому казалось, что я жертва какого-то капризного сна, от которого вскоре пробужусь. Карета бесшумно катилась по мостовой, изредка подскакивая на резиновых шинах, и слышен был лишь равномерный топот лошадей. Внезапно в полумраке я заметил огненный взгляд моего нового друга, устремленный на меня с каким-то странным упорством.

— Вы еще не почувствовали, что мир у ваших ног? — спросил он полуигриво, полунасмешливо, — в роде кегельного шара, который ждет чтобы вы с ним поиграли? Мир такой потешный и двинуть его так легко! Мудрецы всех веков старались исправить его, но напрасно; мир продолжает любить сумасбродство больше разума! Это деревянный шар, или мяч для тенниса, готовый полететь, куда и когда угодно, лишь бы ракета была золотая!

— Вы говорите едко, князь! — сказал я, — но у вас верно обширнейший опыт?

— Да, — ответил он, не колеблясь, — мое царство велико.

— Вы, значит, владетельное лицо?! — воскликнул я в удивлении, — и ваш титул не только почетный?

— По понятиям вашей аристократии мой титул почетный, — ответил князь быстро, — когда я говорю, что мое царство велико, я подразумеваю, что я царствую повсюду, где люди подчиняются богатству! С этой точки зрения разве я не прав, утверждая, что мое царство велико? почти безгранично?

— Вы циник, — сказал я, — неужели вы не верите, что есть вещи, которых купить нельзя — например честь и добродетель?

Князь презрительно улыбнулся.

— Если честь и добродетель действительно существуют, — ответил он, — то они конечно неподкупны! Личный же опыт научи меня, что я могу купить все. Чувства, называемые большинством людей добродетелью и честью страшно условны — стоит предложить должную сумму денег, и они превращаются в нечто другое; это любопытно? — не правда ли, чрезвычайно любопытно? Сознаюсь, однако, что однажды я наткнулся на безусловное бескорыстие, — но только раз! Пожалуй, я еще раз наткнусь на подобный факт, хотя сильно в этом сомневаюсь. Возвращаясь к себе, прошу вас не думать, что я притворяюсь или представляюсь вам под ложным титулом. Я действительно князь и принадлежу более старому и знаменитому роду, чем все ваши аристократы; — но мои владения давно уже распались и мои подданные разбрелись по разным странам: — анархия, нигилизм и другие политические беспорядки заставляют меня умалчивать о моих делах. Денег, к счастью, у меня сколько угодно и, благодаря им, я прокладываю себе путь. Когда-нибудь, когда вы узнаете меня ближе, я ознакомлю вас с историей моей частной жизни. У меня еще несколько титулов и имен, непомеченных на моих визитных карточках, — я сохранил самый простой из них — чтобы избегнуть коверкания моего имени. Мои интимные друзья откидывают титул и просто называют меня Лючио.

— Это ваше крестное имя? — начал было я.

Князь перебил меня быстро и сердито:

— Совсем нет! у меня нет крестного имени, да и во всем моем существе вы не найдете ничего христианского.

Князь говорил с таким видимым нетерпением, что я не нашелся, что ответить:

— Неужели! — пробормотал я.

Он горько рассмеялся.

— «Неужели?» вот все, что Вы нашли сказать! Слово «христианин» меня изводит. Во всем мире нет ни одного настоящего христианина. Вы не христианин, никто не христианин в действительности, хотя многие притворяются, что они христиане и одним этим богохульствуют, делают больше зла, нежели злейший из падших духов! Я же вовсе не притворяюсь и у меня одна только вера…

— Какая?

— Глубокая и ужасная вера, — сказал князь внушительным тоном; — но важно то, что это — истинная вера — неопровержимая, как проявления природы. Но об этом мы поговорим потом, когда будем чувствовать себя в мрачном настроении; а теперь мы приехали, и единственная забота нашей жизни (это забота многих) — это, как можно лучше поужинать.

Карета остановилась и мы вышли. Увидав знакомых рысаков с серебряными приборами, швейцар и двое других служащих бросились нам навстречу; князь прошел мимо них без всякого внимания и обратился к скромно одетому в черном человеку, его камердинеру, приветствовавшему его с низким поклоном. Я пробормотал свое желание нанять комнату в гостинице.

— Мой человек сделает все нужные распоряжения, — сказал князь, — гостиница не полна; во всяком случае, лучшие номера еще свободны, и Вы конечно займете лучшие?

Глазеющий слуга до этого момента смотрел на мой потертый костюм с видом особенного презрения, выказываемого нахальными холопами тем, кого они считают бедняками, но, услышав эти слова, он мгновенно изменил насмешливое выражение своей лисьей физиономии и с раболепством кланялся мне, когда я проходил. Дрожь отвращения пробежала по мне, соединенная с некоторым злобным торжеством: отражение лицемерия на лице этого холопа было, как я знал, только тенью того, что я найду отражающимся в манерах и обращении всего «высшего» общества, так как там оценка достоинств не выше, чем оценка пошлого слуги, и за мерку принимаются исключительно деньги.

Если вы бедны и плохо одеты — вас оттолкнут, но если вы богаты — вы можете носить потертое платье, сколько вам угодно: за вами будут ухаживать, вам будут льстить и всюду приглашать, хотя бы вы были величайшим глупцом или первостатейным негодяем.

Такие мысли смутно бродили в моей голове, пока я следовал за хозяином в его комнаты. Он занимал целое отделение в отеле, имея большую гостиную, столовую, кабинет, убранные самым роскошным образом, кроме того — спальню, ванную комнату и уборную, и еще комнаты для лакея и двух других слуг.

Стол был накрыт для ужина и сверкал дорогим хрусталем, серебром и фарфором, украшенный корзинами самых дорогих фруктов и цветов, и несколько минут спустя мы уже сидели за ним.

Лакей князя служил во главе, и при полном свете электрических ламп я заметил, что лицо этого человека казалось очень мрачным и неприятным, даже таило злое выражение, но в исполнении своих обязанностей он был безукоризнен, будучи быстрым, внимательным и почтительным, так что я внутренне упрекнул себя за инстинктивную неприязнь к нему. Его имя было Амиэль; я невольно следил за его движениями, так они были бесшумны, и его шаги напоминали крадущуюся поступь кошки или тигра.

Ему помогали двое других слуг, одинаково расторопных и хорошо дрессированных, и я наслаждался изысканными блюдами, которых так давно не пробовал, и ароматным вином, о котором могли только мечтать разные знатоки. Я начинал себя чувствовать совершенно легко и разговаривал свободно и доверчиво, и сильное влечение к моему новому другу увеличивалось с каждой минутой, проведенной в его компании.

— Будете ли вы продолжать вашу литературную карьеру теперь, когда вы получили это маленькое наследство? — спросил он, когда после ужина Амиэль поставил перед нами изысканный коньяк и сигары и почтительно удалился.

— Конечно, — возразил я, — хотя бы только для удовольствия. С деньгами я могу заставить обратить на себя внимание. Ни одна газета не откажет в хорошо оплаченной рекламе.

— Верно! Но не откажется ли вдохновение изливаться из набитого кошелька и пустой головы?

Это замечание рассердило меня.

— Вы считаете, что у меня пустая голова? — спросил я с досадой.

— Не теперь; но дорогой Темпест, не позволяйте токайскому вину, которое мы только что выпили, или коньяку, который мы еще должны выпить, отвечать за вас так стремительно. Уверяю вас, я не считаю вас легкомысленным; наоборот, судя по тому, что я слышал о вас, ваша голова полна идей превосходных, оригинальных, но в которых, к сожалению, условная критика не нуждается. Но вопрос в том, будут ли эти мысли продолжать рождаться в вашем уме или полный кошелек заставит их исчезнуть? Вдохновение и оригинальность мыслей редко сопровождают миллионера. В данном случае я могу ошибиться: надеюсь, что я ошибаюсь, но почти всегда бывает так: когда на долю восходящего гения выпадают мешки с золотом, Бог покидает его, и сатана вступает в свои права. Неужели вы не слыхали этого раньше?

— Никогда, — ответил я, улыбаясь.

— Ну конечно это пустые слова, в особенности в наше время, когда не верят ни в Бога, ни в дьявола! Подразумевается, однако, что надо выбрать между высшей ступенью, т. е. гением и низшей — деньгами. Нельзя одновременно ползать и летать!

— Большие деньги не могут заставить человека ползать, — сказал я, — наоборот, они лишь могут укрепить его способности и поднять его до самых больших высот.

— Вы так думаете? — заметил князь, с озабоченным видом зажигая сигару, — в таком случае вы мало изучали то, что я назову природной психикой. То, что от земли — притягивает к земле. Вы не можете этого не понять. Золото первоначально принадлежит земле, — оно выкапывается из земли и превращается в толстые тяжелые слитки, — одним словом это существенный металл. Гений принадлежит неизвестно чему; нельзя ни выкопать его, ни передать его, а только преклоняться перед ним, — это редкий гость, своенравный, как ветер, переворачивающей беспощадно общепринятые условия жизни. Гений, как я говорил вам — нечто высшее, не имеющее ничего общего с земными вкусами и заботами, а деньги — положительное преимущество, притягивающее вас невольно к земле, где вы и остаетесь!

Я засмеялся.

— Вы красноречиво громите богатство, — сказал я, — но вы сами необычайно богаты, — неужели вы сожалеете об этом?

— Нет, я об этом не сожалею; это было бы бесполезно, а я не люблю тратить времени попусту; но я говорю вам правду. Гений и несметное богатство редко идут рука об руку. Например, я: вы не поверите, какие у меня были способности в былое время… Когда я еще не был хозяином самого себя!

— Но я уверен, что они имеются у вас и теперь, — заметил я глядя на его красивую голову и умные глаза.

Странная, необъяснимая улыбка, замеченная мной еще раньше, вновь озарила его лицо.

— Вы хотите сказать, что моя внешность вам нравится, — она нравится многим! Но дело в том, что как только детство проходит, мы притворяемся быть другими, чем мы есть, и, благодаря долгой практике, в конце концов, наша обложка очень удачно скрывает наше настоящее «я». Это очень умно — и теперь люди превратились в какие-то телесные стены, через которые ни враг, ни друг ничего не увидит… Каждый человек, сам по себе, одинокая душа, заключенная в клетку собственного изделия; — когда он наедине, он знает и ненавидит себя, — иногда даже он страшится ужасного изверга, скрывающегося под привлекательной внешней маской и спешит забыть о нем, окунаясь в одурманивающее пьянство и разврат! Я делаю это часто, вы этого не подозревали?

— Никогда, — ответил я быстро; в его голосе звучали трогательные нотки… — вы клевещете на самого себя и обвиняете себя напрасно.

Лючио мягко засмеялся.

— Может быть, — сказал он небрежно, — одному вы можете верить, что я не хуже большинства людей. Но вернемся к вопросу о вашей литературной карьере, вы написали книгу, не правда ли? Издайте ее и посмотрите, каков будет результата. Если первая ваша книга будет пользоваться успехом, — это достаточно, а способы всегда найдутся для обеспечения успеха. В чем суть вашего романа? Надеюсь, что он неприличен?

— Нисколько, — ответил я, — роман трактует лишь о благороднейших сторонах жизни и высших стремлениях: я написал эту, книгу с намерением очистить и возвысить мысли моих читателей и одновременно старался утешить опечаленных и тоскующих….

Риманец улыбнулся и посмотрел на меня с жалостью.

— Не годится! — воскликнул он, — уверяю вас, что это не годится, — ваш роман не удовлетворяет требованиям нашего времени. Пожалуй, он сойдет, если вы устроите вечер для всех критиков и угостите их хорошим ужином с неограниченным числом лучших вин. Иначе не ожидайте успеха. Для успеха вовсе не нужно гоняться за высшими идеалами… — надо просто быть неприличным, — но только настолько, насколько это допускают передовые женщины, — а границ у них почти не существует. Пишите побольше о любовных отношениях, одним словом, говорите о мужчинах и женщинах, как вы бы говорили о скотине, существующей исключительно для приплода, и ваш успех будет поразительный! Ни один критик не посмеет не похвалить вас, а пятнадцатилетние девушки будут зачитываться вашим романом в тишине своих девственных спален.

И глаза князя блеснули таким огнем безграничного презрения, что я ужаснулся и не знал, что ответить; он же продолжал:

— Как могло вам прийти в голову, мой милый Темпест, писать о высших стремлениях жизни? В этом мире нет больше места для высших ваших стремлений, — все пошло и материально, — человек и его стремления ничтожны, как и он сам. А для высших форм жизни ищите другие миры, они ведь существуют. Кроме того, люди не ищут чистых мыслей в романах, которые они читают для удовольствия, — для этого они идут в церковь и там скучают. И зачем вам утешать людей страдающих из-за собственной вины и глупости? Вас никто утешать не станет, никто вам монеты не подаст, чтобы спасти от голодной смерти. Мой добрый друг, откиньте ваше донкихотство одновременно с вашей бедностью. Живите для себя; — если вы будете жить для других, то вы встретите лишь черную неблагодарность, последуйте моему совету и ни под каким видом не жертвуйте своими личными интересами.

Кончив свою фразу, князь встал из-за стола и повернулся спиной к пылающему камину, продолжая спокойно докуривать сигару, — я посмотрел на его изящный стан и красивое лицо с первым, чуть заметным, оттенком недоверия.

— Если бы вы не были так удивительно хороши, собой, я бы сказал, что вы бессердечны, — сказал я, наконец, — но черты вашего лица противоречат вашим словам. В действительности вы не так равнодушны к человечеству, как кажетесь, весь ваш вид выражает благородство, которое вы не в силах победить, даже если бы вы этого хотели. К тому же разве вы не стараетесь всегда делать добро?

Он улыбнулся.

— Да, всегда, то есть я стараюсь удовлетворить желания людей, но хорошо ли это или дурно, — еще не доказано. Нужды людей почти безграничны, — единственно чего они, кажется, до сих, пор не желают, это прекратить знакомство со мной.

— Конечно нет; раз они встретили вас, то это невозможно, — воскликнул я, и засмеялся, до такой степени его предположение показалось мне смешным.

Князь посмотрел на меня исподлобья.

— Желания людей не всегда нравственны, — заметил он, стряхнув пепел сигары в камин.

— Но вы, конечно, не поощряете их пороков, — возразил я, все еще смеясь. — Это было бы чересчур точное исполнение роли благодетеля.

— Я вижу, что мы заблудимся в теории, если станем дольше рассуждать, — сказал он. — Вы забываете, милый друг, что никто не может решить окончательно, что добродетель и что порок? Это вещи условные и как хамелеоны в разных странах принимают разные цвета. У Авраама были две или три жены и столько же содержанок, а в Ветхом Завете он пользуется репутаций праведного. Лорд Толнодди в Лондоне имеет одну жену и несколько содержанок и в других отношениях очень похож на Авраама, а его считают за безнравственного человека. Кто решит этот вопрос? Лучше переменить разговор, так как мы никогда ни к какому заключению не придем. Как нам провести вечер? В Тиволи танцует толстая, хитрая девушка, забравшая в свои тенета одного известного старого герцога, — не пойти ли посмотреть, какими телесными вывертами она старается создать себе солидное положение в английских аристократах? Или вы устали, и предпочитаете улечься спать?

Откровенно говоря, я страшно устал и умственно, и физически, благодаря необыкновенным волнениям дня, — голова моя тоже отяжелела от вина, к которому я не привык.

— Сознаюсь, что я предпочел бы постель всякому удовольствию, — пробормотал я, — но как насчет комнаты?

— Амиэль верно уж позаботился об этом; надо спросить его, — сказал князь и позвонил; камердинер немедленно явился.

— Вы приготовили комнату для мистера Темпеста?

— Да, ваше сиятельство; номер в этом коридоре почти напротив комнат вашего сиятельства. Он не так меблирован, как было бы желательно, но я употребил все усилия, чтобы устроить его по возможности удобнее.

— Благодарю, я Вам очень признателен.

Амиэль почтительно поклонившись, удалился.

Я подошел к князю, чтобы пожелать ему доброй ночи. Он взял мою протянутую руку и, держа ее в своей, упорно посмотрел на меня, как бы чего-то допытываясь.

— Я полюбил вас, Джеффри Темпест, — сказал он, наконец, — но именно потому, что я полюбил вас и думаю, что в вашей душе есть другие задатки, кроме животных и плотских, я сделаю вам довольно оригинальное предложение. А именно: если я не нравлюсь вам, скажите это теперь и мы расстанемся сейчас же, пока мы еще не успели ближе познакомиться; постараюсь не встречать вас больше на жизненном пути, разве только если вы сами отыщете меня. Если же, наоборот, я нравлюсь вам и вы чувствуете в моем умственном направлении нечто родное, то обещайте быть моим другом и постоянным товарищем, по крайней мере, на несколько месяцев. Я могу ввести вас в высшее общество, представить первым красавицам Европы и познакомить с самыми блистательными мужчинами. Я знаю всех, так что могу быть полезным. Но если вы чувствуете в глубине вашей души малейшее ко мне отвращение… — князь приостановился, потом продолжал необычайно торжественным тоном, — во имя Всевышего не противьтесь этому и оставьте меня; клянусь вам что я вовсе не такой, каким кажусь!

Глубоко потрясенный его странными словами и внушительным тоном, я остался в колебаниях от этой минуты, если бы я только знал тогда, от чего зависело все мое будущее. Действительно я почувствовал недоверие, почти отвращение к этому очаровательному, но циничному человеку, и он это заметил. Но теперь все подозрения исчезли сразу, и я сжал его руку в приливе удвоенной радости.

— Мой милый друг, ваше предостережение опоздало, — воскликнул я весело, — кто бы вы ни были и каким бы вы ни казались в собственных глазах, я нахожу вас крайне симпатичным и себя осчастливленным вашим знакомством. Мой старый друг Кэррингтон действительно услужил мне, устроив нашу встречу: уверяю вас, что я горжусь вашей дружбой. Вы на себя клевещете и испытываете в этом какое-то наслаждение, но вы ведь знаете старинную пословицу: «Не так страшен черт, как его малюют!»

— Это правда, — задумчиво прошептал князь, — бедный черт! Его недостатки преувеличены, итак, мы будем друзьями?

— Надеюсь; я первый не нарушу этого дружеского договора!

Темные глаза князя уставились на меня пытливо, и в глубине их сверкнуло нечто в роде насмешки.

— Договор — хорошее слово! — сказал он, — итак мы сочтем это за договор. Я хотел было помочь вам с материальной стороны, но теперь вам этого не нужно; однако мне кажется, что я могу быть вам полезным иначе: а именно, со мной вам будет легче проникнуть в высшее общество. А что касается любви, то вы конечно влюбитесь, если еще не успели влюбиться?

— Нет, — ответил я стремительно и искренно, — я еще не встречал женщины, подходящей к моему идеалу красоты.

Князь громко рассмеялся.

— Ваши требования дерзки, — воскликнул он — и так ничто, кроме совершенной красоты не удовлетворит вас?… Но подумайте, мой друг, вы сами, хотя вы и недурны и хорошо сложены, вы ведь далеко не Аполлон!

— Это к делу не относится, — сказал я, — мужчина должен выбирать женщину для личного наслаждения с такой же осторожностью, как он выбирает вино или лошадей, — а потому повторяю, я желаю совершенства… или ничего…

— А женщина? — спросил Риманец, и глаза его при этом сверкнули.

— Женщина не имеет права выбора, — ответил я (это был любимейший из моих аргументов, и я излагал его с удовольствием при каждом удобном случае): — она обязана соединиться с тем, кто может прилично содержать ее. Мужчина всегда мужчина, а женщина приложение к мужчине, — без красоты она не имеет права требовать, чтобы ее содержали.

— Правильно, совершенно правильно и логично, подтвердил князь, принимая чрезвычайно серьезный вид, — я сам нисколько не симпатизирую новым идеям о какой-то интеллектуальности женщины. Женщина, в конце концов, просто самка, — ее душа лишь отражение души мужчины; она абсолютно лишена логики и рассуждать не умеет. Однако религия поддерживается этим безрассудным творением, — и любопытен факт, что несмотря на безусловное превосходство мужчины, женщине удавалось неоднократно взбаламутить мир и низвергнуть планы мудрейших королей и советников, которые должны были по логике побороть ее. В наше время справиться с женщиной стало еще трудней.

— Это преходящее явление, — заметил я небрежно, — движение нескольких некрасивых и нелюбимых представительниц прекрасного пола. Женщины мало привлекают меня, и вряд ли я когда-нибудь женюсь.

— Что же, у вас еще время есть; а между тем вы можете позабавиться, — сказал князь, пристально глядя на меня. — Я же могу познакомить вас с брачными рынками всего света, хотя предупреждаю, лучшего товара как в нашей столице вы не найдете нигде! Цены дешевые, мой друг, вы можете получить чудный образец блондинки или брюнетки почти задаром. В свободное время мы рассмотрим их! Я рад, что вы сами решили быть моим товарищем, — ибо я горд, я страшно горд и никогда не остаюсь в обществе человека, когда чувствую, что он сам этого не желает. А теперь, спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — повторил я, мы подали друг другу руку и не успели разъединить их, как яркая молния внезапно осветила всю комнату; почти в ту же минуту раздался страшнейший удар грома, электрические лампы потухли и лишь тусклое пламя камина продолжало освещать наши лица. Я невольно вздрогнул и слегка смутился, князь оставался неподвижен на том же месте, — неожиданное обстоятельство, казалось, нисколько не смутило его, — его глаза сверкали ярко, как у кошки.

— Какая гроза, — заметил он, зимою такого грома почти не бывает! Амиэль…

Камердинер вошел; его лицо как будто застыло, превратившись в загадочную маску.

— Лампы потухли, — обратился к нему князь — странно, что цивилизованный мир не сумел окончательно справиться с электричеством; не можете ли вы исправить их, Амиэль?

— Конечно, ваше сиятельство; — и через несколько минут благодаря каким-то приемам, которых я усмотреть не мог, лампочки под стеклянными колпаками вновь загорелись.

Гром ударил еще раз и хлынул дождь.

— Замечательная погода для января месяца, — повторил Риманец, вторично протянув мне руку, — спокойной ночи, мой друг, спите хорошо!

— Если разъяренные стихи позволят, — ответил я с улыбкой.

— Не обращайте внимания на стихи; человек почти уже овладел ими; по крайней мере, он на пути к этому. Амиэль, покажите мистеру Темпесту его апартаменты.

Амиэль перешел через коридор и ввел меня в огромную богато меблированную комнату, где весело пылал огонь. Приятная теплота как бы приветствовала меня, и я, не испытывавший с самого детства такого комфорта, соединенного с таким изяществом, почувствовал себя уничтоженным сильным приливом восторга, вызванного моим неожиданным богатством. Амиэль почтительно дожидался у дверей, изредка поглядывая на меня с выражением, показавшимся мне слегка насмешливым.

— Могу ли я чем-нибудь услужить вам? — спросил он, наконец.

— Нет, благодарю вас, — ответил я, стараясь насколько мог придать своему голосу небрежно-покровительственный тон; я чувствовал инстинктивно, что этого человека надо придерживать в известных границах. — Вы были очень внимательны, я этого не забуду.

Легкая улыбка проскользнула по смуглым чертам лакея.

— Я крайне признателен, сэр, спокойной ночи.

И Амиэль удалился. Оставшись один, я начал ходить взад и вперед по комнате, полусонно, полусознательно стараясь привести в порядок необычайные события прошедшего дня; но мой ум был отуманен и встревожен, — и перед моими глазами ясно выделялась лишь одна картина, — выдающаяся, замечательная, личность моего нового друга. Риманец! Его удивительная красота, чарующие манеры, цинизм, как-то странно смешанный с каким-то другим, более глубоким, чувством, которое я назвать не мог, мелкие, но оригинальные черты, составляющие этот образ, все это неотвязчиво вертелось в моей голове, составляя нечто неразлучное с новыми обстоятельствами моей жизни. Я начал раздеваться перед камином, изредка внимая шуму все еще шумевшего дождя и медленно удалявшегося грома.

— Джеффри Темпест, мир перед тобой, — сказал я, лениво обращаясь к самому себе, — ты молод и обладаешь крепким здоровьем, порядочной наружностью и достаточным количеством мозгов; прибавь ко всему этому 5 миллионов фунтов стерлингов и богатого князя в качестве лучшего друга! Что ты можешь еще требовать от Фортуны? Ничего, кроме славы. А это достанется тебе легко; в наше время слава, как и любовь — вещь покупная. Звезда твоя на восходе, — прощай, изводящий литературный труд, — удовольствие, выгода и отдых вот спутники твоего будущего! Ты счастливчик, — наконец и на твоей улице праздник!

С этими словами, я бросился на мягкую кровать и устроился для сна; засыпая, я еще слышал отдаленные удары грома. Раз мне показалось, что князь звал Амиэля диким, неистовым голосом; потом я вдруг встрепенулся и привстал под впечатлением чьих-то огненных глаз, устремленных на меня. Я продолжал сидеть в постели, стараясь разглядеть окружающий меня мрак, но огонь в камине успел уже потухнуть, я зажег электрическую лампочку — в комнате никого не было. Однако мое воображение до такой степени разыгралось, что раньше, чем мне удалось заснуть, около самого уха мне послышался чей-то свистящий шепот:

— Тише, не беспокойте его. Пусть безумец спит в своем безумстве!..

Глава пятая

На следующее утро я узнал, что «его сиятельство», так называли князя Риманца, жившего в этой гостинице, совершал утреннюю прогулку верхом в парке, а потому мне пришлось выпить утренний кофе наедине. Я пошел для этого в общую столовую гостиницы; мне прислуживали с удивительной предупредительностью, несмотря на мою затасканную одежду, с которой до сих пор я расстаться не мог, так как перемены у меня не было. «В котором часу я изволю завтракать? в котором часу обедать? оставляю ли я за собой комнату, где я провел ночь? Или может быть она не подходящая? Не приготовить ли мне апартаменты в роде тех, которые занимает его сиятельство?» Все эти подобострастные вопросы сперва удивили, потом позабавили меня. Какое-то тайное агентство, очевидно уже распространило слух о моем несметном богатстве, — и вот, каков был результат. Я ответил, что пока мои действия мне самому неизвестны, — через несколько часов, однако, я дам положительные приказания, а пока оставляю комнату за собой. Выпив кофе, я вышел с намерением навестить своих поверенных, но в ту минуту, когда я уже нанимал извозчика, я увидал своего нового приятеля, возвращавшегося с прогулки. Князь был верхом на великолепной кобыле с огненными глазами и твердыми мускулами; видно было, что седок только что остановился после галопа, не достаточного, однако, чтобы утомить свою лошадь. Она кружилась и вертелась между экипажами и телегами, но Риманец безусловно владел ею. Если князь показался мне красавцем накануне вечером, то он еще более понравился мне при дневном свете: легкий румянец оживлял бледность его лица и глаза блестели, радостно оживлённые утренним упражнением. Я подождал приближения князя рядом с Амиэлем, вышедшим на крыльцо как раз в то время, когда подъехал его хозяин. Риманец улыбнулся, увидав меня, и тронул свою шляпу хлыстом в знак приветствия.

— Вы долго спали, Темпест, — сказал он, соскакивая с лошади и бросая уздечку ехавшему за ним конюху. — Завтра, вы должны поехать со мной и присоединиться к «Бригаде Печени», как прозвали модных утренних ездоков. В былое время считалось неприличным говорить о печени и о других внутренних органах нашего существа, а теперь наоборот мы испытываем некоторого рода наслаждение, когда говорим о наших недугах, болезнях и медицинских приемах! А в «Бригаде Печени», вы встретите сразу всех интересных молодых людей, продавшихся дьяволу ради золотого тельца; людей, обедавших до изнеможения и потом ездивших на горячих лошадях для моциона (кстати, я нахожу, что лошади слишком благородные животные для столь мерзкой ноши), надеясь очистить свою испорченную кровь от яда, который они сами влили в нее. Все думают, что я принадлежу к их числу, но они жестоко ошибаются.

И князь погладил свою кобылу, раньше, чем конюх успел отвести ее.

— Зачем же вы ездите с ними? — спросил я, улыбаясь и искренне любуясь его чудным сложением и гордым станом, казавшимся еще величественнее в верховом костюме. — Вы ходячий обман.

— Вы правы, — ответил князь небрежно, — но не я один обманываю ближних в Лондоне. Куда вы собираетесь?

— К поверенным, от которых я получил вчера письмо: «Бентам и Эллис», — это имя их фирмы, чем раньше я повидаюсь с ними, — тем лучше, не правда ли?

— Да, пожалуй, однако подождите, — и князь притянул меня к себе, — необходимо, чтобы вы были при деньгах. Лучше не спрашивать у них денег вперед; право, нет надобности объяснять этим представителям закона, что вы находились накануне голодной смерти, когда получили извещение о наследстве от них. Возьмите мой бумажник, ведь вы обещались позволить мне быть вашим банкиром; а по дороге вам следовало бы зайти к хорошему портному и принарядиться; итак, до скорого…

И князь быстро удалился. Я поспешил за ним, тронутый его предупредительностью и добротой.

— Подождите, Лючио, подождите.

Я в первый раз назвал его по имени; князь остановился как вкопанный.

— Ну что же? — спросил он, глядя на меня с удивленной улыбкой.

— Вы не даете мне времени говорить, — ответил я шёпотом; мы стояли уже в коридоре гостиницы и я не хотел, чтобы посторонние слышали наш разговор. — Дело в том, что у меня деньги есть, — или скорее, что я могу их сейчас достать, — Кэррингтон прислал мне чек в пятьдесят фунтов, — я забыл вам сказать об этом. Это крайне мило с его стороны; возьмите, по крайней мере, чек в виде гарантии, — и кстати, сколько денег в бумажнике?

— Пятьсот фунтов бумагами и золотом — ответил князь кратко.

— Пятьсот? мой добрый друг, это слишком много. К чему мне такая сумма?

— Лучше иметь слишком много, чем слишком мало, — засмеялся Риманец, — дорогой Темпест, не делайте из этого какое-то важное дело. Пятьсот фунтов сущая безделица, вы можете истратить их на какой-нибудь дорожный несессер; отошлите Кэррингтону его чек, — я совсем не уничтожен его щедростью, принимая во внимание, что несколько дней до моего отъезда из Австралии на его долю выпала руда, стоящая минимум миллион.

Я принял это известие с удивлением и даже с некоторым негодованием. Открытая великодушная натура моего старого товарища внезапно омрачилась в моих глазах; отчего он не рассказал мне про свой неожиданный успех? Или он боялся, что я буду надоедать ему денежными просьбами? Должно быть, эти мысли выразились у меня на лице, так как Риманец пристально глядя на меня, сказал:

— Он не известил вас о своем неожиданном счастье? Это не по-дружески. Но я вам уже говорил вчера вечером, что богатство часто портит человека.

— Я убежден, что Кэррингтон не хотел меня обидеть, — заговорил я быстро, — он верно напишет в своем последующем письме об этом. А что касается ваших пятисот фунтов…

— Оставьте их у себя, — прервал меня Лючио с нетерпением, — какое там обеспечение; разве я не имею вас в виде обеспечения?

Я засмеялся.

— Конечно я солидная гарантия, да к тому же я не собираюсь бежать.

— «Бежать от меня?» — повторил князь, окинув меня не то добрым, не то холодным взглядом — не думаю!

И небрежно махнув рукой, он удалился. Я положил бумажник в карман, нанял извозчика и покатил на Базингам-стрит, где размещались мои поверенные.

Приехав в контору, я велел доложить о себе и; был немедленно принят двумя маленькими людьми в порыжелых сюртуках; они и были представителями фирмы. По моей просьбе они послали секретаря уплатить и отпустить моего извозчика, а между тем я вынул из бумажника Лючио десятифунтовую бумажку, прося их разменять ее. Они взялись за это с удовольствием, и мы сразу приступили к делу. Мой умерший родственник, которого я совсем не помнил, но который, как оказалось, видал меня сиротой на руках моей няньки, оставил мне безусловно все свое состояние, не исключая редкой коллекции картин, старинных вещей и драгоценных камней. Его завещание было составлено столь ясно и просто, что не давало повода никаким недоразумениям, и мне объявили, что через неделю или десять дней все формальности будут окончены, и я стану неоспоримым владельцем огромнейшего наследства.

— Вы удивительно счастливый человек, мистер Темпест, — сказал старший представитель фирмы, мистер Бентам, складывая документы, которые мы только что разобрали. — В ваши годы это великолепное наследство может быть величайшим для вас благом, или величайшим проклятием; заранее сказать нельзя. Владение таким несметным богатством налагает большую ответственность.

Это замечание со стороны исполнителя закона, позволявшего себе делать нравственные выводы из моего положения, забавило меня.

— Многие были бы очень рады взять на себя эту ответственность и поменяться со мной, — сказал я небрежно, — вот вы, например?

Я прекрасно понимал, что мои слова неуместны, но сказал их нарочно, чувствуя, что мистер Бентам не имел никакого права напоминать мне об ответственности богатства. Однако, он не обиделся и только искоса посмотрел на меня, с видом ученого ворона.

— Нет, мистер Темпест, нет, — ответил он сухо, — я не пожелал бы поменяться с вами, я очень доволен своим настоящим положением. Мой мозг составляет мне капитал, приносящий достаточные проценты для моих нужд; жить удобно и честно, — вот все, что я требую от судьбы; я никогда не завидовал богатству.

— Мистер Бентам, философ, — заметил его товарищ Эллис, — в нашем звании, мистер Темпест, мы видим такие неожиданные повороты жизни, что, следя за изменчивой судьбой наших клиентов, мы невольно учимся уроку умеренности.

— Это урок, с которым до сих пор я совладеть не мог, — ответил я весело, — сознаюсь, однако, что в данную минуту, я вполне доволен.

Они оба отвесили мне вежливый поклон, а мистер Бентам подал мне руку.

— Теперь, когда дело окончено, позвольте мне поздравить вас, — прибавил он учтиво. — Конечно, если впоследствии вы пожелаете передать ваши дела в другие руки, мой компаньон и я, мы немедленно устранимся. Ваш покойный родственник питал к нам неограниченное доверие.

— Так же, как и я, уверяю вас, — перебил я стремительно. — Пожалуйста, возьмите на себя труд вести мои дела, как вы это делали для усопшего, и заранее прошу вас верить моей глубокой признательности.

Они оба опять поклонились, и на этот раз мистер Эллис тоже пожал мне руку.

— Мы сделаем все возможное, мистер Темпест, неправда ли, Бентам? — Бентам серьезно кивнул головой, — а теперь, как вы думаете, Бентам, сказать или не сказать?..

— Может быть, — ответил Бентам сентенциозно, — лучше было бы сказать.

Я посмотрел на одного и на другого, не понимая, чего они добиваются; наконец, мистер Эллис, нервно потирая себе руки, с нерешительной улыбкой решился объясниться.

— Дело в том, мистер Темпест, что у вашего покойного родственника была какая-то странная идея: — он был умный и рассудительный человек… но если бы он продолжал жить, то кончил бы сумасшествием; это было бы крайне нежелательно, так как помешало бы ему столь разумно распорядиться с своим состоянием… К счастью для вас и для него, он совладел со своей идеей и до последнего своего дыхания сохранил в целости всю свою деловитость и прямолинейность. Но, тем не менее, эта идея ни минуты не покидала его, не правда ли Бентам?

Бентам глубокомысленно посмотрел на черное пятно, украшавшее потолок над газовым рожком.

— Да, да, — вздохнул он, — я думаю, что наш агент был вполне уверен в правильности своего убеждения…

— Но в чем же суть? — воскликнул я в раздражении — Что же? Он, может быть, хотел получить патент на какое-нибудь изобретение, в роде усовершенствованного летательного аппарата, на которое пришлось бы пожертвовать все свое состояние?

— Нет, нет, — и мистер Эллис засмеялся над неправдоподобностью моего предположения. — Нет, дорогой сэр, механические и коммерческие дела не прельщали его. Старик был слишком, как бы это выразить, — слишком настороже перед всяким прогрессом, чтобы тратить деньги на новшества. Видите ли, мне не совсем удобно передать вам то, что в действительности было лишь фантастической выдумкой нервного человека, но откровенно говоря, мы сами не знаем, как он нажил свое огромное состояние, не правда ли Бентам? — Бентам медленно покачал головой, сложив губы в трубочку.

— Он поручал нам большие суммы и советовался насчет наилучшего размещения их, и нам было безразлично откуда явились эти суммы, не так ли Бентам?

Бентам вторично склонил голову.

— Нам поручали деньги, — повторил Эллис, нежно прикладывая концы своих пальцев один к другому, — и мы старались заслужить доверие, действуя с умеренностью и преданностью. И только несколько лет после того, как мы начали заниматься его делами, ваш почтенный родственник открыл нам свое странное, ошибочное убеждение, которое вкратце сводилось к следующему: наш клиент, будто бы, продался дьяволу, и ценой этой сделки и было его огромное состояние!

Я разразился неудержимым смехом.

— Какая глупость, — воскликнул я. — Несчастный! Он, верно, страдал расслаблением мозга; или может быть, просто говорил аллегорически?

— Не думаю, — ответил мистер Эллис полувопросительно и не переставая гладить себе руку, — не думаю, чтобы наш агент употреблял выражение: «продаться дьяволу» в переносном смысле; не так ли, мистер Бентам?

— Я убежден, что нет, — сказал Бентам серьезно, — он говорил о сделке, как о настоящем совершившемся факте.

Я засмеялся, но в этот раз не так весело:

— Что же, мало ли фантазий бывает у людей? ничего нет удивительного, что еще существуют лица, верующие в черта, но для человека вполне рассудительного…

— Да… н… да, — прервал меня Эллис, — ваш родственник, мистер Темпест, был вполне рассудительный человек, и единственная непонятная его идея была именно эта. Может быть, и не стоило об этом говорить… хотя с другой стороны (мистер Бентам верно согласится со мной), все таки лучше, что мы откровенно высказались.

— Это для нас большое облегчение, — прибавил мистер Бентам.

Я улыбнулся, встал и простился с обоими чудаками. Они поклонились мне одновременно; совместная жизнь и работа превратили их чуть ли не в близнецов.

— До свидания, мистер Темпест, — сказал Бентам, — будьте уверены, что мы будем следить за вашими интересами так же усердно, как мы следили за интересами покойника. Если при случае вам захочется с кем-нибудь посоветоваться, мы всегда к вашим услугам. Позвольте вас спросить, не угодно ли вам взять немного денег вперед?

— Нет, благодарю вас, — ответил я и мысленно поблагодарил князя за то, что он поставил меня в столь независимое положение, — я вполне обеспечен.

Мой ответ, кажется, удивил поверенных, хотя вида они не подали. Они записали мой адрес и послали своего помощника открыть мне дверь. Я дал ему гинею, прося его выпить за мое здоровье, на что он радостно согласился, — потом побрел пешком, стараясь верить, что я не болен и действительно владею пятью миллионами фунтов. Завернув за угол, я неожиданно наткнулся на того самого редактора, который накануне возвратил мне мою рукопись.

— Алло, — воскликнул он, увидав меня.

— Алло, — повторил я.

— Куда вы? — продолжал он, — вы, все еще стараетесь пристроить ваш злосчастный роман? Поверьте мне, мой добрый друг, он никуда не годится…

— Нет, годится, — ответил я спокойно, — я намерен издавать его сам.

Редактор встрепенулся. — Как, вы хотите сами издать его? Силы небесные! Да это будет вам стоить шестьдесят — семьдесят, пожалуй, сто фунтов!

— Мне все равно, даже если это будет стоить тысячу.

Лицо редактора вспыхнуло, и глаза удивленно расширились.

— Я думал… простите меня, — проговорил он заикаясь, — я думал, что с деньгами у Вас проблемы.

— Мое положение изменилось, — ответил я сухо.

Растерянный вид моего собеседника и удивительный переворот в моей судьбе, к которому я еще никак не мог привыкнуть, так повлияли на меня, что я не мог удержаться и засмеялся громко, почти истерично. Редактор испуганно оглянулся, как бы желая незаметно улизнуть, я схватил его за руку.

— Послушайте, — сказал я, стараясь пересилить свою истерическую веселость. — Я не сошел с ума, не думайте этого, я просто миллионер! — И я опять неудержимо расхохотался: положение казалось мне чересчур смешным. Но почтенный издатель, по-видимому, действительно был испуган до такой степени, что я сделал над собой усилие и успокоился.

— Даю вам честное слово, что я не смеюсь — это сущая правда! Вчера вечером я нуждался в обеде, и вы, как добрый малый, предложили меня накормить, — сегодня у меня пять миллионов фунтов стерлингов; не смотрите на меня так удивленно, а то с вами сделается удар; как я уже докладывал вам, я теперь издам свою книгу на собственный счет, — и она будет пользоваться успехом, за это я вам ручаюсь. Я не шучу, я говорю серьезно и непоколебимо, как сама судьба. Теперь, сейчас, в моем бумажнике больше денег, чем нужно, чтобы напечатать мой роман.

Я выпустил руку редактора; он отшатнулся изумленный и растерянный.

— Боже мой! — пробормотал он, — это похоже на сон; я никогда ничем не был так поражен, как этим известием.

— Так же как и я, — сказал я, с трудом удерживаясь от второго припадка хохота. — Но странные вещи случаются не только в сказках, но иногда и в действительности. И книга, отвергнутая строителями, — я хочу сказать, чтецами, будет угольным камнем строения, или успехом настоящего сезона! Что вы возьмете, чтобы издать ее?

— Возьму? я? Вы хотите, чтобы я издал ее?

— Да, конечно, отчего же нет? Если я предлагаю вам заработок, неужели стая оплаченных вами чтецов могут помешать вам принять его. Вы не раб, и мы живем в свободной стране. Я знаю, кто занимается приемом рукописей в вашей конторе, — старая дева пятидесяти лет, никогда не любимая и никому не нужная — бездарный литератор, изливающий свою желчь в едких заметках, на полях даровитых сочинений; скажите мне, во имя всех святых, зачем вы доверяете таким некомпетентным лицам? Я заплачу вам за издание, какую хотите высокую цену, и еще набавлю в виде признательности за ваш покладистый нрав. — Ручаюсь вам, моя книга не только создаст мне славу, как автору, но и вам, как издателю. Я буду рекламировать ее во всю, и подкуплю всех критиков… Все в нашем мире возможно, когда есть деньги…

— Подождите, подождите, — перебил меня редактор, — все это так неожиданно, дайте мне возможность обдумать Ваше предложение.

— Даю вам один день на размышления, — перебил я, — но ни секунды больше. Если вы не согласитесь, то я найду кого-нибудь другого, и он наживется вместо вас; вот и вся разница! Будьте умны, мой друг, а пока, доброго Вам дня.

Редактор стремительно бросился за мной.

— Остановитесь; вы говорите так странно, так дико, почти бессвязно. У вас голова совсем вскружилась.

— Да, но в хорошую сторону.

— Боже мой, — и он мягко улыбнулся, — вы не даете мне времени поздравить вас. Поздравляю вас от всей души! — И он сильно сжал мне руку. — А что касается книги, то на самом деле в ней нет крупных недостатков; некоторые рассуждения слишком резки и навряд ли понравятся публике, вот и все. Домашние скандалы составляют в наше время самый благодарный сюжет, но я подумаю и пришлю вам ответ; куда прикажете?

— В «Гранд-Отель», — ответил я, забавляясь внутренне его замешательством, — я знал, что в голове он уже прикидывал цены и размышлял, сколько можно будет с меня стянуть для удовлетворения моего литературного увлечения. — Зайдите сами; приходите просто обедать или завтракать; только предупредите меня, а то рискуете меня не застать. Только не забывайте, я даю вам срок до завтра, в этот промежуток времени вы должны сказать решительное: «да» или «нет».

С этими словами я оставил редактора, тупо смотревшего мне вслед, как будто какое-то невиданное чудовище упало с неба к его ногам. Я продолжал свой путь, внутренне смеясь минувшему разговору, пока удивленные лица встречающихся мне людей не заставили меня прийти в себя и скрыть волновавшие меня мысли. Я шел быстро и, благодаря этому, мое возбуждение улеглось, и я вошел в нормальное состояние флегматичного англичанина, считавшего верхом неприличия выказывать какие-либо чувства. Я употребил остальные часы утра на покупку готового платья, которое на счастье пришлось мне в пору, и дал самый обширный заказ самому дорогому портному Лондона, обещавшему выполнить все скоро и аккуратно. После этого я послал хозяйке моей бывшей квартиры должные ей деньги, с придачей 5 фунтов, в виде благодарности за ее долготерпение и доброту, пока я проживал в ее мрачном доме, и в очень веселом настроении духа, подбодренный моим обновленным платьем, я вернулся в «Гранд-Отель». Встретивший меня лакей с подобострастной учтивостью доложил мне, что «его сиятельство» дожидается меня к завтраку в своих апартаментах. Я направился туда и застал моего нового друга одного в своей роскошной гостиной; он стоял в полном освещении среднего окна и держал в руках длинный хрустальный ящичек, на который смотрел с почти любовной заботливостью.

— Ах, Джеффри, вот и вы, — воскликнул он, — я надеялся, что вы покончите с делами до завтрака, и поджидал вас.

— Чересчур любезно с вашей стороны, — ответил я, обрадованный тем, что он назвал меня по крестному имени. — Что это у вас в руках?

— Один из моих любимцев, — ответил Лючио с легкой улыбкой. — Вы верно никогда ничего подобного не видели?

Глава шестая

Я подошел ближе, чтобы рассмотреть ящичек. Он был просверлен дырочками для свободного обмена воздуха, на дне лежало насекомое с яркими крыльями, раскрашенными всеми цветами радуги.

— Оно живое? — спросил я.

— И живое и до известной степени разумное, — ответил Риманец, — я кормлю его, и оно знает меня; это все, что можно сказать о цивилизованных существах, не так ли? Люди признают лишь тех, кто кормит их? Насекомое вполне ручное и дружелюбное, как видите и, открыв ящик, Лючио бережно протянул свой указательный палец. Блестящее тело жука заискрилось отливами опала, яркие крылья медленно раскрылись и насекомое поднялось и прицепилось к руке своего покровителя. Князь высоко поднял его и, легко размахивая рукой, воскликнул.

— Лети, маленький дух, лети и вернись ко мне.

Жук поднялся к потолку, потом начал кружиться, своим блеском он напоминал чудный драгоценный камень; я следил за ним с восторгом; совершив несколько кругов, насекомое вернулось к своему владельцу и село ему на руку, не пытаясь больше летать.

— Одно общее место гласит, что посреди жизни кроется смерть, — произнес князь, мягко устремив свои темные глаза на блестящие крылья своего любимца, — на самом деле это сказано не вполне правильно: лучше было бы сказать, что посреди смерти кроется жизнь! Это маленькое существо, редкое и любопытное произведение смерти, и не единственное в своем роде. Другие находились в тождественных условиях. Я завладел этим насекомым довольно странным образом; если вам не скучно, то расскажу, как было дело?

— Наоборот, — поторопился я сказать, не отрывая глаз от странного маленького существа, переливавшегося всевозможными радужными красками.

Лючио взглянул на меня, потом приступил к своему рассказу.

— Вот как это случилось: я присутствовал при открытии гроба египетской мумии, — по ее талисманам мы узнали, что это принцесса царской крови. Несколько замечательных украшений были привязаны к ее шее; а на груди лежал кусок битого золота, в четверть дюйма толщины. Все тело было обернуто бесконечным количеством благоуханных покрывал; когда их сняли, то оказалось, что тело посреди груди сгнило, и в пустоте, или гнезде, образовавшемся от процесса разложения, было найдено живым это насекомое, такое же полное жизни и блестящее, как теперь.

Я невольно вздрогнул.

— Ужасно, — сказал я, — сознаюсь, на вашем месте, я не мог бы приручить существо, найденное при таких отвратительных условиях. Я убил бы его.

Князь продолжал на меня смотреть упорно и пытливо.

— Зачем? — сказал он, наконец. — Я боюсь, мой милый Джеффри, что у вас нет склонности к науке. Убить бедняжку, которая нашла жизнь на груди смерти, не жестокая ли это мысль? Для меня это неклассифицированное насекомое служит ценным доказательством (если бы я нуждался в нем) неразрушимости зачатков сознательного существования; у него есть глаза и чувства вкуса, обоняния, осязания и слуха, и оно получило их вместе с разумом из мертвого тела женщины, которая жила и, без сомнения любила, и грешила, и страдала более четырех тысяч лет тому назад!

Он остановился и вдруг прибавил:

— Все таки, откровенно говоря, я с вами согласен и считаю его злым созданием. В самом деле! Но я люблю его не меньше за это. Факт тот, что я сам составил о нем фантастическое представление. Я склонен признавать идею о переселении душ и иногда, чтобы удовлетворить свою причуду, я верю в возможность, что принцесса этого царского египетского дома имела порочную, блестящую и кровожадную душу и что… вот здесь  о н а!

Холодная дрожь пробежала по моему телу. Я посмотрел на своего друга, стоявшего напротив меня в бледном зимнем освещении, с «блестящей и кровожадной душой» на протянутой руке, и мне показалось, что его высокий стан и, удивительная красота дышали чем-то зловещим. Меня охватил необъяснимый ужас, который я приписал впечатлению рассказанной истории, и решив побороть свои ощущения, я стал разглядывать более внимательно волшебного жучка. Его блестящие бисерные глазки сверкали, как мне казалось, враждебно, и я отступил назад, сердясь на самого себя за овладевший мною страх перед этим существом.

— В нем действительно что-то замечательное, — пробормотал я. — Я не удивляюсь, что вы дорожите им, как редкостью. Глаза совсем ясные, почти разумные.

— У нее верно были красивые глаза, — заметил Риманец с улыбкой.

— У «нее»? что вы хотите сказать?

— У принцессы, конечно, — ответил он весело, — у этой милой дамы, часть существа которой, очевидно, перешла в это насекомое, питавшееся исключительно ее телом.

И он положил насекомое в его хрустальное жилище с самой нежной заботливостью.

— Я полагаю, что вы делаете из этого вывод, что ничто в сущности не умирает окончательно?

— Именно так, — сказал Риманец решительно, — мой дорогой Темпест, в том-то и вся беда или благо окружающих нас вещей; ничто не уничтожается бесследно, даже мысль.

Я молчал, следя за тем, как Лючио прятал хрустальный ящичек с его несимпатичной обитательницей.

— А теперь — за завтрак! — воскликнул князь радушно, беря меня за руку, — у вас вид на двадцать процентов лучше, чем когда вы вышли сегодня утром. Заключаю из этого, дорогой Джеффри, что все законные формальности улажены? Что же вы делали все остальное время?

Сидя за столом, с прислуживающим темнолицым Амиэлем, я стал рассказывать свои утренние приключения, и случайную встречу с издателем, вернувшим накануне мне рукопись, но который теперь верно примет сделанное мною предложение. Риманец слушал меня внимательно, изредка улыбаясь.

— Конечно, — сказал он, когда я кончил говорить, — ничего нет удивительного в поведении этого человека. Я даже нахожу, что он выказал необыкновенно много выдержки и приличия тем, что не тотчас же схватился за ваше предложение, — его лицемерное желание подумать, доказывает, что он обладает тактом и предусмотрительностью. Неужели вы воображаете, что существует человек, которого нельзя было бы купить? Мой добрый друг, вы можете подкупить кого угодно, лишь бы вы дали достаточную сумму, и даже папа продаст вам место в раю, если вы только заплатите ему на земле. Ничто в этом мире не получается свободно, кроме воздуха и солнечного сияния, — все остальное вы должны выкупать кровью, слезами, иногда вздохами, но чаще всего деньгами!

Мне показалось, что Амиэль, стоя за стулом своего господина, двусмысленно улыбнулся; инстинктивная неприязнь которую я питал к этому человеку, мешала мне распространяться о своих делах во время завтрака. Я не мог формулировать существенной причины моего отвращения к доверенному лицу князя, но, чтобы я ни делал, чувство оставалось и усиливалось с каждым взглядом на его угрюмое недоброжелательное лицо. Однако, он был вежлив и внимателен, я не мог упрекнуть его ни в чем; но, когда, наконец, поставив на стол кофе, ликеры и коробку с сигарами, он тихо удалился, я почувствовал бесконечное облегчение и вздохнул свободно. Как только мы остались одни, Риманец зажег сигару и, откинувшись в кресле, посмотрел на меня с таким сочувствием, что его красивая наружность показалась мне еще более привлекательной.

— Давайте поговорим, — сказал он, — мне кажется, что в настоящее время, я ваш самый лучший друг; и конечно, я знаю свет лучше вас. Что вы хотите сделать с вашей жизнью, или лучше сказать, на что вы думаете тратить ваши деньги?

Я засмеялся.

— Конечно, я не буду давать сумм на постройку церквей или устройство больниц! Я даже не открою бесплатной библиотеки, так как эти учреждения служат не только центром заразных болезней, но, в большинстве случаев, управляются местными торговцами, которые вследствие этого воображают, что они могут судить о литературе. Мой дорогой князь, я намерен тратить деньги на собственные удовольствия, и уверяю вас, что способов очень много.

Риманец продолжал молча курить, сквозь бледно-сероватые клубы дыма его глаза как-то сверхъестественно блестели.

— С вашим состоянием вы могли бы осчастливить сотни людей… — заметил он.

— Благодарю вас, но пока я предпочитаю быть счастливым сам, — ответил я решительно, — должно быть, я кажусь вам эгоистом, — вы филантроп, я это знаю, — а я далеко нет!

Лючио продолжал упорно смотреть на меня.

— Вы могли бы помогать вашим собратьям в литературном мире.

Я прервал его слова решительным движением.

— Никогда, мой друг, даже если бы небо провалилось! Мои собратья-литераторы отталкивали меня при каждом удобном случае и старались всячески отнять у меня возможность заработать себе кусок хлеба, — теперь моя очередь толкать их, и я выкажу им так же мало жалости, как они выказывали мне: никто не помогал, никто не симпатизировал мне, и я никому ни помогать, ни симпатизировать не стану!

— Месть сладка, — произнес князь сентенциозно, — я советую вам сделаться издателем модного литературного журнала.

— Зачем?

— Как, вы еще спрашиваете? Подумайте, какое будет для вас наслаждение получать рукописи ваших врагов и отвергать их, бросать их письма в мусорную корзину и отсылать их стихотворения, повести, политические статьи с надписью на обороте: «возвращаю с благодарностью» или «для нас не подходящая». Кроме того, вы можете изводить ваших соперников анонимной критикой. Радость дикаря, привесившего к своему поясу двадцатый череп, — ничто, в сравнении с этим! Я сам был издателем когда-то, и знаю это по личному опыту.

Я засмеялся его предложению, сделанному с таким серьезным видом.

— Вы, конечно, правы, — ответил я, — я вполне понимаю все преимущества такого положения, но ведение этого дела слишком сложное для меня, оно связало бы меня по рукам и по ногам.

— Ну, не ведите дело лично, последуйте примеру всех крупных издателей, не работайте сами, — берите только барыши. Вы никогда не найдете ни одного издателя наших крупных журналов, — если вам что-нибудь нужно, — пожалуйте к его помощнику! Сам издатель, смотря по сезону, находится или в Англии, или в Шотландии, или зимует в Египте, — люди воображают, что он ответствен за все, что появляется, в его газете, а большей частью он и не знает, в чем ее содержание. Он полагается на свой штат, а когда этот самый штат находится в затруднительном положении, то ссылается на отсутствие издателя, от которого ничего нельзя решить; между тем издатель мирно проживает за тысячи верст и его никто не беспокоит. Вы могли бы подвести публику этим же способом.

— Да, конечно, — ответил я, — хотя такой способ занятий мне не по сердцу, — если бы у меня было какое-нибудь дело, я бы занимался им усердно, я нахожу, что если работать, так уж во всю.

— Я тоже, — ответил Риманец поспешно, — я сам довольно добросовестный человек, — он улыбнулся, как мне показалось иронически. — Но скажите, как вы намерены наслаждаться своим состоянием?

— Я начну с того, что издам свою книгу, — ответил я, — ту самую книгу, которую никто не хотел печатать, — уверяю вас, я заставлю весь Лондон говорить о ней.

— Весьма возможно, — ответил князь, глядя на меня сквозь облако дыма, — публика Лондона рада покричать, по преимуществу, однако о двусмысленных и нецензурных вещах. А потому, как я докладывал вам раньше, если бы ваша книга была смесью Золя, Гюисманса и Бодлера или ваша героиня представляла бы из себя скромную девицу, считавшую честный брак за унижение, то она, несомненно, пользовалась бы огромным успехом в наши дни Содома и Гоморры.

Тут Лючио внезапно вскочил и, бросив недоконченную сигару в камин, обратился ко мне с видимым возбуждением:

— Отчего с неба не падает огненный дождь на эту проклятую страну? Она созрела для наказания — полная отвратительных существ, недостойных доже мучений ада, куда, сказано, осуждены лжецы и лицемеры! Темпест! Если есть человеческое существо, которого я более всего гнушаюсь, так это тип человека, весьма распространенный в наше время, — человека, который облекает свои мерзкие пороки в мантию широкого великодушия и добродетели. Такой субъект будет даже преклоняться перед потерей целомудрия в женщине, потому что он знает, что только ее нравственным и физическим падением он может утолить свое скотское сластолюбие. Чем быть таким лицемерным подлецом, я предпочел бы открыто признать себя негодяем!

— Потому что у вас благородная натура, — сказал я, — вы исключение из общего правила.

— Исключение! Я? — и Лючио горько засмеялся, — но, положим, вы правы: я исключение среди людей, — по своей честности я принадлежу скорее к животным! Лев не присваивает себе манер голубя, он громко провозглашает свою кровожадность. Даже змея, несмотря на вкрадчивость своих движений, предупреждает о своих намерениях шипением. Вой голодного волка слышен издалека и заставляет запоздавшего в снежных пустынях путешественника торопиться домой, но человек не дает ключа к своим действиям, — зловреднее льва, хитрее змеи и кровожаднее волка, он жмет руку своему товарищу в притворной дружбе и час спустя, пользуясь его отсутствием, оскверняет его клеветой, за улыбающимся лицом он прячет фальшивое, эгоистичное сердце, бросая вызов Пигмее в лицо загадочной Вселенной, он смеется над Всевышним, не замечая, что сам стоит над бездной… Силы небесные! — Тут Лючио остановился и всплеснул руками. — Какое дело Всевышнему до такого неблагодарного слепого червяка, как он!

Его голос прозвучал замечательно звонко; глаза блеснули огненной пылкостью. Смущенный его неожиданной вспышкой, я не заметил, как потухла моя сигара, и продолжал глядеть на него в немом удивлении. Какой у него был вдохновенный вид, какая величественная осанка, как горделиво пылал его огненный взгляд; было что-то исключительно страшное в его вызывающем протесте. Князь поймал мой удивленный взор, и страстный пыл его гнева улегся; он засмеялся, пожав презрительно плечами.

— Я, должно быть, был создан актером, — сказал он небрежно, — время от времени любовь к декламации овладевает мной. И я начинаю говорить, как говорят наши премьеры и члены парламента, повинуясь настроению момента и не веря ни одному слову того, что говорю!

— Я не принимаю вашего опровержения, — ответил я с улыбкой. — Вы верите тому, что говорите, хотя действительно я думаю, что вы человек минуты.

— Неужели? — воскликнул князь. — Как вы умны, Джеффри Темпест, вы поразительно умны! Но вы неправы! во всем мире нет существа менее меня поддававшегося впечатлению минуты и более решительного и непоколебимого в своих намерениях. Верьте мне или не верьте, как хотите, — насильно внушать веру нельзя. Если бы я сказал вам, что я опасный друг, что я предпочитаю зло добру и что я не безвредный наставник для кого бы то ни было, — что бы вы сказали на это?

— Я сказал бы, что вы находите своенравное наслаждение в унижении, — ответил я, вновь закуривая сигару и внутренне забавляясь его серьезностью, — и я продолжал бы любить вас по-прежнему, если не больше, — хотя это было бы трудно!

Лючио уселся в кресло и пристально посмотрел на меня.

— Темпест, вы следуете примеру хорошеньких женщин, — они всегда любят негодяев!

— Но вы не негодяй, — заметил я, с наслаждением затягиваясь сигарой.

— Да, я не негодяй, но во мне много дьявольского.

— Тем лучше, — сказал я, усаживаясь еще более удобно в мягком кресле, — надеюсь, что и во мне тоже есть частица дьявола.

— Вы верите в него? — спросил Риманец.

— В дьявола? Конечно нет!

— Однако, он один из самых выдающихся легендарных лиц — продолжал князь, зажигая другую сигару, — и служит сюжетом многих интересных рассказов. Представьте себе его изгнание из рая! Люцифер, сын Утра! Что за имя! Быть рожденным от Утра! Быть существом, сотканным из прозрачного, беспорочного света, согретым розовым оттенком миллионов восходящих светил! Великолепный и величественный, этот чудный Архангел стоял по правую руку Всевысшего и перед его неутомимыми очами проходили грандиозные создания Божественного Ума. Внезапно, среди кружившихся зачатков, Люцифер увидал новый маленький мир и на нем существо, медленно принимавшее ангельское подобие, — существо, долженствовавшее пройти через все фазы жизни, пока оно одухотворится дыханием Создателя и достижением сознательного бессмертия и вечного блаженства. И Люцифер, полный гнева, обратился к Всевышнему и, позабыв все, в приливе гордости и гнева, воскликнул: «Неужели Ты хочешь превратить это мелкое существо в такого же ангела, как я? Если ты сотворишь человека по, нашему подобию, я погублю и истреблю его, так как он недостоин пользоваться наряду со мной великолепием Твоего Всеведущого Ума и славой Твоей Безграничной Любви!»

А голос Всевысшего таинственно и страшно прозвучал ему в ответ: «Люцифер, сын Утра, ты знаешь, что ни одно пустое необдуманное слово не должно быть произнесено передо Мной! Свобода воли есть дар Бессмертных, а потому ты должен исполнить то, что сказал! Низвергнись, гордый дух с твоего высокого положения, — ты, с твоими последователями, и возвратись только тогда, когда человек искупит твою вину! Всякая человеческая душа, поддавшаяся твоему искушению, послужит новой преградой между тобой и раем; но тот, кто по собственной воле оттолкнет и отгонит тебя, приблизит тебя к твоему потерянному достоянию. Когда мир отвергнет тебя, я прощу и вновь приму тебя, — но не раньше!»

— Я никогда не слышал такого объяснения, — сказал я, — мысль, что человек должен искупить дьявола, мне незнакома.

— Да? — переспросил Лючио. — Во всяком случае, это изложено не менее правдоподобно, чем другие. Несчастный Люцифер. Его наказание бесконечно, и расстояние между ним и раем увеличивается с каждым днем! Человек никогда не поможет ему искупить свою вину. Человек отвергнет Бога с удовольствием, но дьявола — никогда! Принимая во внимание эти странные условия приговора, подумайте, как этот Люцифер, сын Утра, или просто, Сатана, должен ненавидеть человечество!

Я улыбнулся:

— У него остается одно средство: никого не искушать…

— Вы забываете его обет! Сатана обязан сдержать свое слово, — сказал Риманец. — Он поклялся перед Богом, что сгубит человека, и он должен исполнить свою клятву, насколько возможно. Ангелы не могут клясться перед Всевышним и не исполнять своих клятв, насколько это возможно. Люди клянутся постоянно во имя Бога, не имея даже намерения совершить обещанное.

— Все это пустяки, — прервал я нетерпеливо. — Эти старые легенды — полный абсурд. Вы передали рассказ хорошо, как будто вы сами верите в его правдивость, но это лишь потому, что вы умеете говорить красноречиво. В наше время никто больше не верит ни в дьявола, ни в ангелов, — к примеру, скажем… я сам не верю в существование души!

— Я знаю, что вы не верите, — ответил Лючио мягко. — Ваш скептицизм очень удобен; он снимает с вас всякую ответственность. Я завидую вам, ибо как мне не жаль, но я принужден верить в существование души.

— Принуждены? — повторил я. — Это даже смешно; никто не может заставить вас принять за истину пустую теорию.

Лючио посмотрел на меня с загадочной улыбкой, которая скорее омрачила, чем осветила его красивое лицо.

— Правильно, весьма правильно. Во Вселенной нет принудительной силы, — человек верховное, независимое существо, хозяин всего, что видит; он не подчиняется никакой власти, кроме собственной воли! Но я увлекаюсь; оставим религию и психологию и будем говорить о единственном сюжете, достойном интереса — о деньгах! Я вижу, что ваши теперешние планы уже составлены; вы хотите издать книгу, которая должна произвести сенсацию и дать вам славу. Желание скромное. Нет ли у вас более широкого тщеславия? Существует множество способов для достижения того же самого, а именно: чтобы о вас говорили; хотите я вам перечислю их?

Я засмеялся.

— Если хотите…

— Прежде всего, необходимо, чтобы о вас напечатали в газетах и протрубили факт, что вы крайне богатый человек. Я укажу вам агентов, которые занимаются подобными делами; это будет вам стоить от 20 до 30 фунтов.

Я широко раскрыл глаза.

— Неужели это практикуется? — спросил я.

— Да, дорогой друг, как же иначе? — сказал Лючио нетерпеливо. — Неужели вы думаете, что на этом свете что-нибудь делается безвозмездно? — Ради чего эти несчастные трудящиеся журналисты станут обращать внимание публики на вас, если они ничего не получат за свои хлопоты? Если вы не подкупите их, то они обругают вас совершенно бесплатно, — за это я вам ручаюсь. Я знаю одного такого агента, очень достойного человека, который за сто фунтов так искусно сделает свое дело, что через несколько недель, публика будет убеждена, что единственный о ком стоит говорить — это Джеффри Темпест и ваши миллионы, и что после его высочества, принца Валлийского, нет более важного человека, чем вы.

— Поговорите с ним, — пробормотал я лениво, — дайте ему двести фунтов, тогда весь свет будет говорить обо мне.

— После того, как о вас заговорят газеты, — продолжал Риманец, вам обязательно надо проникнуть в так называемое высшее общество, — только тут следует действовать постепенно и с крайней осторожностью. Вы представитесь королеве на первом ее приеме, после чего будет довольно легко достать приглашение к одной из первых леди города, где вы встретитесь с принцем Валлийским. Если вам удастся понравиться его высочеству, или чем-нибудь угодить ему, то тем лучше; я думаю, что это будет не особенно трудно, так как он один из самых популярных принцев Европы. Вскоре после этого вы должны купить себе великолепное поместье и объявить об этом в газетах, а тогда уже вы можете отдыхать на лаврах. Общество подхватит вас, и вы окажетесь в течении!

Я весело расхохотался; его план действий забавлял меня.

— На вашем месте, — продолжал Лючио, — я не стремился бы попасть в парламент. Для карьеры джентльмена этого более не нужно. Но я посоветовал бы вам выиграть Дерби!

— Конечно, — ответил я весело, — предложение ваше великолепно, но трудно исполнимо.

— Если вы хотите выиграть Дерби, — возразил князь спокойно, — то вы выиграете его! Я гарантирую вам и лошадь и жокея. — В его голосе прозвучала такая уверенность, что я нагнулся, чтобы рассмотреть выражение его лица.

— Вы хотите совершить чудо? — спросил я шутливо. — Неужели вы говорите серьезно?

— Испытайте меня, — ответил князь, — если хотите, я запишу лошадь от вашего имени?

— Если не слишком поздно и вам не очень затруднительно, то запишите, — ответил я. — Представляю вам, полную свободу действий, только предупреждаю вас, что я не особенно интересуюсь ни скачками, ни бегами.

— Придется вам изменить ваши вкусы, — ответил князь, — конечно, если вы дорожите мнением английской аристократки, которая ничем другим не интересуется.

Вы не найдете в высшем обществе ни одной дамы, которая не играла бы на тотализаторе… Вы можете произвести сенсацию в литературном мире, но это будет ничто в сравнении с вашей славой, если вы выиграете Дерби. Лично я занимаюсь очень много скачками, я обожаю их. Я присутствую на всех бегах, не пропуская ни одного, я всегда играю и никогда не проигрываю. Но позвольте мне начертать вам дальнейший план действий. После того, что вы выиграете Дерби, вы должны принять участие в гонках яхт, но в последнюю минуту дать выиграть принцу Валлийскому.

Потом вы дадите большой обед, приготовленный первым поваром столицы, и будете кормить Его Высочество под звуки «Британия царит над волнами».

Вы произнесете приветственную речь и результат всего этого будет одно или два приглашения ко двору. Видите, как это все просто и легко складывается; к концу лета вы должны поехать в Гамбург и пить воду, даже если она вам не нужна, а осенью вы соберете общество охотников в вашем новом поместье и пригласите его высочество перестрелять всех ваших фазанов. К тому времени ваше имя будет достаточно известно и вы можете жениться на любой красавице, находящейся в данную минуту на брачном рынке.

— Благодарю вас, — воскликнул я, смеясь от души, — честное слово, Лючио, ваша программа совершенна; вы ничего не забыли.

— Вот все, что требуется для общественного успеха, — продолжал Лючио серьезно, — оригинальность и ум не нужны, лишь были бы деньги.

— Вы забываете мою книгу, — заметил я, — я знаю, что она не лишена ни ума, ни оригинальности. Не может быть, чтобы она не способствовала моему успеху в высших сферах.

— Сомневаюсь, — ответил Риманец, — сильно сомневаюсь. Ваша книга очевидно будет принята благосклонно, как произведение богатого человека, забавлявшегося литературой. Но как я говорил вам раньше, гений редко развивается под влиянием богатства; кроме того, высшее общество не может выбить себе из головы, что литература-произведение низших классов… «этот сорт людей так интересен», говорят обладатели синей крови, как бы извиняясь, что они знакомы с каким-нибудь литератором. Вы легко можете себе представить аристократку времен Елизаветы, говорившую своей подруге: «— Вам все равно, моя милая, если я приведу вам некоего Вильяма Шекспира? Он пишет пьесы и чем-то занимается в театре Глобуса, я даже подозреваю, что он играет на сцене! Бедняжка, он почти без средств, но эти люди всегда забавны!» Вы же, мой дорогой Темпест, далеко не Шекспир; но ваши миллионы дадут вам больше успеха, чем великому трагику. Вам не придется искать покровительства или заучивать реверанс для милорда или миледи; эти высокопоставленные лица будут слишком счастливы занять у вас денег, если вы на это согласитесь.

— Я не буду ни давать взаймы, ни дарить, — сказал я.

— «Ни дарить», — повторил Лючио и его глаза одобрительно сверкнули.

— Я очень рад, — продолжал он, — что вы не намереваетесь тратить ваших денег на так называемые добрые дела; это очень разумно. Тратьте на самого себя и ваши траты все-таки принесут пользу многим. К сожалению, я действую иначе. Я помогаю благотворительным обществам, отзываюсь на воззвания и даю пособия неимущему духовенству.

— Это меня трогает, — перебил я его, — тем более что судя, по вашим словам, вы не христианин.

— Нет, — сказал Риманец, и в его голосе послышалась насмешка. — Но вы не понимаете моих мотивов. Многие протестантские священники стараются погубить религию, кто лицeмepиeм, кто жадностью, и когда они ищут моей поддержки для такой благой цели. — Я даю, не считая.

Я засмеялся.

— Вы не можете не шутить, — сказал я, бросая в камин окурок сигары. — Я вижу, что вы любите смеяться над собственными добрыми делами.

Я не докончил, так как в эту минуту вошел Aмиэль, неся телеграмму на серебряном подносе. Открыв ее, я увидал, что она от моего редактора; содержание было следующее:

«С удовольствием принимаю книгу; пришлите немедленно рукопись».

Я торжественно показал депешу князю; он улыбнулся.

— Конечно! разве вы могли ожидать другого ответа? Только ваш издатель должен был бы редактировать свою телеграмму иначе. Я не думаю, что он принял бы вашу книгу с удовольствием, если ему пришлось бы потратить свои деньги. — «С yдoвoльcтвиeм принимаю деньги за печатание вашей книги», вот настоящий смысл его послания. Ну, что же вы намерены делать?

— Я займусь этим сейчас, — ответил я и весь затрепетал от предвкушаемого наслаждения при мысли, что приближается час, когда я могу отомстить своим врагам. — Надо напечатать книгу как можно скорее; я с удовольствием сам займусь всеми подробностями, а что касается других моих планов…

— Предоставьте их мне, — сказал Риманец, кладя свою красивую белую руку мне на плечо. Предоставьте их мне и будьте уверены, что я подыму вас до самой высоты светского тщеславия. Это будет зрелище, возбуждающее зависть людей и удивление ангелов!

Глава седьмая

Следующие три-четыре недели пролетели в каком-то вихре возбуждения; когда они пришли к концу, я с трудом узнал себя, бедного труженика, в беспечном расточительном светском лентяе, в которого я превратился; изредка мое ужасное прошлое поднималось перед моим умственным взором, и я узнавал его с чувством омерзения; я видел себя опять усталым, голодным и скверно одетым, быстро писавшим в своей убогой квартирке, — но, несмотря на все свое несчастье, я тогда был утешен чудными мыслями, которые превращали бедность в красоту и одиночество в любовь. Теперь же дух творчества во мне дремал, я ничего не писал и ни над чем не задумывался. Но я чувствовал, что эта умственная апатия лишь проходящее явление, нечто вроде каникул, заслуженных мною моими долгими страданиями. Моя книга почти уже вышла из печати и может быть из всех удовольствий, испытанных мною, самое большое было именно корректура печатанных листов, по мере того, как я получал их из редакции. Но даже самодовольное чувство автора имело свою обратную сторону; в данном случае, мое огорчение несло довольно оригинальный характер. Я читал свое произведение с удовольствием; в этом случае не отставал от современных писателей, которые все восторгаются своими сочинениями, — но мой самодовольный литературный эгоизм был смешан с чувством непонятного удивления и даже недоверия, так как моя книга была написана восторженно и с чувством, излагая идеи и теории, в которые я лично не верил. Как это могло случиться? спрашивал я себя, я даю публике совершенно ложное понятие о себе. Я задумался над этим; вопрос показался мне затруднительным. Как я мог написать эту книгу, шедшую в разрез со всеми своими теперешними убеждениями? Мое перо сознательно или бессознательно начертало то, от чего мой рассудок совершенно отказывался, — я говорил о существовании Бога и о непременном прогрессе человечества, тогда как безусловно отрицал и одно, и другое; когда я позволял себе мечтать о таких возвышенных и глупых теориях, я был беден, голоден и одинок; вспомнив эти обстоятельства, я немедленно приписал им свое ложное вдохновение. Но было нечто увлекательное в скрытом учении моей книги и как-то раз, окончив корректуру готовых печатных листов, я подумал, что мое произведение нравственно стояло гораздо выше меня самого. Эта мысль причинила мне минутное страдание, — я оттолкнул от себя бумаги, нетерпеливо встал и подошел к окну. Шел сильный дождь, и улицы были черны от толстого слоя мокрой грязи, — весь вид был бесконечно грустен, и мысль, что я богатый человек, нисколько не уничтожила чувства непонятной тоски, которое внезапно овладело мной. Я был один; я занимал в гостинице целый ряд комнат недалеко от князя Риманца; я также имел своего камердинера, славного малого, которого я полюбил за то, что он питал такое же инстинктивное отвращение к Амиэлю, как и я. У меня также была своя карета с парой рысаков, свой личный кучер и выездной, так что князь и я, несмотря на всю нашу дружескую близость, не рисковали мешать друг другу и имели каждый свое отдельное хозяйство. Но в этот злосчастный день я был в более тоскливом настроении, чем в самые скверные часы прошлого, несмотря на то, что в действительности я не имел ни малейшего повода к огорчению. Мое состояние было в моих руках, я пользовался великолепным здоровьем, и у меня было все, чего я мог желать, и к тому же еще сознание, что если мои желания увеличатся, у меня достаточно средств, чтобы удовлетворить их. Под надзором Лючио меня так ловко рекламировали, что я увидал свою фамилию почти во всех лондонских газетах; про меня говорили, как про «нашего знаменитого миллионера». И для пользы публики, к сожалению, несведущей в этих делах, я могу пояснить, как неприкрашенную истину, что за четыреста фунтов стерлингов хорошо известное «агентство» гарантирует помещение все равно какой, лишь бы не пасквильной, статьи, не менее, как в 400 газетах. Этим объясняется многое, и между прочим, почему имена некоторых авторов постоянно попадают на глаза публики, а другие, более заслуживающие внимания, никогда! Заслуги тут не при чем, деньги играют первую роль. Постоянное появление моего имени в печати с описанием моей наружности, моего литературного таланта и намеком на мои миллионы (все это было написано самим Лючио и передано в агентство рекламы с уплатой вперед), привело к тому, что я получал безграничное число приглашений на всевозможные общественные и артистические собрания и столько же прошений от бедных.

Я был принужден иметь своего секретаря, занимавшего комнату в той же гостинице, как я, и работавшего почти целый день. Конечно, я отказывал категорически всем денежным просьбам, никто не помог мне во время моей нищеты, кроме моего старого товарища Боффлза, никто, кроме него, не выразил мне даже искры симпатии, — я решил теперь быть таким же жестоким и бессердечным, как они. Я почувствовал какое-то сильное наслаждение, прочитав письма двух или трех литераторов, просящих у меня место секретаря или компаньона, а в крайнем случае немного денег в долг, чтобы помочь им перенести тяжелое переходное время; один из этих просителей был как раз журналист в одном из известных вестников, который когда-то обещал достать мне работу а, вместо этого, как я узнал впоследствии, отговорил редактора дать мне занятие. Он, конечно, ни одной минуты не воображал, что Темпест миллионер и Темпест, умирающий с голоду литератор — один и тот же человек; — вообще мало кто думает, что богатство может выпасть на долю автора. Я написал ему сам, дав ему понять то, что по моему он должен был знать; и поблагодарил его с некоторой иронией за его дружескую помощь в тяжелое для меня время, — сознаюсь, что в ту минуту я испытал всю сладость мести! Конечно, я больше про него не слыхал; но думаю, что мое письмо не только удивило его, но и возбудило в нем разные мысли.

Но, несмотря на все эти преимущества, откровенно говоря, я не был счастлив. Я сознавал, что все удовольствия в мире к моим услугам и все же, стоя у окна и наблюдая за упорно лившим дождем, я чувствовал, что в нашей жизни больше горечи, чем сладости. Например, я наполнил газеты осторожно редактированными видными объявлениями о своей книге, и вспомнил, как во времена бедности я мечтал об этом; теперь же они не доставляли мне никакого удовольствия. Мне даже надоело видеть свое имя в газетах. Конечно, я ожидал многого от публикации своей книги и с нетерпением ждал, когда она выйдет, но сегодня даже эта мысль утеряла свою прелесть, благодаря только что испытанному неприятному впечатлению, что суть романа идет в разрез с моими внутренними убеждениями. Туман медленно подымался, застилая и без того темные от дождя улицы; с чувством омерзения к себе и погоде, я отошел от окна и уселся в кресло у камина; помешав уголь так, что он загорелся ярким пламенем, я начал думать что бы предпринять, чтобы развеять меланхолию, которая, как туман Лондонских улиц, угрожала заполонить мой ум.

Кто-то постучался в дверь; в ответ на мое нетерпеливое «войдите» явился Риманец.

— Как, Темпест, вы в темноте? — воскликнул он радушно, — почему вы не зажгли свет?

— Этого огня достаточно для моих дум, — ответил я сердито.

— А, вы думали? — спросил он, смеясь. — Не думайте! это прескверная привычка. Никто теперь не думает; нынешнее поколение этого не выдерживает, головы слишком слабы; стоит только подумать, и вся гармония общественного строя внезапно исчезает; к тому же это прескучное занятие.

— Я сам это нахожу, — ответил я мрачно, — Лючио, что-то во мне неладно…

Глаза князя сверкнули, и полунасмешливо, полувопросительно уставились на меня.

— Неладно? — не может быть! Разве вы не один из самых богатых людей мира?

Я пропустил иронию мимо ушей.

— Послушайте, мой друг, — сказал я серьезно. — Вы знаете, что последние две недели я был занят корректурой своей книги?

Он утвердительно кивнул головой.

— Я почти докончил свой труд и пришел к заключению, что книга — не я, она нисколько не передает ни моих убеждений, ни моих мыслей, и я не могу понять, каким образом я мог написать ее.

— Вы находите ее глупой? — спросил Лючио с видимым участием.

— Нет, — ответил я с нескрываемым возмущением, — я не нахожу ее глупой.

— Скучной?

— Нет, она не скучна.

— Сентиментальна?

— Нет.

— Ну что же, мой друг, если книга ваша ни глупа, ни скучна и ни сентиментальна, так в чем же дело? — воскликнул весело Лючио.

— Дело в том, что она выше меня; — я говорил с горечью; — несравненно выше. Теперь я не мог бы написать её. Удивляюсь, как я и тогда был способен на это. Лючио, я пожалуй, говорю глупости, но мне кажется, что я нравственно стоял выше, когда писал эту книгу: я стоял на высоте, с которой с тех пор упал.

— Мне жаль это слышать, — ответил князь. — Судя по тому, что вы говорите, вся беда в том, что вы писали высокопарно. Это нехорошо, очень нехорошо. Ничего не может быть хуже писать о высших чувствах и стремлениях — великое прегрешение, и критики вам этого никогда не простят. Я от всей души сочувствую вам, мой друг; я не воображал, что вы в таком отчаянном положении.

Я засмеялся, несмотря на мое угнетение.

— Вы неисправимы, Лючио! — сказал я. — Но ваша веселость действует на меня ободряюще. Я хотел лишь объяснить вам, что в моем творчестве проведена мысль, которую я будто бы разделяю, а на самом деле это не так; мое я, мое теперешнее я, нисколько не симпатизирует ей. Должно быть с тех пор я изменил свои возвышения.

— Изменили? Еще бы не изменить! — и Лючио захохотал. — Обладание пятью миллионов фунтов должно повлиять на человека или в хорошую, или в дурную сторону. Но, по-моему, вы тревожитесь совсем напрасно. Вы можете прожить столько, и не встретить автора, писавшего то, что он в действительности думает. Когда это бывает, писатель становится бессмертным! Наша планета слишком ограничена, чтобы вместить больше одного Гомера, одного Платона, одного Шекспира.

Итак, не тревожьтесь. Вы не подходите ни к одному из них. Вы принадлежите веку, Темпест, а наш век — недолговечный век декадентства. Всякая эра, в которой любовь к деньгам господствует над всем остальным, гнила с самого корня и должна погибнуть! История нас учит этому; к сожалению, никто не внимает ее голосу. Приметьте особенности нашего времени. — Искусство подчиняется любви к деньгам, — литература, политика, религия также; вы не можете миновать общей болезни и никто не способен уничтожить сразу это зло, менее всего вы, с таким избытком богатства.

Князь приостановился; я упорно молчал, глядя на красные угольки в камине.

— Прибавлю лишь одно, — продолжал Лючио тихим, почти грустным голосом; — оно, пожалуй, покажется вам смешным, — однако это неоспоримая истина! Для того, чтобы писать с чувством, — вы должны чувствовать! Когда вы писали вашу книгу, вы были в состоянии человека-ежа, до такой степени была развита ваша чувствительность. Вы были покрыты иглами, которые и отозвались на все явления приятные и неприятные, воображаемые и настоящие. Некоторые люди стремятся к таким ощущениям; другие же предпочитают не испытывать их теперь же, как человек-еж, вы не имеете больше повода для страха, негодования или самозащиты; ваши иглы притупились в приятном бездействии, и вы почти перестали чувствовать… Вот и все! Перемена взглядов, на которую вы жалуетесь, — легко объяснима. — Вы ничего не чувствуете и удивляетесь тому, что было время, когда вы чувствовали… Спокойная уверенность его тона раздражала меня.

— Неужели вы считаете меня вполне бездушным? — воскликнул я, — вы ошибаетесь, Лючио; я чувствую и очень сильно!

— Что вы чувствуете? — спросил Риманец, пристально глядя, на меня. — В нашей столице сотни несчастных, которые умирают с голоду, сотни женщин и мужчин на краю самоубийства, — что же вы чувствуете по отношению к ним? Разве их горе тревожит вас? Сознайтесь, что нет, — вы никогда не думаете о них, да и зачем бы вам думать? Одно из самых больших преимуществ богатства, — это возможность удалить от себя зрелище чужих страданий и невзгод.

Я ничего не ответил; — в первый раз я возмутился правдивостью его слов, именно потому, что они были правдивы. Увы, Лючио, если бы я знал тогда то, что я знаю теперь!

— Вчера, — продолжал он тем же тихим голосом, — ребенок был раздавлен как раз напротив нашей гостиницы. Это был лишь бедный ребенок, — заметьте это «лишь»… Его мать с криками выбежала из боковой улицы как раз в то время, когда увозили бесформенную массу маленькой жертвы. Она дико разводила руками и отталкивала людей, желавших увести ее. Потом с криками раненого животного несчастная упала навзничь мертвая! Это была лишь бедная женщина, — еще одно «лишь». В газете явились три строки под заглавием: — «Печальный случай». Наш швейцар был свидетелем всей сцены: он стоял на пороге и следил за происходившим со спокойным равнодушием зрителя в театре. Ни один мускул его лица не дрогнул и ничто не изменило спокойного величия его положения, — однако десять минут спустя он весь засуетился, усаживая вас, мой милый Джеффри, в вашу карету. Это набросок из современной жизни, а наряду с этим, религия говорит, что мы все равны перед Господом Богом! Но это нас нисколько не тревожит; мы давно перестали задумываться над тем, каковы мы должны быть в глазах Божьих. Я рассказал вам все это не для морали. Я просто передал вам печальный случай и убежден, что вы нисколько не жалеете ни ребенка, которого раздавили, ни матери, умершей внезапно от разрыва сердца. Пожалуйста, не говорите, что вы жалеете о них, я знаю, что это неправда.

— Как можно жалеть о людях, которых мы не видим и не знаем? — начал я.

— Именно, — перебил Лючио, — как это возможно? Вот вам еще одна неопровержимая истина; как можно чувствовать наше я, когда оно находится в таких удобных условиях, что ничего не сознает кроме животного удовлетворения? Итак, мой дорогой Джеффри, вы должны довольствоваться тем, что ваша книга — отражение вашего прошлого. Вы тогда находились в чувствительном периоде вашей жизни, теперь же вы обложены толстым слоем золота, защищающим вас от постороннего влияния, в былое время многое волновало и расстраивало вас, пожалуй, даже заставляло вас кричать от возмущения; в приливе жестокого страдания вы могли бы протянуть руки и схватить, конечно бессознательно, крылатое существо, называемое славой… Но увы… вы перестали страдать!..

— Вы должны были бы быть оратором, — заметил я, вставая со своего места и начиная ходить взад и вперед по комнате. — Но для меня ваши слова неутешительны, и я не думаю, чтобы они были верны. Слава достигается довольно легко.

— Простите мое упорство, — перебил меня Лючио, как бы извиняясь. — Известность достигается легко, очень легко. Несколько критиков, которых вы угостите хорошим обедом с дорогими винами, дадут вам известность. Но слава, — это голос всей цивилизованной публики, всего света.

— Публика, — повторил я презрительно, — публика любит только дрянь.

— В таком случае жаль, что вы обращаетесь к публике, — ответил князь, улыбаясь. — Если вы такого плохого мнения о ней, зачем вы даете ей плоды вашего мозга? Она недостойна столь редкого подарка.

— Не берите пример с неудавшихся авторов, которые, изведенные невозможностью продать свои произведения, изливают желчь, на безответную публику. Однако эта самая публика — лучший друг автора, и самый верный критик. Но, если вы предпочитаете презирать ее совместно с литераторами, создавшими «Общество взаимного Почитания», я вам скажу, что надо сделать: напечатайте двадцать экземпляров вашей книги и раздайте их главным писателям обозрений; после появлений критических статей, за которые я отвечаю, ваш редактор должен объявить в газетах, что первое и второе большие издания нового романа Джеффри Темпест иссякли, — сто тысяч экземпляров были проданы в одну неделю! Если это не разбудит мир, то я буду поражен.

Я засмеялся; его веселье невольно заражало меня.

— Этот план не хуже многих, которыми пользуются современные издатели, — сказал я. — Громкая реклама литературных товаров, напоминает мне неустанные крики мелких торговцев. Но я до этого не дойду, — я достигну славы законным путем, если это только возможно.

— Но это невозможно, — объявил Лючио с широкой улыбкой. — Вы слишком богаты, одно это уже незаконно в литературе, любящей украшаться бедностью, как иной цветком в петлице! Сражение будет неравное. Факт, что вы миллионер, конечно, сначала склонить весы в вашу сторону. Свет не может противостоять деньгам. Если какой-нибудь бедняк выпустит книгу одновременно с вашей, то у него не будет и тени успеха. За рекламу ему будет невозможно заплатить и критиков он также не сможет угостить обедом. А если бы на деле оказалось, что у него больше таланта, чем у вас, и, несмотря на это, вы бы пользовались успехом, а он нет, то ваш успех был бы незаконный. Но все это неважно; в искусстве, как ни в чем другом, в конце концов, хорошее берет верх.

Я ничего не ответил, но, встав со своего места, подошел к столу, свернул корректированные мною тексты и, написав адрес типографии, позвал своего человека Морриса и приказал ему немедленно отправить их по назначению. Сделав это, я обернулся к Лючио и увидал его все еще сидевшим перед камином; в его позе было что то грустное: одной рукой он прикрывал глаза, чтобы защитить их от ярко-красного пламени. Я пожалел, что высказанные им горькие истины возбудили во мне хотя бы минутное раздражение и, подойдя к нему, я ласково взял его за плечо.

— Ну что же, Лючио? — спросил я, — теперь вы в меланхолии! мое настроение заразило вас?

Опустив руку, он взглянул на меня; его большие глаза блестели, как у нервной женщины.

— Я задумался, — сказал он с чуть слышным вздохом, — задумался над своими последними словами: «что, в конце концов, все хорошее берет верх». Действительно в мире искусства это так; шарлатанство и подделка не приняты богами Парнаса. Но что касается другого — это неправильно: Например, никогда я не возьму своего; никогда себя не оправдаю! Временами, мне жизнь более ненавистна, чем кому-либо другому.

— Может быть, вы влюблены? — спросил я, улыбаясь.

Князь вздрогнул.

— Влюблен?.. Я? Силы небесные! Да от одного лишь предположения я встрепенулся, как ужаленный. Влюблен ли я? Во всем мире нет женщины, способной вызвать во мне хоть тень любви. Женщина — большая кукла с розовыми щеками и длинными волосами, частенько даже не своими! А что касается современных атлеток, играющих в теннис, я не считаю их за женщин. Это просто неестественные зачатки нового пола. Дорогой Темпест, я ненавижу женщин. Вы бы возненавидели их также, если бы знали их, как я. Они сделали меня тем, чем я есть и заставляют меня оставаться таким же!

— В таком случае они заслуживают похвалы, — заметил я.

— Вы делаете им честь.

— Да действительно, — ответил Лючио медленно. Легкая улыбка скользила по его лицу и глаза искрились холодным блеском алмаза, блеском, замеченным мной уже несколько раз. — Верьте мне, я никогда не стану оспаривать у вас, мой милый Джеффри, столь ничтожный подарок, как любовь женщины, — она не стоит борьбы. Кстати о женщинах: припоминаю, я обещал лорду Эльтону привести вас в его ложу сегодня вечером. Это разорившийся вельможа, страдающий подагрой и пропитанный портвейном; его дочь, леди Сибилла, считается первой красавицей в Англии. Ее начали вывозить в прошлом году, и она пользовалась выдающимся успехом. Вы поедете?

— Я в полном вашем распоряжении, — ответил я, с радостью хватаясь за первый предлог, чтобы избегнуть тоски одиночества и остаться в обществе Лючио, разговор которого, несмотря на всю его ядовитость, очаровывал меня и укоренялся в моей памяти. — Когда и где мы съедемся?

— Переоденьтесь; а потом приходите обедать ко мне, — ответил князь, — мы поедем в театр вместе. Пьеса все на тот же избитый сюжет; это — панегирика падшей женщины, ставшей почему-то образцом нравственности и доброты. Пьеса сама по себе не представляет интереса, но, пожалуй, леди Сибилла вознаградит нас.

Лючио опять улыбнулся; яркое пламя в камине потухло, оставляя лишь темно-красное тусклое пятно, — мы были почти в темноте. Я тронул электрическую кнопку, вся комната мгновенно озарилась, — я взглянул на князя, и его удивительная красота вновь поразила меня, как нечто странное, почти сверхъестественное… — Вы не замечали, что люди пристально рассматривают вас, когда вы проходите, — спросил я внезапно и стремительно.

Лючио засмеялся.

— Конечно, нет! Зачем они стали бы смотреть на меня? Каждый человек так занят своими делами и так много думает о самом себе, что он не потеряет из вида своего «ego», даже если бы сам чёрт погнался за ним. Женщины иногда смотрят на меня, как они вообще смотрят на всех более или менее благовидных мужчин.

— Я их не виню, — ответил я, любуясь его великолепным станом и изящной головой, как я бы любовался хорошей картиной или статуей. — Что же, леди Сибилле вы тоже благовиден?

— Леди Сибилла никогда не видела меня — ответил Риманец, — и я сам видел ее только издалека. Граф и пригласил нас сегодня в театр, чтобы познакомить с дочерью.

— Ха, ха! — воскликнул я, шутя, — старик хочет выдать ее замуж!

— Да, должно быть, — я знаю, что леди Сибилла продается, — ответил князь с обычным холодным цинизмом, придававшим твердое, почти жестокое выражение красивым чертам его лица, — До сих пор предлагаемые цены были недостаточно высоки. Но я покупать не буду; как я уже говорил вам, Темпест, я женщин ненавижу!

— Серьезно?

— Вполне серьезно; женщины всегда вредили мне. И я ненавижу их, тем более, что они одарены огромной силой добра, и пренебрегают этой силой, вместо того, чтобы пользоваться ею. Они вполне сознательно наслаждаются грубыми, отталкивающими наслаждениями жизни, и мне это противно. Они гораздо менее чувствительны мужчин, и конечно бессердечнее их. Они матери человеческого рода и за недостатки рода мы можем их благодарить. Вот еще одна причина моей ненависти к ним.

— Неужели вы требуете от человечества совершенства? — спросил я удивленно. — Это невозможно.

Князь призадумался.

— Во Вселенной все совершенство, — сказал он, наконец, — кроме человека. Вы никогда не задумывались над вопросом, отчего человек единственное пятно, единственное несовершенство Вселенной?

— Нет, Я об этом не думал, — ответил я, — я принимаю факты, как они есть.

— Я тоже, — и князь резко отвернулся, — до свидания. Мы обедаем через час, не забудьте.

Дверь отворилась, закрылась, его уже не было. Оставшись один, я задумался над странным нравом князя, — философская теория, любовь к свету, чувствительность, ирония и цинизм все это как-то странно смешивалось в этом выдающемся таинственном человеке, внезапно ставшим моим лучшим другом. Почти месяц уже прошел со дня нашего знакомства, но я не был ближе к разгадке его характера, чем в начале. Однако я восторгался им более, чем когда либо, и если бы мне пришлось внезапно лишиться его общества, жизнь потеряла бы для меня половину своей прелести. Несмотря на то, что я был окружен новыми друзьями, привлеченными блеском моих миллионов, как бабочки ярким светом огня, я ни к кому не питал такой симпатии, как к этому властному, то жестокому, то ласковому товарищу, считавшему жизнь безделицей и меня ненужным ее звеном.

Глава восьмая

Я думаю, что ни один мужчина не забывает первого раза, когда он встречается с воплощением безукоризненной красоты…. Он пожалуй видал много хорошеньких женщин; ослепительный цвет лица или очаровательный выгиб грациозной фигурки не раз привлекали его, но все это были лишь мимолетными намеками на совершенство…. Когда-же эти впечатления соединяются в одну точку, когда все неясные грезы воплощаются в одном живом существе, которое гордо глядит на него с высоты своей девственной чистоты, то он теряет голову перед восхитительным видением и делается рабом своей страсти. И так ничего нет удивительного в том, что я почувствовал себя униженным и покоренным, когда Сибилла Эльтон, медленно подняв свои фиолетовые глаза, посмотрела на меня сквозь завесу темных ресниц с тем неописуемым выражением не то участия, не то равнодушия, которое хотя и считается признаком благовоспитанности, но в большинстве случаев обескураживает и даже отталкивает откровенных и чувствительных людей. Итак, повторяю, взгляд леди Сибиллы отталкивал, но и очаровывал меня. Риманец и я мы вошли в ложу лорда Эльтона между первым и вторым действиями; увидав нас, граф, обыкновенный старичок с лысой головой, красным лицом и большими бакенами, встал с своего места и любезно приветствовал нас, пожав руку князя с особенным радушием… Впоследствии я узнал, что Лючио одолжил ему 10 тысяч фунтов стерлингов, что и объясняло, более чем радушный шлем графа. Леди Сибилла осталась неподвижной и только после того как старик довольно резко обратился к ней со словами: «Сибилла, князь Риманец и его друг мистер Джеффри Темпест», она обернулась и, окинув нас тем холодным взглядом, о котором я говорил выше, чуть заметно наклонила голову в знак приветствия. Ее удивительная красота ошеломила и меня; я не знал, что сказать и молча смотрел на нее в приливе необъяснимого волнения. Старый граф сделал какое-то замечание насчет пьесы, но я едва расслышал его слова. Оркестр играл что-то невероятное, как всегда, во время антракта оглушительный шум медных инструментов звенел у меня в ушах, как бурные волны моря. — Я ничего не сознавал, кроме чарующей прелести девушки, сидящей предо мной в открытом белом платье с брильянтами в волосах, которые блестели как капли росы на лепестках душистой розы. Лючио заговорил с ней, и я прислушался.

— Наконец, леди Сибилла, — сказал он, почтительно наклоняясь к ней, — наконец, я имею честь познакомиться с вами. Я видел вас часто, как видят звезды — издалека.

Леди Сибилла улыбнулась, но столь холодной улыбкой, что углы ее красивых губ едва заметно поднялись.

— Мне кажется, что я никогда вас не видела — ответила она, — но все-таки в вашем лице есть что-то знакомое. Отец постоянно говорил о вас, — само собой разумеется, что его друзья — мои друзья!

Князь поклонился.

— Говорить с леди Сибиллой великая честь, — сказал он, — но быть ее другом, значит вернуться в потерянный рай!

Леди Сибилла вся вспыхнула, потом побледнела; легкая дрожь прошла по ее телу, и она протянула руку за своей накидкой. Риманец бережно окутал ее дивные плечи душистыми складками шелковой ткани, — как я завидовал ему в исполнении этой легкой задачи, — потом Риманец обернулся ко мне.

— Не сядете ли вы сюда, Джеффри? — сказал он, указывая на свое место, — мне надо поговорить по делу с лордом Эльтоном.

Овладев собой, я поспешил воспользоваться удобным случаем: мое сердце радостно застучало, когда красавица ласково и как бы поощряюще, улыбнулась мне.

— Вы, большой друг князя Риманца? — мягко спросила она, когда я уселся.

— Да, мы очень дружны, — ответил я, — он чудный собеседник.

— Я думаю, — сказала леди Сибилла, взглянув на Лючио, который что-то доказывал старому графу, — он поразительно хорош собой.

Я ничего не ответил. Конечно, удивительная красота Лючио не подлежала сомнению, но чувство зависти овладело мной. Ее замечание показалось мне столь же неуместным, как когда человек, имея перед собой красивую женщину, громко восхищается перед ней красотой ее подруги. Я, конечно, не задумывался над своей внешностью, хотя знал, что физически стоял выше общего уровня людей. Чувствуя себя почему-то обиженным, я не прервал наступившего молчания и через некоторое время занавес для второго действия поднялся. Сцена была сомнительного свойства: женщина с «прошлым» играла в ней главную роль. Тенденция пьесы возмущала меня, и я взглянул на моих компаньонов, желая усмотреть на их лицах выражение негодования. Но на изящных чертах леди Сибиллы не было и тени неодобрения, — ее отец даже высунулся из ложи, видимо не желая пропустить малейшей подробности пьесы, а Риманец словно застыл, так что было невозможно угадать его впечатления.

Женщина с «прошлым» продолжала излагать свои истерично-ложные доводы, и «первый любовник» уверял ее, что она воплощение долготерпения и ангельской чистоты; занавес опустился под дружным громом аплодисментов, гармония которого была нарушена лишь одним резким свистком из райка.

— Англия пошла вперед, — заметил Риманец слегка насмешливым голосом. — В былое время засвистали бы эту пьесу, как нечто вредное и могущее развращающе действовать на толпу. Теперь же единственный протестующий голос принадлежит представителю низшего класса.

— Вы демократ, князь? — спросила, леди Сибилла, лениво обмахиваясь большим веером.

— Нисколько; но ее преклоняюсь перед достоинством не денежным, а интелектуальным. На этом поприще развивается новая аристократия. Когда высшее сословие растлевается, оно падает и делается низшим, а когда низшее сословие воспитывает себя и стремится к совершенству, оно поднимается и делается высшим, это закон эволюции.

— Но, Боже мой, — воскликнул лорд Эльтон, — неужели вы находите эту пьесу грубой или безнравственной? Это просто реальный этюд современной жизни. И все эти женщины, эти бедняжки с сомнительным прошлым, очень интересны!

— Очень, — тихо прибавила его дочь. — Казалось бы, что для женщин, не имевших такого прошлого, не может быть и будущего! Нравственность и скромность отжили свой век и утеряли свою цену.

В ее замечании я подметил скрытый смысл. Нагнувшись к ней, я прошептал:

— Леди Сибилла, я рад, что эта пьеса возмущает вас.

Она взглянула на меня с выражением глубокого удивления.

— Нисколько — возразила она, — я видела, много пьес в этом роде и прочла целую массу романов на ту же тему. Уверяю вас, я вполне убеждена, что так называемая «падшая женщина» единственный тип, нравящийся мужчинам; падшая женщина пользуется в жизни всеми наслаждениями, нередко очень удачно выходить замуж, и вообще вполне довольна своей судьбой. Можно сказать тоже самое о наших преступниках; они получают лучшую пищу в тюрьме, чем могли бы себе заработать на воле. Мне кажется, что для женщин нашего времени не стоит быть порядочной, так как в таком случае ее считают просто скучной.

— Я вижу, что вы смеетесь, ответил я с снисходительной улыбкой, «вы' сами знаете, что в глубине сердца вы думаете иначе».

Леди Сибилла ничего не ответила; занавес опять поднялся: безнравственная дама очутилась на роскошнейшей яхте и по-видимому очень приятно проводила время. Сцена не интересовала меня и я откинулся на спинку кресла и предался своим мечтам; лихорадочное возбуждение, вызванное во мне в начале вечера одним взглядом леди Сибиллы, внезапно улеглось и сменилось хладнокровным обычным самомнением. Я припоминал слова Лючио. — «Леди Сибилла продается», и с чувством торжества подумал о своих миллионах. Я взглянул на графа, развеянно гладившего себе усы, потом мой взгляд вернулся к леди Сибиллы: я начал любоваться красивым изгибом ее нежной шеи, безукоризненной грудью и руками, ее роскошными темно-русыми волосами, изящному гордому лицу, томными глазами и ослепительным колоритом, — и я шепнул себе: — вся эта красота покупная, и я куплю ее! В ту же минуту леди Сибилла обернулась ко мне со словами:

— Вы знаменитый, мистер Темпест, не правда ли?

— Знаменитый? — повторил я с чувством глубокого удивления. — Едва ли, моя книга еще в печати!

Брови леди Сибиллы слегка приподнялись.

— Ваша книга? Я не знала, что вы пишете.

Мое тщеславие было ужалено.

— Однако о ней уже было объявлено в газетах, — начал я внушительно, но она прервала меня со смехом:

— Я никогда не читаю объявлений, — это чересчур утомительно. Когда я спросила вас, знаменитый ли вы мистер Темпест, то хотела лишь узнать: вы ли, тот миллионер, о котором так много говорят?

Я довольно холодно поклонился.

Леди Сибилла, закрыв нижнюю часть лица веером, посмотрела на меня с любопытством.

— Как вам должно быть приятно, иметь столько денег, — заметила она, — в довершение этого вы молоды и хороши собой.

Чувство удовольствия заменило оскорбленное самолюбие, и я улыбнулся.

— Вы очень добры, леди Сибилла.

— Почему? — спросила она и засмеялась приятным грудным смехом. — Потому, что я говорю вам правду? Но вы действительно молоды и хороши собой. Вообще миллионеры ужасные люди. Судьба, наградив их деньгами, почти всегда лишает их мозгов и внешней красоты. А теперь, расскажите мне про вашу книгу.

Она как то сразу сбросила с себя маску холодности и во время последнего действия мы разговаривали свободно, но шепотом, чтобы не метать публике. Леди Сибилла была столь очаровательна и любезна, что покорила меня совсем, и я начал терять голову. Когда представление кончилось, мы вышли из ложи вместе, но так как Лючио было занят лордом Эльтоном, я имел удовольствие сопровождать леди Сибиллу до кареты. Садясь рядом с дочерью, старик пожал мне руку с нескрываемым дружелюбием.

— Приходите обедать, приходите обедать, — воскликнул он взволнованно. — Подождите, какой у нас день? Вторник? Приходите в четверг, пожалуйста, без церемонии. Моя жена разбита параличем: она, к сожалению, принимать не может и лишь изредка видит гостей, но ее сестра принимает на ее месте… Тетя Шарлотта, Сибилла, ха, ха, ха! Вот не хотел бы на ней жениться, ха, ха, ха! Мисс Шарлотта Фицрой, женщина, к которой никак подойти нельзя! Это примерное существо. Ха, ха, ха! Приходите обедать, мистер Темпест, — Лючио, приведите его. У нас гостит молодая барышня, американка, с надлежащими долларами и акцентом, — ей богу, я думаю, что она хочет выйти за меня замуж, ха, ха, ха, и ждет, не дождется, чтобы леди Эльтон отправилась в лучший мир, ха, ха, ха! Приходите, приходите посмотреть на американку. В четверг, не правда ли?

По красивым чертам леди Сибиллы проскользнула тень неудовольствия, когда отец заговорил об американке; но она ничего не сказала, только вопросительно посмотрела на нас, как бы желая узнать наши намерения; она, по-видимому, обрадовалась, когда мы оба приняли приглашение старика. Граф еще раз пожал нам руки и захохотал так, что все его лицо побагровело. Ее сиятельство ответила на наш поклон грациозным кивком головы, и карета Эльтона быстро удалилась. Когда мы уселись в экипаж, Лючио с любопытством посмотрел на меня и сказал:

— Ну и как вам?

Я молчал.

— Неужели она не понравилась вам? — продолжал он, — сознаюсь, она холодна и напоминает мне ледяную весталку, но не забудьте; что и вулканы частенько прикрыты снегом. У нее весьма правильные черты и хороший цвет лица.

Несмотря на мое намерение молчать, небрежная похвала Лючио возмутила меня.

— Она безупречно хороша, — сказал я твердо.

Самый безвкусный человек не может в этом не признаться. В ней нет ни одного недостатка. Ее холодность и выдержка говорят в ее пользу. Если бы она расточала свои улыбки и очаровывала всех своим обхождением, то она свела бы с ума немалое количество мужчин!

Я почувствовал, скорей чутьём увидал кошачий взгляд, брошенный на меня князем.

— Честное слово, Джеффри, несмотря на то, что у нас февраль месяц ветер дует прямо с юга и навевает запахи роз и померанцевых цветов, мне кажется, что леди Сибилла сильно подействовала на вас.

— А вы этого желаете? — спросил я.

— Я? мой добрый друг: я ничего не желаю. Я лишь применяюсь к настроению своих друзей. Вы спрашиваете мое мнение, и я отвечаю: если вы действительно увлеклись этой барышней, жаль, что никаких препятствий к вашему счастью не предвидится. Любовный эпизод обязательно должен быть окружен трудностями, действительными или выдуманными. Большая доля безнравственности, ложь, обман, тайные свидания, все это придает любви известную прелесть… по крайней мере, на этой планете…

Я перебил его.

— Вы ужасно любите говорить об этой планете, как будто вы знакомы с другими, — сказал я нетерпеливо. — «Эта планета», как вы презрительно называете мир, — единственная планета, с которой мы имеем дело!

Лючио так пристально уставил на меня свой огненный взгляд, что я невольно вздрогнул.

— Если это так, — ответил он, — то зачем вы не оставляете другие планеты в покое? Зачем вы стремитесь узнать их движения и разгадать их тайны? Если люди, как вы говорите, «имеют дело лишь с этой планетой», зачем они стараются открыть секрет других миров? — секрет, который они когда-нибудь узнают к своему великому ужасу!

Торжественность голоса и вдохновенный вид Лючио взволновали меня, и я не знал, что ответить; он же продолжал:

— Не будемте говорить, мой друг, о планетах, даже о той булавочной ничтожной планете, которую мы называем Землей. Вернемтесь к более интересному сюжету, а именно леди Сибилле. Как я уже говорил вам, нет никаких препятствий к вашему счастью и вы можете жениться хоть завтра. Джеффри Темпест в качестве автора, конечно, не посмел бы и мечтать о бракосочетании с дочерью герцога; но Джеффри Темпест — миллионер — будет принят охотно. Дела бедного лорда Эльтона в очень плохом положении, — он почти что нищий… Американка, которая столуется у него…

— Как столуется? — воскликнул я, — разве граф содержит пансион?

Лючио чистосердечно засмеялся.

— Нет, нет! Просто граф и графиня Эльтон дают престиж своего дома и покровительство мисс Диане Чезни, этой американке, за пустячную сумму в две тысячи гиней ежегодно; графиня передала свою обязанность представительства своей сестре мисс Шарлотте Фитцрой, но корона уже висит над головой мисс Чезни. У нее в доме свой собственный ряд комнат, и она выезжает куда угодно под крылышком мисс Фитцрой. Такой порядок не нравится леди Сибилле, и она нигде не показывается иначе, как с отцом. Она не хочет дружить с мисс Чезни и откровенно высказывает это.

— Я горжусь ею за это, — сказал я горячо. — Я удивляюсь, что лорд Эльтон снизошел…

— Снизошел до чего? — спросил Лючио. — Снизошел принимать две тысячи фунтов в год? Силы небесные! Вы найдете массу лиц высшего общества, готовых снизойти до этого. Синяя кровь становится и жидка и бедна, и только деньги могут сгустить ее. Диана Чезни обладает более чем миллионом долларов и если леди Эльтон сумеет умереть вовремя, то эта маленькая американочка торжественно займет освободившееся место.

— Это возмутительно и не в порядке вещей! — воскликнул я с сердцем.

— Джеффри, мой друг, ваша непоследовательность поражает меня! Разве вы сами не исключение? Кто были вы, хотя бы шесть недель тому назад? Мелкий писатель, с зачатками таланта! Но эти зачатки не были в силах вырвать вас из мрачной тины, в которой вы копошились, проклиная свою судьбу. А теперь, вы стали миллионером, и вы презираете графа за то, что он вполне законно прибавляет к своим доходам, вывозя американскую наследницу в общество, в которое она никогда бы не проникла без его помощи. А вы сами намереваетесь просить руки дочери графа и забываете, что ваш род не род владетельных князей!

— Мой отец был джентльмен, — сказал я не без гордости, — и потомок джентльменов. Мы никогда не были простыми людьми, — наш род был уважаем во всей провинции.

Лючио улыбнулся.

— Я в этом не сомневаюсь, мой друг, нисколько не сомневаюсь; но простой джентльмен стоит или гораздо выше, или гораздо ниже графа. На этот счет у каждого свое мнение; в наше время никто не гордится древним родом, должно быть благодаря поразительному, невежеству представителей древних родов.

И так случается, что пивовары делаются «пэрами» и простые торговцы получают титулы; старые дворянские семьи так оскудели, что они принуждены продавать родовые имения или железнодорожным тузам, или изобретателям какого-нибудь нового удобрения: Ваше положение несравненно лучше, так как вы не знаете, откуда происходят ваши миллионы.

— Вы правы, — ответил я задумчиво; потом внезапно вспомнив свой разговор с поверенными, я прибавил: — я забыл вам сказать, что мой покойный родственник воображал, что он продал свою душу дьяволу и что ценой его души и было это колоссальное состояние!

Лючио резко засмеялся.

— Не может быть! — воскликнул он. — Какая странная мысль! Старик, должно быть, потерял рассудок. Человек со здравым умом не верит в существование дьявола, в особенности в наши передовые времена… Что же поделаешь? Безумие человеческого воображения не имеет пределов. Но вот мы и доехали, — добавил он, когда карета остановилась перед гранд-отелем, — желаю вам спокойной ночи, Темпест, я с вами не войду, так как обещался попытать счастье на зеленом столе.

— Вы будете играть? Где?

— В одном из избраннейших клубов. Ведь в нашей просвещенной столице азартные игры допускаются чуть ли не во всех клубах, так что Монте-Карло не приходится посещать… Но может быть, вы поедете со мной?

Я был в нерешительности. Чудный образ леди Сибиллы наполнял мой ум, и в приступе сентиментальности, я подумал, что было бы жаль осквернить священные мысли о ней забавой низшего разряда.

— Нет, сегодня не могу, — ответил я с улыбкой, — но, — прибавил я, — для людей, играющих с вами, мне кажется, удовольствия мало… Вы можете проиграть страшно много без ущерба для себя, а они нет.

— Так отчего же они играют? человек обязан знать и сколько у него свободных денег, и есть ли у него достаточно силы воли, чтобы остановиться вовремя. Однако мой долголетний опыт доказал мне, что игроки страстно любят шоу; а меня забавляют чужие страсти; я вас повезу с собой завтра, если это вас интересует, но будьте спокойны, я не дам вам особенно проиграться.

— Хорошо, поедем завтра, — согласился я, боясь своим отказом показаться скупым, — а сегодня я напишу несколько писем, а потом лягу спать.

— Желаю вам увидеть во сне леди Сибиллу, — засмеялся Лючио. — Если в будущий четверг она покажется вам такой же очаровательной как сегодня, то советую вам выставить свои батареи, — и, весело махнув рукой, князь захлопнул за собой дверцы кареты, и лошади быстро помчались по туманным и мокрым улицам города.

Глава девятая

Мой почтенный издатель Моррисон, тот самый, который сначала отверг мою книгу, теперь же, имея в виду собственную выгоду, прилагал все усилия, чтобы издать мое произведение по всем правилам искусства; к нему нельзя было бы применить слова «благородный», он не принадлежал к старой фирме издателей, долгосрочность которой как бы оправдывала систему обсчитывать несчастных авторов; это был человек новый, самодельный, с большой дозой наглости и нахальства. Несмотря на это, он был умен и ловок и уже успел привлечь к себе милость большей части печати; доказательством этого служило то, что журналы и газеты давали предпочтение его изданиям над изданиями больше уважаемых фирм. В утро после моего первого знакомства с графом Эльтоном и его дочерью, я зашел к Моррисону, и он немедленно начал излагать мне свои дальнейшие планы.

— Ваша книга выйдет на будущей неделе, — сказал он, радушно потирая руки и глядя на меня с глубоким уважением, вызванным моими миллионами. — Так как расход для вас безразличен, то вот что я намерен сделать; я выпущу в нескольких газетах предупредительную, рецензию: скажу, что «ваша книга создаст новую эру для мыслителей» или же, что «всякий кто дорожит мировым прогрессом, должен прочитать это произведение», или еще: «книга мистера Темпеста касается одного из самых жгучих вопросов нашей эпохи». Эти фразы производят страшное впечатление, в особенности последняя, несмотря на то, что она более или менее избита; малейший намек на жгучий вопрос нашего времени вызывает в публике мысль о чем-то «неприличном, и книга раскупается нарасхват». И Моррисон засмеялся, как бы радуясь собственному остроумию; я молчал, и забавы ради наблюдал за ним. Этот человек, решение которого я ждал с таким томительным нетерпением каких-нибудь шесть недель тому назад, теперь стал моим орудием, готовым за известную плату всячески угодить мне, и я слушал его со снисхождением, пока он ревностно излагал мне способ добывания славы для меня и массу денег для себя.

— Я уже пустил в ход рекламу, — продолжал он, — и расходов не пожалел, — пока еще заказов мало, но они несомненно будут. Рецензию я хочу поместить в восьмистах газетах здесь и в Америке, это нам обойдется в тысячу фунтов. Вы, ничего против не имеете?

— Ничего, — ответил я.

Великий издатель слегка задумался, потом, придвинув свой стул ближе к комнате, шёпотом сказал:

— Вы, надеюсь, поняли, что первый выпуск будет состоять лишь из двухсот пятидесяти экземпляров?

Я возмутился:

— Это даже смешно, — сказал я, — такое минимальное число не в состоянии удовлетворить спрос на книгу.

— Подождите, дорогой мистер Темпест, не горячитесь, Вы мне не даете время объясниться. Все эти пятьдесят экземпляров будут розданы мной в день их появления… это необходимо

— Но для чего?

— Как для чего? — и достопочтенный Моррисон сладко улыбнулся. — Я вижу, дорогой мистер Темпест, что вы, как и большинство гениальных людей, не понимаете торгового дела… Мы раздаем двести пятьдесят экземпляров даром, для того, чтобы иметь право напечатать следующее объявление: «Первое большое издание нового романа Джеффри Темпеста раскуплено в день появления, второе издание уже находится в печати»; этим способом мы дурачим публику, которая не может знать, было ли первое издание в двести экземпляров или в две тысячи.

— Но неужели вы, находите такой образ действий честным? — спросил я.

— Честным, дорогой сэр? Вы сказали честным?

Лицо Моррисона приняло выражение оскорбленного достоинства, — конечно, это вполне честно. Просмотрите газеты; вы нападете на сотню таких же объявлений, к сожалению, их стало чересчур много! Сознаюсь, что есть несколько издателей, которые публикуют, сколько экземпляров было в первом издании и какого числа вышло второе, — но это совершенно не нужно и только причиняет лишние хлопоты. Публика любит, чтобы ее надували, зачем же, мне ублажать ее? Но возвратимся к делу. Второе издание мы разошлем в провинцию и сейчас же опять объявим, что второе издание вышло, и третье в печати, и т. д. до шестого или седьмого издания, тогда уже можно будет приступить к продаже, для этого тоже нужна известная тактика. Но мы еще успеем об этом поговорить. Объявления, конечно, даром не обойдутся, но если вы ничего против не имеете….

— Ничего, — перебил я его, — лишь бы мне позабавиться…

— Позабавиться? — повторил Моррисон в недоумении, — а я думал, что вы добиваетесь славы!

Я громко рассмеялся.

— Да разве слава добывается объявлениями? Я не достаточно глуп, чтобы этого не понять.

— Может быть, вы и правы, — задумчиво качая головой, согласился Моррисон. Его веселое, настроение внезапно изменилось; он стал почти сумрачным. — Не понимаю, почему некоторые писатели, несмотря на все свои усилия, не достигают славы, — сказал он, наконец. — Их имена печатаются огромными буквами, но это бесполезно, они не становятся известными, других авторов бранят и ругают, но славы у них отнять не могут… Вы слыхали должно быть про мисс Клер? Ее ругают постоянно и, несмотря на это, ее слава растет не по дням, а по часам; ее знают все, хотя она далеко не богата. Но вернемся к делу. Не знаю, как критики отнесутся к вашей книге. Первоклассных критиков всего шесть или семь, но с ними приходится считаться, в особенности с Маквингом; это шотландец, который суется повсюду, пишет обо всем и пользуется репутацией человека просвещенного. Если вы можете заручиться Маквингом, то об остальных не стоит и говорить; что он скажет, другие повторят. Но вам следует его подмаслить, а то шутки ради, он разнесет вас.

— Это ничего не значит, — сказал я уверенно, — легкая брань только ускорит продажу книги.

— Иногда да, — согласился Моррисон, задумчиво поглаживая свою бородку, — но в иной раз это может повредить; когда произведение бросается в глаза своей оригинальностью или смелостью, то брань весьма полезна. Но ваша книга требует деликатного обращения и похвалы

— Понимаю! — перебил я его, не будучи в силах скрыть своего негодования, — вы не считаете мою книгу талантливой.

— Милый сэр, вы право слишком резки, — перебил меня Моррисон улыбаясь. — Я нахожу, что ваша книга выказывает и уменье, и деликатность мыслей, если я нахожу в ней какие-то погрешности, то это, пожалуй, только доказывает мое собственное невежество. Но как бы это выразить? По-моему, ваш роман недостаточно приковывает внимание читателя. Положим, что это можно сказать почти про все современные произведения; эти писатели прочувствовали достаточно сами, чтобы заставить почувствовать других.

Я ничего не ответил и невольно вспомнил слова Лючио.

— Что же? — сказал я после, довольно долгого молчания, — если в то время я ничего не чувствовал, то теперь я чувствую гораздо меньше. Неужели вы не понимаете, что когда я писал, то прочувствовал каждую строчку, испытывая при этом чуть ли не физическое страдание?

— Простите, простите меня, — стремительно извинился Моррисон, — но может быть, вы только думали, что вы страдаете, — это обычный самообман литераторов. Видите, чтобы убедить публику, вы должны быть сами убежденным, это действует на людей так же притягательно, как магнит. Но бросим говорить об этом; я рассуждать не умею и, сознаюсь, просмотрел вашу книгу без особенного внимания, так что оттенки, конечно, ускользнули от меня. Во всяком случае, мы употребим все усилия, чтобы добиться успеха; прошу вас только об одном, — это лично переговорить с Маквингом.

Я обещался исполнить его просьбу и на этом мы расстались.

Наш разговор убедил меня, что Моррисон обладает большей долей проницательности, чем я предполагал, и его замечания невольно навели меня на не очень приятные размышления. Если, как он уверял, я не в состоянии удержать внимание читателя, то впечатление получится отрицательное, и мой роман переживет не более одного сезона. О славе, и думать было нечего, конечно, помимо той славы, которую могут мне купить мои миллионы. Я вернулся к себе не в духе, и Лючио сразу это заметил. Я передал ему свой разговор с издателем, и князь тоже посоветовал мне заручиться расположением Маквинга.

— Но как? — спросил я, — я встречал его имя в печати, но лично я его не знаю, не могу же я поехать к нему и просить его благосклонной поддержки?

— Конечно, нет, — засмеялся Лючио, — если бы вы это сделали, то наплакались бы потом. Он поднял бы вас на смех на следующий же день. Нет, нет, мой дорогой, мы обойдем Маквинга, только иначе; хотя вы не знаете его, я с ним знаком.

— Вот это хорошо, — обрадовался я, — вы, кажется, знаете всех!

— Да, действительно, я знаком почти со всеми, с которыми стоит знакомиться. Спешу, однако, добавить, что Маквинга я не считаю особенно стоящим; не беспокойтесь, мы его обойдем, а теперь пора обедать.

Мы сели за стол вместе, как это часто случалось, и во время обеда речь шла исключительно о деньгах. Я поместил свои деньги в. разные предприятия под руководством Лючио и обсуждение этих важных дел заняло довольно много времени. В одиннадцать часов вечера мы решили попытать счастье в игорном доме и, так как ночь стояла ясная, — почти морозная, мы отправились туда пешком. Клуб находился в боковой улице, прилегавшей к самому аристократическому кварталу Лондона. Снаружи, он ничего из себя не представлял, но внутри он был богато отделан, хотя без вкуса. Роль хозяйки исполняла дама с подведенными глазами, принимавшая в гостиной англо-японского стиля. Ее взгляды и манера говорить подчеркивали ее положение дамы полусвета; это была одна из тех несчастных «дам с прошлым», о которых привыкли говорить, как о невинных жертвах мужского разврата. Лючио шепнул ей что-то на ухо; она взглянула на меня, улыбнулась и позвонила. На ее звонок явился весьма приличный лакей во фраке, и по приказанию хозяйки повел нас в верхний этаж. Наших шагов не было слышно, так как мы шли по ковру мягкому, как мох; вообще я заметил, что в этом доме было бесшумно; двери были обиты тяжелым сукном и открывались без малейшего скрипа. На верхней площадке человек еле слышно постучал в боковую дверь; ключ повернулся в замке и мы вошли в ярко-освещенную длинную залу, где толпилась масса людей играющих в «баккара» и «красное и черное». Некоторые из них поклонились князю и с любопытством взглянули на меня; для большинства же из гостей наш вход остался незамеченным Лючио взял меня за руку; мы уселись около одного из зеленых столов и стали наблюдать за ходом игры, — мало-помалу крайнее возбуждение, царившее в зале, передалось мне; это было нечто в роде затишья перед страшной грозой. Я узнал многих сановников, людей хорошо известных в политическом и общественном мире, и был поражен, что они как бы оправдывали своим присутствием существование вполне незаконного игорного дома. Но я старался не выразить своего удивления и продолжал следить за игрой с таким же безмолвным равнодушием, как мой приятель Лючио. Я готовился и проиграть, и выиграть, но конечно не предвидел той прискорбной сцены, которая внезапно разыгралась и в которой я был невольным участником.

Глава десятая

Когда игра, за которой мы наблюдали, пришла к концу, игроки встали и приветствовали Лючио с неподдельным восторгом.

Я инстинктивно понял по их манерам, что они считали князя за самого влиятельного члена клуба. Лючио перезнакомил меня со всеми, и мое имя произвело ожидаемое впечатление. Мне предложили сыграть в баккара, и я охотно согласился. Ставки были крайне высоки, но меня это конечно не пугало. Один из игроков, сидевших рядом со мной, был граф Линтон, белокурый молодой человек, с красивым лицом и благородным видом. Он сразу поразил меня тем, что постоянно удваивал ставки, как мне показалось, только чтоб поразить зрителей; когда он проигрывал, и это случалось очень часто, он громко хохотал, как пьяный или сумасшедший.

Когда я начал играть, то был вполне равнодушен, и мне было безразлично, выигрываю я или проигрываю. Лючио не присоседился к нам, но уселся в стороне и, как мне казалось, неотступно наблюдал за мной. Слепая судьба относилась ко мне более чем благосклонно; я все выигрывал, и с моим выигрышем росло и мое нервное возбуждение; мало-помалу мое настроение изменилось, и я страстно пожелал проиграть. Должно быть, это было вызвано инстинктивным чувством жалости по отношению бедного Линтона. Он, казалось, обезумел при виде моего счастья и продолжал вести отчаянную игру с осунувшимся лицом и лихорадочными глазами. Остальные игроки обращали меньше внимания на свои проигрыши или, пожалуй, более умело скрывали свое волнение, — но как бы там не было, мне серьезно захотелось, чтобы счастье повернулось в сторону молодого графа. Но мои желания были тщетны. Я выигрывал все больше и больше… наконец, игроки встали, и Линтон поднялся вместе с ними.

— Ну, у меня карманы опустели — объявил он с хриплым смехом. — Я надеюсь, что завтра вы мне дадите реванш, мистер Темпест?

— С удовольствием.

Все посетители обступили меня, уговаривая меня приехать на следующий день: внезапно Лючио встал и обратился к молодому графу.

— Не поиграете ли вы со мной? — спросил он. — Я держу банк, — и он положил на стол две новенькие бумажки в 500 фунтов каждая.

Последовало минутное молчание. Граф в это время жадно пил коньяк с содовой водой; он взглянул на деньги алчными, налитыми кровью, глазами, потом с деланным равнодушием пожал плечами и сказал:

— Я играть больше не могу; не на что, совсем проигрался!

— Садитесь, садитесь, Линтон, — вмешался один из посетителей, — я вам одолжу, сколько нужно.

— Благодарю вас, — отвечал молодой человек; легкий румянец вспыхнул на его исхудалом лице, — но и без того я вам должен много; лучше поиграйте без меня.

— Позвольте мне убедить вас, граф, — сказал Лючио, глядя на него с ослепительной улыбкой, — поиграйте только ради шутки! Если вы, не чувствуете себя вправе играть на деньги, то выберите другую ставку, что-нибудь ничтожное и несущественное, только, чтобы посмотреть, повернется ли счастье в вашу сторону. Вот эта фишка, — продолжал он, — идет за пятьдесят фунтов; пусть на этот раз она изобразит нечто менее ценное денег, — например, вашу душу.

Все присутствующие громко расхохотались

Лючио тихо засмеялся и продолжал:

— Надеюсь, что мы все знакомы с современной наукой и вполне убедились, что душа не существует! Предлагая вам эту ставку, я предлагаю вам нечто менее важное, чем один из ваших волос, так как волос есть нечто, а душа — ничто! Ну, что же? Согласны вы рискнуть вашей несуществующей душой ради возможности выиграть тысяча фунтов?

Граф допил свой стакан до дна и повернулся к нам, с выражением не то насмешки, не то вызова.

— Согласен, — воскликнул он.

Все опять уселись.

Игра длилась недолго; возбуждение было такое сильное, что казалось, все перестали дышать. Прошло шесть или семь минут и Лючио встал победителем. Указав на фишку, изображавшую душу графа Линтона, он улыбнулся и тихо сказал:

— Я выиграл, но вы мне ничего не должны, милый граф, ибо ваша ставка была — ничто! Мы сыграли эту игру ради шутки. Если бы души существовали, то я, конечно, потребовал бы вашу… но, что бы я стал с ней делать? — и князь добродушно засмеялся. — Какая это бессмыслица, не правда ли? и как мы должны быть благодарны судьбе, что мы живем в просвещенном веке, когда всякие суеверия и предрассудки успели исчезнуть под напором разума и науки! Спокойной ночи! Темпест и я, мы дадим вам реванш, когда вы захотите. Завтра счастье обязательно повернется, и вы отыграетесь. Еще раз, спокойной ночи!

Лючио протянул руку. В его темных блестящих глазах было нечто несказанно ласковое и нежное; вся его манера дышала добротой. Какая-то непонятная сила приковывала нас всех к месту, а с других столов игроки, узнав об оригинальной ставке, рассматривали нас с любопытством. Граф Линтон однако, сделал вид, что последняя игра очень его забавила и пожал руку Лючио с особенным радушием.

— Какой вы славный! — проговорил он быстро. — Могу вас уверить, если бы у меня и была душа, я был бы рад расстаться с нею за тысячу фунтов! Душа принести мне пользы не может, а деньги могут! Но я убежден, что я отыграюсь завтра.

— Я также в этом убежден, — любезно ответил Лючио, — а между тем я не думаю, чтобы мистер Темпест оказался бы строгим кредитором. Он может подождать. А что касается вашей души, которую вы проиграли… — Лючио остановился и пристально посмотрел в глаза графу, — то конечно я ждать не буду…

Граф слегка улыбнулся этой шутке и направился к выходу.

Как только дверь закрылась за ним, некоторые из гостей многозначительно переглянулись.

— Он окончательно разорен, — сказал один из них вполголоса.

— Он не будет в состояния заплатить даже того, что проиграл здесь, — заметил другой, — на бегах он пропустил более пятидесяти тысяч…

Эти замечания были сказаны и выслушаны вполне равнодушно, как будто говорилось о погоде — никто не выразил ни сожаления, ни сочувствия. Все эти игроки были эгоистичны до мозга костей; глядя на их очерствелые лица, я почувствовал невольное возмущение, не без некоторой доли стыда. Я еще не успел убить в себе всякое доброе стремление, хотя припоминая теперь это время, похожее скорей на ужасный сон, чем на действительность, я сознаюсь, что с каждым днем я становился суше и бессердечнее. В этот вечер, однако, во мне еще теплилась добрая искра, и я решил немедленно написать Линтону, прося его считать свой долг оплаченным, так как я все равно ничего с него не потребую. Пока я еще размышлял об этом, я вдруг почувствовал на себе взгляд Лючио. Князь улыбнулся, сделал мне знак рукой и мы одновременно вышли из клуба. Ночь была холодная, небо морозное, ясное, усыпанное звездами. Пройдя несколько шагов, Лючио остановился и положил мне руку на плечо.

— Темпест, — сказал он, — если вы будете тратить добрые чувства на этих негодяев, то нам придется расстаться. Я вижу по вашему лицу, что вы мечтаете о чем-то великодушном и, простите за откровенность, — глупом. Лучше прямо станьте на колени и прочитайте молитву. Вы хотите простить Линтону его долг, но ведь это сумасбродство. Линтон известный негодяй; он никогда не старался быть иным; уверяю вас, он не стоит вашего сочувствия. С тех пор, как он сошел со школьной скамьи он играл, пил и развратничал, — по-моему всякая собака достойнее его.

— Но верно на свете есть же кто-нибудь, кто любит его? — сказал я.

— «Кто-нибудь, кто любит его?» — повторил Лючио презрительно. — Действительно; он содержит трех балеринок, но разве это любовь? Его мать любила его и умерла с горя; он убил ее. Нет, повторяю, Линтон негодяй; пусть он платит свои долги полностью, включая душу, которую он так легкомысленно проиграл мне. Если бы я был дьяволом, то я, верно, порадовался бы своей добыче и с восторгом готовил бы ему место в аду; он сам создал свою судьбу, он всем рисковал, пусть всем и платит!

Я не успел ответить; по той стороне довольно пустынной улицы, я увидал человека и узнал в нем молодого графа.

— Вот он сам! — воскликнул я. Лючио резко потянул меня за рукав.

— Неужели вы хотите говорить с ним?

— Нет! Но куда это он может идти? Смотрите, он споткнулся!

— Пьян, должно быть! — и лицо Лючио выразило несказанное презрение.

Мы приостановились, глядя на графа, который тоже замедлил шаг как бы в нерешительности; наконец, он обернулся и крикнул извозчика; невдалеке стоявшая коляска с шумом подкатила. Линтон дал приказание кучеру и уселся. Но извозчик не успел отъехать более десяти шагов, как раздался выстрел.

— Бог мой! он застрелился! — закричал я в ужасе. Коляска остановилась, швейцары, лакеи, городовые появились в одно мгновение; я быстро кинулся вперед, но сильная рука Лючио остановила меня.

— Не волнуйтесь, Джеффри, — сказал он, — если вы сделаете вид, что знаете графа, то невольно выдадите игорный клуб со всеми его членами; обуздайте свои дикие стремления, — они могут причинить вам немало зла. Если он застрелился, так застрелился! Стоит ли об этом говорить?

— Лючио! — закричал я, стараясь изо всех сил вырвать свою руку, — вы бесчеловечны! Как вы можете рассуждать в такую минуту? Подумайте, ведь я причина этого несчастья, мой проклятый выигрыш и послужил последним ударом, я в этом убежден, и никогда себе этого не прощу.

— Откуда у вас вдруг явилось такое жалостливое сердце? — насмешливо спросил Лючио, толкая меня вперед. — Если вы ожидаете успеха в жизни, то придется и вам немного почерстветь. Вы полагаете, что ваш проклятый выигрыш (вы, кажется, так сказали) причина смерти Линтона? Но, во-первых, выигрыш никогда не может быть проклятым, а во вторых, граф был еще разорен до сегодняшнего вечера. Вы нисколько не виноваты. А ради клуба, я не желаю, чтобы мы были хотя бы косвенно замешаны в это самоубийство. Составят протокол без нас; и в свидетельстве врача будет значиться следующее показание: «временное помешательство».

Я невольно задрожал. Мысль, что в нескольких шагах от нас лежит окровавленное тело человека, с которым я так недавно играл и говорил, приводила меня в ужас. — Несмотря на слова Лючио, я чувствовал себя убийцей несчастного.

— Временное помешательство, — повторил Лючио, как бы говоря сам с собой, — когда угрызения совести, отчаяние, оскорбленная честь, потраченная любовь и в довершение всего научная теория абсолютного уничтожения, заставляют какую-нибудь несчастную человеческую единицу наложить на себя руки, то свидетельство врача о временном помешательстве вполне удовлетворительно объясняет его погружение в бесконечность, и о нем перестают говорить. Шекспир был прав; мы живем в сумасшедшем мире.

Я ничего не ответил, я был уничтожен и шел вперед молча и угрюмо… Звезды, на которые я бессознательно глядел, превратились в каких то блестящих насекомых, вертящихся в каком то мутном тумане. Внезапно я вздрогнул: луч надежды осветил меня.

— Может быть он не убит, а только ранен?

— Линтон метко стрелял, — спокойно ответил Лючио, — это его единственное положительное качество. Принципов у него не было, но стрелять он умел; и я не думаю, чтобы он промахнулся.

— Это ужасно, ужасно! час тому назад он был жив… а теперь!..

— Что ужасно? Смерть? Она менее ужасна, чем скверно прожитая жизнь, — ответил Лючио степенно. — Верьте мне, умственная болезнь, вызванная добровольно развратной жизнью, причиняет больше мук, нежели пытки ада. Но право, Джеффри, напрасно вы принимаете это так близко к сердцу. Повторяю вам, — вы не виноваты. Если Линтон убит, туда ему и дорога, он никому не нужен! Не понимаю, как вы можете придавать значение таким пустякам. Вы только в начале вашей карьеры…

— Надеюсь, однако, что моя карьера будет вдалеке от таких драм, — ответил я резко, — во всяком случае насколько это будет зависеть от моей воли.

Лючио пристально посмотрел на меня.

— Ничего с вами не случится против вашей воли, — ответил он. — Должно быть вы намекаете на то, что я повел вас в игорный клуб. Но подумайте, мой милый друг, кто же вас неволил? и если вы не хотели идти, зачем же вы пошли? Теперь вы расстроены и ваши нервы не в порядке; зайдемте лучше ко мне, я угощу вас рюмкой вина, и вам сразу станет легче.

Мы уже дошли до нашей гостиницы, и я молча последовал за князем. Так же молча я выпил стакан, который он мне подал, и с каким то болезненным любопытством взглянул на него; его бледное строгое лицо и холодные как сталь глаза показались мне почему-то сверхъестественными.

— Но вспомните последнюю ставку Линтона, — пробормотал я чуть слышно, — он проиграл вам свою душу.

— Но граф верил в нее так же мало, как вы, — ответил Лючио, пристально глядя на меня. — Зачем сантиментальная теория вдруг заставляет вас дрожать? Если фантастичные понятая о душе и дьяволе были бы действительны, то они могли бы внушить страх, но так как это просто плоды болезненного воображения человечества, то кажется нечего бояться!

— Но вы? — прервал я его, — ведь вы верите в существовании души?

— Я? но я, ведь, болен, мой друг, — резко засмеялся князь, — неужели вы этого еще не заметили? Чрезмерная ученость свела меня с ума! Наука ввела меня в такт! Я бездна новых открытий, что немудрено, что я лишился рассудка и в минуты безумия верю в существование души.

Я глубоко вздохнул,

— Прощайте, я иду спать, я утомлен, и донельзя несчастен.

— Бедный миллионер! — ласково проговорил Лючио, — я сам искренне сожалею, что вечер так печально окончился. Однако если мои убеждения, мои безумные теории правильны, то я владелец единственной положительной частицы, оставшейся от умершего графа, я выиграл его душу! Но куда мне обратиться за уплатой этого долга? Если бы я был Сатана…

— Вы бы порадовались! — ответил я деланной улыбкой.

— Нет, Джеффри! — и в звучном голосе Лючио послышалось нечто таинственное и грустное. — Если бы я был Сатана, я горевал бы: всякая падшая душа невольно напоминала бы мне о моем собственном падении, о моем отчаянии, — она погрузила бы меня на одну ступень дальше от рая. Подумайте! ведь Сатана был ангелом когда-то!

Князь улыбнулся, однако я поклялся бы, что в его глазах стояли слезы. Я горячо пожал ему руку, сознавая, что, несмотря на его деланное равнодушие и цинизм, судьба молодого Линтона глубоко потрясла его. Мое влечение к нему еще возросло от этого убеждения. Раздаваясь, я старался не вспоминать происшествие вечера, и мало-помалу успокоился. В конце концов, я ведь почти не знал графа, и его смерть не могла особенно огорчить меня! С этими мыслями, я улегся в и постель и вскоре заснул. Но к рассвету я внезапно проснулся… кто-то тронул меня рукой… Я задрожал… холодный пот выступил на моем лбу. Комната была сравнительно темна; посредине стояло нечто светлое в роде столба дыма и огня. Я вскочил, протер глаза, как бы, не веря в действительность того, что вижу… В нескольких шагах от моей постели, я различил три облика закутанных в каком-то темном одеянии. Они стояли столь величаво-неподвижно, их темные мантии спадали такими тяжелыми складками, что было невозможно различить, были ли это мужчины или женщины. Я опять протер глаза, приписывая это видение оптическому обману, но нет, оно оставалось. Дрожа всеми членами, я протянул руку к звонку, желая позвать кого-нибудь на помощь, когда внезапно голос, тихий и переполненный бесконечной мукой, остановил меня… Моя рука бессильно опустилась, раздалось одно только слово: «Горе!». Это слово было произнесено с таким резким выражением упрека, что я чуть не лишился чувств от ужаса! Один из призраков двинулся ближе ко мне; из под тяжелого черного колпака блеснуло лицо, белое как мрамор, с отпечатком столь глубокого отчаяния, что у меня вся кровь застыла. Тяжелый вздох, вызванный казалось жгучей агонией, раздался и опять, то же слово задрожало в ночной тишине — «Горе!». Почти обезумев от страха, я вскочил с постели и придвинулся к этим незнакомцам, чтобы заставить их объяснить свою неуместную шутку, — но внезапно все трое подняли головы и обернулись ко мне лицом. — Что это были за лица! Отпечаток смерти лежал на них — опять то же слово раздалось, но в этот раз произнесенное шёпотом, ужаснее всякого крика,

— Горе!

Я кинулся на них с остервенением и натолкнулся на пустое пространство; а призраки стояли по-прежнему неподвижно и грозно смотрели на меня, пока со стиснутыми кулаками я колотил воздух через них. Я почувствовал на себе их взгляд: упорный, презрительный и безжалостный взгляд, который вонзился в мое тело, как огненная стрела. Содрогаясь от волнения, я отдался приливу безвыходного отчаяния; — мой смертный час настал, подумал я. Но вот страшные губы одного из них начали двигаться… я не хотел расслышать его слов, какой то сверхъестественный инстинкт подсказал мне, что они будут ужасны, — и, собрав свои последние силы, — я закричал:

— Нет, нет, подождите, не предсказывайте мне моей ужасной участи!

Борясь с пустым воздухом, я попытался оттолкнуть от себя отвратительных призраков, отчаянный взгляд которых проникал в мою душу… я издал отчаянный вопль и, подняв руки к верху, упал в какую-то черную, непроглядную бездну.

Глава одиннадцатая

Как прошло время до утра — я не знаю… я ничего не чувствовал. Наконец, я проснулся, или вернее, пришел в себя, и увидал, что солнце приветливо смотрит мне в окно, и что я лежу в постели в таком спокойном положении, как будто я и не вставал с неё; неужели это был сон? но какой ужасный сон! Я не мог приписать его нездоровью, так как чувствовал себя, как нельзя лучше. Я продолжал лежать без движения, припоминая происшествия ночи и устремляя взгляд на то место, где стояли призраки; последнее время я так привык все подвергать хладнокровному анализу, что когда лакей принес мне мой утренний кофе, я уже вполне убедился, что это просто был кошмар, вызванный, должно быть трагическим случаем с графом Линтоном. Я лениво протянул руку за газетой, — увы, смерть молодого вельможи не подлежала сомнению. О ней было извещено в кратких словах, так как деталей еще не успели поместить. Был легкий намек на денежные затруднения, и больше ничего.

Я застал Лючио в курилке, он указал на газету с заголовком «Самоубийство графа», и кратко сказал:

— Я говорил вам, что он меткий стрелок. Я кивнул головой. Не знаю почему, но смерть Линтона утеряла для меня всякое значение. Мое вчерашнее волнение уступило место холодному равнодушию. Поглощенный собой и своими чувствами, я уселся рядом с Лючио и рассказал ему во всех деталях кошмар, волновавший меня ночью. Князь выслушал меня с какой-то загадочной улыбкой на губах.

— Старый токай, который мы выпили вчера вечером, оказался для вас слишком крепким, — заметил он, когда я окончил свой рассказ.

— Разве вы угостили меня токаем? — спросил я и засмеялся. — В таком случае, все объясняется. Мои нервы и без того были возбуждены, а тут еще такое вино! Но до чего воображение играет нами! Вы не можете себе представить, до какой степени это видение было реально; оно осталось в моем воспоминании, как живое.

— Я вам верю, — и темные глаза Лючио пытливо уставились на меня. — Но не стоит об этом говорить. Я получил письмо, которое до некоторой степени касается вас. Вы говорили, что хотите купить имение, — что вы скажете про Виллосмир-Корт? Я нахожу, что для вас оно больше, чем подходяще. Усадьба — дворец времен Елизаветы, в весьма исправном виде, сад и парк крайне живописны и расположены вдоль нашей знаменитой реки Авон; все поместье, включая большую часть мебели в доме, продается баснословно дешево, а именно, за пятьдесят тысяч фунтов при условии немедленной оплаты. Советую вам купить это имение; оно вполне удовлетворит вашим изысканным художественным требованиям.

Мне показалось, что в последних словах Лючио послышалось нечто вроде иронии, но, не желая ни на одну минуту допустить возможности этого, я поторопился с ответом:

— Конечно, если вы рекомендуете имение, то стоит осмотреть его, и я поеду туда при первой возможности. Ваше описание крайне привлекательно и родина Шекспира невольно притягивает меня. Но неужели вы сами не хотите прибрести эту прелесть?

Лючио засмеялся.

— Я не уживаюсь долго на одном месте. Во мне кочующая кровь и страсть к перемене. Вам же я предлагаю Виллосмир по двум причинам, — во первых, потому, что оно действительно красиво и изящно, а во вторых потому, что вы вселите лорду Эльтону глубокое уважение к себе, когда он узнает, что вы покупаете это имение.

— Почему?

— А потому, что Виллосмир некогда принадлежал Эльтону, — спокойно ответил Лючио, — впоследствии граф попал в руки евреев-ростовщиков; они отобрали у него имение за долги, распродали почти все картины, фарфор и редкости, а теперь продают само имение за пятьдесят тысяч фунтов.

— Мы сегодня обедаем у Эльтонов, не правда ли? — спросил я.

— Да. Неужели леди Сибилла произвела на вас так мало впечатления, что вы забыли, в какой именно день мы приглашены?

— Нет, я не забыл этого, — ответил я после минутного молчания, — и я куплю Виллосмир. Я немедленно пошлю телеграмму моему поверенному. Будьте добры, дайте мне адрес этих жидов.

— С удовольствием, дорогой, — ответил Лючио, подавая мне письмо, в котором говорилось про имение. — Но мне кажется, что вы действуете опрометчиво. Может быть имение не понравится вам? Лучше поезжайте сперва, и осмотритесь.

— Даже если усадьба была бы совершенно разорена и то, я бы купил ее, — ответил я стремительно. — Я покончу с этим делом сейчас. Сегодня же вечером я хочу объявить лорду Эльтону, что я будущий владелец Виллосмира.

— Прекрасно, — ответил князь — я люблю вас, Джеффри, за быстроту, с которой вы всегда действуете. Это превосходно! Преклоняюсь перед решительностью. По-моему, даже если человек решился идти в ад, то пусть он идет туда прямо, без колебаний.

Я засмеялся, и мы расстались очень довольные друг другом. Риманец поехал в клуб, а я составил телеграмму моим поверенным, с приказанием немедленно приступить к покупке имения Виллосмир, несмотря ни на цену, ни на какие-либо другие препятствия.

Вечером, когда пришлось одеваться к обеду, мой лакей Моррис, должно быть подумал, что я капризнее всякой кокетки, до такой степени было трудно мне угодить. Однако, окончив свое дело, с примерной терпеливостью Моррис обратился ко мне с вопросом, который должно быть долго занимал его.

— Простите за нескромность, — начал он, — но вы, должно быть, заметили, что в камердинере князя, есть что-то странное и очень неприятное?

— Амиэль действительно угрюм, — ответил я, — но мне кажется, что в других отношениях он хорош.

— Не знаю, — ответил Моррис степенно, — но когда он находится внизу, между нами, он делает поразительные вещи: поет, танцует и играет, как будто в нем кроется целый легион актеров.

— Неужели? — удивился я, — вот никогда бы не ожидал. — Значит он очень забавный, — добавил я, не понимая, чем недоволен Моррис.

— Конечно забавный, — согласился камердинер, задумчиво потирая себе нос. — Казалось бы на первый взгляд, что Амиэль тише воды, ниже травы. Но вы бы послушали, как он ругается… уверяя, что он только следует примеру наших лордов! Вчера вечером, он даже занялся гипнотизмом… от одного воспоминания меня пробирает дрожь.

— Что же он делал? — спросил я не без любопытства.

— Он посадил в кресло одну из горничных и начал пристально смотреть на нее с сатанинской улыбкой на губах. Право, он был похож скорее на черта, чем на человека. Горничная (в обыкновенное время это тихая, скромная девушка) вдруг встала и начала танцевать, сперва медленно, потом быстрее и быстрее, поднимая юбки так высоко, что было прямо неприлично… Мы хотели было остановить ее, но не могли. Амиэль указывал на нее пальцем и продолжал ехидно улыбаться. Наконец раздался звонок № 22, это номер князя, Амиэль схватил несчастную девушку, усадил ее в кресло и замахал руками. Она сейчас же пришла в себя; вообразите, она даже не знала, что только что танцевала. Звонок раздался второй раз, и камердинер князя убежал.

Я засмеялся.

— Во всяком случае, Амиэль не лишен юмора, — сказал я, — я никогда бы этого не подумал. Однако все это не важно.

— Как не важно? — воскликнул Моррис, — сегодня горничная совсем больна — она все время вздрагивает, работать не может, я боюсь, что она потеряет место. Нет, сэр, верьте мне, тут что-то неладное. Положим, проделка Амиэля с этой девушкой пустяки, но объясните мне, что он делает с остальными служащими князя?

— Как что делает?

— У князя свой повар, — и Моррис начал отсчитывать по пальцам, — два лакея, которые служат у стола, и конюх; итого шесть, не правда ли? Однако, кроме Амиэля, ни одного из них никогда у нас внизу не видно. Повар присылает обед в горячих кастрюлях, неизвестно откуда, два других лакея показываются только, когда надо служить у стола; также неизвестно где стоят лошади князя и где живут кучер и конюх! Во всяком случае, в гостинице их нет. Все это очень подозрительно.

Эти замечания почему-то раздражили меня, и я перебил Морриса:

— Какая у вас нехорошая привычка, заниматься делами, которые вас не касаются, — сказал я, — не все ли равно, где находятся служащие князя; во всяком случае, он платит им достаточно, чтобы не тревожиться мелкими дрязгами. Притом, князь любитель путешествий и его вкусы необыденные. Если Амиэль вам неприятен, вы можете избегать его, только ради Бога, не выдумывайте таинственностей там, где их нет.

Моррис взглянул на меня, тихо пробормотал «слушаюсь» и я понял, что он решил больше меня не беспокоить.

Однако его суждения о выходках Амиэля показались мне довольно забавными, и, когда мы с Лючио уселись в карету, чтобы ехать к лорду Эльтону, я передал ему вкратце мой разговор с Моррисом.

— Амиель не всегда в силах покорить свой темперамент, — засмеялся князь. — В нем иногда сидит какой-то бес веселья.

— Разве? — удивился я; — как я ошибся в нем; мне казалось, что у Амиэля чересчур спокойный нрав.

— Наружность бывает обманчива, — заметил Лючио; с этими словами мы остановились перед крыльцом богатого дома Эльтонов. Лакей в красной плюшевой ливрее с напудренной головой, передал нас с рук на руки другому такому же лакею, похожему на него, как две капли воды. Этот второй экземпляр провел нас наверх с таким видом, как будто говорил: — Подумайте, до чего жестокая судьба может унизить великого человека.

В гостиной мы застали лорда Эльтона, стоявшего спиной к пылающему камину; в нескольких шагах от него, в низком кресле сидела изящно одетая девушка, с очень маленькими ногами. Я сразу заметил ее ноги, так как они были сильно выдвинуты вперед, и пышные воланы красивой нижней юбки нисколько не скрывали их… В комнате была еще одна дама, сидевшая чересчур прямо, со сложенными руками на коленях. Лорд Эльтон сперва представил нас ей:

— Шарлотта, представляю вам моих друзей; — князя Лючио Риманца и мистера Джеффри Темпеста! Господа, моя невестка — мисс Шарлотт-Фицрой.

Мы поклонились, дама ответила сухим поклоном. Это была старая дева, внушающая уважение, с выражением не то благочестия, не то жеманности на желтом лице. Казалось, что раз в жизни она увидала ничто очень неприличное, и никак этого не могла забыть. Сжатые губы, круглые бесцветные глаза и хроническое выражение оскорбленной нравственности еще больше усиливали это впечатление. Невозможно было долго смотреть на мисс Шарлотт и не призадуматься над вопросом: что могло случиться в ее далекой молодости столь неприличное, что следы оскорбления так ясно отпечатлелись на ее лице. С тех пор, однако, я встретил многих англичанок из высшего круга с тем же выражением лица, и оно перестало удивлять меня. Молодая барышня, которой затем представил нас граф, во всех отношениях служила контрастом старой даме; в ее миловидном лице было и веселье, и кокетство; когда мы поклонились ей, она улыбнулась, приветливо и дружелюбно.

— Мисс Диана Чезни, — быстро проговорил граф. — Князь, вы верно встречали отца барышни, по меньшей мере, слышали о нем; это знаменитый Чезни, один из крупнейших железнодорожных тузов.

— Конечно, я его знаю, — радушно ответил Лючио. — Кто его не знает? Я встречался с ним довольно часто в Вашингтоне и хорошо его помню, — очаровательный человек, полный жизни и юмора.

— Неужели? — и в голосе мисс Чезни послышалось пренебрежение. — Я не нахожу отца очаровательным, — для меня он нечто среднее между контролером и таможенным офицером! Когда я вижу отца, мне кажется, что я сейчас должна куда-то ехать, — от него дышет железной дорогой, и я говорила ему не раз, что он был бы красивее, если не носил бы на себе отпечатка железной дороги. И где вы уловили в нем юмор?

Лючио засмеялся в ответ на неуважительное суждение дочери американского миллионера, но подтвердил свое мнение.

— Я с вами не согласна, — откровенно продолжала девушка. — Пожалуй, оттого, что я частенько слышала от него те же анекдоты, так что для меня они не имеют прелести новинки. Отец рассказывает их принцу Валлийскому при первом удобном случае, но меня он оставляет в покое. Конечно, он умен, я не стану этого оспаривать, так как он нажил свои деньги гораздо скорее других. И насчет его жизненности вы правы, — один его смех чего стоит!

Веселые глаза девушки сверкнули.

— Вы находите меня непочтительной? — продолжала она, — но папа не похож на благородных отцов театра; он просто воплощение железной дороги и уважения от меня не требует. Но почему вы не сядете? — и, кокетливо повернув головку к хозяину, она добавила: — Лорд Эльтон, заставьте их сесть. Я не люблю, когда мужчины стоят; притом, вы такого высокого роста — обратилась она к Лючио, красивая наружность которого заметно понравилась ей, — мне надо подымать голову так высоко, как будто я смотрю на луну.

Лючио расхохотался и уселся рядом с ней; я последовал его примеру; старый граф продолжал стоять, растопырив ноги перед камином с широкой улыбкой на сморщенном лице. Диaнa Чезни была без сомнения очаровательна, как большинство американок; ее ум и внешность привлекали мужчин, не возбуждая в них однако сильной страсти.

— Итак, вы знаменитый мистер Темпест? — сказала она, оглядывая меня с нескрываемым любопытством. — Вы очень довольны, а? Я нахожу, что не стоит иметь деньги без молодости, а то все состояние уходит на докторов и лекарства. Я знала одну старушку, которая получила наследство в сто тысяч фунтов, когда ей только что минуло девяносто пять лет. Бедняжка, как она плакала. Она сразу поняла, что для нее богатство пришло слишком поздно! Старушка с постели уже не вставала и ничего более не требовала, как чашку чаю с копеечной булкой. Она больше ни в чем не нуждалась!

— Сто тысяч фунтов на покупку копеечных булок, — это действительно много! — засмеялся я.

Прелестная Диана тоже засмеялась — Я думаю, что у вас больше требований, неправда ли, мистер Темпест? В ваши годы еще стоит быть богатым. Я слыхала, что вы теперь один из самых состоятельных людей мира?

Мисс Чезни сказала это так наивно, что нельзя было обидеться ее любопытству.

— Пожалуй, я действительно один из самых богатых, — ответил я и невольно подумал, как еще недавно я был в числе самых бедных — но вот, мой друг, князь Лючио, еще гораздо богаче меня.

— Неужели? — и американка уставилась на Лючио, который ответил на ее взгляд снисходительной полунасмешливой улыбкой.

— Значит мой отец бедняк в сравнении с вами? Вероятно весь мир у ваших ног.

— Вероятно, — повторил Лючио спокойно. — Но подумайте, милая мисс Чезни, как в сущности легко покорить мир! Вы на этот счет должны быть опытны!

И он подчеркнул свои слова выразительным взглядом.

— Вы хотите сделать мне комплимент, — невозмутимо ответила барышня, — вообще я не люблю их, но в этот раз уж, так и быть, я вам прощаю!

— Пожалуйста, — сказал Лючио, глядя на нее с такой очаровательной улыбкой, что мисс Чезни невольно остановилась, как бы пораженная его из ряду выходящей красотой.

— И вы тоже молоды, как мистер Темпест, — заметила она, наконец, после довольно продолжительного молчания.

— Нет, я гораздо старше его.

— Неужели? — вмешался в разговор лорд Эльтон, — я никогда бы этого не подумал, неправда ли, Шарлота?

Мисс Фицрой медленно подняла к глазам свою черепаховую лорнетку и критически осмотрела нас обоих.

— Мне кажется, что князь старше мистера Темпестa, — произнесла она с холодной учтивостью, — но на очень немного.

— Во всяком случае, — заметила мисс Чезни, — вы достаточно молоды, чтобы наслаждаться богатством, не правда ли?

— Молод я или стар, это как вам будет угодно, — ответил Лючио почти пренебрежительно, — но богатством своим я не наслаждаюсь.

Лицо американки выразило крайнее удивление.

— Что могут дать деньги? — продолжал Лючио с широко раскрытыми зрачками и тем странным выражением не то умиления, не то тоски, которое не раз поражало меня. — Они действительно покорят мир, — но что стоит мир? Это клочок презренной материи! Богатство служит лишь зеркалом для созерцания человеческой натуры в ее худшем виде. Люди ежатся перед вами, льстят вам и лгут двадцать раз подряд в надежде умилостивить вас и выгадать что-нибудь для самих себя. Принцы крови охотно забывают свое положение и унижаются перед вами в надежде занять у вас денег, — ваши личные достоинства не принимаются в расчет, — ваш полный карман служит вам рекомендацией и в министерствах, и во дворцах… Вы можете быть круглым дураком, похожим внешностью на шимпанзе, но благодаря звону вашего золота вы приглашены на завтрак к королеве, если вы только этого желаете. Наоборот, допустим, что вы действительно великий человек, т. е. храбрый и терпеливый, что в вас кроется искра гениальности, придающая жизни и силу, и стоимость, что ваши мысли превращаются в творчество, которые переживут многие царства, — но вы бедны, и вы будете отвергнуты всеми, презираемы новыми богачами; — торговец, у которого вы покупаете домашнюю утварь, будет смотреть на вас с высоты своего величия, так как он, благодаря нажитым деньгам катается по праздникам на собственной четверке в парке, а вы нет. Богатые выскочки любят унижать людей, которые умом и достоинством стоят несравненно выше их.

— Но если вы сами по себе выдающийся человек, — стремительно прервала его мисс Чезни, — и владеете к тому же бессметным богатством, согласитесь, что это очень хорошо!

Лючио засмеялся.

— Я отвечу вам вашими же словами: вы хотите сделать мне комплимент! Но я утверждаю, что даже, когда богатство выпадает на долю достойного человека, мир преклоняется перед ним не ради его достоинства, а ради его миллионов. У меня, например, масса друзей, которые, в общем-то не мои друзья, а друзья моего кошелька. Мое прошлое интересует их также мало, как и моя настоящая жизнь; болен я или здоров, счастлив или несчастлив, до этого им дела нет! Если бы мои мнимые друзья знали меня ближе, то это было бы пожалуй лучше. Но меня они не желают знать, — их намерения просты и несложны, они хотят выжать из меня побольше выгоды для самих себя. И я поощряю их и даю им даже больше, чем они требуют.

В звучном голосе Лючио послышалось что-то несказанно грустное, и в этот раз не только мисс Чезни, но и мы все посмотрели на него невольно, как бы привлеченные какой-то таинственной загадкой. Последовало краткое молчание.

— Редко кто имеет настоящих друзей, — заметил наконец лорд Эльтон. — Мы все могли бы последовать примеру Сократа, у которого в доме всего было два стула. — «Один для меня, — говорил он, — а другой для друга… когда я его найду!» Но вас, Лючио, все любят. Вы страшно популярны, несмотря на то, что вы чересчур строги к нам. В конце концов, люди обязаны заботиться о себе, не так ли?

— Конечно, — согласился Лючио, — тем более, что, судя по слухам, Бог перестал заботиться о них.

Мисс Фицрой казалась недовольной последним замечанием, но старый граф расхохотался. В ту же минуту в соседней комнате раздались легкие шаги, и мисс Чезни, встрепенулась, прибрала свои ножки и села прямо.

— Это Сибилла, — сказала она, как бы извиняясь, — при Сибилле, я не смею лежать в кресле.

Мое сердце усиленно забилось, когда женщина, которую поэт прозвал бы богиней сновидений, но которую я считал предметом роскоши, доступным для моих средств, взошла, — вся одетая в белом, без всяких украшений, кроме золотого пояса редкой старинной работы, обхватывавшего ее изящную талию; на ее груди, между кружевами был приколот букетик душистых фиалок. Леди Сибилла показалась мне еще красивее, чем в первый раз. В ее глазах было что-то глубокое, недостижимое; на ее щеках играл яркий румянец, а улыбка, которой она нас приветствовала, была просто ослепительна! Малейшее ее движение возбуждало во мне такой прилив страсти, что у меня закружилась голова… Мысль, что эта красавица несомненно будет принадлежать мне, показалась мне неуместной, и я совсем уже не был уверен в том, что мое богатство будет в силах свергнуть с ее пьедестала эту эмблему девственной невинности и красоты. Но в действительности, мы мужчины слишком легковерны, и никто из нас не подозревает, что сердца этих невинных на взгляд женщин уже носят в себе зародыш порчи.

— Вы опоздали, Сибилла, — строго заметила мисс Фицрой.

— Неужели? — ответила красавица, нисколько не смущаясь. — Мне очень жаль. Папа, вы, кажется, превратились в ширму!

Лорд Эльтон быстро отодвинулся в сторону, внезапно сознавая, что до сих пор он один пользовался огнем.

— Вам не холодно, мисс Чезни? — продолжала леди Сибилла с умышленной учтивостью, — не хотите ли ближе придвинуться к огню?

В присутствии дочери дома американка видимо робела.

— Благодарю вас, пробормотала она, скромно опустив веки.

— Мы потрясены таким ужасным известием, мистер Темпест, — продолжала Сибилла, глядя скорее на Лючио, чем на меня, — вы, должно быть прочли об этом в газетах. Наш добрый знакомый, граф Линтон, застрелился вчера ночью.

Я невольно вздрогнул. Лючио укоризненно посмотрел на меня и быстро ответил:

— Да, в газетах было объявлено об этом, только вкратце; я слегка знал графа.

— Да? — продолжала леди Сибилла. — Он был помолвлен с одной моей подругой. Я думаю, что для нее это избавление, так как, несмотря на то, что в обществе лорд Линтон был весьма приятен, но кажется он много играл и верно быстро растратил бы ее приданое. Но его невеста неутешна… она непременно хотела быть графиней…

— Значит, — вмешалась в разговор мисс Чезни, лукаво улыбаясь, — не одних только американок прельщает титул… С тех пор, как я здесь, я уже видела несколько милых девушек, согласившихся выйти замуж за настоящих олухов только для того, чтобы им говорили: «ваше сиятельство» или «ваша светлость».

Старый граф издал что-то вроде одобрительного смеха, но леди Сибилла, глядя в пылающий огонь, продолжала говорить, как будто никто не прерывал её.

— Конечно, моя подруга еще выйдет замуж: она молода и красива; но я думаю, что помимо титула, она была влюблена в Линтона.

— Какие пустяки, Сибилла, — резко прервал ее старик. — У тебя страсть во всем видеть что-нибудь романическое… я думал, что сезон выездов вылечит тебя. Твоя подруга прекрасно знала, что Линтон развратник, и, несмотря на это, приняла его предложение. Когда я прочел в газетах, что он застрелился на извозчике, я понял, что и умереть-то он не мог, как следует! Испортить коляску несчастного извозчика для удовлетворения каприза, — это более чем неуместно! Однако не стоит говорить о нем; во всяком случае, его жена была бы очень несчастна.

— Это более чем вероятно, — ответила леди Сибилла задумчиво; — но иногда любовь существует! — прибавила она и как бы нехотя подняла свои чудные глаза и посмотрела на Лючио; но князь не обратил на нее внимания, и взгляд девушки упал на меня. Что выражало мое лицо, я не знаю; но яркая краска выступила на щеках леди Сибиллы, и легкая дрожь пробежала по ее телу. Потом она сильно побледнела. В эту минуту дверь вновь раскрылась:

— Ваше сиятельство, обед подан, — объявил старый буфетчик.

— Прекрасно! — и граф обратился к нам, — князь, предложите руку мисс Фицрой, мистер Темпест, моя дочь выпадает на вашу долю, а я последую за вами с мисс Чезни.

Сходя по лестнице с леди Сибиллой я не мог не удивляться степенному тону, с которым Лючио рассуждал о священных вещах со своей дамой. Его похвалы и восторги крайне удивили меня после всего, что я от него слыхал; но я решил, что он просто в шаловливом настроении и что ему захотелось подшутить над убеждениями старой девы. Всего, что он говорил я не расслышал, так как мы уже входили в столовую, и я уселся рядом со своей очаровательной дамой.

Глава двенадцатая

Обед прошел таким же порядком, как во всех больших домах; вначале, все было холодно и натянуто; к жаркому гости немножко отошли, а атмосфера стала теплее и веселее только тогда, когда принесли десерт и было почти пора вставать. Разговор, сперва вялый оживился благодаря веселому настроению Лючио. Я употреблял все усилия, чтобы занять леди Сибиллу, но, как большинство модных красавиц, она слушать не умела. Она была очень холодна и неотзывчива, — к тому же, я убедился, что особенного ума у нее не было. Она не была способна долго интересоваться одним и тем же; и как многие барышни высшего света, она внезапно уплывала в какую-то неизвестную бездну, нисколько не стесняясь выказывать полное равнодушие к разговору окружающих. Однако, некоторые ее замечания ясно показывали, что под ее обаятельной наружностью таился цинизм и презрение к мужчинам. Несколько раз ее слова уязвили меня, но несмотря на это, я еще тверже решил добиться ее руки и заставить ее гордый дух преклониться передо мной, миллионером и гением. Я действительно в это время считал себя гением! Да простит мне бог эту наглость. Но, во-первых, я верил в безграничность своего ума, — во-вторых, я знал, что для моего богатства — все достижимо! Я был вполне уверен, что могу купить славу с той же легкостью, как купил бы цветок в магазине. Я был так же уверен, что могу купить любовь. Желая скорее достичь желанной цели, я приступил к действиям.

— Вы, кажется, живали в Виллосмире? — обратился я к графу.

Лорд Эльтон внезапно побагровел и быстро выпил глоток шампанского.

— Да-н-да. Оно раньше принадлежало мне, но потом надоело; надо иметь целую орду людей, чтобы содержать замок в надлежащем порядке.

— Я так и предполагал, — ответил я покровительственно. — Мне придется нанять многочисленную свиту, так как я намерен приобрести это имение.

Холодное спокойствие леди Сибиллы наконец нарушилось; она страшно взволновалась, а старый граф уставился на меня с таким изумлением, что я побоялся, как бы его глаза не выскочили из орбит.

— Вы, вы покупаете Виллосмир? — спросил он стремительно.

— Да, я сегодня телеграфировал своим поверенным, чтобы они покончили с этим как можно скорее, — и я взглянул на Лючио, который рассматривал старого графа с неподдельным любопытством, — я очень люблю Виллосмир и, так как я намереваюсь много принимать, я думаю, что дом будет подходящий.

Последовало минутное молчание. Мисс Фицрой глубоко вздохнула, причем кружевной бант, украшавший ее строгую прическу, задрожал. Диaнa Чезни подняла голову и посмотрела на меня не то с любопытством, не то с удивлением.

— Сибилла родилась в Виллосмире, — наконец сказал граф каким-то сдавленным голосом.

— Это придает имению еще большую прелесть, — ответил я мягко, обращаясь к леди Сибилле с поклоном. — Должно быть много воспоминаний сопряжено у вас с этой местностью?

— Еще бы, — воскликнула она; и в первый раз в ее голосе послышался оттенок страстности. — Во всем мире нет уголка, который я любила бы более. Как часто я играла под тенью милых старых дубов, первые фиалки на берегу Авона всегда были сорваны мной… А когда луга покрывались цветами, мне казалось, что я нахожусь в волшебном царстве, коего я царица.

— Это так было, и есть! — внезапно заметил Лючио.

Леди Сибилла улыбнулась, и глаза ее засверкали, потом она заговорила опять, но более спокойным голосом:

— Я любила Виллосмир и еще теперь люблю его. Я часто видела в поле, на другом, не принадлежащем к имению, берегу реки маленькую девочку с длинными светлыми волосами и с нежным лицом. Я хотела познакомиться с ней и поговорить, но моя гувернантка никогда не позволяла мне, предполагая, что она была «ниже» меня (губы леди Сибиллы презрительно сжались при этом воспоминании). Между тем она была хорошего рода, она осталась сиротой после своего отца, известного ученого и дворянина, и ее удочерил доктор, присутствовавший у смертного одра ее матери, которая, не имея никого из родных, поручила ее его заботам и попечению. И она, эта маленькая светловолосая девочка, была Мэвис Клер.

При этом имени воцарилось нечто вроде благоговейного молчания: Лючио, как-то особенно взглянув на меня, спросил:

— Вы никогда не слышали про Мэвис Клер, Темпест?

Я задумался, прежде чем ответить.

— Да, я слыхал это имя, — кажется в литературном мире, — сказал я наконец. Я никогда не обращал внимания на женщин писательниц, так как не считал их способными достичь чего бы то ни было в художественных, музыкальных или литературных отраслях. Женщины, как мне казалось, были сотворены, чтобы развлекать мужчин, а не обучать их.

— Мэвис Клер — гений, — заметила леди Сибилла. — Если мистер Темпест не слыхал о ней, то несомненно услышит. Я часто сожалею, что не познакомилась с ней еще тогда, в дни детства; глупость моей няни до сих пор возмущает меня. — По общественным понятиям, она стояла ниже меня, однако теперь она стоит несравненна выше! Мисс Клер живет все там же; ее приемные родители умерли, и она снимает дом, в котором они жили. Она прикупила земли и вообще усовершенствовала и украсила имение… Я не знаю более поэтического уголка, чем «Коттедж Лилий», — так называется дом знаменитой писательницы.

Я молчал, чувствуя себя лишним в этом разговоре, так как был не знаком ни с положением, ни с личностью, которой все восхищались.

— Оригинальное имя: Мэвис, то есть Дрозд, не правда ли? — заметил я, наконец.

— Да, но замечательно подходящее; она поет, как птица!

— Но что же она написала? — продолжал я.

— Просто роман, — сказал Лючио с улыбкой. — Однако этот роман обладает редким качеством — он живет! Надеюсь, дорогой Темпест, что ваша книга будет иметь ту же силу жизненности!

Лорд Эльтон, погрузившийся в глубокое раздумье с того момента, как я объявил, что покупаю Виллосмир, вдруг встрепенулся.

— Боже мой, мистер Темпест! — воскликнул он, — неужели вы написали книгу? (как он мог не заметить моих объявлений в газетах? подумал я с негодованием). — Для чего вы это делаете? В вашем независимом положении, это непонятно!

— Он жаждет славы, — сказал Лючио полуодобрительно, полунасмешливо.

— Но и без этого у вас слава, — важно заметил старик, — всякий знает, кто вы!

— Мой милый граф, этого недостаточно для нашего даровитого друга, — ответил за меня Лючио, и тень не то иронии, не то грусти затмила блеск его чудных глаз. — Великолепное положение, созданное его богатством, не удовлетворяет его, так как не подымает его выше всякого купца-миллионера. Темпест стремится к другому, и кто осудит его? Он жаждет быть знаменитым, путем великих мыслей, божественных инстинктов и чуткого понимания человеческих сердец, — одним словом ради силы пера, которая разрушает великие царства и осуждает даже королей! Лишь в единичных случаях, наша неподкупная власть находится в руках безденежных людей, которые пользуются свободой мыслей и пренебрегают чужими мнениями; богачи же почти всегда заняты или сбережением, или тратой денег! А мистер Темпест решил соединить в себе две враждебные силы природы — гений и деньги, — другими словами, Бога и мамону.

Леди Сибилла повернулась ко мне; на ее красивом лице было выражение сомнения и удивления.

— Боюсь, мистер Темпест, — сказала она с улыбкой, — что требования общества займут все ваше время и что вам некогда будет писать. Вы говорили мне в театре, что издаете книгу; заключаю из этого, что вы избрали профессию автора еще до получения вашего наследства.

Чувство гнева овладело мной! «До получения моего наследства»! Что это означало? Разве я и теперь не автор? Неужели у меня нет никаких преимуществ, кроме моих миллионов? Я чувствовал, что краснею и бледнею. Лючио пристально посмотрел на меня.

— Я и теперь автор, леди Сибилла, — сказал я наконец, — надеюсь, что в скором времени я докажу свое право на этот титул; не думаю, что общественные требования могли отвлечь меня от литературного труда, который для меня стоит выше всего в мире.

Лорд Эльтон засуетился на своем стуле.

— Но ваши родственники, ваша семья принадлежат к литературному миру? — спросил он.

— У меня нет семьи, все умерли; — ответил я сухо. — Мой отец был Джон Темпест из Риксмура.

Лицо старого графа просветлело.

— Неужели? — воскликнул он, — я встречался с ним часто на охоте. Вы принадлежите к старому роду, милый сэр. Темпесты из Риксмура чтимы повсюду!

Я ничего не ответил; я был возмущен, не отдавая себе отчета почему.

— Нас, конечно, поражает, — мягко заговорил Лючио, — когда мы встречаем человека, принадлежащего к старинному роду и в придачу обладающего богатством для поддержания своего имени, борющегося из-за каких-то пустых литературных почестей. Вы слишком скромны, Темпест! С вашими миллионами и с поколениями чтимых предков за спиной, вы стремитесь схватить какие-то ненужные лавры? Стыдитесь, мой друг, вы унижаетесь этим желанием; зачем вам стоять наряду с бессмертными?

Несмотря на его иронический тон, замеченный обществом, я видел, что своей особенной манерой он защищал литературу, и я почувствовал к нему благодарность. Граф выглядел немного скучным.

— Все это прекрасно, — сказал он, — но у мистера Темпеста нет нужды писать, чтоб зарабатывать средства к существованию.

— Можно любить дело только ради дела! — воскликнул я. — Например, эта Мэвис Клер, о которой вы говорили, разве она женщина нуждающаяся?

— Мэвис Клер не имеет ни одного пенни, кроме того, что зарабатывает, — сказал лорд Эльтон. — Я думаю, если б она не писала, то умерла бы с голода.

Чезни засмеялась.

— В настоящее время она далека от голодной смерти, — заметила она, и ее карие глаза искрились. — Она горда, как самые гордые; катается в парке в своей коляске на лучшей паре в стране и знакома со всей аристократией. Я слышала, что она — прекрасная деловая женщина и конкурирует с издателями.

— Сомневаюсь, — игриво заметил граф. — Мне кажется, что сам дьявол не сможет справиться с ними.

— Вы правы, — сказал Лючио. — Я думаю, что дьявол (если он существует) не раз, шутки ради, принимал образ издателя.

Мы все засмеялись.

— Я не могу представить себе, чтоб Мэвис Клер могла конкурировать с кем нибудь или в чем нибудь, — сказала леди Сибилла. — Конечно, она не богата, но она тратит деньги умно и с пользой. Я не знаю ее лично, о чем жалею, но читала ее книги, которые написаны совершенно не банально. Она самое независимое существо, чрезвычайно равнодушное к мнениям.

— Должно быть, она очень дурна собой, — заметил я. — Некрасивые женщины всегда стремятся сделать нечто более или менее поразительное, чтобы привлечь внимание, в котором иначе им отказывают.

— Верно, но это неприменимо к мисс Клер. Она хорошенькая и притом умеет одеваться.

— Такое качество в литературной женщине! — воскликнула Диана Чезни. — Они обыкновенно дурны и безвкусно одеты!

— Удивительная черта для женщины-писательницы, — воскликнула Диана Чезни. — Большинство из них просто уроды!

— Культурные люди, — продолжала леди Сибилла, как будто никто не прерывал её, — по крайней мере, культурные люди нашего круга, смотрят на мисс Клер, как на исключение между авторами. Она также очаровательна, как и ее произведения, и ее принимают повсюду. Видно, что ее книги писаны под вдохновением; они всегда полны новых мыслей.

— И, конечно, все критики нападают на нее, — сказал Лючиo.

— Конечно, но мы никогда не читаем критических статей.

— Надеюсь, что никто их не читает, — возмутился лорд Эльтон, — кроме тех, которые их пишут. Ха, ха! По моему — это просто наглость со стороны газетчиков советовать мне, что я должен и чего я не должен читать! Я вполне способен составить мнение о какой угодно книге… однако, я избегаю новых поэтов, как ада, ха ха… Я довольствуюсь старыми, а эти критики…

Тут старый лакей подошел к стулу графа и, почтительно нагнувшись, шепнул ему что-то на ухо!

Лорд Эльтон нахмурился и обратился к сестре:

— Шарлота, леди Эльтон прислала сказать, что она сойдет сегодня в гостиную. Пойди, пожалуйста, посмотри, чтобы все было сделано для ее удобства…

Мисс Шарлота встала, а граф, повернувшись к нам прибавил:

— моя жена редко достаточно здорова, чтобы видеть гостей, но сегодня ей хочется немного развлечься после однообразия своего режима. Я сочту за большую любезность с вашей стороны, если вы займете леди Эльтон, она не может много говорить, но ее зрение и слух великолепны и она интересуется положительно всем. Да, да, — со вздохом прибавил старик, — я помню время, когда моя жена была одной из самых блестящих женщин Лондона.

— Дорогая графиня, — прошептала мисс Чезни с покровительственной любезностью, — она еще очень красива.

Леди Сибилла взглянула на американку так сурово, что я понял, какой пылкий нрав скрывается под ее светской холодностью, и влюбился в нее еще более, так как женщины с темпераментом всегда нравились мне. Я не выношу чрезмерно любезных женщин, не способных отозваться на все, что окружает их иначе, как сладкой улыбкой. Люблю видеть огненный блеск гнева в молодых глазах и краску возмущения на розовых щеках. Все это подразумевает пылкость и силу воли, и будит в мужчине инстинкт превосходства и желание покорить то, что кажется непокоримым. И во мне возгорелось то же желание. Когда по окончании обеда, я открыл дверь, чтобы дать пройти дамам, леди Сибилла, проходя мимо меня, уронила цветы, которые были приколоты к ее груди. Я поднял цветы… и сделал первый шаг к победе.

— Могу ли я сохранить их? — шепнул я почтительно. Дыхание леди Сибиллы ускорилось, но она посмотрела мне прямо в глаза и улыбнулась, как бы вполне понимая скрытый смысл моих слов.

— Можете, — ответила она чуть слышно.

Я поклонился, закрыл за нею дверь и, спрятав букетик в боковой карман, самодовольно вернулся к своему месту у стола.

Глава тринадцатая

Оставшись наедине со мной и Лючио, лорд Эльтон сбросил всякую сдержанность и стал не только фамильярным, но даже льстивым в своем ухаживании за нами обоими. Во всяком его слове и взгляде проявлялось жалкое желание понравиться. Я твердо уверен, что если бы я предложил ему купить его дочь за сто тысяч фунтов, выплачиваемых в день моей свадьбы, то он бы немедленно продал ее. Откидывая в сторону личную алчность старика, я все-таки сознавал, что мое ухаживание сводилось к денежной сделке, разве только, что мне удастся добиться любви леди Сибиллы. Я намеревался попытать все, чтобы возбудить в ней любовь, хотя понимал, как ей будет трудно создать себе мнение обо мне независимо от моих миллионов. В этом и состоит одно из преимуществ бедняков, — преимущество, которое они, однако, ценить не умеют. Если безденежный человек любим женщиной, он знает, что эта любовь искренна и бескорыстна; но богач никогда не может быть уверен в этом. Родители и друзья девушек неустанно проповедуют о преимуществах богатого брака, — и только редкая неиспорченная натура могла бы думать о женихе с пятью миллионами фунтов без тени эгоистичного удовлетворения. Крайне богатый человек не может рассчитывать даже на бескорыстную дружбу, а высшая благороднейшая любовь почти всегда ему отказана. Миллионер, конечно, может жениться на первой красавице мира, — может одеть ее в шелк и бархат, покрыть редкими камнями и любоваться ее прелестью, как он любовался бы чудной картиной или великолепной статуей, но он никогда не достигнет тайника ее души, не поймет лучших ее сторон. Я думал об этом, как только начал ухаживать за леди Сибиллой, но конечно не углублялся в эти мысли, как я это сделал впоследствии; я наслаждался зрелищем родовитого лорда с сотнями предков, преклоняющегося перед: грудами золота, коего представителями были Лючио и я. Я испытывал крайнее наслаждение в том, что мог: покровительствовать графу, и обращался со стариком с ласковым пренебрежением, которое, однако, видимо, радовало его. Внутренне, я смеялся, сознавая, что меня приняли бы совсем иначе, если б я был бы просто автором. Со временем, я мог бы стать самым выдающимся писателем века, но, несмотря на это, этот самый граф, приютивший американку за 2000 фунтов годовой платы, счел бы крайним снисхождением со своей стороны даже принять меня, смотрел бы на меня сверху вниз, как на нечто весьма неважное, проговорил бы небрежно: «человек, который что-то такое пишет», и немедленно перестал бы обо мне думать. Благодаря этому сознанию я испытывал удовольствие унижать его светлость, и решил, что самый лучший способ для достижения этого — было говорить о Виллосмире. Я заметил, что старик содрогался при одном названии своего бывшего имения, и что, несмотря на это, он крайне интересовался моими намерениями относительно этой покупки. Лючио, так умно посоветовав мне приобрести это поместье, ловко помогал мне в моем желании обнаружить настоящий характер старого графа и, наконец, когда мы докурили наши сигары и выпили кофе, было более чем ясно, что этот представитель старого рода был также способен унизиться из-за денежной выгоды, как и каждый лакей в гостинице. Я никогда не имел высокого мнения об аристократии и, конечно, последний опыт не разубедил меня, но, помня, что этот расточительный дворянин был отцом леди Сибиллы, я обращался с ним с большим почтением, чем заслуживала его низкая алчная натура.

Возвратившись в гостиную, я был поражен мраком, который, казалось, покрыл все благодаря появлению перед камином кушетки леди Эльтон. Эта кушетка напоминала старинный саркофаг, но, в самом деле, это просто была узкая постель на колесах, искусно задрапированная шелковой материей. Протянутое тело парализованной графини своей неподвижностью казалось мертвым; но ее лицо, которое она повернула к нам, когда мы взошли, было нетронуто болезнью и обладало еще чрезвычайной красотой; в особенности в нем поражали глаза: большие, ясные и блестящие. Леди Сибилла представила матери меня и Лючио; старая графиня слегка поклонилась, пристально рассматривая нас.

— Какое неожиданное удовольствие, дорогая, — воскликнул лорд Эльтон, нагибаясь к жене. — Вот уже три месяца, как ты не баловала нас своим присутствием; как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ответила графиня тихо, но внятно, не отрывая удивленного взгляда от лица князя Риманца.

— Мама находит комнату холодной, — объяснила леди Сибилла, и мы придвинули ее кушетку как можно ближе к камину…

— Действительно сегодня очень холодно, — и она задрожала — на улице верно сильный мороз.

— Где Диана? — спросил граф, оглядываясь.

— Мисс Чезни пошла к себе, чтобы написать письмо, — холодно ответила ему дочь, — она сейчас вернется.

Леди Эльтон слабо подняла руку и, указав на Лючио, который говорил с мисс Шарлотт, тихо спросила:

— Кто это?

— Я говорила вам, дорогая мама, — ласково ответила леди Сибилла, — что это князь Лючио Риманец, большой друг отца.

Бледная рука графини осталась поднятой как будто внезапно окаменела.

— Что он такое? — опять спросила она медленно, и ее рука вдруг упала, как мертвая.

— Елена, ты не должна волноваться, — засуетился граф, обращаясь к жене с притворной, а, может быть, и настоящей заботливостью, — неужели ты не помнишь все, что я рассказывал тебе о князе и о его друге, мистере Темпест?

Графиня кивнула головой и, с трудом отрывая взгляд от лица Риманца, посмотрела на меня.

— Вы очень молоды для миллионера! — с видимым затруднением произнесла она. — Вы женаты?

Я улыбнулся и ответил отрицательно. Ее глаза забегали, останавливаясь с какой-то пытливой внимательностью то на мне, то на ее дочери. Но присутствие Лючио продолжало магнетически действовать на нее и, указывая на князя рукой, она шёпотом сказала:

— Попросите вашего друга подойти ближе и поговорить со мной.

Риманец инстинктивно повернулся и с тем изяществом, которое характеризовало каждое его движение, подошел к графине и изысканно вежливо поцеловал ее руку.

— Ваше лицо кажется мне знакомым, — сказала парализованная дама, начиная говорить с большей легкостью, — не встречала ли я вас раньше?

— Весьма возможно, дорогая графиня, — ответил Лючио вкрадчивым нежным голосом. — Теперь я вспоминаю, что много лет назад я видел очаровательное видение молодости, счастья и красоты: Елену Фицрой, раньше, чем она сделалась графиней Эльтон.

— Вы были маленьким ребенком в то время, — слабо улыбнулась графиня.

— Нет, я не был ребенком; вы еще молоды, миледи, а я стар. Вы мне не верите? Не понимаю, отчего я кажусь всем моложе своих лет. Большинство моих знакомых стараются скрыть свои года, и пятидесятилетний мужчина всегда рад, когда ему дают всего тридцать девять лет. Мои желания иные, — но почтенная старость не соглашается положить свою печать на черты моего лица. Уверяю вас, это даже оскорбляет меня.

— Так сознайтесь, сколько вам лет? — сказала леди Сибилла, глядя на князя с очаровательной улыбкой.

— Не смею сказать! — засмеялся Лючио, — Скажу лишь одно, что, по-моему, возраст не должен считаться по числу прожитых лет, а по прожитым мыслям и чувствам. Основываясь на этом, я чувствую себя старым, старым, как мир.

— Однако наука утверждает, что мир молод, — заметил я, — и что только теперь он начинает сознавать свою силу и выказывать ее.

— Этот взгляд оптимистический и неправильный, — ответил Лючио, — человечество прошло почти через все намеченные изменения и конец близок.

— Конец? — повторила леди Сибилла. — Неужели вы верите, что мир придет к концу?

— Безусловно, верю. Однако выражаясь более точно, мир не погибнет, а только переменится, и эта перемена не подойдет к строю теперешнего человечества, для которого настанет день Великого Суда. Воображаю, что это будет за чудное зрелище.

Графиня посмотрела на князя с удивлением.

— Предпочитаю не быть свидетелем этого чуда, — угрюмо произнес лорд Эльтон.

— Почему? — и Риманец окинул нас вызывающим веселым взглядом. — Созерцать предсмертную агонию нашей планеты, раньше, чем отправиться самим вверх или вниз в приготовленные нам жилища, согласитесь, что это было бы интересно, графиня, — и он обратился к леди Эльтон: — Вы любите музыку?

Больная улыбнулась с нескрываемой радостью и утвердительно склонила голову. Мисс Чезни, только что вошедшая в комнату, услыхала последний вопрос.

— Вы играете? — спросила она, стремительно ударяя своим веером по руке Лючио.

Он поклонился.

— Да, играю и пою, хотя своеобразно. Я всегда питал страсть к музыке, с ранней молодости (а с тех пор прошла целая вечность). Я часто воображал, что действительно слышу ангела, поющего чарующую мелодию в золотом сиянии небесной славы, — это был чудный и белокрылый ангел, и его голос звучал далеко за границы рая.

Пока Лючио говорил, необъяснимое молчание объяло нас. Что-то в его голосе тронуло мое сердце, вселяя в него смутное стремление к высшему и необъяснимую печаль. Темные глаза леди Эльтон, усталые от долгих страданий, внезапно смягчились, как бы отгоняя от себя непрошеные слезы.

— Иногда, — продолжал Риманец, — я люблю верить в рай. Мысль, что где-то далеко существует высший, лучший мир отрадна даже для такого зачерствелого грешника, как я.

— Но вы верите в рай? — строго перебила его Шарлотта.

Князь посмотрел на нее и слегка улыбнулся.

— Сударыня, простите меня, но я не верю в рай, как его рисуют нашим детям. Я знаю, что моя откровенная исповедь вызовет ваш гнев. Лично, я отказался бы жить в раю, коего улицы были бы золотые; также понятие о стеклянном море не прельщает меня. — Но не хмурьтесь, милая мисс Фицрой, несмотря на все это, я верю в рай, но в иной рай, который часто вижу во сне, — князь остановился, но мы не прерывали молчания и продолжали смотреть на него. Глаза леди Сибиллы были устремлены на Лючио с выражением такого живого сочувствия, что меня это даже покоробило, и я был рад, когда Романец, обращаясь к хозяйке, спросил:

— Не хотите ли меня послушать? — Леди Эльтон что-то пробормотала, проводя его испытующим взглядом, когда он направился к фортепиано. Я еще не слыхал, ни его игры, ни его пения; вообще о его дарованиях знал лишь, что он был великолепный ездок. Но Лючио не успел взять более нескольких аккордов, как я чуть не вскочил со своего стула в изумлении: неужели обыденный инструмент мог издать такие звуки; или в нем крылось волшебство, о котором не подозревали другие исполнители? В недоумении я оглянулся, и увидел, как мисс Шарлотта уронила свое вязанье, как мисс Диана, лениво расположившись в глубоком кресле, полузакрыла глаза в нескрываемом восхищении; лорд Эльтон, стоявший у камина и облокотившись на мраморный выступ, прикрыл глаза рукой. Леди Сибилла сидела рядом с матерью с бледным от волнения лицом, а на исхудалых чертах больной графини лежал отпечаток не то удовольствия, не то боли. А музыка одушевлялась все более страстной силой; дивные мелодии чередовались одна за другой, как лучи света, играющие между зелеными листьями; голоса птиц, журчанье ручейков и плеск водопадов смешивались с вздохами любви и возгласами веселья, слышались ноты тоски и безнадежной грусти, раздавались крики отчаяния, признания, стоны, слезы под шум ужасающей грозы…

Внезапно, пока я слушал, какой-то туман застлал мне глаза; мне показалось, что в полумраке я вижу большие скалы, охваченные пламенем, острова, плывущие по огненному морю, и лица страшные, тоскующие, безнадежные выглянули из мрака чернее ночи… чарующие звуки бесконечно лились, впиваясь в мою душу и терзая ее; — мое дыхание стало порывисто, сознание начало мне изменять, — я чувствовал, что должен двинуться, заговорить, закричать, умолить, чтобы эта музыка, эта волшебная предательская музыка прекратилась раньше, чем я обезумею от ее сладострастного яда… когда вдруг, с полным аккордом бесподобной гармонии, опьяняющие звуки угасли. Никто не заговорил; наши сердца еще слишком сильно бились, встревоженные этой удивительной, лирической грозой.

Диана Чезни первая пришла в себя.

— Я никогда ничего подобного не слыхала, — дрожащим голосом прошептала она.

Я молчал, поглощенный своими мыслями. Эта музыка как будто впиталась в мою кровь и необъяснимая ее сладость возбуждала во мне ощущения, недостойные меня… Я посмотрел на леди Сибиллу: она была чрезвычайно бледна, веки ее были опущены и руки дрожали. Внезапно и неожиданно для самого себя, я встал и подошел к князю, все еще сидевшему за фортепьяно; его руки беззвучно блуждали по клавишам.

— Вы талантливый художник, — сказал я, — но знаете ли вы, на какие мысли наталкивает ваша музыка?

Риманец холодно встретил мой пытливый взгляд, повел плечами и отрицательно покачал головой.

— На преступные, — шепнул я, — вы возбудили во мне преступные желания, которых я стыжусь. Я думал, что такое божественное искусство, как музыка, не может этого сделать.

Лючиo улыбнулся; его глаза отливали блеском холодной стали, как звезды в морозную ночь.

— Искусство отражает ум, мой дорогой друг, — сказал он, — если моя музыка внушает вам злые помыслы, то зло, должно быть, кроется в вас…

— Или в вас, — сказал я быстро.

— Или во мне, — согласился он холодно, — я не раз говорил вам, что я не святой.

Я продолжал стоять перед Лючио в каком-то недоумении… его чрезвычайная красота вдруг показалась мне отталкивающей. Но это чувство отвращения и недоверия длилось недолго и мне стало стыдно самого себя.

— Простите меня Лючио, — пробормотал я, — я высказался слишком резко; но ваша игра довела меня почти до бешенства, — я никогда не слыхал ничего подобного…

— И я, — прервала меня леди Сибилла, подходя к фортепьяно, — это было нечто сверхъестественное; вы напугали меня!

— Мне очень жаль, — ответил князь виноватым тоном, — я знаю, что я далеко не мастер этого дела, — я недостаточно владею собой…

— Вы не мастер?! — воскликнул лорд Эльтон, — если вы бы играли в публике, то свели бы всех с ума.

— От испуга, — засмеялся Лючио, — или от негодования.

— Пустяки, вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать. Я всегда презирал игру на фортепьяно, но клянусь, что такой полноты звуков я не слыхал в лучшем оркестре. Это удивительно, великолепно! Где вы учились?

— В консерватории Природа, — ответил лениво Риманец. — Моим первым «маэстро» был один любезный соловей. Сидя на ветке сосны, когда всходила полная луна, он пел и объяснял мне с удивительным терпением, как построить и извлекать чистую руладу, каденцу и трель; и когда я выучился этому, он показал мне самую выработанную методу применения гармонических звуков к порывам ветра, таким образом снабдив меня прекрасным контрапунктом. Аккорды я выучил у старого Нептуна, который был настолько добр, что выкинул на берег специально для меня несколько самых больших своих валов. Он почти оглушил меня своими наставлениями, будучи несколько возбужденным и имея слишком громкий голос, но, найдя меня способным учеником, он взял обратно к себе свои волны, катившиеся с такой легкостью среди камней и песка, что я тотчас постиг тайну арпеджио. Заключительный урок мне был дан Грезой — мистичным крылатым существом, пропевшим мне на ухо одно слово, и это одно слово было непроизносимо на языке смертных, но, после долгих усилий, я открыл его в гамме звуков. Лучше всего было то, что мои преподаватели не спрашивали вознаграждения.

— Мне кажется, что вы не только музыкант, но и поэт, — сказала леди Сибилла.

— Поэт? сжальтесь, милая барышня, как вы можете быть столь жестокой, как вы можете обвинить меня в такой гнусности? — Лучше быть убийцей, чем поэтом… убийца безусловно пользуется большим вниманием публики…

Тут Диана Чезни подошла и перебила его.

— Леди Эльтон желала бы услышать ваше пение, князь, — сказала она, — не сделаете ли вы нам это удовольствие? Но спойте что-нибудь простое, незамысловатое, чтобы успокоить наши бедные нервы, раздраженные вашей чудной, но страстной игрой; вы не поверите, но я чувствую себя совсем расстроенной.

Лючио сложил руки со смешным видом виноватости.

— Простите меня, — сказал он слащаво.

— Я вам прощаю, — нервно засмеялась мисс Чезни, — но на условии, что вы нам что-нибудь споете.

— Слушаюсь, — покорно проговорил Лючио и, опять присев к фортепьяно, взял несколько минорных аккордов и запел следующие куплеты:

Спи, дорогая, спи,

В любви найдем мы силу

Скрыть тайну, — потерпи,

Она сойдет в могилу.

Душевный нам покой не даст ни рай, ни ад,

Страсть наша так сильна, и горе так велико,

Что нам не примирить мятежных чувств разлад,

И в мире мы с тобой томиться будем вечно.

Спи, верною рукой

Кинжала лезвие в сердца наши вопьется,

И как вино рекой

Кровь алая польется.

С дыханием любовь нам грешная дана,

И если за нее мы прокляты с позором,

То по вине богов погубит нас она,

И будет наша смерть для них немым укором.

Эта странная песнь, переданная сильным звучным баритоном, полным жизни и страсти, произвела на нас потрясающее впечатление. Мы опять молчали, пораженные скорее страхом, чем удивлением, и опять мисс Чезни заговорила первая.

— Вы находите, что это просто? — сказала она капризным тоном.

— Конечно, — ответил Лючио, — любовь и смерть — это весьма обыденные сюжеты, — баллада эта называется «Последняя песнь любви»; говорят, что ее пел любовник перед тем, чтобы убить себя и свою любовницу. Такие случаи бывают каждый день, вы это знаете по газетам…

Он не докончил. Резкий, громкий голос прервал его.

— Где вы научились этой песне?

Глава четырнадцатая

Это был голос парализованной графини; ей удалось слегка приподняться на кушетке, на ее лице был отпечаток безумного страха. Лорд Эльтон быстро подошел к ней, а Риманец с циничной улыбкой на губах встал из-за фортепьяно. Мисс Шарлотта, до сих пор сидевшая неподвижно и молча, вскочила и приблизилась к сестре, но леди Эльтон, благодаря должно быть крайнему возбужденно, казалась сверхъестественно бодрой и сильной.

— Оставьте меня, — сказала она нетерпеливо. — Я не больна, я чувствую себя лучше, несравненно лучше, чем все эти последние месяцы. Музыка ободряет меня. Попросите вашего друга присесть ближе ко мне, я хочу поговорить с ним, — прибавила она, обращаясь к мужу:

— У него великолепный голос, и я знаю романс, который он пел, я читала его давно в рукописи, и мне хотелось бы знать, откуда он его достал…

Риманец придвинулся к больной со свойственной ему мягкостью движений и сел рядом с ней в кресло, предложенное ему лордом Эльтоном.

— Вы воскресили мою жену, — сказал старик, — я давно не видел ее такой оживленной.

И, оставив их вдвоем, он направился туда, где леди Сибилла, я и мисс Чезни сидели группой, более или менее свободно болтая.

— Я только что выражал надежду, что вы и ваша дочь посетите меня в Виллосмире, — обратился я к графу.

Брови старика нахмурились, потом деланная улыбка заиграла на его губах.

— Мы будем счастливы, — пробормотал он. — Когда вы вступаете во владения?

— Как только это будет возможно, — ответил я, — я останусь в городе до следующего приема королевы, так как мой друг и я, намереваемся представиться ее величеству.

— А? Да… нда… да! конечно следует представиться; для нас мужчин то гораздо легче, чем для дам… и открытые лифа необязательны, ха… ха. Кто вас представляет?

Я назвал одного знатного сановника, и лорд Эльтон одобрительно кивнул головой.

— Очень достойный человек, — сказал он, — вы не могли бы найти более подходящего покровителя. А ваша книга, когда она выйдет из печати?

— На будущей неделе.

— Мы должны приобрести ее, непременно, — засуетился граф с деланным интересом — Сибилла, не забудь выписать ее.

Леди Сибилла согласилась, но, как мне казалось, вполне равнодушно.

— Надеюсь, что вы позволите мне поднести вам мое произведение? — сказал я, — вы не захотите отказать мне в этом удовольствии?

— Вы очень добры, — ответила она, глядя на меня своими чудными глубокими глазами. — Но мне присылают из библиотеки все новинки, зная, что я читаю все; сознаюсь, однако, что я покупаю только книги Мэвис Клер.

Опять имя этой незнакомой авторши! Я был неприятно поражен, но постарался скрыть свое неудовольствие.

— Я буду завидовать мисс Клер, — сказал я игриво.

— Почти все писатели завидуют ей, — ответила леди Сибилла тихо.

— С каким рвением вы ее поддерживаете! — воскликнул я.

— Вы правы, но я рада, когда кто-нибудь из нас женщин выделяется так благородно, как она! У меня нет никакого таланта, вот, может быть, почему я преклоняюсь перед талантом в других женщинах.

Я только что хотел что-то ответить, когда внезапно раздался отчаянный крик… крик животного, подверженного пытке! Испуганные и ошеломленные, мы как-то все оцепенели, молча глядя на Риманца, который быстро подошел к нам с видом глубокого сочувствия.

— Боюсь, что графиня не так здорова, — проговорил он мягко, не лучше ли нам…

Он не успел докончить, так как был прерван вторым еще более ужасным криком. Мы увидали, как леди Эльтон внезапно начала корчиться в страшных судорогах, размахивая по воздуху обеими руками, как бы защищаясь от невидимого врага. В одну минуту ее лицо так изменилось, что потеряло всякое человеческое подобие; из стиснутой груди вырывались глухие стоны…

— Боже милосердный! О Боже! — кричала несчастная — Скажите Сибилле!.. Молитесь… молитесь Богу… молитесь…

С этими словами, она тяжело откинулась, безмолвная и бессознательная.

Произошло всеобщее смятение. Леди Сибилла и мисс Шарлотта кинулись к графине, Диана Чезни, дрожа от испуга, невольно отшатнулась, лорд Эльтон бросился к звонку и стал усиленно звонить….

— Бегите за доктором, — приказал он удивленному лакею, — С леди Эльтон удар; надо ее перенести в ее апартаменты.

— Не могу ли я быть чем-нибудь полезным? — спросил я, вопросительно взглянув на князя, который стоял неподвижно, как воплощение тишины и спокойствия.

— Нет, нет, благодарю вас, — ответил граф, сильно пожимая мне руку, — но графиня не должна была спускаться к нам. Это слишком возбуждающе подействовало на нее. Сибилла дорогая, не смотри на мать, это только расстроит тебя. Мисс Чезни, прошу вас, пойдите к себе, Шарлотта сделает все, что нужно.

Два лакея явились, чтобы унести бесчувственную графиню. Когда они прошли мимо меня, неся гробообразную кушетку, один из них потянул шелковое одеяло и прикрыл им лицо страдалицы; однако я успел увидеть страшную перемену в лице леди Эльтон. Неописуемый ужас был запечатлен на ее искаженных чертах, ужас, какой мог бы нарисовать художник, желая изобразить душу, подвергнутую мукам ада. Глаза под полузакрытыми веками стояли неподвижно, как стеклянные шары, и в них также отражался безграничный испуг. Выражение лица было отчаянное, и я невольно вспомнил ужасное видение прошедшей ночи, так сильно взволновавшее меня. Леди Эльтон была похожа на тех бледнолицых призраков! С чувством омерзения, я отвернулся и обрадовался, увидав, что Риманец уже прощался с хозяином, высказывая ему одновременно свое соболезнование по поводу его семейного горя. Я подошел к леди Сибилле и, взяв ее холодную дрожащую руку, почтительно поцеловал ее.

— Я горюю с вами, — пробормотал я, — и мне хотелось бы чем-нибудь утешить вас.

Она посмотрела на меня сухими спокойными глазами.

— Благодарю вас, но доктора предупреждали нас, что у матери будет второй удар. Это грустно. Леди Эльтон может еще протянуть несколько лет…

Я опять выразил свою симпатию.

— Если позволите, я зайду завтра, чтобы узнать, как вы все провели ночь? — прибавил я.

— Мы будем вам очень признательны, — тихо ответила леди Сибилла.

— Я вас увижу? — прибавил я вопросительно.

— Если пожелаете, конечно, — наши взгляды встретились, и я инстинктивно понял, что она прочла мои мысли. Я опять пожал ее руку, она не оказала сопротивления, потом простился с лордом Эльтоном и с мисс Чезни, казавшейся очень испуганной и расстроенной. Мисс Шарлотта, вышедшая, из гостиной, когда уносили графиню, больше не возвращалась. Риманец сказал еще два-три слова графу, и мы вышли в переднюю. Закутавшись в свой теплый плащ, князь загадочно улыбнулся.

— Неприятный конец для графини Эльтон, — сказал он, когда мы уселись в карету. — Паралич, пожалуй, самая жестокая кара, которую можно было бы придумать для «веселой дамы».

— А графиня была веселая? — спросил я.

— Пожалуй, «веселая» — слишком мягкое выражение для нее, но я другого не нахожу. Когда она была молода (ей теперь не больше сорока пяти лет), она позволяла себе развратничать в полном смысле этого слова; у нее была масса любовников, один из них в критический момент заплатил игорные долги ее мужа, и граф, конечно, это знал.

— Это возмутительно! — воскликнул я.

— Вы думаете? однако если муж позволяет жене иметь любовников, то кто же может обвинить ее? У вас слишком щепетильная совесть, Джефри.

Я задумался. Князь зажег папироску.

— Я сделал ошибку сегодня, — сказал он, — мне не надо было петь этого романса. Дело в том, что слова были написаны одним из любовников ее сиятельства, и графиня думала, что она одна читала эти стихи. Она хотела знать, был ли я знаком с их автором, и я ответил, что знавал его интимно. Я только что намеревался объяснить ей, при каких условиях я встречался с ним, когда внезапно эти ужасные судороги схватили ее и преждевременно прекратили наш разговор.

— Какой у нее был отталкивающий вид! — воскликнул я.

— Парализованная Елена современной Трои, — насмешливо заметил Лючио. — Да, ее лицо действительно, было непривлекательно. Красота, примененная исключительно к разврату, нередко кончается остановившимися глазами, беспомощными членами и отталкивающим выражением лица… Это месть природы за искажение ее, а месть вечности над грешной душой почти тождественна…

— Что вы можете про это знать? — спросил я, невольно улыбаясь и глядя на его красивое лицо, полное здоровья и ума. — Ваши смешные теории о душе — единственный абсурд, который я в вас подметил.

— Неужели? Да, сознаюсь, у меня странные, весьма странные понятия о душе.

— Я вам прощаю их, — весело сказал я (да простит мне Бог мое легкомыслие и мою безграничную самоуверенность). — Я готов простить вам все ради вашего голоса. Я не льщу вам, Лючио, просто вы поете, как ангел.

— Не употребляйте невозможных сравнений, — ответил он резко. — Разве вы когда-нибудь слышали ангела?

— Да, сегодня вечером! — ответил я.

Лючио страшно побледнел.

— Какой комплимент, — сказал он с деланным смехом, быстро спустив окно кареты, хотя ночь была страшно холодная. — Я задыхаюсь в этой карете… посмотрите, как блестят звезды! Как алмазы в короне Бога! Суровый мороз, как суровые времена, вызывают блестящие деяния. Там далеко блещет звезда, которую почти не видно; временами она красная, как живой уголек, временами синяя, как молния — я нахожу ее всегда, хотя многим это, не удается. Астрономы назвали ее «Алгал». Суеверный народ считает ее скверной звездой, приносящей несчастье. Я же люблю ее именно за ее скверную репутацию; я убежден, что ее обвиняют напрасно. Это может быть холодное отделение ада, где плачущие духи сидят во льду сотворенным их замороженными слезами… или приготовительная ступень к раю. Кто знает? А там ваша звезда, Джефри — Венера, ибо вы влюблены мой друг; признайтесь, что я прав.

— Я в этом не уверен, ответил я медленно. Во всяком случае, выражение «влюбленность», не подходит к моим теперешним чувствам.

— Вы уронили цветы; — прервал меня Лючио, поднимая со дна кареты букетик почти завядших фиалок и протягивая их мне; он улыбнулся, увидав мое смущение и должно быть, догадался, что цветы принадлежали леди Сибилле. Я взял букетик молча.

— Не старайтесь скрыть ваших намерений от лучшего друга, — сказал князь серьезно, но ласково. — Вы хотите жениться на прелестной дочери графа Эльтона и вы женитесь! Доверьтесь мне, я сделаю все, чтобы помочь вам.

— Вы обещаетесь? — воскликнул я, не в состоянии скрыть своего восторга, так как вполне сознавал громадное влияние, которое князь имел на старого графа.

— Обещаю, — ответил Лючио. — Уверяю вас, что этот брак мне по сердцу, и я это дело устрою; я не первый раз занимаюсь этим.

Мое сердце восторженно забилось и, когда мы расстались, я крепко пожал руку Лючио, выразив свою признательность судьбе, что она послала мне такого друга.

Глава пятнадцатая

После этого знаменательного вечера я стал постоянным и желанным гостем в доме лорда Эльтона и близко сошелся со всеми членами семьи, не исключая мисс Фицрой. Мне не трудно было понять, что все подозревали мои намерения и хотя сама леди Сибилла не поощряла меня, так, что я даже часто сомневался в возможности исполнения моих надежд, лорд Эльтон открыто выражал свою радость при мысли, что я стану членом его семьи. Такое богатство, как мое, было все-таки редкостью и, если бы я был не автором, а просто мошенником и развратником, мои пять миллионов дали бы мне право на руку и сердце леди Сибиллы. Риманец редко сопровождал меня к Эльтонам, уверяя, что он страшно занят и завален приглашениями. Откровенно говоря, я не жалел об этом; я продолжал любить его, но сознавал, что рядом с его выдающейся физической красотой и очаровательностью манер, моя благовидность бледнела; никакая женщина, видя нас рядом, не могла бы предпочесть меня ему. Однако я не боялся его, как соперника, — его антипатия к женщинам была слишком глубока и искренна. На этот счет, чувства Лючио были так сильны, что я часто удивлялся модным кокеткам, которые старались завлечь его, не понимая, что под его деланной вежливостью скрывался холодный цинизм, что каждый его комплимент дышал иронией, и что в несравненном блеске его глаз таилась глубокая ненависть. Я не считал своим долгом открывать другим все странности изменчивого характера моего друга. B то время я сам обращал на них мало внимания; так как был поглощен собственными интересами, и не давал себе труда изучать человека, внезапно ставшего моим верным Ахатом. Желая внушить лорду Эльтону должное уважение к моим миллионам, я заплатил несколько из его самых неотложных долгов, наполнил его погреб редкими винами, которых он сам был не в состоянии купить и одолжил ему довольно крупную сумму денег без процентов и обозначения срока платежа. Таким образом установились между нами дружеские отношения, вследствие которых лорд Эльтон гулял по парку, опираясь на мою руку и публично называл меня: «мой дорогой мальчик».

Но, несмотря на мои частые посещения, я больше не видал парализованной графини. После последнего удара она уже не двигалась. Она жила потому, что дышала, но других признаков жизни не было. Лорд Эльтон сознался мне, что для окружающих всего тяжелее было видеть изумительное искажение ее лица.

— Дело в том, — сказал он не без содрогания, — что она ужасно выглядит, положительно ужасно! Совсем не человеческое лицо, знаете. Она была красивой женщиной, а теперь она буквально страшна. В особенности глаза, — испуганные, дикие, точно она видела самого дьявола. Поистине ужасное выражение, уверяю вас! И никогда не изменяется. Доктора ничего не могут поделать. И, конечно, это очень тяжело для Сибиллы и всех.

Я выразил свое сочувствие и, сознавая, что дом, содержавший такой ужас, не может ни повлиять угнетающе на молодое существо, я не терял ни одного случая, чтобы доставить леди Сибилл возможные удовольствия. Редкие цветы, ложи в оперу и театр, одним словом, все, что человек, ухаживающий за барышней, может поднести, я подносил, и не был отвергнут. Все шло гладко и хорошо, — у меня не было никаких трудностей, никаких неприятностей, — я жил эгоистично, исключительно занятый собственным удовольствием, и стая льстецов поощряла меня в этом. Виллосмир Корт принадлежал уже мне, и газеты протрубили этот факт с полным одобрением, или с такой же пошлою завистью. Замок был наполнен декораторами и обойщиками, рекомендованными князем Риманец. К раннему лету все должно было быть готово, и я уже пригласил избранное общество на новоселье. Между тем то, что я когда-то считал за самый важный факт моей жизни, случилось, — а именно моя книга вышла. Предшествуемый громкими объявлениями мой роман поплыл по предательскому морю общественного мнения, и в этот же день похвальные статьи (заплаченные мною) появились почти во всех журналах и критических обозрениях Лондона.

— Ну что же, вы довольны? — спросил меня Лючио, входя ко мне с целой кучей газет в руках.

— Нет, — ответил я угрюмо, — все это так глупо. Отчего произведение не может быть замечено без всей этой рекламы, просто ради собственного достоинства?

— Но, отчего бы и достойному человеку не проникнуть в общество без денег и без влиятельного друга? — возразил Лючио.

Я молчал.

— Мир таков, каков он есть, — продолжал Лючиo. — Он подчиняется мелким ничтожным законам и работает для достижения ненужных целей, — одним словом, мир далеко не рай, далеко не счастливая семья дружных братьев, а просто переполненная колония крикливых ссорящихся обезьян, воображающих, что они люди. О Боге, конечно, и говорить нечего, — про него забыли.

— Да, божественного мало в нашем мире, — согласился я с горечью, — в нем несравненно больше дьявольского.

Лючио улыбнулся тихой долгой улыбкой, озарившей его лицо, похожее в ту минуту на вдохновенного Аполлона, сочиняющего новую песнь.

— Безусловно, — сказал он, наконец. — Человечество, конечно, предпочитает чёрта всякому другому божеству, и если оно избирает его своим вождем, то весьма понятно, что он властвует там, где его просят властвовать. Однако, Джефри, я думаю, что этот черт, если он существует, не так чёрен, как его малюют. По крайней мере, я не думаю, чтобы он был хуже многих современных финансистов.

Я громко засмеялся, и мы расстались. Я отправился завтракать в модный клуб, в котором состоял членом, и по дороге остановился перед витриной книгопродавца, чтобы посмотреть, не выставлена ли моя книга. Ее не было, но на самом видном месте, между новинками лежал, только что вышедший, роман Мэвис Клер «Разницы». Повинуясь внезапному побуждению, я вошел в лавку, чтобы купить этот роман.

Пока мне завертывали книгу, я спросил, хорошо ли она продается? Приказчик посмотрел на меня в изумлении.

— Еще бы, — ответил он. — Книги Мисс Клер идут нарасхват.

— Неужели? — спросил я с деланной небрежностью, — в объявлениях ничего не было.

— Да и не будет, — ответил приказчик. — Мисс Клер теперь так известна, что не нуждается в объявлениях.

Я улыбнулся и вышел из магазина с сознанием, что я бросил несколько шиллингов на покупку глупого пустого произведения женщины. Если Мэвис Клер пользуется такой популярностью, подумал я, то ее книги, верно, принадлежат к разряду железнодорожных романов… Как большинство писателей, я был убежден, что массовая публика ничего в литературе не смыслит и, несмотря на это, я страстно желал одобрения этой же публики. Конечно, я был в заблуждении, — инстинкт правды всегда направляет общественное мнение, заставляет его отвергать ложное и недостойное и брать только действительно хорошее. Я отправился в клуб и, усевшись в удобное кресло читальни, принялся небрежно перелистывать купленный роман, наслаждаясь заранее его несомненной глупостью и бездарностью. Но я не успел прочитать более двух-трех страниц, как почувствовал прилив страха и зависти. Какая сила одаряла этого автора — эту женщину, посмевшую писать лучше меня! Таинственная власть ее пера заставила меня признаться с горечью и негодованием, что в сравнении с ней, я просто ничтожество! Ясность мыслей, красота слога, легкость выражений, глубокий анализ, все это принадлежало ей; в приступе крайнего раздражения я далеко отбросил ненавистную книгу. О, это неподкупное, всемогущее непреодолимое качество гения! Я еще не был достаточно ослеплен собой, чтобы не признать этого божественного огня, когда им дышала каждая страничка произведения мисс Клер. Но признать это качество в произведении женщины, вот что для меня было обиднее всего! Женщины, по моему мнению, должны были оставаться на своих местах, т. е. быть женами, матерями, няньками, кухарками и экономками; с какого права они вторгаются в святую область искусства, срывая лавры с голов своих властелинов. Если бы мне только удалось поместить в газетах критический очерк этой книги, подумал я злобно. С какой радостью я поднял бы на смех каждую фразу, умышленно искажая настоящее ее значение. Я не знал мисс Клер и ненавидел ее от всей души. Она достигла славы без помощи денег и критиков не боялась… Я поднял книгу и вышел из клуба, колеблясь между двумя желаниями: прочитать весь роман и отдать должную похвалу ее автору, или разорвать его на клочки и бросить под колесо проезжавшего извозчика. В этом странном настроении Риманец и застал меня несколько часов спустя.

— Что с вами, Джефри? — спросил он, бросая на меня пытливый взгляд. — Вы кажется не в духе? А вы должны были быть вполне счастливым, так как вскоре ваше тщеславие будет вполне удовлетворено. Вы выразили желание, чтобы весь Лондон говорил о вашей книге — ну что же? Про вас уже протрубили во всех газетах, а Мак Винг за ничтожную сумму в пятьсот фунтов напишет такую статью, что все изумятся. Вы окажетесь чуть ли не на одном уровне с бессмертным Шекспиром. Вы ненасытны, мой друг. Положим, слишком большая доза счастья всегда портит человека.

С внезапной яростью я бросил перед Лючио книгу Мэвис Клер.

— Посмотрите, — сказал я. — Мисс Клер не платит Маквингу пятисот фунтов, однако, по словам книгопродавца, все читают ее.

— Как вам не стыдно, Джефри, завидовать женщине; все-таки, как не говорите, она стоит ниже нас. И вы позволяете призраку женской славы беспокоить ваш пятимиллионный славный дух. Откиньте свой непонятный сплин, Джефри; лучше приходите ко мне обедать.

И с веселым смехом Лючио вышел из комнаты; его смех раздражил меня; быстрым движением придвинув к себе бумагу и чернила, я начал писать издателю весьма известного вестника, в котором я некогда писал критические статьи. Он знал перемену, происшедшую в моей жизни, и я был убежден, что не откажет мне в моей просьбе. Я выразил ему желание поместить в следующем его вестнике анонимную и безжалостную критику последнего произведения Мэвис Клер.

Глава шестнадцатая

Невозможно описать то лихорадочное, раздраженное, противоречивое состояние духа, в котором я теперь проводил дни. Мой характер стал изменчивее ветра: я никогда не бывал в одном и том же настроении два часа сряду. Я жил беспутной жизнью, принятой современными людьми, которые с обычной ничтожностью глупцов погружаются в грязь, только потому, что быть нравственно грязным модно в данное время и одобряется обществом. Я безрассудно картежничал, единственно по той причине, что карточная игра считалась многими предводителями из «верхних десяти», как признак «мужественности» и «храбрости». «Я ненавижу того, кто боится проиграть в карты несколько фунтов стерлингов, — сказал мне однажды один из этих „знатных“ титулованных, — это показывает трусливую и мелочную натуру». Руководимый этой «новой» нравственностью и боясь прослыть «трусливым и мелочным», я почти каждую ночь играл в баккара и другие азартные игры, охотно проигрывая несколько фунтов, что в моем положении значило несколько сотен фунтов, из за случайных выигрышей, делавших моими должниками значительное число «благородных» распутников и шалопаев голубой крови. Карточные долги считаются «долгом чести», которые, как предполагается, уплачиваются исправно и пунктуальнее, чем все долги на свете, но которые мне еще и до сих пор не уплачены. Я также держал огромные пари на все, что может быть предметом для пари, — и, чтоб не отстать от моих приятелей во «вкусах» и «знании света», я посещал омерзительные дома и преподнес на несколько тысяч бриллиантов полупьяным танцовщицам и вульгарным кафешантанным «артисткам», потому что так было принято в обществе, и это считалось необходимым развлечением для «джентльмена».

Небо! Какие скоты мы все были, я и мои «аристократические» приятели! Какие недостойные, бесполезные, бесчувственные негодяи! А между тем, мы были приняты в высшем обществе: самые красивые, самые благородные дамы Лондона принимали нас в своих гостиных и встречали улыбками и льстивыми словами, нас, от присутствия которых веяло пороком, нас, «светских молодых людей», которых, если б знал нашу настоящую жизнь какой-нибудь мастеровой, работающий терпеливо для насущного хлеба, мог бы ударить с презрением и негодованием за то, что такие подлецы обременяют землю!

Иногда, но очень редко, Риманец присоединялся к нашей игре и музыкальным вечерам, и в этих случаях я замечал, что он давал себе свободу и становился самым необузданным из нас всех. Но, несмотря на свою необузданность, он никогда не делался грубым, что бывало с нами; его глубокий и мягкий смех был звучен и гармоничен и совсем не походил на ослиное гоготанье нашего культурного веселья. Его манеры никогда не были вульгарны, и его красноречивые рассуждения о людях и вещах, порой остроумные и иронические, порой серьезные, доходящие почти до пафоса, производили странное впечатление на многих, кто слушал его, а на меня в особенности.

Однажды, я помню, когда мы поздно возвращались с безумной оргии — я, три молодые сынка английских пэров и Риманец, — мы наткнулись на бедно одетую девушку, которая, рыдая, цеплялась за железную решетку запертой церковной двери.

— О Боже, — стонала она, — о милосердный Боже! Помоги мне!

Один из моих приятелей схватил ее за руку, отпустив бесстыдную шутку, но тотчас Риманец стал между ними.

— Оставьте ее! — сказал он строго. — Пусть она найдет Бога, если сможет!

Девушка испуганно взглянула на него, слезы катились из ее глаз, и он бросил ей в руку две или три золотые монеты.

Она снова зарыдала.

— О, благослови вас Господь! — дико восклицала она. — Благослови вас Господь!

Он снял шляпу и стоял с открытой головой при лунном свете: задумчивое выражение смягчило его мрачную красоту.

— Благодарю вас, — просто сказал он, — вы делаете меня своим должником.

И он пошел дальше; мы последовали за ним, как бы подавленные и молчаливые, хотя один из моих сиятельных друзей хихикнул по-идиотски.

— Вы дорого заплатили за благословение, Риманец! — сказал он, — вы дали три соверена. Честное слово, я бы на вашем месте потребовал что-нибудь большее, чем благословение!

— Конечно, — возразил Риманец, — вы заслуживаете большего, гораздо большего! Я надеюсь, что вы это и получите! Благословение не имеет никакой пользы для вас; оно для меня!

Как часто с тех пор я думал об этом случае! Тогда я не придал ему ни значения, ни важности. Я был слишком погружен в самого себя, чтоб обращать внимание на обстоятельства, не имеющие связи с моей собственной жизнью и делами. Во всех моих развлечениях и так называемых «удовольствиях» постоянное беспокойство снедало меня; ничто, собственно, не удовлетворяло меня, кроме медлительного и несколько мучительного ухаживания за леди Сибиллой. Странная она была девушка: она отлично знала мои намерения относительно нее, а между тем делала вид, что не знает! Каждый раз, когда я пытался обойтись с ней более чем с обычным вниманием и придать своим взглядам и манерам нечто вроде любовного пыла, она казалась удивленной. Я дивлюсь, почему некоторые женщины любят лицемерить в любви. Их инстинкт подсказывает им, когда мужчины влюблены в них! Но если они не доведут своих вздыхателей до самой низшей степени унижения и не заставят одурманенных страстью безумцев дойти до готовности отдать за них жизнь и даже честь, что дороже жизни, — их тщеславие не будет удовлетворено. Но мне ли судить о тщеславии, мне, чрезмерное самодовольство которого так ослепило меня?! И, тем не менее, несмотря на болезненный интерес к себе, к своему окружающему, своему комфорту, своим общественным успехам, было нечто, сделавшееся скоро для меня мукой, настоящим отчаянием и проклятием, и это, странно сказать, был тот самый триумф, которого я ожидал как венца всех моих честолюбивых мечтаний!

Моя книга — книга, которую я считал гениальным трудом, — будучи брошенной в течение гласности и критики, сделалась в некотором роде литературным чудовищем, преследующим меня днем и ночью своим ненавистным присутствием. Крупные, назойливо бросающиеся в глаза рекламы, рассеянные щедрой рукой моего издателя, мозолили мне глаза своей оскорбительной настойчивостью, едва я развертывал первую попавшуюся газету. А похвала критиков! Преувеличенная, нелепая, мошенническая реклама! Бог мой! Как все это было противно и гадко! Каждый льстивый эпитет наполнял меня отвращением, и однажды, когда я взял один из первоклассных журналов и увидел длинную статью о моей необыкновенной, блистательной и многообещающей книге и сравнение меня с новым Эсхилом и Шекспиром, — статью, подписанную Давидом Мэквином, — я бы с наслаждением отколотил этого ученого и продажного шотландца. Хвалебные гимны раздавались отовсюду: я был «гением дня», «надеждой будущего поколения», я был «книгой месяца». Величайший, умнейший, блистательнейший бумагомаратель, который сделал честь пузырьку чернил, воспользовавшись им! Конечно, я представлял собой «находку» Мэквина: пятьсот фунтов, пожертвованные на его таинственную благотворительность, так обострили его зрение, что он прежде других заметил меня, ярко сиявшего на литературном горизонте. Пресса последовала послушно за ним, так как хотя пресса — по крайней мере, английская пресса — неподкупна, но владельцы газет не бесчувственны к выгоде хорошо оплаченной рекламы.

Впрочем, когда мистер Мэквин оракульским слогом, которым он отличался, объявил меня своей «находкой», несколько других литературных джентльменов выступило вперед и написало обо мне громкие статьи, прислав мне свои сочинения, старательно отмеченные. Я понял намек, тотчас ответил им благодарственным письмом и пригласил к себе обедать. Они явились и по-царски пировали со мной и Риманцем (один из них потом написал в мою честь «Оду»), и в заключение кутежа мы отослали двоих из них домой, в карете с Амиэлем, чтобы присмотреть за ними и помочь им найти свою дверь. И мое рекламирование распространялось, Лондон говорил обо мне; рычащее чудовище — столица обсуждала меня и мой труд своей особенной независимой манерой. «Верхние десять» подписывались в библиотеке, но эти удивительные учреждения, сделав две или три сотни экземпляров на весь спрос, держали подписчиков в ожидании пяти шести недель, пока те не уставали спрашивать книгу и совсем не забывали о ней. Исключая библиотеки, публика не поддерживала меня.

Благодаря блестящим отзывам, появлявшимся во всех газетах, можно было бы предположить, что «все, кто был чем-нибудь», читали мое «изумительное» произведение. Но на самом деле, было иначе: обо мне говорили, как о «великом миллионере», а публика оставалась равнодушна к тому, что я дал для литературной славы. Всюду, куда б я ни пришел, меня встречали со словами: «Не правда ли вы написали роман? Что за странная мысль пришла вам в голову?» — и со смехом: «Мы не прочли его: у нас так мало времени; но мы непременно спросим его в библиотеке». Конечно, большинство никогда его и не спрашивало, считая его, по всей вероятности, не заслуживающим их внимания. И я, чьи деньги с неодолимым влиянием Риманца, вызывали милостивую критику, запрудившую прессу, нашел, что большая часть публики никогда не читает критики. Поэтому и мой анонимный пасквиль на книгу Мэвис Клер не отразился на ее популярности. Это была напрасная работа, так как везде на эту женщину автора продолжали смотреть, как на выходящее из ряда вон существо, и ее книгу продолжали спрашивать и восхищаться ею, и она продавалась тысячами, без всяких милостивых решений или кричащих реклам. Никто не догадался, что это я написал то, что я теперь признаю грубым, пошлым извращением ее труда, — никто, кроме Риманца. Журнал, в котором я поместил мою статью, был одним из самых распространенных и находился в каждом клубе и библиотеке, и, случайно взяв его, однажды он тотчас заметил статью.

— Вы написали это! — сказал он, пристально глядя мне прямо в глаза. — Должно быть, это для вас послужило большим облегчением!

Я ничего не сказал.

Он прочитал молча; потом положил журнал и опять посмотрел на меня с испытующим странным выражением.

— Многие человеческие существа так устроены, — проговорил он, — что если б они были с Ноем в ковчеге, они бы застрелили голубя, принесшего оливковую ветвь, едва он показался бы над водой. Вы из этого типа, Джеффри.

— Я не понимаю вашего сравнения, — пробормотал я.

— Не понимаете; какое зло вам сделала эта Мэвис Клер? Ваши положения совершенно различны. Вы — миллионер, она — труженица и зависит от своего литературного успеха, и вы, купаясь в богатстве, стараетесь лишить ее средства к существованию. Делает ли это вам честь? Она приобрела славу только благодаря своему уму и энергии. И даже, если вам не нравится ее книга, нужно ли оскорблять ее лично, как вы сделали в этой статье? Вы ее не знаете, вы никогда ее не видели…

— Я ненавижу женщин, которые пишут! — возразил я пылко.

— Почему? Потому, что они в состоянии жить независимо? Вы бы хотели, чтоб они все были рабами алчности или комфорта мужчины? Дорогой Джеффри, вы неблагоразумны. Если вы признаете, что завидуете славе этой женщины и оспариваете ее у нее, то я могу понять вашу досаду, так как зависть способна заставить убить своего ближнего или кинжалом или пером.

Я молчал.

— Разве эта книга плоха, как вы ее представили? — спросил он.

— Может быть, другие восторгаются ею, но я не восторгаюсь.

Это была ложь, и, конечно, он знал, что это была ложь!

Произведение Мэвис Клер возбудило во мне страшную зависть; сам факт, что леди Сибилла прочла ее книгу прежде, чем она подумала взглянуть на мою, усилил горечь моих чувств.

— Хорошо, — наконец сказал Риманец с улыбкой, окончив чтение моего памфлета, — все, что я могу сказать, Джеффри, это то, что ваши нападки ничуть не тронут Мэвис Клер. Вы зашли слишком далеко, мой друг! Публика только воскликнет: «Какой стыд!» — и еще более станет превозносить ее труд. А что касается ее самой — она имеет веселый нрав и только рассмеется. Вы должны как-нибудь ее увидеть.

— Я не желаю ее видеть, — выпалил я.

— Так. Но, живя в Виллосмирском замке, вряд ли вам удастся избегнуть встречи с нею.

— Нет необходимости знакомиться со всеми, кто живет по соседству, — заметил я надменно.

Лючио расхохотался.

— Как хорошо вы поддерживаете гордость своего богатства, Джеффри! — сказал он. — Для бедняка из плохоньких писателей, еще недавно затруднявшегося достать соверен, как великолепно вы подражаете манерам природных богачей! Меня изумляют люди, кичащиеся своим богатством перед лицом своих ближних и поступающие так, как будто бы они могли подкупить смерть и за деньги приобрести расположение Творца! Какая бесподобная дерзость! Вот я, хотя колоссально богат, но так странно устроен, что не могу носить банковские билеты на своем лице. Я претендую на разум столько же, сколько на золото, и иногда, знаете ли, в моих путешествиях вокруг света я удостаивался быть принятым за совершенного бедняка! Вам же никогда этого не удастся. Вы богаты и выглядите таковым.

— А вы, — вдруг прервал я его с горячностью, — знаете ли, как вы выглядите? Вы утверждаете, что богатство написано на моем лице. Знаете ли вы, что выражает каждый ваш взгляд и жест?

— Не имею понятия! — сказал он, улыбаясь.

— Презрение ко всем нам! Неимоверное презрение. Даже ко мне, кого вы называете своим другом. Я говорю вам правду, Лючио, бывают минуты, когда, несмотря на нашу задушевность, я чувствую, что вы презираете меня. Вы необыкновенная личность, одаренная необыкновенными талантами, однако, вы не должны ожидать от всех людей такого самообладания и равнодушия к человеческим страстям, как у вас самого.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ожидать! — повторил он. — Мой друг, я ровно ничего не жду от людей. Напротив, они, по крайней мере, то, кого я знаю, ожидают всего от меня. Что же касается моего «презрения» к вам, разве я вам не говорил, что восхищаюсь вами? Серьезно! Положительно есть нечто достойное изумления в блистательном прогрессе вашей славы и быстром общественном успехе.

— Моя слава! — повторил я с горечью. — Каким способом я достиг ее? Стоит ли она чего-нибудь?

— Не в том дело, — повторил он с легкой улыбкой. — Как должно быть неприятно вам иметь эти подагрические уколы совести, Джеффри! В наше время, в сущности, нет славы, потому что нет классической славы, сильной в своем спокойном старосветском достоинстве: теперь она — лишь шумливая, кричащая гласность. Но ваша слава, такая, как она есть, вполне закончена с коммерческой точки зрения, с которой теперь все смотрят на все. Вы должны убедиться, что в наше время никто не работает бескорыстно: каким бы чистым не казалось на земле доброе дело, свое «я» лежит в его основании. Стоит признать этот факт, и вы увидите, что ничего не может быть прямее и честнее того способа, каким вы получили свою славу. Вы не купили неподкупную британскую прессу. Вы не могли этого сделать: это невозможно, потому что она чиста и гордится своими уважаемыми принципами. Нет ни одной английской газеты, которая бы приняла чек за помещение статьи или заметки, — ни одной!

Его глаза весело сверкали, и он продолжал:

— Нет, только иностранная пресса испорчена: так говорит британская пресса. Джон Булль смотрит, пораженный ужасом, на журналистов, которые, доведенные до крайней нищеты, станут кого-нибудь или что-нибудь бранить или превозносить для лишнего заработка. Благодарение Богу, он не имеет таких журналистов! У него в прессе все люди — сама честность и прямота, и они охотнее согласятся существовать на один фунт стерлингов в неделю, нежели взять десять за случайную работу, «чтоб одолжить приятеля». Знаете ли, Джеффри, когда наступит День Суда, кто будут первыми святыми, которые поднимутся на небо при звуке труб?

Я покачал головой, не то обижаясь, не то забавляясь.

— Все английские (не иностранные) издатели и журналисты! — сказал Лючио с благочестивым видом. — А почему? Потому что они так добры, так справедливы, так бескорыстны! Их иностранные собратья будут, конечно, осуждены на вечную пляску с дьяволами, а британские пойдут по золотым улицам. Уверяю вас, что я смотрю на британскую журналистику, как на благороднейший пример неподкупности; она близко подходит к духовенству, представителям добродетели и трех евангельских советов — добровольной бедности, целомудрия и послушания!

Насмешка сквозила в его блестящих, как сталь, глазах.

— Утешьтесь, Джеффри! — продолжал он, — ваша слава честно достигнута. Вы только через меня сблизились с одним критиком, который пишет приблизительно в двадцати газетах и имеет влияние на других, пишущих в других двадцати; этот критик, будучи натурой благородной (все критики — благородные натуры), имеет «общество» для вспоможения нуждающемся авторам (весьма благородная цель), и для доброго дела я, из чувства благотворительности, подписал пятьсот фунтов стерлингов. Тронутый моим великодушием (особенно тем, что я не спросил о судьбе 500 фунтов), Мэквин сделал мне «одолжение» в маленьком деле. Издатели газет, где он пишет, считают его умной и талантливой личностью; они ничего не знают ни о благотворительности, ни об опеке, да и нет необходимости им это знать. Все это, в сущности, весьма разумная деловая система; только аналитики, как вы, терзающие себя, станут думать о таком вздоре во второй раз.

— Если Мэквин действительно и по совести одобряет мою книгу… — начал я.

— Почему же нет? Я сам считаю его вполне искренним и уважаемым человеком. Я думаю, он всегда говорит и пишет согласно со своими убеждениями. Я уверен, если б он нашел вашу работу не заслуживающей внимания, он отослал бы мне обратно чек на пятьсот фунтов стерлингов, разорванный в порыве благородного негодования.

И, откинувшись на спинку стула, он хохотал, пока слезы не выступили на его глазах.

Но я не мог смеяться; я был слишком уставшим и угнетенным, и тяжелое чувство отчаяния наполняло мое сердце; я сознавал, что надежда, ободрявшая меня в дни бедности, надежда достигнуть настоящей славы покинула меня. Слава имеет то качество, что ее нельзя добыть ни деньгами, ни через влияние.

Хвала прессы не могла ее дать. Мэвис Клер, зарабатывающая себе на хлеб, имела ее; я с миллионами не имел ее. И я узнал, что лучшее, величайшее, честнейшее и достойнейшее в жизни — вне рыночной цены, и что дары богов не продаются.

Каких-нибудь две недели после появления моей книги, мы были представлены ко двору, — мой друг и я. Общий вид представлявшихся был блестящий; но конечно Лючио своей необычайной красотой и изяществом выделялся между всеми. Я успел уже привыкнуть к его красоте и, несмотря на это, — изумился, увидав его в придворном мундире из черного бархата, шитого блестящей сталью. Я был весьма доволен своим видом в новом мундире, но увидав князя, понял, что наряду с ним я могу служить только в качестве решётки для огорода. Но все-таки я не испытывал по отношению к Лючио и тени зависти; наоборот, я вполне искренно выразил ему свое восхищение. Мой восторг видимо забавил князя.

— Все это пустая комедия, дорогой мой, — сказал он. — Вот посмотрите на эту шпагу, — и он вытянул из ножен легкую придворную шпагу, — никакого прока от нее нет; она лишь эмблема погибшего рыцарства. В былые времена, если кто-нибудь оскорблял вас или любимую вами женщину… трах… вылетала славная толедская сталь (тут Лючио принял вооруженную позу, полную грации), вы ранили врага между ребрами, заставляя его смыть оскорбление собственной кровью. Но теперь, — продолжал он, вкладывая шпагу обратно в ножны, — люди вооружаются только мечтами о былой храбрости, а если что-нибудь угрожает им, они призывают полицию, дрожа за целость своих священных особ. Но нам пора ехать, Джеффри. — с этими словами мы вышли из гостиницы, сели в карету и быстро помчались к дворцу Сент-Джеймса.

— Его Королевское Высочество принц Валлийский — не Творец мира, — заметил Лючио внезапно, когда мы уже подъезжали к дворцу, перед которым была выстроена шеренга солдат.

— Конечно, нет; — ответил я, смеясь, — отчего вы это говорите?

— Потому что с ним возятся как будто он и есть Творец, даже больше того. Создатель мира не получает и половинной доли внимания, которого удостаивается Альберт Эдуард. Мы ничего особенного не надеваем, чтобы войти в присутствие Божье, даже помышлений своих не очищаем.

— Это только потому, что Альберт Эдуард налицо, — ответил я равнодушно, — а наличие Бога под вопросом.

Лючио загадочно улыбнулся.

— Если это ваше мнение, — сказал, он, — оно неоригинально; — много высших умов разделяют его с вами… — князь не успел докончить своей фразы, так как карета остановилась перед крыльцом дворца.

Благодаря вмешательству уважаемого сановника, представлявшего нас, мы попали в первые ряды. Пока мы дожидались, я не без интереса наблюдал за выражениями лиц окружающих. Некоторые были нервны, другие самодовольны; несколько представителей либеральной партии старались выразить на своих лицах высокую честь, которую они делают Его Высочеству, представляясь ему. Два-три джентльмена, видимо, оделись второпях, так как на пуговицах мундиров еще оставались следы папиросной бумаги, коей бережливый портной обернул их. Заметив эту погрешность, они старательно стали отдергивать бумагу, и это занятие придало им довольно смешной вид. Необычайная красота Лючио поражала всех и на него смотрели с неподдельным любопытством. Когда мы, наконец, взошли в престольную залу, я отступил на несколько шагов назад, желая посмотреть, какое впечатление произведет мой друг на наследника английского престола: с того места, где я стоял, я мог подробно рассмотреть принца валлийского. В блестящем мундире, с массой орденов, украшающих его широкую грудь, принц казался преисполненным королевского достоинства, и его сходство с Генрихом VIII, замеченное многими, поразило также и меня. Его лицо, однако, выражало гораздо больше добродушия, чем портреты популярного короля, хотя на этот раз тень грусти, почти суровости омрачала подвижные черты принца, как будто он был утомлен и чем-то недоволен… Человеком неудавшихся стремлений и бессильной воли, — таким он показался мне! Никто из остальных членов королевской семьи, стоящих за наследником на том же возвышении, не обладал выразительностью лица, могущею привлечь внимание физиономиста. Они были похожи на автоматические машины и принимали весьма мало участия в том, что происходило. Но наследник одной из самых великих империй мира выказывал в каждом своем движении, в каждом взгляде непринужденно вежливое приветствие… Окруженный тунеядцами, лицемерами, льстецами и людьми, готовыми служить ему только ввиду личных выгод, он показался мне, однако воплощением пассивной, но самоуверенной силы. Я и теперь не могу объяснить себе того прилива почти лихорадочного возбуждения, который я испытал, когда настала наша очередь. Я видел, как мой друг сделал несколько шагов вперед, и слышал как оберкамергер представил его:

— Князь Лючио Риманец, — потом внезапно все в этой громадной зале как будто застыло. Глаза всех были устремлены на благородную осанку моего друга, когда он с неподдельной грацией отвешивал поклон его высочеству. Одну минуту, Лючио остался неподвижным перед королевским возвышением, — лицом к лицу с принцем, как бы желая чем-нибудь запечатлеть свое пребывание во дворце; — солнечное сияние, до сих пор озарявшее великолепный зал внезапно омрачилось тенью проходящей тучи… Неуловимое впечатление чего-то безвыходного и безмолвного охватило нас; необъяснимая сила приковывала все взгляды к Риманцу, никто не двигался. Эта поразительная тишина продлилась однако недолго; принц Валлийский слегка вздрогнул, всматриваясь с таким живым интересом в лицо Лючио, что, казалось, он сейчас нарушит этикет двора и заговорит… потом, сделав над собой видимое усилие, принц обычным движением слегка склонил голову в ответ на поклон Лючио, который удалился с чуть заметной улыбкой на устах. Настала моя очередь, но, конечно, я никакого впечатления не произвел, хотя при моем имени: «Джеффри Темпест», кто-то из королевской семьи шепнул магические слова: «пять миллионов», слова, которые вызвали во мне обычное презрение, ставшее для меня хронической болезнью. Мы вскоре вышли из дворца; стоя в передней, в ожидании кареты, я тронул Риманца за рукав.

— Вы произвели глубокое впечатление, Лючио.

— Неужели? — засмеялся он. — Вы льстите мне, Джеффри.

— Нисколько, но отчего вы так долго простояли перед престолом?

— Для удовлетворения собственного каприза, — ответил Лючио равнодушно, — и отчасти, чтобы дать возможность его королевскому высочеству вспомнить меня в следующий раз, когда он меня увидит.

— Но и теперь принц, кажется, узнал вас, — заметил я; — вы уже встречались?

— Часто, но сегодня первый раз, что я открыто представился его высочеству. Придворный мундир и придворные манеры сильно изменяют человека, и я сомневаюсь, чтобы принц действительно узнал меня.

Глава семнадцатая

Каких-нибудь десять дней после представления принцу валлийскому между мной и Сибиллой Эльтон произошла весьма странная сцена, болезненно запечатлевшаяся в моей памяти; благодаря однако моей самоуверенности, она не вызвала во мне того предчувствия беды, которое можно было ожидать. Приехав к лорду Эльтону однажды вечером, я зашел в гостиную без доклада, как всегда делал последнее время и застал Диану Чезни в слезах.

— Что такое? Что случилось? — воскликнул я ободряющим тоном, так как был весьма дружен с маленькой американкой. — Кто бы мог подумать, что наедине Вы предаетесь слезам; или ваш железнодорожный папаша разорился?

Мисс Чезни нервно засмеялась.

— Нет еще, — ответила она, поднимая свои мокрые глаза, в которых шаловливый огонек еще не совсем потух. — На бирже все обстоит благополучно. — Я только поругалась с Сибиллой.

— С Сибиллой? — повторил я.

— Да, — Диана поставила кончик маленького вышитого башмачка на скамеечку и критически посмотрела на него. — Видите ли: сегодня вечер у Кэтсон: я приглашена и Сибилла приглашена. Мисс Шарлотта страшно утомлена уходом за графиней, но я была уверенна, что леди Сибилла поедет… Она ничего не говорила до момента обеда, и тогда спросила меня, в котором часу мне нужна карета? Я удивилась. «Разве вы не едете?» спросила я. Сибилла окинула меня своим холодным взглядом (вы этот взгляд знаете) и ответила. — Неужели вы думали, что это возможно? — Конечно, я рассердилась и спросила, почему это так невозможно? Леди Сибилла опять посмотрела на меня снизу вверх и едва сквозь зубы процедила, «К Кэтсонам? С вами?» таким презрительным тоном, что я не выдержала: «Хотя вы и дочь графа, — воскликнула я, — вы не должны презирать госпожу Кэтсон. Она очень хорошая женщина, — я денег ее в расчет не принимаю, но у нее доброе сердце, которого у вас, по-видимому, нет, и она никогда бы не обращалась со мной так жестоко, как вы»; я была возмущена и видимо закричала бы, если бы не боялась, что за дверьми подслушивает лакей. Но Сибилла только улыбнулась своей ледяной улыбкой и спросила меня, не предпочла ли бы я жить с госпожей Кэтсон; я ответила: «Конечно, нет; с чего бы это?», а леди Сибилла невозмутимо продолжала: «мисс Чезни, вы платите моему отцу за его покровительство и положение в высших кругах света; но общество его дочери не входило в условия этой сделки. Я старалась дать вам понять, что я не желаю показываться на людях с вами, не потому, что я вас ненавижу, — далеко нет, а просто потому, что все начали бы говорить, что я нанятая вами компаньонка. Вы заставляете меня говорить откровенно, и я жалею, что невольно обижаю вас. А что касается вашей госпожи Кэтсон, то я встречала ее лишь раз, и она показалась мне невоспитанной; к тому же я не терплю парвеню», и с этими словами леди Сибилла вышла из комнаты, и я расслышала, как она заказывала для меня карету к десяти часам; мне сейчас пора ехать, а у меня такие красные глаза… Согласитесь, что по отношению ко мне это было жестоко… Я знаю, что старый Кэтсон нажил свои деньги лаком, но не все ли это равно? Ну, вот я вам все высказала, мистер Темпест, и вы можете это передать Сибилле; я знаю, что вы ведь влюблены в нее…

Я был ошеломлен ее быстрой речью:

— Право, мисс Чезни… — начал было я, но она меня перебила:

— Да «мисс Чезни», «мисс Чезни»; все это прекрасно, — и барышня схватила роскошную пелеринку, которую я помог ей надеть; — Я только девушка и не виновата, что у меня грубый отец, который непременно желает, чтобы я вышла замуж за английского вельможу, — это его желание, но не мое! Здешние аристократы, по моему мнению, никуда не годятся, но у меня все-таки есть сердце, и я бы полюбила Сибиллу, если бы она это только позволила. Но она холодна, как лед; все и вся ей безразлично! Она и вас не любит; я об этом сожалею, так как любовь сделала бы ее более человечной!

— Мне очень, очень жаль, — сказал я с улыбкой, глядя в лицо молоденькой американки, действительно обладающей добрым сердцем, — но вы не должны придавать значения таким пустякам. Вы — добрая душа, Диана, — у вас хорошая великодушная и прямая натура, но помните одно: — англичане частенько не симпатизируют американцам: вы возмущены, может быть, и правильно, но леди Сибилла горда.

— Горда? — перебила меня мисс Чезни, — но чем ей гордиться? Тем, что один из ее предков был убит в сражении Босворта? Может быть, птицы, которые потом клевали его доблестное тело, тоже возгордились?

Я засмеялся, она тоже, и в эту минуту доложили, что карета подана.

— Спокойной ночи мистер Темпест, велите доложить Сибилле, что вы здесь; лорд Эльтон обедал не дома, но Сибилла никуда не едет.

Я предложил мисс Чезни руку и повел ее вниз. Когда она уехала, я искренно пожалел ее; несмотря на слегка грубую внешность, это была искренняя непосредственная девушка; но искренность не в моде в высших кругах Лондона и считается невоспитанностью.

Я вернулся в гостиную медленными шагами и по пути послал одного из лакеев спросить леди Сибиллу, не выйдет ли она ко мне на несколько минут? Мне пришлось ждать недолго; я успел лишь два раза пройтись по комнате, когда Сибилла взошла с возбужденным видом, придававшем ее красоте необычайное обаяние; я обомлел… Девушка была одета в белом, как почти всегда по вечерам, ее волосы не были причесаны с обычною тщательностью, а небрежно спадали густыми волнами на белый низкий лоб; лицо было чрезвычайно бледно, глаза казались темнее и больше обыкновенного, а на устах скользила едва заметная улыбка… она подала мне руку, сухую, лихорадочную…

— Моего отца нет дома, — начала было она.

— Я знаю, но я пришел навестить вас. Не позволите ли вы мне остаться с вами несколько минут?

Леди Сибилла молча согласилась и, опустившись в кресло, начала перебирать розаны, столице в вазочке на столе рядом с ней.

— У вас утомленный вид, леди Сибилла, — сказал я мягко. — Вы нездоровы?

— Нет, я совсем здорова, — ответила она. — Вы не правы, говоря, что я утомлена… Я страшно утомлена!

— Вы, должно быть, слишком много на себя берете и уход за вашей матушкой….

Она резко засмеялась.

— «Уход за матерью?» — повторила она, — пожалуйста, не воображайте, что я так добродетельна. Я никогда не ухаживаю за матерью. Я не могу… Я боюсь…. Ее вид страшит меня…. когда я подхожу к ней, она старается заговорить со мной и делает такие страшные усилия, что все лицо ее искажается, и нельзя себе вообразить что-нибудь более ужаснее. Я умерла бы со страху, если бы видела ее чаще, — уже два раза я упала в обморок после свидания с нею. Не могу даже думать об этом. Этот живой труп с остановившимися ужасными глазами и искривившимся ртом — моя мать!

Леди Сибилла задрожала, даже губы ее побледнели. Я был очень огорчен и выразил ей свое глубокое сочувствие.

— Все это достаточно вредно для вашего здоровья, — сказал я, придвигая мой стул ближе к ее креслу. — Не можете ли вы куда-нибудь уехать, чтобы отдохнуть?

Сибилла молча посмотрела на меня. Выражение ее глаз поразило меня; в них не было ни кротости, ни грусти, а скорее что-то вызывающее, повелительное, почти свирепое…

— Я только что видел мисс Чезни, — заметил я, чтобы прервать тяжелое молчание, — она казалась очень несчастной.

— Для этого нет никаких причин, — холодно ответила Сибилла, — разве только та, что моя мать слишком медленно умирает. Но мисс Чезни молода и может подождать… Графство Эльтонов от нее не уйдет!

— Ho вы, может быть, ошибаетесь, — вставил я мягко, — несмотря на свои недостатки, Диана и любит вас и любуется вами.

Леди Сибилла презрительно усмехнулась.

— Мне никаких чувств от нее не нужно, — сказала она, — у меня мало подруг, и те, которые есть, — лицемерны. Когда Диана Чезни станет моей мачехой, мы все же останемся друг для друга чужими.

Тема разговора была столь деликатна, что я ничего не ответил, боясь необдуманным словом оскорбить леди Сибиллу.

— Где ваш друг? — сказала она, наконец, желая, как и я, переменить разговор, — отчего он так редко приходит к нам?

— Риманец? Он оригинален и временами питает отвращение к обществу. Лючио встречается с вашим отцом в клубе, а своей антипатией к женщинам, ставшей для него хронической болезнью, он не поступится даже для вас.

— И он никогда не женится? — задумчиво спросила девушка.

Я засмеялся.

— Никогда. В этом вы можете быть совершенно уверены!

Опять наступило молчание. Леди Сибилла продолжала играть розанами; но ее дыхание стало порывисто и длинные ресницы дрожали; ее чудный безукоризненный профиль напомнил мне задумчивых святых Фра-Анжелико. Внезапно, пока я еще любовался ею, она вскочила с помятым розаном в руках и откинула голову; ее глаза искрились и все тело трепетало…

— Я не могу, — воскликнула она порывисто, — я больше выдержать не могу!

Я также вскочил ошеломленный и остановился передней.

— Сибилла.

— Отчего вы ничего не говорите? или я еще недостаточно унижена? — продолжала она, возбуждаясь все более и более, — отчего вы не объясняете мне причин ваших посещений, как вы объяснили это моему отцу, отчего вы не говорите мне, как вы говорите ему, что ваш властный выбор пал на меня, что я та женщина, на которой вы порешили жениться. Посмотрите на меня, — и трагическим жестом она подняла обе руки. — Разве есть недостаток в товаре, который вы намерены купить? Мое лицо считается достойнейшим лучшего фотографа в Лондоне и продается за шиллинг, благо я одна из красавиц Англии, мой стан служит манекеном для работы лучших портных и портних, я плачу половинную цену за платья, потому что служу великолепной рекламой. Мои глаза, губы, руки — ваши, если вы желаете купить их… Так зачем же вы медлите? или вы не уверены, что я достойна вашего золота?

Истерические ноты послышались в ее голосе: испуганный и огорченный я подскочил к ней и схватил ее обе руки.

— Сибилла, Сибилла! — воскликнул я. — Молчите, молчите! Вы возбуждены, утомлены. Вы не знаете, что выговорите. Дорогая, за кого вы меня принимаете? Отчего вы употребляете такие слова, как покупка и продажа? Вы знаете, что я вас люблю; я своих чувств не таил; вы могли убедиться в них давно; если до сих пор я не высказывался, то только потому, что боялся быть отвергнутым вами. Вы слишком хороши для меня, Сибилла, слишком хороши для кого бы то ни было; я недостоин ни вашей красоты, ни вашей невинности. Дорогая моя, не волнуйтесь, — продолжал я, так как она трепетала в моих объятиях, как пойманная птица. — Что я могу вам сказать, что вы бы уже не знали: что я обожаю вас всей силой своей жизни, я люблю вас так бесконечно, что боюсь об этом думать… Страсть к вам заполонила меня всего, я люблю вас слишком страстно для собственного покоя.

Я больше не мог говорить; прикосновение ее мягких теплых рук лишало меня самообладания! Я поцеловал густые волны ее волос, — она подняла голову и посмотрела на меня, в ее глазах светилось больше страха, чем любви, — но сознание, что она уже принадлежит мне, уничтожило для меня всякие преграды. Я поцеловал ее в губы, — и этот долгий, страстный поцелуй казался мне вечностью блаженства; — внезапно она вырвалась из моих объятий и оттолкнула меня. Стоя на некотором расстоянии, она так сильно дрожала, что я боялся, как бы она не упала; я взял ее руку и заставил ее сесть. Сибилла улыбнулась тихой, грустной улыбкой.

— Что вы почувствовали? — спросила она.

— Когда?

— Только что, когда вы поцеловали меня.

— Все радости рая, все огни ада, — ответил я. Леди Сибилла посмотрела на меня и нахмурила брови.

— Странно; знаете ли вы, что я почувствовала?

Я покачал головой, улыбаясь, и поднес к губам ее маленькую ручку.

— Ничего, — ответила она с безнадежным жестом. — Положительно ничего. Уверяю вас, я чувствовать не могу. Я тип современной женщины; я могу только думать и анализировать.

— Думайте и анализируйте сколько вам угодно, моя царица, — ответил я весело, — лишь бы вы думали, что можете быть счастливы со мной; большего я не желаю.

— А будете ли вы счастливы? — спросила она. — Подождите; не отвечайте, пока я не откроюсь вам. Вы на мой счет заблуждаетесь. — Сибилла замолчала, и я следил за ней с беспокойством. — Я всегда готовилась к этому, т. е. к тому, что случилось теперь, — стать собственностью богатого человека. Многие мужчины приглядывались ко мне с желанием меня купить; но они не могли заплатить цены, которую требовал мой отец. Прощу вас, не огорчайтесь моими словами. Все, что я говорю, правдиво и весьма обыденно. Все женщины высших классов, незамужние женщины, продаются в Англии также просто, как на восточных рынках. Я вижу, что вы хотите возразить, уверить меня в вашей преданности; — но этого не нужно, я верю, что вы любите меня, как вообще мужчины любят, и я довольна. Но вы меня не знаете. — Вас привлекает моя наружность, — вам нравится моя молодость и моя кажущая невинность; но я немолода; сердцем и чувствами стара; я была молода в Виллосмире, когда жила на лоне природы, окруженная птицами и цветами; но одного сезона в городе было достаточно, чтобы убить мои молодость, одного сезона балов, обедов и чтения модных романов. Вот вы написали книгу и вы должны знать, в чем состоит долг автора, какую серьезную страшную ответственность он берет на себя, когда посылает в мир книгу, полную безнравственных, ядовитых мыслей, могущих испортить еще чистые, неповрежденные умы. Ваше произведение не лишено благородных побуждений и за это я уважаю его, хотя оно не так убедительно, как могло бы быть. Роман хорошо написан; только у меня осталось впечатление, что вы сами не верите в то, что проповедуете; благодаря этому вы не достигли того, что желали.

— Вы правы, — согласился я не без чувства унижения. — Книга с литературной точки ничего не стоит и не переживет одного сезона.

— Во всяком случае, — продолжала леди Сибилла, и глаза ее потемнели от напряжения мыслей, — вы не осквернили вашего пера пошлостью большинства современных авторов. Скажите мне, неужели вы думаете, что девушка может прочитать все эти романы, рекомендованные ей друзьями, и остаться неиспорченной, невинной? Книги, которые входят во все детали жизни извергов, описывают скрытые пороки мужчин и ставят наравне со святейшим долгом так называемую свободную любовь и многоженство, которые не стесняются привести кругу хороших жен и чистых девушек пример женщины, избравшей первого попавшегося мужчину, чтобы иметь от него ребенка, не унизившись до брака с ним? Я все эти книги читала, и что вы можете от меня требовать? Конечно не невинности! Я мужчин презираю, и презираю свой пол и самое себя. Вы удивляетесь моему фанатизму по отношению к Мэвис Клер, но ее книги вернули мне на время уважение к себе и веру в благородство человечества; она возвращает мне хотя бы только на час смутное представление о Боге, и мой ум чувствует себя ободренным и чистым после чтения книг. Все же вы не должны смотреть на меня, как на наивную, невинную девушку, Джеффри. Я испорченное существо, воспитанное в современной школе равнодушия и безнравственности.

Я молча смотрел на девушку, огорченный, встревоженный, с сознанием, что нечто сокровенное и чистое рушилось, и превратилось в пепел у моих ног. Сибилла встала и начала беспокойно ходить взад и вперед по комнате; ее быстрые движения все же были преисполнены грации и своей непринужденностью напоминали мне движения хищного зверя.

— Я не хочу, чтобы вы обманывали себя, — сказала она, останавливаясь передо мной и глядя на меня пытливо. — Если вы женитесь на мне, то с полным сознанием того, что вы делаете. С вашим богатством вы, конечно, можете жениться на любой женщине. Я не утверждаю, что вы найдете девушку лучше меня. В нашем кругу вряд ли это возможно, — мы все одинаковы: бездушные, материальные, как героини современных романов. В провинции вы, пожалуй, найдете действительно невинную девушку, но она может оказаться пустой, что для вас тоже нежелательно. Мое главное достоинство в моей несомненной красоте. — Вы признаете ее, все признают ее, я сама недостаточно жеманна, чтобы отвергать ее. Что касается моей внешности, то обмана нет. Парика я не ношу, — мои волосы собственные; цвет лица тоже натуральный, ресницы и брови не подкрашены, а тонкостью моей талии я не обязана корсетнице. Вы можете быть вполне уверены, что красота моего тела неподдельна, — увы, моя душа далеко не так безукоризненна! и я хочу, чтобы вы это поняли! Я мстительна, раздражительна, нетерпелива, неотзывчива и меланхолична; к тому же я впитала в себя сознательно или бессознательно все современные понятия, я презираю жизнь и не верую в Бога!

Сибилла остановилась, — и я продолжал смотреть на нее с чувством не то обожания, не то разочарования как дикарь смотрел бы на идола, который он еще любит, но больше не считает божеством. Однако все, что девушка высказала, не противоречило моим теориям: зачем же мне было жаловаться? Я в Бога не верил; отчего же мне показалось ужасным, что моя невеста разделяет мое неверие? Я невольно держался отживших понятий, что для женщины религия — святой долг; — объяснить себе этого понятия я не мог и приписывал его суеверному желанию, чтобы моя жена молилась за меня — на всякий случай! Однако видимо, Сибилла принадлежала к числу передовых женщин, и ее молитвы для себя я ожидать не мог; если у нас будут дети, то она не станет учить их с малолетства обращаться к Всевышнему! Я вздохнул и хотел было заговорить, когда Сибилла подошла ко мне и положила обе руки на мои плечи.

— У вас несчастный вид, Джеффри, — сказала она смягчившимся голосом, — утешьтесь; еще не слишком поздно, чтобы отказаться от меня.

Я встретил вопросительный взгляд ее глаз — чудных, блестящих и чистых, как кристалл.

— Я никогда не изменюсь, Сибилла. — ответил я. — Я люблю вас и всегда буду любить. Но мне хотелось бы, чтобы вы не так безжалостно анализировали себя; у вас такие странные мысли…

— Вы находите их странными? — прервала она — меня это поражает; уверяю вас, благодаря газетам, журналам и декадентским романам, я вполне подхожу к типу современной жены, — и она с горечью засмеялась. — Ничего нет в замужестве, чего бы я ни знала, а мне только что минуло двадцать лет: Я давно готовилась быть проданной человеку, который даст подходящую цену, и все глупые понятая о любви, которые я имела, будучи еще совсем юной в Виллосмире, давно успели исчезнуть. Идеальная любовь умерла; хуже того — она вышла из моды! С колыбели приученная к мысли, что ничего нет существенного в мире кроме денег, я конечно смотрю на себя, как на товар, подлежащий продаже. И замужество для меня действительно сделка. Вы знаете также хорошо, как я, что как бы мы сильно ни любили друг друга, отец никогда не согласился бы на наш брак, если бы вы были бедный человек; скажу больше, если бы вы не были богаче большинства людей. И вы должны знать, что я великолепно понимаю свойства этой сделки и прошу вас не требовать от меня, женщины по уму и по сердцу, свежей доверчивой любви молодой девушки!

— Сибилла, — прервал я ее. — Вы клевещете на себя! Вы одна из тех, которые могут жить в мире, но не принадлежать ему; ваш ум слишком чист, чтобы загрязниться от прикосновения с безнравственностью. Я вашим словам не верю; у вас чудный, благородный характер; умоляю вас, Сибилла, не огорчайте меня вечным напоминанием о моем богатстве, а то я прокляну его, — я любил бы вас также, если бы был беден.

— Пожалуй, — сказала она с загадочной улыбкой, — только вы никогда не посмели бы признаться.

Я молчал. Внезапно Сибилла засмеялась и ласково обвила мне шею руками.

— Ну вот, Джеффри, я кончила свою речь, — сказала она, — и мы можем больше о ней не думать. Я и сказала вам правду, я не так молода и не так невинна, как кажусь; но я не хуже других девушек нашего круга, так что вам, пожалуй, лучше довольствоваться мною; я вам нравлюсь, не правда ли?

— Это выражение не соответствует глубине моего чувства, — ответил я с грустью.

— Все равно, — продолжала она, — я вам нравлюсь, и вы хотите на мне жениться. Все, что я прошу теперь, это, чтобы вы пошли к отцу и купили меня немедленно! Подпишите купчую. Пожалуйста, не принимайте такого трагического вида, — засмеялась она, — итак, когда вы уплатите священнику и шаферам (в виде медальонов с бриллиантовыми монограммами), и гостям (в виде шампанского и других угощений), дадите на чай всем лакеям, не забыв того, который будет усаживать нас в свадебную карету, одним словом, когда все будет кончено, увезите меня, прошу вас, куда-нибудь далеко из этого дома, где искаженное лицо моей матери не будет преследовать меня, где я испытываю несказанные страхи днем и ночью, где мне снятся такие ужасы, — тут ее голос пресекся, и она скрыла лицо на моей груди. — Джеффри, увезите меня как можно скорее. Не будем жить в этом ненавистном Лондоне, а поселимся в Виллосмире, может быть, там я найду больше радости, более счастья.

Проникнутый ее умилительной мольбой, я прижал ее к своему сердцу, чувствуя, что она не ответственна за свои слова, вызванные возбужденным состоянием ее нервов.

— Все будет по вашему желанию, дорогая, — сказал я, — чем раньше вы будете принадлежать мне, тем я буду счастливее. У нас теперь конец марта, — к июлю, я думаю, все приготовления к свадьбе могут быть окончены!

— Да, — шепнула она, не поднимая своего лица.

— А теперь Сибилла, — продолжал я, — помните: мы больше о деньгах говорить не будем. Скажите мне то, что вы мне еще не сказали: что вы меня любите, что вы любили бы меня даже, если бы я был беден.

Девушка подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза.

— Я этого сказать не могу, — ответила она, — я сказала вам, что в любовь не верю, и если бы вы были бедны, я конечно за вас не вышла бы: это вне всякого сомнения.

— Вы откровенны, Сибилла.

— Лучше быть откровенной, не правда ли? — сказала она и, сняв цветок со своей груди, вдела его в петлицу моего сюртука.

— Зачем мы будем друг друга обманывать, Джеффри? Вы ненавидите бедность, и я тоже! А глагол любить я спрягать не умею; иногда, когда я читаю книгу Мэвис Клер, мне вдруг кажется, что любовь существует; но я закрываю книгу, и с ней пропадает моя вера. Итак, не просите у меня того, чего я вам дать не могу. Я согласна, я даже рада выйти за вас замуж. Вот все, чего вы можете ожидать.

— Все? — воскликнул я в приливе не то гнева, не то страсти, прижав ее к себе и покрыв ее лицо поцелуями. — Все? нет, это не все. Вы ледяной цветок, но я научу вас любить; моя страсть увлечет вас! Вы не можете избегнуть общей участи, дорогое, глупое, красивое дитя! Ваши страсти спят; но они проснутся.

— Для вас? — спросила она, откинув голову и смотря на меня с каким-то таинственным выражением в лучезарных глазах.

— Да, для меня.

Сибилла засмеялась.

— Научите меня любви, и я полюблю, — запела она вполголоса.

— Вы должны любить, и полюбите! — воскликнул я. — Я буду вашим учителем.

— Наука трудная, — ответила девушка, — боюсь, что вся жизнь пройдет в учении, даже с таким учителем, как вы!

Ее лицо озарилось улыбкой; я снова поцеловал ее и пожелал ей спокойной ночи.

— Вы объявите князю Риманцу нашей помолвке? — спросила она.

— Если вы желаете?

— Конечно; скажите ему сегодня же! Мне хотелось бы, чтобы он знал.

Я спустился по лестнице; леди Сибилла облокотилась на перила.

— Спокойной ночи, Джеффри, — шепнула она ласково.

— Спокойной ночи, Сибилла.

— Не забудьте сказать князю Риманцу. — с этими словами она исчезла. Я вышел из дома; в страшном волнении: гордость, восторг и боль наполняли мое сердце; — я был женихом дочери графа и страстно любил женщину, неспособную, по ее же словам, ни любить, ни веровать….

Глава восемнадцатая

Вспоминая теперь, через промежуток трех лет, этот период моей жизни, я ясно представляю себе выражение лица Лючио, когда я объявил ему о своей помолвке с леди Сибиллой. Его внезапная улыбка придала его глазам блеск, который я в них раньше не видал: какое-то странное сияние, выражающее не то гнев, не то презрение. Пока я говорил, он играл со своим любимым, но для меня отвратительным насекомым, и я с брезгливостью смотрел как это блестящее, отталкивающее существо крепко цеплялось за его руку.

— Все женщины одинаковы, — наконец заметил князь, — мало кто противостоит против соблазна богатого брака.

Его замечание рассердило меня.

— Вы напрасно все судите с денежной точки зрения. Сибилла любит меня, ради меня самого, — сказал я, сознавая вполне, что говорю ложь.

Удивленный взгляд Лючио остановился на мне.

— Так вот откуда ветер дует? В таком случае искренне поздравляю вас, Джеффри; завладеть сердцем одной из самых гордых девушек Англии и сознавать, что она вышла бы за вас, даже, если бы у вас не было ни одного шиллинга, — это действительно победа, и вы можете гордиться ею! Поздравляю вас еще и еще!

Подбросив противное существо, которое он называл «духом», чтоб заставить его взлететь и медленно кружиться у потолка, он с жаром пожал мою руку, продолжая улыбаться, и я инстинктивно чувствовал, что он угадывал правду, как и я: т. е., будь я бедным автором, имеющим только то, что мог заработать головой, леди Сибилла Эльтон никогда и не взглянула бы на меня, а тем более не согласилась бы выйти за меня замуж; но я молчал, боясь выдать мое настоящее положение.

— Видите ли, — продолжал князь с деланным радушием. — Я не знал, что ваша холодная невеста обладает такими отжившими взглядами. Любить ради самой любви — добродетель, которая с каждым днем встречается реже. Я думал, что леди Сибилла вполне современная женщина, сознающая важность своего положения и необходимость сохранить это положение перед светом; сентиментальность, поэзия, все это, казалось мне, не должно находить места в ее натуре. Но, видимо, я ошибался.

Тут он протянул руку, и блестящее насекомое мгновенно приняло обычное положение на его пальце.

— Мой друг, — продолжал Лючио, — уверяю вас, что если вы обладаете любовью искренней женщины, вы имеете капитал больше всех ваших миллионов, клад, которым никто пренебрегать не может.

Его голос смягчился; глаза приняли менее презрительное выражение… Я посмотрел на него в изумлении.

— Я думал, что вы ненавистник женщин? — сказал я.

— Вы правы; я ненавижу женщин. Но почему? Потому, что в их руках находятся зачатки добра, а они добровольно превращают их во зло; мужчины всегда находятся под влиянием женщин, хотя редко признаются в этом; благодаря женщинам они попадают в рай или ад. Последний путь конечно более избит.

Брови князя нахмурились, и очертания рта сделались почти суровыми. Я следил за ним, потом с внезапной непоследовательностью воскликнул:

— Уберите это ненавистное насекомое; я видеть его не могу!

— Что Вам сделала моя несчастная египетская принцесса? — засмеялся Лючио. — Вы жестоки, Джеффри. Однако, если бы вы жили все время, вы были бы пожалуй одним из ее любовников. Я убежден, что она была очаровательна. Да она и теперь очаровательна! Однако я готов ублажить Вас, — и он вложил насекомое в хрустальный ящик и унес его в конец комнаты. — Кто знает? В свое время этот маленький дух, пожалуй, страдал не мало. Может быть принцесса вступила в богатый выгодный брак, а потом пожалела об этом? Во всяком случае, я думаю, что в теперешнем своем состоянии, она счастливее прежнего!

— Я не симпатизирую такой страшной фантазии, — сказал я резко, — я только знаю, что она или оно отвратительное существо для меня.

— Да, некоторые «переселенные» души отвратительны, — заявил он хладнокровно. — Как только они лишаются своей почтенной, двуногой телесной оболочки, удивительно, какую перемену совершает с ними неумолимый закон природы!

— Какие глупости вы говорите, Лючио! — сказал я нетерпеливо. — Как вы можете знать об этом?

Внезапная тень легла на его лицо, придавая ему странную бледность и непроницаемость.

— Вы забыли, — начал он предумышленно размеренным тоном, — что ваш друг Джон Кэррингтон в своем рекомендательном письме к вам говорил, что во всех отраслях науки я «безусловный знаток»? В этих «отраслях науки» вы еще не знаете моего искусства и спрашиваете: «как я могу знать»? Я отвечу, что я знаю многое, в чем вы несведущи. Не полагайтесь слишком на свой ум, мой друг, — чтобы я не доказал вам его ничтожность, чтобы я не пояснил вам, вне всякого утешительного сомнения, что та перемена, которую вы называете смертью, есть только зародыш новой жизни, какою вы должны жить, — хотите ли вы или нет!

Что-то в его словах, а тем более в его манере привело меня в замешательство, и я пробормотал:

— Простите меня! Я, конечно, говорил поспешно, но вы знаете мои теории.

— Слишком основательно! — засмеялся он и опять сделался таким, каким я его всегда знал.

— «Каждый человек имеет свои теории» — модный девиз дня. Каждое маленькое двуногое животное заявляет вам, что имеет «свою идею» о Боге и также «свою идею» о дьяволе. Смешно!.. Но возвратимся к теме любви. Я чувствую, что еще недостаточно вас поздравил, так как, безусловно, фортуна особенно оделяет вас милостями. Из всей массы бесполезных и легкомысленных женщин вы получили в обладание единственный перл красоты, верности и чистоты — женщину, которая выходит замуж за вас, миллионера, не ради личного интереса или преимуществ в свете, а только ради вам самого! Красивейшую поэму могли бы написать о таком изысканно невинном типе девушки! Вы самый счастливый человек. Факт тот, что вам больше нечего желать!

Я ничего не возразил, хотя в душе сознавал, что условия моей помолвки далеко не соответствуют словам Лючио. Я, который лично смеялся над религией, сожалел, что моя будущая жена не религиозна. Я, презиравший сентиментальность, жаждал проявления каких-нибудь чувств в женщине, красота которой опьяняла меня. Несмотря на все это, я добровольно откинул сожаление и продолжал жить изо дня в день не задумываясь над последствиями своих действий.

В газетах вскоре появилась заметка, что «Сибилла, единственная дочь графа Эльтона, помолвлена с известным миллионером, Джеффри Темпестом». Не было сказано «с известным писателем», несмотря на то, что объявления моего романа продолжали печататься повсюду. Мой издатель Моррисон не мог утешить меня надеждой, что я окончательно добьюсь славы и удержу ее. Десятое издание моей книги было объявлено, но я знал, что не разошлось более двух тысяч экземпляров, тогда как продажа произведения, которое я так безжалостно раскритиковал, «Разности» Мэвис Клер, уже достигла количества тридцати тысяч. В начале апреля я в первый раз посетил Виллосмир, так как получил извещение, что почти все работы окончены и что личный осмотр не только желателен, но и необходим. Лючио и я, мы выбрали свободный день, чтобы отправиться туда вместе; по мере того, как поезд летел через зеленые, улыбающиеся поля, унося нас все дальше от дыма, грязи и шума современного Вавилона, чувство спокойного удовольствия овладело мной. Первый вид имения, которое я пробрел, не дав себе даже труда взглянуть на него, привел меня в неописуемый восторг. Старинный замок был замечательно красив и казался идеальным помещением для семейного тихого счастья!

Плющ и жасмин вились по красным стенам и живописным карнизам; вдалеке, между густо посаженными деревьями, виднелся серебристый блеск реки Авон. Общий вид природы подействовал на меня утешительно и ободряюще; и я внезапно почувствовал, что с моей жизни снят какой-то гнет, что я вновь дышу свободно и могу пользоваться этой свободой. Я побрел по комнатам моего будущего жилища, любуясь вкусом и искусством, с коим все, до мельчайших подробностей, было устроено. Тут родилась моя Сибилла, подумал я с нежностью любовника, — тут она будет жить в качестве моей жены, окруженная красивыми и любимыми воспоминаниями своего детства, тут мы будем счастливы, — да, счастливы, несмотря на скучные бездушные законы нашего современного света. В большой красивой гостиной, я остановился у окна, любуясь восхитительным видом, расстилавшимся далеко кругом, — и пока я смотрел, теплое чувство любви и признательности по отношению моего друга, благодаря которому я приобрел эту прелесть, наполнило мне сердце.

— Все это дело ваших рук, Лючио, — сказал я, обнимая его, — я никогда не сумею достаточно поблагодарить вас. Без вас я, пожалуй, не встретился бы с Сибиллой, может быть, не слыхал бы ни о ней, ни о Виллосмире, и не был бы так счастлив, как я счастлив сегодня.

— Значит, вы счастливы? — спросил меня князь, — я предполагал, что нет.

— Ну, конечно, я не так счастлив, как надеялся, — сознался я. — Мое внезапное богатство, вместо того, чтобы подбодрить, почему-то угнетающе подействовало на меня…

— Это понятно, — перебил меня князь, — весьма понятно. В большинстве случаев самые богатые люди, самые несчастные.

— Разве вы несчастны? — спросил я с улыбкой.

Глаза Лючио остановились на мне с выражением неподдельной, безысходной грусти.

— Неужели вы так слепы, чтобы этого не видеть? — ответил он и голос его дрогнул. — Как вы можете думать, что я счастлив? Разве моя улыбка, деланная улыбка, которой люди скрывают свои тайные муки от безжалостного взора бесчувственных друзей, может уверить вас в том, что я не имею забот? А что касается моего богатства, — я никогда не говорил вам о его размере, который, пожалуй, удивил бы вас, но вы сами только что сказали, что и ваши пять миллионов угнетающе действуют на вас! А я, — я мог бы выкупить государства, не пошатнув своего состояния, мог бы свергнуть с престола нескольких королей, мог бы сдавить целые страны железной пятой финансовых спекуляций, завладеть миром, не ценя его больше, чем я ценю его теперь, когда считаю его пылинкой, кружащейся в бездне, мыльным пузырем, гонимым ветром…

Его брови нахмурились, лицо выражало гордость, презрение и печаль…

— В вас есть что-то таинственное, Лючио! — сказал я. — Какое-то горе или потеря, которые вы забыть не можете, несмотря на ваше богатство! Поэтому подчас вы такой странный! Когда-нибудь вы, может быть, откроетесь мне….

Князь громко засмеялся и хлопнул меня по плечу

— Откроюсь! — воскликнул он, — и расскажу вам историю моей жизни. А вы, мой дорогой скептик, вы утешьте мой больной ум и уничтожьте воспоминание глубокого горя. Это слова Шекспира! Какая в них сила выражения! Не только горе должно быть искоренено, но даже воспоминание о нем! Эти простые строки дышат глубоким умом; верно поэт сознавал или инстинктивно догадывался, что самое ужасное во всей вселенной, это…

— Что?

— Вечное присутствие воспоминаний, — ответил Лючио. — Бог ничего забыть не может, и следовательно для смертных забвения нет!

Я ничего не ответил; но на моем лице должно быть выразились мои чувства, так как знакомая ироническая улыбка появилась на губах Лючио.

— Я злоупотребляю вашим терпением, не правда ли, — засмеялся он, — когда говорю о боге, который, по словам многих ученых, вовсе не существует. Вам скучно! Я это вижу. Простите меня, и вернемся к осмотру этого очаровательного жилища. Если вы здесь не достигнете полного удовлетворения, то вы будете чересчур требовательны. С красавицей женой и несметным количеством денег, вы можете не жаждать литературной славы.

— Я еще могу достичь ее, — ответил я. — Я чувствую, что здесь, окруженный красотами природы, я напишу что-нибудь выдающееся.

— Прекрасно. Да поможет вам Аполлон! А теперь пойдемте завтракать; потом мы еще успеем пройтись по парку.

В столовой был уже накрыт изысканный завтрак, и это удивило меня, так как я совершенно забыл заказать его. Лючио, оказывается, обо всем позаботился, послав депешу еще накануне, благодаря чему мы могли вполне удовлетворить не только наш голод, но и наш избалованный вкус.

— Обращаюсь к вам с просьбой, Джеффри, — сказал Лючио во время завтрака. — До вашей свадьбы вам навряд ли придется здесь жить; почти все ваши вечера уже разобраны в городе. Вы хотели наполнить дом гостями, но на вашем месте я бы этого не сделал; вам пришлось бы нанять прислугу, которая положительно ничего бы не делала во время вашего медового месяца. Вот что я предлагаю: выбрать какой-нибудь день в мае, чтобы отпраздновать вашу помолвку с леди Сибиллой и позволить мне сделать все нужные для этого распоряжения.

Я был в таком настроении, что согласился бы на все, тем более на предложение, казавшееся мне весьма удачным. Риманец стал быстро излагать свои планы.

— Вы, конечно, понимаете, что когда я что-нибудь предпринимаю, то не терплю постороннего вмешательства. Так как ваша свадьба разлучит нас, хотя бы только на время, я желал бы выказать вам, до какой степени я ценю вашу дружбу, и устрою для этого блестящее празднество; если вы положитесь на меня, то обещаю вам создать нечто неподражаемое, нигде невиданное. Я сочту Ваше согласие на мое предложение за личную услугу.

— Дорогой мой, — ответил я, — конечно, я соглашаюсь, с радостью! Даю вам карт бланш — делайте что хотите и как хотите! Это чрезвычайно любезно с вашей стороны. Но, какой день назначить?

— Ваша свадьба состоится в июне?

— Да, во второй половине июня.

— Прекрасно. Скажем 22-го мая. Это даст обществу возможность прийти в себя после грандиозного празднества и приготовиться к другому, т. е. к вашей свадьбе. Не будемте больше говорить об этом, — остальное касается меня одного. У нас еще почти четыре часа времени до отхода поезда; хорошо было бы пройтись.

Я согласился, будучи в весьма радостном настроении. Своей мирной красотой Виллосмир временно очистил мой ум от всяких пагубных влияний; после суетного шума и городской жизни, благословенная тишина лесов и гор утешала и радовала меня, и я шел рядом с моим другом с легким сердцем и улыбающимся лицом, — я был счастлив и верил в голубое небо, если не в Бога за этим небом. Мы побрели по чудным аллеям сада, ныне принадлежащего мне, прошли через парк, и вышли на прелестную дорожку, где кусты покрывались молодой листвой, и белые цветы пестрели между свежей зеленой травкой. Невдалеке от нас защебетал дрозд; жаворонок поднялся из-под наших ног и радостно, с громкой песнью, взлетел и скрылся в сияющей синеве; листовка, сидя на веточке, с любопытством наблюдала за нами. Внезапно Лючио остановился и положил мне руку на плечо — в его глазах было тоскующее выражение неудовлетворенности и стремления к чему-то недостигаемому, далекому…

— Джеффри, — сказал он, — вслушайтесь в безмолвие земли, внимающей песне жаворонка. Вы никогда не замечали, в каком благоговейном молчании природа ждет божественных звуков?

Я ничего не ответил; вокруг нас тишина была действительно поразительная, щебетание дрозда прекратилось, и только чистый звонкий голос жаворонка сладко звучал в безоблачном небе.

— В протестантском раю, — продолжал Лючио задумчиво, — нет места для птиц. В нем только самодовольные человеческие души, поющие аллилуйя. И цветов нет, и деревьев нет, только золотые улицы! Что за грубое понятие! Как будто мир, в котором живет Божество, не должен быть наполнен красотами всех миров? Даже наша маленькая планета красивее этого воображаемого рая, — т. е. она красивее там, где нет людей. Я протестую, я всегда протестовал против сотворения Творцом человека!

Я засмеялся.

— В таком случае вы протестуете против собственного существования, — сказал я.

Глаза Лючио сделались почти черными.

— Когда море с диким ревом бросается на берег, — оно требует своей жертвы — человечества, оно жаждет смыть с чудной земли ничтожное насекомое, нарушающее ее спокойствие! Оно всасывает и уничтожает человека при каждом удобном случае и в этом помогает ему его близкий друг — ветер. Когда гром раздается сейчас после молнии, не кажется ли вам, что даже тучи принимают участие в этой благочестивой войне, в войне против единственной ошибки Бога — сотворении человечества, в усилии стереть людей с лица земли, как вычеркивают негодный стих из хорошей поэмы! Например, вы и я — единственные фальшивые ноты в сегодняшней земной гармонии. Мы не особенно благодарны за жизнь, мы не невинны, как птицы и цветы! У нас больше знания, скажете вы, но разве вы можете быть уверены в этом? Наше знание, судя по преданию древа познания добра и зла, пришло к нам от дьявола и внушило нам немало самонадеянности, так как мы верим, что мы бессмертны, как боги…

— Меня вы не можете обвинить в этом, — прервал я, — я не раз говорил вам, что не верю в загробную жизнь. Жизни на земле мне достаточно. Я не желаю и не ожидаю другой.

— Понимаю. — Но если другая жизнь существует! — продолжал Лючио, пристально глядя на меня, — и вас никто не спросит, желаете ли вы жить или нет? Волей неволей вы очутитесь в состоянии самосознания, в котором вы предпочли бы не быть.

— Пустяки, — нетерпеливо воскликнул я. — Ради Бога оставим этот разговор. Я счастлив сегодня; мое сердце радостно, как жаворонок, поющий над нами. Я в великолепном настроении духа и не способен сказать дурного слова, даже моему злейшему врагу.

Князь улыбнулся.

— Вот в каком вы настроении? — сказал он, беря меня за руку. — В таком случае мы не могли бы, выбрать более удобного времени для посещения этого красивого уголка, — и с этими словами Лючио быстро свернул направо в узкую тропинку. Мы сделали несколько шагов и остановились перед прелестным домиком, окруженным густой весенней зеленью и огороженным кустами боярышника и душистого шиповника. — Держитесь вашего настроения, Джеффри, — продолжал Лючио, — и не меняйте добродушного состояния вашего ума, тут живет женщина, имя и слава которой вам одинаково ненавистны, — а именно Мэвис Клер!

Глава девятнадцатая

Кровь бросилась мне в лицо, и я резко остановился.

— Пойдемте назад, — сказал я.

— Почему?

— Потому что я незнаком с Мэвис Клер и не желаю ее знакомства, я питаю отвращение к женщинам писательницам, — для меня это существа среднего рода.

— Вы, должно быть, думаете о передовых женщинах, — сказал Лючио. — Но вы ошибаетесь. Мэвис Клер к этому разряду не принадлежит, это молодая женщина старого закала. Я считаю, что скорее танцовщица Дерино принадлежит к среднему роду, но вы этого не находите, наоборот вы истратили на нее немалое количество денег.

— Это не имеет никакого соотношения, — ответил я горячо, — Дерино забавляла меня.

— И не была вашей соперницей, — лукаво улыбнулся Лючио. — Я же думаю, что женщина, выказывающая силу своего ума, достойна большего уважения, чем та, которая показывает только ноги. Однако большинство мужчин предпочитают ноги. У нас еще так много времени до поезда, что мы успеем сделать визит к этому гению.

— Гению? — повторил я в возмущении.

— Глупой женщине, если хотите. — Лючио засмеялся. — Мисс Клер забавит вас, пожалуй, не меньше мадемуазель Дерино. Я позвоню и спрошу, дома ли она.

Князь придвинулся к калитке; но я остался позади, обиженный и угрюмый, и решил не сопровождать Лючио в случае, если его примут.

Внезапно, где-то очень близко раздался веселый смех, и чистый голос произнес:

— Трикси, какой ты шалун; отнеси пряник и извинись.

Лючио слегка раздвинул ветки живой изгороди, потом энергично замахал рукой.

— Вот она сама, — шепнул он. — Вот она некрасивая, кислая, больная писательница! Силы небесные! она действительно может вселить ужас в душу не только обыкновенного смертного, но и миллионера!

Я посмотрел, куда он мне указывал, и увидел светловолосую женщину в белом платье, сидящую на низком плетеном стуле с крошечной таксой на коленях. Такса ревниво оберегала большой сухарь, почти такой же, как она сама, а на небольшом расстоянии лежал великолепный сенбернар, махая своим пушистым хвостом со всеми признаками удовольствия и хорошего расположения духа. При одном взгляде положение дела было очевидно: маленькая собачка отняла бисквит у своего громадного товарища и отнесла его своей госпоже — собачья шутка, по видимому, понятая и оцененная всеми участвующими. Следя за маленькой группой, я не верил, что та, которую я видел, была Мэвис Клер. Эта маленькая головка, наверное, предназначалась не для ношения бессмертных лавров, но скорее для розового венка (нежного и тленного), одетого рукой возлюбленного. Могло ли это женственное создание, на которое я сейчас смотрел, иметь столько интеллектуальной силы, чтобы написать «Разности», книгу, которой я втайне восторгался и удивлялся, но которую я анонимно пытался уничтожить. Автора этого произведения я представлял себе физически сильной, с грубыми чертами и резкими манерами. А эта воздушная бабочка, играющая с собачкой, совсем не походила на тип «синего чулка», и я сказал Лючио:

— Не может быть, чтобы это была мисс Клер; скорее всего гостья или подруга секретарь. Романистка должна быть по наружности совсем иной, чем эта веселая молодая особа в белом, парижского покроя платье, по-видимому, ни о чем не думающая и всецело расположенная к забаве.

— Трикси, — повторил ясный голос, — отнеси бисквит и попроси прощения.

Крошечный терьер обернулся с задумчивым видом, как будто серьезность его мыслей мешала ему вникнуть в то, что ему говорили.

— Трикси, — повторил голос более повелительно, — отнеси бисквит и извинись.

С комичным выражением покорности, Трикси схватил бисквит и, осторожно держа его в зубах, соскочил с колен своей хозяйки, подбежал к огромному сенбернару, продолжавшему умиленно махать хвостом и, отдав ворованное добро, залаял, как бы желая сказать: «На, возьми!» Сенбернар лениво привстал, понюхал сперва бисквит, потом своего маленького друга, как бы не зная, кто это, потом опять прилег и с видимым наслаждением начал жевать… эта маленькая комедия еще продолжалась, когда Лючио отошел от забора и, подойдя к калитке, позвонил.

Миловидная опрятная девушка явилась на звонок.

— Мисс Клер дома? — спросил князь.

— Дома… Но я не знаю, примет ли она вас, — сказала девушка. — Может быть у вас назначено свиданье?

— Нет, — ответил Лючио, — но если вы возьмете наши карточки, — тут он обернулся ко мне, настаивая, чтобы я дал свою, — и передадите их мисс Клер, она, может быть, будет так любезна, что примет нас…

Риманец говорил так ласково, что видимо, расположил к себе горничную.

— Войдите, пожалуйста, — сказала она, улыбаясь и открывая нам калитку. Лючио быстро взошел, и я, решив всего несколько минут назад ни за что не входить, невольно последовал за ним и переступил порог «Коттеджа Лилий», который со временем должен был стать единственным убежищем тишины и безопасности, которого я жаждал, но достичь не мог.

Дом был гораздо больше, чем он выглядел снаружи; передняя была квадратная, высокая, с панелью из прекрасного старого резного дуба, а гостиная, куда нас ввели, была самой красивой и художественной комнатой, какую я когда либо видел. Везде цветы, книги, редкий фарфор, элегантные безделушки, которые только женщина со вкусом могла выбрать и оценить; на столах и рояле стояли портреты с надписями многих великих знаменитостей Европы. Лючио бродил по комнате, делая свои замечания:

— Вот Падеревский, а рядом с ним вечная Патти, там ее величество королева Италии, а вот принц Уэльский — все с надписями. Честное слово, по видимому, мисс Клер привлекает к себе знаменитостей без помощи золота. Как она это делает? — и его глаза полунасмешливо блеснули. — Посмотрите на эти лилии! — и он указал на массу белых цветов на одном из окон. — Разве они не прекраснее мужчин и женщин? Немые, но, тем не менее, красноречивые чистотой. Не удивительно, что художники выбрали их, как единственные цветы, подходящие для украшения ангелов.

Пока князь еще говорил, дверь открылась, и женщина, которую мы видели в саду, взошла, держа одной рукой маленького терьера. Неужели это была Мэвис Клер? Я был в недоумении. Лючио подошел к ней с видом униженности и подобострастия, которые крайне удивили меня.

— Простите нам наше непрошеное посещение, мисс Клер, — сказал он, — но мы проходили мимо вашего дома, и искушение войти к вам было слишком велико. Мое имя Риманец, — прибавил он с легкой запинкой, — а это мой друг, мистер Джеффри Темпест, известный писатель; — тут молодая дама посмотрела на меня, улыбнулась и слегка поклонилась. — Вы верно знаете, что он теперешний владелец Вилласмир Корт, вы соседи и, надеюсь, будете друзьями. Во всяком случае, если мы виновны перед вами тем, что посмели посетить вас, не будучи представлены, то прошу прощения. Трудно, а для меня даже невозможно, пройти мимо дома знаменитости, не отдавши дань ее таланту!

Мэвис Клер, (это была она), не обратила внимания на любезный комплимент.

— Я вам очень рада, — сказала она просто и с любезной грацией пожала нам руки. — Я привыкла к посещениям незнакомых людей, а мистера Темпеста я уже знаю понаслышке. Садитесь, пожалуйста.

Она указала нам на стулья рядом с украшенным лилиями окном и позвонила. Горничная явилась.

— Чаю, Лиза.

Отдав это приказание, мисс Клер уселась рядом с нами, все еще держа на руках свою маленькую собаку. Я хотел начать разговор, но не находил слов, ее вид наполнял меня чувством бесконечного стыда. Она была так тиха, так грациозна, так непринужденна и проста, что, припоминая статью, в которой я раскритиковал ее, я почувствовал себя глубоким мерзавцем. Однако, я ненавидел ее талант, сила и неподдельное качество которого привлекали внимание света, она обладала гением, и я завидовал ей. Взволнованный самыми разнородными ощущениями, я обернулся и стал глядеть в сад, я слышал, как Лючио легко касался вопросов литературных и общественных, изредка вызывая в мисс Клер веселый звонкий смех. Внезапно я почувствовал, что она смотрит на меня; я повернулся и встретил взгляд ее глаз, темно-синих, ясных и серьезных.

— Вы в первый раз посещаете Виллосмир? — спросила она.

— Да, — ответил я — стараясь казаться непринужденным, — я купил имение без осмотра, по совету моего друга, князя Риманца.

— Да, я слышала, — ответила она, пытливо вглядываясь в меня. — Что же, вы довольны вашим приобретением?

— Более чем доволен, я очарован; оно превосходит все мои ожидания.

— Мистер Темпест помолвлен с дочерью прежнего владельца, — заметил Лючио, — Вы верно читали об этом в газетах?

— Да, — улыбнулась мисс Клер, — читала и думала, что можно поздравить мистера Темпеста: леди Сибилла красавица, я помню ее с детства, и хотя никогда не говорила с ней, но видела ее часто. Она, верно, очарована возможностью вернуться невестой в имение, где родилась и которое так горячо любила…

Тут горничная взошла с чаем, и мисс Клер, спустив с колен свою собачку, встала, чтобы разлить его. Я следил за ее движениями с невольным восхищением; в своем белом платье, со свежим розаном в кружевах корсажа, она напоминала картину Греза; когда она повернула голову, солнце осветило ее волосы, превращая их в золотое сияние. Но мисс Клер не была красавицей; она имела какую-то необъяснимую прелесть, не бьющую в глаза, но действующую тайно, как запах душистого шиповника в живой изгороди, который услаждает всю окружающую атмосферу, хотя самих цветов не видать.

— Ваша книга очень умна, мистер Темпест, — сказала она внезапно с улыбкой, — я прочла ее, как только она вышла, но мне кажется, что ваша статья еще умнее!

Я густо покраснел.

— Какая статья? — спросил я, невольно запинаясь, — я ни в каком вестнике не пишу.

— Нет? — и писательница весело засмеялась, — но для меня вы сделали исключение. Как вы разнесли меня! Уверяю вас, мне это даже доставило удовольствие. Я узнала, кто автор этой критики, не через редактора, — нет, он очень сдержан, но через одного моего друга, которого не назову. Но, какой у вас несчастный вид! — и ее голубые глаза засверкали, — неужели вы думаете, что я была обижена вашей статьей? Конечно, нет, все эти нападки нисколько не оскорбляют меня. Только ваша критика была чрезмерно смешна.

— Смешна? — повторил я, стараясь улыбнуться, чтобы скрыть свое смущение.

— Да, смешна. Вы были так грозны, что это было забавно. Мой бедный роман! Я искренно сожалею, что он так рассердил вас; гнев всегда вредно действует на здоровье.

Мисс Клер опять засмеялась и села на свое прежнее место. Сказать, что я чувствовал себя глупым, — выражение слишком слабое. Эта женщина, с молодым, безоблачным лицом, мягким голосом и, несомненно, счастливым нравом, вовсе не подходила к тому типу, который я рисовал себе в воображении. Я пытался сказать что-нибудь подходящее, но не находил слов. К моему счастью в эту минуту внимание было отвлечено от меня странным поведением собачки. Трикси, усевшись как раз против Лючио, подняла голову и завыла так заунывно и так громко, что этот звук, исходящей из столь маленького тела, казался неестественным. Мисс Клер крайне удивилась.

— Что с тобой, Трикси? — воскликнула она и, подняв собачку, ласково обняла ее; крошечное животное продолжало дрожать и стонать. Мисс Клер пытливо взглянула на Лючио. — Ничего подобного никогда не случалось с нею, — сказала она. Но, может быть, вы собак не любите?

— Мне кажется, что скорее они меня не любят, — вежливо ответил Лючиo.

— В таком случае простите меня, — и мисс Клер вышла из комнаты и вернулась уже без своего любимца. Я заметил, что после этого случая ее голубые глаза не раз пытливо останавливались на красивом лице Лючио, как будто что-то в нем не нравилось ей и внушало недоверие. Между тем я уже успел овладеть собой.

— Я очень рад, мисс Клер, — сказал я тоном, который даже мне показался покровительственным, — что моя статья не обидела вас. Она была резка, но у каждого человека свои взгляды…

— Безусловно, — тихо ответила она. — Мир был бы очень скучен, если было бы иначе. Ваша критика была умно составлена, но не оказала ни малейшего влияния ни на меня, ни на мою книгу. Вы помните, что Шелли говорил о критиках? Нет? Передаю вам его слова: «Я старался писать, как писали Гомер, Шекспир и Мильтон с полным презрением к анонимным нападкам. Клевета и злословие могут вызвать во мне жалость, но никак не гнев. Я пойму выразительное молчание тех умных врагов, которые не желают высказаться. А из оскорблений, презрений и проклятий я постараюсь извлечь те замечания, которые могут исправить мои ошибки. Если бы некоторые критики были бы также благоразумны, как они свирепы, какую великую пользу принесли бы их сочинения. Но пока, я боюсь, что их едкие нападки лишь развлекут меня. Если публика найдет мое творчество бездарным, я преклонюсь перед этим судом, наградившим Мильтона венцом бессмертия, и постараюсь найти в первой неудаче силу и энергию для исполнения новой задачи, заслуживающей славы!»

Пока мисс Клер передавала эту выдержку, ее глаза расширились и потемнели, лицо вдохновилось, а голос звучал сильно и звонко.

— Вы видите, я хорошо изучила Шелли, — прибавила она, смеясь собственному увлеченно. — Эти слова врезались мне в память, и я велела их написать крупными буквами на стене своего рабочего кабинета. Они передают мне мнение действительно достойных умов и их пример действует ободряюще на таких мелких работниц, как я. Я не любима прессой, но, несмотря на это, я люблю своих критиков. Если вы кончили чай, то пойдемте посмотреть на них!

Пойти и посмотреть их! Что она хочет этим сказать? Она, казалось, была в восторге от моего очевидного удивления. Все лицо ее дышало весельем.

— Пойдемте посмотреть их! — повторила она. — Обыкновенно они ожидают меня в этот час!

И мисс Клер вышла в сад, мы последовали за ней. Я все еще не мог прийти в себя. Все мои теории о не женственности писательниц были разрушены непринужденным обращением, очаровательной откровенностью мисс Клер, славе коей я завидовал. Несмотря на свой бесспорный ум, она могла внушить и любовь, — до какой степени, увы, я узнал впоследствии.

Ах, Мэвис! Сколько горя суждено мне было узнать. Мэвис! Мэвис! Я шепчу твое нежное имя в своем одиночестве! Я вижу тебя в моих снах и на коленях перед тобой называю тебя ангелом! Мой ангел у врат Потерянного Рая, и его меч гения удерживает меня от всякого приближения к моему конфискованному древу жизни!

Глава двадцатая

Мы не успели выйти на лужайку, как произошел весьма неприятный случай, могущий иметь самые пагубные последствия. Увидав свою хозяйку, огромный сенбернар встал со своего места на солнышке и замахал хвостом в знак приветствия, но заметив нас, он угрожающе зарычал. Раньше, чем мисс Клер могла остановить его, он бросился на Лючио, как бы желая разорвать его; с удивительным присутствием духа князь схватил собаку за горло и оттолкнул ее. Мэвис смертельно побледнела.

— Я удержу его, он меня послушается, — воскликнула она, кладя свою маленькую руку на шею дога. — Назад, Император! На место! Как ты смеешь?

Император мгновенно повиновался и прилег к ее ногам, весь дрожа от волнения. Мисс Клер взяла его за ошейники посмотрела на Лючио, который казался спокойным, хотя его глаза зловеще сверкали.

— Простите меня, — пробормотала она, — я забыла… вы говорили, что собаки вас не любят! Но что за необъяснимая ненависть, не правда ли? Император всегда так добродушен; извиняюсь за него. Надеюсь, что он не повредил вас?

— Нисколько! — ответил Лючио вежливо, но холодно улыбаясь; — надеюсь, что я не причинил ему боли или вам беспокойства?

Мисс Клер молча увела сенбернара, лицо Лючио нахмурилось.

— Какое впечатление произвела она на вас? — спросил он резко.

— Право не знаю, — засмеялся я. — Она совсем не такая, как я предполагал. Но ее собаки крайне неприветливы.

— Собаки — честные животные, — угрюмо заметил князь, — они верно привыкли к правдивости своей хозяйки и не одобряют притворяющихся людей.

— Надеюсь, что вы говорите о себе, — ответил я с раздражением, — лично вы не понравились им!

— Разве я этого не знаю? — воскликнул князь, — разве я не говорю о самом себе? Неужели вы думаете, что я обвиняю вас в притворстве? Даже, если бы мое обвинение было правдиво, я не высказался бы из вежливости. Но я — олицетворение лжи; я это знаю и признаю; и, благодаря этому признанию, я честнее большинства людей! А эта женщина, увенчанная лаврами, — олицетворение правды. Ей не надо притворяться ни в чем — недаром она пользуется такой славой.

Я не успел ничего возразить, так как в ту же минуту мисс Клер вернулась и со свойственной любезностью хозяйки употребила все усилия, чтобы изгладить неприятное впечатление, оставленное поведением собак; она повела нас по самым красивым дорожкам своего прелестного сада, обращаясь то к князю, то ко мне с одинаковым радушием и непринужденностью; но я заметил, что она пытливо всматривалась в Лючио, изучая его взгляды и движения с большей долей любопытства, чем доброжелательства. Мы прошли под сводом еще не распустившейся сирени и очутились в открытом дворе, выложенном голубым и белым кафелем; на середине двора была выстроена большая голубятня, напоминавшая своей причудливой внешностью китайскую пагоду. Мэвис остановилась и захлопала в ладоши, целая стая голубей, белых, серых, коричневых и сизых, ответила на ее призыв.

— Вот мои критики! — сказала она смеясь. — Разве они не прелестные создания? Тех, которых я лучше знаю, я назвала по соответствующим журналам, но, конечно, среди них множество безымянных. Вот, например, «Субботний Обзор»… — и она подняла надменную птицу с коралловыми ножками, которой, по-видимому, нравилось оказываемое ей внимание. — Он дерется со всеми своими товарищами и отгоняет их прочь от корма, где только может. Он сварливое создание! — она погладила головку голубя, — никогда не знаешь, как угодить ему: он иногда обижается на зерна и клюет только горох, или наоборот. Он вполне заслуживает свое имя. Уходи, старичок! — и, подбросив птицу на воздух, она некоторое время следила за ее полетом. — Как он комичен, старый ворчун! Вот «Оратор», — и она указала на жирную, суетливую птицу. — Он очень мило важничает и воображает себя значительным, чего нет на самом деле. Там «Общественное Мнение» — тот, что полудремлет на стене; рядом с ним «Зритель»: вы видите, у него два кольца вокруг глаз, как очки. То бурое создание, с пушистыми крыльями, на цветочном вазоне, — «Девятнадцатое Столетие»; а маленькая птичка, с зеленой шеей — «Вестминстерская Газета», та, жирная, что сидит на помосте, — «Пэлл Мэлл», она очень хорошо знает свое имя — смотрите! — и она весело позвала: «Пэлл Мэлл, иди сюда!» — Птица тотчас послушалась и, слетев с помоста, уселась на ее плече. — Их так много, что трудно иногда различать. Как только я вижу злую критику, я даю название голубю: это меня забавляет. Тот замаранный, с грязными ногами — «Наброски»: это очень дурно воспитанная птица, должна вас предупредить. Та — изящная на вид голубка с пурпуровой грудкой — «График»; а та, кроткая старая, серая штучка — «И. Л. Н.», сокращение из «Иллюстрированных Лондонских Новостей». Те три белые соответствуют «Ежедневному Телеграфу», «Утренней Почте» и «Штандарту». Теперь смотрите на них всех!

И, достав из угла закрытую корзинку, она начала в щедром количестве рассыпать по всему двору горох и всевозможные зерна. Один момент — и мы едва могли видеть небо: так плотно птицы столпились вместе, то налетая друг на друга, то отбиваясь, то спускаясь вниз, то взлетая вверх; но вскоре крылатое смятение уступило место чему-то вроде порядка, когда они все разбрелись по земле, каждая занятая выбором своего любимого корма.

— Вы, в самом деле, философ, — улыбаясь, сказал Лючио, — если можете символизировать критиков стаей голубей!

Мисс Клер засмеялась.

— Ну да, это лекарство против раздражения. Мне приходилось много терзаться за свой труд. Я дивлюсь, почему пресса так ко мне жестока, оказывая в то же время милость и поощрение худшим писателям. Но после небольшого размышления я нашла, что мнения критиков не влияют на убеждения публики, и решила больше о них не беспокоиться… кроме голубей!

— И посредством голубей вы кормите ваших критиков, — заметил я.

— Совершенно верно! Я кормлю их. Они что-нибудь получают от своих редакторов за поношение моей работы и, вероятно, еще больше зарабатывают, продавая экземпляры своей критики. Так что, как видите, эмблема голубей годится вполне. Но вы еще не видели «Атенея». О, вы должны его увидеть!

С искрившимся смехом в ее синих глазах она привела нас из голубиного двора в уединенный и тенистый угол сада, где в большой клетке важно сидела белая сова. Как только она нас заметила, она пришла в ярость и, топорща свои пушистые перья, грозно вращала сверкающими желтыми глазами и раскрывала клюв. Две совы поменьше сидели на земле, плотно прижавшись друг к другу: одна серая, другая коричневая.

— Злой старикашка! — сказала Мэвис, обращаясь к злобному созданию самым нежным тоном. — Разве тебе не удалось сегодня поймать мышку? О, какие злые глаза! Какой жадный рот!

Затем, повернувшись к нам, она продолжала:

— Разве она не красивая сова? Разве она не выглядит умной? Но факт тот, что она именно настолько глупа, как только возможно быть. Поэтому я ее называю «Атенеем». Она имеет такой глубокомысленный вид, и вы воображаете, что она знает все; но, в сущности, она все время только об одном и думает, как бы убить мышонка, что значительно ограничивает ее разум!

Лючио смеялся от души, я также. Мэвис выглядела такой веселой и шаловливой.

— Но в клетке еще две других совы, — сказал я, — какие у них имена?

Она подняла маленький пальчик с шутливым предупреждением.

— Это секрет! Они все «Атеней», род литературного триумвирата. Но какой триумвират, я не рискую объяснить. Это загадка, которую я предоставляю вам отгадать!

Мэвис прошла дальше, и мы за ней, через бархатную лужайку, окаймленную весенними цветами — тюльпанами, гиацинтами, анемонами и шафраном, и, вдруг остановившись, она спросила:

— Не хотите ли взглянуть на мой рабочий кабинет?

Я согласился на ее предложение, не скрывая своего удовольствия. Лючио взглянул на меня с полунасмешливой улыбкой.

— Мисс Клер, не назовете ли вы одного голубя мистером Темпестом? — спросил он, — ведь он также сыграл роль враждебного вам критика, хотя полагаю, что это было в первый и последний раз.

Мисс Клер обернулась в мою сторону с улыбкой.

— Нет, я пожалела мистера Темпеста, он в числе анонимных птиц.

Она подошла к открытой стеклянной двери, выходящей на газон, усеянный цветами, и, войдя вслед за ней, мы очутились в большой комнате восьмиугольной формы, где первым бросившимся в глаза предметом был мраморный бюст Афины Паллады, спокойное и бесстрастное лицо которой освещалось солнцем. Левую сторону от окна занимал письменный стол, заваленный бумагами; в углу, задрапированный оливковым бархатом, стоял Аполлон Бельведерский, своей неисповедимой и лучезарной улыбкой давая урок любви и торжества славы; и множества книг, не размещенных в строгом порядке по полкам, как если б их никогда не читали, были разбросаны по низким столам и этажеркам, так, чтобы легко можно было взять и заглянуть в них.

Отделка стен, главным образом, возбудила мое любопытство и восторг: они были разделены на панели, и на каждой были написаны золотыми буквами некоторые изречения философов или стихи поэтов. Слова Шелли, которые нам цитировала Мэвис, занимали, как она сказала, одну панель, и над ними висел великолепный барельеф поэта, скопированный с памятника в Виареджио. Тут были и Шекспир, и Байрон, и Китс. Не хватило бы и целого дня, чтобы подробно осмотреть все оригинальности и прелести этой «мастерской», как ее владелица называла ее. Однако ж должен был прийти час, когда я узнал наизусть каждый ее уголок.

Наше свободное время подходило к концу — Лючио посмотрел на часы и объявил, что нам пора уходить.

— Нам хотелось бы остаться здесь бесконечно, мисс Клер, — сказал он, глядя на нее с удивительно кротким выражением в темных глазах. — Ваш дом внушает спокойствие и счастливые мысли и способен дать отдых истомившейся душе, — и князь глубоко вздохнул, — но поезда никого не ждут, а сегодня вечером нам необходимо быть в городе.

— В таком случае, я не стану вас удерживать, — сказала молодая хозяйка, выводя нас из своего кабинета через коридор, уставленный цветами, в гостиную, где мы пили чай. — Надеюсь, мистер Темпест, — обратилась она ко мне, — что после нашей встречи вы не пожелаете воплотиться в одного из моих голубей, не стоит труда, уверяю вас!

— Мисс Клер, — начал я с неподдельной искренностью, — клянусь вам честью: я страшно жалею, что писал эту статью. Если бы я только знал, что вы такая, как вы есть…

— Для критика это не может составить разницу, — ответила она весело.

— Для меня это составило бы огромную разницу, — объявил я, — вы так не похожи на тип современной писательницы, — я приостановился, глядя в ее честные невинные глаза, потом прибавил:

— Сибилла, леди Сибилла Эльтон, одна из ваших самых ярых поклонниц.

— Я очень рада этому, — ответила мисс Клер, — я всегда рада, когда меня одобряют.

— Но разве не все одобряют вас? — спросил Лючио.

— Вы забываете моих критиков, — засмеялась она. — Повторяю, я очень рада, что не похожа на современную писательницу. В большинстве случаев, литераторы слишком много о себе думают и придают своим произведениям большую цену, чем следует… Их самомнение положительно невыносимо. Я не думаю, чтобы кто-нибудь мог написать действительно хорошую вещь, если не находить в самом труде полнейшее удовлетворение, помимо общественного мнения. Я лично была бы счастлива, даже, если бы жила на чердаке. В былые времена, я была бедна, чрезвычайно бедна; даже теперь, я небогата и живу исключительно своим трудом. Если бы у меня было больше денег, я, пожалуй, обленилась бы и забросила свое дело, Сатана взошел бы в мою жизнь и, неизвестно, сколько вреда он бы наделал.

— Я думаю, что у вас достаточно силы, чтобы устоять против Сатаны, — заметил Лyчиo, пристально вглядываясь в ее лицо.

— О, я знаю! Я не могу быть уверенной в себе! — улыбнулась она. — Он, по всей вероятности, должен быть опасно обаятельной личностью. Я никогда не рисую его себе в виде обладателя хвоста и копыт. Здравый смысл доказывает мне, что существо подобного вида не может иметь ни малейшей силы. Наилучшее определение Сатаны — у Мильтона! — И ее глаза внезапно потемнели от напряженных мыслей. — Могущественный падший ангел! Можно только пожалеть за такое падение!

Наступило молчание. Где то пела птица, и легкий ветерок колебал лилии на окне.

— Прощайте, Мэвис Клер! — сказал Лючио очень мягко, почти нежно.

Его голос был тихий и дрожащий; его лицо было серьезно и бледно.

Она посмотрела на него с недоумением.

— Прощайте, — ответила она, протянув князю свою маленькую руку. Он подержал ее минуту, потом, к моему изумлению, (я знал его ненависть к женщинам), нагнулся и поцеловал ее. Легкий румянец выступил на лице писательницы.

— Будьте всегда «такой, как теперь», — негромко продолжал Лючио. — Не изменяйтесь. Сохраните свой веселый нрав и чувство спокойного удовлетворения, вы можете носить тяжелый венок лавров с такой же безопасностью, как носили бы венок роз. Я видел свет, я путешествовал много и встречал немало знаменитых мужчин и женщин, королей и королев, сенаторов, поэтов и философов, мой опыт широк и разнообразен, так что я говорю не без основания; — уверяю вас, что Сатана, о котором вы говорите с жалостью, никогда не нарушит спокойствия невинной и довольной души. Сродняются лишь однородные элементы; падший ангел обращается к падшим ангелам, и дьявол, если он существует, делает товарищем лишь тех, которые любят его учение, его общество! Предание гласит, что Сатана боится спать, но мне кажется, что если он чего-нибудь боится, то это спокойного, довольного духа, который умеет противостоять против зла. Мои года дают мне право так говорить, я на много, много лет старше вас. Вы должны простить меня, если я сказал что-нибудь лишнее.

Видимо удивленная и тронутая его речью, Mавис молчала, глядя на него с выражением тревоги на выразительном лице. Это выражение мгновенно исчезло, когда я подошел, чтобы проститься с нею.

— Я очень рад, мисс Клер, что познакомился с вами, — сказал я, — надеюсь, что мы будем друзьями.

— Нет причины, чтобы мы были врагами, — ответила она откровенно. — Я тоже очень рада, что вы зашли ко мне сегодня. А если вам опять придет в голову раскритиковать меня, вы знаете вашу участь… вы делаетесь голубем, вот и все… До свидания! — И она приветливо улыбнулась. Калитка не успела закрыться за нами, как мы услыхали радостный лай Императора, очевидно освобожденного сейчас же после нашего ухода. Мы шли молча, и только, когда мы уже подходили к карете, ожидавшей нас у крыльца, Лючио сказал:

— Ну, а теперь, что вы про нее думаете?

— Она весьма мало похожа на общепринятый тип писательницы, — засмеялся я.

— Общепринятые типы часто неверны, — ответил Лючио, пристально глядя на меня. — Общепринятое описание дьявола, — это несуразное существо с когтями, догами и хвостом, как это заметила только что мисс Клер. Общепринятый идеал красоты — это Венера; однако ваша леди Сибилла куда красивее этой хваленой статуи! Аполлон — идеал поэта, но это был бог, и ни один поэт не подходит близко к божественному. И для нас понятие о писательнице — это старая скверно одетая претенциозная женщина в очках; конечно, мисс Клер к этому типу не подходит, хотя она и написала несколько романов. Красивая писательница — аномалия, почти оскорбление, которого ни мужчины, ни женщины переварить не могут. Мужчины ее не любят, потому что, будучи умна и независима, она не нуждается в них; а женщины ее не любят, потому что она имеет дерзость соединять красоту с умом и ставится невыгодной соперницей для тех, у которых красота без умственных способностей. Но нам осталось всего двадцать минут до отхода поезда, поедем Джеффри.

И мы поехали; я глядел на красную крышу Виллосмира, освещенную последними лучами солнца, пока она окончательно не скрылась из вида.

— Ваше имение вам нравится? — спросил Лючио.

— Чрезвычайно нравится.

— А ваша соперница, Мэвис Клер?

Я приостановился, потом откровенно ответил:

— Да, и она мне нравится; скажу вам больше, и ее книги мне нравятся; это чудные произведения, достойные пера даровитого писателя; я находил это с самого начала, и потому и написал свою критическую статью.

— Непонятный образ действий, — и Лючио улыбнулся, — не можете ли вы объясниться?

— Конечно, я могу объясниться, — сказал я, — объяснение более чем, простое. Я завидовал ей, я и теперь ей завидую. Ее популярность вызвала во мне ощущение глубокой обиды и, чтобы облегчить себя, я разнес ее в своей критике. Но это больше не случится. Я позволю ее лаврам расти беспрепятственно.

— Лавры имеют обыкновение расти без позволения, — многозначительно заметил Лючио, — и самым неожиданным образом. А в оранжерее рекламы они не распускаются.

— Я это знаю, — ответил я стремительно, вспоминая свои собственные попытки, — я выучил этот урок наизусть.

Лючио пытливо взглянул на меня.

— Это только один из многих уроков, которые вам придется изучить, — сказал он. — Это урок достижения славы. Следующий ваш урок будет на тему любви!

Он улыбнулся, но во мне его слова вызвали чувство необъяснимого страха. Я подумал о Сибилле, ее несравненной красоте, и вспомнил ее признание, что любить она неспособна; не придется ли нам обоим выучиться уроку?

И одолеем ли мы его?

Глава двадцать первая

Приготовления к моей свадьбе шли быстро. Сибилла и я, мы были завалены кучами подарков, и я узнал еще одну сторону мелочности и лицемерия высшего общества. Все знали мое несметное богатство и как мало я и моя невеста, нуждались в чем бы то ни было; несмотря на это, все наши друзья старались превзойти друг друга в ценности своих подношений. Если бы Сибилла и я были бедны и поженились с храбрым намерением добыть себе насущный хлеб, никто бы и не подумал подарить нам что-либо ценное или нужное; все отделались бы от нас самым дешевым способом. Вместо огромных ящиков с тяжелым серебром, мы получили бы дюжину мельхиоровых ложек, вместо богатых редких изданий в вычурных переплетах, нам пришлось бы принять с великой благодарностью пятишиллинговую библию. Конечно, я сейчас же понял причину расточительности наших знакомых, — все эти подарки были просто взятки, цель которых нетрудно было угадать. Во-первых, все жаждали присутствовать на нашей свадьбе и ожидали от нас дальнейших благ в виде обедов и роскошных вечеров; — другие рассчитывали на наше влияние в обществе и в неопределенном будущем предвкушали возможность взять у нас денег взаймы. В скрытом презрении и поверхностной благодарности, с которыми мы принимали все эти дары, Сибилла и я, действовали заодно. Моя невеста смотрела на свою коллекцию драгоценностей с неподдельным равнодушием и льстила своему самолюбию уверением, что единственное, что было для нее ценно — это мои подарки, состояние из ривьеры сапфиров и бриллиантов, и колец из тех же камней. Однако, я заметил, что и подарок Лючио нравился ей; князь поднес ей пояс, изображавший змею, тело которой было сплошь усеяно безукоризненными изумрудами, а чудный рубин, окруженный бриллиантами, составлял змеиную голову. Работа была удивительная, — по своей гибкости и изяществу; когда Сибилла надела пояс-змею, и он обвил ей талию, как живое существо, почти дыша ее дыханием. Мне самому это украшение не понравилось; для молодой невесты оно показалось мне неподходящим; но так как все восторгались изяществом этого подарка и завидовали владелице его, то я не выразил своего неодобрения. Диана Чезни выказала известную деликатность и вкус в выборе своего подношения: это была чудная мраморная статуя Психеи на пьедестале из черного дерева, украшенного серебром. Сибилла холодно улыбнулась, когда благодарила ее.

— Вы подарили мне эмблему моей души, — сказала она, — должно быть вы поняли, что у меня души нет!

— Ее холодный смех проник до мозга моих костей, — уверяла меня потом американка, с глазами полными слез.

Все это время я почти не видал Риманца. Я был страшно занят со своими поверенными; при бракосочетании я хотел отдать леди Сибилл половину своего состояния, и этот план не нравился господам Бентам и Эллис. Но мое решение было непоколебимо, им пришлось повиноваться. Документ был составлен и подписан при свидетелях по всем правилам закона. Граф Эльтон не мог достаточно похвалить мою безмерную щедрость и повсюду рассказывал о необыкновенных качествах своего будущего зятя. Последнее время он страшно помолодел, открыто ухаживая за мисс Чезни; а о парализованной графине, с исказившимся лицом и испуганными глазами, никогда не говорил и должно быть, никогда и не думал… Сибилла проводила целые дни в обществе портних и модисток и мы видались через день и то лишь на несколько минут. В эти краткие свидания, она была всегда очаровательна — даже ласкова; но все же, несмотря на это, на страстную любовь, которую я питал к ней, я чувствовал, что она была моей, насколько была бы моей купленная мной рабыня; она давала мне целовать свои губы, только потому, что я имел право целовать их, — все ее ласки были покорны, все ее поведение казалось начертанным заранее и далеко не естественным. Я старался отбросить от себя это впечатление, но оно оставалось, отравляя сладость моей краткой помолвки.

А между тем тихо, почти незаметно, моя книга исчезла; Мориссон представил крупный счет всех печатанных им объявлений, и я немедленно заплатил ему; — изредка в какой-нибудь газете появлялась краткая заметка о моей литературной славе, но никто не говорил о моем романе и кажется никто его не читал. Мало-помалу и журналисты отстали от меня, предчувствуя, что угощать обедами я их не буду и, что мой брак с дочерью графа Эльтона поднимет меня на высоту, коей достичь им будет трудно. Куча золота, на которой я восседал, как на престоле, постепенно отбрасывала меня все дальше и дальше от храма славы; почти бессознательно для себя самого, я отступал шаг за шагом, полузакрывая глаза, как от лучей солнца; вдалеке, я видел блестящие башни, и под широкими сводами я различал тонкий облик женщины, глядевшей на меня с выражением бесконечной жалости. Однако, по мнению издателей, я имел громадный успех. Я, только я, понимал всю степень своей неудачи! Я не тронул сердца публики; мне не удалось разбудить своих читателей, они не протягивали мне руки, не кричали: «еще, дайте нам еще; эти мысли, воодушевляют и утешают нас, они позволяют нам слышать глас Божий». Я этого не сделал, я этого сделать не мог! Но хуже всего было внутреннее убеждение, что если бы я остался бедным, я бы это совершил. Самый сильный, самый здоровый двигатель человека — необходимость труда — для меня не существовала. Я знал, что могу не работать, даже больше, что общество, в котором я теперь вращаюсь, считает труд почти позорным, что от меня требуют только, чтобы я тратил деньги и наслаждался по примеру high life. Мои знакомые не теряли времени, предлагая мне способы отделаться от избытка своих миллионов. Отчего бы мне не выстроить себе палаццо на берегу Средиземного моря или завести яхту, роскошь которой превзошла бы роскошь яхты принца Валлийского? Отчего я не основываю новый театр или не издаю всемирную газету? Когда случалось какое-нибудь народное несчастье и рассылались воззвания на помощь пострадавшим, я неизменно давал десять фунтов и благосклонно выслушивал благодарность за свою щедрую отзывчивость. Это было то же самое, как если — бы я дал десять пенни… для моего кармана разница была не ощутительна. Подписка для воздвижения памятников художникам, признанным по обыкновению сего мира, только после их смерти, также получалась мною, и я опять выкладывал свои десять фунтов, когда мог бы заплатить за весь памятник без ущерба для себя. Несмотря на мое бессчетное богатство, я ничего достопримечательного не сделал, я не осыпал неожиданно золотом какого-нибудь бедного труженика, терпеливо пробивающего себе путь на поприще литературы или искусства, я не раздавал денег бедным и когда худо ревностный священник, с сильным одухотворенным лицом, зашел ко мне однажды утром, чтобы ознакомить меня со страдальческим положением своих прихожан, живущих в доках, я дал ему всего один фунт (будь это сказано к моему стыду), его слов «благодарю вас и да благословит вас Господь», был: как горячие уголья, возложенные мне на голову. Я заметил, что он сам был крайне беден; я мог бы осчастливить и его и весь его приход одним взмахом своего пера и выдать ему чек, отсутствие которого я бы не ощутил; однако я дал ему всего одну золотую монету и отпустил его. Священник пригласил меня посетить голодающих: «мне было бы жаль мистер Темпест», сказал он, «если бы вы, как многие богатые люди, подумали, что я прошу для удовлетворения своих личных нужд. Если бы вы лично посетили моих бедных и дали бы им собственноручно Вашу лепту, мне это было бы гораздо приятнее и на умы страдальцев это произвело бы хорошее впечатление! Бедные не всегда будут столь терпеливо относиться к своим жестоким нуждам, как теперь!»

Я снисходительно улыбнулся и уверил своего гостя, не без тени насмешки, что я вполне признаю бескорыстность священников; потом я позвонил, и мой лакей вежливо выпустил его. В тот самый день, я помню, что выпил за завтраком бутылку «Шато-Икем», стоящую двадцать пять шиллингов.

Я вошел в эти пустячные на вид подробности потому, что из них составляется сумма и сущность неумолимых последствий, а также потому, что я хочу подчеркнуть факт, что в моих поступках я только подражал примеру моих сотоварищей. Большинство богатых людей следует этому самому течению, как и я, и мало таких, кто действительно делает добро для государства. Великие подвиги великодушия не освещают нашу летопись.

Приюты для бедных, устроенные некоторыми аристократами из западной части, ничтожны — даже менее, чем ничтожны. Это — кусочки съестного, подаваемые со страхом ручному «лежащему льву». Наш лев не спит, а упорно бодрствует, и никто не знает, что может случиться, если проснется природная ярость зверя. Несколько наших богачей могли бы значительно облегчить тяжелую бедность во многих кварталах столицы, если б они присоединились к благородному бескорыстию, в сильном и твердом желании сделать так, избегая канцелярского формализма и многословных аргументов. Но они остаются в бездействии, тратя время лишь на личные наслаждения и удовольствия; между тем появляются грозные признаки возмущения. Бедняк, как сказал худой, озабоченный священник, не всегда будет терпелив!

Я спешу сказать, что в это самое время, Риманец осуществил свое предложение и достал мне лошадь для Дэрби. Это был чудный зверь под именем Фосфор, но какого он был завода, Лючио не хотел сказать. Я показал его некоторым знатокам, которые были поражены отсутствием в лошади каких бы то ни было пороков, а Риманец, подаривший мне этого редкого коня, упросил меня никого не впускать в конюшню, кроме двух конюхов, которых он взял из личного состава служащих. Догадок было много насчет действительных качеств Фосфора, но конюхи никогда не выказывали всех его преимуществ во время ежедневной тренировки. Я был поражен, когда Лючио, объявил мне, что его камердинер Амиэль будет жокеем.

— Силы небесные! — воскликнул я. — Разве он умеет ездить верхом?

— Не только умеет, а ездит, как сам черт, — ответил Лючио, улыбаясь. — Вы увидите, он приедет первым.

Я лично сомневался в этом; лошадь нашего премьера бежала и все держали пари за нее. Мало кто видел Фосфора, а кто его и видел, не мог судить о его шансах к выигрышу, благодаря неотлучному присутствию угрюмых темнолицых конюхов, похожих на Амиэля. Откровенно говоря, мне было безразлично, выиграет ли Фосфор или нет. Проигрыш я мог спокойно заплатить, а выигрыш доставил бы мне мимолетное чувство торжества. Ничего не было ни славного, ни доблестного, ни благородного в такой победе, в бегах и скачках действительно нет ничего благородного или интеллектуального, однако, было принято интересоваться скачками и тратить на них деньги, я последовал общему примеру, только для того, чтобы обо мне говорили. Тем временем, Лючио был занят приготовлениями к празднику в Виллосмире, придумывал разные сюрпризы для гостей, и для меня, в их числе восемьсот приглашений были разосланы, и высшее общество начало толковать о вероятной прелести предстоящего пиршества. Отовсюду получались утвердительные ответы, и только малое количество приглашенных отказались ввиду траура, болезни и т. п. В числе последних была и Мэвис Клер. Она уезжала к друзьям, жившим на берегу моря, и в весьма любезной записке объяснила мне это и благодарила за приглашение. Прочитав ее письмо, я испытал непонятное для себя чувство огорчения. Ведь Мэвис Клер ничего для меня не составляла, это была просто писательница, только милее и приветливее общего уровня писательниц, однако я почувствовал, что праздник в Виллосмире будет менее привлекателен без нее. Я хотел познакомить ее с Сибиллой, зная, что я этим доставлю своей невесте большое удовольствие, а теперь это уже было невозможно, и эта неудача раздражала меня. Помня данное обещание, я предоставил Риманцу полную свободу действий и даже не ставил ему никаких вопросов, смело доверяя его вкусу и воображению. Я знал только одно, что все работы будут произведены заграничными мастерами и что Лючио к английским фирмам не обращался. Я спросил князя о причине этого решения, и он, как всегда, ответил мне полушутя, полусерьезно:

— Ничто английское не удовлетворит англичан. Надо все выписать из Франции для того, чтобы угодить стране, которую сама Франция прозвала «коварным Альбионом». Вы не смеете иметь список кушаний, неугодно ли подать меню! Все ваши блюда должны иметь французские названия, а то они никуда не годятся. Вы обязаны нанять французских танцовщиц и актрис, и ваши шелка должны быть сняты с французских станков. Последнее время нашли даже, что с парижскими модами надо выписать и парижскую безнравственность. Доблестная Великобритания перенимает парижские манеры и выглядит, как крепкого сложения веселый гигант с кукольной шляпкой на его львиной голове, потому что кукольная шляпа теперь «в моде». Мне думается, что в один прекрасный день гигант увидит, что выглядит смешным, и сбросит ее, искренне смеясь своему временному дурачеству. И без нее он возвратится к своему прежнему достоинству — достоинству привилегированного завоевателя, имеющего море твоим регулярным войском.

— Очевидно, вы любите Англию, — улыбнулся я.

Лючио засмеялся.

— Нисколько. Я не люблю Англию больше других стран. Я и мир не люблю, и Англию не люблю потому, что она частица мира. Если бы я мог последовать своему желанию, я расположился бы на одной из далеких мерцающих звезд, для того, чтобы ударить Землю во время ее полета через бездну и этим ударом уничтожить ее, сгладить ее существование на веки вечные.

— Но почему? — спросил я. — Почему вы так ненавидите мир? Что сделала эта маленькая планета, чтобы вселить в вас такое глубокое отвращение?

Лючио посмотрел на меня как-то странно.

— Сказать вам почему? Вы никогда не поверите мне…

— Ничего, — улыбнулся я, — говорите.

— Вы спрашиваете, что сделала эта несчастная маленькая планета, — медленно повторил он. — Эта несчастная маленькая планета ничего не сделала, но то, что боги сделали для этой маленькой планеты, вот, что возбуждает во мне гнев и презрение. Они сделали ее живой сферой чудес, одарили ее красотой, взятой из лучших частей далекого рая, украсили ее цветами и листьями, научили ее музыке — музыке птиц и водопадов, и могучих волн, и спадающих дождей, убаюкали ее в бездне прозрачного эфира, в ярком свете, ослепляющем глаза простых смертных, вывели из хаоса через громовые тучи и огненные шары молнии, чтобы мирно витать в указанной орбите, с одной стороны освещенная живым блеском солнца, с другой сонным сиянием луны и, в довершение всего этого, человека, живущего на ней, одарили, бессмертной душой. Вы можете мне не верить, если хотите; но, несмотря ничтожные взгляды, которые нам удается бросать в область науки, душа, бессмертная душа, существует. А боги, — я выражаюсь языком древних греков, хоть, по-моему, существует одно только «Верховное Божество» — боги, или единый Бог, так настаивает на этом факте, что послал Себе Подобного на землю, воплотил Его в человека, только для того, чтобы убедить мелких, несчастных людей в их бессмертии. И ради этого всего, я ненавижу эту планету; разве не существовали, разве не существуют другие, лучшие Миры, чем этот, который Бог удостоил Своим Святым Присутствием?

Некоторое время я молчал в изумлении.

— Вы поражаете меня, — воскликнул я наконец. — Вы, конечно, говорите о Христе, и противоречите себе. Я помню, что вы отвергали, сердито отвергали звание христианина.

— И продолжаю отвергать, — быстро ответил Риманец. — Я не христианин, и я не знаю ни одного настоящего христианина. Скажу вам словами старой пословицы, которую вы верно не знаете: «существовал лишь один Христианин, и он был распят». Но хотя я не христианин, я никогда не отвергал существования Христа. Эта наука была внушена мне не по своей воле.

— Кем? — спросил я не без иронии.

Лючио ничего не ответил. Его сверкающие глаза, казалось, смотрели через меня, в какую-то непонятную для меня даль. Неожиданная бледность покрыла его лицо какой-то загадочной маской, потом он улыбнулся потусторонней улыбкой. Так мог бы улыбнуться человек, приговоренный к страшной пытке, улыбнуться из хвастовства!

— Вы затрагиваете больное место, — сказал он, наконец, каким-то резким, неестественным голосом. — Мои убеждения насчет религии, веры и прогрессивной эволюции человечества основаны на тщательном изучении этих неприятных истин, от которых человечество отстраняется, пряча лицо в пустынных песках собственных заблуждений. Про эти истины я сегодня говорить не стану. Когда-нибудь, в другой раз, я открою вам тайны.

Искаженная улыбка исчезла с его лица, принявшего обыкновенное выражение ума и спокойствия. Я быстро переменил разговор, так как пришел к заключению, что мой блестящий друг, как многие чрезмерно одаренные люди, имеют свою «идею фикс», касающуюся в данном случае вещей сверхъестественных, о которых, по моему, спорить было невозможно и даже смешно. Мой собственный темперамент, витавший во времена моей бедности между духовными стремлениями и материальной выгодой с тех пор, как я стал богат, внезапно затвердел, превратив меня в обыкновенного светского человека, для которого всякие загадки по отношению невидимых сил, окружающих его, были потерей времени и глупостью. Я поднял бы на смех каждого, кто начал бы мне говорить о законе Вечного Правосудия, который однако существует не только для отдельных личностей, но и для народов и ведет непоколебимо вперед к добру, а не ко злу, ибо, как человек ни скрывает этого сам от себя, в нем тлеет искра Божества, и, если он добровольно оскверняет эту искру, он обязан очистить ее в сильном пламени такого отчаяния и таких угрызений совести, что не даром прозвали их: «огненной геенной вечной».

Глава двадцать вторая

Двадцать первого мая я отправился с Лючио в Виллосмир, желая быть на месте раньше гостей, которых ожидал. Aмиэль поехал с нами; Морриса я оставил в Гранд-Отеле, чтобы присмотреть за вещами и выслать могущие быть на мое имя телеграммы и письма. Погода стояла тихая, теплая и светлая; молодой месяц чуть виднелся над горизонтом, когда мы уселись в коляску, ожидавшую нас около пустынной маленькой станции. Железнодорожные служащие поклонились нам обоим с подобострастной вежливостью, смотря на Лючио не то со страхом, не то с удивлением; когда мы въехали в чудную аллею Виллосмир, усаженную дубом и березой, я не мог удержать восторженного восклицания при виде праздничных украшений. Многочисленные арки, отделанные флагами и цветами, составляли нечто вроде свода; гирлянды чудных цветов висели между деревьями, соединяя даже нижние их ветви. Вход в дом был задрапирован пунцовым шелком, подобранным пышными белыми розами, а когда мы вышли из коляски, дверь бесшумно распахнулась, и перед нами явился изящный паж в красной ливрее, шитой золотом.

— Мне кажется, — обратился ко мне Лючио, — что вы найдете все благоустроенным, конечно, насколько земные средства это позволяют; всех служащих я нанял исключительно для этого случая, я с ними уже договорился, и они знают свои обязанности; вы можете быть совершенно покойны.

Я положительно не находил слов, чтобы выразить свое бесконечное довольство и поблагодарить князя за изысканность, с которой весь дом был украшен. Я бродил по комнатам и восхищался все более и более при виде всего того, что может дать богатство. Бальная зала превратилась в маленький театр, сцена была отделена толстой занавесью из золотистого шелка, на которой виднелись известные строки Шекспира, начертанные выпуклыми буквами:

«Весь мир — сцена. Мужчины и женщины актеры»

Гостиная, находящаяся рядом с залой, поражала своей фееричной красотой; вокруг стен были расположены клумбы пышных роз, белых и красных; в одном углу эти розы возвышались почти до потолка, скрывая помещение, приготовленное для оркестра.

— Я заказал несколько живых картин, чтоб заполнить время, — небрежно заметил князь, — светским людям все скоро надоедает, приходится придумывать разные удовольствия, чтобы развлечь мозги тех которые не желают или не могут занять их чем-нибудь дельным. Люди даже не способны долго разговаривать, так как им положительно не о чем говорить. Нет, не выходите в сад; оставьте себе несколько сюрпризов на завтрашний день. Пойдемте лучше обедать. — И, взяв меня за руку, Лючио повел меня в столовую. Стол был накрыт особенно изящно, и четыре лакея в пунцовых ливреях, шитых золотом ожидали нас. Амиэль, весь в черном, как всегда степенно стоял за стулом своего хозяина. Мы наедались роскошным изысканным обедом, по окончании которого вышли на террасу, чтобы покурить.

— Вы все делаете, как бы по волшебству, Лючио, — сказал я, с удивлением глядя на своего друга. — Все эти чудные декорации, воспитанные лакеи…

— Деньги,… друг мой, все деньги, — прервал меня князь со смехом. — Деньги — жезл дьявола, они дают Вам роскошную жизнь короля, без его ответственности, вопрос лишь сводится к цене…

— И к вкусу, — заметил я.

— Да, и к вкусу. Некоторые богачи имеют меньше вкуса, чем любой мелкий торговец. Я знаю одного такого креза, который неминуемо привлекает внимание гостей к ценности своей обстановки. Последний раз, когда я был у него, он показал мне безобразное фарфоровое блюдо, единственное в своем роде во всем мире, и объявил мне, что заплатил за него тысячу фунтов… «Разбейте его, — тихо сказал я ему, — у вас, по крайней мере, будет приятное сознание, что вы уничтожили на тысячу фунтов безобразия». Джеффри, я жалею, что вы не видели выражения его лица. После этого он мне больше ничего не показывал.

Я засмеялся, и мы прошлись несколько раз по террасе молча. Внезапно я заметил, что князь пристально смотрит на меня. Я обернул голову; наши глаза встретились. Лючио улыбнулся.

— Я задумался над вопросом, что стало бы с вашей жизнью, если бы вы не унаследовали бы вашими миллионами и не встретились бы со мной?

— Вероятно, я умер бы с голоду, — ответил я, — сдох бы, как крыса в своей норе от нужды и несчастья!

— Не думаю, — задумчиво сказал Риманец, — пожалуй, вы сделались бы великим писателем.

— Отчего вы это говорите теперь? — спросил я.

— Потому что я только что прочел вашу книгу. В ней тонкие мысли, и если бы эти мысли истекали из искреннего убеждения, со временем они овладели бы толпой, потому что они здоровые и ценные. Например, вы пишете о Боге; однако, судя по вашим же словам, вы в Бога не верили, когда писали о Нем. Итак, ваша книга не истекает из внутреннего искреннего убеждения, и в этом лежит тайна вашей неудачи. Каждый читатель ясно видит, что вы не верите тому, что пишете, а труба бессмертной славы звучит лишь для искренних писателей.

— Ради Бога, не будемте об этом говорить, — воскликнул я в раздражении, — я знаю, что в моем творчестве чего-то не хватает… Ваше суждение может быть правильное, но я не желаю об этом думать! Пусть моя первая книга пропадет, — в будущем я, пожалуй, напишу что-нибудь лучшее.

Лючио ничего не ответил; докурив свою сигару, он далеко отбросил окурок и повернулся ко мне:

— Я удаляюсь, — сказал он, — мне еще надо сделать несколько распоряжений, а потом я пойду к себе. Спокойной ночи!

— Вы берете на себя слишком много, — сказал я.; — Не могу ли я в чем-нибудь помочь вам?

— Нет, не можете, — улыбнулся Лючио. — Когда я что-нибудь предпринимаю, то не люблю, чтобы мне мешали. Спите хорошо и встаньте пораньше.

И, дружелюбно кивнув мне головой, князь медленно удалился. Я посмотрел ему вслед, пока его высокий, стройный облик не скрылся в дверях; потом закурив свежую сигару, я спустился в сад, где в живописных уголках виднелись пестрые палатки с цветами, обвитые беседки, ожидавшие приезда гостей. Я взглянул на небо: оно было безоблачно и ясно, дождя не предвиделось. Неожиданно для самого себя я открыл калитку и через несколько минут очутился перед «Коттеджем Лилий». Дом выглядел тоскливо и безмолвно. Я знал, что Мэвис Клер была в отсутствии, недаром место, где она жила, казалось грустным и унылым без нее! Ветки ползучих роз беспомощно висели на стене, как бы прислушиваясь к первому звуку ее приближающихся шагов; на лужайке, где я впервые увидал ее, играющей с собаками, несколько высоких лилий белели на фоне темного неба; их чистые сердца открыто внимали сиянию звезд и вздохам благоуханного ветерка, запах душистого дерна и жимолости наполнял воздух… Я облокотился на низкий забор, вглядываясь в тонкие тени деревьев, падающих на траву, и в ту же минуту где-то невидимо тихо запел соловей. Нежный, но грустный голос маленького певца задрожал в тишине, наполняя ее как бы серебристыми каплями звучной мелодии… Я слушал в каком то оцепенении, пока глаза мои не помутились от внезапно навернувшихся слез. Как это ни было странно, но в эту минуту я не думал о своей невесте… Лицо другой женщины предстало моему воображению… лицо не столь красивое, сколь ласковое, озаренное сиянием двух нежных, грустных, удивительно невинных глаз, лицо, которое могло бы принадлежать юной Дафне с таинственным венком, осеняющем ей голову. А соловей продолжал петь, и высокие лилии тихо колыхались на своих тонких стеблях, как бы одобряя невидимого певца.

Сорвав одну из ползучих роз, я отвернулся с неприятным чувством тоски, причину которой я объяснить себе не мог. Отчасти я приписал его сожалению, что когда-либо позволил себе критиковать чудную владелицу этого домика, где довольство и мир жили бок о бок, в товарищеском уединении, однако это было не все. Было еще что-то в моем уме, что-то непонятное, неопределенное, но весьма грустное. Впоследствии я узнал причину этого состояния, но, увы, слишком поздно!

Возвратившись в свои владения, я увидал ярко-красный свет в одном из верхних окон замка. Свет мерцал, как блестящая звезда, благодаря этому освещению, я без труда проник в дом, где меня дожидался юный паж в пунцовой ливрее. Он провел меня до моей комнаты, где я застал Амиэля.

— Князь у себя? — спросил я его.

— Да, сэр.

— В его окне красная лампа, не правда ли?

Амиэль призадумался. Хотя его вид был вполне почтительный, мне показалось, что на его губах блуждала улыбка.

— Мне кажется… должно быть есть, сэр!

Я ничего больше не спросил, и Амиэль молча приступил к исполнению своих обязанностей.

— Спокойной ночи, сэр, — сказал он, наконец, глядя на меня без всякого выражения в своих лисьих глазах.

— Спокойной ночи, — ответил я холодно.

Амиэль вышел из комнаты с обычной вкрадчивостью хищной кошки. Он едва успел уйти, как движимый внезапным приливом ненависти к нему, я кинулся к двери и закрыл ее на ключ… Нервно затаив дыхание, я прислушался: в доме царила безмолвная тишина… Я простоял так по меньшей мере четверть часа в ожидании чего-то, но чего, я сам не знал; глубокая тишина, однако, не нарушалась… со вздохом облегчения я бросился на роскошную постель, достойную служить ложем королю и быстро заснул. Я увидел во сне, что я вновь беден, но бесконечно счастлив; я жил опять в своей старой квартире, работал усердно, сознавая, что в этот раз мой труд пожнет всеобщее одобрение. В соседней комнате мой невидимый сосед играл на скрипке; но в этот раз торжественные мотивы дышали радостью и восторгом и пока я писал в приливе восторженного вдохновения, забыв бедность и мирские невзгоды, я слышал, как отдаленное эхо, пение соловья, и видел в далеком тумане, но направляющегося ко мне светлокрылого ангела с лицом Мэвис Клер.

Глава двадцать третья

Утро встало ясное; в безоблачном небе солнце разбросало свои первые опаловые лучи. Никогда мне еще не приходилось видеть столь чудной картины… Виллосмир со своими живописными окрестностями, был весь освещен радостным сиянием весны, почти превратившейся в юное лето. Мое сердце горделиво забилось при виде моих владений. «Как я буду счастлив здесь, — подумал я, — когда Сибилла прибавит свою упоительную красоту к волшебной прелести природы!»

— Пусть философы говорят, что хотят, — прибавил я вполголоса, — но деньги все-таки создают счастье.

Слава — вещь хорошая, но что может значить слава, если человек, как Карлейль, слишком беден, чтобы насладиться ею? К тому же литература уже не пользуется прежним обаянием, — в наше время слишком много писателей, слишком много журналистов, корчащих из себя гениев… слишком много скверно воспитанных женщин, каждая из которых воображает себя новой Жорж Санд. Ради Сибиллы и Виллосмира я готов отрешиться от славы.

Но я знал, что обманываю себя, что мое желание стать между знаменитыми людьми мира, было также сильно, как и раньше; я знал, что продолжаю завидовать умственному отличию, силе и гордости, которые делают из мыслителя — властелина своей страны, но я не хотел даже мечтать о столь несбыточном желании. Я заставлял себя наслаждаться прелестью настоящего, как пчела, высасывающая мед из цветка и сошел вниз, чтобы пить кофе с Лючио в наилучшем расположении духа…

— Ни единого облака на небе! — сказал с улыбкой князь, когда я взошел в светлую столовую с широко раскрытыми окнами. — Ваш прием увенчается успехом, Джеффри.

— Благодаря вам, — сказал я. — Лично я ничего не знаю о ваших планах; но я убежден, что все, что вы делаете, совершенство.

— Вы делаете мне честь, — ответил Лючио с легким смехом, вы ставите меня выше Творца, так как, по мнению современных людей, все, что Он сделал, весьма скверно сделано. Люди укоряют Его вместо того, чтобы Его славить, и относятся к его законам весьма неодобрительно.

Я засмеялся, и мы уселись к столу, где нам прислуживали лакеи, великолепно-дрессированные, и коих цель жизни казалось, состояла в том, чтобы угодить нам. В доме не было никакой суеты; нельзя было предположить, что в тот же день ожидалось такое множество гостей. Окончив кофе, я спросил Лючио, в котором часу должны приехать музыканты?

— Около двенадцати, — ответил он. — Может быть и раньше. Но в котором часу они бы ни приехали, все будут на месте во время, об этом не беспокойтесь: и артисты и музыканты, которых я нанял, знают, что со мной шутки плохи! — И какая-то зловещая улыбка заиграла на губах Лючио. — Из ваших гостей никто не может приехать раньше часу, я заказал для них экстренный поезд из Лондона, завтрак будет сервирован в саду в 2 часа. Но если вам хочется до этого развлечься, то выйдите на лужайку, там как там расставят Майский столб.

— Майский столб? — воскликнул я, — это великолепная идея!

В Англии еще существует древний народный обычай; в мае ставить разукрашенный столб, вокруг которого пляшут.

— В былые времена, идея была безусловно хорошая, девушки и парни обладали еще молодостью, здоровьем и весельем; хоровод доставлял им удовольствие и никому вреда не причинял, но теперь даже в деревнях молодежи нет; остались лишь нервные старики и старухи, которые проводят жизнь медленно, с усталым видом, рассуждая о проке существования, надсмехаясь над искренним чувством и наслаждаясь только пороком; для них столь невинное развлечение, как пляс вокруг майского столба уже не существует. Итак, мы нанимаем танцоров для майских праздников, исполнение конечно лучше, но навряд ли можно достичь того же «оживления», как говорят французы; теперь это просто хорошенькое зрелище!

— Танцоры уже приехали? — спросил я, подходя к окну с чувством любопытства.

— Нет еще! Но столб стоит во всей своей красе; советую вам пойти и взглянуть на него.

Я последовал совету князя и вскоре увидал пеструю колонну, ставшую эмблемой народного празднества еще со времен Шекспира. Несколько рабочих разматывали длинные ветки цветов, смешанные с разноцветными яркими лентами. На открытой лужайке, окруженной старыми вековыми деревьями, вид разукрашенного столба быль чрезвычайно живописен, подойдя к одному из рабочих, я выразил ему свое одобрение. Он посмотрел на меня угрюмо, исподлобья, но ничего не ответил, и я заключил, судя по смуглым чертам его лица, что он по-английски не понимает. Я заметил, не без раздражения, что и остальные рабочие иностранцы и по типу похожие на ненавистного мне Амиэля. Но вспомнив, что Лючио сообщил мне о необходимости нанимать иностранцев, я не придал этому факту особенного значения и вскоре вовсе забыл о нем.

Утренние часы пролетели так быстро, что я не успел разглядеть всех праздничных приготовлений, коими сад был переполнен, благодаря этому, я также мало знал о предстоящих развлечениях, как и мои гости. Я с любопытством дожидался приезда музыкантов и танцоров: однако я мог бы употребить время на более полезное занятие, так как не увидал их. В час дня, и Лючио, и я, мы были наготове для приема приезжих, и в двадцать минут второго первая часть наших важных гостей явилась. В их числе были Сибилла и ее отец; я стремительно бросился встречать свою невесту, когда она выходила из коляски, привезшей ее со станции. В тот знаменательный день, она была безукоризненно хороша и высилась, как блестящая звезда среди остальной публики. Я поцеловал ее изящную ручку, обтянутую перчаткой с большим благоговением, чем поцеловал бы руку королевы.

— Приветствую вас в вашем родном гнезде, Сибилла, — сказал я тихо и нежно; девушка приостановилась, взглянула на старый замок, и глаза ее наполнились слезами; она оставила свою руку в моей, и я повел ее к разукрашенному цветами входу, где Лючио ожидал нас с улыбкой на устах; внезапно, два маленьких пажа, одетых в белом атласе с серебром, выскочили неизвестно откуда и посыпали весь путь, который Сибилла должна была пройти, лепестками, розовых и белых роз. Они исчезли также быстро и незаметно, как явились… Моя невеста вся вспыхнула от удивления и радости.

— Как это мило с вашей стороны, Джеффри, — обратилась она ко мне, — надо быть поэтом, чтобы придумать столь красивое приветствие.

— Я жалею, что не я заслуживаю вашу похвалу, — сказал я, глядя на нее с улыбкой, — в данном случае поэт — князь Риманец, все, что касается сегодняшних празднеств, выдумано и устроено им.

Опять густая краска покрыла ее лицо, и она протянула Лючио руку. Князь почтительно поклонился, но не поцеловал ее руки, как он это делал при встрече с мисс Клер. Мы взошли в дом, потом вышли опять в сад, а лорд Эльтон шел сзади и восторгался всеми новшествами, введенными в его старом владении. Мало-помалу лужайка перед домом покрылась пестрыми группами изящно одетых людей, и мои обязанности хозяина начались… Меня приветствовали, поздравляли, десятки лицемеров радушно трясли мне руку, молча преклоняясь перед моим богатством. Если бы я внезапно обеднел, подумал я не без горечи, ни один из них не одолжил бы мне шиллинга! Гости продолжали приезжать партиями; когда их собралось около трехсот, неизвестно откуда послышалась чудная музыка, и масса пажей в одинаковых пунцовых, шитых золотом, ливреях, принесли груды чудных букетов, которые они и раздали дамам. Восторженные восклицания раздались со всех сторон, восклицания которые в большинстве случаев были шумны и крикливы, так как высшее общество перестало вырабатывать в себе мягкость голоса и правильность выговора. Чем громче эти представительницы «высшего света» говорят, и, чем больше выражений они перенимают у своих кучеров и лакеев, тем они довольнее… Я, конечно, говорю о молодой аристократии. Между старыми дамами еще есть некоторые, которые продолжают держаться принципа: «положение обязывает», но на них никто не обращает внимания, так как они считаются устаревшими и скучными. Большинство моих гостей приехало просто из чувства любопытства, чтобы посмотреть, что человек с пятью миллионами способен сделать, другие старались узнать подробности о моей лошади Фосфоре и сколько она имеет шансов выиграть Дэрби. Остальные приглашенные бесцельно бродили по саду, с наглостью или завистью рассматривая друг друга, и не обращая никакого внимания на природную красоту сада и окрестностей. Отсутствие ума нынешнего общества редко так поражает, как в эти «гарден-патти», где беспокойные гости двигаются беспрестанно, не останавливаясь даже пяти минут, для разговора друг с другом; чаще всего они окончательно примыкают к буфету или оркестру; в данном случае они лишились последнего убежища, так как оркестр, не был виден, а музыка, упоительная и сладкая, раздавалась то в одной части сада, то в другой; но никто не слушал ее с особенным вниманием. Зато все в один голос хвалили великолепный завтрак, сервированный одновременно в двенадцати палатках. Ожидаемые гости все уже прибыли, так что я мог отдохнуть от обязанностей хозяина и, пригласив Сибиллу завтракать со мной, я решил посвятить ей весь остальной день, моя невеста была в самом чудном настроении, ее смех раздавался звонко, как смех счастливого ребенка, она была добра со всеми, даже с Дианой Чезни, которая, видимо, очень веселилась и с жизнерадостностью, свойственной американкам, играя во флирт, как она играла бы в теннис. Картина была действительно чрезвычайно красива, светлые костюмы дам резко выделялись на фоне пунцовых ливрей многочисленных лакеев, и Лючио, красивый и гордый, медленно проходил из одной палатки в другую, и у каждого стола его чудный голос звучал столь же приветливо и ласково. Влияние князя было непреодолимо, он возбуждал скучных, вдохновлял умных, поддерживал застенчивых и соединял все враждебные элементы положений характеров и мнений в одно целое, коим он управлял с такой же легкостью, как любимый оратор управляет толпой. Я тогда не знал то, что знаю теперь, не знал, что Лючио поработил всю эту блестящую толпу, всех этих лицемеров и шутов, преклоняющихся; пред его тайной властью также покорно, как слабый тростник ложится перед ветром, что он с ними делал все, что хотел, как это делает и по сию пору. Бог мой! Если бы эти сластолюбивые, смеющиеся безумцы могли бы только понять, какими ужасами они были окружены во время этого пиршества, какие страшные слуги покорно исполняли их прихоти, какие неведомые страхи скрывались за миражем гордости и тщеславия. Но к счастью занавес был спущен, и только для меня впоследствии он поднялся….

По окончании завтрака раздалась веселая деревенская песнь, и насыщенные гости перешли на лужайку по ту сторону дома. Крики восторга раздались при виде «Майского столба» и я присоединился к ним, так как положительно не ожидал ничего столь живописного и красивого. Вокруг столба в два ряда стояли маленькие дети столь изящные и красивые, что свободно можно было принять их за жителей волшебного царства. Мальчики были одеты в зеленые куртки с розовыми шапочками на кудрявых волосах, девочки красовались в белых прозрачных платьицах, с распущенными волосами, переплетенными свежими цветами. Как только появились гости, эти маленькие существа начали танцевать. Я смотрел на них с таким же восторгом, как все гости, и удивлялся поразительной легкости и грации, с которой эти дети бегали и танцевали, их маленькие ножки, казалось, едва трогали землю, а лица были так красивы, глаза так весело сверкали, что нельзя было глядеть на них без восхищения. Аплодисменты становились все громче и громче, до самого апофеоза, когда мальчики, взобравшись на столб, стали бросать оттуда букетики чудных душистых цветов; грациозные танцовщицы ловили их и в свою очередь бросали их в публику… Сибилла, стоя рядом со мной, не могла прийти в себя от восторга. «Как это красиво!», восклицала она, «неужели, это тоже идея князя?» Я утвердительно кивнул головой, и она прибавила: «откуда князь достал таких прекрасных детей?» Я не успел ответить, как внезапно Лючио выдвинулся вперед и повелительно махнул рукой. Мгновенно дети отстранились от «Майского столба», и, захватив гирлянды цветов и лент, быстро убежали и скрылись между деревьями.

— Ах, верните их, — умоляла Сибилла, ласково кладя свою руку на руку Лючио, — я бы так хотела поговорить с двумя, тремя из самых красивых.

Князь посмотрел на нее с загадочной улыбкой.

— Вы делаете им слишком много чести, леди Сибилла, — ответил он. — Они не привыкли к такому снисхождению и навряд ли оценили бы его; эти дети — наемные артисты и, как большинство людей этого класса, от похвалы они делаются нахальными.

В ту же минуту к нам подбежала Диана Чезни; она с трудом переводила дыхание.

— Я не могла их догнать, — объявила она, тяжело вздыхая, — хотя бежала за ними, что было сил. Какие чудные дети! Я хотела поцеловать одного из мальчиков, но они исчезли бесследно, как будто провалились сквозь землю!

Опять Лючио улыбнулся.

— Им дан строгий приказ, — ответил он кратко, — они его исполняют.

Внезапно солнце скрылось за темной тучей, и раздался раскат грома. Все подняли глаза к небу, но оно было ясно и светло, за исключением этой единственной тучи.

— Пустяки, — сказал один из гостей, — это отдаленная гроза, здесь дождя не будет!

Я подошел к Сибилле и увел ее в сторонку.

— Пойдемте к реке, — шепнул я, — я хочу вас видеть хоть одну минуту наедине.

Она уступила моей просьбе, и мы отделились от толпы и медленно пошли по тенистой аллее к берегу Авона.

Тут действительно никого не было; я взял невесту в свои объятья и нежно поцеловал ее.

— Скажите мне, — шепнул я, улыбаясь, — не научились ли вы любить?

Сибилла посмотрела на меня с таким страстным выражением в темных глазах, что я почти испугался.

— Да, научилась, — ответила она порывисто.

— Научились? — повторил я, пристально рассматривая ее красивое лицо. — Когда и как?

Она покраснела, потом побледнела и нервно, почти лихорадочно прижалась ко мне.

— Внезапно и очень странно, — ответила она. — Но урок был легок, слишком легок, Джеффри. — Она запнулась, потом, глядя мне прямо в глаза, продолжила: — я скажу вам, как я научилась, но не теперь, когда-нибудь в другой раз… когда я буду вашей женой… — тут она нервно расхохоталась, быстро оглянулась, потом, сбросив свою обычную холодную сдержанность, кинулась мне на грудь и поцеловала меня в губы, с такой пылкой страстью, что я окончательно потерял голову.

— Сибилла, Сибилла, — шепнул я, прижимая ее сердцу. — Дорогая, наконец, наконец вы меня любите.

— Тише, тише, — ответила она, задыхаясь, вы должны забыть этот поцелуй… это вышло нечаянно; Я думала о чем-то другом… Джеффри, — и ее маленькая рука сжала мою с какой-то неестественной силой. — Я жалею, что поняла, что такое любовь! Я была счастлива, когда этого не знала.

Ее брови нахмурились, и она продолжала говорить все также нервно и торопливо…

— Теперь я нуждаюсь в любви. Я жажду ее, я хочу утонуть в ней, уничтожиться, умереть ради нее. Ничто другое не может удовлетворить меня.

Я прижал ее к себе еще сильнее.

— Не говорил ли я вам, Сибилла, что вы изменитесь, — шепнул я. — Ваша невозмутимая холодность была неестественна и не могла долго продолжаться; дорогая, я понял это сразу!

— Вы это поняли сразу? — повторила она слегка пренебрежительным голосом, — но вы и теперь не понимаете, что стало со мной, и я вам пока этого не скажу, Джеффри, — продолжала она, слегка отстранившись и срывая несколько голубых колокольчиков, в изобилии растущих на поляне у наших ног, — посмотрите на эти цветочки, невинно и смирно растущие на берегу Авона. Они напоминают мне о том, чем я была, тут на этом самом месте, я была вполне счастлива и также невинна, как они. Я даже не подозревала, что существует зло, и единственная любовь, о которой я мечтала, была любовь волшебного принца к волшебной принцессе, любовь чистая, как эти цветы. Да, я была такой, какой желала бы быть теперь!

— Вы прекраснее и лучше всего на свете, — сказал я ревностно, с восторгом глядя на сменяющаяся выражения ее безупречно-красивого лица.

— Вы судите, как каждый мужчина, выбравший жену по своему вкусу, — заметила Сибилла, возвращаясь к своему обычному тону холодного цинизма. — Однако я знаю себя лучше, чем вы меня знаете! Вы говорите, что я прекрасная и чудная, но вы не можете сказать, что добрая! Нет, я не добра, ведь, и любовь, которая меня сжигает…

— Что? — перебил я быстро, хватая ее руки, наполненные голубыми колокольчиками и пытливо вглядываясь в ее лицо, — я знаю раньше, чем вы это скажете, что ваша любовь чиста и нежна, как должна быть любовь женщины.

Сибилла ничего не ответила и улыбнулась чарующей улыбкой.

— Если вы знаете, то мне нечего вам говорить, — ответила она, наконец, — но нам пора возвратиться к гостям, а то вас обвинят в неумении принимать.

— Некому меня обвинять, — сказал я, нежно обнимая ее, — я репортеров не приглашал.

— Вот трубы дома, где живет знаменитая Мэвис Клер, — внезапно заметила моя невеста.

— Да, — ответил я быстро. — Риманец и я, мы сделали ей визит. Ее сейчас нет, а то она была бы у меня сегодня.

— Она вам понравилась? — спросила Сибилла.

— Очень приятная женщина.

— А князь также очарован ею?

— Мне кажется, — ответил я, улыбаясь, — что она ему нравится больше остальных женщин. Он был крайне вежлив с ней и даже казался смущенным в ее присутствии… Но вам холодно, Сибилла, — воскликнул я, с тревогой глядя на ее побледневшее лицо — уйдем лучше подальше от реки, здесь действительно сыро.

— Да, вернемтесь в сад, там солнце, — ответа девушка рассеянно. — Итак, ваш оригинальный друг и ненавистник женщин нашел, однако, возможность преклониться перед Мэвис Клер? Какая она счастливая: свободная, знаменитая, она верит во все хорошее и в жизнь, и в человечество, если судить по ее книгам.

— Что ж, в общем-то, жизнь — далеко не скверная вещь, — игриво заметил я.

Сибилла ничего не ответила, и мы вернулись к гостям, которые распивали чай под тенью деревьев, услаждались невидимой музыкой, местопребывание которой было известно одному только Лючио.

Глава двадцать четвертая

Солнце начало садиться, когда из дома вышло несколько маленьких пажей и стали раздавать гостям разукрашенные афиши, на которых золотыми буквами были напечатаны на французском языке слова «Живые картины».

Все устремились в театр; я поспешил занять хорошие места для себя и своей прелестной невесты. Было бы чересчур долго описывать все картины; опишу лишь последнюю, поразившую нас своим реализмом. Она была озаглавлена «Вера и Материализм».

Электричество в зрительном зале было потушено, занавес взвился, и мы увидали чудную картину, изображавшую берег южного моря. Луна бросала свое серебристое сияние на тихие воды; с земли поднялось лучистое существо, достойное пера поэта, и медленно поплыло вверх к небесам, прижимая к груди ветку свежих душистых лилий, с выражением надежды, радости и любви в лучезарных очах. Чарующая музыка раздавалась вдали; долетали звуки какой-то песни восторга и упоения; небо и земля, воздух и море, казалось, благоговейно следили за полетом чудного Ангела, как вдруг… раздался сильнейший раскат грома, сцена потемнела, и послышался рев бушующих волн. Луна врылась, музыка прекратилась; появилась легкая струя красного света, объявшая через несколько мгновений все окружающее… обнаружился «Материализм», в виде человеческого скелета, улыбавшегося своим беззубым ртом. Мы еще смотрели на него, когда он внезапно распался; огромный червь явился над грудой костей, другой медленно пробирался через отверстие глаз… возгласы отвращения и ужаса раздались в зале, публика поднялась на ноги, и один знаменитый профессор окликнул меня, чтобы скорее уйти: «Не знаю, кому такая картина может понравиться, она противна!» сердито бормотал он.

— Как ваши теории, милый профессор, — засмеялся Лючио и в ту же минуту театр вновь осветился, — для иных они забавны, для других противны. Вы меня простите, но я придумал эту картину специально для вас.

— Неужели? — гневно спросил профессор, — однако я не оценил ее.

— Меня это поражает, так как с научной точки эта сцена вполне правильна, — объявил Лючио и громко засмеялся. — Вера, которую вы увидали, радостно поднимаясь к невозможному раю, неправильна с научной точки зрения. — Вы это говорили не раз; но скелет и черви, суть основания ваших мировоззрений; ни один материалист не может этого отвергнуть. Однако некоторые дамы даже побледнели: как это смешно! Чтоб не отстать от современного веяния, они придерживаются материализма, как единственной возможной игры. А при виде естественного разложения человеческого тела они пугаются.

— Во всяком случае, сюжет вашей последней картины не привлекателен, — заметил лорд Эльтон, выходя из театра под руку с мисс Чезни, — веселья в ней мало.

— Червям зато весело, — возразил Лючио, — давайте возвратимся в сад, его сейчас будут освещать.

При этих словах любопытство вновь возгоралось, гости сбросили с себя тяжелое впечатление, вызванное последней картиной, и высыпали в сад, разговаривая и смеясь еще громче прежнего. На дворе почти уже стемнело и в полумраке мы увидали массу коричневых, как мне показалось, мальчиков, бегающих взад вперед, развешивая разноцветные фонари. Они двигались быстро и бесшумно, лазили по деревьям с ловкостью обезьян, ныряли под кустами и повсюду за собой оставляли яркое освещение.

Вскоре, благодаря их усилиям, сад был освещен с такой роскошью, которой, пожалуй, не достигались исторические празднества в Версале; высокие дубы и кедры превратились в пирамиды огоньков, каждая ветка сплошь унизалась лампочками в виде звезд, ракеты взвивались к небу и с высоты бросали на землю огненные дожди, дорожки были окружены синими и красными фонариками и в различных частях сада, восемь огромных разноцветных фонтанов мгновенно забили; в то же время с земли внезапно поднялся золотой шар и остановился не особенно далеко над головами зрителей; из этого шара полетело бесконечное число ярких бабочек, которые, покружившись в веселом вихре, медленно исчезали. Пока мы еще восторженно аплодировали этому чудному небесному зрелищу, на лужайке явились девушки редкой красоты, одетые в белом: в руках они несли серебряные жезлы, украшенные блестящими звездами, и под звуки музыки, раздававшейся издалека и похожей на звон стеклянных колокольчиков, они начали танцевать какой-то фантастический, дикий, но в высшей степени грациозный танец. Освещение все время менялось, переходя с одной тени к другой; картина была столь необыкновенна, столь феерична, что никто из нас не мог вымолвить ни слова; поглощенные этим восхитительным зрелищем, мы не замечали, как шло время, и какими быстрыми шагами ночь надвигалась на нас. Внезапно над нашими головами, раздался потрясающий раскат грома, и молния, с быстротой стрелы, ударила в огненный шар, разрывая его на мелкие части. Две или три дамы вскрикнули от испуга… Лючио выдвинулся, вперед и поднял руку:

— Бутафорский гром, уверяю вас, — сказал он не то игривым, не то насмешливым голосом, — гром, который повинуется моим приказаниям, это входит в программу дня, и ничто как невинная забава. Еще, еще, о, мелкая стихия! — воскликнул он, поднимая к небесам свое темное, красивое лицо. — Ударьте вновь, насколько можете сильнее!

Оглушительный удар последовал за его словами, как будто огромная каменная гора внезапно разверзлась; но, успокоенные уверением, что гром был не настоящий, зрители внимали ему спокойно, лишь уверяя друг друга, что иллюзия была полная! Мало-помалу, небеса осветились огненным сиянием, поднимавшимся как бы с земли… Белоснежные танцовщицы продолжали кружиться со смеющимися лицами, а над ними витало множество черных летучих мышей и сов, казавшихся вполне живыми. Еще один раскат грома, еще краткий ослепляющий блеск молнии и тихая благоухающая ночь вступила в свои права; молодой месяц задумчиво улыбнулся с безоблачного неба, танцовщицы исчезли, огненный свет перешел в мягкое серебристое сияние, и бесконечное количество пажей, одетых в костюмы XVIII столетия, с факелами в руках, выстроились рядами, образуя длинную аллею, по которой Лючио просил нас пройти.

— Вперед, вперед, дорогие гости, — кричал он — Эта случайная дорожка ведет не в рай, а к ужину! Следуйте за мной.

Все присутствующее невольно посмотрели на князя, стоя между зажженными факелами, он был достоин кисти лучшего художника; в его темных, глубоких глазах светилось какое-то безумное веселье и улыбка жестокая, но чарующая, играла на его красивых устах. Кто мог бы устоять против него? Все как один человек кинулись за ним… я был в их числе, все, что происходило, казалось мне каким-то волшебным сном, голова кружилась от возбуждения, я не мог думать, тем более не был способен анализировать своих ощущений. Если бы я обладал достаточной силой воли, чтобы остановиться и одуматься, я, вероятно, понял бы, что во всем, что происходило, было что-то сверхъестественное, недостижимое исключительно человеческими средствами; но, как и все остальные гости, жаждал только веселья данной минуты, не задаваясь вопросами, как оно достигалось, и как оно могло влиять на посторонних лиц. Скольких людей я знаю, которые и по сие время действуют также эгоистично, необдуманно! Равнодушные к благополучию кого бы то ни было, кроме самих себя, жалея каждую копейку, истраченную не для личного удовольствия, и черствые к горю и заботам, не относящихся к ним лично, эти люди проводят дни и годы в веселых занятиях, добровольно игнорируя ту печальную участь, которую они себе готовят в будущем, в туманном будущем, которое станет тем более, страшной действительностью, чем больше они отвергали возможность его существования.

Около четырехсот гостей поместились в большом павильоне, ужин был сервирован в высшей степени роскошно, и состоял из самых изысканных и дорогих блюд. Я ел и пил рядом со своей невестой, почти не сознавая, что делал и что говорил, до такой степени были взвинчены мои нервы: откупоривание бутылок шампанского, звон стаканов, стук тарелок, говор многочисленных гостей, раскаты почти пьяного смеха под аккомпанемент шумного оркестра, все это наполняло мне уши, и временами я положительно терял голову. С Сибиллой я говорил мало: трудно шептать любовные признания невесте, когда она поглощена едой трюфелей!.. Общий гул был прерван двенадцатью ударами в колокол; в ту же минуту Лючио встал с председательского места и высоко поднял полный бокал пенящегося шампанского.

Воцарилось глубокое молчание.

— Милостивые государи и милостивые государыни, — начал он, обводя блестящими и, как мне казалось, презрительными глазами насыщенную публику. — Пробило полночь, и лучшие друзья должны расстаться! Но до разлуки мы не должны забыть, что мы приехали сюда, чтобы пожелать счастья нашему хозяину, мистеру Темпесту, и его невесте, леди Сибилле Эльтон. — Тут его речь ила прервана громкими рукоплесканиями. — Существует предание, — продолжал Лючио, — что фортуна никогда не посещает человека, с руками, наполненными дарами, но в этот раз предание опровержено, ибо наш друг не только удостоился несметного богатства, но и невесты воплощающей в себе красоту и любовь. Бесконечное количество денег хорошо, но беспредельная любовь лучше, и эти драгоценные преимущества оба принадлежат помолвленной чете, которую мы сегодня чествуем. Прошу вас всех выпить за их здоровье, после чего придется пожелать друг другу спокойной ночи. Однако, разлука с вами мне тяжела, а потому с лучшими пожеланиями жениху и невесте я поднимаю бокал еще за то, чтобы в скором времени вновь увидаться с вами и провести в вашем обществе еще более продолжительное время, чем сегодня.

Бесконечные аплодисменты ответили на речь князя, все гости встали, повернулись к тому месту, где я сидел с невестой, и выпили за наше здоровье при громких криках «ура!». Но пока я раскланивался, и Сибилла приветливо улыбалась направо и налево, я невольно ощутил нечто вроде страха… Не знаю, был ли это плод моей разыгравшейся фантазии, мне показалось, что вокруг палаток раздавались раскаты бешеного смеха, подхваченные отдаленным эхо. Я прислушался с бокалом в руке… «Ура, ура» кричали гости. «Ха, ха, ха!» послышалось мне в ответ. Стараясь отогнать от себя это впечатление, я встал и поблагодарил гостей за их добрые пожелания… В ту же минуту Лючио показался высоко над толпой, он стоял на своем стуле с одной ногой на столе, в руках был вновь наполненный бокал… Какое, него было лицо в эту минуту, какая улыбка!

— Прощальный кубок, друзья, — воскликнул он, — до скорого свиданья! — Гости восторженно ответили ему, пока они еще пили, палатка внезапно осветилась красным, огненным сиянием. Лица всех присутствовавших загорались ярким огнем, драгоценные камни на женщинах превратились в живые огоньки, огненный блеск продолжался минуту, потом исчез, произошла общая свалка, все торопились к каретам, ожидавшим их у подъезда. Экстренные поезда были заказаны к часу и к половине второго. Я быстро простился с Сибиллой и ее отцом и усадил их в карету с Диной Чезни. Американка не находила слов, чтобы выразить своего восторга… Мало-помалу экипажи разъехались; все было так чудно устроено, что не только гости были отправлены без суеты, но в очень скором времени сад совершенно опустел; освещение погасло, воцарилась мертвая тишина, не осталось и следа вечерних иллюминаций. Я взошел в дом, с чувством не только усталости, но и какой-то непонятной тоски и даже страха. Я застал Лючио одного в курилке. Он стоял спиной ко мне перед открытым окном; князь услышав мои шаги, быстро повернулся, лицо его было столь искажено, столь бледно, что я в смущении отшатнулся…

— Лючио, вы больны? — воскликнул я, — вы переутомились сегодня?

— Пожалуй, — согласился князь хриплым неверным голосом, он весь затрясся в приступе нервной дрожи, потом, сделав над собой усилие, улыбнулся. — Не беспокойтесь, мой друг; дело пустое, проявление закоренелой болезни, очень редкой, и, безусловно, неизлечимой.

— Но в чем дело? — воскликнул я, испуганный страшной бледностью его лица. Риманец как то странно посмотрел на меня, глаза его расширились, потемнели… он тяжело опустил руку на мое плечо.

— Болезнь странная, — резко сказал он, — известная под названием угрызений совести. Вы слыхали о ней? Ни хирурги, ни медицина не могут облегчить ее страданий — это червь, который не умирает, и пламя, которое потушить нельзя! Но не будем говорить об этом, никто не может меня вылечить, никто и не захочет этого сделать!

— Однако угрызения совести, если вы страдаете ими, что кажется мне невероятным, так как вам не в чем себя упрекать, угрызения совести, повторяю я, не физическая болезнь!

— И вы думаете, что стоит лечить одни физические болезни? — сказал Лючио, все с той же неестественной улыбкой. — Действительно, тело — единственная наша забота; мы холим его, кормим, нежим и оберегаем даже от булавочных уколов; этим способом мы льстим себя уверенностью, что все обстоит благополучно? Однако, тело не что иное, как недолговечный кокон, обреченный к уничтожению по мере того, как душа, помещающаяся внутри его, растет, душа, которая как бабочка со слепым инстинктом летит прямо к свету! Посмотрите, — продолжал князь, обратившись к открытому окну и говоря более спокойным голосом, — посмотрите на спящую красоту вашего сада; Цветы заснули, деревья обрадовались, что с них сняли тяжесть искусственных лампочек, молодой месяц старается спрятаться за этим крошечным облаком и спешит на запад, на покой, минуту тому назад запоздалый соловей еще пел свою песенку. До нас долетает аромат душистых роз! Все это работа природы; до какой степени она красивее всего того, что может придумать человек! Однако, современному обществу эта тишина, это счастливое благоухающее одиночество не казалось бы привлекательным, общество предпочитает искусственный блеск настоящему свету…

— Как это на вас похоже, — прервал я нетерпеливо. — Вы это говорите нарочно, чтобы умалить и собственные хлопоты, и несомненный успех этого дня. Вы можете говорить про искусственный блеск, а я вам скажу, что это было чудное зрелище и из всех пиршеств самое великолепное, которое я когда-либо видывал.

— Теперь про вас будут говорить гораздо больше, чем после появления вашей книги, — заметил Лючио.

— Несомненно, общество предпочитает пищу развлечения всякой литературе, вы, кстати, скажите мне, где все сегодняшние исполнители: артисты, музыканты, танцоры?

— Уехали.

— Уехали? — повторил я в изумлении. — Уже? Силы небесные, они даже не успели поужинать?!

— Успокойтесь, — нетерпеливо сказал Лючио. — Они получили все, что нужно было, не исключая и вознаграждения за труды. Ведь я говорил вам, Джеффри, что когда я что-нибудь предпринимаю, то довожу дело до совершенства.

Я посмотрел на него; он улыбнулся, но его глаза были темны и выражали презрение.

— Прекрасно, — ответил я шутливо, боясь оскорбить его, — не объясняйтесь, если не хотите; только, по мне, все это не то волшебство, не то дьявольщина…

— Что именно?

— Да все: и танцоры, и пажи, и служителя. Их было, по меньшей мере, триста; потом, эти живые картины, иллюминация, фейерверки, роскошный ужин, восхитительная музыка; но необъяснимее всего конечно то, что все исполнители так быстро исчезли.

— Конечно, если вы хотите сказать, что деньги волшебная сила дьявола, то вы правы, — спокойно ответил Лючио.

— Однако, я положительно не понимаю, как даже деньги могли привести к такому восхитительному результату, — начал я.

— Деньги всесильны, — прервал меня князь, — я говорил вам это всегда; это крючок, на котором вы можете поймать самого дьявола. Я не утверждаю, чтобы дьявол любил деньги; однако он любит общество человека, обладающего деньгами. Может быть, он предугадывает на что богачу употребить свои деньги. Я говорю, конечно, в переносном смысле, однако силу денег преувеличить нельзя… Не доверяйте нравственности мужчины или женщины, не испытав возможности подкупить ее крупной цифрой денег. Для вас, мой милый Джеффри, деньги сделали все, помните это. Вы сами для себя ничего не сделали.

— Не особенно мило с вашей стороны напоминать об этом, — сказал я недовольным голосом.

— Да? А почему? Потому что это правда? Я заметил, что большинство людей жалуется на «нелюбезность», когда им говорят правду. Это — правда, и я не вижу тут нелюбезности. Вы ничего не сделали для себя, и вы не надеетесь что-нибудь сделать, кроме, — и он засмеялся, — кроме того, чтобы сейчас отправиться спать и видеть во сне очаровательную Сибиллу!

— Сознаюсь, я очень устал, — сказал я с невольным вздохом, — а вы?

— Я тоже устал, — ответил Лючио в раздумье, глядя на уснувший сад, — но отделаться от усталости своей мне не дано, так как я устал от самого себя. И отдохнуть я не могу! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил я, потом приостановился и пытливо взглянул на него.

— Ну что же? — спросил князь.

Я принужденно улыбнулся.

— Не знаю, как бы это выразить, — начал я нерешительно, — но мне хотелось бы узнать вас лучше, чем я вас знаю. Вы были правы, когда говорили мне, что вы не такой, каким кажетесь.

Глаза князя уставились на меня с каким-то тяжелым, таинственным выражением.

— Так, как вы сами выразили это желание, — сказал он тихо, — обещаюсь вам, что когда-нибудь вы меня узнаете. Наука будет полезной хотя бы для тех, которые жаждут моего общества.

Я медленно пошел к двери.

— Благодарю вас за все сегодняшние хлопоты; — повторил я, — положительно не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность.

— Если вам необходимо кого-нибудь благодарить! — перебил меня Лючио, — то поблагодарите Бога за то, что вы благополучно пережили этот день.

— Почему? — изумился я.

— Почему? Да потому, что наша жизнь висит на волоске, что большое собрание всегда бесконечно скучно и что сохранность нашей жизни после дня, проведенного в еде и развлечениях, вещь, достойная удивления! Бога вообще так мало благодарят, что не мешало бы отвести ему несколько минут в знак признательности за благополучное окончание сегодняшнего празднества.

Я засмеялся, не придавая особенного значения его словам. Застав Амиэля в спальне, я немедленно отправил его, так как положительно не выносил наглого выражения его лживого лица. Усталый дневными происшествиями, я быстро заснул, и сверхъестественные силы, создавшие все чудеса пиршества, коего я был хозяином, даже не явились мне во сне.

Глава двадцать пятая

Несколько дней спустя, когда газеты еще описывали красоту и роскошь праздника в Виллосмире, я проснулся утром и, как поэт Байрон, понял, что я знаменитость. Но сделался я знаменитым не ради моих умственных способностей, ни ради какого-нибудь славного подвига, а ради качеств четвероногого животного. Фосфор выиграл Дэрби.

Мой скакун почти голова в голову мчался с лошадью первого министра, и несколько секунд результат казался сомнительным, но когда два жокея приблизились к цели, Амиэль, сухая, тонкая фигура которого, одетая в шелк самого яркого красного цвета, словно прилипла к лошади, пустил Фосфора аллюром, какого он еще никогда не показывал, буквально летя над землею, и достиг призового столба на два ярда или больше впереди своего соперника. Взрыв одобрительных восклицаний огласил воздух, и я сделался героем дня — любимцем черни. Меня забавляло поражение министра; он плохо принял удар. Он не знал меня, и я — его; я не принадлежал к его политике и ни на йоту не заботился о его чувствах, но я был удовлетворен, несколько в сатирическом смысле, вдруг очутившись признанным более важным человеком, нежели он сам, — потому что я был владельцем победителя Дерби. Прежде чем я хорошенько отдал себе отчет, где я нахожусь, меня уже представляли принцу Уэльскому, который пожал мне руку и поздравил меня; самые большие аристократы Англии жаждали познакомиться со мной, и внутренне я смеялся над этой выставкой вкуса и культуры со стороны «джентльменов Англии». Они толпой окружили Фосфора, дикие глаза которого предостерегали против вольного обращения, и который, по видимому, был готов снова бежать с одинаковым удовольствием и успехом. Темное, лукавое лицо Амиэля и его хорьковые жесткие глаза, казалось, были непривлекательны для большинства господ, хотя его ответы на все предлагаемые ему вопросы были удивительно точны, почтительны и не лишены остроумия. Но для меня вся сущность была в том, что я, Джеффри Темпест, некогда голодавший автор, потом миллионер, благодаря только обладанию лошадью, выигравшей Дерби, наконец сделался «знаменитостью» или тем, что общество называет знаменитостью; я достиг той славы, которая привлекает внимание образованных и благородных по выражению торговцев и также вызывает настойчивую лесть и бесстыдное преследование всех дам полусвета, желающих бриллиантов, лошадей и яхт, преподносимых им в обмен на несколько зараженных поцелуев с их накрашенных губ. И я стоял под потоком комплиментов, по видимому, восхищенный, улыбающийся, приветливый и учтивый, пожимая руки высокопоставленным особам, но в тайнике моей души я презирал этих людей с их хвастовством и лицемерием — презирал их с такой силой, что даже сам удивлялся. Когда, наконец, я уходил со скачек вместе с Лючио, который по обыкновению, казалось, знал всех и был другом всех, он заговорил таким мягким и ласковым тоном, какого я у него еще никогда не слыхал.

— При всем вашем себялюбии, Джеффри, в вашей натуре есть нечто сильное и благородное, нечто, что возмущается против лжи и подлости. Зачем же вы не даете воли этому побуждению? Не даете ход лучшей стороне вашего я?

— Я посмотрел на Лючио с удивлением и рассмеялся.

— Дать ход моему я, — повторил я, — что вы хотите сказать? Неужели я должен объявить людям, что вижу их насквозь и сказать лгунам, что они лгут; дорогой мой, общество немедленно отказалось бы от меня.

— Я не советую говорить правду грубо, и этим обижать людей. Грубая откровенность лишена благородства, да и к тому же бесцельна. Но благородные деяния лучше всяких слов.

— Что же вы рекомендуете? — спросил я не без любопытства.

Князь ничего не ответил; он погрузился в какое-то тяжелое раздумье… спустя некоторое время он заговорил медленно и тихо.

— Мой совет покажется вам странным, Джеффри, но если вы его спрашиваете, то я готов вам его дать. Как я говорил раньше, дайте ход лучшей стороне вашей натуры; не жертвуйте вашими убеждениями ради влияния или дружбы посторонних лиц, наконец, проститесь со мной! Я вам не нужен, разве только, чтобы ублажать вашим фантазиям и знакомить с теми высокими или низкими представителями света, которые вам нужны, но верьте мне, для вас было бы лучше, и ваш смертный час был бы покойнее, если бы вы оттолкнули от себя всю эту пустую суету и вместе с ней и меня! Оставьте общество забавляться собственной ветреностью, покажите миллионеру, что его богатство, блеск и гордость — ничто в сравнении с высокими стремлениями души честного человека и, как говорил Христос правителю: продайте половину своего имущества и отдайте его бедным.

Я был так поражен этими словами, что не знал, как ответить. Лючио следил за мной с бледным взволнованным лицом. Что-то вроде раскаяния овладело моей совестью, и на мгновение я пожалел, что мое несметное богатство, способное дать счастье такому большому количеству людей, послужило лишь для того, чтоб сделать из меня праздного, легкомысленного члена высшего общества. Я наслаждался лишь собой и тем, что развлекало меня лично, я был лицемерен и самодоволен в такой же степени, как мои временные друзья. Они играли роли, и я играл роль, и никто из нас никогда не бывал искренним. На самом деле одна из причин, почему светские мужчины и женщины не любят оставаться наедине, состоит в том, что одиночество заставляет их вглядеться в себя и признаться в своих скрытых грехах. Но мое волнение продолжалось недолго; я улыбнулся и, взяв Лючио за руку, сказал почти весело:

— Ваш совет, мой дорогой, был бы похвален в устах любого проповедника; но для меня он не годится разве только потому, что он не применим. Во-первых, отказаться от вас было бы признаком самой черной неблагодарности, отказаться от общества также невозможно, так как, несмотря на его лицемерие, оно необходимо для развлечения и меня, и моей будущей жены; и наконец, если бы я поступил, как говорил Христос… если бы отдал половину своего имущества бедным, все решили бы, что я дурак, и никто даже не поблагодарил бы меня.

— А вы желаете, чтобы вас благодарили? — спросил князь.

— Конечно; все люди ожидают благодарности за оказанные благодеяния.

— Безусловно, и Творец, который дает постоянно, тоже ждет благодарности, но никогда ее не получает.

— Я вам про это не говорю, — перебил я с нетерпением, — я говорю лишь о мире и о людях, живущих в нем. Если вы даете много, то вы и ждете, чтобы вас назвали щедрым… однако, если я раздал бы свое состояние бедным, то газеты посвятили бы каких-нибудь шесть строчек, и общество воскликнуло бы: «какой болван».

— Бросимте этот разговор, — весело прервал меня Лючио с внезапно прояснившимся лицом. — Теперь-то вы выиграли Дэрби, просвещенный мир ничего больше от вас не требует… в виде награды вас будут разрывать на части; если хотите, путем легкой интриги, вы можете даже сделаться министром; помните, я предсказывал вам это… Вы теперь знаменитость, Джеффри Темпест. Что значит слава ума в сравнении с таким положением, как ваше! Люди завидуют вам, а ангелы, если они существуют, смотрят на вас с удивлением! Слава человека, достигнутая посредством лошади, действительно достойна удивления.

Князь громко рассмеялся, и не повторял более своего странного предложения; расстаться с ним и дать ход всему, что во мне было благородного! Тогда я не мог угадать, что Лючио пробовал свое счастье, ставкой коего была моя душа… и что он проиграл; с этой минуты, он начал действовать более энергично и немилосердно погнал меня к страшной развязке.

Моя свадьба состоялась вполне со всей той роскошью, которая требовалась и моим положением, и положением моей невесты.

Не стоит описывать всего великолепия обряда, картина была неописуемо богата, и роскошные туалеты дам окончательно отвлекли внимание от совершения святого таинства; слова священника удостоились, конечно, менее внимания, чем букет жемчуга и бриллиантов, коим серебристый шлейф невесты был приколот к плечам.

Весь свет присутствовал на бракосочетании, то есть весь модный свет, считающий только себя достойным внимания. Принц Валлийский удостоил нас своим присутствием, и Лючио был моим главным шафером. Князь был весел до крайности и по дороге в церковь рассказывал мне массу скабрезных анекдотов.

Мы были встречены богатыми звуками органа, навеявшими на меня более степенные мысли. В ожидании невесты я посмотрел на Лючио и, должно быть в сотый раз удивился царственности его горделивого стана и редкой необычайной красоте его лица. Я был одурманен блеском и пестротой окружавшей меня сцены; однако одно происшествие глубоко врезалось мне в памяти.

Когда Сибилла, прелестная как ангел, светлая в своем белом одеянии, подписала в последний раз свое девичье имя в церковной книге, Лючио наклонился к ней:

— В качестве первого шафера, я требую исполнения древней льготы, — сказал он и поцеловал ее в щеку. Сибилла густо покраснела, потом внезапно побледнела и со сдавленным криком упала навзничь в полном беспамятстве. К счастью, ее обморок продлился недолго, она пришла в себя и на мои встревоженные расспросы ответила, что ей сделалось дурно от усталости и духоты; с улыбающимся лицом она взяла мою руку и прошла по всей длинной церкви, приветливо кланяясь всем знакомым, которые завидовали ей не потому, что она вышла по любви за достойного человека, а потому, что она вышла за пять миллионов фунтов стерлингов, коих я был только приложением… Сибилла держала голову с сознательной гордостью, хотя я чувствовал, что она дрожала, в особенности, когда хор грянул: «шествие невесты» из «Лоэнгрина». Весь ее путь был усеян розами, я это вспомнил впоследствии. Ее атласный башмак размял немало сердец невинных цветов, которые в глазах Божьих были дороже ее самой… Безвредные, розы, исполнившие свою роль красоты и благоухания, безропотно умерли, чтобы послужить тщеславно женщины, для которой не было ничего святого! Однако я забегаю вперед, тогда я жил в каком-то заблуждении и думал, что цветы были счастливы тем, что умирали у ног такой красавицы. После венца, в доме лорда Эльтона состоялся прием и, пока гости пили, ели и болтали, мы уехали, осыпанные наилучшими пожеланиями наших друзей. Последний кто простился с нами, был Лючио; мы уже садились в карету… я был так огорчен разлукой с ним, что положительно растерялся. С первого часа моего внезапного благополучия, мы были постоянно вместе; мой успех в обществе, мое знакомство с женой, все, я мог приписать его уму и тактичности, и хотя теперь я имел, как подругу жизни, самую первую красавицу лондонского света, я не мог думать о разлуке с моим блестящим другом, без чувства глубокой тоски и грусти. Облокотившись на дверцы кареты, князь посмотрел на нас обоих и улыбнулся.

— Мой дух будет провожать вас в вашем путешествии, — сказал он, — и когда вы вернетесь, я первый приветствую вас дома. Вы пригласили гостей в Виллосмир на сентябрь?

— Да, но вы, наш самый желанный гость, — ответил я стремительно, крепко пожав ему руку.

Сибилла ничего не сказала, но ее глаза были уставлены на красивом лице Лючио, с выражением не то тоски, не то удивления; она была чрезвычайно бледна.

— Прощайте, леди Сибилла, — ласково прибавил Риманец. — Желаю вам счастья. Для нас, которых вы оставляете, ваше отсутствие будет казаться долгим, но для вас… Любовь дает крылья времени и что для других казалось бы долгим месяцем однообразной скуки, для вас будет лишь минутой восхищения. Любовь — лучшее богатство. Вы это уже узнали, но я думаю, я надеюсь, что вам будет суждено узнать это ещё лучше. До свидания! Вспоминайте обо мне, хотя бы изредка…

Лошади дружно подхватили, и Лючио отстранился, с глубоким поклоном. До последней минуты мы видев, его, гордо выделявшегося на фоне светлых девиц; которые, каждая в отдельности, надеялись, что вскоре встретят жениха такого же богатого, как я… потом карета повернула за угол, знакомые лица исчезли: Сибилла, и я, мы поняли, что остались одни, лицом к лицу с будущим, и что предстоящий урок любви и ненависти придется изучать вдвоем…

Глава двадцать шестая

Мне трудно теперь проследить за ходом действий, дни и недели прошли и привели меня ко времени, когда с чувством глубокой тоски и грусти, я очутился на берегу озера в Швейцарии.

Озеро было небольшое, темно-синее и, казалось, таило в своей глубине какую-то скрытую таинственную мысль. Я смотрел почти безотчетно на блестящую лазоревую воду; горы, вершины которых белели под покровом вечного снега, были слишком высоки для моего утомленного взора; их вышина, чистота и лучезарность не могли вникнуть в мой ум, уничтоженный тяжестью сознательной неудачи и всепоглощающего разрушения всех моих идеалов.

Как я был глуп, когда мечтал о возможности счастья на этом свете! Глубокое несчастье смотрело мне в лицо, несчастье на всю жизнь, от которого одна только смерть может меня избавить. «Горе», я припомнил слова, сказанные злосчастными видениями, явившимися мне в ночь самоубийства Линтона. Чем я заслужил такую участь, поправить которую было невозможно даже моими миллионами, спрашивал я себя неоднократно. Как большинство людей, я был не способен видеть маленькие, но крепкие звенья, из которых я сам составил себе цепь, в последствии погубившую меня, я винил судьбу, или скорее Бога, жаловался на несправедливость только потому, что страдал лично и ни одной минуты не сознавал, что то, что я считал несправедливостью, было лишь исполнением Вечного Закона, который с математической точностью воздает каждому по его делам. Легкий ветер, дувший со снежных вершин, нарушил тишину маленького озера, по берегу которого я брел; я следил за легким подергиванием водяной поверхности, похожим на смеющееся человеческое лицо и спросил себя, достаточно ли озеро глубоко; чтобы утонуть в нем…

Стоило ли жить, зная то, что я знал, зная, что женщина, которую я раньше любил и любил еще ненавистными мне порывами своего животного я, что эта женщина стояла нравственно ниже несчастной проститутки, продающей себя за наличные деньги, что чудный стан и ангельское лицо были лишь привлекательной личиной абсолютно порочной души… «Бог мой!» сдавленный крик вырвался из моей груди, и мои мысли стали кружиться в каком-то омуте несказанного отчаяния… Я бросился на траву отлогого берега, и закрыл лицо руками в приступе бесслезной, безвыходной тоски.

Но мысли продолжали наполнять мой ум, заставляя меня обдумать свое, положение. Была ли Сибилла более виновата, чем я?

Я ведь женился на ней с открытыми глазами и по собственному желанию, она говорила мне: «я существо развращенное, выросшее в среде безнравственности и знакомое с похотливой литературой нашего времени». На деле это оказалось правдой. Вся кровь бросилась мне в голову при мысли, до какой степени ее слова были правдивы; вскочив со своего места, я начал ходить взад и вперед в лихорадочном приступе презрения и отвращения; что мне сделать с этой женщиной, прикованной ко мне на всю жизнь? Усовершенствовать ее? Она поднимет меня на смех. Усовершенствовать себя? Это возбудит в ней не меньшую долю презрения. К тому же разве разврат не привлекал меня так же, как он привлекал ее? Разве я не был жертвой собственных животных страстей? Измученный и обезумевший, я бегал по берегу, и вздрогнул, как от внезапного выстрела, при звуке весел, равномерно спускавшихся в воду и голоса дудочника, вежливо предложившего мне свои услуги; согласился и через минуту был на озере, освещенном красным сиянием заката, превратившая вершины гор в жгучее пламя, и воду в алое вино. Мне кажется, что лодочник понял, в каком я был настроении, так как не нарушал благоразумного молчания, я же надвинул шляпу на брови и вновь погрузился в свои грустные мечты. Я был женат всего один месяц и, несмотря на этот краткий срок, чувство тошноты и насыщения успело заменить пыл, кажущейся бесконечной любви. Были даже минуты, когда несравненная физическая красота моей жены отталкивала меня; я знал ее такой, какой она была на самом деле, и внешняя прелесть не могла скрыть от меня всей пошлости ее характера. Больше всего поражало меня, изысканное лицемерие Сибиллы и ее изумительная способность лгать. Глядя на нее и внимая ее голосу, можно было принять ее за ангела чистоты, за существо, которое можно испугать и обидеть малейшим грубым словом… за воплощение самой мягкой, искренней женственности, полной сострадания и любви к ближнему. Все так думали о ней, и все грубо ошибались! Сердца у нее вовсе не было, я понял это всего через два дня после нашей свадьбы, в Париже, где мы получили телеграмму с известием о кончине леди Эльтон. Парализованная графиня, как оказалось, умерла в день или скорее в ночь нашей свадьбы, но граф счел нужным отложить это известие на сорок восемь часов, чтобы не омрачить наших брачных восторгов! После телеграммы пришло краткое письмо, оно кончалось следующими словами: «Так как ты невеста и не находишься в Англии, то советую тебе не облекаться в траур; в данном случае это совершенно лишнее», и Сибилла с радостью исполнила предложение отца, придерживаясь, однако, в своих разнообразных и роскошных туалетах белого и лилового цвета, чтобы не шокировать, говорила она, случайных знакомых, которых мы могли встретить во время нашего путешествия. Ни одного слова сожаления не было произнесено ею, и ни одну слезу она не проронила. «Как хорошо, что ее страдания кончены», вот все что она сказала, потом с легкой презрительной улыбкой прибавила: «когда это мы получим приглашение на свадьбу графа Эльтона с мисс Чезни?» Я ничего не ответил, черствость, и бессердечие моей жены огорчали меня и вместе с тем я был неприятно поражен совпадением смерти графини с моей свадьбой. Дни шли за днями, и прошел месяц, месяц, в котором ежедневно и ежечасно одна за другой, исчезали мои иллюзии, пока я не очутился лицом к лицу с грубой действительностью и не понял, что женился на красивом животном с душой развратницы. Тут я невольно останавливаюсь и испрашиваю себя: Не был ли я тоже развратником? Да, сознаюсь в этом, но разврат — мужчины, в дни ранней юности достигавший нередко безумных пределов, под влиянием искренней любви превращается в сильное желание найти бесконечную чистоту и нравственность в любимой женщине; даже если мужчина предавался греху и разврату, приходит время, когда он презирает себя за собственные пороки и, изнемогая от самобичевания, преклоняется к ногам чистой кроткой женщины, витающей около него, как добрый ангел; он отдает ей свою жизнь со словами: «делайте из нее что хотите, она ваша». И горе той, которая играет этим даром или злоупотребляет им! Ни один мужчина, даже если он и вел развратную молодость, не должен брать в подруги жизни развратную женщину; лучше ему пустить себе пулю в лоб и сразу покончить со своей никому не нужной жизнью.

Закат бледнел по мере того, как мы скользили по тихой воде и в моей голове тяжелый мрак стоял как мрак наступающей ночи. Я вновь задал себе прежний вопрос: неужели счастье невозможно на этом свете? В ту же минуту с берега долетел звук церковного звона, сзывающий молящихся к вечерне, и почти забытое воспоминание внезапно воскресло в моем уме, и наполнило мне глаза слезами. Мэвис Клер была счастлива, Мэвис с ее бесстрастными, откровенными глазами, ясным лицом и веселым нравом, Мэвис, которая носила свой лавровый венок с такой же непринужденностью, как ребенок — венок только что сорванных цветов, она, обладавшая лишь теми средствами, которые добывала собственным трудом, она была счастлива! А я со своими миллионами был глубоко несчастлив; как это могло быть? Почему это так было? И наконец, чем я заслужил такую участь? Я жил, как жили остальные, я следовал примеру высших представителей общества, я угощал своих друзей и презирал своих врагов, я вел себя, как вообще ведут себя богачи, наконец, я женился на женщине, о которой все мужчины мне завидовали, и, несмотря на все это, на мне лежало какое-то проклятие! Чего мне недоставало в жизни? Я знал чего, но боялся сознаться в этом, так как научил себя презирать все, что касалось духовного мира. Теперь же я должен был признать действительное значение тех высших начал, без которых жизнь прожить нельзя… Я должен был сознаться, что мой брак был просто сочетанием мужского и женского пола, грубой животной связью; что все лучшие чувства, облагораживающие брак, отсутствовали в нем, обоюдное уважение, доверие, симпатия, духовная неосязаемая связь, которую наука анализировать не может, но которая сильнее всего материального соединяет души, когда тела уже растлели, все это не существовало и не могло существовать между мной и моей женой. И так что касалось меня, мир был пуст; я должен был искать решения в самом себе и не находил его. Что мне делать со своею жизнью? С горечью думал я, гоняться за славой, за настоящей славой? Но презрительные глаза Сибиллы будут смеяться над моими усилиями! Если бы во мне и существовала вдохновенная искра, она бы убила ее!

Час прошел; лодочник причалил меня к берегу; я заплатил, сколько следовало, и отпустил его. Солнце окончательно село; густые багряные тени спускались на горы, и одна или две маленькие звездочки слабо заблестели на западе. Я медленно направился к вилле, где мы остановились, принадлежащей к большому отелю округа, которую мы занимали ради покоя и независимости; некоторые из отельных слуг были в нашем распоряжении впридачу к моему лакею Моррису и горничной моей жены. Я нашел Сибиллу в саду в плетеном кресле; ее глаза были устремлены на красную полоску света от закатившегося солнца, и в руках она держала книгу, одну из безобразных зудящих новелл, недавно написанных женщинами, чтобы унизить и опозорить свой пол. С непреодолимым внезапным порывом гнева я выхватил у нее книгу и швырнул ее в озеро.

— Как вы резки сегодня, Джеффри, — сказала она.

Я смотрел на нее в глубоком раздумье. Начиная с легкой шляпы, отделанной бледно-лиловыми орхидеями, изящно лежавшей на каштановых волосах и кончая ее вышитым башмаком, ее туалет был безупречен, и она была безупречна. Я это знал, с физической точки зрения никого нельзя было сравнить с нею! Мое сердце сильно забилось, я почувствовал что задыхаюсь, я убил бы ее с наслаждением за то чувство бессильного обожания и омерзения, которое она возбуждала во мне…

— Мне очень жаль, — сказал я хриплым голосом, стараясь избегнуть ее взгляда, — но я не могу видеть вас с такой книгой в руках.

— Вы знаете ее содержание? — спросила она все с той же чуть заметной улыбкой.

— Я угадываю его.

— Говорят, что в нынешнее время такие книги необходимы и, судя по отзывам прессы, общественное мнение клонится к тому, чтобы молодые девушки знали все тайны брака, до вступления в брак, дабы могли совершить этот шаг с открытыми глазами. — Тут она засмеялась, и ее смех причинил мне боль, как физическое повреждение.

— Идея, которую писатели пятидесятых годов составляли себе о том, чем должна быть невеста, совершенно отжила, — продолжала она. — Представьте себе нежное, застенчивое существо, почти безмолвное, в густой вуали, которая в то время совершенно покрывала лицо, в знак того, что тайны брака еще скрыты от девических взоров. Теперь же вуаль откинута; невеста открыто смотрит на всех и, благодаря современным романам великолепно знает на что идет!

— Современные романы отвратительны, — горячо прервал я, — и в смысле слога и в смысле нравственности; не понимаю, как вы можете их читать. Женщина, написавшая книгу, которую я только что бросил (и я не жалею, что бросил ее) также мало знакома с грамотностью, как с приличием.

— Для критиков это безразлично, — возразила жена насмешливым тоном. — Очевидно, им нет дела до чистоты английского языка. Они восторгаются оригинальностью темы, которая посвящена исключительно половым отношениям, хотя, по-моему, эта тема стара как вечность! Я почти никогда не читаю рецензии; но в данном случае, я прочла несколько рецензий книги, которая только что потонула, и критик писал, что он проливал над ней слезы умиления.

Сибилла опять рассмеялась.

— Мерзавец, — воскликнул я, — он, верно, нашел в ней извинение собственной порочности. Но вы, Сибилла? Почему вычитаете такие гадости? Как вы можете читать их?

— Из любопытства, конечно, — ответила она равнодушно; — мне хотелось узнать, что может заставить критика заплакать! А когда я начала читать, я увидала, что в книге говорилось лишь о том, как мужчины забавляются, т. е. развратничают со случайно встретившимися женщинами, и так как я мало знакома этим вопросом, то решила просветиться. Вы сами знаете, что стоит лишь начать читать что-нибудь в этом роде, дьявол вас искушает, и вы уж не можете оторваться, кроме того, говорят, что литература отражает эпоху, в которой мы живем, и так как безнравственных книг гораздо больше других, мы обязаны читать и изучать их, так как он служит зеркалом нашего времени!

И с выражением лица не то насмешливым, не то презрительным, Сибилла встала и задумчиво посмотрела на озеро.

— Рыбы съедят мою книгу, — заметила она, — надо надеяться, что они не отравятся. Но если бы они могли читать, то они составили бы себе весьма плохое мнение о человечестве.

— Отчего вы не читаете книг Мэвис Клер? — спросил я внезапно. — Вы говорили мне, что восторгаетесь ею.

— И восторгаюсь, и удивляюсь, — ответила мне жена. — Как эта женщина может сохранить свое редкое сердце и свою редкую веру в такое время, как наше, вот что поражает меня! Вы спрашиваете, отчего я не читаю ее книг, я читаю и перечитываю их; но она пишет немного и приходится ждать ее произведения дольше, чем произведений других авторов. Когда я хочу чувствовать себя ангелом, я читаю Мэвис Клер, но так как большею частью мои стремления совсем иные, то ее книги только раздражают меня.

— Раздражают? — переспросил я.

— Да, меня раздражает то, что она верит в Бога, а я не верю в Него, что она предлагает мне чудные идеалы, достичь которых я не могу, и, наконец, что эта женщина обладает счастьем для меня, недостижимым, вполне недостижимым, даже, если б денно и нощно я протягивала руки в мольбе к равнодушным небесам!

В эту минуту было что-то трагическое в ее виде, ее синие глаза сверкали, губы полу раскрылись, грудь высоко поднималась. Я подошел к ней с какой-то нервной боязнью и тронул ее руку. Она отдала ее пассивно, мы тихо побрели по устланной песком дорожке. В большой гостинице зажигались огоньки, а над нашей маленькой виллой три звезды в форме трилистника, бледно засверкали.

— Бедный Джеффри, — сказала Сибилла, наконец, и с состраданием посмотрела на меня. — Я жалею вас, несмотря на все мои странности, я не совсем глупа и умею анализировать не только себя, но и других. А вас я читаю, как открытую книгу и вижу, в каком взволнованном беспорядочном состоянии находится ваш ум. Вы любите и одновременно ненавидите меня; противоположность этих чувств убивает вас. Нет, не говорите, я знаю, я это знаю! Но чего вы требуете от меня? Чтобы я была ангелом? это невозможно; или святой? они все умерли в мученических страданиях! Или хорошей женщиной? Я такой никогда не встречала. Вы хотите, чтобы я была наивна и невинна? Но перед свадьбой я сказала вам, что я не обладаю этими качествами, отношения между мужчиной и женщиной я изучила до тонкости, и знаю, до какой степени разврат распространен между обоими полами. Все одинаковы — мужчины не хуже женщин и женщины — мужчин. Я поняла все, кроме Бога. До Него мой разум не достает.

Пока Сибилла еще говорила, мне хотелось броситься к ее ногам и молить ее замолчать. Бессознательно для себя самой она вслух говорила мысли, которые приходили мне неоднократно на ум, но из ее уст они показались мне до такой степени неестественными, жестокими и циничными, что я невольно содрогнулся. Мы входили в маленькую сосновую рощу, и тут в тишине и полумраке я взял ее в свои объятья и тоскливо посмотрел на чрезвычайную красоту ее лица.

— Сибилла, — шепнул я, — Сибилла, чего у нас недостает? Отчего мы не сумели найти лучшую сторону любви? Отчего, даже когда мы обнимаем и целуем друг друга, какая-то неосязаемая темнота становится между нами, и мы сердимся и устаем, когда должны были только наслаждаться? В чем дело, не знаете ли вы? Вы ощущаете тоже, что и я?

Странное выражение явилось в ее глазах; выражение какой-то безмерной тоски и неудовлетворенности вместе с жалостью ко мне.

— Да, — ответила она тихо, — но мы сами создали это ощущение; мне кажется, Джеффри, что вы благороднее меня и что вы внутренне содрогаетесь от моих теорий. Может быть, если бы вы поняли это раньше, вы не женились бы на мне. Вы говорите о лучшей стороне любви, но по мне ее нет, все грубо и отвратительно. Как поэты лгут! Их следовало бы повесить за их восторженные и наглые выдумки, они внушают веру и надежду слабым женским сердцам, в дни юности девушка читает их любовные рапсодии и воображает, что любовь, действительно, такая, как ее описывают, божественная, бессмертная, но, увы, грубый палец прозы дотрагивается до крыльев поэзии, и все разлетается, оставляя горечь и ужас полного разочарования.

Я продолжал держать Сибиллу в своих объятиях, как тонущий человек держит щепку в желании спастись от морской бездны.

— Но я люблю вас, Сибилла, дорогая, я люблю вас, — сказал я страстно.

— Вы любите меня, да; я знаю, но как? Ваша любовь противна даже вам самим. В ней нет ничего идеального; это любовь мужчины, другими словами любовь животного! К тому же животная любовь кратка, и после насыщения ничего не остается, ничего, Джеффри! Кроме вежливого обращения друг с другом, которое мы, надеюсь, сумеем сохранить, по крайней мере, в глазах общества.

С этими словами, Сибилла отстранилась от меня и пошла по направлению к дому.

— Пойдемте, — прибавила она, поворачивая ко мне голову с неподдельной грацией, свойственной ей одной, и не огорчайтесь. Вы заплатили за меня дорого… но пока я ношу только драгоценности, подаренные вами, и не требую других подарков кроме тех, которыми вы меня награждаете: прибавляю еще, что мое искренне желаете отдать вам, насколько возможно, всю стоимость ваших денег.

— Сибилла, вы убиваете меня, — воскликнул я изведенный и несчастный, — неужели вы думаете, что я так низок…

— Вы не можете не быть низким, — прервала меня Сибилла, — потому что вы мужчина, а я низка, потому что я женщина! Если бы мы веровали в Бога, то мы нашли бы, пожалуй, другой путь для жизни и любви, но ни вы, ни я, мы в Него не верим. Вокруг нас все утверждают, что люди просто животные, так не будем же стыдиться наших животных инстинктов!

Полноте грустить, Джеффри; отбросьте мучающую вас совесть, как вы бросили книгу, которую я читала, и утешьтесь тем, что большинство мужчин радуются, когда они делаются жертвами скверной женщины. Вас следует поздравить с вашей женой, тем более, что у нее широкие понятия и что она готова дать вам полную свободу, конечно, с тем, чтобы вы дали ей такую же. В наше время все браки таковы, по крайней мере, в высшем обществе, иначе выдержать этот гнет было бы невозможно! Пойдемте.

— На таких условиях мы жить вместе не сможем! — воскликнул я сдавленным голосом, идя рядом с ней к вилле.

— Нет, сможем, — ответила Сибилла, и насмешливая улыбка заиграла вокруг ее рта. — Мы можем делать то же, что другие: нет никакой надобности, чтобы мы играли в идеальных супругов; нас бы возненавидели, вот единственный результат, которого мы бы достигли. Лучше быть популярным, чем нравственным! Добродетель награждается редко. Но вот и наш интересный немец лакей, он спешит доложить нам, что обед готов. Пожалуйста, Джеффри, не ходите с таким мрачным лицом, мы не ссорились, и потому было бы глупо дать это ложное понятие нашим людям.

Я ничего не ответил. Мы взошли в дом и сели обедать. Сибилла говорила много и весело, а я отвечал лишь краткими словами. После обеда мы вышли опять в сад, чтобы слушать оркестр, играющий на иллюминованной террасе гостиницы. Сибилла была знакома со многими, и все преклонялись перед ее редкой красотой и изяществом; пока она разговаривала то с одним, то с другим, я сидел в угрюмом одиночестве и следил за ней не то с удивлением, не то с ужасом. Ее красота казалась мне красотой ядовитого цветка, чудного по форме и окраске, но смертельного для того, кто вдохнет его аромат. И в ту же ночь, когда я держал ее в своих объятиях и слышал биение ее сердца на моем сердце, ужасный страх охватил меня, страх, что когда-нибудь я убью ее на своей груди, убью, как убил бы вампира, высосавшего из меня всю мою кровь и всю мою силу.

Глава двадцать седьмая

Мы окончили наше брачное путешествие раньше, чем предполагали и вернулись в Виллосмир в середине августа. В моем уме родилась мысль, давшая мне какое-то необъяснимое смутное утешение…

Я решил познакомить жену с Мэвис Клер и надеялся, что мягкое влияние милой счастливой женщины, жившей как птичка в своем гнезде, так близко к моим владениям, окажет благотворное действие на Сибиллу и вылечит ее от безжалостного анализа и презрения ко всем высоким идеалам.

Жара в эту пору была очень сильная — розы цвели с обычной роскошью, и старые деревья бросали благодатную тень, в которой усталый ум и тело могли прекрасно отдохнуть. Я решил, что в конце концов нет страны прекрасней Англии, столь богато одаренной листвой и чудными цветами, и которая могла бы похвастаться более красивыми уголками для уединения и поэзии. В хваленой всеми Италии поля скоро высыхают, благодаря силе слишком яркого солнца; и такие тенистые тропинки как в Англии, не существуют; к тому же страсть итальянцев срубать все лучшие деревья, не только испортила климат, но уничтожила живописность местностей. Во всей Италии, нельзя было бы найти такого идеального местечка, как была Коттедж Лилий в эту пору.

Мэвис сама следила за благоустройством своего сада; под ее ведомством были два садовника, которые постоянно поливали и траву и деревья, нельзя было себе вообразить что-нибудь красивее этого живописного дома, покрытого жасмином и ползучими розами, достигающими почти самой крыши; вокруг него расстилались лужайки изумрудного цвета, окаймленные группами деревьев, где певчие птицы находили свое убежище и по вечерам оглашали сад своими трелями. Я помню хорошо ясный и теплый день, когда я отправился туда с женой, желая познакомить ее с писательницей, которой она так восхищалась. Было чрезвычайно жарко, и в нашем саду царила нерушимая тишина; но подходя к вилле мисс Клер, мы расслышали пенье жаворонка где-то из-за кустов и однообразное воркование голубей, рассуждающих между собой.

— Как здесь красиво, — сказала Сибилла, глядя через калитку в благоухающий сад, — гораздо красивее, чем в Виллосмире.

Нас впустили, и Мэвис, которая знала, о нашем посещении, не заставила нас долго ждать. Когда она вошла, в белом тонком платье, красиво облегавшем ее тонкий стан, с простым поясом вокруг талии, сердце мое болезненно сжалось. Миловидное безмятежное лицо, радостные, но глубокие задумчивые глаза, чуткий рот и, в довершение всего, безусловное выражение счастья, придававшее ее чертам что-то живое и чарующее, все это заставило меня понять в один краткий миг все, чем может быть женщина и чем она редко бывает! Прошло то время, когда я ненавидел Мэвис Клер, и когда я воспользовался анонимностью, чтобы нанести ей удар, а теперь, теперь я почти любил ее. Сибилла, высокая, стройная и красивая смотрела на мисс Клер с удивлением.

— Подумать, что вы знаменитая Мэвис Клер! — сказала она, с улыбкой протягивая руку. — Я слышала и знала, что вы не похожи на литераторшу, но все-таки не представляла себе вас такой, какая вы есть.

— Да, в Англии почти все писательницы стараются показать, что они пишут, засмеялась мисс Клер. — Но как я рада вас видеть, леди Сибилла. Когда я была маленькой, я часто смотрела, как вы играли в саду Виллосмир.

— И я тоже наблюдала за вами, — ответила Сибилла. — Вы постоянно плели венки из полевых цветов, которые собирали по ту сторону реки. Мне очень приятно, что мы соседи. Надеюсь, что вы будете часто приходить ко мне в Виллосмир.

Мэвис не ответила; она занялась чаем и подала нам обоим по чашке. Сибилла, которая все замечала, заметила, что мисс Клер ничего не ответила и ласково повторила свое приглашение:

— Вы придете, не правда ли? И чем чаще, тем лучше: мы должны быть друзьями.

Мэвис подняла голову и радостно улыбнулась.

— Вы не шутите? — сказала она.

— Шучу? — переспросила Сибилла, — нет, конечно же, нет!

— Как вы можете сомневаться в этом! — воскликнул я.

— Простите меня, что я поставила вам этот вопрос, — и Мэвис опять улыбнулась, — но видите ли, вы принадлежите к числу местной знати, а богатые люди обычно считают себя гораздо выше нас! Многие из них думают, что писатели принадлежат какому-то неприличному отродью! Меня это всегда забавляет. Несмотря на это, сознаюсь, что мой самый большой недостаток — гордость и упрямая любовь к независимости! Откровенно говоря, меня приглашали часто в так называемые большие дома, но каждый раз, когда я бывала в них, я сожалела об этом позже.

— Почему? — спросил я, — Вы делаете им честь, а не они вам.

— Они совсем так не думают, — продолжала мисс Клер. — Наоборот они считают, что снизошли до меня. Раз я завтракала у какой-то баронессы. Меня познакомили лишь с одним или двумя из числа гостей, остальные смотрели на меня, как на новую породу курицы или рыбы. Барон показал мне свой дом и сказал мне, сколько он заплатил за картины и фарфор, украшающие его стены; я улыбалась, слушая его, и восхищалась там, где надо было восхищаться. С того дня они меня не приглашали, и до сих пор я не понимаю, что я сделала, чтобы удостоиться их приглашения и что я сделала, чтобы они сразу отреклись от меня.

— Какие парвеню! — воскликнула Сибилла. — Положим, что и в аристократии встречаются невоспитанные люди, и я часто стыжусь, что принадлежу к этому сословию. Но что касается нас, могу вас уверить, что мы сочтем за честь иметь вас не только в качестве соседки, но и в качестве друга. Постарайтесь, если возможно, полюбить меня…

И Сибилла нагнулась к мисс Клер с чарующей улыбкой на красивом лице. Мэвис посмотрела на нее пристально, видимо любуясь ею.

— Как вы хороши, — сказала она откровенно, — должно быть вам это говорят нередко. И я не могу не присоединиться к общему хору. Для меня красивое лицо то же, что красивый цветок, я не могу не любоваться им. Красота — вещь божественная, и хотя мне всегда говорили, что некрасивые люди непременно xopoшиe, я этому поверить не могу! Природа обязана одарить красивое лицо красивой душой?

Сибилла, которая сначала улыбнулась комплименту, при последних словах густо покраснела.

— Не всегда, мисс Клер, — сказала она, опустив веки с длинными ресницами на свои блестящие глаза, — можно представить себе красивого демона, также легко, как красивого ангела!

— Пожалуй, — согласилась Мэвис, задумчиво глядя на мою жену. Потом внезапно повеселев, она прибавила:

— Конечно, вы правы; я также не могу представить себе безобразного демона, демоны бессмертны, а понятие о безобразии и бессмертии не вяжется. Положительное уродство принадлежит только человечеству, некрасивое лицо пятно в творении, пятно с которым мы можем примириться только ради того, что оно неминуемо погибнет. Со временем душа освободится от своей неприглядной оболочки и примет более красивый облик. Да, леди Сибилла, я буду приходить в Виллосмир, я не могу отказаться от наслаждения видеть вашу удивительную красоту как можно чаще.

— Вы мне льстите, — сказала Сибилла и, встав со своего места, подошла к мисс Клер и с свойственной ей любезностью, которая казалась искренней, но часто ничего не означала, ласково обняла ее за талию.

— Сознаюсь, что я люблю лесть от женщины. Мужчины говорят одно и то же всем, они скажут уродке, что она хороша, если это нужно для преследуемой ими цели. Но женщины редко признают друг в друге какие бы то ни было качества, внешние или скрытые, а потому когда одна из них удостаивает другую похвалы, это достойно примечания. Не покажете ли вы нам ваш рабочий кабинет?

Мэвис охотно согласилась, и мы прошли в мирное святилище, где председательствовала мраморная Минерва и где Трикси и Император блаженно почивали. Собаки дружелюбно встретили и меня и мою жену. Сибилла начала ласкать огромного сенбернара. Глядя на нее, Мэвис внезапно обратилась ко мне с вопросом:

— Где ваш друг, который был с вами при первом вашем посещении?

— Князь Риманец? Он в Петербурге, но через две или три недели, он обещался вернуться в Англию и погостить у нас.

— Какой он странный, — задумчиво заметила мисс Клер. — Помните, как мои собаки возненавидели его? Император никак не мог успокоиться, даже два или три часа после вашего ухода.

И в нескольких словах, она рассказала Сибилле, как сенбернар бросился на Лючио.

— Некоторые люди питают необъяснимую антипатию к собакам, — заметила Сибилла, — и собаки чуют это недружелюбное к ним чувство и отвечают тем же. Но мне казалось, что князь Риманец питает ненависть лишь к женщинам.

И она засмеялась как бы с досадой.

— К женщинам? — повторила Мэвис, — неужели князь ненавидит женщин? В таком случае он хороший актер, так как со мной был удивительно любезен и ласков.

Сибилла пристально посмотрела на мисс Клер, потом сказала:

— Может быть, потому, что он понял вас, понял, что вы не принадлежите общему типу современных женщин. Конечно, князь всегда вежлив с нами, но вежливость служит ему лишь маской, чтобы прикрыть чувства совсем иного рода.

— Вы это заметили, Сибилла? — спросил я с легкой улыбкой.

— Надо быть слепой, чтобы этого не заметить, — ответила она, — однако, я не виню его за его ненависть. Мне кажется, что это придает ему что-то еще более интересное и привлекательное.

— Князь ваш большой друг? — спросила Мэвис, не глядя на меня.

— Мой самый близкий и дорогой друг, — ответил я стремительно. — Я обязан князю многим, и никогда не смогу отплатить ему его услуги достойно. Наконец, благодаря ему я имел счастье познакомиться с моей женой. Я сказал эти слова игриво и не задумываясь, но успел проговорить их, как что-то вроде неприятного воспоминания кольнуло меня.

Да, это была правда. Моему другу Лючио, я обязан был за несчастье, страх, унижение и стыд иметь в виде неразлучной подруги жизни такую женщину, как Сибилла. Я чувствовал, что голова начинает кружиться, что мне делается дурно и бессильно опустился в кресло, предоставив обеим женщинам возможность выйти с собаками в сад, облитый ярким солнцем. Я проводил их глазами, мою жену, высокую, стройную, одетую по последней моде, и Мэвис, маленькую, худенькую, в мягком белом платье с развевающимся поясом, одна была чувственна, другая духовна, одна низка и скверна в своих стремлениях, другая чиста и полна высших благородных целей; наконец, первая олицетворяла физически совершенного животного, другая одухотворенную прелестную фею. Глядя на них, я начал ломать себе руки, недоумевая, как я мог сделать столь необдуманный выбор. Со свойственным эгоизмом и самоуверенностью я был убежден в эту минуту, что если бы захотел, мог бы жениться на Мэвис Клер. Ни одной минуты я не подумал, что в данном случае мое богатство не помогло бы мне. Что я мог столь же удачно сорвать звезду с небес, как заполучить согласие женщины, которая читала меня насквозь и навряд ли сошла со своего интеллектуального престола, чтобы разделить со мной мои деньги. Я взглянул на спокойный облик Минервы, и глаза мраморной богини посмотрели на меня с каким-то холодным презрением, на стены, украшенные мудрыми афоризмами, мыслями, напоминавшими мне об истинах, которых признать я не хотел.

Понемногу мой взор перешел к углу, где стоял письменный стол: тут теплилась небольшая лампадка. За лампадкой, на фоне пунцового бархата висело большое Распятие из белой слоновой кости, а под Распятием на серебряной этажерке, стояли песочные часы, в которых песок медленно переливался; этот маленький храм был украшен следующей надписью: «Теперь подходящее время». Слово «теперь» было написано более крупными буквами, чем остальные, и очевидно, составляло нечто очень важное для писательницы, не теряя ни единой минуты, следовало работать, молиться, любить, надеяться, благодарить Бога и радоваться жизни и все это «теперь», не жалея прошлого и не боясь будущего, а просто исполняя хорошо то, что следовало исполнить, предоставляя все остальное воле Божией. Я встал с чувством беспокойства… Вид Распятия почему-то раздражал меня… И я пошел за женой и мисс Клер. Они рассматривали клетку сов. Услыхав мои шаги, Сибилла обернулась с радостным улыбающимся лицом.

— У мисс Клер очень решительные суждения, Джеффри, — сказала жена, — и она не так очарована князем Риманцом, как большинство людей. Откровенно говоря, мисс Клер только что призналась мне, что совсем его не любит!

Мэвис покраснела, но прямо и бесстрашно посмотрела на меня.

— Я знаю, что не следует высказывать своего мнения, — пробормотала она, — и что вообще я слишком откровенна. Прошу вас простить меня, мистер Темпест. Вы говорили, что князь ваш лучший друг. Уверяю вас, что сначала, он произвел на меня самое благоприятное впечатление… Но потом, когда я вдумалась в него, пришла к убеждению, что он совсем не такой, каким кажется.

— Он это и сам говорит, — засмеялся я. — Действительно в нем есть что-то таинственное, и он обещался когда-нибудь дать мне объяснение этого. Однако я жалею, мисс Клер, что князь вам не нравится, тем более что вы ему нравитесь.

— Может быть, при более близком знакомстве, мое мнение изменится, — тихо сказала Мэвис, но теперь… Однако не будем говорить о нем — я чувствую себя бесконечно виноватой перед вами, так как и вы леди Сибилла любите князя. Не знаю почему, но я казалась совсем против воли.

Ее мягкие глаза приняли встревоженное выражение и, чтобы прекратить этот разговор, я спросил ее, пишет ли она что-нибудь новое?

— Да, пишу. — ответила она. — Мне нет времени лениться. Публика очень доброжелательно относится ко мне и, прочитав одну книгу, немедленно требует другую, а потому я постоянно занята.

Мы пошли по направленно калитки, так как нам уже была пора уходить.

— Не позволите ли вы мне посещать Вас почаще? — внезапно спросила моя жена ласковым голосом, — я была бы так счастлива поговорить с вами.

— Когда угодно, после часа, — любезно ответила писательница. — Утро принадлежит богине, властнее даже красоты, а именно, работе.

— Вы никогда не пишете ночью? — спросил я.

— Никогда. Зачем я буду переделывать законы природы, Я убеждена, что это не повело бы к добру. Ночь предназначена для сна, и я с благодарностью посвящаю ее отдыху.

— Однако есть писатели, которые способны работать только по ночам, — заметил я.

— Я не верю в художественность их произведений, — сказала Мэвис, — я знаю, что некоторые прибегают к вину, к шуму и полуночным часам для вдохновения. Но я этим способам не доверяю. Утро, с отдохнувшим умом — вот что нужно для литературного труда. Конечно, если вы хотите написать книгу, могущую прожить более одного сезона.

Мисс Клер проводила нас до калитки и остановилась… большой сенбернар прижался к ней, над ее головой душистые розы медленно качались…

— Во всяком случае, работа приносит пользу, — заметила Сибилла, глядя на нее каким-то пытливым, почти завистливым взглядом. — Вы кажетесь вполне счастливой.

— Я действительно счастлива, — ответила Мэвис с улыбкой, — мне ничего не остается желать, разве только, чтобы я умерла также мирно, как живу.

— Надо надеяться, что ваш смертный час еще далек, — сказал я торопливо.

— Благодарю вас за желание, — и она подняла на меня свои ласковые, задумчивые глаза, — но я лично ничего не имею против смерти, лишь бы она нашла меня готовой.

Она приветливо кивнула нам вслед; мы прошли некоторое время в полном молчании. Наконец Сибила заговорила.

— Я вполне понимаю ненависть, которую некоторые люди испытывают к мисс Клэр. Мне кажется, что и я сама начинаю ее ненавидеть.

Я остановился и посмотрел на жену в изумлении.

— Вы начинаете ее ненавидеть? Но как… почему?..

— Неужели вы так слепы, что не видите почему? — и знакомая насмешливая улыбка заиграла в углах ее рта. — Потому что она счастлива; потому что в ее жизни нет ничего скрытного, и потому что она смеет быть довольной своей судьбой. Но как это сделать? Она верит в Бога и верит, что все, что Он приказывает, хорошо и правильно. С такой верой она неуязвима и будет счастлива даже на чердаке с коркой черствого хлеба. Я ясно вижу, что чем она добилась популярности, она так уверена в тех теориях, которые проповедует; чем можно ей повредить? Положительно ничем! Но я понимаю, что критики готовы растерзать ее. Да и я сама, не занимаясь критикой, с радостью убила бы ее за то, что она не похожа на остальных женщин.

— Как вы непоследовательны, Сибилла, — воскликнул я в негодовании. — Вы восторгаетесь книгами Клэр, всегда восторгались ими, вы просили ее быть вашим другом и почти одновременно выражаете желание убить ее или причинить ей какое-нибудь горе. Сознаюсь, я вас не понимаю!

— Разумеется, Вы не можете! — спокойно ответила она, и ее глаза глядели на меня со странным выражением, когда мы остановились на минуту под тенью каштана прежде, чем войти в наш парк. — Я никогда не предполагала, что Вы можете, и, непохожая на заурядную «непонятную» женщину, я никогда не винила тебя за Ваше нежелание понять. Я сама иногда не понимаю себя, и даже теперь я не вполне уверена, что безошибочно определила глубину или ограниченность моей натуры. Но по отношению к Мэвис Клер, разве Вы не состоянии себе представить, что зло может ненавидеть добро? Что отъявленный пьяница может ненавидеть умеренного гражданина? что отверженная может ненавидеть невинную девушку? и что, возможно, я, читая жизнь, как я ее читаю, и находя ее отвратительной в ее проявлениях, не веря совершенно ни мужчинам, ни женщинам, и лишенная всякой веры в Бога, — могу ненавидеть? Да, ненавидеть!

И она захватила в горсть поблекшие листья и разбросала их у своих ног.

— Ненавидеть женщину, которая находит жизнь прекрасной и признает существование Бога, которая не принимает участия в наших общественных обманах и злословиях, и которая, вместо моей мучительной страсти к анализу, обеспечила себе завидную славу и уважение тысяч людей, связанная с невозмутимым довольством! Чего-нибудь да стоило бы, чтобы такую женщину сделать несчастной — хоть один раз в жизни, но быть такой, как она, это — невозможно!

Она отвернулась от меня и медленно пошла вперед. Я последовал за ней в горестном молчании.

— Если Вы не хотите быть ее другом, Вам следовало так ей и сказать, — вымолвил я. — Вы слышали, что она говорила относительно притворных уверений в дружбе?

— Слышала, — сумрачно ответила она. — Она умная женщина, Джеффри, и Вы можете довериться ей, чтобы разгадать меня.

При этих словах я поднял глаза и прямо взглянул на нее. Ее чрезвычайная красота становилась для меня почти мучением, и с внезапным порывом отчаяния я воскликнул:

— О Сибилла, Сибилла! Зачем Вы такая?!

— Ах, зачем, в самом деле?! — откликнулась она, насмешливо улыбнувшись. — И зачем, будучи такой, я родилась графской дочерью? Если бы я была уличной шлюхой, я была бы на своем месте, обо мне писали бы драмы и романы, и я могла бы сделаться такой героиней, что все хорошие люди плакали бы слезами радости от моего великодушия в поощрении их пороков. Но как графская дочь, порядочно вышедшая замуж за миллионера, я — ошибка природы. Иногда природа делает ошибки, Джеффри, а когда она делает их, они обыкновенно непоправимы!

В это время мы дошли до нашего парка, и я в убийственном настроении брел рядом с ней через луг по направлению к дому.

— Сибилла, — сказал я, наконец, — я надеялся, что Вы и Мэвис Клер могли сделаться друзьями.

Она засмеялась.

— Я полагаю, что мы будем друзьями, но ненадолго: голубка неохотно входит в компанию с вороном, а образ жизни и прилежные привычки Мэвис Клер будут для меня нестерпимо скучны. Притом, как я сказала раньше, она как умная и глубокомысленная женщина слишком прозорлива, чтобы не разгадать меня с течением времени. Но я буду притворяться, пока могу. Если я стану разыгрывать роль «владетельной леди» или «покровительницы», то, конечно, она меня не пожелает ни на минуту. Мне предстоит более трудная роль — роль честной женщины!

Опять она засмеялась злым смехом, заледенившим мою кровь, и медленно прошла в дом через открытую дверь гостиной. И я, оставшись один в саду, среди роз и деревьев, почувствовал, что прекрасное поместье Виллосмир вдруг сделалось безобразным, лишилось всех своих прежних прелестей, и было лишь убежищем для отчаяния, убежищем для всевластного и всегда победоносного духа зла.

Глава двадцать восьмая

Одно из самых странных проявлений нашей странной жизни состоит во внезапности некоторых событий, приносящих разрушение там, где царил мир; безнадежный разгром, где все было спокойно и безопасно. Как толчок землетрясения, шумные приключения падают в рутину обыденной жизни, разрушая надежды, разбивая сердца и превращая удовольствия в и пепел горького отчаяния. И это разрушающее счастье случается нередко в минуту кажущегося благополучия, без всяких предупреждений, с жестокостью нежданной бури в пустыне. Мы постоянно видим это. Во внезапном исчезновении из общества лиц, которые до тех пор высоко держали головы и считали себя примерами для всех, видим это в неожиданном падении великого государственного деятеля, который сегодня всемогущ, а завтра бессилен помочь даже самому себе…. благодаря этому совершаются огромные перемены с такой головокружительной быстротой, что невольно понимаешь те религиозные секты, которые в дни благоденствия покрывают себе головы пеплом и молят Бога приготовить их к предстоящим дням несчастья. Умеренность стоиков, которые считали безнравственным радоваться и горевать и старались держаться среднего пути, не предаваясь ни веселью, ни отчаянию, конечно, весьма похвальна. Но я неудовлетворенный в своих сердечных потребностях, был, однако, весьма доволен своим материальным положением и окружающей меня роскошью, я наслаждался всевозможными удобствами жизни и старался заглушить в них свое тайное горе; благодаря этому с каждым днем я делался все более и более материальным, любил телесный покой, изысканную еду, редкие вина и со дня на день терял даже желание к умственному труду. Мало-помалу я приучил себя терпеть и даже понимать развратную сторону характера моей жены. Положим, я уважал ее меньше, чем турок уважаете, любовницу в своем гареме, но как турок, я находил некоторое грубое наслаждение в сознании, что ее красивое тело принадлежит мне, и это чувство и животная страсть, вызываемая им, удовлетворяли меня. Итак, на краткое время, сонное довольство сытого во всех отношениях животного, усыпляло меня, я думал, что ничто как колоссальное банкротство всей страны не может поколебать моего состояния и что поэтому мне не надо утруждать себя чем бы то ни было полезным, а просто жить, есть и веселиться, как советовал Соломон. Умственная деятельность была парализована во мне; мысль взять перо, чтобы писать и сделать другую попытку к славе, теперь больше никогда не приходила мне в голову; я проводил дни, распоряжаясь слугами и находя некоторое удовольствие тиранить садовников и грумов и вообще важничать, а вместе с тем принимая благосклонный и снисходительный вид — милость для всех, состоящих у меня на службе!

Я великолепно знал, что требовалось от меня и не даром изучил образ жизни богатых людей: я знал, что миллионер никогда не чувствует себя столь доброжелательным, как когда он расспрашивает кучера про здоровье его жены и приказывает выдать из конторы два фунта стерлинга на родившегося ребенка. Щедрость и великодушие их почти всегда сводится к этому и если бывало, я встречал маленького сына моего привратника в отдаленной части парка и награждал его шестью пенсами, то чувствовал, что, по меньшей мере, заслуживаю престол по правую сторону Всевышнего, до такой степени я умилялся перед собственной добротой.

Сибилла, однако, не следовала моему примеру и не играла роли благотворительницы. Она положительно ничем мне помогала нашим бедным соседям; как-то раз священник при ней сознался, что между прихожанами было мало нужды, благодаря постоянной щедрости мисс Клер и с того момента, Сибилла ни разу не предложила своей помощи. Изредка она отправлялась в Коттедж Лилий и оставалась там около часа, время от времени прелестная писательница приходила к нам пить чай или обедать, но даже я, поглощенный собственным эгоизмом, не мог не заметить, что Мэвис как бы стеснялась во время этих посещений. Само собой, разумеется, что она всегда была мила и приветлива, и единственные минуты, когда я отчасти забывал себя и свои личные интересы были те, которые она проводила с нами. Однако мисс Клер казалась озабоченной, и в ее откровенных глазах являлось вопросительное болезненное выражение, когда она смотрела на очаровательную красоту Сибиллы. Я придавал мало значения этим пустякам, боясь утерять хоть одну минуту физического покоя и наслаждения. Я понимал, что единственный способ сохранить аппетит и здоровье, это прежде всего уничтожить голос совести и сердца: тревожиться участью других, значило изводиться зря во вред собственного пищеварения, и я знал, что ни один богач не рискнет испортить свое здоровье ради блага ближнего. Пользуясь окружающими меня примерами в высшем обществе, я старательно берег свое пищеварение и с крайней щепетильностью относился к тому, что им подавали к обеду; с такой же щепетильностью я относился к туалетам жены, я хотел видеть ее красоту в рамках роскоши и изящества и критически наслаждался ею, как наслаждался бы блюдом трюфелей или редкой дичи. Слова Евангелия никогда не вспоминались мне: «кому много дано, от того много и потребуется». Пожалуй, в то время я их и не знал. Книга, с содержанием которой я менее всего был знаком, конечно, был Новый Завет. И пока я добровольно оглушал голос своей совести, голос, который изредка советовал мне избрать более благородный способ жизни, тучи собирались и готовились разразиться надо мной с той ужасающей внезапностью, которая всегда поражает нас, не желающих примечать приближение и приметы грозы. Итак, мы всегда удивлены смертью, несмотря на то что это самый обыденный факт нашего существования… К половине сентября мои избранные гости, в числе коих были наследник Престола, посетили Виллосмир и погостили около недели. Само собой разумеется, когда принц делает честь посетить простого смертного, он выбирает если не всех, то большую часть гостей, которые приглашены одновременно с ним. В этот раз он сделал так же, и я был поставлен в неловкое положение видеть у себя людей, которых я раньше не встречал, и которые с наглостью характеризующею немало лиц аристократии, смотрели на меня, лишь как на человека с миллионами, обязанного исполнять их прихоти; они обращали внимание только на Сибиллу, которая по праву рождения принадлежала к их касте, меня же, несмотря на то, что я был хозяином, они вполне игнорировали. Однако честь принять у себя королевскую особу в то время удовлетворяла меня и ради этого я был готов терпеть все дерзости и бестактности тех высокопоставленных лиц, которые свободно пользовались изысканностью и роскошью моего приема. Из всех посетителей Виллосмира, единственный, кому было приятно услужить, был сам принц, и наряду с постоянными раздражениями, причиненными мне другими, я положительно отдыхал духом, когда старался угождать ему, так как он был всегда изысканно вежлив, как подобает каждому джентльмену. Со свойственной ему простотой, принц отправился однажды в Коттедж Лилий и вернулся оттуда в самом прекрасном настроении духа, с одушевлением говоря о мисс Клер, и о ее литературных успехах. Я хотел пригласить Мэвис к нам во время пребывания принца, так как был убежден, что он не вычеркнет ее имени из представленного ему списка гостей, но писательница сама отказалась, прося меня не настаивать на этом.

— Я очень люблю принца, — созналась она, — почти все, которые с ним знакомы, любят его; но я не люблю тех, которые его окружают. Вы простите меня за откровенность. К тому же я очень дорожу своей независимостью и не желала бы, чтобы могли подозревать меня в желании злоупотребить добродушием принца. — И благодаря этому решению, мисс Клер совсем не выходила из своих владений, пока у меня гостили высокие особы; результатом этой скромности и было неожиданное посещение ее принцем.

Как мы не надеялись, что князь Риманец к этому времени удостоить нас своим присутствием, но он не приехал. Лючио телеграфировал нам из Парижа, что задержан делами, а после телеграммы мы получили от него следующее характерное письмо:

«Дорогой Темпест! Вы очень добры, что хотите включить меня, вашего дорого друга, в число гостей, приглашенных одновременно с наследным принцем. Но королевские особы мне надоели. Я знавал их в таком количестве, что начинаю находить их общество весьма однообразным.

Их положения всегда одинаковы, всегда были одинаковы со времен сильного и мудрого Соломона до наших благословенных дней царствования Виктории Королевы и Императрицы. Перемена нужна человеку, по крайней мере, она нужна мне. Единственный монарх, который очаровал мое воображение, это Ричард, Львиное Сердце, было что-то выдающееся и оригинальное в этой личности; невольно чувствуешь, что снам стоило бы поговорить. Карл Великий — тоже, пожалуй, не лишен некоторых качеств, — но что касается остальных…

Все ваше время пойдет на увеселение гостей, задача трудная, так как, кажется, нет того удовольствия, которого они бы не испробовали и которое им не надоело, очень жалко, что не могу выдумать для вас ничего нового. Ее светлость герцогиня Р. очень любит, чтобы четыре дюжих джентльмена, держа углы крепкой скатерти, качали ее на ней перед сном; ее положение и сан герцогини мешают ей явиться на подмостках кафе шантана, а вышеуказанный детски-невинный способ позволяет ей показывать ноги, которые по ее мнению, слишком красивы, чтобы их прятать. Леди В., имя которой я вижу в вашем списке, не прочь и пошулерничать в картах; советую Вам поощрить ее в этом, так как, если ей удастся заплатить счет своей портнихи тем, что она выиграет в Виллосмире, она станет Вашим другом и будет вам полезной с социальной точки зрения… Многоуважаемая мисс Ф., которая пользуется репутацией крайней нравственности, жаждет по неотложным причинам выйти как можно скорее за лорда Н., — если вы можете подвинуть дело настолько, чтобы помолвка официально состоялась до возвращения матери барышни из Шотландии, то вы сослужите ей великую службу и избавите общество от лишнего скандала… Чтобы занять мужчин, я предлагаю охоту, игру в баккара, и бесконечное количество сигар. Принца вы можете не занимать: он достаточно умен, чтобы занять себя сам, глядя на происходящую рядом с ним комедию. Он тонкий наблюдатель и должно быть черпает бесконечное удовлетворение в изучении своих близких, изучил же он их достаточно, чтобы весьма удачно занять даже престол Англии. Я говорю даже, так как в данную минуту, это самый великий престол мира. Принц знает и понимает все: он втайне смеется над скатертными забавами герцогини Р., игорной страстью леди Б. и нервным целомудрием мисс Ф. И ничто не может так понравиться ему, как отсутствие лжи, истинное гостеприимство и простота речи… Помните это и верьте в благонамеренность моего слова. Я глубоко уважаю принца Валлийского и ради этого уважения не хочу навязывать ему своего присутствия. Я приеду в Виллосмир, когда ваши царские приемы будут окончены. Передайте мое уважение вашей прекрасной супруге леди Сибилле.

Ваш, (на сколько вы пожелаете),

Лючио Риманец».

Прочитав это письмо, я засмеялся и показал жене, которая не засмеялась. Сибилла прочитала его с таким вниманием, что даже удивила меня; на лице ее выразилась досада.

— Как князь презирает всех нас, — сказала она медленно. — Какая скрытая насмешка в его словах! Вы это заметили?

— Лучио всегда был циником, — сказал я равнодушно, — от него нельзя другого требовать.

— Он будто бы изучил всех женщин, который приезжают к нам, — продолжала Сибилла задумчиво, — он читает их мысли и знает их намерения издалека.

Ее брови сдвинулись, и она погрузилась в раздумье. Я этому не придал особого значения, так как был сильно занят приготовлением к приезду принца.

И как я уже говорил раньше, принц приехал и прошел через всю программу, выдуманную для его развлечения и уехал, вежливо поблагодарив нас за оказанный ему прием. Когда разъехались и остальные гости, и мы опять остались вдвоем с женой, какая-то страшная тишина, и опустошение наступило в доме, словно бесшумные предвестники приближающейся беды.

Сибилла, кажется, ощущала то же, что и я, и хотя мы друг другу не доверяли своих тайн, я видел, что она находилась под таким же тяжелым необъяснимым гнетом, как и я. Она стала чаще отправляться в Коттедж Лилий и возвращалась с этих посещений, как мне казалось, в более мягком настроении, ее голос звучал ласковее, ее глаза были нежнее и задумчивее. Однажды вечером, она внезапно сказала:

— Я начинаю думать, Джеффри, что в жизни есть что-то хорошее, если бы я только могла это понять; к сожалению вы последний человек, могущий помочь мне в этом.

Я сидел в кресле у открытого окна и курил; услыхав ее слова, я быстро обернулся и посмотрел на нее не без чувства удивления и негодования.

— Что вы хотите сказать, Сибилла? — спросил я. — Неужели вы не знаете, что я имею сильнейшее желание видеть вас только с лучшей стороны; многие из ваших идей всегда были мне противны…

— Остановитесь, — проговорила она быстро, и её глаза зловеще засверкали… — Мои идеи были вам противны, говорите вы? Но что сделали вы, вы, мой муж, чтобы изменить их? Разве у вас не те же низкие страсти, как у меня? И разве вы не удовлетворяете их. Что я в вас вижу, с чего я могла бы взять пример? Вы здесь хозяин, и вы высказываете свою власть со всей наглостью, которою только может вам внушить ваше богатство. Вы бодрствуете, пьете и спите; приглашаете ваших знакомых только чтобы удивить их той роскошью, в которой вы живете, читаете и курите, стреляете и ездите верхом, вот и все; вы самый заурядный человек; в вас нет ничего исключительного. Разве вы даете себе труд узнать, что во мне творится? Стараетесь ли вы, силой и трепетом искренней любви, поставить передо мной более благородные цели, чем те, которые сознательно или бессознательно я всосала в себя с самого детства; стараетесь ли вы придвинуть меня, страстную, ошибающуюся женщину, к тому свету, о котором я мечтаю, к свету веры и надежды, в котором я могла бы найти покой? — И, внезапно спрятав голову в подушки кушетки, на которой она сидела, она разразилась потоком неудержимых слез.

Я вынул сигару изо рта и беспомощно посмотрел на нее. Это был послеобеденный час, и вечер стоял мягкий и тихий; я съел много, выпил немало и чувствовал себя вялым, почти сонным.

— Что с вами, Сибилла? — пробормотал я, — у вас должно быть истерика…

Она вскочила с кушетки; слезы ее остановились, как будто ярко вспыхнувшая краска в ее щеках сожгла их, и дико засмеялась.

— Конечно! — воскликнула она, — у меня истерика! И ничего другого! Это объясняет все, что может произойти с женщиной! Женщина не имеет права волноваться… И все излечивается нюхательной солью. У нее горе! Пустяки, разрежьте шнуровку ее корсета! Отчаяние и чувство греховности угнетают ее! Тоже пустяки: смочите ей виски туалетным уксусом! Женщина — игрушка; игрушка, которая может, однако, сломаться; но когда она ломается, отбросьте ее, киньте в сторону; не стоит склеивать столь хрупкую безделицу!

Она остановилась, внезапно задыхаясь и, раньше, чем я мог собрать мысли и найти слово, чтобы ответить eй, высокая тень появилась в отверстии окна и послышался знакомый голос:

— Можно мне воспользоваться правами дружбы и войти без доклада?

Я быстро вскочил.

— Лючио! — воскликнул я, хватая его за руку.

— Нет, Джеффри, — сказал Риманец, отстраняя меня и подходя к Сибилле, которая стояла неподвижно около кушетки. — Леди Сибилла, принимаете ли вы меня?

— Можете ли вы спрашивать об этом? — сказала она с очаровательной улыбкой и голосом, в котором пропали вся жестокость и возбуждение. — Вы более, чем желанны! — Она подала ему обе руки, которые он почтительно поцеловал. — Вы не можете себе представить, как я желала снова вас увидеть!

— Прошу прощения, Джеффри, за мое внезапное появление, — Можете ли вы спрашивать об этом? — сказала она с очаровательной улыбкой и голосом, в котором пропали вся жестокость и возбуждение. — Более, чем желанны! — Она подала ему обе руки, которые он почтительно поцеловал. — Вы не можете себе представить, как я желала снова вас увидеть! обернулся ко мне Лючио, — но отправившись пешком со станции и идя по вашей великолепной аллее, я был так поражен красотой и мирной тишиной этой местности, что решил пройти через сад, в надежде где-нибудь встретить вас… И я был вознагражден. Я застал вас наедине, наслаждающихся обществом один другого, как самая счастливая чета в мире, и если бы я завидовал когда-нибудь земному счастью, то, конечно, завидовал бы вам.

Я быстро посмотрел на князя; он встретил мой взгляд спокойно и непринужденно, и я пришел к заключению, что он не слыхал истеричной вспышки моей жены.

— Вы обедали? — спросил я, подходя к звонку.

— Благодарю вас; да, ваш город угостил меня ужином, состоящим из хлеба, сыра и пива. Изысканные кушанья мне надоели, и поэтому все простое кажется мне вкусным. Вы выглядите очень хорошо, Джеффри; обижу ли я вас, если скажу, что вы потолстели и теперь похожи на настоящего помещика, намеревающегося страдать подагрой по примеру своих предков.

Я улыбнулся, но без особенного удовольствия: никогда не бывает приятно слышать, что вы потолстели в присутствии красивой женщины, на которой вы женаты каких-нибудь три месяца.

— А вот Вы весу не прибавили, — ответил я.

— Нет, — согласился князь, усаживаясь в кресло — излишняя толщина мне кажется прямо бедствием. Я бы хотел, как говорил многоуважаемый Сидней Смит, в жаркие дни сидеть при одних костях, или скорее сделаться бестелесным духом, как Ариель Шекспира, если бы это было возможно и позволено. Но, как вы похорошели от супружеской жизни, леди Сибилла.

Его глаза остановились на ней с восхищением; она покраснела и слегка сконфузилась.

— Когда вы приехали в Англию? — спросила она.

— Вчера; я прибыл на собственной яхте. Вы не знали, Темпест, что у меня яхта, непременно надо покатать вас на ней. У нее быстрый ход, и погода стояла благоприятная.

— Амиэль с вами? — спросил я.

— Нет; я оставил его на яхте. Я могу обойтись без него на один или два дня.

— Как один или два дня? — повторила Сибилла, — но вы не можете нас так скоро покинуть; вы обещались пожить у нас долго.

— Да! — и князь посмотрел на нее все с тем же выражением восхищения в глазах. — Но дорогая леди Сибилла, времена меняются, и я не уверен, что вы и ваш милый муж держитесь тех же желаний, как до вашего свадебного путешествия. Теперь вы, пожалуй, во мне не нуждаетесь?

И он вопросительно посмотрел на нас.

— Не нуждаемся? — воскликнул я. — Я всегда буду нуждаться в вас, Лючио. Вы лучший друг, которого я когда-либо имел и единственный, которым я дорожу. Верьте мне; вот вам моя рука.

Лючио пытливо посмотрел на меня, как бы желая прочитать мои мысли, потом обернулся к моей жене.

— И что говорит леди Сибилла? — спросил он мягким, почти ласковым голосом.

— Леди Сибилла говорит, — сказала она с улыбкой, и легкий румянец заиграл на ее щеках, — что будет горда и счастлива, если вы останетесь в Виллосмиpe, как можно дольше. Она также надеется, что, несмотря на Вашу репутацию ненавистника женщин, — тут Сибилла подняла свои чудные, глаза и прямо посмотрела на Лючио, — вы смилуетесь по отношению вашей хозяйки.

С этими словами и игривым кивком головы, она вышла в сад и остановилась в некотором отдалении от нас. Ее белые одежды заискрились в темном освещении осеннего заката. Лючио вскочил с своего места, посмотрел ей вслед и дружески хлопнул меня по плечу.

— Очаровательная женщина, — произнес он, как-то особенно мягко. — И я буду невежей, если не приму ее приглашения, мой милый Джеффри. Я вел безобразную чертовскую жизнь все это последнее время; пора мне угомониться, честное слово, пора! Мирное созерцание нравственного брака принесет мне пользу. Пошлите за моим багажом, Джеффри. И радуйтесь: я приехал и останусь долго.

Глава двадцать девятая

Последовало мирное время, время тихое, которое всегда предшествует грозе, а в человеческой жизни — несчастью. Но я этого не знал. Я отстранил все беспокоящие меня мысли и забыл все, кроме удовлетворения от возобновленных отношений с моим другом Лючио. Мы гуляли вместе, ездили верхом, проводили большую часть дня один с другим! Но, несмотря на то, что я посвящал своего друга во все, что интересовало меня, я не говорил ему о недостатках, которые я нашел в характере Сибиллы, не из чувства деликатности к своей жене, а просто, потому что знал, что Лючио ответит. Его любовь к насмешкам победит его дружбу, и он обратится ко мне с вопросом: «как, будучи сам несовершенным, я смею требовать совершенства от своей жены?» Но как большинство людей, я находил, что в качестве мужа могу делать все, что мне угодно, могу дойти до уровня животного, если желаю, но все-таки имею право требовать от жены незапятнанной чистоты. Однако я предугадывал, как Лючио отнесется к этому выражению грубого эгоизма, и с каким веселым смехом он встретит мои теории насчет нравственности женщин. Поэтому я и не позволил себе ни малейшего намека на счет моих отношений с женой и в его присутствие обращался с ней с изысканной любовью и уважением, несмотря на то, что Сибилла, кажется, негодовала на меня за эти публичные излияния. В обществе Лючио она была весьма странна, то весела до безумия, то грустна, то разговорчива, то молчалива, однако, никогда она не была, более очаровательной. Но как я был глуп и слеп все это время, как непонятлив! Поглощенный грубыми животными наслаждениями я не признавал тех скрытых сил, которые направляют частную жизнь, как и жизнь народов. Я смотрел на каждый возобновляющийся день почти так, как будто сам сотворил его и считал, что могу провести, как нахожу нужным, не принимая во внимание, что дни лишь белые листки в Божественной хронике, на которых мы ставим свои хорошие или дурные отметки для справедливого счета наших действий в день страшного суда. Если бы кто-нибудь и заикнулся мне об этой истине в то время, я послал бы его к черту, но теперь, когда я вспоминаю эти каждодневные белые листки, на которых я небрежно писал исключительно свое Эго, я дрожу и молюсь, сознавая что мне придется ответить за этот недостойный дневник…

Октябрь медленно и почти незаметно подходил к концу, и деревья приняли великолепные осенние цвета, огненно-красный и золотой. Погода оставалась ясной и теплой, и то, что французские канадцы поэтично называют «Летом всех Святых», дало нам светлые дни и безоблачные лунные вечера. Воздух был такой мягкий, что мы могли всегда пить послеобеденный кофе на террасе, выходящей на луг перед гостиной, и в один из этих отрадных вечеров я был заинтересованным зрителем странной сцены между Лючио и Мэвис Клер — сцены, которую я счел бы невозможной, если б я сам не был ее свидетелем.

Мэвис обедала в Виллосмире, она редко делала нам эту честь; кроме нее было еще несколько гостей. Мы пили кофе дольше обыкновенного, благодаря умному веселому разговору мисс Клер, которую все слушали с необыкновенным вниманием. Но когда полная золотая луна, показалась во всей своей зрелой прелести над верхушками деревьев, моя жена предложила прогулку в парк.

Все радостно согласились, и мы вышли вместе. Потом разделились группами и понемногу побрели в разные стороны. Я очутился один и повернул к дому, чтобы взять портсигар, оставленный мной на столе в библиотеке. Потом вышел из другой двери, прошел через лужайку и направился к реке, расстилавшейся вдали, как серебряная нитка. Я почти дошел до ее берега, когда внезапно услыхал звук голосов: один мужской, тихий и убедительный, другой женский, ласковый, сердечный, почти дрожащий. Я не мог ошибиться, и узнал сразу чудный тембр Лючио и мягкий выговор мисс Клер. Я так был удивлен, что невольно остановился. Неужели Лючио влюбился, подумал я и улыбнулся. Неужели этот ненавистник женщин пойман наконец и укрощен? И кем? Маленькой Мэвис, которая не была красива с обычной точки зрения, но, пожалуй, обладала чем-то другим, чем смогла привлечь горделивую беспокойную душу. Тут я невольно почувствовал что-то вроде ревности: из всех женщин мира Лючио выбрал именно Мэвис? Неужели он мог оставить ее в покое с ее иллюзиями, книгами и цветами? Оставить ее невредимой, под мудрым безучастным взором мраморной Минервы, коей холодно чело никогда не возгоралось приливом страсти? Что-то более сильное, чем любопытство заставило меня прислушаться к разговору, и я неслышно подошел ближе и стал под тенью большого дерева, откуда я мог остаться незамеченным и все видеть. Да, это был Риманец, он стоял неподвижно, со скрещенными руками на груди, и его темные, грустные глаза были устремлены на Мэвис, находящуюся в нескольких шагах и смотревшую на него с выражением не то страха не то очарования.

— Я просил вас, Мэвис Клер, — сказал медленно Лючио, — позволить мне услужить вам. У вас гений, редкое качество в женщине, и я бы хотел увеличить ваши успехи. Я не был бы тем, что я есть, если б я не попробовал убедить вас позволить мне помочь в вашей карьере. Вы небогаты; я мог бы показать вам, как это сделать. У вас великая слава, с чем я согласен, но у вас много врагов и клеветников, которые вечно стараются свергнуть вас с завоеванного вами трона. Я мог бы привести их к вашим ногам и сделать их вашими рабами. С вашей интеллектуальной властью, вашей личной грацией и дарованиями, я мог бы, если б вы позволили, руководить вами, дать вам такую силу влияния, какой ни одна женщина не достигала в этом столетии. Я не хвастун, я могу сделать то, что говорю, и более; и я не прошу с вашей стороны ничего, кроме безотчетного исполнения моих советов. Моим советам нетрудно следовать; многие находят это легким!

Выражение его лица, пока он говорил было чрезвычайно странное: оно было столь болезненно, — несчастно, столь встревожено, что можно было подумать, что предложение, которое он делает, ненавистно ему самому. А он лишь благородно предлагал писательнице добыть для нее славы и богатства! Я ждал с нетерпением ответа Мэвис.

— Вы очень добры, князь, — сказала она после краткого молчания. — Вы очень добры, интересуясь моей участью. Я не понимаю, отчего вы это делаете, для вас я так незначительна. Я, конечно, слышала от мистера Темпеста о вашем несметном богатстве и безграничном влиянии, и я убеждена, что ваши намерения благие, — но до сих пор я не одолжалась ни у кого, никто никогда мне не помогал, я помогала сама себе и предпочитаю продолжать также. Уверяю вас, я ничего не желаю кроме, конечно, спокойной смерти, когда настанет время умирать. Правда, я небогата, но богатства не ищу! Быть окруженной льстецами и нахлебниками, быть любимой за то, что у меня в кармане, а не за то, что у меня в душе, было бы для меня глубоким несчастьем. И я никогда не гналась за силой, разве только за силой заслужить любовь. Уверяю вас, что любовь у меня есть, многие любят мои книги и через них меня. Я чувствую эту любовь, хотя лично с этими людьми не знакома. Однако я так проникнута их симпатией, что невольно плачу им тем же. Их сердца отвечают моему сердцу… и большего я не желаю!

— Вы забываете ваших бесчисленных врагов, — сказал Лючио, угрюмо глядя на нее.

— Нет, я их не забываю; но я им прощаю. Они повредить мне не могут. Пока я сама не унизилась, никто меня не унизит. Моя жизнь раскрыта, и все могут видеть, как я живу и что делаю. Я стараюсь действовать хорошо. Некоторые люди, пожалуй, находят, что я действую плохо, мне это очень жаль и, если только мои ошибки исправимы, я буду рада исправить их. Нельзя жить в мире без врагов, в особенности если вы занимаете какое-нибудь видное положение — люди без врагов, никогда ничего из себя не представляют. Все, которым удается достать хоть маленькое независимое положение, должны ожидать злобную ненависть тех, которые ничего не достигли. Этих последних я жалею от души и, когда они пишут или говорят жестоко обо мне, я знаю, что только сплин и разочарование диктуют им злобу. Они повредить мне не могут, повторяю, я одна могу себе повредить.

Деревья тихо зашелестели, сухой сучек затрещал. И Лючио придвинулся ближе к мисс Клер. Легкая улыбка играла на его лице, улыбка мягкая, придающая сверхъестественный блеск его красивым смуглым чертам.

— Милый философ, — сказал он, — вы судите людей почти так же бесстрастно, как Марк Аврелий. Вы все-таки женщина, и одного не хватает в вашей жизни — величественного спокойного довольства, одного, перед чем философия исчезает и мудрость испаряется… Любви, Мэвис Клер, любви любовника, преданной и страстной, этой любви вам еще не удалось возбудить. Ни одно сердце не бьется на вашем сердце, и нежные руки не обнимают вас, вы одна! Мужчины большей частью боятся вас; так как они сами животные, они предпочитают, чтобы и их подруги были бы животными, и они завидуют вам, вашему проницательному уму, вашей спокойной независимости. Однако, что лучше? Обожание животного человека, или уединение на холодной вершине со звездами в качестве единственных друзей? Подумайте об этом; годы пройдут, и вы состаритесь. С годами ваше одиночество будет еще чувствительнее. Не удивляйтесь моим словам; но верьте мне, когда я говорю, что могу вам дать любовь, не свою любовь, так как я никого не люблю, но я могу привести к вашим ногам самых гордых людей мира, и они униженно будут просить вашей руки. Я предоставлю вам право выбора, и тот, которого вы полюбите, будет вашим мужем… Но что с вами? Отчего вы от меня отшатнулись?

Мэвис Клер действительно отшатнулась и смотрела на Лючио с ужасом…

— Вы пугаете меня, — бормотала она, и при лунном свете я заметил, что она страшно побледнела. — Такие обещания невероятны и невозможны! Вы говорите как будто вы не смертный человек. Я не понимаю вас, князь Риманец, — я никогда никого похожего на вас не встречала, и что-то во мне протестует против вас… Кто вы? И отчего вы говорите так странно? Простите меня, если я кажусь вам неблагодарной… но пойдемте домой… Я уверена, что, очень поздно… И мне холодно… Она задрожала и схватилась за низкую ветку дерева, чтобы устоять на ногах

Риманец остался неподвижен и глядел на нее в упор…

— Вы говорите, что моя жизнь одинока, — продолжила нехотя мисс Клер с какой-то тихой грустью в голосе, — и вы предлагаете любовь и брак, как единственные условия счастья для женщины. Вы, может быть, правы. Я не смею утверждать, что вы не правы. В числе моих знакомых и друзей много замужних женщин, но я не поменялась бы ни с одной из них. Я мечтала о любви, но потому что мои мечты не осуществились, еще не причина унывать. Если Бог желает оставить меня одной, я роптать не буду, и мое уединение далеко не одиночество. Работа хороший товарищ, к тому же у меня книги, цветы, птицы, я никогда не бываю одна. И я не сомневаюсь, что когда-нибудь исполню свой сон любви, если не в этой жизни, то в будущей. Я могу подождать.

И, проговорив последние слова, Мэвис подняла глаза к небесам, где несколько звезд тихо блестели на ее лице было выражение ангельской кротости и спокойствия, и Риманец придвинулся к ней с восторженным блеском в глазах.

— Да, вы можете подождать Мэвис Клер, — сказал он звучным голосом, в котором не слышалось больше ни малейшего оттенка грусти.

— Вы можете подождать. Но скажите мне одно, подумайте минуту, поймете ли вы меня? Можете ли вы вернуться к далекому прошлому, и увидеть в нем мое лицо, не здесь, a в другом мире? Подумайте, видели ли вы меня, когда давно, в сфере красоты и света, когда вы были Ангелом, Мэвис, а я не тем, что я теперь! Как Вы дрожите! Но не бойтесь, я не повредил бы вам за тысячу миров. Вам кажется, что я обезумел, я знаю, но я думаю о прошлом, безвозвратном прошлом, и я наполнен сожалениями, которые жгут мою душу сильнее огня. Итак, ни земное богатство, земная власть, ни земная любовь, не могут прельстить вас, Мэвис, а ведь вы женщина! В таком случае чудо. Вы такое же чудо, как капля неоскверненной росы, которая в своей окружности отражает лазоревое небо, потом впитывается в землю, принося влагу и жизнь тому месту, где она исчезает… Я ничего не могу сделать для вас; вы ничего не хотите, и мои услуги отвергаете! Но так как я не могу помочь вам, то вы должны помочь мне, — и, внезапно упав на колени, Лючио благоговейно взял руку Мэвис и поцеловав ее, — я прошу немного, только чтобы вы помолились за меня. Я знаю, что вообще вы молитесь, так что для вас это не будет затруднением. Вы верите, что Бог внимает вам и, глядя на вас, я тоже этому верю! Только чистая женщина может внушить веру мужчине. Помолитесь за меня, как за существо упавшее, которое стремится к благу, но достичь его не может, которое живет под гнетом наказания и хотело бы проникнуть в рай, но благодаря проклятой воле человека, присуждено к аду. Помолитесь за меня, Мэвис Клер, обещайте мне, что вы помолитесь. Этим вы поднимете меня на одну ступень ближе к славе, которую я утерял.

Я слушал, пораженный удивлением. Мог ли это быть Лючио, насмешливый, беспечный, циничный зубоскал, каким я так хорошо его знал? Был ли это действительно он — преклоненный, как кающийся грешник, опустивший свою гордую голову перед женщиной? Я видел, как Мэвис высвободила свою руку из его и смотрела на него вниз, испуганная, растерянная. Вскоре она заговорила нежным, однако дрожащим голосом:

— Если вы так горячо этого желаете, я обещаю: я буду молиться, чтоб странная и горькая скорбь, по видимому, снедающая вас, удалилась бы из вашей жизни.

— Скорбь! — повторил он, прерывая ее и вскакивая на ноги с жестом, проникнутым страстью. — Женщина, гений, ангел, кто бы вы ни были, не говорите об одной скорби для меня. У меня тысяча тысяч скорбей — нет, миллион миллионов, которые, как пламя, пылают в моем сердце и так глубоко сидят! Гнусные и мерзостные преступления мужчин, низкие обманы и жестокости женщин, бесчеловечная, лютая неблагодарность детей, презрение к добру, мученичество ума, себялюбие, скупость, чувственность человеческой жизни, безобразное кощунство и грех творений по отношению к Творцу — вот они, мои бесконечные скорби! Они держат меня в несчастии и в цепях, когда бы я хотел быть свободным. Они создают ад вокруг меня и бесконечную муку и совращают меня с пути истины, пока я не делаюсь тем, кем не могу назваться ни себе, ни другим. А между тем… вечный Бог мне свидетель… Я не думаю, чтоб я бы так же дурен, как самый дурной человек на земле. Я искушаю, но я не преследую; я предводительствую многими людьми, однако я действую так открыто, что те, кто следует за мной, делают это больше по своему выбору и свободной воле, нежели по моему убеждению.

Лючио приостановился, потом более мягким голосом продолжал:

— Вы, кажется, боитесь меня; но будьте уверены, что никогда у вас не было менее причин для страха. Вы чисты и правдивы; я преклоняюсь перед обоими качествами. Вы не желаете ни моей помощи, ни моих советов и мы сегодня расстанемся с вами навсегда!.. Никогда более Мэвис Клер, никогда, во все мирные дни вашей прекрасной довольной жизни, я не встречусь с вами и не нарушу вашего покоя, клянусь в этом перед небом!

— Но почему? — ласково спросила Мэвис и, подойдя к нему, тронула его руку, — отчего вы говорите с таким безжалостным самобичеванием? Какая темная туча заслонила ваш ум? Ведь в душе вы благородный, и боюсь, что я осудила вас напрасно… Вы должны мне простить… я вам не доверяла…

— И хорошо сделали, что не доверяли, — ответил Лючио и, схватив ее за обе руки, повернул лицом к себе и посмотрел на нее блестящими, как алмазы глазами:

— Ваш инстинкт направил вас верно. Ах, кабы было побольше таких людей, как вы, не доверявших мне и отталкивающих меня! Еще одно слово. Если когда меня не будет, вы нечаянно вспомните обо мне! Подумайте, что я достоин большей жалости, чем голодающий бедняга, ползущий по панели, так как у негра, пожалуй, есть надежда, а у меня ее нет! А когда будете за меня молиться (я требую с вас исполнения этого обещания), то молитесь за того, кто не смеет сам за себя молиться! Вы знаете слова: «не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого?» Сегодня вечером, вы были введены в искушение, хотя вы этого не знали. Ваша чистая душа избавила вас от лукавого. А теперь прощайте! В жизни я вас больше не увижу и в смерти тоже нет; хотя я посещал много смертных одров по приглашению умирающих, однако, на вашем, я присутствовать не буду. Может быть, когда ваша душа будет на границе, разделяющей свет от мрака, вы узнаете кто я, и вы поблагодарите Бога за то, что мы расстались сегодня, как мы расстаемся, навсегда!..

Он выпустил ее руки, и она отшатнулась, бледная испуганная. В темной красоте его лица было что-то сверхъестественное и жуткое. Глубокая тень омрачала его лоб, его глаза блистали, как живой огонь, и на губах блуждала улыбка полунежная и полужестокая. Странное выражение его лица внушило чувство страха даже мне, и я задрожал от холода, хотя воздух был тихий и теплый. Медленно и бесшумно Мэвис удалилась, оглядываясь с какой-то тревогой в грустных глазах, потом ее тонкий облик в белом одеянии исчез между деревьями. Я подождал, не зная, что делать, потом, решив вернуться к дому, если возможно незамеченным, я сделал шаг вперед… Внезапно голос Лючио раздался почти рядом со мной.

— Ну, что же? Вы все подслушали? Отчего же вы не вышли из-за тени этого дерева? Вы видели бы разыгравшуюся комедию более ясно.

Удивленный и сконфуженный, я выступил слегка вперед и пробормотал что-то вроде извинения.

— Вы только что были свидетелем положительно нехудожественной игры, — продолжал князь, зажигая сигару и холодно глядя на меня. — Вы знаете мою теорию, что мужчины и женщины покупаемы за известное количество золота: я хотел испытать мисс Клер. Она отвергла все мои выгодные предложения, как вы слышали, и я мог отретироваться, только упросив ее помолиться за меня! Что я и сделал в высшей степени художественно и драматично, надеюсь, вы не станете отвергать. Женщины с таким мечтательным идеалистическим темпераментом, всегда любят думать, что существуют мужчины, нуждающиеся в их молитвах.

— Но вы казались очень заинтересованным, — прервал я Лючио, досадуя, что меня поймали на «месте преступления».

— Ну, конечно, — ответил он, дружески беря меня под руку. — У меня были зрители. Два строгих критика драматического искусства слушали меня, я обязан был пустить в ход все свое умение.

— Два критика? — повторил я в удивлении.

— С одной стороны вы, с другой леди Сибилла. Леди Сибилла, как все модные красавицы ушла до апофеоза, чтобы не опоздать к ужину.

И князь весело, почти дико рассмеялся, я же чувствовал себя в высшей степени неловко.

— Вы верно ошибаетесь, Лючио, — сказал я, — признаюсь, я подслушал вас и виноват кругом… Но моя жена никогда бы не унизилась до того, чтобы…

— В таком случае это была лесная сильфида с длинным шелковым бриллиантами в волосах. — Пустяки, Джеффри, стоит ли огорчаться? Я покончил с Мэвис Клер, и она со мной. В любви я ей не объяснялся, а просто хотел позабавиться и испытать ее характер, он сильнее, чем я предполагал. Сражение кончено. Она никогда не пойдет моей дорогой, боюсь, что и я никогда не последую ее примеру.

— Честное слово, Лючио, — сказал я в раздражении, — ваше расположение духа с каждым днем делается страннее и непонятнее.

— Не правда ли? — согласился князь, как бы удивляясь самому себе, — вообще я любопытное животное. У меня богатство, и я его не ценю, власть, и я ненавижу ее ответственность. Одним словом, моя судьба меня не удовлетворяет. Но взгляните на огоньки вашего дома, Джеффри. Мы только, что вышли на лужайку перед домом, и здесь ясно виднелись электрические лампочки, освещающие гостиную. — Леди Сибилла там, очаровательная женщина, живет только, чтобы принять вас в свои объятия. Счастливый человек! Кто вам не завидует? Любовь… кто хочет, кто может жить без нее, кроме меня! Кто в Европе (в Японии этот обычай не существует) отказался бы от прелести поцелуя и всех других доказательств истинной любви? И любовь никогда не надоедает и пресыщения нег! Как я желал бы кого-нибудь полюбить.

— За чем же дело стало? — спросил я с деланным смехом.

— Я любить не могу, не способен на это. Вы слышали, что я говорил Мэвис Клер. Я могу заставить других влюбиться, но для меня земная любовь слишком низка, слишком кратка. Вчера ночью во сне (у меня иногда престранные сны) я увидал женщину, которую я мог бы полюбить; но это был Дух с глазами лучезарными как утро, и телом прозрачным, как огонь! Она пела упоительно и сладко, и я внимал ее песне и следил за ее полетом к облакам. Ее песнь была странная, и она сама была странная. Этот женский призрак, казалось, не замечал расстояния между Богом и физическим миром. Она, очевидно, не сознавала, преград, созданных человечеством, чтобы отстранить себя от Творца. Желал бы я знать, из какой непросвещенной среды она явилась?

Я посмотрел на Лючио почти с недоверием:

— Вы порой говорите так странно, о весьма сказочных несущественных вещах…

— Вы правы, — улыбнулся он. — Все, что существенно, касается лишь денег и нашего аппетита! Шире этого ничего быть не может. Но вы говорили о любви; мне кажется, что любовь должна быть вечна как ненависть. Вот вам в двух словах сущность моего религиозного верования: над вселенной правят две духовные силы: любовь и ненависть, вечная борьба между ними и делает жизнь беспорядочной… Только в день страшного суда будет известно, которая из них одержит победу. Я сам на стороне ненависти, до сих пор ненависть одержала все победы, о которых стоит говорить, а любовь так часто была измучена, что только один ее призрак остался на земле. В эту минуту, моя жена показалась в одном из окон гостиной. Лючио бросил свою недоконченную сигару.

— Ангел-хранитель манит вас, — сказал он, глядя на меня с выражением не то жалости, не то презрения, — пойдемте в дом.

Глава тридцатая

Как раз через одну ночь после странного свидания Лючио с Мэвис Клер, громовой удар предназначенный для разрушения и уничтожения всей моей жизни, упал с устрашающей внезапностью и без всякого предостережения. Несчастье грянуло в тот момент, когда я воображал, что вполне счастлив. Весь тот день, последний день моей гордости и самодовольства, я наслаждался жизнью, насколько было возможно. Сибилла внезапно превратилась в мягкую ласковую женщину, какой я ее еще никогда не видел, очарование ее красоты; и обхождения было направлено на меня, как будто мы еще не были женаты… Неужели все это было сделано, чтобы очаровать и победить Лючио? Об этом я, конечно, никогда не подумал, не воображал, что это возможно. Я лишь видел в своей жене очаровательницу, обладающую сладострастной, изысканной прелестью, женщину, к которой льнули даже ее одежды, как бы гордясь тем, что облекают столь изящное тело, существо коего каждый взгляд был чарующий, каждая улыбка восхитительна, коего голос мягкий и ласковый, казалось обещал мне глубокую бесконечную любовь, о которой до тех пор я и не мечтал! Часы пролетали на золотых крыльях. Сибилла, Лючио и я, мы достигли, как мне казалось, совершенного единства дружбы и взаимного понимания — этот последний день мы провели в лесу под роскошным кровом осенних листьев, через который солнце проникало розовато-золотистыми лучами. Лючио пел чудные романсы, что казалось листья дрожали, внимая столь восхитительному пению, ни одно облачко не затмило абсолютного совершенства и спокойствия этого дня. Мэвис Клер с нами не было, и я был рад этому. Последнее время я чувствовал, что ее присутствие было нечто вроде фальшивой ноты, нарушающей нашу гармонию. Я любовался ею, даже любил ее свысока, по-братски, но сознавал, что ее образ действий, не был похож на наш, что ее мысли были далеки от наших мыслей… В этом, конечно, я винил ее, находя, что она страдает литераторским эгоизмом… Я никогда не задумывался над собственным эгоизмом и гордостью, вытекающими из моего положения и богатства; перебирая это дело в уме, я решил, что Мэвис весьма милая женщина, богато одаренная литературными способностями, но так поразительно горда, что ей просто невозможно вращаться в высшем обществе, где требовалась некоторая доля преклонения, которую, между прочим, требовал и я. Беспредельно уважая собственное богатство, я никак не мог понять, что человек, который, как Мэвис, добывал себе независимость только собственным умственным трудом, имеет несомненно более права гордиться, чем тот, который получил свои миллионы по случайному наследству. К тому же литературное положение Мэвис все-таки внушило мне не малую долю зависти, когда я думало собственной неудаче на том же поприще. Благодаря всем этим причинам, я был рад, что в этот день ее не было с нами в лесу, конечно, если бы я обращал внимание на мелочи жизни, которые в большинстве случаев так важны, я вспомнил бы, что при последнем свидании, Лючио сказал мисс Клер, что больше в этом мире не встретится с нею, однако, я считал это словами, сказанными для эффекта, и не придавал им никакого глубокого значения.

И так, в блаженном спокойствии прошли последние двадцать четыре часа моего безмятежного счастья; я ощущал глубокое наслаждение в самом существовании и начал верить, что и будущее готовит мне еще неизведанные хранилища блаженства. Мягкое ласковое настроение Сибиллы, наряду с ее чрезвычайной красотой, предвещало конец нашим супружеским недоразумения; ее характер, ожесточенный и развращенный воспитанием, несомненно смягчится со временем и сделается женственным и прекрасным. Так размышлял я, сидя под тенью деревьев рядом с красавицей женой и слушая богатый голос моего друга Лючио, распевающего звучные, страстные песни. И солнце село, и ночь окутала природу своей густой пеленой на несколько часов… А меня навсегда…

Мы обедали в тот день поздно и, утомленные долгим пребыванием на воздухе, разошлись сравнительно рано. Последнее время я спал очень крепко; прошло несколько часов… И я внезапно проснулся, как от прикосновения невидимой руки. Я стремительно поднялся с подушек, лампадка бледно теплилась в углу, и в этом слабом свете я увидал, что Сибилла уже не лежала рядом со мной. Мое сердце как-то вздрогнуло, потом почти остановилось, предчувствие какой-то неожиданной беды охладило мне кровь. Я отодвинул шелковую драпировку постели и осмотрел комнату. Она была пуста. Потом быстро вскочив, оделся и пошел к двери, которая оказалась закрытой, но не на замок, как когда я ложился спать. Я открыл ее без шума и выглянул в коридор, но и тут никого не было. В нескольких шагах от дверей спальни спускалась дубовая лестница, ведущая в залу, которая в былые времена служила галереей для картин и музыкальной комнатой. Старинный орган еще вполне исправный занимал одну сторону этой комнаты. Его тусклые золотые трубы поднимались почти до потолка, другой конец был освещен большим овальным окном, какие встречаются в церквах, со старинными цветными стеклами, на которых были разрисованы жития святых. Осторожно подойдя к краю площадки, с которой видна была галерея, и, опираясь на перила, я посмотрел вниз и в первую минуту ничего не увидал, кроме вычурного рисунка паркета, освещенного луной. Потом внезапно, пока я еще размышлял, куда Сибилла могла деться в эту ночную пору, темная высокая тень упала на светлый пол, и послышался глухой шёпот… Мое сердце усиленно забилось, и я почувствовал, что задыхаюсь. Странные мысли и подозрения, в которых я признаться не хотел, охватили меня, и я начал тихо и бережно спускаться по винтовой лестнице. Когда моя нога коснулась последней ступени, я увидал картину, от вида которой чуть не лишился чувств. Я невольно отшатнулся и прикусил губы, чтобы воздержаться от крика… Передо мной, в полном лунном свете, который, проникая через радужные одежды святых, бросал кругом красные и синие пятна, стояла на коленях моя жена. На ней было что-то прозрачное, белое, едва скрывающее наготу ее холеного тела, — роскошные ее волосы в беспорядке спадали почти до пола, ее руки были сложены с мольбой и бледное лицо приподнято… Перед ней горделиво стоял Лючио. Я смотрел на обоих с сухими лихорадочными глазами, — что все это означало? Неужели она, моя жена вероломна, и он мой друг — изменник?

— Подожди, подожди, — бормотал я себе, — это верно опять комедия, как та, которая разыгралась с Мэвис Клер. Надо посмотреть и выслушать, что будет!

И, придвинувшись к стене, я облокотился на нее, едва переводя дыхание, и с жадностью ждал ее голоса и его голоса. Когда они заговорят, я узнаю, я сразу узнаю все! И я устремил на них свой взгляд и даже в эту минуту агонии не мог не удивиться страшному свету на лице Лючио, свету, которого нельзя было приписать отраженно луны, так как князь стоял спиной к окну. Что за причуда владела им в эту минуту? Отчего даже моему одурманенному взору он казался более человеком. Его бесспорная красота почему-то отталкивала… Весь его облик дышал чем-то демоническим! Но… тише, тише… Она, моя жена, заговорила… Я слышал каждое ее слово, слышал все и вытерпел все, и не упал в объятия смерти от бесконечного позора и отчаяния.

— Я люблю вас! — молила она, — Лючио, я люблю вас, и эта любовь убивает меня! Будьте милосердны; сжальтесь над моей страстью, полюбите меня один час, один краткий час! Вы видите, я прошу так мало. А потом делайте со мной, что хотите, пытайте меня, позорьте меня публично, прокляните меня перед небесами, мне все равно! Я ваша, душой и телом; я вас люблю!

Ее голос звучал безумно и страстно, я слушал, в ярости, но молчания не прерывал, так как каждый мой нерв был напряжен в ожидании ответа Лючио. Но вот, он засмеялся, тихо и насмешливо…

— Вы льстите мне, — ответил он, — я сожалею, что не могу ответить вам тем же.

Мое сердце радостно забилось… Я почувствовал и внезапное облегчение, и мне захотелось вторить презрительному смеху Лючио. Сибилла пододвинулась ближе к нему.

— Лючио, Лючио, — прошептала она. — Неужели у вас нет сердца? Как вы можете отвергать меня, когда я предлагаю вам самое себя, всю, как я есть? Неужели я вам противна? Сотни мужчин отдали бы свою жизнь, чтобы услышать слова, которые я говорю вам, но, для меня никто кроме вас не существует! Вы один мой кумир, дыхание моей жизни! Ах Лючио! Неужели вы мне не верите, неужели вы не понимаете, как глубоко, как бесконечно, я вас люблю!

Риманец повернулся к ней так резко, что даже испугал ее, тень презрения еще глубже легла на его красивом лице.

— Я знаю, что вы любите меня, — ответил он, и холодная улыбка, как молния засверкала в его глазах. — Я знал это всегда. Ваша презренная душа кинулась ко мне с первого взгляда, который я бросил на нее. Вы были лживы и развращены с самого начала и во мне вы признали своего властелина! Да, своего властелина, — повторил он, так как Сибилла вскрикнула, как ужаленная. Склонившись, он резко схватил ее обе руки. — Выслушайте правду о себе хоть раз от того, кто не боится высказать ее! Вы любите меня. Ваша душа и ваше тело принадлежат мне, если я захочу их взять! Вы вышли замуж с ложью на устах, вы перед Богом клялись быть верной вашему мужу, а в мыслях вы уже изменяли ему, по собственному желанию, вы превратили высокое таинство в богохульство и проклятие! Не удивляйтесь в таком случае, что вы прокляты! Я это знал, поцелуй, который я вам дал после свадебного обряда, возбудил, воспламенил вашу кровь и приковал вас ко мне. Вы бы сбежали от мужа в первую ночь, если бы я только этого потребовал и любил вас, как вы меня любите, конечно, если можно дать священное имя любви той жажде страсти и разврата, которая горит в ваших жилах. А теперь я отвечу на ваше признание, — и, держа ее за обе руки, князь посмотрел на нее с таким гневом в темном взоре, что внезапный мрак, казалось, упал на них.

— Я ненавижу вас. Да, вас и всех женщин, похожих на вас. Ибо вы развращаете мир, вы превращаете добро во зло, вы идете от глупости к преступлению, пользуясь соблазном вашего нагого тела и ваших глаз. Вы делаете из мужчин дураков, животных! Когда вы умираете, вы растлеваетесь; червяки кишат в ваших телах, доставлявших столько наслаждения стольким мужчинам. Вы в жизни не нужны и в смерти вы остаетесь ядом, я ненавижу вас всех! Я читаю вашу душу, как открытую книгу. На первом листке написано название, данное публично-развратным женщинам, но которое по праву принадлежит тем, которые, как вы, не ища даже предлога бедности, продают себя дьяволу.

Лючио резко остановился и хотел оттолкнуть ненавистную ему женщину, но Сибилла впилась в его руку, впилась с таким же упорством, как некогда проявляло ненавистное мне насекомое, найденное князем в гробнице египетской принцессы. А я, неподвижно стоя на том же месте, почувствовал глубокое уважение к Лючио за его откровенность, за храбрость, с которой он сказал этой развратной женщине, как на нее может смотреть честный мужчина.

Мой друг, мой больше, чем друг! Он был прав, он был честен; у него не было ни желания, ни намерения обмануть или обесчестить меня! Мое сердце наполнилось благодарностью к нему и еще каким-то чувством безграничной жалости к себе. Я был готов зарыдать от нервного возбуждения и боли, но сдержал себя, чтобы узнать, чем все это кончится. Пораженный, я следил, за женой с изумлением! Куда девалась ее гордость? Как она могла стоять на коленях перед человеком, уязвившим ее столь нестерпимыми, оскорбительными словами?

— Лючио, Лючио, — шептала она, и ее шепот раздался по галерее как шипение змеи. — Говорите, что хотите, осуждайте меня, вы будете правы! Я низка и порочна, я это знаю. Но к чему быть нравственной? Какое удовлетворение получу я путем самопожертвования? Пройдут несколько лет, мы все умрем и будем забыты даже теми, которые любили нас. Так зачем же нам терять те радости, которые нам даны? Неужели трудно полюбить меня на один какой-нибудь час? Разве я некрасива? Не может быть, чтобы красота моего лица и тела была ничтожна в ваших глазах; ведь вы — мужчина! Убейте меня жестокостью ваших слов, мне все равно! Я люблю, люблю вас! — и в исступлении страсти Сибилла вскочила на ноги, откинула волны своих роскошных волос и выпрямились, словно вакханка, сознающая свою чрезвычайную красоту. — Посмотрите на меня, Вы не смеете отвергать такую любовь, какую я вам предлагаю!

Мертвое молчание последовало за ее пылкой речью, и я смотрел с благоговением на Лючио, когда он повернулся и встал против нее. Меня поразило совершенно неземное выражение его лица; его прекрасные брови были сдвинуты в мрачную угрожающую линию, его глаза буквально горели презрением, а между тем, он смеялся тихим смехом, звучащим сатирически.

— Не должен, не смею! — повторил он презрительно. — Женские слова, женский вздор! Крик оскорбленной самки, которой не удается прельстить избранного самца. Такая любовь, как ваша! Что она такое? Унижение для того, кто примет ее; стыд для того, кто доверится ей! Вы хвалитесь своей красотой; ваше зеркало показывает вам приятный образ, но ваше зеркало лжет так же хорошо, как и вы. Вы видите в нем не отражение себя, иначе вы бы в ужасе отпрянули назад… Вы просто смотрите на вашу телесную оболочку, как на платье из парчи, — тленную, преходящую и только годную, чтоб смешаться с пылью, откуда она произошла. Ваша красота! Я ничего из нее не вижу, я вижу вас. И для меня вы безобразны и останетесь безобразной навсегда. Я ненавижу вас! Ненавижу вас со всей горечью неизмеримой ненависти, так как вы сделали мне зло, нанесли мне оскорбление! Вы прибавили еще новую тяжесть к бремени наказания, которое я несу!

Сибилла придвинулась к нему с распростертыми объятиями, но величественным жестом он отстранил ее.

— Отойдите! — воскликнул он, — устрашитесь меня, как неизведанного ужаса. О, немилосердные небеса! — Одна только ночь прошла с той минуты, как меня придвинули на ступень ближе к потерянному блаженству, и вновь врата рая закрываются передо мной! О, бесконечная пытка! О, грешные души мужчин и женщин, неужели в вас не осталось ни единой искорки от Бога? Неужели благодаря вам, моя скорбь будет вечна?

Лючио стоял лицом к окну, бледные лучи месяца освещали его мрачное лицо и бесконечную, безвыходную тоску его взора. Я слушал его со страхом и изумлением и не мог понять, что означали его странные слова. По выражению лица моей жены было видно, что она также не понимала их.

— Лючио, — прошептала она, — Лючио, в чем дело? Я ни за что на свете не хотела бы повредить вам. Я ищу лишь вашей любви, Лючио, и заплачу за нее такой нежной страстью, такими ласками, о которых вы и не мечтаете! Ради этого, и только ради этого, я вышла за Джеффри. Я выбрала его в мужья только потому, что он был вашим другом (о вероломная женщина!), я заметила сразу всю степень его гнусного эгоизма. Он гордился собой и своим богатством, и слепо доверял вам и мне. Я знала, что со временем мне можно будет последовать примеру женщин моего круга и завести себе любовника. Любовника! Тогда еще, до свадьбы я избрала его. Я избрала вас, Лючио, и хотя вы ненавидите меня, вы не можете помешать мне любить вас, любить вас до самой смерти!

Князь пристально посмотрел на леди Сибиллу, его взор стал еще мрачнее.

— А после смерти? — сказал он, — вы будете продолжать меня любить?

В его голосе было что-то вроде суровой насмешки, смутно испугавшей меня.

— После смерти? — пробормотала она, заикаясь.

— Да, после смерти, — повторил он угрюмо. — После — существует, ваша мать убедилась в этом.

Легкий крик вырвался из груди Сибиллы…

— Прекрасная леди, — продолжал он, — ваша мать была, подобно вам, сластолюбива. Она, подобно вам, решила следовать обычаю: как только «слепое» или добровольное доверие ее мужа было приобретено, она выбрала не одного любовника, но многих. Вы знаете ее конец? В написанных, но не правильно понимаемых законах Природы больное тело есть естественное выражение больного духа; ее лицо в ее последние дни было отражением ее души. Вы содрогаетесь! Между тем зло, что было в ней, есть также в вас; оно заражает вашу кровь медленно, но верно, и если у вас нет веры в Бога, чтоб излечить эту болезнь, она сделает свое дело даже в последний момент, когда смерть схватит вас за горло и остановит ваше дыхание. Улыбка на ваших ледяных губах будет тогда, поверьте мне, улыбкой не святой, но грешницы. Смерть никогда не обманешь, хотя жизнь обмануть можно. А потом… Я опять спрашиваю: будете ли вы любить меня?.. когда вы узнаете, кто я?

Я был страшно поражен странной постановкой этого вопроса; я видел, как Сибилла в мольбе протянула руку и задрожала.

— Когда я узнаю, кто вы? — повторила она удивленно. — Разве я этого не знаю? Вы Лючио, Лючио Риманец, моя любовь, моя любовь! Ваш голос для меня музыка, ваш взгляд — мой рай.

— И ад, — прервал князь с тихим смехом, — подойдите ближе.

Сибилла быстро подвинулась к нему. Он указал на пол; редкий голубой алмаз, который он всегда носил на правой руке, сверкнул в лунном свете, как живое пламя.

— Так как вы любите меня, — продолжал он тихо, — станьте на колени и поклонитесь мне.

Сибилла упала на колени и сложила руки, я хотел броситься вперед, остановить ее, но какая-то неведомая сила приковывала меня к месту, лишая меня возможности сказать слово, свет луны упал на ее приподнятое лицо, озаренное восхищенной улыбкой.

— Каждой жилкой моего существа, я поклоняюсь вам, — страстно шепнула она. — Мой царь, мой бог, ваши жестокие слова лишь разжигают мою любовь, вы можете убить, вы никогда не перемените меня. Ради одного вашего поцелуя я готова умереть, ради одного объятья отдать свою душу…

— Вы уверены, что у вас есть душа? — презрительно спросил Лючио, — или, может быть, вы ее уже продали? Следовало бы раньше удостовериться. Останьтесь, где вы есть и дайте мне посмотреть на вас. Женщина, нося имя мужа и храня его честь, одетая на его деньги и еще недавно лежащая рядом с ним, крадется ночью на свидание, чтобы обесчестить его и осквернить себя самым пошлым развратом! И вот все, что цивилизация девятнадцатого столетия могла вам дать! Я лично предпочитаю те отдаленные варварские времена, когда грубые дикари дрались за своих жен, как дрались за свой скот, обращаясь с ними как со скотиной и, ни одной минуты, не думая, что женщины могут обладать такими качествами, как правда и честь. Если женщины были бы честны и правдивы, потерянное счастье могло бы вернуться к земле. Но большинство как вы, лживы и лицемерны; вы говорите, что я могу сделать с вами, что хочу? Пытать, убить, обесчестить, проклясть, если только я полюблю вас! Все это пахнет мелодрамой, и я всегда ненавидел мелодрамы. Я не убью вас, не обесчещу, не прокляну и не полюблю… Я просто позову вашего мужа!

Я тронулся со своего скрытого места, потом остановился. Сибилла вскочила на ноги в приступе злобы и стыда.

— Вы не посмеете, — прошипела она, — вы не посмеете так позорить меня?

— Позорить? — повторил князь насмешливо, — Baше суждение опоздало, вы сами себя опозорили.

Но Сибилла была окончательно возбуждена. Вся необузданность и упрямство ее характера проснулись… Она стояла как разъяренная львица, дрожа с ног до головы от силы своих страстей.

— Вы отталкиваете, вы презираете меня, — шепнула она голосом, в котором слышалось бешенство. — Вы смеетесь над моими страданиями, но вы за это заплатите! Я вам — чета, и второй раз вы меня не оттолкнете! Вы спрашиваете: буду ли я любить вас, когда узнаю кто вы? Вы желаете казаться таинственным, но меня таинственность не пугает. Я, женщина любящая вас всей силой своих страстей, я убью вас и себя скорее, чем сознаю, что тщетно молила вашу любовь! Вы, может быть думаете, что застали меня врасплох? Нет! — и она внезапно выхватила короткий стальной кинжал, спрятанный между складками ее белого одеяния.

— Полюбите меня, повторяю я, или я заколюсь здесь, у ваших ног, позову Джеффри и закричу, что вы причинили мне смерть!

Она высоко подняла оружие… Я, было бросился вперед, но Лючио опередил меня… Выхватив кинжал из ее рук, он сломал его на две части и швырнул обломки на пол.

— Вы родились для подмостков, сударыня, — сказал он резко, — вы могли бы исполнить роль главной актрисы на сцене первоклассного театра и составить себе весьма завидную карьеру. Ваша душа была бы также развратна, как теперь; но это ничего бы не значило, от актрис целомудрия не требуют.

Тем временем, когда он сломал кинжал и говорил ей с чрезмерной горечью, он оттолкнул ее на несколько шагов от себя, и она стояла, бездыханная и белая от злости, смотря на него со страстью и с ужасом. С минуту она молчала, потом, медленно подойдя к нему с кошачьей гибкостью движений, с той грацией, какой она славилась на всю Англию, она сказала умышленно размеренным тоном:

— Лючио, я снесла ваши оскорбления, как я снесла бы от вас смерть, потому что люблю вас; вы ненавидите, вы отталкиваете меня, я все-таки люблю вас. Вы не можете меня отбросить — я ваша! Вы полюбите меня, или я умру — одно из двух. Повремените, раньше чем дать мне ответ; я ухожу… предоставив вам на размышления весь завтрашней день, полюбите меня, будьте моим любовником, и я сыграю перед светом комедию нравственности не хуже другой женщины, ручаюсь вам, что мой муж никогда ничего не узнает. Но оттолкните меня еще раз, как вы оттолкнули меня, и я убьюсь. Я не ломаюсь перед вами, я говорю спокойно и уверенно и сделаю, что говорю.

— Неужели? — холодно спросил Лючио. — Позвольте мне вас поздравить, мало женщин достигают такой логичности.

— Я покончу с жизнью, — продолжала Сибилла, не обращая никакого внимания на его слова, — я не могу жить без вашей любви, Лючио.

И в ее голосе послышались слезы.

— Я жажду поцелуев ваших губ… Сознаете ли вы вашу власть? Знаете ли жестокую, таинственную силу ваших глаз, улыбки, речи, красоту, которая делает вас похожим скорее на ангела, чем на человека? Ведь не существует тот, которого можно было бы сравнить с вами. Когда вы говорите, я слышу музыку, когда вы поете, я понимаю, что может означать мелодия рая, неужели вы не знаете, что ваша внешность — искушение для слабого женского сердца, Лючио? — прошептала она и, успокоенная его молчанием, придвинулась ближе к нему. — Встретьте меня завтра около виллы Мэвис Клер…

Князь вздрогнул как от укуса, но ничего не ответил.

— Я слышала все, что вы говорили ей третьего дня, — продолжала Сибилла и двинулась еще на шаг ближе. — Я пошла за вами и подслушала вас, я почти обезумела от ревности. Я думала, боялась, что вы любите ее, но я ошиблась. Я никогда ни за что не благодарю Бога, но в эту ночь я поблагодарила его. Я создана для вас, она нет! Встретьте меня днем у ее дома, у куста белых роз, которые еще в цвету, сорвите одну, одну из этих маленьких осенних роз, или дайте ее мне, для меня это будет знаком, знаком того, что ночью я могу прийти к вам и не быть отвергнутой, но любимой, любимой! Лючио, обещайтесь дать мне эту розу, как символ одного часа любви… И я умру с радостью, достигнув в жизни всего, что желала.

И с внезапным быстрым движением, обезумевшая женщина кинулась ему на грудь, обвила его шею руками и подняла к нему свое лицо. Лунные лучи показали мне восторг, светившийся в ее глазах, ее дрожащие алые губы и трепетно дышащую грудь… Кровь бросилась мне в голову, и красный туман помутил мой взор… Неужели Лючио устоит против такого соблазна? Да, он резко отстранил руки, обвивавшие ему шею, и порывистым движением оттолкнул ее.

— Женщина, фальшивая и проклятая! — сказал он звучным и страшным голосом. — Вы не знаете, чего вы домогаетесь! Все, что вы требуете от жизни, будет вашим после смерти. Это закон, поэтому будьте осторожнее в ваших требованиях — из опасения, чтоб они не исполнились слишком точно. Розу из коттеджа Мэвис Клер? Розу из Рая! Это одинаково для меня! Не мне и не вам рвать их. Любовь и радость? Для неверных нет любви, для порочных нет радости. Не прибавляйте ничего к моей ненависти и мщению. Идите, пока еще есть время, идите и встречайте судьбу, которую вы сами для себя приготовили, так как ничто не может изменить ее. А что касается меня, кого вы любите, перед кем вы стояли на коленях, поклоняясь, как идолу… — Тихий жестокий смех вырвался у него. — Что же, обуздайте ваши пламенные желания, прекрасный злой дух! Имейте терпение! Мы встретимся в непродолжительном времени!

Я был не в силах выдержать больше и бросился вперед… Оттащив жену от Лючио, я грозно стал между ними.

— Позвольте мне защитить вас, Лючио, от прихоти развратницы, — воскликнул я и громко, резко рассмеялся. — Час тому назад я воображал, что она моя жена, я ошибался; она лишь купленная тварь, жаждущая другого хозяина!..

Глава тридцать первая

Одну минуту мы все остались в том же положении, глядя друг на друга, и я, задыхаясь и обезумев от ярости, Лючио спокойный и презрительный, моя жена, дрожащая и испуганная…

В приливе бешенства я бросился на нее и схватил ее за руки.

— Я слышал вас! — сказал я, — и вас, видел, как вы стояли на коленях перед моим верным другом и старались сделать его таким же подлым, как вы сами! А я, ваш муж, — слепой безумец, доверия которого вы добивались, только чтобы изменить ему! Я — несчастный богач, получивший ради своего богатства бесстыдную развратницу в жены! Вы смеете говорить про любовь. Вы оскверняете это святое слово! Из чего сделаны такие женщины как вы? Вы бросаетесь в наши объятья, вы требуете попечения и уважения, вы искушаете нашу чувственность, побеждаете наши сердца, только чтобы нас же дурачить! Вы лишаете нас совести, веры, жалости. Если мы делаемся преступниками, то чему тут удивляться? Когда мы развратничаем, то не вы ли показываете нам пример? Бог мой! Я, который любил вас, да, любил, несмотря на глубокое разочарование испытанное мной после брака, и умер бы, чтобы отвлечь, от вас даже тень подозрения, я, из всего мира выбран вами для вашей потехи и моего позора!

Я выпустил ее руки. Сибилла сделала усилие, овладела собой и холодно, бесчувственно посмотрела на меня.

— Ради чего вы женились на мне? — спросила она, — ради себя или ради меня?

Я молчал, боль и ярость душили меня. Все, что я мог сделать, это протянуть руку Лючио, он взял и пожал радушно и дружелюбно, однако, мне показалось, что по его губам проскользнула улыбка…

— Хотели ли вы сделать меня счастливой, любили вы меня чистой любовью? — продолжала Сибилла, или просто желали улучшить свое социальное положение, соединившись браком с дочерью графа? Ваши намерения не были лишены эгоизма; вы выбрали меня потому, что я считалась первой красавицей в Лондоне и всё мужчины говорили обо мне; назвать меня своей женой придавало вам некоторый престиж, как выигрыш Дэрби привел к вашему знакомству с царствующим домом. Я честно рассказала вам про себя до свадьбы, но вы не обратили на это внимания. Я никогда не любила вас, я не могла вас любить, и я вам это сказала! Вы слышали, говорите вы, все, что произошло между мной и Лючио, значит вы знаете, отчего я за вас вышла: говорю вам это в лицо, только для того, чтобы ваш близкий друг был бы моим любовником! Если вы притворитесь оскорбленным, это будет только смешно, во Франции это положение самое заурядное, в Англии с каждым днем оно встречается чаще. Нравственность всегда считалась ненужной для мужчин, теперь она не нужна и для женщин.

Я уставился на нее, пораженной быстротой ее речи и холодностью ее тона после недавнего приступа страсти.

— Вам стоит лишь прочитать последний роман, — продолжала Сибилла с бледной улыбкой, или вообще что-нибудь из современной литературы, и вы убедитесь, что ваши понятия о супружеской добродетели совершенно отжили. В нынешнее время мужчины и женщины свободны, любить кого хотят и как хотят и потому ваш вид оскорбленного мужа не только смешон, но и старомоден. Уверяю вас, я не чувствую ни малейшего укора совести, когда говорю, что люблю Лючио; каждая женщина была бы горда полюбить его; однако, он не может или не хочет меня полюбить, между нами только что разыгралась сцена, вашим присутствием вы придали ей нечто драматическое, но этим вопрос и исчерпывается… Я не думаю, чтобы вы имели повод для развода, но если имеете, так сделайте одолжение, я защищаться не буду!

И она повернулась, как бы желая уйти, я продолжал молча смотреть на нее, не находя слов, чтобы ответить на ее наглость; голос Лючио, мягкий и внушительный внезапно раздался.

— Все это крайне печально, — сказал он, — но я положительно протестую против идеи развода, не только ради ее сиятельства, но ради себя самого… В этом деле я невинен….

— Еще бы! — воскликнул я, хватая его руку. — Вы само благородство, Лючио, и лучшего друга, иметь невозможно. Благодарю вас за храбрость, с которой вы высказывали свое мнение. Я слышал все, ничто не было слишком сильно, не могло быть слишком сильно, чтобы возбудить в этой блудливой женщине сознание своего возмутительного поведения, своей порочной измены.

— Простите меня, — вежливо прервал меня князь — леди Сибилла не изменяла вам, Джеффри, она лишь страдает легким возбуждением нервов! Мыслями она, пожалуй, согрешила, но общество этого не знает, а действиями она чиста, как только что выпавший снег, и с этой точки зрения все будут на нее смотреть!

Его глаза блистали, я встретил его холодный насмешливый взгляд.

— Вы того же мнения как я, Лючио, — воскликнул я хриплым голосом.

— Вы чувствуете, как и я, что порочная мысль женщины также гадка, как порочное деяние. Нет ни малейшего извинения, никакого оправдания для столь жестокой гнусной неблагодарности, — и я повернулся к Сибилле в новом порыве ярости.

— Разве я не избавил вас и всю вашу семью от гнета бедности и долгов? Не покрыты ли вы драгоценностями? Не пользуетесь ли вы большей роскошью и большей свободой, чем любая королева? Неужели вы не признаете никакого долга в отношении меня?

— Я ничего вам не должна, — нагло сказала Сибилла, — я отдала вам то, за что вы платили: мою красоту и социальное положение. Сделка была справедлива…

— Но сколь дорога и горька, — воскликнул я.

— Может быть, но какая бы она не была, вы приняли ее… Вы можете покончить с ней, когда хотите… и закон…

— Закон не даст вам свободы в подобном случае, — вмешался Лючио с сатирической учтивостью. — Конечно, развод возможен на почве несообразности характеров, но стоит ли? Ее милость несчастлива в своих вкусах, вот и все; она избрала меня своим «услужливым кавалером», и я отказался. Ничего больше не остается, как забыть этот неприятный инцидент и попробовать жить в лучшем согласии в будущем.

— Неужели вы думаете, — сказала Сибилла, горделиво поднимая голову и указывая на меня, — неужели вы думаете, что я буду продолжать жить с ним, после того, что произошло сегодня ночью? За кого вы меня принимаете?

— За весьма очаровательную женщину, слегка взбалмошную и нерассудительную, — ответил Лючио с деланной галантностью.

— Леди Сибилла, вы не логичны, как большинство женщин. Вы к добру не поведете, продолжая эту сцену; для нас, бедных мужчин, она неприятна и томительна! Вы знаете, как мы ненавидим сцены! Позвольте мне попросить вас удалиться. Ваш долг повиноваться мужу; молите небеса, чтобы он забыл ваш полночный бред и приписал его какой-нибудь странной болезни скорее, чем злой преднамеренности.

Вместо ответа, Сибилла придвинулась к нему и протянула ему руки.

— Лючио! — воскликнула она. — Лючио, мой дорогой, прощай, спокойной ночи!

Я бросился между ними.

— Перед моим лицом, — закричал я в бешенстве. — Развратница, где ваш стыд?

— Нигде, — ответила она с растерянной улыбкой, — я горжусь тем, что люблю вашего, красивого чудного друга! Посмотрите на него, потом взгляните на себя в зеркало, на себя, ничтожного, бледного, незначительного. Как вы могли подумать, что женщина способна полюбить вас, когда Лючио находился рядом. Отстранитесь! Вы бросаете тень между моим богом и мной!

Когда она говорила последние слова, выражение ее лица было столь странное и неестественное, что я совершенно растерялся и невольно исполнил ее приказание. Сибилла пристально посмотрела на меня.

— Я могу одновременно проститься с вами, — заметила она, — так как никогда больше жить с вами не буду.

— Ни я с вами, — с яростью проговорил я.

— Ни я с вами, ни я с вами, — повторила она, как дитя, заучивая урок, — конечно нет, если я не буду жить с вами, то вы не можете жить со мной, — и она резко засмеялась, потом, повернувшись к Лючио, она бросила ему страстный, молящий взор.

— Прощайте, — сказала она.

Князь посмотрел на нее пытливо, но ничего не ответил. Его глаза при лунном свете блеснули холодно как сталь, и он улыбнулся. Сибилла смотрела на него, с такой напряженной страстью, что, казалось, хотела впитать его душу магнетизмом своего взгляда, но Лючио стоял неподвижно, как статуя презрения и разумного самообладания. Моя скрытая ярость вскипела вновь при виде ее наглой откровенности, и я разразился резким хриплым смехом.

— Силы небесные, — вскричал я, — передо мною прелестная Венера и угрюмый Адонис! Жалко, что нет поэта, чтобы обессмертить столь трогательную сцену. Уйдите, уйдите! — И я в бешенстве повернулся к жене. — Уйдите, если не хотите, чтобы я убил вас. Уйдите. С гордым сознанием, что сотворили зло и несчастье, — столь дорогое женскому сердцу. Вы испортили жизнь и обесчестили имя; больше этого вы сделать не можете! и ваше женское торжество совершено. Уйдите! дал бы Бог, чтобы я никогда более не увидал вашего лица! Отчего, отчего я имел несчастье жениться на вас?

Сибилла не обратила никакого внимания на мои слова.

Продолжая смотреть на Лючио. Тихо отступая, она казалось, скорее чувствовала, чем видела, куда идет. Достигнув винтовой лестницы, она повернулась и медленно пошла наверх. На полпути она обернулась, остановилась и в приливе страсти послала Лючио поцелуи обеими руками… Наконец, последняя тень ее белой одежды исчезла, и мы остались одни, мой друг и я. Лицом к лицу, мы простояли молча, и мне показалось, что в глазах Лючио было выражение бесконечной жалости ко мне. Потом, пока я еще смотрел на него, что-то схватило меня за горло и сдавило мне дыхание, темное красивое лицо князя внезапно запылало, как в огне, пламенный венец окружил его голову, и лунный свет багрово заблестел. В моих ушах раздался шум грома, невидимый музыкант заиграл на старом органе… стараясь победить эти обманчивые ощущения, я невольно протянул руки…

— Лючио, — застонал я, — Лючио, мой друг, мне кажется, что я умираю! Мое сердце разбито.

И с этими словами густой мрак окутал меня… и я упал без чувств…

Глава тридцать вторая

Какое блаженство в абсолютном беспамятстве! Достаточное, чтобы внушить желание такого же беспамятства в смерти. Полное забытье — совершенное разрушение для грешной человеческой души было бы большим милосердием, чем страшный Божеский дар бессмертия. Я, убедившийся в бесспорной истине вечной жизни, вечного возрождения каждого отдельного духа в каждом человеческом существе, смотрю на бесконечную будущность, в которой я обязан играть свою роль, скорее страхом, чем с благодарностью, ибо я зря потратил время и отбросил лучшие случаи жизни, и хотя раскаяние может искупить мои грехи, но путь раскаяния горький и долгий! Легче потерять славу, чем добыть ее! Если бы в ту минуту, когда я понял всю глубину постигшего меня горя, я мог бы умереть той смертью, о которой говорят позитивисты, как это было бы хорошо. Однако мое беспамятство продлилось недолго; когда я пришел в себя, то увидал, что нахожусь в комнате Лючио, одной из самых роскошных, находящихся в Виллосмире, окна была широко раскрыты, и лунный свет беспрепятственно проникал в комнату. С холодным вздохом я вернулся к жизни и сознанию и услыхал какой-то дребезжащий звук… Лючио импровизировал мелодию на мандолине… Я был поражен этим, изумлен, что в то самое время, когда я почти умирал под тяжестью внезапного горя, мой друг мог еще тешиться какими-то забавами! Положим, убеждение, что, когда мы лично страдаем, никто уже не смеет веселиться, распространено между всеми, мы даже требуем, чтобы природа приняла жалостный вид, когда наше я чем-нибудь расстроено, так далеко заходит наше самомнение. Я сделал легкое движение и попытался встать с кресла, в котором полулежал. Лючио, не переставая что-то наигрывать, сказал:

— Не двигайтесь, Джеффри; через несколько минут вы будете опять молодцом. И не мучайтесь напрасно.

— Не мучиться? — повторил я. — Отчего вы не советуете мне не стреляться?

— Потому что, в данную минуту не вижу необходимости в этом совете, — был спокойный ответ, — и даже, если бы была необходимость, не знаю, сказал бы я вам это, так как нахожу, что лучше убиться, чем мучиться. Однако мнения бывают разные. А что касается данного случая, то лучше смотреть на него легко.

— Легко, принять свой позор и бесчестье легко? — и я чуть не вскочил со своего места. — Ваши требования невозможны!

— Мой добрый друг, я не требую больше, чем требуется с сотни мужей нашего круга. Подумайте, ваша жена временно лишилась здравого ума, и стала жертвой экзальтированной болезненной страсти, внушенной исключительно моей внешностью, а не мной, так как меня она не знает. Любовь к красивым чертам нередко встречается между женщинами, но это болезнь и со временем она проходит, как всякая другая болезнь. Бесчестье и позор — слова, неподходящие в данном случае; ничего не было ни сказано, ни сделано при свидетелях, а потому я положительно не понимаю, над чем вы хлопочете? Главная цель общественной жизни состоит в том, чтобы скрыть от взора грубой толпы семейные распри и нечаянные проявления страстей; а наедине вы можете делать что угодно… Вас видит один Бог, и это, конечно не важно. — Лючио приостановился, сыграл какую-то изящную мелодию, потом заговорил опять:

— Вот как надо действовать, Джеффри. В теперешнем удрученном состоянии вашего ума, мои слова кажутся вам неуместными, но иначе действовать с женщинами нельзя, в браке и вне брака. Перед светом и обществом ваша жена, как жена Кесаря, выше подозрений! Только вы и я, мы были свидетелями ее истерического припадка…

— Вы называете это припадком? Но она любит вас! — воскликнул я горячо. — И она любила вас всегда, она в этом призналась, вы сами сказали, что в этом убеждены.

— Да, я всегда знал, что она истерична. Большинство женщин не имеют настоящих чувств и серьезных ощущений, конечно, кроме тщеславия; они не знают, что такое настоящая любовь, а просто жаждут победы и, если это им не удается, то изливают свою досаду в припадках истерики, которая у некоторых делается хронической. Леди Сибилла подвержена им. Теперь выслушайте меня. Я немедленно уеду в Париж, Петербург или Берлин; после того, что случилось, я оставаться у вас не могу; даю вам слово, что отныне я вмешиваться в вашу семейную жизнь не буду… Через несколько дней вы переживете первое чувство досады и научитесь мудрости терпеть случайности брачной жизни.

— Невозможно! Я не расстанусь с вами, — пылко сказал я, — и не стану жить с ней. Лучше жить с верным другом, чем с лицемерной женой!

Лючио приподнял брови в недоумении, потом пожал плечи, как бы желая прекратить слишком трудный спор. Он встал, отложил свою мандолину и подошел ко мне: его высокий, стройный стан бросал длинную тень на освещенный луной вычурный паркет.

— Честное слово, Джеффри, вы ставите меня в весьма неловкое положение, и как поступить, не знаю. Конечно, вы можете получить судебное разрешение на отдельное жительство, но мне кажется, что этот шаг опрометчив после каких-нибудь четырех месяцев брачной жизни. Свет заговорит сразу, а развязывать языки светским сплетникам, по-моему, лишнее! Благоразумнее всего сейчас ничего не решать… поедемте на один день в город; оставьте свою жену размышлять над собственной глупостью и могущими быть последствиями, после чего вам будет легче прийти к какому-нибудь соглашению. А пока, пойдите к себе и засните до утра.

— Мне заснуть не удастся, — сказал я и невольно задрожал. — В той комнате, где она — я остановился и с отчаянием посмотрел на Лючио. — Мне кажется, что я схожу с ума! Мой мозг горит как в огне. Если бы я только мог забыть… забыться. Лючио, если бы вы, мой искренний друг, изменили бы мне, как она, я умер бы. Ваша честь, ваша правда, спасли меня!

Князь улыбнулся какой-то странной циничной улыбкой.

— Пустяки; я добродетелью не отличаюсь, — ответил он. — Если бы красота вашей жены прельстила меня, я конечно, уступил бы ее просьбам, и в этом я поступил бы, как всякий мужчина; она сама это говорила. Но может быть я — сверхчеловек! Во всяком случае, внешняя красота, когда она не наряду с душевной красотой, не производила на меня ни малейшего впечатления, а когда я встречаю обеих, то получается самый неожиданный результат. Я стараюсь узнать, до какой глубины доходит красота и можно ли ей повредить ей или нет? Но как я нахожу ее, так и оставляю!

— Что же мне делать? — спросил я, вяло глядя на вычурные рисунки пола, дрожащие в причудливом освещении луны. — Что вы посоветуете?

— Поезжайте в город со мной, — повторил Риманец. — А жене оставьте записку, объясняющую ваш отъезд. В клубе мы спокойно обсудим, как лучше предотвратить публичный скандал. А пока ложитесь спать; если вы не хотите возвращаться к себе, ложитесь здесь, в соседней комнате.

Я встал, решив беспрекословно повиноваться моему другу; Лючио зорко следил за мной.

— Если я предложу вам снотворное, вы примете его? — спросил он. — Оно безвредно и даст вам несколько часов сна.

— Я принял бы яд из ваших рук, — ответил я стремительно, — отчего вы мне его не даете? Тогда бы я действительно заснул и забыл эту ужасную ночь.

— К несчастью, вы бы ее не забыли, — ответил Лючио, подходя к туалетному столу; взяв какой-то белый порошок, он распустил его в воде. — Всего ужаснее, именно то, что забвения нет! Выпейте это, — и он протянул мне снотворное, — оно куда полезнее смерти, так как действительно на время парализует сознательные атомы мозга, а смерть лишь освобождает их, дает им более сильную, более упорную жизненность.

Я был слишком поглощен своим горем, чтобы приметить глубокий смысл его слов; машинально взяв предложенный стакан, я выпил его до дна. Лючио открыл дверь в соседнюю комнату.

— Лягте на постель и закройте глаза, — сказал он повелительным голосом. — До утра я даю вам отдых, — и он как-то странно улыбнулся, — отдых от снов и воспоминаний. Погрузитесь в забвение; как бы коротко оно не было, оно сладко, даже для миллионера!

Его насмешливый тон сердил меня, я посмотрел на него с укоризной и пока смотрел, его гордое красивое лицо, бледное как мрамор, внезапно смягчилось, я почувствовал, что Лючио все-таки жалеет меня и, схватив его руку, крепко сжал ее. Потом улегшись на постель, по его совету, я закрыл глаза и почти мгновенно заснул.

Глава тридцать третья

С утром вернулось полное сознание; я с горечью вспомнил все, что случилось, и невольно покорился своей судьбе… Какое-то холодное, мертвое чувство овладело мной, и страдать я не мог. Черствое равнодушие заменило первый порыв отчаяния, и я принял бесповоротное решение: больше не видаться с женой. Никогда более ее красивое лицо, служащее маской для прикрытия лжи, не искусит моего взора, побуждая меня к жалости и прощению, — вот что я решил. Выйдя из комнаты, где я провел ночь, я прошел к себе в кабинет и написал следующее письмо:

«Сибилла.

После унизительной и позорной сцены прошлой ночи, вы должны понять, что всякие отношения между нами прекращены.

Князь Риманец и я, мы едем в Лондон. Вы можете продолжать жить в Виллосмирте, дом принадлежит вам, также, как и половина моего состояния, которую я перевел на ваше имя вдень свадьбы. Это позволит вам продолжать жить с той роскошью, которая кажется вам необходимой для поддержания вашего аристократического положения. Я уже буду путешествовать и приму меры, чтобы никогда более не встречаться с вами, хотя, конечно, ради себя самого, я сделаю все, чтобы предотвратить скандал. Упрекать вас в вашем поведении было бы лишнее, вы потеряли всякий стыд.

Вы унизились вашим признанием порочной страсти к человеку, который вас презирает, который благодаря честности и благородству своего характера, ненавидит вас за вашу неверность и лицемерие, я не могу простить вам вред, который вы причинили мне и позор, которым вы покрыли мое имя. Предоставляю вас суду вашей совести, если у вас она есть, что подлежит сомнению. Такие женщины, как вы, редко страдают угрызениями совести. Более чем вероятно, что вы никогда больше не увидите ни меня, ни человека, которому вы предложили вашу нежеланную любовь, делайте из вашей жизни, что хотите. Ваши действия мне безразличны, и я употреблю все усилия, чтобы забыть даже о вашем существовании…

Ваш муж Джеффри Темпест».

Это письмо, сложенное и запечатанное, я послал жене через ее горничную. Девушка вернулась и сказала, что отдала письмо, и что ответа нет.

— Ее Сиятельство страдает сильной головной болью и намеревается остаться все утро в своей комнате.

Я выразил столько сожаление, сколько наперсница могла ожидать со стороны недавно женатого мужа, потом отдав приказ Моррису уложить чемодан, я быстро выпил кофе, чувствуя известную неловкость, в присутствии лакеев. Однако, я не хотел, чтобы у них явились какие-либо подозрения. И потому громко объявил, что мой приятель и я, мы вызваны по делам в город, и останемся там на один или два дня, на всякий случай я оставил адрес своего клуба. Я был рад, когда мы, наконец уехали, и живописная, красивая архитектура Виллосмира слилась с горизонтом. Сидя в вагоне, мы мчались быстро вперед, и расстояние между нами и моим имением росло с каждой минутой. Мы долго не прерывали молчания, делая вид, что читаем утренние газеты; наконец я отбросил скучный «Таймс», тяжело вздохнул, откинув голову, закрыл глаза.

— Я ужасно огорчен всем случившимся, — сказал Лючио, мягко и ласково. — Мне кажется, что я один всему виноват. Если бы леди Сибилла меня никогда не видела…

— Тогда бы я ее никогда не видал, — с горечью перебил я. — Я познакомился с ней через вас.

— Правда, — и князь как бы задумался, — мое положение крайне неловкое; я будто виноват, а на самом деле, никто не мог быть невиннее и благонамереннее меня, — он улыбнулся, потом продолжал:

— Право, на вашем месте, я избегнул бы всякого скандала и сплетен, я не говорю о своем невольном участии в этом грустном приключении; мне безразлично, что будут обо мне говорить… но ради вашей жены…

— Ради себя самого я буду молчать, — сказал я резко. — Мне надо подумать о себе. Я намерен путешествовать, как я уже говорил вам сегодня утром.

— Прекрасно; поезжайте в Индию, на охоту тигров, — предложил Лючио, — или в Африку — на слонов! Многие мужья, забытые своими женами, прибегают к этому развлечению, и в данную минуту я могу назвать вам двух или трех очень известных представителей лондонской аристократии, сбежавших от домашнего очага.

И блестящая, загадочная улыбка, озарила его лицо. Я не мог улыбнуться ему в ответ. Я угрюмо смотрел в окно, на голые поля, мимо которых мы летали, на поля лишенные жатвы, унылые и серые, как моя собственная жизнь.

— Пойдем зимовать в Египет, — продолжал князь. — Моя яхта «Пламя», вполне устроена, на ней мы доберемся до Александрии, а потом поплывем по Нилу и забудем, что столь легкомысленные куклы, как женщины, существуют. Это игрушки, с которыми нам следует поиграть, и бросить.

— Египет, Нил? — пробормотал я. Эта мысль привлекала меня. — Да, конечно, отчего бы нет

— Отчего бы нет! — повторил Лючио. — Мое предложение, кажется, пришлось вам по вкусу. Вы должны ознакомиться со страной старых богов, где жила моя принцесса и губила души мужчин; может быть, мы найдем останки ее последней жертвы, кто знает?

Я ничего не ответил, воспоминание отвратительного насекомого, в которое, как Лючио упорно уверял, переселилась душа развратной женщины, было мне неприятно. Мне почему-то казалось, что между этой гадиной и моей женой было какое то соотношение. Я обрадовался, когда поезд остановился в Лондоне; мы взяли извозчика и сразу окунулись в шумную городскую жизнь. Суета торговли, крик газетных мальчишек и кондукторов, вся эта суматоха была мне приятна, мы позавтракали в «Савое», забавляясь странностями модных франтов, увидали молодого человека, страдающего от безмерно высокого и туго накрахмаленного воротника, легкомысленную женщину с фальшивыми волосами и накрашенными бровями, старавшуюся подражать кокотке, даму преклонных лет, страдающую высокими каблуками и воображающую, что никто не замечает ее обильных форм, красавца семидесяти лет, жаждущего казаться молодыми стремящегося, как остальная молодежь прицепиться к хвосту хорошеньких замужних дам; эти презренные единицы презренного общества проходили перед нами, как паяцы в балагане, вызывая в нас не то смех, не то чувство омерзения. Пока мы еще допивали вино, зашел одинокий господин и сел к столу рядом с нашим, у него была книга, которую он раскрыл, как только заказал завтрак, и принялся читать с видимым вниманием. Я узнал обложку книги «Разности» Мэвис Клер…. Глаза мои заволоклись туманом, я чувствовал слезы в горле, я видел светлое лицо, серьезные глаза и нежную улыбку Мэвис — эту женщину, носящую лавровый венец и держащую лилии чистоты и мира. Увы, эти лилии! Они были для меня

Коварные и странные цветы.

Они чисты, как скипетр серафима,

Как светлый жезл меж ангельских перстов,

Но эта сила запаха цветов

Неуловима и непостижима.

Я прикрыл глаза рукой и почувствовал, что Лючио на меня смотрит… Через несколько минут как бы прочитав мои мысли, он сказал:

— Судя по впечатлению, которое вполне невинные женщины производят на ум даже скверного человека, очень странно, что их очень так мало.

Я ничего не ответил.

— В наше время, — продолжал князь, — масса женщин, как курицы в курятнике, закудахтали о своих правах. Их высшие права и высшая привилегия в том, чтобы направлять и охранять души мужчин. Но в большинстве случаев они это право отвергают. Аристократки, даже женщины королевской семьи, поручают своих детей наемным лицам из низшего сословия и потом удивляются, что эти дети делаются или мошенниками или — идиотами. Если я был бы государственным контролером, я обязал бы каждую мать кормить и воспитывать своих детей самой, за исключением, конечно, болезненных женщин, для коих я потребовал бы свидетельства не менее двух врачей. В противном случае мать была бы подвержена тюремному заключению с тяжелой работой. Благодаря этой системе, матери живо бы образумились. Лень, эгоизм, злость и расточительность женщин заставляют мужчин быть такими ничтожными, как они есть.

Я взглянул на князя.

— Дьявол вмешался в это дело, — с горечью сказал я. — Если женщины были бы нравственны, мужчины отказались бы от них. Взгляните вокруг себя. Сколько мужчин выбирают себе в жены заведомо развратных женщин, не обращая никакого внимания на невинных, как например на Мэвис Клер.

— А вы думали о МэвисКлер? — быстро перебил меня Лючио. Но кто из нас мужчин достоин выиграть столь редкий приз? Мэвис не жаждет замужества, а любовь у нее есть; весь мир любит ее.

— Да, но это безличная любовь, — ответил я, — она не дает ей ту защиту, которая подобает ей и в которой она нуждается…

— Не хотите ли вы сделаться ее возлюбленным? — спросил он с легкой улыбкой. — Боюсь, что вы потерпите неудачу!

— Я! Ее возлюбленным! Великий Боже! — воскликнул я, и кровь прилила к моему лицу от одной только мысли. — Что за нелепая идея!

— Вы правы: она нелепа, — сказал он, все еще улыбаясь. — Это все равно, как если б я предложил вам украсть святую чашу из церкви — с той разницей, что вам могло бы удасться сбежать с чашей, потому что она только церковное имущество, но вам никогда не удалось бы получить Мэвис Клер, так как она принадлежит Богу.

Я нетерпеливо задвигался и выглянул в окно, около которого мы сидели, и посмотрел на желтую полосу текущей внизу Темзы.

— Красота с мужской точки зрения, — невозмутимо продолжал Лючио, — просто хорошее мясо — и ничего более. Мясо, красиво и кругло облегавшее всегда неизящный скелет, мясо деликатно окрашенное и мягкое на ощупь, мясо в изрядном количестве на соответствующих местах, вот все, что требуется! К несчастью, тело подлежит всяким невзгодам, болезнь портит его, неблагоприятный климат пагубно на него влияет, старость морщит, и смерть разрушает его; несмотря на это ничего другого не требуют при выборе прекрасного пола. Всякий фат шестидесяти лет, молодецки гуляя по Пикадилли и притворяясь, что ему не больше тридцати, требует, как Шейлок, свой фунт или несколько фунтов молодого мяса. В этом желании нет ничего ни возвышенного, ни интеллектуального; однако оно существует, и благодаря этому развратные певицы кафе-«шантанов» частенько делаются матерями нашей будущей аристократии.

При этих словах мы встали, так как кончили завтрак и направились в клуб. Тут мы уселись в укромный уголок и приступили к решению наших проектов на будущее. Я не стал долго размышлять; все части света были для меня безразличны, и мне было положительно все равно, куда ехать. Однако в посещении незнакомого для меня Египта, все же было что-то привлекательное, притягивающее, так что я согласился на просьбу Лючио поехать с ним и там «прозимовать».

— Мы будем избегать общества, — сказал князь. — Хорошо воспитанные модные люди, бросающие пустые бутылки шампанского в Сфинкса, не будут иметь честь нашего знакомства. И в Каире слишком много модных куколок. Старый Нил не лишен прелести, а ленивая роскошь «Дагобеи» успокоит ваши издерганные нервы. Я предлагаю покинуть Англию через неделю.

Я согласился и, пока Лючио писал письма, готовясь к нашему путешествию, я просмотрел газеты. В них не было ничего интересного… Я еще проглядывал скучные столбцы «Пэлл Мэлл газеты» и Лючио еще писал, когда вошел мальчик с телеграммой.

— Мистер Темпест?

— Да. — Я схватил желтый конверт и, быстро разорвав его, прочел написанные слова, с трудом усваивая их значение. Содержание телеграммы было следующее: «Возвратитесь немедленно, случилось нечто страшное. Боюсь действовать без вас. Мэвис Клер».

Какой-то странный холод повеял на меня, и телеграмма выпала из моих рук. Лючио поднял, прочитал ее, потом обратился ко мне:

— Конечно, вы должны ехать. Вы можете еще успеть на поезд, который уходит в 4.40.

— А вы? — прошептал я. В горле у меня пересохло, и я говорил с трудом.

— Я останусь в «Гранд Отеле» и буду ждать известий. Не теряйте времени. Мэвис Клер не взяла бы на себя ответственность этой депеши без основательной причины.

— Что вы думаете? Что вы предполагаете?… — начал я.

Лючио остановил меня:

— Ничего я не думаю, и ничего мне не кажется. Советую вам ехать немедленно. Пойдемте.

И, раньше, чем я мог одуматься, князь вывел меня в переднюю клуба, одел, дал шляпу и велел кликнуть извозчика. Мы, кажется, даже не простились друг с другом; ошеломленный внезапным известием из дома, который я покинул в то же утро, как думал, навсегда, я почти не сознавал, что делаю и куда еду, пока не очутился в поезде, везущем меня с возможной быстротой назад в Виллосмир. Мрак приближающейся ночи окружил меня, и сердце ныло от предчувствия непредвиденной беды. Что-то страшное случилось! Но что? Каким образом Мэвис Клер телеграфировала мне? Эти, и бесконечные другие вопросы мучили мой ум, и я боялся прийти к какому-либо заключению. Приехав на знакомую станцию, я нанял извозчика, так как никто не дожидался меня и остановился у своего дома, когда короткий вечер уже сменился ночью. Глухой осенний ветер жалобно выл между деревьями, как заблудившаяся страждущая душа, ни одной звезды не было видно на черном своде далекого неба.

Как только коляска остановилась, тонкий женский облик вышел на крыльцо — это была Мэвис; ее ангельское кроткое лицо было взволновано и бледно.

— Это вы, наконец, — сказала она дрожащим голосом. — Слава Богу, что вы приехали!

Глава тридцать четвертая

Я схватил ее за руки.

— В чем дело? — спросил я, потом оглянувшись, заметил, что прихожая была полна испуганных людей, из которых некоторые подошли ко мне, бормоча, что боялись и не знали, что предпринять… Я нетерпеливо отстранил их и повернулся к мисс Клер.

— Скажите мне скорее, в чем дело? — повторил я.

— Мы боимся, что что-нибудь случилось с леди Сибиллой, — быстро ответила она. — Ее комнаты заперты на ключ, и никто не может добиться от нее ответа… Ее девушка испугалась и прибежала ко мне за советом. Я вернулась с ней и стучалась и звала, но без всякого результата. Вы знаете, что ее окна очень высоки от земли, и не нашлось достаточно длинной лестницы, чтобы приставить к ним. Я умоляла людей взломать дверь, но они отказались; все чего-то боятся, я же не хотела взять на себя ответственность и послала вам телеграмму…

Я не дал ей докончить и побежал наверх, перед дверью передней, ведущей в роскошные апартаменты жены, я остановился, задыхаясь.

— Сибилла, — позвал я.

Не было слышно ни малейшего звука. Мэвис, которая последовала за мной, стояла тут же и вся дрожала. Двое или трое из служителей держались за перила лестницы и нервно прислушивались.

— Сибилла, — позвал я опять; мне ответила все та же тишина. Я повернулся к людям с деланным хладнокровием.

— Леди Сибиллы должно быть нет в этих комнатах, она верно вышла, незамеченная вами. А дверь передней самостоятельно закрывается на замок; весьма возможно, что ветер прихлопнул ее. Принесите тяжелый молоток или что-нибудь, чтобы взломать дверь; если вы были бы поумнее, то давно бы последовали совету мисс Клер.

И я заставил себя спокойно ждать, пока мои приказания исполнялись. Двое из служащих явились с необходимыми инструментами, и дом огласился ударами молотка: один за другим эти удары падали, но дубовая дверь не поддавалась, и замок также оставался невредимым. Наконец, после десяти минут усиленной работы удалось сломать панель двери; когда отверстие было достаточно велико, я бросился через него, прошел переднюю и остановился в будуаре; тут я опять позвал жену… Я был один… ни мои служащие, ни мисс Клер не посмели пойти за мной. Тяжелый мрак окружал меня; с сильно бьющимся сердцем я начал искать кнопку, чтобы зажечь электричество, но почему-то никак не мог ее найти. Моя рука дотронулась до разных знакомых вещей… я узнал их ощупью — старинные бронзы, редкий фарфор, картины, драгоценный безделушки наполняли эту комнату с той роскошью и презрением к цене, коими в былые времена окружали восточных принцесс; бережно ступая вперед, я внезапно вздрогнул от ужаса, увидав перед собой в темноте чей-то высокий облик, белый, призрачный и светлый, облик который поднял руку, указывая мне путь с выражением бесконечного презрения в грозном очертании лица. Испуганный этим явлением, я споткнулся, протянул руки и встретил тяжелые складки бархатной занавески; благодаря этому я понял, что уже вышел из будуара в спальню. Тут я опять остановился, опять позвал Сибиллу, мой голос был бессилен подняться выше шёпота. Несмотря на свою растерянность, я вспомнил, что в этой комнате электрическая кнопка находилась сбоку у туалетного стола. Я быстро двинулся вперед, моя рука дотронулась до чего-то холодного, вязкого как мертвое тело, и задела шелковую матерю, издававшую знакомый мне запах духов. Это неожиданное ощущение испугало меня еще больше, чем только что явившийся мне призрак, дрожа всем телом, я попятился назад к стене и, нечаянно попав на кнопку, которую искал, нервно повернул ее, свет мгновенно озарил комнату бледно-розовым сиянием и показал мне в двух шагах от себя какое-то странное белое создание, сидевшее перед туалетным столиком и смотревшее на себя в зеркало с широко раскрытыми стеклянными глазами.

— Сибилла, — прохрипел я, — моя жена.

Слова остановились в горле…. Неужели это была моя жена? Эта замерзшая статуя, пристально глядевшая на свое отражение в зеркале? Я посмотрел на нее с удивлением, с сомнением, как на незнакомую; мне потребовалось некоторое время, чтобы узнать ее черты, ее золотисто-бронзовые длинные волоса, покрывавшие ее своими блестящими волнами… ее левая рука беспомощно свисала с ручки кресла, на котором она восседала, как мраморная богиня, медленно, нехотя и дрожа всем телом, я сделал шаг вперед и взял ее руку… Холодная, ледяная, блестя драгоценными камнями, она лежала, на моей ладони, как восковой слиток самой себя, я начал рассматривать каждое кольцо с каким-то непонятным тяжелым упорством, как бы ища в нем ключ к заданной загадке. Эта большая бирюза, окруженная бриллиантами, была свадебным подарком герцогини С, опал Сибилла получила от отца, чудный лучистый сапфир, придерживающий ее обручальное кольцо, был подарен мной, рубин тоже показался мне знакомым, какая масса блестящих драгоценностей подумал я, а сама рука лишь хрупкая глина… Я всмотрелся в лицо, потом в отражение этого лица в зеркале и опять изумился… Неужели это было Сибилла? Сибилла была прекрасна; это мертвое существо улыбалось дьявольской улыбкой синими полураскрытыми губами, а в остановившихся глазах было выражение безумного ужаса. Внезапно в моем мозгу что то как будто лопнуло; выпустив холодные мертвые пальцы жены, я вскрикнул громко, отчаянно:

— Мэвис, Мэвис Клер.

Через минуту она была со мной: одним взглядом она поняла всё. Падая на колени перед умершей женщиной, девушка разразилась громким рыданием.

— Бедняжка, — воскликнула она, — несчастная, несчастная женщина.

Я угрюмо посмотрел на мисс Клер. Мне показалось странным, что она плачет над горем, которое лично ее не касается.

Мой мозг горел, мои мысли путались, я посмотрел на мертвую жену с ее остановившимся взглядом и злой улыбкой, принужденно сидящую в кресле и одетую в бледно-розовый шелковый халат, покрытый драгоценными кружевами по последней парижской моде, потом на живое мягкосердечное серьезное существо, известное своим талантом во всем мире, стоявшее на коленях и плачущее над мертвой рукой, покрытой редкими камнями и, внезапно не совладав с собой, я начал громко и дико говорить:

— Встаньте, Мэвис, не стойте на коленях! Уходите, уходите из этой комнаты! Вы не знаете, чем она была, эта женщина, на которой я женился; я думал, что она ангел, она оказалась демоном, да, Мэвис, демоном! Посмотрите на нее, как она глядит на себя в зеркало! Теперь вы не можете назвать ее красавицей…. Она улыбается, также, как улыбалась прошлой ночью, когда… — но вы ничего не знаете о прошлой ночи! Говорю вам — уйдите, — и в приливе бешенства я затопал ногой. — Этот воздух заражен, он вас отравит. Запах Парижа с примесью смертных испарений может заразить мир! Уходите скорее! Объявите людям, что их хозяйка умерла; велите спустить шторы, надо принять все внешние меры, которых требуют пршпгая для выражения горя.

И я дико засмеялся.

— Скажите слугам, что они могут рассчитывать на дорогой траур, пусть они едят и пьют, сколько могут и хотят, и спят или болтают, как подобная челядь любит болтать, о гробах, могилах и внезапных несчастиях; но оставьте меня одного, одного с ней: у нас много есть, что сказать друг другу!

Бледная и дрожащая, Мэвис встала и посмотрела на меня со страхом и жалостью.

— Наедине? — шепнула она. — Вы не можете остаться с ней наедине!

— Нет, могу, — ответил я отрывисто и резко. — Эта женщина и я, мы любили друг друга, положим, не иначе как любят животные, хотя мы и призывали благословения неба перед церковным алтарем; однако мы расстались недружелюбно, и хотя она мертва, я желаю провести с ней ночь, в ее молчании, я научусь многому. Завтра могила и могильщики потребуют ее, но сегодня она моя!

Кроткие глаза девушки наполнились слезами.

— Вы совсем потеряли голову. Вы не знаете, что говорите! Вы даже не пытаетесь узнать, от чего она умерла…

— Угадать это нетрудно, — ответил я быстро и взял со стола маленькую темную скляночку с надписью: «Яд», которую я уже заметил раньше. — Пузырек, как видите, пустой; что в нем было не знаю; конечно придется назначить следствие, надо же, чтобы кто-нибудь нажился опрометчивым поступком ее Сиятельства! Посмотрите, — тут я указал на несколько мелко исписанных листов почтовой бумаги, едва прикрытых брошенным на них кружевным платком, и на стоящую рядом чернильницу с едва засохшим пером, — Посмотрите, это без сомнения чудное чтение, оставлено для меня; последнее послание дорогого покойника всегда свято, Мэвис Клер; не может быть, чтобы вы, писательница трогательных романов, не поняли этого, и поняв это, вы исполните мою просьбу и уйдете.

Мисс Клер посмотрела на меня с глубоким состраданием и медленно повернулась к двери.

— Да поможет вам Бог, — сказала она со слезами. — Да утешит вас Бог.

При этих словах какой то демон во мне сорвался с цепи, и, бросившись к ней, я схватил ее за руки.

— Не смейте говорить о Боге! — сказал я страстно, — в этой комнате, в этом присутствии! Отчего вы хотите вызвать на меня проклятая? Помощь Бога, значит наказание, а угнетения Бога страшны! Сила должна признать, что она бессильна, раньше чем Бог поможет ей, сердце; должно разбиться раньше, чем Он утешит его! Но что я говорю! Я в Бога не верю! Я верю в неведомую Силу, которая витает вокруг меня и гонит к могиле. Вот и все. Сибилла думала, как я и не без основания, ибо что Бог сделал для нее? С рождения она была развратна и служила лишь игрушкой сатане…

Что то перехватило мое дыхание, я запнулся, не будучи в состоянии произнести дальше ни слова. Мэвис в испуге посмотрела на меня; с таким же испугом я ответил на ее взгляд.

— Что такое? — проговорила она шепотом.

Я сделал усилие заговорить, с трудом прохрипел «Ничего» и жестом умолил ее, чтобы она ушла.

Должно быть выражение моего лица было действительно страшно. Помню, что мисс Клер внезапно стушевалась… Оставшись наедине, я закрыл дверь на ключи спустил тяжелую бархатную портьеру, потом медленно подошел к мертвой жене.

— Сибилла! — сказал я громко, — мы одни, вы и я, одни, и только зеркало отражает нас, вас мертвой, меня живого! Теперь вы мне не страшны, ваша красота пропала! Ваша улыбка, ваши глаза, прикосновение вашей руки уже не могут возбудить во мне ту страсть, которой вы жаждали, и которая вам так скоро надоела! Что вы скажете мне? Я слыхал, что мертвецы иногда говорят, и я требую от вас удовлетворения, удовлетворения за то зло, которое вы мне причинили, за ложь, на которой вы основали наш брак, за измену, которую вы таили в вашем сердце. Не прочту ли я здесь, просьбу о прощении?

И я собрал исписанные листы бумаги почти ощупью, так как не мог оторвать глаз от бледного трупа: в розовом халате, столь упорно глядевшего на себя в зеркало. Придвинув стул, я сел рядом с покойницей, так что мое истощенное лицо отражалось рядом с лицом женщины-самоубийцы, и продолжал пристально рассматривать свою безмолвную жену; она была очень легко одета, под шелковым халатом была прозрачная белая рубашка, самого тонкого батиста, извязанная прошивками, так что изящные линии ее мраморного тела были ясно видны. Я нагнулся и тронул ее сердце, я сознавал, что оно не может биться, однако воображал, что, пожалуй, еще услышу трепетное биениеe. Когда я отстранил руку, что-то блестящее бросилось мне в глаза… вокруг талии Сибиллы была изумрудная змея с рубиновыми глазами, подаренная ей Лючио на свадьбу. Обвивая мертвое тело, змея, казалось, жила и чувствовала, и если бы она подняла голову и зашипела, я бы не удивился. Откинувшись на спинку стула, я остался без движения, как сама покойница и начал смотреть, как смотрела она, на наше изображение в зеркале… Я расслышал в коридоре тихие шаги и шёпот и понял, что некоторые из служащих ожидали меня; но мне это было безразлично. Я был весь поглощен этим страшным ночным свиданием, которое я сам себе устроил, и до такой степени увлекся этой мыслью, что зажег люстру и даже стеариновые свечи на туалетном столе. Когда вся обстановка засветилась и заблестела, так что труп казался еще более бледным и ужасным, я вновь уселся, чтобы прочитать посмертное послание жены.

— А теперь, Сибилла, — пробормотал я, наклонившись немного вперед и замечая с болезненным интересом, что в продолжении последних нескольких минут ее рот еще больше разжался, и улыбка стала еще безобразнее, — теперь исповедуйтесь в своих грехах! Так как я здесь, чтобы слушать. Такое немое выразительное красноречие, как Ваше, заслуживает внимания!

Порыв ветра с воплем пронесся вокруг дома, окна задрожали, и свечи стали мерцать. Я подождал, пока не замерли все звуки, и тогда, бросив взгляд на мертвую жену, под внезапным впечатлением, что она слышала мои слова и знала, что я делал, я начал читать.

Глава тридцать пятая

Посмертный документ начинался резко, без обращения к кому бы то не было:

«Я решила умереть. Ни в приливе страсти или негодования, а по обдуманному желанию, пожалуй, по необходимости. Мой ум устал от загадок, мое тело устало от жизни: лучше положить этому конец. Мысль о смерти, другими словами, о полном уничтожении, мне сладка. Я рада сознавать, что по моему желанию, по моей доброй воле, я могу остановить беспокойное биение моего сердца, жар и тревогу моей крови, нестерпимую боль моих нервов. Несмотря на мою молодость, жизнь для меня окончательно лишена отрады…. я не могу забыть лучезарных очей любимого человека, его божественного лица и чарующей улыбки, а все это для меня утеряно… На краткое время он был моим миром, моей жизнью, моим дыханием, он уехал, и без него вселенная не существует! Как я могла выжить без него столько дней, месяцев и лет? Однако одиночество приятнее общества такого самодовольного, самолюбивого надменного дурака, как мой муж! Он покинул меня навсегда, так гласит письмо, присланное мне от него через служанку. Я этого ожидала от него. Мужчина его посредственного образца не способен простить такой удар его самолюбию. Если бы он изучал мой характер, разделял бы мои ощущения, выказал мне хорошую, благородную, искреннюю любовь, о которой иногда мечтаешь и никогда не находишь, я думаю, что я пожалела бы его теперь, даже попросила прощения за то, что за него вышла. Но он обращался со мной так же, как он обращался бы с купленной любовницей, другими словами поил, кормил, одевал и покрывал меня драгоценностями, взамен чего, я удовлетворяла приливы его животной страсти; но он не выказал мне ни тени симпатии, не принес мне ни малейшей жертвы, не окружил меня простой человеческой лаской, а потому, я ничего ему не должна. Теперь он, и любимый мной человек уехали вместе; я свободна делать, что хочу со своей жизнью; в конце концов, это просто ниточка, которую порвать легко… Никто не станет убеждать меня, никто не остановит моей руки, когда я пожелаю навеки успокоиться! Хорошо, что у меня нет друзей, хорошо, что я испытала лицемерие и общественную лживость этого мира и что я изучила и знаю к своему горю, что бескорыстная любовь не существует также, как не существует дружба без эгоизма, религия без скупости и добродетель без сопровождающего ее порока. Кто, зная все это, может пожелать жить? На краю могилы я оглядываюсь и смотрю на недолгое пространство своих лет, вижу себя ребенком, тут в красивом Виллосмире и вспоминаю, как началась моя сознательная жизнь. Окруженная ласками и роскошью, наученная с малолетства находить удовольствие в красивых платьях, в десять лет я уже знала, что такое кокетство. Старые ловеласы, пропитанные табаком и вином, любили сажать меня к себе на колени, щупать мое детское тело и целовать мои невинные губы своими вялыми губами, оскверненными поцелуями кокоток. Теперь я удивляюсь тому, как мужчины смеют целовать детей, сознавая всю пошлую грязь своей жизни. Вспоминаю также свою льстивую корыстную бонну, запрещающую мне говорить с другим ребенком, потому что с общественной точки зрения он стоял ниже меня. Затем явилась моя гувернантка, лицемерная нецеломудренная дева с чудными рекомендациями и с видом безусловной благонравности. Анекдоты, которые она и французская горничная моей матери рассказывали друг другу вполголоса, выяснили мне настоящую цену ее достоинств. Однако кроме глубокого презрения к этой женщине, которая прикрывала свои тайные пороки видом крайней добродетели, я ничего к ней не испытывала и не задумывалась над загадкой такой натуры. Я жила (как странно, что я пишу о себе, как о чем-то конченном, ненужном), да, я жила в каком-то сонном идиллическом состоянии, думая, но не сознавая, что я думаю, окруженная цветами, деревьями и птицами, стремясь к вещам, о которых я не знала, воображая, что я то королева, то крестьянка. Мои книги были весьма разнообразны, но больше всего я любила стихи. Лорд Байрон был моим героем, до сих пор он остался моим любимым поэтом. Когда я читала его любовные баллады, я мечтала о любви, которая наполнит и мою жизнь, и старалась понять, что это за чувство? Потом, внезапно детский сон прошел, и я проснулась к грубой действительности. В шестнадцать лет мои родители повезли меня в город, чтобы слегка ознакомить с общественной жизнью, раньше чем вывозить меня в свет. О, эта общественная жизнь! Я изучила ее до совершенства. Пока я еще всему удивлялась, проводя время с девушками моего круга и моего возраста, но которые были гораздо просвещеннее меня, мой отец объявил мне, что Виллосмир продан, что мы в него никогда более не вернемся, так как у него нет средств для поддержания такого имения.

Как я плакала, какое бешеное горе овладело мной! Я не понимала тогда запутанных дел, сопровождающих и богатство и бедность; я поняла только, что родное гнездо для меня потеряно. После этого, мне кажется, мое сердце сразу охладело и очерствело. Я никогда особенно не любила своей матери, на самом деле, я видела ее очень мало, так как она постоянно бывала в гостях или сама принимала гостей; а потому, когда с ней случился первый удар паралича, меня это почти не тронуло. При ней находились доктора и сиделки, а у меня еще была гувернантка. Сестра моей матери, тетя Шарлотта приехала к нам в качестве хозяйки, и я начала анализировать общество самостоятельно, никому не высказывая своих мнений. Я еще не выезжала, но ездила повсюду, куда приглашали девушек моих лет и все замечала, делая вид, что ничего не замечаю. Я выработала себе беспристрастную холодную внешность, сознавая, что многие примут это за тупость и глупость, и не будут скрывать своих пороков передо мной в убеждении, что я ничего не понимаю. Итак, началось мое общественное воспитание, титулованные красивые женщины приглашали меня к себе пить чай, так как я, по их мнению, была безвредная наивная девушка.

Помню, как-то раз, одна леди поцеловала при мне своего любовника, он что-то промычал, указывая на меня, но леди его успокоила:

— Это только Сибилла Эльтон, она ничего не понимает.

Однако когда он ушел, дама повернулась ко мне с улыбкой и заметила:

— Вы видели, как я поцеловала Берти? Я часто его целую; он для меня совсем как брат!

А на следующий день эта самая леди прислала мне чудное бриллиантовое кольцо, которое я вернула немедленно под предлогом, что отец мне еще не позволяет носить бриллиантов. Отчего я думаю об этих пустяках, теперь, когда расстаюсь с жизнью и с ее ложью? На откосе моего окна поет птичка, такая прелестная птичка! Она, вероятно, счастлива. Я слушаю ее сладкое пение, и глаза невольно наполняются слезами… сегодня вечером птичка все еще будет петь и радоваться… а меня уже не будет…

Последняя фраза чересчур сентиментальна. На самом деле я рада умереть. Приступаю опять к своему рассказу, в котором стараюсь анализировать себя, чтобы, понять, простительно ли мое последующее поведение или нет, не виновно ли мое воспитание? Или же я была зла и развращена с рождения? Во всяком случае, окружающие меня обстоятельства не были созданы, чтобы улучшить или смягчить мой нрав. Мне только что минуло семнадцать лет, когда однажды утром отец призвал меня в кабинет и объяснил настоящее положение своих дел. Оказалось, что он был окружен долгами, что мы жили на деньги, данные нам жидовскими ростовщиками, в расчете, что я, его дочь, достану себе достаточно богатого жениха, чтобы уплатить все долги с их высокими процентами. Отец выразил надежду, что я буду действовать разумно, и что, когда появятся какие-нибудь претенденты на мою руку, я предупрежу его, дабы он мог навести справки на счет их материального положения. В тот же день я поняла впервые, что я просто товар, который желательно сбыть с рук по самой высокой цене… Я выслушала отца молча, потом спросила его

— Любовь, я думаю, тут не принимается во внимание?

Старик засмеялся, как теперь помню, и ответил, что легче полюбить богатого человека, чем бедного, и что со временем я это пойму. Он прибавил с легкой запинкой, что для того, чтобы свести концы с концами, он согласился взять под свое покровительство молодую богатую американку, мисс Чезни, которая, желая попасть в высшее лондонское общество, предлагала за это тете Шарлотте две тысячи фунтов в год. Я не помню, что именно я ответила, помню только, что мои скрытые чувства вырвались в порыве такой ярости, что отец растерялся. Американскую пансионерку в нашем доме?! Это было возмутительно, невозможно! Мой гнев, однако, был бессилен, сделка была уже подписана, и мой отец, забыв свой старый род и свое общественное положение, унизился до уровня простого содержателя меблированных комнат. С этой минуты, я потеряла к нему всякое уважение. Конечно, можно возразить, что я была неправа, что я должна была гордиться им за то, что он сдал внаём американке свой древний титул. Но, с этой точки зрения, я не могла смотреть на вопрос. Я углубилась в себя более, чем когда-либо и создала себе заслуженную репутацию холодности, надменности и горделивости. Мисс Чезни приехала и всеми силами старалась завязать со мной дружбу, но тщетно… Она, кажется, добрая девушка, но вульгарна и не воспитана, как все американки, несмотря на то, что они стремятся быть похожими на нас; я возненавидела ее со дня ее приезда и нисколько не скрывала своих чувств. Однако я знаю, что она будет графиней Эльтон, как только приличие это позволит, скажем, через год по смерти матери и трех месяцев ношения лицемерного траура по мне. Отец воображает, что он еще молод и хорош собой; к тому же он не может устоять против миллионов, которые Диана принесет ему в приданое. Когда американка поселилась в нашем доме и тетя Шарлотта стала выезжать с ней, я перестала ездить в свет, не желая показываться вместе. Я проводила много времени у себя в комнате, за чтением. Все модные современные романы прошли через мои руки и „просветили“, но не улучшили меня. Один день, день, который врезался мне в память, как нечто вроде поворота в моей жизни, когда мне попала книга одной известной писательницы, книга, которую я не сразу и поняла. Я прочла некоторые места по два раза, и внезапно ужасающее сластолюбие, коим пропитано было каждое слово озарило меня. В приливе омерзения я швырнула книгу на пол… Однако все выдающиеся журналы напечатали благоприятные отзывы об этом романе, критики говорили, что он полон храбрых мыслей и блестящего ума. Одним словом его так хвалили, что я решила прочитать его вновь. Мало-помалу, вкрадчивая гнусность этого сочинения проникла в мой ум и впиталась в него. Я начала думать об этом, и через некоторое время открыла наслаждение в этих мыслях. Я послала за остальными книгами того же мерзкого автора и с каждым днем мой аппетит к похотливой литературе возрастал. Как раз в то время, одна из моих приятельниц одолжила мне два-три тома стихотворение Суинбёрна. Было бы чересчур долго передавать впечатление, вызванное во мне этим поэтом, скажу лишь одно: благодаря этому чтению, я потеряла и ту маленькую долю веры, которая во мне еще теплилась. Теперь мне это безразлично: без любви, без надежды, без веры, я стою на краю вечного безмолвия, вечного мрака. Но ради тех, которые еще сохранили утешительное понятие о религии, я спрашиваю себя, как, в так называемой христианской стране, такие богохульные стихи, какие встречаются у Суинбёрна, дозволены свободно распространяться между публикой? С того момента, когда я впитала в себя Суинбёрна, я отбросила христианскую веру как нечто отжившее, непонятное, и никогда больше о Христе не думала. Я знала, что никто не упрекал Суинбёрна за его направление, что он пожинал лавры, как будто облагодетельствовал человечество, и что не нашлось ни одного пастора достаточно храброго, чтобы заткнуть глотку этому безумцу и богохульнику. И так я пришла к заключению, что Суинбёрн прав в своих суждениях и продолжала жить в ленивой роскоши, упиваясь развратными и декадентскими романами. Если у меня была душа, то умерла она, скорее всего, в то время. И чистота моего ума пропала навеки. Суинбёрн, в числе других, помог мне умственно, если не физически, пройти через такую школу порока, что лучше и не надо было. Я считала мужчин за животных, и женщин почти такими же. Я не верила ни в честь, ни в добродетель, ни в правду: я была равнодушна ко всему, за исключением одного. Я решила настоять на своем, когда дело коснется любви, я допускала возможность брака на чисто денежных основаниях, но любовь все же будет моя, т. е. любовь, как я ее понимала, не идеальная, но такая, какую описывает Суинбёрн, да и все современные писатели. Я начала задумываться над тем, когда и где я встречу своего любовника, мысли, которые в то время наполняли мне голову, заставили бы содрогнуться от ужаса всех так называемых моралистов; но для внешнего мира, я была примерной молодой девицей, сдержанной и горделивой. Мужчины желали, но боялись меня, так как я никого не поощряла, не находя еще человека, достойного такой любви, какую я могла бы дать. Большинство молодых людей походили на обезьян — хорошо одетых и чисто выбритых, но с той же улыбкой и сладострастными глазами, как косматые жители африканских лесов…

Когда мне минуло восемнадцать лет, я начала „выезжать“, то есть меня представили ко двору со всей пышностью, практикуемой в этих случаях. Перед тем, как ехать, мне сказали, что быть „представленной“ — весьма необходимая и важная вещь, что это гарантирует положение и репутацию. Королева не принимает тех, чье поведение не вполне корректно и добродетельно! Я засмеялась тогда и могу улыбнуться теперь, подумав об этом, — еще бы! Та самая дама, что представляла меня, имела двух незаконных сыновей, не известных ее законному мужу, и она была не единственной грешницей, играющей в придворной комедии! Некоторых женщин, бывших там в этот день, я не приняла бы — так позорна была их жизнь; однако они делали в положенное время свои реверансы с видом прекрасной добродетели и строгости. Время от времени случается, что какая-нибудь чрезвычайно красивая женщина, которой все остальные завидуют, за одну маленькую ошибку избирается „примером“ и исключается из двора, тогда как другие, нарушающие семьдесят семь раз законы приличия и нравственности, продолжают быть принятыми; но очень мало заботятся о репутации и престиже женщин, которых королева принимает. Если какой-нибудь из них откажут — значит, несомненно, что она к своим общественным безобразиям присоединяет великое преступление быть красивой, иначе не найдется ни одной, которая б шепнула о ее репутации! Я, что называется, произвела „фурор“ в день представления, то есть на меня устремились все взгляды, и мне открыто льстили некоторые из дам, слишком старые и некрасивые, чтоб завидовать, и с дерзкою презрительностью обошлись со мной те, что были еще довольно молоды для соперничества со мной.

Пройти в тронный зал было нелегко из-за большой толпы, и некоторые дамы употребляли довольно сильные выражения. Одна герцогиня как раз передо мной сказала своей спутнице: „Делайте, как я, толкайте ногой! Как можно сильней, набейте им синяков, мы тогда скорей доберемся!“ Это изысканное замечание сопровождалось смехом рыбной торговки и взглядом проститутки. Однако же это была „знатная леди“! И много подобных речей я слышала со всех сторон — меня эта толпа поразила своей вульгарностью и дурными манерами.

Когда я, наконец, делала реверанс перед троном и увидела величие империи в лице старой дамы с добрым лицом, выглядевшим очень усталым и скучным, рука которой была холодна, как лед, когда я поцеловала ее, я почувствовала к ней жалость в ее высоком положении.

Кто захотел бы быть монархом, обреченным непрерывно принимать компанию дураков! Я быстро проделала все, что от меня требовалось, и возвратилась домой более или менее утомленная, с отвращением ко всей церемонии, и на следующий день я нашла, что мой „дебют“ дал мне положение „первой красавицы“, или, другими словами, что я теперь формально была выставлена на продажу. Это-то в сущности и разумеется под терминами „представляться“ и „выезжать“ на языке наших родителей. Моя жизнь теперь проходила в одевании, фотографировании, в позировании для модных художников, и мужчины осматривали меня с целью жениться. В обществе ясно поняли, что я не продавалась за известную цифру в год, и цена была слишком высока для большинства покупателей.

Как мне была противна моя постоянная выставка на брачном рынке! Сколько ненависти и презрения я питала к моему кругу за его жалкое лицемерие! Я вскоре открыла, что деньги были главной силой всех общественных успехов, что самые гордые и родовитые лица на свете легко соберутся под кровлей какого-нибудь вульгарного плебея, которому случится иметь достаточную кассу, чтоб кормить и принимать их.

В качестве примера этого я помню одну женщину, безобразную, косую и увядшую, которая при жизни своего отца до сорока лет имела на карманные расходы около трех полукрон в неделю, и которая после смерти отца, оставившего ей половину состояния, (другая половина отошла к его незаконным детям, о которых она никогда не слыхала, так как он всегда считался образчиком непорочной добродетели) внезапно превратилась в светскую женщину; и ей удалось, благодаря осторожной системе и обильной лести, собрать под свою кровлю многих из высшего общества страны. Некрасивая, увядшая и приближающаяся к пятидесятой весне, без грации, ума и талантов, она благодаря только своей кассе приглашала на свои обеды и вечера владетельных герцогов, и все эти „титулы“, к их стыду, принимали ее приглашения. Я никогда не была в состоянии понять такое добровольное унижение людей истинно высокого рода: ведь не нуждаются же они в еде и увеселениях, так как и то, и другое они имеют в избытке каждый сезон! И мне кажется, они должны показывать лучший пример, чем толпиться на приемах у неинтересной и безобразной выскочки только потому, что у нее есть деньги.

Я ни разу не вошла в ее дом, хотя она имела дерзость приглашать меня; кроме того, я узнала, что она обещала одной из моих знакомых сто гиней, если та убедит меня появиться в ее залах: так как моя слава как „красавицы“, в соединении с моей гордостью и исключительностью, дали бы ее вечерам больший престиж, чем даже королевская особа могла ей дать. Она знала это, и я знала это — и, зная это, я никогда не удостаивала ее чем-либо большим, кроме поклона.

Но, хотя я нашла некоторое удовлетворение, мстя, таким образом, вульгарным выскочкам и общественным контрабандистам, я утомилась монотонностью и пустотой того, что великосветские люди называют „весельем“, и, внезапно заболев нервной лихорадкой, я на несколько недель для перемены воздуха была отправлена на берег моря с моей молоденькой кузиной, которая мне нравилась, потому что она была совсем не похожа на меня. Ее звали Ева Майтланд; ей было только шестнадцать лет, и она была чрезвычайно хрупкая — бедняжка! Она умерла за два месяца до моей свадьбы.

Она и я и прислуживавшая нам девушка поехали в Кромер, и однажды, сидя со мною на скале, она робко спросила, не знаю ли я писательницу по имени Мэвис Клер. Я сказала, что не знаю; тогда она протянула мне книгу, называющуюся „Крылья Психеи“.

— Прочитай — сказала она серьезно. — И ты поймешь, что такое счастье.

Я засмеялась и не поварила ей. Почти все нынешние писатели стараются внушить чувство отвращения к жизни и ненависть к людям. Однако чтобы угодить кузине, я прочла данную ей книгу и, хотя она не осчастливила меня, однако внушила удивление и глубокое уважение к женщине-автору. Я навела на ее счет справки, и узнала, что эта была женщина молодая, хорошенькая с незапятнанной репутацией, коей единственные враги были критики. Это последнее обстоятельство так подняло ее в моих глазах, что я немедленно купила все, что она написала и ее произведения стали для меня в некотором роде убежищем покоя. Ее теории насчет жизни странны, поэтичны, идеальны и красивы.

Хоть мне и не удалось применить их к собственной жизни, желание, чтобы в ее словах была частица правды, поддерживало и утешало меня. И женщина похожа на свое творчество, она тоже странна, поэтична, идеальна и красива. Мне кажется непонятным, что в данную минуту, она находится в каких-нибудь десяти минутах ходьбы от меня. Я могла бы послать за ней и все ей рассказать. Но она помешала бы мне исполнить мое решение. Она прильнула бы ко мне с чисто женской лаской, поцеловала бы меня и прошептала:

— Нет, Сибилла, нет, вы сама не своя, приходите ко мне и отдохните!

Странная прихоть пришла мне в голову… Я открою окно и позову ее… Она может быть в саду, пожалуй придет ко мне, если она услышит меня и ответит, кто знает? Может быть, мое решение поколеблется, и судьба, примет иное направление.

Ну что же? Я позвала ее! Трижды я послала ее имя „Мэвис“ в теплый солнечный воздух, и только маленькая птица ответила мне.

Мэвис!

Она не придет сегодня, Бог не выберет ее своим посланником. Она не может угадать, не может знать ту драму, которая живет в моем сердце, драма, сильнее, жгучее всех театральных трагедий. Если бы она знала меня такой, как я есть, чтобы она подумала…

Перенесусь к тому времени, когда мной овладела любовь, любовь страстная, сильная, бесконечная! Какая бешеная радость охватила меня, каким безумным восторгом загоралась моя кровь, какие волшебные сны наполнили мой ум!

Какие грезы овладели моим мозгом! Я увидела Лючио, и, казалось, великолепные глаза какого-нибудь великого ангела пролили свет в мою душу! С ним пришел его друг, в присутствии которого его красота только выигрывала — надменный, самодовольный дурак и миллионер Джеффри Темпест — тот, кто купил меня и кто, благодаря покупке, по закону называется моим мужем…»

Тут я приостановился и поднял голову. Казалось, глаза мертвой женщины впились в мое изображение в зеркале, голова слегка упала на грудь, и все лицо до странности напоминало лицо графини Эльтон, когда последний удар паралича поразил ее.

— Подумать, что я любил это! — сказал я громко, указывая пальцем на бледный труп. — Какой я был болван, такой же болван, как все мужчины, посвящающие свою жизнь обладанию женского тела! Если после смерти, была бы иная жизнь, если бы эта тварь имела душу, похожую на ее отравленное тело, то даже черти отвернулись бы от нее, столь она омерзительна!

Электричество замерцало, мертвое лицо как будто улыбнулось, в соседней комнате пробили часы… Я ударов не стал считать, но аккуратно сложив листки рукописи, принялся опять за чтение с удвоенным вниманием.

Глава тридцать шестая

«С того момента, когда я увидала Лючио Риманца, — так продолжалось предсмертное признание Сибиллы, — я отдалась всецело любви. Я слышала о князе еще раньше, от отца, который, как я узнала к своему стыду, занял у него довольно крупную сумму денег. В первый же вечер нашего знакомства, отец откровенно объявил мне, что, наконец, появился случай пристроить меня.

— Выходи за Риманца или за Темпеста, за того, которого тебе удастся поймать, сказал он. — Князь баснословно богат, но он окружен какой-то таинственностью и никто не знает, откуда он приехал, и кто стоит за ним. К тому же он женщин ненавидит — а у Темпеста пять миллионов и он добродушный простак, советую тебе налечь на Темпеста.

Я ничего не ответила и не дала никакого обещания. Вскоре я узнала, что Лючио не намеревался жениться, и пришла к заключению, что он предпочитает быть любовником многих женщин, чем мужем одной. Для меня это не было причиной меньше любить его — я просто решила, что буду одной из тех счастливых, которые сумели возбудить в нем хотя бы мимолетную страсть. Я вышла за Темпеста в надежде, что после свадьбы у меня будет гораздо больше свободы, и, зная, что большинство мужчин предпочитают связь с замужней женщиной всякому другому увлечению, я думала, что Лючио с удовольствием согласится на мои планы. Но я ошиблась, и из этой ошибки проистекают и мое горе, и мое недоумение, и страдание! Я положительно не понимаю, почему человек, любимый мной, любимый так страстно и так беззаветно, презирает и ненавидит меня с такой силой ненависти? В наше время на каждом шагу встречаются женщины, которые помимо законного супруга, имеют любовника, и вся современная литература это поощряет. Так почему же обвиняют меня, находя мои желания преступными? Пока не дошло до публичного скандала, то кому до этого дело? Положительно не понимаю: если бы мы верили в Бога интересующегося нашей нравственностью, это было бы понятно, но говорят, что Бога нет.

Я только что страшно испугалась, мне показалось, что я слышу голос Лючио, зовущего меня. Я прошла через все комнаты, открыла двери на лестницу и прислушалась, но никого не было. Я одна! Я сказала людям, чтобы меня не беспокоили, пока я не позвоню… Но я никогда не позвоню! Внезапно, мне пришла странная мысль, я ведь не знаю кто такой Лючио? Он величает себя князем, и этому я охотно верю, хотя князья так измельчали, что он мог бы свободно и не принадлежать этой отжившей касте… Но из какого королевства он приехал? И какому народу он принадлежит? На эти вопросы Лючио никогда не отвечал.

На минуту перестаю писать, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Как я хороша! С восхищением примечаю глубокий чарующий блеск моих глаз, обрамленных густыми темными ресницами, мягкую окраску щек и губ, милый закругленный подбородок с одной ямочкой, чистые очертания шеи и белоснежной груди, блестящие волны роскошных волос… Все это было дано мне для соблазна мужчин. Однако Лючио, которого я люблю всем моим живым прелестным существом, не находит во мне никакой красоты и отвергает меня с таким презрением, что вся моя душа содрогается от нестерпимой боли. Я стала на колени перед ним, я молила его и поклонялась ему, но всё это напрасно! Вот почему я должна умереть. Он сказал лишь одно, в котором мне послышалась надежда, несмотря на то, что его голос звучал резко, и глаза смотрели жестоко.

— Потерпите, — шепнул он, — мы вскоре встретимся.

Что он хотел этим сказать? Какая у нас может быть встреча? Теперь, когда смерть закрывает дверь жизни и даже любовь была бы бессильна спасти меня…

Окно! Его бездушный золотистый блеск освещал смерть множества несчастных, не омрачаясь даже проходящей тучкой в виде сожаления! Если бы был Бог, я представляю себе Его таким, как солнце: славным, неизменным, чудным, но немилосердным…..

Мне кажется, что я теперь готова; мне больше нечего сказать и прощения я просить не буду. Я такая, какой меня создали: гордая, самовольная, сластолюбивая женщина, не находящая никакого позора в свободной любви, никакого преступления в супружеской неверности. Если я безнравственна, то могу честно сказать, что моя безнравственность поощрялась всеми людьми, окружающими меня. Я вышла замуж, как большинство моих сверстниц, исключительно из-за денег, я любила как большинство женщин моего круга из-за внешней, чисто физической привлекательности и я умираю, как умрут те женщины, никому не веря, ни на кого не надеясь

Я открыла свой ящик с драгоценностями и вынула из него спрятанный мной пузырек яда. Этот яд был дан мне одним из докторов, ухаживавших последние дни за матерью.

— Заприте это лекарство на ключ, — сказал он, — и смотрите, чтобы употребляли его только в виде наружного втирания… В этом пузырьке достаточно яда, чтобы убить десять человек, если они нечаянно проглотят его.

Я смотрю на бутылочку с удивлением, яд бесцветный и его не больше одной чайной ложки … Однако… Он ввергнет меня в вечный мрак и закроет навсегда разнообразные виды вселенной. Такое маленькое средство может совершить так много! Я обвила себе талию подарком Лючио. Чудная змея впилась в меня, как бы имея поручение от него приласкать меня. Ах, если бы я могла поверить столь приятному поручению… Я дрожу, но не от холода и не от страха… Мои нервы разыгрались, это инстинктивное содрогание тела от сознания близости смерти … Как ярко светит через окна солнце! Его бесчувственный золотой взор следил за столькими, умирающими в муках, созданиями без того, чтоб облачко затемнило его лучезарность, как бы выражая этим сожаление!

Из всех разнообразных типов человеческих существ, мне кажется, я ненавижу класс поэтов. Я любила их и верила им; но теперь я знаю, что они — только ткачи лжи, строители воздушных замков, в которых ни одна трепещущая жизнь не может дышать, ни одно усталое сердце не найдет приюта. Любовь — их главный мотив; они или идеализируют, или унижают ее, а о той любви, которую мы, женщины, ищем, у них нет понятия. Они могут только воспевать или животную страсть, или этические невозможности; о взаимной великой симпатии, о нежном охотном терпении, о любящей снисходительности им нечего сказать. Между их преувеличенной эстетикой и разнузданной чувствительностью мой дух был подвергнут пытке и растерзан колесованием… Я думаю, не одна несчастная женщина, разбитая разочарованиями любви, проклинает их, как и я!

Я думаю, что теперь я готова. Больше нечего сказать. Я не ищу для себя оправданий. Я такая, какова я есть — гордая и непокорная женщина, своенравная и чувственная, не видящая дурного в свободной любви и преступления в супружеской неверности, и если я порочна, я могу честно заявить, что мои пороки были поощряемы во мне большинством литературных наставников моего времени. Я вышла замуж, как выходит замуж большинство женщин моего круга, просто из за денег; я любила, как любит большинство женщин моего круга, за внешнюю привлекательность; я умираю, как умрет большинство женщин моего круга, естественно или самоубийством, в совершенном атеизме, радуясь, что нет будущей жизни…

Я уже держала яд в руках, когда услыхала за собой чьи то подкрадывающееся шаги. Я быстро взглянула в зеркало, за мной стояла… моя мать! Ее лицо, бледное и безобразное, как во время последней болезни, ясно отражалось передо мною. Я вскочила, обернулась к ней, но ее уже не было! Я вся дрожу. На лице выступил холодный пот. Машинально я омочила платок в духи и провела его по лбу, чтобы отделаться от отвратительного, душащего меня, чувства дурноты… Как это глупо! Не все ли равно теперь, когда я сейчас умру? Я в привидения не верю, однако поклялась бы, что мать только что была здесь. Это просто оптический обман, вызванный состоянием лихорадочного возбуждения, в котором я нахожусь. Сильные духи на моем платке напоминают мне Париж, я как теперь вижу магазин, где купила их, и приказчика с навощёнными усиками и необъяснимой французской манерой выражать поклонение в то время, как он подает счет. Я даже засмеялась этому воспоминанию, мое лицо приветливо улыбается мне навстречу, глаза блестят со всем огнём молодости, а около губ ямочки то появляются, то исчезают, придавая мне выражение чарующей мягкости. Однако через несколько часов моя красота разрушится, через несколько часов черви будут вылезать из этих самых милых ямочек.

Мне пришла мысль, что мне следовало бы помолиться. Это было бы лицемерно, но общепринято. Чтобы умереть по указаниям моды, надо посвятить несколько минут церкви… Но я молиться не стану. Было бы трусостью с моей стороны, повторять молитву, которую я не повторяла с детства, только чтобы угодить каким-то невидимым и невозможным властям. Я им не верю и думаю, как и Гамлет, что по ту сторону нашей Жизни все безмолвие и тишина.

Я смотрела в каком-то оцепенении на маленький флакон с ядом в моей руке. Он теперь совершенно пуст. Я проглатывала каждую каплю содержавшейся в нем жидкости, я выпила его быстро и решительно, как пьют противное лекарство, не давая себе времени для размышления или колебания. Вкус его едкий и жгущий мне язык, но сейчас я не осознаю болезненного результата. Я буду следить за своим лицом в зеркале, и замечать приближение смерти: это будет, во всяком случае, новое и не лишенное интереса ощущение…

Моя мать здесь — здесь, со мной, в этой комнате! Она бесшумно двигается по ней, делает отчаянные жесты руками и силится говорить. Она выглядит такой, какой она была, умирая, — только более жизненная, более чувствующая. Я ходила за ней, но не могла тронуть ее — она ускользнула от меня. Я звала ее: „Мать! Мать!“ — но ни один звук не был произнесен ее белыми губами. Ее лицо так страшно, что меня охватил ужас, и я упала перед ней на колени, умоляя ее оставить меня; тогда она остановилась в своем движении взад и вперед и улыбнулась!

Что за безобразная это была улыбка!

Я думаю, что я потеряла сознание… так как я нашла себя лежащей на полу. Острая и мучительная боль пробежала по моему телу и заставила меня вскочить на ноги… Я до крови кусала губы, чтоб не закричать от испытываемых страданий и не встревожить дом.

Когда пароксизм прошел, я увидела мою мать, стоявшую почти рядом со мной, безмолвно следившую за мной со странным выражением удивления и раскаяния. Я прошла через нее и возвратилась на этот стул, где я теперь сижу; я теперь спокойнее, и в состоянии постичь, что она — только призрак, фантазия моего собственного мозга; я воображаю, что она здесь, тогда как знаю, что она умерла.

Неописуемые муки сделали из меня на несколько минут корчащееся, стонущее, безмолвное существо. Действительно, эта микстура смертоносна; страдание ужасно… ужасно… Оно свело судорогой каждый член и заставило трепетать каждый нерв.

Взглянув в зеркало на лицо, я вижу, что оно уже изменилось. Оно осунулось и посинело — вся розовая окраска губ исчезла, глаза неестественно двигаются… Около углов рта видны синие знаки, как и на висках, и я замечаю необыкновенно сильное биение вен у горла. Каковы бы ни были мои мучения, теперь нет лекарства — и я решила сидеть здесь и изучать до конца мои черты. „Жница, имя которой Смерть“, наверное, близко, готовая собрать своей рукой скелета мои длинные волосы, как сноп спелого хлеба… мои бедные прекрасные волосы! Как я любила их блестящую волну и расчесывала их, и обвивала их вокруг своих пальцев… И как скоро они будут, подобно плевелам, в черноземе!

Пожирающий огонь пылает в моем мозгу и теле, я вся горю, и во рту у меня пересохло от жажды; я выпила несколько глотков холодной воды, но легче мне не стало. Солнце ярко светит на меня, как открытая печь… Я пробовала встать, чтобы опустить шторы, но не нашла в себе сил подняться. Сильный свет ослеплял меня; серебряные туалетные ящики на моем столе сверкают, как лезвия сабель. Это благодаря могучему усилию воли я в состоянии продолжать писание; моя голова кружится, и что то душит меня за горло…

Минуту тому назад, я думала, что уже умираю. Нестерпимые боли разрывают меня и я позвала бы на помощь, если бы могла… Но голоса больше нет, я могу только шептать… Я повторяю свое имя, „Сибилла“, „Сибилла“, и едва слышу его. Моя мать стоит рядом со мной, она как будто чего-то ждет, мне кажется, что она только что сказала:

— Пойдем, Сибилла! Пойдем к твоему возлюбленному!..

Но меня опять окружила тишина, какое-то бесчувствие овладело моим телом, и боли я не ощущаю, но я вижу свое лицо в зеркало и знаю, что это лицо умершей! Теперь скоро настанет конец, еще несколько тяжелых вздохов и я буду на покое. Я рада этому: этот мир и я, мы никогда не были друзьями, я убеждена, что если бы мы знали до рождения, что такое жизнь, мы никогда бы не захотели жить, но нас не спрашивают.

Безумный страх внезапно охватил меня. Что, если смерть не то, что говорит наука, что если она переход к иной жизни? Неужели я теряю одновременно и разум и храбрость… Откуда явилось это странное сомнение, неожиданно вкравшееся в мой ум… Я начинаю недоумевать… Необъяснимое сознание неизбежного ужаса медленно подкрадывается ко мне… Я физически больше не страдаю, но что-то сильнее физической боли угнетает меня… Описать это чувство я не могу… Я умираю. Я умираю… Я утешаю себя этой мыслью… Через некоторое время я буду слепа, глуха и бесчувственна… Отчего же окружающее меня безмолвие внезапно оглашается странными звуками? Я прислушиваюсь и ясно различаю крик бешенных голосов, отдаленный гул сильного грома…

Моя мать стала ко мне еще ближе, она протягивает мне руку.

О, Бог! Мне надо писать, писать пока еще возможно! Изо всех сил я цепляюсь за тонкую нить, которая придерживает меня еще к земле. О, дайте мне время, раньше чем ввергнуть меня в этот мрак и в это пламя! Я должна, ради других, написать страшную истину, как я вижу ее. Смерти нет, она не существует! И умереть я не могу! Я выхожу из своего тела, я отрываюсь от него постепенно, в непонятной, несказанной пытке. Но я не умираю, меня уносят в какую-то другую жизнь, широкую, неопределенную!.. Я вижу новый мир, полный какими-то темными существами, бестелесными, но все же видимыми! Они приближаются ко мне… Манят меня, я в полном сознании, я слышу, я думаю, я знаю! Смерть — это человеческий сон, выдуманный людьми для утешения, но ее нет, во всей вселенной, существует только жизнь! О, бесконечное несчастье, я не могу умереть! Мое земное тело едва дышит, перо, которое я держу пишет почти без воли моей дрожащей руки, но эти муки — муки рождения, а не смерти! Всеми силами души я борюсь, чтоб не погрузиться в ту черную бездну, которую я вижу перед собой, но моя мать тянет меня с собой, я не могу оттолкнуть ее! Я теперь слышу ее голос, она говорит ясно и смеется, как будто плачет: „Иди, Сибилла! Душа рожденного мной детища, иди встречать своего возлюбленного! Иди и посмотри, кого ты любила! Душа женщины, которую я воспитала, возвращайся туда, откуда ты пришла!“ Я продолжаю бороться, дрожа, я смотрю в темную пустоту, и теперь кругом все крылья огненного цвета; они наполняют пространство, они окружают меня, они гонят меня вперед, они кружатся вокруг меня и колют меня, точно стрелами и градом!..

Позволь мне писать дальше, писать этой мертвой телесной рукой… Еще одно мгновение, страшный Бог!.. Еще одно мгновение, чтобы написать истину, ужасную истину смерти, самая темная тайна которой — жизнь, не известная людям! Я живу! Новая, сильная, стремительная жизненность овладела мной, хотя мое тело почти мертво! Слабая дрожь еще пробегает по нему, и я заставляю его ослабевшую руку писать эти последние слова: я живу! К моему отчаянию и ужасу, к моему сожалению и мучению, я живу! О невыразимое горе этой новой жизни! И Бог, в Котором я сомневаюсь, Бог, Которого меня учили отрицать, этот оскорбленный и поруганный Бог существует! И я могла бы найти Его, если бы хотела, тысяча голосов кричит мне об этом!.. Слишком поздно! Слишком поздно! Багряные крылья бьют меня, эти странные, неясные, безобразные образы окружают меня и двигают вперед… в дальнейшую темноту… среди ветра и огня!.. Послужи мне еще немного, умирающая рука, пока я не уйду… Мой терзаемый дух должен заставить тебя написать то, что нельзя назвать, что земные глаза могут прочесть и что может послужить своевременным предупреждением для земных существ!.. Я знаю, наконец, кого я любила! Кого я избрала, кому я молилась!.. О Господи, будь милосерден!.. Я теперь знаю, кто требует моего поклонения и тянет меня в мир пламени… его имя…»

Тут рукопись прерывалась — недоконченная, недосказанная. После последнего слова было чернильное пятно, как будто кто-то вырвал перо из ее рук, бросил его.

Часы в соседней комнате пробили опять. Я резко встал со своего стула и задрожал, самообладание покидало, меня, и расстроенные нервы брали верх, я искоса посмотрел на мертвую жену, объявившую в каком-то сверхчеловечном умирающем усилии, что она еще живет. Каким-то необъяснимым образом она казалось, писала уже после своей смерти, в безумном желании высказать что-то, чего она все-таки не высказала! Ее окоченелый труп наполнял меня ужасом. Я не смел дотронуться до него, едва смел на него смотреть… Какое- то безумие охватило меня и мне тоже показалось, что яркие крылья толкают меня вперед и вперед, в описанную ею бездну.

Я нервно сжал рукопись в руке… Взгляд упал на пол, где лежал платок пропитанный парижскими духами, о которых мертвая женщина говорила. Я поднял его и положил рядом с ней, на стул где она сидела, продолжая всматриваться в собственное уродство. Блестящие глаза змеи, окружающей ее талию, впились в меня как живые. Холодный пот выступил на моем теле, каждый нерв тревожно бился от страха… Я повернулся и тихими бесшумными шагами направился к двери. Когда я дошел до нее, и поднял тяжёлую портьеру, инстинктивное чувство заставило меня оглянуться на страшное зрелище этой модной красавицы, смертельно бледной и отталкивающе смотревшей на свое смертельно бледное и отталкивающее отражение. Какой бы это был хороший образец для дамского модного журнала!

— Ты говоришь, Сибилла, что ты не умерла? — пробормотал я вполголоса, — не умерла, но живешь! Так если ты живешь, то где же ты, Сибилла?… Где ты?

Тяжелая, многозначительная тишина ответила мне. Свет электрических ламп, падая на труп в его шелковом блестящем одеянии, казался каким-то неестественным… И душистый запах в комнате отзывался чем-то могильным, земляным. Панический страх охватил меня… Я бросился к двери, отодвинул тяжелую занавесь и быстро закрыл от себя ужасный вид умершей женщины, которую при жизни я любил, как любят все сладострастные мужчины Я оставил ее, даже не приложившись на прощание к ее холодному лбу… Мне надо было подумать о самом себе, а она — она ведь умерла.

Глава тридцать седьмая

Я пропускаю подробности общественного удивления и вежливого сочувствия, вызванные внезапной смертью моей жены. На самом деле никто не горевал. Старики недоумевали, и подымая брови и плечи, закуривали лишние папироски и меняли тему разговора, так как она была неприятная и угнетающая. Женщины радовались исчезновению слишком красивой соперницы, а большинство великосветских людей перебирали подробности трагической смерти с каким-то едва скрытым наслаждением. Вообще мало кто сожалеет даже об исчезновении выдающегося человека. Вы можете быть уверены, что если обладаете красотой или умом, общество уже жаждет вашей смерти, и при жизни постарается сделать вас несчастным…

Благодаря моему неизмеримому богатству, все, что касалось самоубийства Сибиллы было улажено чрезвычайно хорошо. Два доктора, (которым я заплатил солидную сумму), засвидетельствовали, что леди Сибилла умерла нечаянно от слишком сильной дозы усыпляющего лекарства. Конечно, такой приговор был в высшей степени порядочный и дал повод мелким журналистам написать статью об опасности усыпляющих средств. Условия закона, порядка и благопристойности были соблюдены мной до щепетильности. Я переплатил достаточно (что было конечно главное) и все остались довольны тем, что заработали этой неожиданной смертью… Своей чрезвычайной роскошью похороны наполнили радостью сердце содержателя бюро похоронных процессий. Садовники тоже ликовали, так как были завалены заказами всевозможных венков. Когда гроб несли к могиле, то его положительно не было видно, до такой степени он был завален цветами, преимущественно розами и лилиями, служащими эмблемой красоты и чистоты умершей. Но между всеми выражениями соболезнования, и карточками с трогательными надписями, не было ни одного искреннего сожаления, ни одного выражения действительного горя. Лорд Эльтон в качестве представителя отцовской скорби был великолепен, но на самом деле я думаю, что он не сожалел о кончине дочери, так как с ее смертью исчезало единственное препятствие к его браку с мисс Чезни. Мне кажется, что Диана Чезни сама грустила, конечно насколько может грустить легкомысленная американка; пожалуй ее грусть была скорее испугом. Смерть Сибиллы потрясла ее своей внезапностью… Вот и все.

Какая огромная разница между неэгоистичной горестью и чувством нервного личного потрясения! Мисс Шарлотта Фицрой приняла известие о смерти племянницы с тем удивительным мужеством, которое часто характеризует религиозных старых дев в известном возрасте. Она оставила свое вязанье и сказала: «Да будет воля Господня!» — и послала за своим любимым духовником. Пастор приехал, остался с ней несколько часов, причем выпил несметное количество крепкого чаю и на следующее утро причастил ее в церкви. После этого, мисс Фицрой вернулась к своему обычному образу жизни, не выказывая ни малейшей грусти. Я, как муж-миллионер, представлял конечно больше интереса для общества, чем все остальные… Вид у меня был крайне пристойный, благодаря портному, который облек меня в безукоризненный траур с ног до головы: в душе, я признавал, что из меня вышел бы великолепный актер, до такой степени я хорошо сыграл роль убитого горем человека! Лючио на похороны не приехал; он прислал мне коротенькую записку, в которой выражал свое сочувствие, прибавив, что я, вероятно, пойму, почему он не решается приехать. Я, конечно, понял и оценил его деликатность по отношению меня и моих чувств… Но как это не покажется странным, я никогда не жаждал его общества как именно в эти дни. После похорон, самые близкие родственники поехали завтракать со мной в Виллосмир и я отлично помню, что пока мы еще сидели за столом, лорд Эльтон рассказал мне весьма скабрезный анекдот. В помещении для прислуги гробовщикам было устроено нечто вроде праздничного банкета; и, приняв все это к сведению, я заключил, что смерть моей жены доставила многим большое удовольствие и наполнила деньгами несколько приготовленных карманов. Своим самоубийством Сибилла не принесла обществу потерю, которую трудно было бы заменить, она была просто бабочкой между другими бабочками. Только ее крылья были пестрее и блестящее. Никто искренно не сожалел о ней. Я ошибаюсь. Мисс Клер горевала искренно, без всякого притворства. Она цветов не присылала, но пришла на похороны и простояла тихо и безмолвно пока зарывали могилу. Потом, когда вся толпа хлынула обратно к воротам кладбища, она подошла к свежеразрытой земле и положила на нее крест из белых лилий, собранных в собственном саду. Я заметил это и решил зайти к ней и все рассказать ей раньше, чем ехать с Лючио на Восток (смерть Сибиллы отложила мое путешествие на каких-нибудь пятнадцать дней).

Настал час, когда я исполнил свое решение. День был холодный, дождливый, и я застал Мэвис в своем кабинете, сидящей около пылающего камина. На ее коленях расположилась маленькая Трикси, а у ее ног лежал огромный сенбернар. Мисс Клер была погружена в чтение. Над ней блюла невозмутимая Минерва, строгая, неприкосновенная… Когда я вошел, Мэвис встала, отложила книгу, спустила с колен собачку, и пошла мне на встречу с выражением крайней симпатии в глубоких глазах, и бессловесной жалости в изгибах прелестного рта. Как было мило, что она жалела меня и как странно, что я сам себя не жалел! После нескольких слов неловкого приветствия, я сел и молча стал следить за ней, пока она подкладывала дрова в уже пылающий огонь.

— Вы конечно знаете, — сказал я наконец резко, — что история о слишком сильной дозе лекарства ложь, и что моя жена преднамеренно приняла яд?

Мэвис посмотрела на меня с состраданием!

— Я боялась, что это так, — начала она нервно.

— Тут нечего бояться и не на что надеяться, — перебил я почти грубо. — Сибилла отравилась… И вы знаете почему? Потому что она с ума сошла от собственной греховности и сладострастия, потому что она любила преступной любовью моего друга Лючио Риманца.

Мэвис вскрикнула и задрожала.

— Вы верно читаете скоро, — продолжал я, — это одно из преимуществ литераторов: быстро просматривать рукописи и одним взглядом усваивать их тайный смысл, прочтите это.

И я протянул ей посмертную исповедь Сибиллы.

— Позвольте мне остаться здесь. Когда вы узнаете, что это была за женщина, вы скажете, достойна ли она была сожаления или нет?

— Простите меня, — мягко произнесла Мэвис, — я предпочла бы не читать того, что не для меня написано.

— Но оно было написано для вас, как и для всех, — нетерпеливо воскликнул я, рукопись никому не адресована и в ней даже говорится про вас. Я прошу вас, нет, я приказываю вам прочитать это признание! Мне необходимо ваше мнение. Мне нужен ваш совет. Вы, может быть, поможете мне сочинить подходящую надпись для монумента, который я намерен построить в ее честь и драгоценную память!

И закрыв лицо руками, чтобы скрыть злобную улыбку, внезапно исказившую мне лицо, я протянул ей рукопись. Мисс Клер взяла ее, и нехотя стала читать. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском горящих дров и легким храпом собак, греющихся перед камином. Я взглянул исподлобья на женщину, славе которой я одно время завидовал, на ее тонкий стан, на головку, увенчанную чудными мягкими волосами, на чуткий, чистый профиль и белую ручку классически точеную, державшую листы так твердо и одновременно так нежно. И я подумал: какие олухи те критики, которые воображают, что могут сорвать заслуженные лавры с таких женщин, как Мэвис Клер! Размышляя так, я увидел, что ее глаза наполнились слезами.

«Зачем она плачет?» подумал я, над рассказом, который меня нисколько не тронул? Я вздрогнул от неожиданности, когда ее голос, трепетавший от боли, внезапно прервал тишину. Мэвис вскочила и посмотрела на меня как на какое-то видение.

— Неужели вы слепы и не видите, — воскликнула она, — что все это означает? Неужели вы не понимаете и все ещё не знаете кто ваш злейший враг?

— Мой злейший враг? — повторил я в изумлении. — Я удивляюсь вам, Мэвис. Что общего между мной или моими друзьями и врагами и посмертной исповедью моей жены? Сибилла обезумела. Яд и страсть лишили ее рассудка, и как вы видите, она даже не сознавала, живет ли она или уже умерла? Что она вообще писала в такую минуту, доказывает страшное напряжение нервов, но меня лично это не касается.

— Ради Бога, не будьте столь жестокосердым, — с грустью воскликнула Мэвис. — Для меня эти последние слова несчастной, измученной Сибиллы несказанно страшны и ужасны! Неужели вы не верите в загробную жизнь?

— Нет, — ответил я без запинки.

— Значит, для вас ее слова не имеют значения, как не имеет значения ее заявление, что она не умерла, а живет… И живет столь ужасно! Вы этому не верите?

— Кто верит бреду умирающего? — сказал я. — Как я говорил вам, Сибилла страдала одновременно от неудачной страсти и действия яда. В этих мучениях она писала, как в бреду…

— Так вас невозможно убедить в истине? — спросила Мэвис торжественно. — Неужели ваши умственные понятия так болезненны, что вы не знаете, вне всякого сомнения, что этот мир — только тень других миров, ожидающих нас? Уверяю вас, в один прекрасный день вы будете вынуждены принять это ужасное знание! Я знакома с вашими теориями; ваша жена имела такие же верования, или, скорее, неверия, как и вы, однако она наконец была убеждена! Я не буду пытаться доказывать вам. Если это последнее письмо несчастной девочки, на которой вы женились, не может открыть ваши глаза на вечные дела, каких вы не признаете, ничто никогда не поможет вам. Вы во власти вашего врага!

— О ком вы говорите, Мэвис? — удивленно спросил я, заметив, что она стояла как бы во сне, задумчиво устремив глаза в пространство, и ее разомкнутые губы дрожали.

— Ваш враг! Ваш враг! — энергично повторила она. — Мне чудится, что его тень стоит теперь вблизи вас! Послушайтесь этого голоса умершей, голоса Сибиллы, что она говорит!.. «О Господи, будь милосерден… Я знаю теперь, кто требует моего поклонения и тянет меня в мир пламени… его имя…»

— Ну, что же? — воскликнул я стремительно, — Ее рукопись на этих словах прерывается. Его имя…

— Лючио Риманец, — произнесла Мэвис, дрожащим от волнения голосом. — Я не знаю, откуда он явился, но призываю Бога свидетелем, что Риманец — воплощение зла — демон в человеческой оболочке, развратник и разрушитель! Его проклятие упало на Сибиллу с первого момента их встречи… Это проклятие лежит также на вас! Расстаньтесь с ним, расстаньтесь пока спасение еще возможно. Пусть никогда более он не встретится с вами!

Она говорила с задыхающейся поспешностью, как бы движимая какой то силой; я глядел на нее, изумленный и несколько раздраженный…

— Такой образ действий невозможен, Мэвис, — сказал я холодно. — Князь Риманец мой лучший друг, никогда ни у кого не могло быть более достойного друга. Его верность была подвержена такому испытанию, против которого устояло бы немного мужчин. Вы всего не знаете.

И в нескольких словах я передал ей сцену между Лючио и моей женой, коей я был свидетелем. Мэвис выслушала меня, но с видимым нежеланием, потом вздохнула и откинула со лба спустившуюся прядь волос.

— Мне очень жаль, — сказала она, — но это не меняет моих убеждений. Я считаю вашего друга за вашего злейшего врага! Мне кажется, что вы не сознаете всего страшного значения трагической смерти вашей жены. Простите меня, если я попрошу вас теперь уйти. Письмо леди Сибиллы ужасно расстроило меня, и говорить о нем я больше не могу… Я жалею, что прочитала его…

Она остановилась. В ее голосе послышались слезы. Видя, что ее нервы действительно разошлись, я сложил рукопись и полушутя обратился к ней:

— И так вы не нашли подходящей надписи для памятника?

Мэвис повернулась ко мне с жестом величественного укора.

— Да, нашла, — сказала она глухим, но возбужденным голосом, — напишите: «От безжалостной руки разбитому сердцу!» Это подойдёт и к несчастной умершей и к живому человеку.

Ее платье зашелестело. Она прошла мимо меня и скрылась. Ошеломленный ее внезапным гневом и внезапным уходом, я остался неподвижен. Сенбернар встал со своего места и подозрительно посмотрел на меня, как бы приглашая меня уйти. Минерва, как всегда, глядела на меня с бесстрастным несказанным презрением. Все безмолвные вещи в этом тихом кабинете будто возмущались моему непрошенному присутствию. Я осмотрелся с грустью, как странник смотрит на убежище, в которое ему запрещено проникнуть.

— Мэвис похожа на всех женщин, — сказал я вполголоса. — Она обвиняет меня в безжалостности, и забывает, что согрешила Сибилла, а не я. Как бы женщина не была виновата, ей всегда удается возбудить хотя бы маленькую долю симпатии, а мужчина остается незамеченным и к нему применяют лишь холодное равнодушие.

Глубокое чувство одиночества охватило меня в этой тихой мирной комнате. В воздухе витал запах лилий, и мне показалось, что все существо Мэвис должно быть дышит этим редким запахом.

— Если бы я только знал ее раньше и полюбил ее! — прошептал я, выходя из дома.

Но я вспомнил, что ненавидел мисс Клер до знакомства с ней, не только ненавидел, но написал на ее счет анонимный пасквиль, невольно давая ей перед публикой высшее доказательство таланта женщины, а именно зависть мужчины.

Глава тридцать восьмая

Две недели спустя, я стоял на палубе яхты, принадлежащей Лючио. Судно было построено по последней букве науки, с такой роскошью, что не только я, но и все, которые видели его не могли прийти в себя от восторженного удивления. Яхта отличалась чрезвычайно быстрым ходом и приводилась в движение электричеством. Большая толпа зрителей собралась на набережной, чтобы полюбоваться, хотя бы издали, красотой ее формы и внешности. Некоторые из более смелых причалили к ней в маленьких лодочках, надеясь, что им позволят осмотреть корабль. Однако матросы, сильные смуглые молодцы, принадлежащие по-видимому какой-то чуждой стране, вскоре дали понять публике, что таковые посещения нежелательны. С развевающимся красным флагом, при всех парусах, яхта «Пламя» снялась с якоря в тот самый день, когда, ее владелец и я, мы на нее вступили. Двигаясь с невероятной и бесшумной быстротой, она вскоре оставила за собой Английские берега, которые постепенно сливаясь с туманом, превратились в бледное видение призрачной страны. Раньше, чем покинуть родину, я совершил несколько легкомысленных поступков: я подарил лорду Эльтону его прежнее имение Виллосмир, извлекая некоторое наслаждение из сознания, что расточительный аристократ обязан мне возвратом своих владений, мне, писателю, презираемому, как представителя низшей касты. Меня тоже радовала мысль, что дочь железнодорожного туза, чванясь новоприобретенным титулом графини, приедет в старый замок и будет прихорашиваться перед тем самым зеркалом, в котором Сибилла следила за своей смертью. Я не знаю, почему эта мысль нравилась мне, так как я ничего решительно не имел против Дайаны Чезни; она была вульгарна, но безобидна, и сделается, наверное, более популярной владелицей Виллосмирского замка, чем была когда либо моя жена.

В числе других распоряжений я рассчитал своего камердинера Мориса, и сделал его несчастным на веки, подарив ему тысячу фунтов на женитьбу и на начало какого-нибудь предприятия. Он положительно измучился, не решаясь ни на какое дело из боязни, что оно не принесет ему достаточно большие барыши. То же произошло и со сватовством, хотя он имел в виду нескольких невест, он боялся ошибиться в выборе, настаивая преимущественно на том, чтобы его будущая супруга умела бы хорошо готовить и не была бы расточительна. Любовь к деньгам и страх потерять их наполнили горечью всю его жизнь, как это бывает нередко, и моя неожиданная щедрость взвалила на него так много забот, что лишила его сна и аппетита. Его затруднения, однако, не потревожили меня и я не помог ему никакими советами. Остальных своих служащих я также распустил, щедро наградив их, не ради их личной выгоды, а только для того, чтобы они хорошо обо мне отзывались. В этом мире единственный способ составить себе хорошую репутацию — это широко заплатить за нее… До отъезда, я заказал итальянскому скульптору памятник на могилу Сибиллы. Английские скульпторы лишены всякого таланта, а я хотел, чтобы памятник был бы идеален. Он изображал ангела, готовящегося к полету, и лицо ангела было в точности скопировано с портрета Сибиллы. Как бы женщина не была порочна во время своей жизни, законы общественного лицемерия требуют, чтобы после смерти все смотрели на нее как на ангела.

Как раз перед отъездом я узнал, что мой бывший друг «Босслз» скоропостижно скончался. Оказывается, что он пожелал лично отлить кусок золота из своей руды и задохнулся от ртутных испарений, вызванных этой операцией. Раньше это известие очень огорчило бы меня. Но теперь я не пожалел о своем друге. Я ничего не слышал о нем со дня получения моего неожиданного богатства — Кэррингтон даже не потрудился поздравить меня. Исполненный чувством собственного достоинства, я нашел, что с его стороны это было крайне грубо, и потому его смерть оставила меня вполне равнодушным. Вообще уже ничего не трогало меня, кроме самых близких личных интересов, и я никого не любил, так как нельзя было назвать любовью то чувство смутной привязанности, которое я испытывал по отношению к Мэвис Клер. Говоря совершенно честно, эта привязанность была ничем иным, как желанием быть утешенным и обласканным ею. Возможность сказать свету: «Эта женщина, которую вы подняли на щит славы; и увенчали лаврами, она любит меня, она не ваша, но моя!» Желание было полно чистейшей корысти и чистейшего эгоизма и не заслуживало другого названия, кроме себялюбия.

В это же время, какая-то странная необъяснимая перемена произошла в моих отношениях с Лючио.

Он очаровывал меня по-прежнему, и по-прежнему я находился под его влиянием, но как-то помимо своей воли я начал следить за ним и изучать его. Временами, каждый взгляд князя казался мне многознаменательным, каждый его жест был повелителен почти до наглости. В моем уме возникали неясные сомнения, почти страх, я жаждал знать о нем больше, чем знал и изредка ощущал к нему внезапный прилив отвращения, который отталкивал меня от него и наполнял каким-то безотчетным страхом. Наедине с ним, посреди широкого моря, отрезанный на время от всякого сообщения с кем бы то ни было, эти ощущения усиливались с каждым днем. Неприятное присутствие Амиэля, который был главным управителем на яхте, наполняло меня теперь не только отвращением, но и нервным страхом; мрачные и более или менее отталкивающие лица команды преследовали меня во сне; и однажды, нагнувшись через борт судна и смотря вниз, в бездонную морскую глубь, я подумал о странных чудесах Востока и историях о волшебниках, которые силой темной науки делали жертв из людей и, обольщая, совращали их с пути истины. Я не знаю, почему эта проходящая мысль привела меня в глубокое уныние, но когда я взглянул наверх, небо потемнело, и лицо одного из матросов, который вблизи меня чистил медные перила, показалось мне особенно зловещим и угрожающим. Я хотел было перейти на другую палубу, когда почувствовал руку на своем плече и обернувшись, встретил прекрасные печальные глаза Лючио.

— Путешествие надоело вам, Джеффри, — сказал он ласково. — Вам претят эти представители вечности: бесконечное небо и бесконечное море? Человек невольно признает свое бессилие и ничтожество, когда находится на доске между воздухом и океаном! Однако мы несемся вперед с быстротой, которая только возможна при электрической силе. Вы даже не подозреваете, сколько узлов мы делаем в час.

Я ничего не ответил, но взяв своего друга под руку, начал ходить с ним взад и вперед по палубе. Я чувствовал, что Лючио смотрит на меня, но сам избегал его взгляда.

— Вы задумались о вашей жене? — спросил он, наконец, сочувственно. — До сих пор по причинам вам известным, я избегал говорить о плачевной кончине столь прекрасного существа. Но, увы! Красота и расстройство нервов частенько идут рука об руку. Если бы у вас была вера, вы думали бы, что теперь ваша жена воплотилась в ангела.

Я резко остановился и посмотрел Лючио прямо в глаза. По его губам скользила легкая улыбка.

— В ангела? — повторил я медленно, — или в демона? Как думаете вы? Вы, который иногда утверждаете, что рай и ад существуют?

Князь ничего не ответил. Таинственная улыбка все еще озаряла его лицо.

— Говорите, — закричал я почти грубо. — Вы можете со мной не стесняться. По вашему, Сибилла ангел или демон?

— Дорогой Джеффри, — мягко ответил Лючио. — Женщина всегда ангел, как на этом свете, так и на том!

Я горько засмеялся.

— Если в этом заключается ваша вера, то я жалею вас!

— Я не говорил вам о моей вере, — ответил князь холодно, поднимая блестящие глаза к темневшему небу.

— Однако у вас есть вера, — настаивал я, и насколько я могу судить, — странная вера! Помните, вы обещались мне когда-нибудь объясниться?

— И вы готовы принять это объяснение? — прервал он слегка насмешливым тоном. — Нет, дорогой друг, позвольте мне сказать вам, что вы не готовы! Мои верования слишком положительны, чтобы сталкивать их с вашим неверием, слишком реальны, чтобы уступить даже выражению ваших сомнений. Вы сейчас же начали бы говорить выдержки из Вольтера и Шопенгауера, сопоставлять ваши мелкие, как пылинки, теории моему глубокому знанию. Скажу вам лишь одно, что я верю в Бога как в настоящее Положительное Существо…

— Вы верите в Бога? — повторил я, глядя на него в изумлении.

Он казался вполне серьезными я припомнил, что он всегда был таким, когда дело касалось Бога.

— Посмотрите, — сказал Риманец, указывая на небо, — там наверху несколько облаков застилают миллионы миров таинственных, непроницаемых, но тем не менее существующих. Там внизу, — и он указал на море, — скрываются тысячи существ, о которых современная наука еще не имеет понятия. Между этими пространствами непонятными, но неоспоримыми, вы, мелкий атом с ограниченными способностями, стоите, не зная даже, сколько времени ваша слабая жизнь продолжится и надменно, взвешиваете в вашем скудном уме вопрос: надо ли вам, маленькому невзрачному существу снизойти до веры в Творца, или нет? Сознаюсь, что из всех поразительных видов, наполняющих вселенную, этот вид современного человека больше всего поражает меня!

— А вы сами как смотрите на этот вопрос? — спросил я.

— Я принимаю страшное знание, которое мне внушено насильно, ответил Лючио с грозной улыбкой. Я не утверждаю, что во мне нашли добровольного или способного ученика и раньше чем узнать то, что я теперь знаю, я страдал не мало.

— Вы действительно верите в ад? — спросил я внезапно, — и в Сатану, злейшего врага человечества?

Лючио ничего не ответил. Он молчал так долго, что я посмотрел на него в изумлении. Его лицо было смертельно бледно. Странная неподвижность взгляда придавала ему страшный почти потрясающий вид. Наконец он обернулся ко мне. В его глазах выражалась какая-то бесконечная безжалостная тоска, он сделал усилие и улыбнулся.

— Конечно, я верю в ад, как я могу не верить в него, когда верю в рай? Если есть что-нибудь высшее, то должно быть и что-нибудь низшее! Если существует свет, то существует тьма. А что касается вечного врага человечества, то если все, что про него рассказывают верно, то во всей вселенной нет существа, достойнее его безграничного сожаления. Печаль миллиона слов ничто в сравнении со скорбью Сатаны!

— Скорбь? — повторил я. — Но говорят, что всякое зло доставляет наслаждение

— Это невозможно, — тихо произнес Лючио, — наслаждаться злом — временная болезнь, коей подвержено исключительно человечество. Для того, чтобы положительная радость возникла от зла, хаос должен вновь возродиться и Бог уничтожить себя, — он приостановился, вглядываясь в темнеющее море, солнце уже село и между облаками одна бледная звезда тихо мерцала. — Итак, я говорю опять: «Печаль Сатаны печаль неизмеримая, как сама вечность, только подумайте о ней! Быть отстраненным от рая, в продолжение бесконечных столетий слышать отдаленные голоса ангелов, которых он когда-то знавал и любил, блуждать в пустынном мраке, и жаждать того небесного света, который в былые времена заменял ему воздух и пищу, и сознавать, что глупость человека, его эгоизм и жестокое сердце продолжают срок его изгнания, отстраняя его все дальше и дальше от прощения и покоя!» Человеческое благородство может поднять падшего духа почти до уровня потерянных радостей, но человеческое распутство вновь тащит его вниз. Легка была пытка Сизифа в сравнении с пыткой Сатаны! Неудивительно, что он ненавидит человечество, понятно, что он жаждет уничтожить это гнусное племя, жалея, что его одарили великим даром бессмертия. Можете принять мои слова за легенду, если хотите, — и Лючио повернулся, ко мне почти сурово. — Христос искупил грехи человечества и своим примером показал, как человечество может искупить дьявола!

— Я вас не понимаю, — сказал я негромко, изумленный горечью и страстью, коими дышали его слова.

— Нет? Однако то, что я говорю довольно ясно. Если люди были бы верны своим бессмертными инстинктами Богу, создавшему их, если бы мужчины были честны, щедры, бесстрашны, бескорыстны, почтительны и неэгоистичны…. А женщины чисты, верны и нежны, не думаете ли вы, что под влиянием силы и красоты такого мира «Люцифер Сын Утра» воодушевился бы любовью вместо ненависти? Что закрытые врата рая открылись бы пред ними что он, приближенный к своему Творцу молитвами чистых жизней, вновь овладел бы своим Ангельским венцом? Неужели вы не можете этого понять, даже в виде легенды?

— Конечно, в виде легенды, это чрезвычайно красиво. И для меня, как я говорил вам раньше, совершенно ново. Но так как мужчины никогда не будут честными, и женщины чистыми, боюсь, что бедный дьявол имеет мало надежд на искупление.

— Вы правы, — сказал князь, глядя на меня как-то насмешливо. — Вы положительно правы. Принимая в расчет как мала эта надежда, я уважаю Сатану за то, что он сделался вечным врагом столь ничтожной расы! — Он приостановился, потом прибавил. — Как это мы дошли до такого пустого разговора? Он не интересен, как не интересны все духовные темы. Моя цель вовсе не спорить с вами насчет психологических явлений, а наоборот, помочь вам забыть свое горе и наслаждаться настоящим, пока оно у вас есть.

В его голосе послышались сострадание и доброта, и я моментально почувствовал острый «прилив жалости» к самому себе, жалости, уничтожающей всякую нравственную силу. Я глубоко вздохнул.

— Да я много перестрадал, — сказал я, — больше общего уровня людей.

— Во всяком случае больше, чем миллионеры должны были бы страдать, — объявил Лючио с тем оттенком презрения, который слышался даже в самых дружеских замечаниях. — Говорят, что деньги заменяют для человека все! Однако, принимая в расчет ваше несметное богатство, надо сознаться, что судьба жестоко и несправедливо поступила с вами.

Полужестокая полудобрая улыбка осветила его лицо, вызывая во мне уже испытанное чувство, не то отвращения, не то страха. Но все же, как очаровательно было его общество… Я не мог не признать, что путешествие с ним на его яхте «Пламя» было сплошным наслаждением. С внешней материальной стороны ничего не оставалось желать, все, что могло благотворно повлиять на ум или воображение, было предвидено на этом чудном судне, несущемся по морю с легкостью волшебного корабля из сказочного мира. Между матросами нашлось несколько хороших музыкантов. В тихие вечера они выходили на палубу со своими инструментами и наслаждали нас самыми очаровательными мелодиями. Лючио сам пел довольно часто. Его сильный голос наполнял воздух такими чудными звуками, что казалось, ангелы с неба должны были внимать ему. Постепенно, мой ум пропитался отрывками этих грустных, иногда диких песней и я начал страдать необъяснимым ощущением угнетения и предчувствия неминуемой беды. Во мне появлялась какая-то неуверенность в самом себе, как будто я потерялся в пустынном месте и приговорен к смерти. Я терпел эти припадки умственного страдания наедине и временами думал, что схожу с ума. Со дня на день, я становился более угрюмыми молчаливым, и в день нашего прибытия в Александрию, я уже ни в чем не находил ни малейшего удовольствия. Несмотря на то, что местность была незнакома, она нисколько не заинтересовала меня. Все казалось мне однообразным и незанимательным. Тяжелое, почти летаргическое, бесчувствие, угнетало мой ум, так что коротенький переезд между Александрией и Каиром не вызвал во мне никакого интереса. Я слегка, встрепенулся только когда мы перешли в чудный корабль, приготовленный для нас со всем современным комфортом, и начали медленно плыть по живописному Нилу. Желтая река, сонливо пробираясь между тростниками, очаровала меня, я проводил целые часы в откидном кресле, следя за плоскими берегами, украшенными кой где разрушенными колоннами и храмами давно погибших царств. В один чудный вечер, пока огромная золотая луна тихо поднималась над останками умерших веков, мне явилась странная мысль:

— Если бы мы могли воскресить перед глазами эти древние города, — сказал я задумчиво, какие неожиданные картины развернулись бы перед нами. Современные чудеса цивилизации наверно показались бы нам ничтожными. Я почему-то убежден, что теперь мы лишь открываем то, что в старину уже знали.

Лючио вынул изо рта сигару, как-то пристально осмотрел ее, потом повернулся ко мне с улыбкой-

— Не хотите ли в действительности увидать погибший город? — спросил он. — Тут, на этом самом месте, шесть тысяч лет тому назад, царствовал король, не с королевой, а со своей содержанкой, в то время закон это допускал, которая была известна своей красотой и добродетелью. Цивилизация достигла обширнейших размеров, с одним лишь исключением, что она не переросла веру. Современные Франция и Англия превзошли всех своих предков в презрении ко всякой религии, непризнания Бога, распутстве и богохульстве. Этот город, — и Лючио махнул рукой в направлении огромной пустыни, где высокие тростники грустно покачивались над развалившимся памятником, — этот город был управляем почти исключительно сильной чистой верой своего населения. За правилом общества была женщина! Фаворитка короля была похожа на Мэвис Клер в том, что обладала гениальностью; кроме того она была справедлива, разумна и преисполнена любви к ближнему; — она составила благополучие этого города. Пока она жила, здесь был положительно земной рай, а когда умерла, вся здешняя слава исчезла с ней. Вот что может сделать женщина, и что она делает редко, предпочитая предаваться своим животным инстинктам.

— Откуда вы знаете все это? — спросил я.

— Я изучал древние пергаменты, — ответил князь, — и читал то, что теперь оставляют без внимания. Вы совершенно правы в своем предположении, что все «новое» лишь старое вновь выдуманное, вновь изобретенное. Если бы вы пошли далее и сказали, что настоящая жизнь большинства людей, лишь продолжение прошлой жизни, вы были бы тоже правы. Если хотите, я могу прибегнуть к некоторым научным фокусам и показать вам этот «Город Красоты», так гласит его название в переводе.

Я приподнялся с кресла и в изумлении посмотрел на Лючио. Его лицо было совершенно серьезно. — Вы можете мне показать этот город? — воскликнул я, — но ведь это совершенно невозможно.

— Позвольте мне загипнотизировать вас, — сказал князь с улыбкой. — Моя система гипнотизма своеобразна, но безошибочна: обещаю вам, что под моим внушением вы увидите не только древний город, но и людей живших в нем!

Мое любопытство было возбуждено окончательно и мне страшно захотелось испытать предложенный мне опыт. Однако я сделал вид, что не верю этому и не особенно интересуюсь видением.

— Я согласен, — засмеялся я, — однако не думаю, чтобы вам удалось усыпить меня, у меня слишком развита сила воли, — Лючио улыбнулся насмешливо, — но попробовать я не мешаю.

Он встал немедленно и подал знак одному из египетских служителей.

— Останови лодку, Азима, — сказал он повелительно. — Мы переночуем здесь.

Азима, восточный красавец, в живописном белом одеянии, приложил руку ко лбу в знак повиновения и удалился. Через несколько минут, барка остановилась. Вокруг нас царила таинственная тишина, лунный свет падал на палубу, как струя разлившегося желтого вина, на далеком горизонте виднелась одинокая колонна, величественно поднимаясь к темному небу. Лючио стоял передо мной: он не двигался, ничего не говорил, но смотрел на меня пристально своими глубокими таинственными глазами, которые, казалось, проникали в мое тело и жгли его. Я был привлечен, как привлечена птица взором змеи… Однако я старался улыбаться и казаться равнодушным, но мои усилия были тщетны. Личное самосознание быстро ускользало от меня, небо, вода, луна начали кружиться в каком-то бешеном водовороте, я не мог двинуться, неведомая сила приковывала меня к месту… Потом внезапно, как мне показалось, мой взор прояснился, я снова пришел в себя… Послышался звук торжественного марша и тут передо мной, в полном лунном свете, блестя тысячами огоньков с башен и домов засиял «Город Прекрасный».

Глава тридцать девятая

Видение величественных зданий, обширных и великолепных, бесконечных улиц, по которым шли толпы мужчин и женщин в белых и пестрых одеждах, усыпанных драгоценными камнями, чудных цветов, которые спадали с крыш террас, перекидываясь в иных местах через улицу — деревьев, широких и многолиственных, мраморных террас, спускающихся к реке, бледных лилий, растущих на самом краю воды, — все это предстало моими глазами под аккомпанемент отдаленной чудной музыки. Мне казалось, что я стою на палубе судна в многолюдной гавани, и что передо мной расстилается длинная аллея, кончавшаяся площадью, где мраморные боги и странные гранитные звери безмолвно глядели вперед, где фонтаны били в серебристом свете луны, и слышался приглушенный говор тысячной толпы, спешащей взад и вперед, словно пчелы в улье.

Слева я различал громадные бронзовые ворота, охраняемые сфинксами; там был сад, и из этой тенистой глубины до меня доносился женский голос, певший странную дикую мелодию. Тем временем звуки марша, которые раньше всего долетели до моего слуха, звучали все ближе и ближе, и тотчас я заметил приближающуюся большую толпу с зажженными факелами и гирляндами цветов. Скоро я увидел ряды жрецов в блестящих одеждах, унизанных каменьями, горевших, как солнце. Они двигались к реке, и с ними шли юноши и маленькие дети, тогда как по обе стороны девушки в белых покрывалах и с венками роз скромно выступали, по временам колыхая серебряными кадильницами. За процессией жрецов шла царственная особа между рядами рабов и слуг: я знал, что это был властелин «Города Прекрасного», и я почти сделал движение, чтобы присоединиться к оглушительным радостным крикам, которыми он был встречен! За его свитой следовал белоснежный паланкин, несомый девушками, увенчанными лилиями. Кто занимал его?.. Какая драгоценность его страны заключалась там? Я был охвачен необыкновенным желанием узнать это. Я следил за белой ношей, приближающейся к пункту моего наблюдения; я видел, что жрецы расположились полукругом на набережной реки. Царь был в середине, а волнующаяся, шумящая толпа — вокруг; раздался звон медных колоколов, смешавшийся с барабанным боем и резкими звуками тростниковых труб, и среди света горящих факелов белый паланкин был поставлен на землю. Женщина, одетая в блестящую серебряную парчу, вышла оттуда, как сильфида из морской пены, но она была закрыта покрывалом; я не мог различить очертания ее лица, и острое разочарование в этом было настоящей мукой для меня. Если б я только мог увидеть ее, думалось мне, я узнал бы нечто, о чем до сих пор никогда не догадывался!

— Откинь, откинь покров, дух Города Прекрасного! — молил я внутренне, — я чувствую, что в твоих глазах я узнаю тайну счастья!

Но покров не был откинут… Музыка продолжала греметь, оглушая мне уши… Яркий свет и пестрые цвета ослепляли меня… Я почувствовал внезапно, что падаю в какую-то бездну и гонюсь за месяцем, летевшим передо мной на серебристых крыльях, потом звук знакомого баритона, напевающего известную опереточную шансонетку почти испугал меня, и через минуту я пришел в себя и увидал перед собой Лючио, лениво раскачивавшегося в кресле; ночь была по прежнему безмолвна, берег пустынный и наша барка неподвижна. С криком, я бросился к нему.

— Где она? — воскликнул я, — и кто она?

Князь посмотрел на меня молча, и также молча отстранил мои руки. Я отшатнулся, изумленный и дрожа всем телом

— Я видел все, — пробормотал я, — Город, жрецов, царя, все кроме ее лица! Отчего это лицо было скрыто?

И непрошенные необъяснимые слезы навернулись у меня на глазах. Лючио следил за мной как бы забавляясь моим волнением.

— Вы положительно клад для шарлатанов, — сказал он шутливо, — с вами можно проделать какие угодно фокусы. Мимолетное видение, вызванное мной произвело на вас чересчур глубокое впечатление!

— Вы этим хотите сказать, — начал я серьезно, — что все, что я только что видел, было внушено вами?

— Безусловно. Я знаю, каков был «Прекрасный град» и потому мог создать полную картину, которую представил вашему умственному зрению! Ведь у вас, как и у всех, есть внутреннее зрение, хотя, как большинство людей, вы пренебрегаете этой способностью и не осознаете ее.

— Но кто была она? — повторил я упорно.

— Она, — как вы выражаетесь, должно быть была фавориткой царя. И если она закрыла от вас лицо, мне очень жаль, но право я не виноват. Идите спать, Джеффри, у вас растерянный вид. Видения плохо влияют на вас. Однако вы сами знаете, что они лучше действительности!

Я не знал, что ответить. Отвернувшись от него, я сошел вниз в надежде, что усну. Но мой ум был окончательно возбужден и знакомое чувство страха еще сильнее обыкновения начало мучить меня. Мне показалось, что я уже не имею воли, что сверхъестественная сила командует мною, влечет вперед и толкает в неизмеримую бездну. Это ощущение было в высшей степени непонятно. Временами оно заставляло меня избегать взгляда Лючио. Я положительно дрожал перед ним, до такой степени его присутствие угнетало меня. Это чувство не было вызвано исключительно видением древнего египетского города, с каждым днем обращение князя все более беспокоило меня. Если в моих чувствах к нему происходила перемена, то и в его чувствах ко мне, по-видимому, происходила такая же. Его повелительные манеры стали еще более повелительными, его насмешки более едки, его презрение к человечеству подчеркивалось и повторялось чаще. Однако временами я восхищался им по-прежнему, наслаждался его разговором, умным, циничным и забавным и не мог представить себе существование без него. Тем не менее, сумрак моего духа увеличивался; наша нильская экскурсия сделалась для меня бесконечно томительной — до такой степени, что прежде, чем мы достигли половины пути нашей поездки по реке, я стал страстно желать возвратиться и окончить путешествие. В Луксоре неожиданное обстоятельство еще более усилило мое желание прекратить это путешествие. Мы пробыли там несколько дней, знакомясь с развалинами Фив и Карнака, где шли раскопки древних могил. Как-то раз, рабочие натолкнулись на красный гранитный саркофаг, великолепно сохранившийся. В нем был богато разрисованный гроб, который вскрыли при нас, а в гробу лежала роскошно убранная мумия женщины. Лючио оказался знатоком иероглифов и вкратце перевел нам историю, вырезанную на крышке гроба.

— Это танцовщица двора королевы Аменартис, — объявил он мне и остальным зрителям, собравшимся вокруг саркофага, — как последствие своих бесконечных грехов и тайного разврата она умерла от яда, который по приказанию царя, должна была принять собственноручно в присутствие хранителей закона. Такова в кратких словах история этой женщины, конечно, я не передаю вам всех подробностей. По-видимому, ей было только двадцать лет. Ну что же? — и Лючио окинул нас блестящей улыбкой, — мы можем поздравить друг друга с прогрессом нынешнего времени. У нас грехи танцовщиц не принимаются в расчет… Не посмотреть ли нам на что она была похожа?

Местные ученые авторитеты не воспрепятствовали этому плану и я, который никогда еще не видал вскрытия мумий следил за происходившим с неподдельным интересом. Одно за другим отпали душистые покрывала, и нашим взорам предстала прядь золотисто-каштановых волос, после чего бережно приступили к вскрытию лица, причем Лючио начал работать сам. Когда все было кончено, нечто вроде омерзения и страха сдавило мне горло. Хотя черты лица были твердые и сухие как пергамент, их очертание осталось невредимым. Я закусил губы чтобы не вскрикнуть «Сибилла!», до такой степени мумия была похожа на нее. Легкий, полудушистый, полугнилой аромат могильных тканей ударил мне в голову и с чувством тошноты, я отшатнулся и прикрыл глаза. Невольно, я вспомнил запах французских духов, наполнявших воздух в комнате, где я нашел мертвую жену, этот запах был совершенно такой же! Стоящий рядом со мной человек заметил, что я отшатнулся, и схватил меня за руку:

— Солнце чересчур печет, — сказал он, улыбаясь, — здешний климат не всеми переносится легко.

Я насильно улыбнулся и что-то пробормотал, потом совладав с собой, я посмотрел на Лючио, который изучал лицо мумии с какой-то загадочной улыбкой на губах. Низко нагнувшись над гробом, князь вынул из него кусок разработанного золота в форме медальона.

— Вот и портрет прекрасной танцовщицы, — заметил он, протягивая нам свою находку, — это чудный образец древнего искусства и одновременно изображение красавицы. Не так ли Джеффри?

Он протянул мне медальон, и я осмотрел его с болезненным интересом. Лицо было чрезвычайно красиво, но без сомнения это было лицо Сибиллы!

Я положительно не помню, как провел остальные часы этого ужасного дня. Вечером, оставшись наедине с Риманцом, я обратился к нему с вопросом: заметил ли он сходство между…

— Между египетской танцовщицей и вашей покойной женой? — прервал меня Лючио. — Конечно заметил, но почему это так волнует вас? История повторяется, так почему же лику красивой женщины не повторяться? Красота всегда имеет свой двойник или в прошлом или в будущем.

Я ничего не ответил; но на следующее утро почувствовал себя больным, до такой степени больным, что не мог подняться с постели. Я провел день в мучительном беспокойстве не столько физическом, сколько душевном. При гостинице в Луксоре находился врач, и Лючио, по-прежнему охраняя мой комфорт, немедленно послал за ним. Доктор ощупал мне пульс, покачал головой и, после долгих размышлений, посоветовал мне не медля покинуть Египет. Я выслушал его приговор с едва скрываемым удовольствием. Жажда выбраться из этой страны древних богов причиняла мне почти физические страдания, я ненавидел бесконечно грозное безмолвие пустыни, где загадочный Сфинкс дышит презрением на ничтожное человечество, где открытые могилы представляют нашим взорам давно умершие лица, похожие до невероятности на лица людей, которых мы знали и любили, и где живописная летопись передает нам те же эпизоды, коими наполнены наши современные газеты. Риманец был согласен выполнить предписание доктора и устроил наш обратный путь в Каир и обратно в Александрию с такой быстротой, что лучшего я и желать не мог, и невольно почувствовал к своему другу прилив безграничной благодарности. Все, что деньги могут сделать, было сделано и в сравнительно короткий период времени мы уже выходили из египетских вод и под всеми парусами шли, как мне казалось, в направлении Франции. Мы ничего пока не решали касательно наших дальнейших планов, но было вероятнее всего, что мы прозимуем у берегов прекрасной Ривьеры, — мое прежнее доверие к Риманцу вернулось с удвоенной силой и я предоставлял ему решение нашей судьбы, радуясь, что мне удалось не умереть в таинственном Египте. И не раньше, как через неделю или десять дней моего пребывания на борту, когда я уже хорошо восстановил свое здоровье, наступило начало конца этого незабвенного путешествия в такой страшной форме, что почти погрузило меня во тьму смерти, или, скорее (теперь скажу, выучив основательно мой горький урок), в блеск той загробной жизни, которую мы отказываемся признавать, пока не унесемся в вечное блаженство или вечные муки.

Однажды вечером, после быстрого и интересного плавания по гладкому, залитому солнцем морю, я удалился в свою каюту, чувствуя себя почти счастливым.

Мой дух был совершенно спокоен, моя вера в «моего» Лючио опять восстановилась, и я могу добавить, что также вернулась ко мне старая высокомерная вера в себя. Разнообразные горести, которые я переносил, начали принимать неясный образ, как вещи давно прошедшие; я опять с удовольствием размышлял о силе моего финансового положения и мечтал о второй женитьбе — о женитьбе на Мэвис Клер. В душе я поклялся, что никакая другая женщина не будет моей женой — она, и одна она, будет моей! Я не предвидел затруднений на этом пути и, полный приятных грёз и иллюзий, быстро уснул.

Около полуночи я внезапно проснулся. Каюта была освещена каким-то ярким красным светом. Мое первое впечатление было, что яхта горит. Но минуту спустя я был уничтожен чувством безмерного неописуемого страха: передо мной стояла Сибилла!.. Сибилла, в виде дикой, страждущей корчащейся женщины, полунагой, размахивающей руками в каком-то приступе отчаяния. Ее лицо было такое же, как в день смерти, синевато-бледное и отталкивающее. Вокруг ее талии виднелось огненное кольцо в виде свернувшейся змеи… Ее губы двигались, как бы желая что-то сказать. Но ни малейшего звука не было слышно. Пока я еще смотрел на нее, она внезапно исчезла! Должно быть, в ту же минуту, я потерял сознание…

Когда я пришел в себя, утро уже давно настало. Это страшное видение было первым из вереницы многих последующих. Каждую ночь ко мне стала являться жена, окруженная пламенем, и от этих видений я постепенно стал просто сходить с ума! Мои страдания в то время положительно не подлежат описанию. Однако я скрывал их от Лючио, несмотря на его всегдашнее ко мне участие. Я принимал кучу снотворных, в надежде получить хоть несколько часов покоя, но все было напрасно, каждую ночь, в одно и то же время, я просыпался и снова видел перед собой пылающий призрак моей покойной жены, с отчаянием во взоре и невысказанном предупреждении на посинелых губах.

Но это было еще не все. Как-то раз днем, при полном солнечном сиянии, я зашел в кают-компанию и внезапно отшатнулся: за длинным столом, низко склонившись, сидел мой старый друг, Джон Кэррингтон, и с пером в руке подписывал какие-то счета! Его лицо было чрезвычайно бледно и покрыто морщинами, но до такой степени реально, что я окликнул его по имени. Он поднял голову, тоскливо улыбнулся, и… исчез. Дрожа всем телом, я понял, что второй ужасный призрак прибавился к тягости моих дней, и, сев, я попробовал собрать рассеянные силы и рассудок и придумать, что можно было сделать. Несомненно, я был болен: эти привидения предостерегали о болезни мозга. Я должен стараться строго контролировать себя, пока не доберусь до Англии, а там я решил посоветоваться с лучшими врачами и отдать себя на их попечение, пока окончательно не поправлюсь.

— А пока, — пробормотал я чуть слышно, — я ничего не скажу… даже Лючио; он ответит мне улыбкой, и я возненавижу его…

Я остановился, удивляясь собственным словам. Неужели придет время, когда я возненавижу его? Не может быть!

В тот же вечер, я решил спать на палубе, в гамаке, в надежде, что на открытом воздухе, я наконец избавлюсь от видений. Но страдания мои лишь усилились.

Среди ночи я опять очнулся в холодном поту… И увидал не только Сибиллу, но теперь еще и трех грозных призраков, виденных мною в Лондоне в ночь самоубийства графа Линтона. Это были те самые призраки, но в этот раз их лица были подняты и повернуты ко мне. Хотя слово «Горе» не послышалось, мне показалось, что оно блуждало на их дрожащих губах. А Сибилла, с лицом покойницы, окруженная пламенем… Сибилла, улыбнулась мне горькой улыбкой страдалицы. Бог мой! Я не мог больше переносить все это… Вскочив с гамака, я бросился к краю судна… Один прыжок, и я успокоюсь в холодных волнах…

Ха! Ха! Передо мной стоял Амиэль со своим смуглым лицом и лисьими глазами.

— Не могу ли я помочь вам, сэр? — спросил он вежливо.

— Помочь мне? Нет, вы ничего не можете сделать… Мне нужен покой. Я здесь не могу уснуть… Воздух удушливый, серный и даже звезды блещут как-то горячо…

Я замолчал. Амиэль смотрел на меня как всегда с плохо скрытым презрением.

— Я пойду к себе в каюту, — продолжал я с деланным спокойствием, — там, пожалуй, я буду наедине. И засмеявшись как-то дико и невольно, я направился неверными шагами к лесенке ведущей вниз, не смея обернуться в боязни, что призраки следуют за мной.

Вернувшись в свою каюту, я свирепо захлопнул дверь и с лихорадочной быстротой открыл свой ящик с револьверами. Вынув один из них, я аккуратно зарядил его. Мое сердце безумно билось. Я не поднимал глаз, в боязни встретить мертвые глаза Сибиллы.

— Только одно нажатие на курок, — прошептал я, — и все кончено! Я наконец успокоюсь, я успокоюсь без чувств и без страданий! Ужасы для меня окончательно исчезнут. Настанет сон… Вечный безмятежный сон…

Я поднял оружие и приставил его к правому виску… Внезапно, дверь моей каюты распахнулась, и на пороге явился Лючио.

— Простите, — сказал он, заметив мое положение, — я не имел представления, что вы заняты. Я уйду. Я ни за что на свете не хочу мешать вам.

В его улыбке было что-то демоническое. Я остолбенел, и невольно опустил руку с револьвером…

— Это говорите Вы? — воскликнул я, в тоске. — Вы говорите это, видя мое намерение? А ведь я думал, что вы мне друг!

Риманец поднял голову и посмотрел на меня… Его глаза расширились и заблистали в приливе презрения, злобы и печали!

— Неужели? — и опять многозначительная улыбка озарила его бледное лицо. — Вы ошибались, Джеффри! Я ваш враг!

Последовало томительное молчание. Выражение его лица сверхъестественное, мрачное, поразило меня, я задрожал и весь похолодел от страха. Машинально, вложив револьвер обратно в ящик, я посмотрел на Лючио в каком-то болезненном беспомощном недоумении… Его грозный могучий облик казалось, принимал все более широкие размеры, надвигаясь на меня, как гигантская тень грозовой тучи. Моя кровь застыла от необъяснимого болезненного ужаса… Затем густая тьма заволокла мой взор, и я упал без чувств.

Глава сороковая

Гром и дикое смятение, сверкание молнии, оглушающий рев огромных волн, подымающихся до потрясающей высоты, — вот к какому распутству стихии, кружащейся в смертельном водовороте — я наконец проснулся! С трудом поднявшись, я стоял в глубоком мраке каюты, стараясь собрать свои силы. Ни одна лампочка не горела, и только молния освещала могильную темноту. Неистовые крики раздавались на палубе, демонические возгласы, которые звучали то отчаянно, то торжествующе, то угрожающе, яхта бросалась из стороны в сторону как затравленный олень, защищающийся от охотников, и каждый удар необычайно сильного грома, видимо угрожал ей неминуемой погибелью! Ветер выл как мучающийся демон; он стонал и рыдал, как бы обладая чувствительным телом, подверженным злейшей пытке. Временами вихрь спускался вниз с бешеной быстротой огромных крыльев и с каждым порывом я думал, что судно должно погибнуть! Забыв все, кроме личной опасности, я бросился к дверям… Они были закрыты снаружи… Кто-то запер меня! Я так возмутился этим неожиданным обстоятельством, что начал бить кулаками в дверь и стену: я звал, кричал, угрожал, сердился; но все напрасно. Брошенный раза два на пол креном яхты, я не переставал отчаянно звать и кричать, стараясь перекрыть своим голосом оглушительную суматоху, которая, казалось, овладела кораблем со всех сторон, но все было бесполезно, и, наконец, измученный, утомленный, я перестал и прислонился к неподдающейся двери, чтобы перевести дыхание и собраться с силами. Буря усиливалась, молния сверкала почти непрестанно, и каждое ее сверкание сопровождалось раскатами грома. Я прислушивался, и вдруг услышал бешеный крик: «Вперед по ветру!» Это сопровождалось взрывом нестройного хохота. В смертельном страхе я прислушивался к каждому звуку. Вдруг, кто-то заговорил совсем близко, как будто сама окружающая темнота заговорила:

— Впереди нас скалы! Во всем мире буря, опасность и погибель! Погибель и смерть, а после смерти — жизнь!

Выражение, с которым эти слова были произнесены, исполнили меня неизъяснимым ужасом, я упал на колени… Я готов был уже молился тому Богу, которого всю жизнь отвергал. Обезумев от страха я не находил слов… Густая темнота, оглушающий рев ветра и моря, бешеные неясные возгласы — все это казалось мне каким-то адом, неожиданно освободившемся и рушившимся на меня. Я мог только молча стоять на коленях и дрожать. Внезапно гул, как от приближающегося огромного водоворота покрыл весь остальной шум — этот гул мало-помалу разрешился хором тысячи голосов. Бешеные крики раздались одновременно с ударом грома и, услыхав их, я встрепенулся как ужаленный.

— Слава Сатане! Слава! — громко кричал хор.

Я весь окоченел, мои члены больше не повиновались мне. Отчаянный возглас «Слава Сатане!» был подхвачен бушующими волнами. Казалось, что ветер повторил его, и молния блестящими буквами начертила «Слава Сатане!» в темноте! Голова у меня закружилась, ум затуманился. Я решил, что схожу с ума. Как объяснить иначе эти крики лишенные здравого смысла? В порыве сверхъестественной силы, я бросился всем телом на дверь, чтобы сломать ее… Она слегка поддалась… Я приготовился ко второй такой же попытке, когда она сама быстро распахнулась, впуская струю бледного света, и Лючио, закутанный в какой-то темный плащ, явился на пороге.

— Следуйте за мной, Джеффри Темпест, — сказал он тихим, но вполне ясным голосом. — Ваш час настал!

Его слова лишили меня последней тени самообладания, — страх бури, неожиданность его присутствия, окончательно обессилили меня и я протянул ему руку с мольбой, почти не сознавая, что делаю и что говорю.

— Ради Бога… — начал я дико.

Он остановил меня повелительным жестом.

— Избавьте меня, от ваших молитв, а воззвания к Богу уже опоздали! Пойдемте!

Он двигался передо мной, как черный призрак в, странном бледном свете, окружавшем его, а я, ошеломленный, пораженный ужасом, плелся за ним, пока мы не очутились в салоне яхты, где волны со свистом ударялись в окна, как змеи, готовые ужалить. Дрожащий, не в состоянии говорить, я упал на стул: Лючио повернулся, и мгновение задумчиво глядел на меня. Затем он открыл одно из окон, и громадная волна, разбившись о борт яхты, осыпала меня своими горько солеными брызгами, но я ничего не замечал: мой тоскливый взгляд был устремлен на него — на существо, которое так долго было товарищем моих дней. Подняв руку авторитетным жестом, он сказал:

— Назад, вы, демоны моря и ветра! Вы, которые не элементы Бога, но мои слуги, нераскаявшиеся души людей! Потерянные в волнах или кружащиеся в урагане, прочь отсюда! Прекратите ваши крики! Этот час — мой!

Я слушал в паническом страхе и увидал, как могучие волны покорно улеглись и бушующий ветер стих. Теперь яхта продолжала свой путь так плавно и равномерно, как будто шла не по морю, а по тихому озеру, и раньше, чем я мог усвоить значение этого чуда, засверкал свет полного месяца, бросив широкий луч на полированный пол каюты. Но в самое мгновение, когда буря стихала, слова «Слава Сатане!» тихо раздались как бы с морского дна и слились с последним ударом отдаляющегося грома. Лючио обернулся ко мне. Его облик дышал какой-то торжественной и странной неземной красотой!

— Узнал ли ты меня теперь, человек, которому мои миллионы помогли погубить свое счастье? Или хочешь ты, чтобы я сказал кто я?

Мои губы зашевелились, но говорить я не мог — смутная, ужасная мысль, внезапно родившаяся в моем уме, казалась мне чересчур безумной и слишком отдаленной от вероятности, чтобы выговорить ее вслух.

— Молчи, не двигайся, но слушай, — продолжал он. — Властью Всевышнего Бога, — ибо нет другой власти, ни на земле, ни на небесах, я управляю и повелеваю тобой в эту минуту, и сейчас твоя воля не существует! Я выбираю тебя, из числа миллионов людей, чтобы научить при жизни уроку, который можно постигнуть лишь после смерти. Пусть каждая клеточка твоего ума воспримет то, что я передам ему, а потом, передай свое знание товарищам-людям, если у тебя существует совесть, как у тебя существует душа!

Опять я попытался заговорить — он казался столь человеческим… Наконец, он был моим другом, несмотря на уверение, что он мой враг. Но что означало это огненное сияние окружающее его? Откуда брался сверхъестественный блеск, коим расширялись его голубые очи?

— По светским меркам, вы счастливый человек, — продолжал он, окидывая меня безжалостным взглядом, — вас считают таким, потому, что вы можете скупить всех и вся… Но Власть, управляющая всеми мирами, судит вас иначе. Вы не можете подкупить ее, даже если Римско-Католическая церковь предложит вам эту сделку. Эта Власть смотрит на вас, как вы есть, а не как вы кажетесь, и для нее значительна только ваша душа… Вы, бесстыдный эгоист, упорно отвергающий существование Вечного Бога, и за этот грех вы понесете должную кару! Тот, кто предпочитает себя Богу и в приливе самоуверенности не стесняется богохульствовать, приглашает иную Власть руководствовать его судьбой — Власть Тьмы, Власть Зла, которая остается злой, благодаря греховности человечества. Эту власть люди прозвали Сатаной, Принцем Мрака. Но в былые времена ангелы знавали ее под именем «Луцифера, Принца Света». — Он остановился и его огненный взгляд упал на меня.

— Ну, что же? Узнаешь ли ты меня теперь?

Я сидел, оцепенев от страха, безгласно уставившись на него… Не был ли этот человек (так как он казался человеком) сумасшедшим, чтоб намекать таким образом на вещь, которая была слишком дикой и ужасной для выражения словами?

— Если вы не узнаёте меня, если ваша осужденная душа не чувствует Кто есть Я, это только потому, что вы не желаете этого! Я прихожу к людям, когда они ослеплены гордыней и тщеславием. Я становлюсь их другом, ублажая их скрытые и любимые пороки. Я принимаю тот образ, который нравится им, и прилаживаюсь к их настроению. Они создают из меня то, чем я являюсь, они придают мне ту оболочку, которая наиболее подходит им. В течение многих веков, они награждали меня разнообразными именами, считая меня за какое-то чудовище. Но разве можно вообразить себе чудовище безобразнее грешного человека?

Безмолвный и весь похолодевший, я слушал… Гнетущая тишина, прерываемая лишь этим звучным голосом, казалась мне во сто крат страшнее предыдущей бури.

— Вы — творение Бога, одаренное вечным зародышем бессмертия, но, поглощенное сбором тленной роскоши, которая кажется вам приятной на этой планете, вы, опираясь на свой мизерный физический умишко, смеете оспаривать те вечные законы, которых вы видеть не можете! По воле Творца вы видите природную вселенную, но по милости Его сверхъестественная истинная вселенная скрыта от вас! То, что существует за пределами вашего земного сознания, сломило бы ваш ничтожный умишко, подобно скорлупе попавшей под колесо. Но потому, что вы не видите этого, вы сомневаетесь! Вы сомневаетесь не только в Божественной любви и в Высшем Разуме, которые оставляют вас в неведении, покуда ваш ум ещё не окреп на Земле, но и в самом факте существования этого Разума! Надменный безумец! Ваши дни сочтены на вечных часах! Ваши действия подлежат суду Вечного закона, каждое ваше слово, мысль, деяние, взгляд, все это идет на сотворение того образа, который переживает вашу смертную оболочку. И то, что вы делали с вашей душой здесь, в этом мире, будет вашим отражением в том. И Закон этот не подлежит изменению!

Его лицо озарилось еще более сильным огненным блеском, но он продолжал говорить все тем же звучным внушительным голосом:

— Люди сами выбирают свое будущее. Пусть они не говорят, что им не дана свобода выбора. С высших сфер высокого Рая, Дух Творца сошел и воплотился в человека, с низшей глубины Ада явился Я — дух Возмущения, и пришел я в образе человека. Бог-человек был отвержен и распят вами! Я же — продолжаю жить, вечно любимый, вечно прославленный! Это выбор людей, не выбор Творца и не выбор мой! Если бы себялюбивое человеческое племя окончательно отвергло меня, я больше не существовал бы в том виде, в каком я существую. Послушайте, пока я опишу вам вашу жизнь; она не составляет исключения; посудите сами, как вы далеки от жителей небес, как близки к жителям Ада…

Я невольно вздрогнул; я начал смутно понимать значение этого страшного разговора.

— Вы, Джеффри Темпест — человек, в котором мысль Божья была посеяна мысль; в вас теплился священный огонь гений! Этот дар редко жертвуется человеку и горе тому, кто, получив его, употребляет его лишь для собственной выгоды, забыв о Боге. Божественные законы направили вас на должный путь учения, на путь страданий, неудач, самоотвержения и бедности, — ибо только этим путем человечество достигает совершенства и славы! Страдание и труд закаливают душу и готовят ее к победе. Труднее достойно выдержать торжество победы, чем вынести неудачу войны! Но вы негодовали на Небо за его благонамеренность к вам, и путь страдальца был вам не по сердцу. Бедность доводила вас до безумия, голод претил вам. Однако бедность лучше надменного богатства и голод здоровее пресыщения! Но вы ждать не хотели, ваши заботы, казались вам нестерпимыми, ваши трудовые усилия из ряду выходящими, усилия их в сравнении казались вам ничтожными. Вы готовы были проклясть Бога и умереть, жалея себя и любуясь исключительно собой, сердцем наполненным горечью и устами, произносящими проклятия! Вы стремились одновременно погубить и свой гений, и свою душу. Ради всего этого к вам посыпались миллионы, и с ними явился Я!

Лючио выпрямился во весь рост: его глаза метали молнии.

— О, безумец, с самого начала я предупреждал вас, с первого дня нашей встречи я говорил вам, что моя внешность обманчива! Божьи стихии угрожающе разразились в момент заключения нашей дружбы… А я, увидав последнее слабое усилие еще не вполне онемевшей души, разве я не уговаривал вас дать ход вашему лучшему инстинкту? — Циник и богохульник! Тысяча намеков были даны вам, тысяча. Ведь вы могли совершить то добро, которое заставило бы меня покинуть вас, дало бы мне краткую передышку в моей вечной печали, один момент избавления от нескончаемой пытки!

Его брови грозно нахмурились: он промолчал, потом вновь заговорил…

— Теперь узнайте от меня, как была сплетена та паутина, в которую вы так охотно попали. Ваши миллионы принадлежали мне. Человек, который оставил их вам в наследство был отвратительный скупец, злой до глубины души. Силой своих пороков он сделался моим рабом; обезумев от вечного сбора земных богатств, он убил себя в припадке бешенства. Но он живет, живет более реальной жизнью, в которой узнал настоящую цену человеческих платежей. Вам эта наука еще только предстоит!

Лючио придвинулся ближе ко мне, не отрывая своих пылающих глаз от моего лица.

— Богатства, как гений, даны человеку не для личного удовлетворения, но для оказания помощи тем, которые их не имеют! Но что сделали вы для ваших ближних? Даже книга, которую вы написали, и ради которой вы подкупили стольких людей, была напечатана вами не для пользы и утешения общества, но только чтобы добыть славу для себя! Ваш брак был плодом тщеславия и сластолюбия, и в лице вашей развратной жены вы получили должное наказание! Любви в этом браке не было; он получил благословение общества, но не благословение Бога! Вы отреклись от Бога! Он вам был не нужен! Каждый шаг вашего праздного существования был сделан только для благополучия самого себя; теперь же, я выбрал вас из числа всего человечества, дабы вы увидали и услыхали то, что никто не видел и не слышал по эту сторону жизни. Я выбрал вас, потому что в глазах общества вы благонравный и уважаемый человек; мир не назовет вас преступником! Вы никого не зарезали, ни у кого ничего не украли; ваши прелюбодеяния не превышают меру прелюбодеяний большинства людей, и ваше богохульство не сильнее того, что пишут нынешние литераторы! Однако, вы виновны в главном преступлении этого века, в похотливом эгоизме. — Это худший грех, который только возможен, потому что он почти неисправим. Убийца может раскаяться и спасти сто жизней, взамен той, которую он погубил; — вор может загладить свою вину честным трудом, сластолюбец умертвить свою плоть или вымолить себе прощение, но для эгоиста нет возможности покаяться, так как он считает себя совершенным, а Творца — за нечто низшее! Нынешнее столетие дышит эгоизмом; любовь к себе, поклонение к деньгам, вкрались в жизнь, умерщвляя всякую живую мысль, всякое хорошее чувство. Ради грубой наживы испортили самые живописные уголки земли; родители и дети, жены и мужья, готовы убить друг друга. Из-за мелкой горсти золота! Бог отвержен, Рай закрыт, и разрушение омрачает эту планету, знакомую ангелам под названием «Звезды Печали». Не ослепляйтесь более, миллионер, коего миллионы были употреблены только в угоду себе, а не для облегчения мирской грусти. Ибо, теперь что мир вполне развращен, что эгоизм царит над всем, и лукавство заменяет честность, что золото цель человеческого тщеславия, и чистота отвергается, что поэты учат разврату и наука — богохульству, когда любовь осмеяна и Бог забыт, конец близок! Я принимаю участие в этом разгроме, ибо человеческие души переживают свои телесные оболочки. Когда эта планета исчезнет как пузырь в воздухе, души мужчин и женщин продолжат свое существование, как продолжает существовать душа женщины, которую вы любили и душа матери родившей ее, как существуют все мои почитатели, проходящие через тысячу изменений, пока они не направят свой путь к Раю! И я продолжаю жить с ними, и только, когда они вернутся к Богу, очищенные, совершенные, то вернусь и я — но не раньше!

Он опять приостановился, и я услыхал отчаянные вздохи многих голосов; имя «Ариманец» внезапно пронеслось по тихому воздуху! Я вздрогнул и прислушался… Ариманец? или все же Риманец? Я посмотрел на него со страхом… всегда прекрасное, его лицо теперь казалось неземным, глаза блистали как живое пламя.

— Вы думали, что я ваш друг, — сказал он, — вы должны были знать, что я ваш враг. Кто бы ни льстил человеку за его добродетель и не потворствовал его порокам, тот, несомненно, его злейший недруг, будь он ангел или демон! Но вы считали меня за удобного товарища, и я был обязан служить вам, я и мои подчиненные. У вас не хватило чутья, чтобы это понять. О вы, презрительный насмешник всего сверхъестественного! Вы не задумались над тем, через чье страшное посредство совершались все чудеса вашего праздника в Виллосмире? Вы мало думали, что злые духи готовили дорогой банкет и разливали сладкие вина!

Невольный стон вырвался из моей груди, я дико осмотрелся; неужели могила не откроется предо мной, и я не избавлюсь от этой пытки?

— Да! — продолжал Лючио, — пир подходил к нынешним требованиям! Общество насыщалось до бесчувствия, и жители ада прислуживали ему! Мои подчиненные были похожи на людей; на самом деле существует мало разницы между человеком и дьяволом! Но что это было за уважаемое собрание?! Во всех своих летописях, Англия не могла бы найти второго столь странного торжества.

Жалобные, рыдающие голоса раздавались все громче и громче; я весь дрожал, ум переставал мыслить. Риманец посмотрел на меня с неожиданным выражением не то жалости, не то удивления.

— Каким смешным вы, люди, изображаете меня, какими мелкими человеческими принадлежностями награждаете меня! Если бы я был так отвратителен, как меня описывают, то, пожалуй, было бы лучше: никто не выбрал бы меня товарищем, никто не считал бы за друга. Я становлюсь таким, каким этого требует каждый человеческий нрав, такова моя судьба, таково наказание, возложенное свыше. Но даже под этой человеческой маской люди признают во мне что-то высшее; и неужели вы думаете, что когда Верховный Дух Творца принял земную оболочку, люди не признали в нем своего Властелина? Нет, признали и, признавая, убили Его, как всегда убивают все то, что носит отпечаток божественного! Лицом к лицу, я стоял с Ним на высокой горе и исполнил свой обет искушения. Миры и царства, власть и силу, что все это могло быть для Правителя вселенной? «Отойди от меня, Сатана», раздался божественный голос. О чудное поведение! о счастливый отдых; в тот самый вечер я достиг врат рая и внимал пению ангелов!

Его голос понизился и исполнился несказанной грустью…

— Но что мир сделал со мной и с моей вечной скорбью? — продолжал он, — не объявил ли он, что я радуюсь злу? О человек, которому по воле Всевышнего, я открываю часть тайны моей погибели, узнай раз и навсегда, что невозможной радости во зле. Зло — деяние человека моя мука, печаль Бога! Каждый грех каждого смертного обостряет мои страдания, удлиняет мой приговор; однако я должен помнить свой обет, я поклялся, что буду искушать человечество, что приведу его к погибели; но человек не клялся уступать моим искушениям! Он свободен и, если он противится, я ухожу; если принимает меня, я остаюсь. Вечное правосудие так порушило. Человечество, направленное Богочеловеком, должно совершить свое искупление и одновременно мое!

Тут внезапно приблизившись, он протянул мне руку, его стан возвысился, сделался еще более величественным.

— А теперь пойдемте, — сказал он тихим голосом, в котором слышалась угроза, — пойдемте, перед вами откроется тайна! Вы узнаете, с кем вы прожили так долго, в чьем обществе вы плавали по опасным морям; горделивый и надменный как вы, он все же не так преступен, так как признает Бога своим властелином!

При этих словах громовой удар оглушил мне уши; все окна по обе стороны каюты распахнулись, и я увидал странный блеск обнаженных сабель, направленных кверху… потом… почти без сознания я почувствовал, что меня схватили, куда-то помчали… через мгновение я очутился на палубе «Пламени» безвольным узником сильных невидимых рук. Подняв глаза в смертельном отчаянии, готовясь к адским пыткам, с какой-то уверенностью в душе, что молить Бога о милосердии слишком поздно, я увидал вокруг себя ледяной мир, над которым солнце будто никогда не стояло. Зеленоватые стеклянные стены обрамляли судно со всех сторон, волшебные дворцы, башни и ледяные своды составляли нечто вроде большого города; над холодно блиставшими льдинами круглая луна, как бледный изумруд, светила, а как раз против меня, спиной к мачте безмолвно стоял… не Лючио… а ангел, со знакомым мне лицом!..

Глава сорок первая

Увенчанный таинственным блеском дрожащих огненных звезд, этот величественный облик возвышался между мной и лучезарным небом. Лицо, суровое и прекрасное, было чрезвычайно бледное. В глубоких глазах таилось вечное страдание, бесконечная тоска и скорбь, безмерное отчаяние! Черты, запечатленные в моей памяти нашим долгим знакомством, были те же; но на них теперь лежал отпечаток чего-то неземного, оттененного вечной печалью. Телесных ощущений у меня не было. Только моя душа, доныне спящая, проснулась и трепетала от страха! Мало-помалу я начал чувствовать, что окружен людьми, и, оглянувшись, я увидал густую толпу лиц, странных, почти диких; умоляющие глаза были устремлены на меня в жалостной или суровой тоске, и бледные руки протянуты не то с мольбой, не то с угрозой! И пока я смотрел, воздух отуманился, изредка испещряясь молнией, блестящей, но мимолетной.

Широкие крылья пунцового огня окружали замерзшее судно, поднимаясь кверху, так что их блестящие верхушки почти касались луны! И он, мой враг, по-прежнему безмолвно стоявший у мачты, был также окружен этими острыми могучими крыльями, которые как призрачные тучи, освещенные ярким закатом, струились вокруг его темного облика, образуя за ним пылающее, сверкающее пламя. И голос, звучный, но бесконечно грустный, упал как таинственная музыка в холодную тишину:

— Вперед, вперед, Амиэль! К границам света!

С напряженными нервами я повернулся к рулевому. Неужели это был Амиэль, которого я так ненавидел, это существо, суровое как сама судьба, с темными крыльями и отчаянным лицом? Если так, то я узнал в нем демона! Лишь ужас и бесконечный стыд могут так исказить душу человека! Целый ряд преступлений виднелся в его измученных чертах… Но какая скрытая пытка терзала его, ее один смертный не мог бы угадать! Бескровными, костлявыми руками он повернул колесо, и ледяные стены с громовым шумом поддались…

— Вперед, Амиэль! — вновь произнес печальный голос, — вперед, туда, где человеческая пядь не ступала, к самому краю света!

К толпе бледных и страшных лиц прибавились еще многие, огненные крылья еще пламеннее засверкали, рыданья, жалобные крики, стоны раздались со всех сторон… Опять трескающийся лед зашумел, как подводное землетрясение и, невзирая на окружавшие его ледяные стены, корабль понесся вперед. Смутно, с кружащейся головой, как в безумном сне, я увидал, как огромные блестящие глыбы зашатались, тяжелый ледяной город затрясся до фундамента, светлые верхушки упали и исчезли, башни подкосились, рушились, ввергаясь в морскую бездну, и огромные ледяные горы раскололись как тонкое стекло, под напором яхты, направленной чертовскими крыльями ужасной команды. Но куда мы двигались? Я не смел думать, мне казалось, что я уже умер! То, что я видел, не было похоже на знакомую мне землю. Я решил, что нахожусь в потустороннем мире, тайны которого вскоре и к своему горю узнаю.

Вперед, вперед, мы неслись все быстрее. Я не спускал напряженного взора с величественного образа, неподвижно стоявшего предо мной, с этого врага, коего глаза горели вечностью печали! Лицом к лицу с этим бессмертным отчаянием, я почувствовал себя ничтожным, какой-то неважной былинкой, достойной лишь уничтожения! Крики и стоны теперь прекратились, мы неслись вперед в угрожающем безмолвии, и тем временем бессмертные жизненные драмы, невообразимые печали витали вокруг меня в красноречивом молчании грустных лиц, во внушительном учении страшных глаз….

Вскоре, мы оставили за собой ледяные преграды. Яхта очутилась на темном море, тихом как озеро, и блестящее серебристыми отливами в широких, дружелюбных лучах полного месяца… По обе стороны тянулись извилистые берега, обогащенные роскошной растительностью, а за ними виднелись туманные очертания далеких пунцовых гор. Маленькие волны тихо журчали между скалами, лаская мирное прибрежье. Благовонные запахи наполняли воздух и мягкий ветерок блуждал… Неужели это был Потерянный Рай, эта полутропическая полоса, спрятанная за материком льда и снега? Внезапно, с вершин высоких темных деревьев, раздалось пение какой-то птички.

И так сладка была эта песнь, столь отрадна ее мелодия, что мои усталые глаза наполнились непрошенными слезами! Чудные воспоминания хлынули в мой мозг и, жизнь на благодушной, солнечной земле, показалась мне несказанно дорогой и ценной. Случайности жизни, радости, чудеса и благословение, коими Творец щедро одарил неблагодарное племя, все это внезапно показалось мне удивительными чудесным! Ах, если бы мне дали еще раз такую жизнь для искупления прошлого, для собирания драгоценных потерянных минут, для того, чтобы жить, как должен жить человек, исполняя волю Божью, в дружбе со своим ближним… Незнакомая птица продолжала заливаться. Никогда еще я не слыхал такого упоительного пения! И пока эти мягкие ноты падали одна за другой в таинственную тишину, бледная тень отделилась от ярко-красных крыльев, тень женщины окутанной своими волосами! Она приблизилась к краю судна и облокотилась на него, подняв ко мне свое измученное лицо. Это было лицо Сибиллы! Я еще смотрел на нее, когда внезапно, она упала на палубу и зарыдала. Вся моя душа заныла… Я понял, чем она могла быть и чем была… Я понял, что терпение и высокая любовь могли бы сделать из нее ангела…

И, наконец, я пожалел ее. До тех пор я ее не жалел!

Много знакомых лиц смутно предстали предо мной, как бледные звезды в туманную ночь — лица умерших, истерзанных горем и угрызениями совести. Один образ тихо побрел мимо меня, в кандалах блиставших золотом: в нем я узнал своего бывшего товарища Кэррингтона, — другой, корчившийся в какой-то горькой муке был никто иной, как несчастный игрок Линтон, поставивший свою бессмертную душу в виде последней ставки. Я даже увидал своего отца усталого, изнеможденного и задрожал в страхе, что та, которая умерла, производя меня на свет, тоже покажется мне, окруженная этими ужасами. Но нет! Слава Богу! Я никогда не увидал ее. Душа моей матери не заблудилась по пути к Раю!

Опять мои глаза вернулись к Повелителю этой таинственной сцены, к Падшему Ангелу, величественный облик которого, казалось, наполнял теперь все небо и всю землю. Огненная слава витала вокруг него, он поднял руку… Корабль остановился, и смуглый кормчий застыл неподвижным у руля. Вокруг нас земля, озаренная луной, расстилалась как яркий и невыразимо прекрасный сон в волшебном царстве, а незнакомая Божья птичка продолжала петь, так упоительно, так сладко, что даже истерзанные души ада должно быть почувствовали минутное облегчение…

— Тут мы останавливаемся, — сказал повелительный голос, — тут, где тень человека никогда не падала, где надменный людской ум не зачинал греха, где безбожная жадность человека не исказила ни одной красоты, не убила ни одного безвредного творения, тут — последнее место на земле, неоскверненное человеческим присутствием. Тут — конец Mиpa! Когда эта земля будет открыта, и эти берега обесчещены, когда Мамона вступит на эту почву, тогда грянет день Страшного Суда! Но пока здесь царит один лишь Творец, ангелы могут смотреть на этот уголок без содрогания, и мрачные духи находить на нем покой!

Торжественный звук музыки наполнил воздух, и я, сдержанный до сих пор невидимыми цепями, внезапно почувствовал себя свободным. Сознавая свою свободу, я все же продолжал глядеть на высокий темный образ моего Врага, так как его огненные глаза остановились на мне. Внушительный голос опять раздался:

— Человек, не обманывай себя, — сказал он, — не думай, что ужасы этой ночи фантастический сон, западня или видение! Ты не спишь. Ты еще обладаешь телом, не только духом! Местность, где ты находишься, ни рай, ни ад, а просто уголок того мира, в котором ты живешь. Знай отныне, что потусторонний мир не ложь, а великая действительность, и что Бог царит повсюду! Твой час настал, и ты должен себе выбрать Властелина! Теперь, волей Всевышнего, ты видишь меня Ангелом, но не забудь, что между людьми, я принимаю образ человека! Как человек, я двигаюсь с человечеством чрез бесконечные века. Королями советниками, мыслителями учителям, старыми молодыми, я прихожу в том облике, которого требует их гордыня или безнравственность, и действую заодно с ними. Но от чистых сердцем, высоких верой, совершенных в намерениях, я отстраняюсь с радостью, ничего не прося от них кроме молитвы! Таков я есть, таким останусь, пока человек добровольно не освободит и не искупит меня! Не ошибайся на мой счет, узнай меня, и выбери свою судьбу не из страха, а из любви к истине! Впоследствии, тебе не придется уже выбирать… Этот час, эта минута, твое последнее испытание, выбирай, повторяю я. Будешь ли ты служить себе и мне, или только Богу?

Вопрос прогремел в моих ушах… Дрожа всем телом, я оглянулся и увидал себя окруженным целой толпой лиц, бледных, тоскующих, угрожающих и умоляющих. Они теснили меня со всех сторон: в глазах многих виднелись слезы, и губы двигались безмолвно. И пока они смотрели на меня, я увидал еще какой-то призрак — изображение самого себя — несчастного, слабого существа, жалкого, невежественного и непроницательного, ограниченного и в способностях и в уме, и, несмотря на все это, преисполненного эгоизмом, гордыней и надменностью. Мельчайшие подробности в моей жизни внезапно предстали перед моими глазами, как в зеркале и я прочитал гнусную летопись своей интеллектуальной гордости, грубого тщеславия, и еще более грубого хвастовства. Со стыдом я признал свои пороки: мелочность, презрение к Богу, богохульство и самоуверенность. Во внезапном приливе негодования на самого себя, я отрекся от своей прошлой негодной жизни, и закричал громко и искренно:

— Я выбираю Бога! Истребление из Его рук — лучше жизни без Него! Одного Бога, я выбираю Бога!

Мои слова упали горячо и стремительно… Едва успел я произнести их, как воздух озарился каким-то лучезарным опаловым светом… Черные и огненные крылья окружавшие меня затрепетали радужными цветами… А лицо моего темного Врага озарилось небесным сиянием, нежным как улыбка зари. Испуганный, ошеломленный я посмотрел вверх… И изнемог от внезапного явления. На фоне небесного свода виднелся Лучезарный Образ, этот образ обладал столь сверхъестественной красотой, столь лучезарной прелестью, что казалось, само солнце превратилось в Ангела с радужными крыльями!

И со светившего неба неожиданно раздался голос, звонкий и упоительный:

— Люцифер, Сын Утра, восстань. Одна душа отвергает тебя, один час радости дан тебе. Восстань!

Земля, воздух и море внезапно вспыхнули огненным золотом. В то же время я почувствовал, что какие-то невидимые руки придерживают меня к месту, и что яхта медленно уходит ко дну. Охваченный несказанным страхом, мои губы все же продолжали шептать:

— Бог, только Бог!

Небеса меняли свою окраску, переходя от золотой к алой, от алой к голубой… А тот, которого я знал как друга, быстро поднимался вверх с просветлевшим, почти божественным лицом, и с таким выражением блаженства в восторженных глазах, что оно почти граничило с отчаянием. Без дыхания, с кружащейся головой, я следил за полетом Падшего Ангела, прощенного на час… А тем временем, дьявольское судно продолжало уходить ко дну… невидимые руки все еще придерживали меня… Я падал… Падал… В какую-то безмерную бездну…

— Я верую в Бога, — прошептал я, и пока еще слова дрожали на моих губах, я увидал солнце! Солнце милой земли! Знакомое радушное светило, эмблема Божеской защиты — его золотой ободок показался на востоке, озаряя могучий образ поднимавшиеся к небесам с темными распростертыми крыльями, широко раскинутыми по небесному своду! Еще раз… Еще один раз… Знакомое лицо взглянуло на меня, я увидел тоскующую улыбку… Глубокие глаза, горящие вечностью печали… Потом меня насильно погрузили вниз, все ниже и ниже, и глубокая, как бездна, холодная могила закрылась надо мной…

Глава сорок вторая

Синее море, синее небо и надо всем, божественный солнечный свет! Вот, к чему я очнулся после продолжительного беспамятства; меня несло по широкому океану, крепко привязанный к деревянной балке: я не мог двинуть ни рукой, ни ногой; после одной или двух попыток освободиться, я покорно предался своей судьбе, и продолжал лежать на спине и глядеть на лазурную высоту небес, убаюканный тихим колебанием моря, ласковым как материнские объятия. Один с Богом и природой я, человеческий атом, несся вперед, потерянный, но найденный. Потерянный на этом широком море, которое вскоре послужит могилой моему телу, но найденный, так как я вполне сознавал существование и пробу ждет Бессмертной своей души, этой божественной неразрушимой сущности, которая единственная имеет значение в глазах Творца. Я должен умереть скоро и неминуемо; так думал я, пока волны качали меня в своей широкой колыбели, изредка брызгая на меня холодными струями; что мог я сделать теперь, безнадежный и присужденный к смерти, чтобы искупить свое прошлое? Ничего! Только раскаяться… но могло ли столь позднее раскаяние удовлетворить законы вечного правосудия? С грустью и смирением, я размышлял над этим вопросом — мне было дано испытать ужасную истину безусловного существования духовного мира, окружающего нас, а теперь, я был брошен на поверхность моря, как ничтожная вещь; я чувствовал, что то краткое время, которое мне оставалось в этом мире, было действительно моим последним испытанием, как это мне сказал враг человечества, которого в уме я еще называл Лючио.

— Если бы я только смел, после целой жизни отрицания и богохульства — если бы я смел обратиться к Христу, — сказал я, — отверг бы Он меня, этот Божественный Брат и Друг человека или нет?

Я шепнул этот вопрос небу и морю… таинственная тишина, невозмутимое спокойствие, наполняли воздух… Другого ответа не было: только глубокий чарующий мир постепенно заполонил мою беспокойную совесть, мою терзавшуюся душу, наболевшее сердце и усталый ум. Я вспомнил слова, слышанные давно и почти забытые: «Тот, кто обращается ко Мне, того я не отвергну». Вглядываясь в светлые небеса и лучезарное солнце, я улыбнулся, и вполне отдавая себя Божией воле, я прошептал слова, которые в моей страшной агонии, спасли меня:

— Я верую в Бога! Чтобы Он не выбрал для меня в жизни, в смерти, и после смерти, все будет хорошо!

И закрыв глаза, я отдался милосердию мягких волн и с теплыми солнечными лучами, согревавшими мне лицо, я заснул безмятежным сном.

Я проснулся с криком; ледяная дрожь била мое тело, грубые радушные голоса звучали в моих ушах, и сильные руки развязывали мои узы… я лежал на палубе большого парохода, окруженный толпой матросов; солнечный закат пылал на поверхности моря… Меня осаждали вопросами, но ответить я не мог… мой язык высох и распух… когда меня подняли на ноги, я стоять не мог от крайнего утомления. Смутно и со страхом, я оглянулся; неужели этот огромный корабль с дымящимися трубами и шумящей машиной тоже чертово судно, плавающее по морям! Слишком слабый, чтобы говорить, я вопросительно развел руками… широкоплечий добродушный матрос выдвинулся и посмотрел на меня с сочувствием.

— Это английский пароход, сказал он, и мы идем в Саутгемптон. Рулевой приметил вас в воде, мы остановились и послали за вами спасательную лодку. Где произошло крушение? Не осталось ли еще кого-нибудь в живых?

Я посмотрел на него, но не мог ответить. Самые странные мысли толпились в моем уме, вызывая во мне одновременно дикий смех и неудержимые слезы. Англия! От этого слова все клетки моего тела задрожали… Это маленькое место на маленьком земном мире, но как я любил его! Я сделал жест безумной радости, но ничего не сказал; даже если бы я мог заговорить, — никто не поверил бы моему рассказу… и я опять лишился чувств…

Матросы отнеслись ко мне крайне сочувственно. Капитан уступил мне свою каюту, и пароходный доктор ухаживал за мной, с усердием, уступавшим лишь его любопытству; он хотел узнать, откуда я прибыл, и где случилось крушение судна, на котором я находился?.. Но я продолжал молчать, лежа в койке без движения, почти без сознания, признательный за оказанные мне услуги, но радуясь, что временно я мог не говорить; ибо я был поглощен собственными мыслями, мыслями слишком торжественными и значительными для праздного разговора. Меня спасли, мне возвратили жизнь, и я знал для чего! Поглощающая меня забота состояла в том, чтобы искупить свое прошлое и совершить дельное добро там, где доныне я бездействовал.

Наконец настал день, когда я достаточно оправился, чтобы сидеть на палубе и с ревностным взором следить за приближающимися берегами Англии. Мне казалось, что я прожил столетие с тех пор как оставил родину, и действительно для меня прошло столетие, ибо время считается только тем, что переживает душа, ничем другим! Я был предметом любопытства и интереса пассажиров, так как до сих пор еще не произнес ни слова. Погода стояла тихая и ясная; солнце радушно светило и вдали белеющий край «счастливого острова», как прозвал его Шекспир, блестел как алмаз, купающийся в море. Капитан прошел, взглянул на меня, одобрительно кивнул головой и после минуты колебания заговорил:

— Я рад видеть вас на палубе. Что же, вы почти оправились? — Я улыбнулся еще слабой улыбкой.

— Может быть — продолжал он — теперь, когда мы так близки к месту назначения, вы скажете нам свое имя? Нам не часто приходится находить живого человека в волнах Атлантического Океана.

Атлантического Океана? Как я попал туда? Я даже не смел над этим задумываться.

— Мое имя? — пробормотал я, заговорив от удивления, (как странно! все последнее время я совершенно забыл, что у меня есть имя, и еще кое-какие другие принадлежности), конечно, мое имя — Джеффри Темпест.

Глаза капитана широко открылись:

— Джеффри Темпест? Бог мой!.. Мистер Темпест, бывший миллионер?

В свою очередь я изумился.

— Бывший? — повторил я, — что вы хотите сказать?

— Неужели вы ничего не слышали? — в волнении спросил капитан.

— Слыхать? я ничего не слыхал с тех пор как покинул Англию, несколько месяцев тому назад, в сопровождении друга на его же яхте; мы совершили длинное путешествие… странное путешествие, и потерпели крушение… остальное вы знаете; я обязан вам за своей жизнью; никакие новости еще не дошли до меня…

— Силы небесные, — перебил меня капитан, — грустные новости обыкновенно распространяются быстро, но в этом случае… сознаюсь, не очень неприятно, что вы узнаете несчастье от меня. — Он запнулся с озабоченным лицом. Я улыбнулся недоумевая.

— Говорите, — сказал я, — не думаю, чтобы вы могли сообщить мне что-нибудь, что теперь особенно расстроило бы меня. Я знаком с хорошей и дурной стороной жизни, уверяю вас!

Капитан нерешительно взглянул на меня… потом ушел и вскоре вернулся с американской газетой в руках. Он протянул ее мне и молча указал на передовицу. Тут крупными буквами было напечатано следующее: «Разорившийся миллионер! Колоссальные надувательства. Бесстыдные подделки. Обман Бентама и Эллиса».

Первую минуту, моя голова закружилась, потом я начал читать и скоро усвоил положение дела. Уважаемые поверенные, которым я смело поручил ведение своих дел во время моего отсутствия, не смогли противостоять против соблазна стольких миллионов и превратились в рядовых жуликов. Имея дело с тем же банком, что и я, они не постеснились подделать мою подпись, и снять с моего счета огромные суммы, которые поместили в дела, лично их касающихся; в конце концов, они удрали, оставив меня почти таким же бедным, как до получения моего наследства. Я отложил газету и посмотрел на доброго капитана, следившего за мной почти с материнской заботливостью.

— Благодарю вас, — сказал я — эти мошенники были моими поверенными; могу сказать без запинки, что я жалею их больше себя. Вор всегда остается вором; а бедный человек, если он честен, стоит выше богатого вора. Деньги, которые они украли, принесут им больше несчастий, чем наслаждения, в этом я убежден! Если эта статья верна, то они уже потеряли массу денег в неверных делах, и Бентам, которого я считал за человека в высшей степени осторожного и предусмотрительного, вложил огромную сумму в разработку уже иссякшего золотого прииска. Подделка моей подписи была, видимо, сделана очень ловко… но что за потеря времени и труда. Оказывается, что и мои вклады никуда не годятся. Ну и что же? Все равно; я должен начать жизнь сначала, вот и все?

Капитан изумился.

— Вы, кажется, еще не понимаете всей серьезности поразившего вас несчастья, мистер Темпест, — сказал он. — Вы принимаете это известие чересчур спокойно; впоследствии вы заговорите иначе.

— Надеюсь, что нет, — ответил я с улыбкой. — Никогда не следует смотреть на худшую сторону положения. Уверяю вас, что я вполне усваиваю то, что случилось. В глазах света, я разорен, я это понимаю.

Капитан покачал головой и оставил меня. Я убежден, что он посчитал меня за сумасшедшего; однако сам я вполне сознавал, что никогда еще не был в более здравом уме. Я великолепно понимал вое несчастье, иначе говоря, великое счастье, которое было дано мне: возможность добыть нечто ценнее мешков золота; в потере моего земного богатства, я увидал работу столь милостивого и жалостливого Провидения, что исполнился еще большей надеждой, чем прежде. Перед моим внутренним взором поднялось видение божественной и прекрасной необходимости работы, для достижения счастья, этого величественного и неоцененного Ангела труда, который образовывает человеческий ум, укрепляете его руки, направляет его душу, очищает его страсти и поддерживает его физически и нравственно. Прилив энергии и здоровья наполнил мои вены и я поблагодарил Бога за предложенный мне случай искупления моего прошлого. В каждом человеческом сердце должна быть благодарность за всякий Божий дар; но ничто не требует столько благодарности Творцу, как призыв к работе и возможность исполнить ее.

Англия наконец! Я простился с добрым кораблем, спасшим меня и со всей командой, которая узнав мое имя, смотрела на меня не то с любопытством, не то с жалостью. Мой рассказ о том, что я потерпел крушение на яхте друга, был принят беспрекословно и все избегали спрашивать меня о случившемся, так как общее впечатление было, что все, не исключая моего «друга», погибли, и что мне тяжело об этом вспоминать. Я не входил ни в какие объяснения и был рад, что этим дело закончилось; но я не забыл послать доктору и капитану хорошее вознаграждение за их доброту и заботу. Судя по письмам, которые я получил от них, они остались более чем довольны тем, что получили, и я думаю, что последние остатки моего бывшего богатства принесли свою долю пользы.

Возвратившись в Лондон, я поехал в полицейское управление и прекратил дело о преследовали Бентама и Эллиса.

— Назовите меня сумасшедшим, если хотите, — сказал я удивленному начальнику сыскного отделения. — Мне все равно. Но пусть эти мошенники остаются при украденной ими дряни, это золото принесет им такое же проклятие, какое оно принесло мне. Это чертовские деньги! Половина моих миллионов уже ушла, так как в день свадьбы, я положил их на имя жены, и по моему же желанию после ее смерти, они перешли к ее отцу лорду Эльтону. Я обогатил родовитого графа, а теперь вряд ли он одолжит мне хотя бы десять фунтов! Однако я его и спрашивать не стану; остальное ушло на всеобщую трату порчи и разврата; пусть оно там и остается. Я не буду стараться вернуть своего состояния. Я предпочитаю быть свободным человеком!

— Но ради принципа! — прервал меня начальник с негодованием. Я улыбнулся.

— Принцип уже исполнен, сказал я. — Тот, кто обладает слишком большим богатством, создает воров и мошенников; он не имеет права требовать честности. Пусть банк преследует моих поверенных, если хочет, но я этого не сделаю. Я свободен! Свободен работать за существование; и я буду наслаждаться своим заработком; а то, что я унаследовал, я успел возненавидеть!

Я оставил его, взбешенного и удивленного; через несколько дней, газеты наполнились странными отзывами обо мне, некоторые из которых были совсем ложные. Меня называли и сумасшедшими беспринципным, останавливающим ход правосудия и т. д. и т. д. Для полной картины, кто-то откопал мою книгу и разнес ее с такой желчью, что я невольно вспомнил свою анонимную критику на Мэвис Клер. Но результат получился самый неожиданный; под напором внезапного капризного ветра, публика набросилась на моего литературного первенца, взяла его, приласкала, прочла, нашла в нем качества, которые понравились ей и начала раскупать ее тысячами… Прозорливый Моррисон, в качестве честного редактора, прислал мне поздравительное, но удивленное письмо с приложением ста фунтов и обещанием прислать еще, если спрос на мою книгу продолжится.

Ах! эти первые заработанные сто фунтов! Как они были для меня ценны. Я почувствовал себя королем независимости, передо мной открывался путь к славе; никогда еще жизнь не улыбалась мне так, как в эту минуту. Стоило ли говорить о бедности! Я был богат, богат сотней фунтов, добытой собственным умственным трудом. Я не завидовал ни одному миллионеру, швыряющему груды золота направо и налево. Я вспомнил о Мэвис Клер… но не смел долго задумываться над ее тихим чудным образом. Со временем, когда я приступлю к новой работе, когда настрою свою жизнь, как решил настроить ее в путях веры, твердости и любви к ближнему, может быть я напишу ей и расскажу ей все… все, даже про тот странный уголок мира, скрытый за границами вечного льда и снега. Но теперь, теперь я решил бороться наедине, борясь, как человек должен бороться, не ища ни помощи, ни симпатии, и рассчитывая не на себя, а только на Бога! К тому же я еще не мог решиться поехать в Виллосмир; для меня эта местность была полна самых ужасных воспоминаний, и хотя лорд Эльтон снисходительно пригласил меня к себе, одновременно выражая свое сочувствие за мои крупные финансовые потери, я прочитал между строк его письма, что он считает меня за сумасшедшего после моего отказа привлечь к ответственности моих сбежавших поверенных, и предпочел бы, чтобы я не приехал. Я и не поехал даже, когда получил приглашение на его бракосочетание с Дианой Чезни, которое исполнилось с надлежащей помпой и блеском. В газете в списке гостей я прочел почти без удивления имя князя Лючио Риманца.

Сняв скромную комнату, я приступил к литературной работе, избегая всех своих прежних знакомых, которые и не употребили усилий, чтобы отыскать меня, так как я теперь был снова совершенно беден. Я жил наедине со своими грустными мыслями, размышляя о многом, и приучая себя к смиренно, покорности и крепкой вере, и день за днем я боролся с чудовищем собственного эгоизма, который являлся мне в тысяче различных видах. Мне пришлось переделать свой характер, покорить свой упрямый нрав, заставляя его стремиться к иным целям, кроме мирской славы; задача была трудная, но с каждой новой попыткой мои силы росли.

Таким образом, я прожил несколько месяцев, и вдруг весь литературный мир с восторгом заговорил о новой книге Мэвис Клер. В этот раз я тоже возрадовался, не завидуя больше ее заслуженной славе. Я стоял как бы в стороне, глядя на проезд ее торжественной колесницы, украшенной не только лаврами, но и розами, эмблемами любви и почестей народа. Всей душой я уважал ее талант, всем сердцем преклонялся перед ее женской чистотой. И как раз во время этой новой удачи Мэвис написала мне письмо, простенькое письмецо, радушное как она сама.

«Дорогой мистер Темпест.

Я случайно узнала, что вы возвратились в Англию. Адресую это письмо вашему редактору в надежде, что Вы получите его; мне хотелось выразить Вам искреннюю радость по поводу успеха Вашей умной книги после периода ее испытания. Мне кажется, что этот успех в большой мере утешит вас после Ваших крупных жизненных и материальных потерь, о которых я здесь не стану говорить. Когда вы почувствуете себя в силах вновь увидать местность, полную столь горьких для Вас воспоминаний, то приезжайте навестить меня.

Ваш друг

Мэвис Клер».

Туман застлал мне глаза: я почти почувствовал ее милое присутствие в комнате. И она назвалась моим другом! мне показалось, что я не достоин столь высокой награды. Я сложил письмо и положил его к сердцу как талисман… Мэвис радостная, чудная, чистая должна знать тайну счастья! Когда-нибудь… я поеду к ней… к этой женщине, окруженной лилиями… когда-нибудь, когда я буду в силах рассказать ей все, кроме своей любви к ней. Эта любовь никогда не будет высказана, я должен превозмочь себя и не надеяться попасть в потерянный рай. Когда-нибудь я увижу ее… но не скоро… не раньше чем окрепну на своем новом пути. Размышляя таким образом, мне внезапно показалось, что голос, похожий на мой, громко сказал:

— Откинь, откинь покров, дух Прекрасного Града, я чувствую, что в твоих глазах узнаю тайну счастья!

Холодная дрожь пробежала по моему телу; я вскочил со стула в приливе ужаса. Приблизившись к открытому окну, я посмотрел на пеструю уличную жизнь, и мои мысли вернулись к тем странным вещам, которые я видел на востоке… я вспомнил лицо египетской танцовщицы, воскресшей после двухтысячелетнего погребения и столь похожей на Сибиллу, потом видение Прекрасного Града и женщину с покрытой головой, лицо которой я жаждал видеть, и я начал дрожать все более и более, по мере того, что мой ум, помимо воли, сплетал настоящее с прошлым, соединяя их в какое-то неразрушимое звено… Неужели я опять сделаюсь жертвой властей тьмы? Может быть, какое-нибудь невольное греховное желание подвергло меня новым мучительным искушениям?

Угнетенный этими ощущениями, я оставил работу и вышел на свежий воздух… была уже поздняя ночь… и светила луна. Я тронул письмо Мэвис; оно лежало близко к сердцу, как бы предохраняя меня от всякого искушения. Я жил невдалеке от Вестминстерского аббатства, и инстинктивно направил шаги к памятнику, хранящему останки стольких королей и великих деятелей. Сквер был почти пуст, я умерил ход и тихо побрел в направлении старого дворцового двора… внезапно тень упала предо мной и, подняв голову, я очутился лицом к лицу с… Лючио! Он был таким же, как всегда; совершенное воплощение совершенного человека; его лицо бледное, горделивое, грустное и презрительное, блеснуло как звезда. Он посмотрел на меня в упор, и вопросительная улыбка заиграла на его губах…

Мое сердце почти перестало биться… я вздохнул быстро, порывисто… дотронулся до письма Мэвис, потом твердо и непоколебимо ответив на его взгляд, безмолвно отстранился. Он понял меня; его глаза заблистали знакомым ярким блеском, он также отстранился и дал мне пройти. Я продолжал свою прогулку, ошеломленный и словно во сне; достигнув улицы против парламента, я остановился на минуту, чтобы прийти в себя. Тут я опять увидал его величественный человеческий облик, с лицом ангела и тоскующими печальными глазами. С обычной грацией движений он вышел на открытое место, освещенное луной и остановился, как будто кого-то дожидаясь. Меня? Нет! Я повторил имя Бога, собрал всю свою веру, и хотя безумно боялся собственного малодушия, — ничего другого я уже не боялся! Я тоже приостановился… через некоторое время несколько членов парламента появились из-за угла, один или двое из них поклонились Лючио как другу, другие видимо не знали его. Он все-таки продолжал ждать, и я тоже. Наконец, когда часы на башне пробили без четверти одиннадцать, господин, в котором я узнал одного из наших министров, прошел по площади, быстро направляясь к парламенту… тогда, и только тогда, Лючио двинулся вперед с улыбкой. Радушно приветствуя министра знакомым звучным голосом, он взял его под руку, и они пошли, о чем-то серьезно разговаривая. Я следил за ними, пока они не исчезли… Я увидал, как они взошли по лестнице и скрылись в дверях дома английского правительства, дьявол и человек вместе, как близкие друзья…

* * *

Content

Мария Корелли
Скорбь сатаны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая