Мария Корелли

Скорбь Сатаны

Maria Corelli

THE SORROWS OF SATAN

© В. Чарный., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

I

Известно ли вам, что значит быть бедным? Не кичиться бедностью, подобно тому, кто имеет свои пять-шесть тысяч годового дохода, и все же клянется, что едва сводит концы с концами, но быть действительно бедным – всецело, мучительно, безобразно бедным позорной, убогой, ничтожной бедностью? Бедностью, что вынуждает носить одно и то же платье, покуда оно совершенно не износится – той, что лишает вас свежего белья, когда услуги прачки непомерно дороги, что лишает вас самоуважения, заставляя стыдливо красться вдоль улиц, когда бы вы могли гордо шагать по ним в кругу друзей – я говорю о бедности такого рода. Это сокрушительное проклятие, погребающее благородные стремления под тяжестью низменных забот; это нравственная язва, прободающая сердце благонамеренного человеческого существа, делая его завистливым и злонравным, рождая в нем желание взяться за динамит. Когда он видит жирную, праздную светскую даму, что проезжает мимо в своем роскошном экипаже, лениво развалясь на сиденье, видит ее лицо, испещренное багрово-красными пятнами, следами непомерного обжорства, – когда наблюдает, как безмозглый, утонченный модник курит и предается безделью в парке, как если бы весь мир с его миллионами честных тружеников были созданы лишь для беспечных развлечений так называемого «высшего общества» – вся его благая кровь обращается желчью, и страдающий дух восстает с мятежным воплем: «Почему же, во имя всего святого, все так несправедливо? Почему карманы никчемного бездельника полны золота лишь благодаря случаю и праву наследования, а я, трудящийся в поте лица от зари до полуночи, едва могу наскрести на сытный обед?»

И в самом деле, почему? Почему грешники цветут, подобно благородному лавру? Я часто размышлял над этим. Однако теперь я думаю, что способен ответить на этот вопрос, основываясь на собственном опыте. И каком опыте! Кто мне поверит? Кто поверит, что столь необычная и умопомрачающая доля выпала простому смертному? Никто. И все же это правда – и более правдиво, чем многое из того, что зовется истинным. Более того, мне известно, что многие испытывают злоключения, подобные моим, подпав под то же самое влияние, возможно, иногда в их сознании мелькает мысль о том, что они погрязли во грехе, но воля их слишком слаба, чтобы разорвать ту сеть, в которую они попались добровольно. Усвоят ли они урок, преподанный мне? Пройдут ли столь же горестную школу под оком столь же грозного надзирателя? Смогут ли постичь, как я, неволей – всеми фибрами моего умственного восприятия – необъятный, неделимый, деятельный Разум, что трудится беспрестанно, хоть и безмолвно, бесконечного во времени, безусловно существующего Бога? Если случится так, тьма их сомнений рассеется, и вся мнимая мирская несправедливость обернется чистой воды беспристрастностью. Но пишу я без надежды в чем-либо убедить или просветить своих современников. Мне слишком хорошо известно, сколь они строптивы – судить об этом я могу по себе. В том, как горделиво я когда-то верил в себя, меня не превзошел ни один из людей на всем земном шаре. И я отдаю себе отчет в том, что остальные находятся в схожем положении. Я всего лишь желаю изложить здесь события своего жизненного пути в том порядке, в котором они сменяли друг друга, предоставив более смелым умам рассуждать о загадках человеческого существования сообразно их силам.

Стояла жестокая зима, которую еще долго будут вспоминать как одну из самых суровых в этих широтах, когда великая волна холодов захлестнула не только славный британский архипелаг, но и всю Европу, а я, Джеффри Темпест, один во всем Лондоне умирал от голода. В наши дни голодный человек редко у кого вызывает заслуженное сострадание – столь редки те, что могут в него поверить. Достойные люди, те, что только что наелись до отвала, больше всех прочих проявляют недоверие, а кое у кого из них рассказы о том, что где-то голодают люди и вовсе вызывают улыбку, словно являются обыденными послеобеденными анекдотами. Или, с раздражающей рассеянностью, столь характерной для великосветской публики, что, задавая вопрос, не дожидается, пока на него ответят, или не понимает услышанного, для сытно отобедавших, которые, услышав, что кто-то умирает от голода, лениво бормочут: «Какой ужас!», и возвращаются к обсуждению последних веяний моды, чтобы убить время, иначе время убьет их абсолютной скукой. Сам факт того, что кто-то голоден, звучит грубо, плебейски, и о нем не упоминают в приличном обществе, где каждый всегда ест больше, чем ему требуется. Однако в те дни, о которых я говорю, мне, с некоторых пор ставшему объектом всеобщей зависти, слишком хорошо был ясен жестокий смысл слова «голод» – грызущая боль, тошнотворная слабость, безжизненное оцепенение, неутолимая животная потребность в одной лишь пище; все эти чувства в достаточной мере страшат тех, кто по несчастью испытывает их каждый день, но если они причиняют страдания тем, кто вскормлен в неге и воспитан в манере, присущей джентльмену – Боже упаси! – их боль куда сильнее. Я чувствовал, что не заслуживал тех несчастий, что на меня обрушились. Я трудился, не жалея сил. С тех пор, как умер мой отец и я обнаружил, что все состояние, которое, как я полагал, унаследую от него, до последнего пенни достанется сонмищу кредиторов, и от всего нашего дома и имения мне останется лишь украшенный камнями миниатюрный портрет матери, отдавшей свою жизнь, чтобы я появился на свет, – с тех самых пор я работал не покладая рук, от зари до заката. В своем университетском образовании я избрал единственную стезю, для которой, как мне казалось, я был пригоден – литературную. Я пытался устроиться почти в каждое лондонское издание – многие мне отказали, иные дали испытательный срок, но ни одно не платило на постоянной основе. Каждый, кто стремится превратить свой мозг и свое перо в источники постоянного дохода, в начале пути удостаивается участи изгоя. Он никому не нужен; его все презирают. Над его потугами потешаются, рукописи швыряют ему в лицо, не читая их, и он вызывает у всех столько же интереса, сколько убийца, сидящий в камере смертников. Убийца хотя бы накормлен и одет – его навещает достойный священник, и даже тюремщик иногда снисходит до того, чтобы перекинуться с ним в карты. Но человек, наделенный даром мыслить оригинально и выражать эти мысли, для всех облеченных властью куда хуже самого отпетого негодяя, и все чинуши едины в своем стремлении растоптать его при любой возможности. В мрачном молчании я сносил пинки с тычками и продолжал жить дальше – не из любви к жизни, но лишь потому, что презирал трусливое насилие над самим собой. Я был достаточно молод и не так легко расставался с надеждой – призрачной надеждой на то, что придет и моя очередь – быть может, вечно вращающееся колесо фортуны вознесет меня наверх так же, как перемалывает сейчас, едва способного влачить свое жалкое существование – хотя дни мои сменяли друг друга, ничего не менялось. Почти шесть месяцев я работал в должности рецензента в одном известном литературно-художественном журнале. Мне присылали по тридцать романов в неделю для «критики» – я взял привычку наскоро пролистывать восемь или десять из них, писать разгромный обзор на эти случайно выбранные романы, а оставшиеся вообще не удостаивал вниманием. Я обнаружил, что подобный образ действий считался разумным, и какое-то время редактор, щедро плативший мне по пятнадцать шиллингов в неделю, был мною доволен. Но меня сгубил единственный случай, когда, пойдя против собственных правил, я тепло отозвался об одном произведении, сообразно совести сочтя его оригинальным и превосходно написанным. Его автор оказался заклятым врагом владельца журнала, и, к несчастью для меня, мой хвалебный отзыв опубликовали; так взаимная вражда пересилила правый суд, и я был незамедлительно уволен.

После этого я влачил довольно жалкое существование; мне перепадала кое-какая халтура из ежедневных газет, меня кормили обещаниями, которые никто не собирался сдерживать, пока той самой зимой, в январе, я не остался без единого пенни, на пороге голодной смерти, к тому же задолжав месячную оплату за убогую квартирку в переулке недалеко от Британского музея. Весь день я устало таскался из газеты в газету в поисках работы, и везде меня ждал отказ. Все возможные должности были заняты. Также я безуспешно пытался пристроить собственную рукопись – художественный роман, по моему мнению, вполне достойный; но все рецензенты в издательствах сочли его никуда не годным. Как я узнал позже, все эти «рецензенты» по большей части сами являлись романистами; в свободное время они читали чужие произведения и оценивали их. Подобное положение дел казалось мне несправедливым; я всегда полагал, что оно благоприятствует посредственности, подавляя ростки оригинальности. Здравый смысл подсказывает, что писатель-рецензент, занимающий определенное место в литературной среде, скорее станет продвигать авторов-однодневок, нежели тех, что способны потеснить его на этом поприще. Как бы то ни было и сколь порочна ни была сложившаяся система, суждение обо мне и моем литературном детище было крайне предвзятым. Последний из посещенных мною издателей оказался человеком вполне добродушным и не без некоторого сочувствия окинул взглядом мое истрепанное платье и худое лицо.

– Мне жаль, – сказал он, – мне очень жаль, но рецензенты мои высказались единодушно. Из того, что я от них слышал, я заключаю, что вы слишком серьезны. Кроме того, позволили себе несколько саркастических выпадов в сторону общественности. Любезный государь, так не пойдет. Никогда не вините общество – оно покупает книги! Вот если бы вы написали остроумный любовный роман, с пикантными нотками, и даже куда более пикантный, чем дозволено, то угодили бы вкусу современной публики.

– Прошу прощения, – несколько вяло возразил я, – но уверены ли вы в том, что хорошо разбираетесь во вкусах современной публики?

Он улыбнулся мне снисходительной, довольной улыбкой, без сомнения считая, что подобный вопрос я задал исключительно благодаря собственному невежеству.

– Разумеется, я в этом уверен, – ответил он. – В мои обязанности входит знать о потребностях публики так же хорошо, как о содержимом своих карманов. Поймите меня – я не предлагаю вам писать о чем-то совершенно непристойном, оставим это эмансипированным женщинам, – тут он засмеялся – но могу заверить вас в том, что высококлассная художественная проза плохо продается. Прежде всего ее не любят критики. Но и критикам, и общественности придется по вкусу чувственный реалистический роман, написанный лаконичным газетным языком. Литературный, аддисоновский язык – это ошибка.

– Значит, по-вашему, я и сам – ошибка, – проговорил я, натянуто улыбаясь. – В любом случае, если вы действительно говорите правду, мне стоит отложить перо и попробовать свои силы в ином ремесле. Я достаточно старомоден, чтобы считать профессию литератора достойнейшей из возможных, и мне не по пути с теми, кто сознательно способствует ее разложению.

Он бросил на меня косой взгляд, в котором мелькнули недоверие и пренебрежение.

– Так-так! – воскликнул он. – Вижу, есть в вас нечто донкихотское. Ничего, это пройдет. Не желаете ли отужинать сегодня в моем клубе?

На его предложение я, нимало не раздумывая, ответил отказом. Я видел, что ему известно, в каком бедственном положении я нахожусь, и моя гордость – или тщеславие, если угодно – поспешно пришли на выручку. Я торопливо пожелал ему всего хорошего и ретировался в свою квартиру, прихватив отвергнутую рукопись. По прибытии, едва я ступил на лестницу, мне встретилась хозяйка, спросившая, «не соблаговолю ли я уладить дела» на следующий день. Бедняжка обратилась ко мне учтиво, и не без некоторой сочувственной робости. Столь явное проявление жалости с ее стороны наполнило мою душу желчью так же, как предложение издателя накормить меня ужином уязвило мою гордость – и с совершенно нахальной уверенностью я немедленно пообещал принести ей деньги в удобное для нее время, хоть и не имел ни малейшего представления о том, где и как раздобуду требуемую сумму. Расставшись с ней, я закрылся у себя в комнате, швырнув бесполезную рукопись на пол, бросился в кресло и крепко выругался. Ругань придала мне бодрости, и это казалось мне естественным – хотя от недоедания я порядком ослаб, но все же не настолько, чтобы лить слезы – и бранные слова приносили мне такое же облегчение, какое, я полагаю, испытывает взволнованная женщина, разражаясь плачем. Сраженный отчаянием, я не мог ни плакать, ни взывать к Богу. Откровенно говоря, в бога я вовсе не верил – тогда не верил. Я был самодостаточным смертным, презиравшим дряхлые суеверия так называемой религии. Разумеется, воспитан я был в духе христианства, но в моих глазах вера утратила всяческую пользу, стоило мне осознать абсолютную неэффективность христианских священников в решении насущных жизненных вопросов. Душа моя без руля и ветрил неслась среди хаоса, разум тяготил груз мыслей и честолюбия, а тело бедствовало. Положение мое было отчаянным – и сам я пребывал в отчаянии. Если благие и падшие ангелы играли в кости и победившему доставалась человеческая душа, то в этот самый миг кто-то из них делал решающий бросок ради моей собственной. И все-таки, несмотря на все это, я чувствовал, что сделал все, что было в моих силах. Меня загнали в угол мои современники, теснили, не давая жить, но я боролся, как только мог. Я трудился честно, терпеливо – и бесцельно. Я знал негодяев, что получали кучу денег, и жуликов, что сколотили целое состояние. Они благоденствовали, и это, по-видимому, служило доказательством того, что честность все же не являлась лучшей политикой. Что же мне оставалось делать? Как мог я ступить на путь иезуита, злодействуя ради собственной выгоды? Такие отрешенные мысли мелькали в моей голове, если только эту отупелую блажь можно было назвать мыслями.

Ночь была невероятно холодной. Мои руки совсем онемели, и я пытался отогреть их при помощи масляной лампы, которой хозяйка все еще разрешала пользоваться, несмотря на долги. Тут я заметил три письма на столе – одно в длинном синем конверте, видимо, повестка в суд или уведомление о возврате моей рукописи; на другом была марка Мельбурнского почтамта; третий конверт был плотным, квадратным, с красно-золотой короной на обороте. Я равнодушно перевернул их, выбрав то, что пришло из Австралии, и взвесил его на ладони, прежде чем открыть. Я знал, от кого оно, и рассеянно думал о том, какие вести в нем заключались. Несколько месяцев назад я подробно рассказал о своих трудностях и растущих долгах старому приятелю из колледжа, что счел маленькую Англию недостойной своих амбиций, и отплыл навстречу огромному новому миру, намереваясь заняться золотодобычей. Дела у него, как я понял, шли хорошо, а положение его было весьма прочным, и я отважился прямо попросить у него пятьдесят фунтов взаймы. Без сомнений, передо мной был его ответ, и я помедлил, прежде чем вскрыть печать.

– Конечно, меня ждет отказ, – проговорил я вполголоса. – Каким бы добрым ни был друг, если просить у него денег, он вскоре очерствеет. Он рассыплется в сожалениях, скажет, что дела идут скверно и времена нынче дурные, в надежде, что я вскоре найду выход сам. Я уже слышал подобное. В конечном счете, стоит ли мне надеяться на то, что он отличается от всех прочих? Ведь нас ничего не связывает, кроме дружеских дней, проведенных в стенах Оксфорда.

С этими словами у меня вырвался невольный вздох, и на мгновение туман застил мои глаза. Я снова увидел башни безмятежного колледжа Модлин, тени благородных зеленых деревьев на дорожках университетского городка, где мы – я и человек, чье письмо я сжимал в руке, – прогуливались в дни беззаботной юности и мечтали о том, что нам, двум гениям, суждено возродить духовность этого мира. Мы любили классиков – нас переполняли строки Гомера, мысли и максимы бессмертных греков и латинян, и я искренне считаю, что в те дни мечтаний мы думали, что и в самих нас есть что-то от героев. Но вскоре мы оказались на арене общества, лишившей нас возвышенных надежд – мы были всего лишь обыкновенными деталями механизма, и ничем иным – однообразная работа и проза повседневной жизни оттеснили Гомера на задний план, и вскоре мы обнаружили, что общество куда больше интересовалось очередным пошлым скандалом, а не трагедиями Софокла или мудростью Платона. Что ж! несомненно, наши мечты о том, что с нашей помощью возможно преобразовать мир, где потерпели поражение Платон и Христос, были глупыми, однако самый закоренелый циник не станет отрицать, что приятно оглянуться на дни минувшей молодости и вспомнить, что хотя бы тогда, возможно в последний раз в жизни, он был полон благородных побуждений.

Лампа горела все хуже, и мне пришлось подровнять фитиль перед тем, как снова приняться за чтение. В соседней комнате кто-то играл на скрипке, и играл хорошо. Смычок извлекал ноты нежно, и в то же время с некоторой живостью, и я слушал, испытывая смутное удовольствие. От голода я так ослаб, что был почти безразличен ко всему вокруг, балансируя на грани оцепенения, и пронзительная сладость музыки, взывающей к чувственной и эстетической сторонам моей натуры, на миг пересилила животный инстинкт.

– Вот так! – пробормотал я, обращаясь к незримому музыканту. – Ты упражняешься, пиликаешь на своей скрипке, и за это, несомненно, получаешь жалкие гроши, на которые едва можно протянуть. Быть может, ты, бедняга, играешь в каком-то дешевом оркестрике, а может, даже на улицах, и голодаешь здесь, в квартале, где живет элита, не смея надеяться, что обретешь популярность и склонишь колено перед его величеством – а если у тебя и была такая надежда, она безнадежно утрачена. Играй, мой друг, играй! Твоя музыка приятна слуху и кажется, ты счастлив. Правда ли это? Или ты, как и я, стремительно катишься на дно?

Скрипка звучала тише, прежняя мелодия сменилась печальной, и ей вторили градины, бившиеся в ставни. Порывистый ветер свистел под дверью, завывал в дымоходе – холодный, будто касание смерти, настойчивый, как нож, пронзающий плоть. Я задрожал, склонился над чадившей лампой, приготовившись узнать, что за новости пришли из Австралии. Едва я открыл конверт, на стол упал вексель на пятьдесят фунтов, которые я мог получить в одном известном лондонском банке. Сердце мое встрепенулось от облегчения и благодарности.

– Джек, старина, как я ошибся в тебе! – воскликнул я. – Выходит, сердце у тебя доброе.

И я, глубоко тронутый тем, с какой легкостью мой друг проявил щедрость, жадно принялся за чтение. Письмо было недлинным; очевидно, писалось оно в спешке.

«Дорогой Джефф!

Мне жаль слышать, что ты в столь тяжелом положении; это напрямую говорит о том, какого сорта дурни по-прежнему преуспевают в Лондоне, пока такой способный человек, как ты, тщетно пытается найти себе место в литературном мире и добиться признания. Думаю, что все дело тут в связях, а деньги – единственное, что влияет на ход любого дела. Вот пятьдесят фунтов, о которых ты просил, пожалуйста, – и не спеши мне их возвращать. В этом году я окажу тебе еще одну услугу, и пошлю к тебе друга – настоящего друга, без обмана! С собой у него будет рекомендательное письмо от меня, и между нами говоря, старина, для тебя нет ничего лучше, чем препоручить ему себя и свои литературные дела. Он знает всех, всю хитрость издательского дела, всю шайку газетчиков. Кроме того, он ярый филантроп, и особенно приятно ему общество духовенства. Ты скажешь, что это довольно странная наклонность, но он откровенно признался мне, что причина столь причудливой симпатии кроется в его несметном богатстве: он попросту не представляет, что делать со всеми своими деньгами, а достопочтенное духовенство всегда готово подсказать ему, как ими распорядиться. Ему доставляет удовольствие сознавать, что в какой-либо части света его деньги и влиятельность (а он весьма влиятелен) приносят кому-либо пользу. Он помог мне выпутаться из весьма затруднительного положения, и я очень многим ему обязан. Я рассказал ему о тебе все – что ты умен, что тебя высоко ценили в нашей старой доброй альма-матер, и он пообещал, что окажет тебе услугу. Он волен делать все, что ему заблагорассудится; вполне закономерно, учитывая, что все моральные устои, вся цивилизация и все прочее подвластны силе денег – а его средства кажутся неисчерпаемыми. Воспользуйся его услугами, так как он охотно готов предоставить их, а затем напиши мне и дай знать, как у тебя дела. Не беспокойся о пятидесяти фунтах, пока не почувствуешь, что постигшие тебя невзгоды остались позади.

Преданный тебе Боффлз».

Я рассмеялся, увидев нелепую подпись, хотя в глазах моих, кажется, стояли слезы. «Боффлз» – так окрестили моего друга товарищи по колледжу, и ни я, ни он не помнили, откуда пошло это прозвище. Никто, кроме преподавателей, не называл его Джоном Кэррингтоном – для всех он был просто Боффлз, и даже сейчас все его близкие друзья звали его только так. Я распрямился, отложив его письмо и вексель на пятьдесят фунтов, сиюминутно, вскользь подумав о том, что представлял собой этот «филантроп», не представлявший, как можно распорядиться собственными деньгами, и обратил внимание на два оставшихся письма, успокоенный мыслью о том, что завтра смогу выплатить долг хозяйке, как и обещал. Кроме того, я мог заказать себе ужин и разжечь огонь в камине, чтобы оживить свою холодную комнату. Однако перед тем как удовлетворить свои насущные потребности, я вскрыл длинный синий конверт, возможно, грозивший мне судебным разбирательством, и, развернув сложенный лист бумаги, изумленно уставился на него. Что все это значило? Буквы плясали перед глазами – озадаченный, растерянный, я перечитывал строчки снова и снова, не понимая их смысла. И вдруг, словно пораженный молнией, я вмиг осознал, что они значат… нет, нет, невозможно! Разве может фортуна быть столь безумной? Что за дикий каприз, что за чудовищная шутка? Наверняка это чей-то бездушный розыгрыш, и все же, даже если это так, следует признать, что все исполнено весьма искусно! И даже скреплено законной печатью! Честное слово, я готов был поклясться всеми фантастическими, невероятными сущностями, что правят человеческими судьбами, – вести доподлинно были благими!

II

Не без усилий приведя в порядок мысли, я не спеша перечитал каждое слово, отчего мое изумление лишь возросло. Сходил ли я с ума, или меня лихорадило? Разве могли эти ошеломительные, умопомрачительные сведения действительно быть правдой? Так как – если и впрямь это правда, милосердный боже! – от одной лишь мысли об этом кружилась голова, и лишь усилием воли я сумел удержаться на ногах, несмотря на столь внезапный, исступленный восторг. Если это было правдой – о, тогда весь мир был бы у моих ног! – из нищего я превратился бы в царя, я стал бы тем, кем только пожелаю! Письмо – чудесное письмо было заверено печатью известной лондонской юридической фирмы, и в нем скупо и четко говорилось, что живший в Южной Америке дальний родственник моего отца, о котором я в последний раз слышал еще будучи ребенком, внезапно скончался, и я был его единственным наследником.

«Недвижимость и прочее имущество оцениваются приблизительно в пять миллионов фунтов стерлингов, и мы будем признательны, если в любой удобный для вас день на этой неделе вы сможете посетить нас с тем, чтобы уладить все необходимые формальности. Большая часть средств хранится в Банке Англии; кроме того, существенный капитал вложен в ценные государственные бумаги Франции. Остальные детали мы предпочли бы обсудить с вами лично, не в переписке. Надеемся, что вы незамедлительно с нами свяжетесь, ваши покорные слуги…»

Пять миллионов!.. Я, голодный литературный поденщик – без друзей, без надежд, отчаявшийся пристроиться в самую паршивую газетенку – обладатель более пяти миллионов фунтов стерлингов! Я попытался принять этот поразительный факт – очевидно, что это был факт – и не смог. Все это казалось мне диким наваждением, порождением смутного дурмана в моей голове, причиной которого был голод. Я уставился на свою комнату: дрянное, жалкое убранство, погасший камин, замызганная лампа, низенькая кровать – свидетельство нужды и нищеты, куда ни глянь, и тогда разительный контраст между окружавшей меня бедностью и тем, что я только что узнал, потряс меня до основания, так как я никогда не слышал и не мог вообразить себе ничего более нелепого и абсурдного; вслед за тем я расхохотался.

– Что за каприз безумной фортуны! – вскричал я. – Разве можно представить подобное? Господи Боже! Чтобы мне, именно мне среди всех прочих улыбнулась удача? Ей-богу, не пройдет и нескольких месяцев, как все это общество волчком завертится на моей ладони!

И я снова захохотал во весь голос; так же громко, как незадолго до того изрыгал проклятия, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. И кто-то захохотал в ответ – казалось, что мне вторило эхо. Я осекся, вздрогнув от неожиданности, и прислушался. Снаружи лил дождь, и ветер визжал, словно сварливая карга; скрипач по соседству играл виртуозный пассаж; никаких иных звуков я не услышал. И все же я мог поклясться, что слышал чей-то утробный смех за своей спиной.

– Должно быть, мне это показалось, – пробормотал я, подкрутив фитиль так, чтобы в комнате стало светлее. – Наверное, я перенервничал – ничего удивительного! Бедняга Боффлз, мой старый добрый друг! – продолжал я говорить сам с собой, вспоминая посланные им пятьдесят фунтов, всего лишь несколько минут назад казавшиеся мне даром свыше. – Какой сюрприз ожидает тебя! Свои деньги ты получишь назад так же быстро, как их отправил, и я добавлю еще пятьдесят фунтов сверху за твою щедрость. Что же до того мецената, посланного тобой, чтобы помочь мне преодолеть мои невзгоды, может, этот джентльмен и вправду славный малый, но в этот раз он явно окажется не в своей тарелке. Я не нуждаюсь ни в помощи, ни в советах, ни в покровительстве – все это я могу купить! Титулы, почести, блага – купить можно все; любовь, дружба, положение – все продается в этот великолепный век коммерции и принадлежит тому, кто заявит самую высокую ставку! Клянусь своей душой! этому богатому филантропу придется постараться, если он захочет со мной соперничать! Уверен, что у него вряд ли найдется пять миллионов, чтобы пустить их на ветер! А теперь пора поужинать – прежде, чем я обзаведусь наличными, придется пожить в долг, но нет ни единой причины, по которой я не должен тотчас оставить эту убогую дыру и отправиться в один из лучших отелей, чтобы кутнуть на славу!

Подстегиваемый волнением и радостью, я готов был уже покинуть комнату, но свежий, яростный порыв ветра выбросил тучу сажи из каминной трубы, и та осела на моей позабытой рукописи, в отчаянии брошенной на пол. Я поспешно поднял ее, стряхнув зловонные хлопья, и подумал о том, что теперь будет с ней, когда я сам могу опубликовать ее, и не только опубликовать, но и сделать рекламу, продвинуть ее всеми возможными искусными, ненавязчивыми способами, известными лишь узкому кругу посвященных. Я улыбнулся при мысли о том, как отомщу всем, кто издевался надо мной, пренебрегая моими трудами, – как задрожат они теперь! как будут ползать у моих ног, точно побитые псы, скуля и раболепствуя! Каждая упрямая, гордая голова склонится передо мной; так думал я тогда, ведь сила денег всепобеждающа, лишь когда ее направляет разум. Разум и деньги способны менять мир – без денег разум крайне редко справляется в одиночку, и об этом весомом и доказанном факте должны помнить те, у кого нет мозгов!

Полный честолюбивых мыслей, я то и дело слышал неистовую скрипку, звучавшую по соседству – ее болезненные рыдания тотчас сменялись заливистым, беззаботным смехом взбалмошной девицы; и тут я вспомнил, что так и не открыл третье письмо с красно-золотой короной, которое я с самого начала едва удостоил вниманием. Я поднял его, перевернул, и мои пальцы со странной неохотой разорвали плотный конверт. Достав столь же плотный небольшой лист бумаги с такой же короной, я прочел следующие строки, написанные удивительно четким, убористым, изящным почерком:

«Милостивый государь!

Я – податель рекомендательного письма от вашего товарища по колледжу, господина Джона Кэррингтона, ныне проживающего в Мельбурне, соблаговолившего предоставить мне возможность завести знакомство с тем, кто, согласно моему разумению, обладает исключительным литературным дарованием. Я навещу вас этим вечером между восемью и девятью часами, и рассчитываю, что вы окажетесь дома и не будете заняты. К письму я прилагаю свою визитную карточку, свой адрес, а также прошу меня дождаться.

С совершеннейшим почтением,

Лучо Риманез».

Упомянутая визитка упала на стол, едва я закончил чтение. На ней была та же искусная корона и подпись:

«Князь Лучо Риманез»,

а внизу карандашом приписан адрес: «Гранд-Отель».

Я перечитал письмо – язык его был достаточно строгим, ясным и учтивым. В нем не было ничего примечательного – совершенно ничего, и все же мне казалось, что оно обременено неким скрытым смыслом. Не могу сказать, почему. Мое внимание странным образом приковывал характерный, отчетливый почерк, и я вообразил, что автор письма должен прийтись мне по душе. Как бушевал ветер! и как завывала скрипка в соседней комнате, словно мятущийся дух позабытого музыканта под пыткой! Кружилась голова, щемило сердце, и капли дождя снаружи отдавались в ушах, словно шаги шпиона, что следил за каждым моим движением. Я ощущал раздражение, беспокойство – предчувствие зла застило яркие мысли о внезапно постигшей меня удаче. Вдруг я испытал острый приступ стыда – этот чужеземный князь, если, конечно, он на самом деле является таковым, собирался навестить меня – меня, в одночасье ставшего миллионером – в моем нынешнем презренном жилище. Я еще не успел коснуться своих богатств, но уже запятнал себя жалким, пошлым притворством, будто я никогда не был беден, и сейчас всего лишь смутился перед лицом небольших временных затруднений! Если бы у меня было хотя бы полшиллинга (а у меня его не было), я бы отправил нарочного к моему гостю с просьбой отложить визит.

– В любом случае, – вновь заговорил я, обращаясь к самому себе посреди пустой комнаты, где слышались отзвуки бушующей грозы, – я не стану принимать его сегодня. Сейчас я уйду, не оставив записки, и если он явится, то подумает, что я еще не получал его письма. Я могу назначить ему встречу, когда переселюсь на квартиру получше, и буду одет, как подобает моему положению, а сейчас нет ничего проще, чем избежать встречи с этим потенциальным благодетелем.

С этими словами мерцавшая лампа печально захрипела и погасла, и я остался в кромешной тьме. Выругавшись самым непочтительным образом, я принялся шарить по комнате в попытке найти спички или хотя бы пальто и шляпу, и все еще был занят бесплодными, досадными поисками, когда услышал цокот копыт: под моим окном резко остановилась лошадь. Кругом был мрак; я замер, прислушиваясь. Внизу послышалось какое-то движение, затем с боязливой учтивостью заговорила хозяйка, и звуки ее голоса переплетались с иным, звучным мужским голосом, затем кто-то уверенным, ровным шагом стал подниматься по лестнице на мой этаж.

– Вот же дьявол! – сердито пробормотал я. – Как изменчива удача – явился тот, кого мне не хочется видеть!

III

Открылась дверь, и в плотной тьме, окутавшей меня, я мог различить лишь высокую тень, стоявшую на пороге. Я хорошо помню, какое необычное любопытство пробудилось во мне при виде этой расплывчатой фигуры, в которой с первого взгляда угадывалась статность и представительность манер – и было оно столь сильным, что я едва расслышал, как хозяйка сказала: «Сэр, к вам явился этот джентльмен», – и ее слова тут же сменились неодобрительным бормотанием, стоило ей увидеть погруженную во мрак комнату. «Ну конечно, должно быть, лампа погасла!» – воскликнула она, и, обращаясь к гостю, добавила: «Сэр, боюсь, что мистера Темпеста здесь все же нет, хотя я уверена, что видела его полчаса назад. Если вы подождете здесь минутку, я принесу огня и посмотрю, не оставил ли он записки на столе».

Она поспешно удалилась, и хотя я знал, что должен поприветствовать вошедшего, необычайная, необъяснимая порочная причуда заставляла меня молчать, не обнаруживая своего присутствия. Тем временем высокий незнакомец сделал шаг или два, и звучный голос с нотками иронической веселости назвал мое имя:

– Джеффри Темпест, вы здесь?

Почему я не мог ответить? Странное, неестественное упрямство сковало мой язык, и, скрытый во мраке своего жалкого прибежища, я продолжал хранить молчание. Величественная фигура приблизилась, вдруг нависнув надо мной, и гость вновь воззвал ко мне:

– Джеффри Темпест, здесь ли вы?

Стыд охватил меня, и я больше не мог сдерживаться – приложив немало усилий, чтобы разрушить это удивительное заклятие немоты, поразившей меня, словно труса, прячущегося в тени, я смело шагнул вперед, навстречу гостю.

– Да, я здесь. И стыжусь того, что мне приходится встречать вас вот так. Вы, разумеется, князь Риманез – я только что прочел ваше письмо, уведомившее меня о вашем визите, но надеялся, что хозяйка, увидев, что в комнате темно, подумает, что меня здесь нет, и проводит вас к выходу. Видите, я абсолютно честен с вами!

– Вы и в самом деле говорите правду! – ответил незнакомец, и в голосе его все так же звенела серебром скрытая насмешка. – Вы так честны со мной, что понять вас несложно. Без лишних слов, без лишней вежливости вы отказываетесь принять меня; вы вообще не хотели, чтобы я приходил!

Столь открытое изъяснение моего умонастроения прозвучало так бесцеремонно, что я в спешке принялся отрицать это, хотя знал, что так и было. Правда, даже пустячная, всегда неприятна!

– Прошу вас, не считайте меня столь неучтивым. На самом деле я ознакомился с вашим письмом всего несколько минут назад, и до того, как сумел сделать хоть какие-то распоряжения, чтобы принять вас как подобает, лампа погасла, и вот я вынужден встретить вас в полной темноте, где даже руки друг другу не подать.

– А если попробовать? – спросил мой гость, и голос его внезапно смягчился, что придавало ему еще большую привлекательность. – Вот моя рука – и если вы ищете моей дружбы, наши руки встретятся – на ощупь, вслепую!

Я сразу протянул ему руку, и немедленно ощутил касание его теплой ладони, несколько властно сжавшей мою. В тот же миг комнату озарила вспышка света: вошла хозяйка, державшая в руках зажженную лампу, которую звала «своей лучшей», и поставила ее на стол. Кажется, у нее вырвался удивленный возглас при виде меня – что бы она ни сказала, я был слишком поглощен и очарован внешностью мужчины, в чьей длинной, изящной руке все еще покоилась моя. Я вполне высокого роста, но он был на полголовы выше, если не более того, и, рассмотрев его как следует, я подумал, что никогда еще не видел подобного сочетания красоты и интеллектуальности в облике любого из живущих. Превосходно очерченное лицо благородно возвышалось над плечами, достойными самого Геркулеса – овал его был идеален, необычайно бледен, и на нем ярко сияли большие черные глаза, взгляд которых загадочным образом полнился и веселостью, и болью. Но самым впечатляющим в его лице был рот – безупречная линия губ, красивых, но крепко сжатых, выдающихся, не слишком маленьких, так что в лице его не было ни капли женственности; также я отметил, что в покое они выражали горечь, надменность, даже жестокость. Но лишь только тень улыбки мелькала на них – и казалось, что они свидетельствовали или могли говорить о чем-то неуловимом, о страсти, у которой нет имени, и я мгновенно поймал себя на вспыхнувшей, как молния, мысли – что же за тайна скрывалась за этим? Единым взглядом я охватил весь облик моего нового знакомого, в высшей степени располагавший к себе, и когда его крепкая рука выпустила мою, я почувствовал, будто знаю его всю свою жизнь! И теперь, стоя лицом к лицу, при свете яркой лампы, я вспомнил, при каких условиях мы встретились – убогая холодная комнатенка, погасший огонь, пятна сажи на почти голом полу, моя изношенная одежда, мой плачевный вид – чего стоили они в сравнении с моим царственным гостем, о богатстве которого красноречиво говорили великолепные русские соболя на его длинной шубе, которую он расстегнул небрежным, величественным жестом, оценивающе разглядывая меня.

– Знаю, что явился в неурочный час, – проговорил он, – но я всегда поступаю так! Такова моя злосчастная судьба. Люди благородных кровей никогда не являются туда, где их не ждут – боюсь, что здесь мои манеры оставляют желать лучшего. Если можете, простите меня, и прочтите вот это, – и он протянул мне письмо, написанное знакомой рукой моего друга Кэррингтона. – И позвольте присесть, пока читаете его рекомендации.

Он пододвинул стул, усевшись на него. Я продолжал дивиться его прекрасному лицу и непринужденной позе.

– В рекомендациях нет необходимости, – сказал я со всей сердечностью, которую ощущал, – я уже получил письмо от Кэррингтона, где он отзывался о вас наипочтительнейшим образом. Но дело в том… что ж, князь, прошу простить, если я вызываю впечатление неловкости и смущения, но я ожидал увидеть перед собой глубокого старика…

И я осекся, действительно смутившись под взглядом пытливых сияющих глаз, словно пригвоздившим меня к месту.

– Милостивый государь, в нынешнем свете старости нет места! – беспечно заявил он. – Даже бабушки с дедушками в свои пятьдесят резвятся так, как не резвились в пятнадцать. О возрасте в приличном обществе не говорят – это признак дурных манер, это неприлично. А неприличные вещи не обсуждают – само понятие возраста стало неприличным. Таким образом, в беседах об этом не упоминают. Говорите, вы ожидали увидеть перед собой старика? Что ж, не стану вас разочаровывать – я и в самом деле стар. В сущности, вы понятия не имеете, насколько я стар!

Нелепость этих слов рассмешила меня.

– Но вы куда моложе меня, – возразил я, – и даже если это не так, то выглядите намного моложе своих лет.

– О, впечатления обманчивы! – весело подхватил он. – Совсем как некоторые из салонных красавиц, что считаются прекраснейшими из женщин, я куда более зрелый, чем кажусь. Но прочтите же то письмо, что я вам передал – тогда я буду спокоен.

Желая искупить вежливостью собственную грубость, я поступил так, как он просил, открыл письмо и прочел следующее:

«Дорогой Джеффри!

Податель сего, князь Риманез – весьма выдающийся ученый и дворянин, являющийся потомком одного из старейших семейств во всей Европе, а может быть, и в целом мире. Тебе, как исследователю и любителю истории Древнего мира, будет интересно узнать, что предки его были халдейскими князьями, впоследствии основавшимися в Тире, откуда они переселились в Этрурию, где жили много веков, и последний потомок этого рода – человек весьма одаренный и добросердечный, а также мой добрый друг, коего я имею честь препоручить тебе с наилучшими пожеланиями. В силу некоторых тревожных и неодолимых обстоятельств он был изгнан из родного края и вынужден расстаться с большей частью всего, что имел, и в значительной мере он превратился в скитальца, который немало странствовал и многое повидал, а потому очень хорошо разбирается в людях и жизни. Он поэт и музыкант, причем исключительного дарования, и хотя искусством он занимается исключительно ради собственного развлечения, полагаю, ты сочтешь его практические познания в области литературы чрезвычайно полезными на твоем нелегком пути. Должен также упомянуть, что во всем, что касается наук, познания его неограниченны. Дорогой Джеффри, я желаю вам стать сердечными друзьями.

Искренне твой Джон Кэррингтон».

Очевидно, в этот раз автор решил не подписываться своей кличкой «Боффлз», и я по какой-то глупой причине огорчился, не увидев ее. Письмо вышло каким-то казенным, холодным, как будто писалось под диктовку, против воли. Не знаю, почему у меня возникла подобная мысль. Я украдкой взглянул на моего безмолвствующего собеседника – он перехватил мой взгляд, и в ответ посмотрел на меня удивительно спокойно и мрачно. Опасаясь, что он прочел на моем лице тень мелькнувшего недоверия, я поспешно заговорил:

– Князь, благодаря этому письму я испытал еще большую неловкость от того, что встретил вас так неучтиво. Никакие извинения не могут служить оправданием моей грубости, но вряд ли вы способны представить всю глубину моего стыда – и мне все еще стыдно принимать вас в моей жалкой каморке, так как встретиться с вами я желал в совершенно иной обстановке…

Я замолчал, раздосадованный воспоминанием о том, насколько я теперь богат и как разительно мой внешний вид контрастирует с моим богатством. Князь отмахнулся от моих слов легким движением руки.

– К чему стыдиться? – спросил он. – Гордитесь тем, что можете обойтись без всей той пошлости, что присуща роскоши. Гении цветут на чердаках и чахнут во дворцах – разве не так гласит общепринятая теория?

– Полагаю, скорее шаблонная и ошибочная, – ответил я. – Гению полезно было бы иногда бывать во дворцах; обыкновенно он умирает от голода.

– Верно! Но подумайте, сколько глупцов разжиреет, кормясь его мертвой плотью? Такова премудрая воля Провидения, милостивый государь! Шуберта сгубила нужда, но какие состояния сколотили издатели нот на его сочинениях! Таков прекрасный промысел природы – честный люд жертвует собой во имя пропитания негодяев!

Он рассмеялся; я смотрел на него с удивлением. Его замечание было столь близко моим собственным наблюдениям, что я не понимал, шутит он или нет.

– Вы, конечно же, говорите саркастически? – спросил я. – Разве вы в самом деле верите в то, что говорите?

– О, конечно же верю! – ответил он, и глаза его вспыхнули ярко, почти как молния. – Если бы я не верил в плоды собственного опыта, что мне осталось бы тогда? Я всегда знал, почему приходится что-либо делать, как говорится в старой поговорке: «Приходится, когда черт гонит». Не существует ни единого аргумента, способного опровергнуть это утверждение. Дьявол понукает миром, в руке его бич – как ни странно (учитывая, что некоторые ретрограды все еще полагают, будто где-то существует какой-то бог), ему удается править им с невероятной легкостью! – он нахмурился, и на плотно сжатых губах заиграла горькая усмешка, но затем тихо рассмеялся и заговорил вновь: – Но довольно резонерства – нравоучения пагубны для души, как в церкви, так и за ее стенами; каждый, кто обладает разумом, ненавидит, когда ему указывают, кем он может стать, а кем не станет. Я здесь с тем, чтобы стать вашим другом, если вы мне, конечно, позволите, и, дабы положить конец всей этой церемонии, не сопроводите ли вы меня в мой отель, где нас ждет ужин?

В ту минуту я полностью очаровался непринужденностью его манер, его приятным обществом и сладкоголосием; его язвительное чувство юмора было сродни моему, и я чувствовал, что мы хорошо поладим; моя досада от того, что я был застигнут в столь унизительных обстоятельствах, несколько угасла.

– С удовольствием! – ответил я. – Но прежде вы должны позволить мне кое-что пояснить. Вам довелось немало услышать о моем положении из уст моего друга Джона Кэррингтона, а в его письме говорится, что вы прибыли ко мне чистосердечно и по доброй воле. Я признателен вам за столь благородные намерения! Знаю, что вы ожидали встретить опустившегося литератора, выживающего вопреки своим горестям и нищете, и всего пару часов назад ваши ожидания могли полностью оправдаться. Но сейчас дело обстоит иначе – я получил известия, решительным образом влияющие на мое общественное положение, а если точнее, меня ждало ошеломительное, феноменальное открытие…

– Видимо, оно было приятным? – вкрадчиво перебил меня мой собеседник.

Я улыбнулся.

– Судите сами! – и протянул ему письмо юриста, где говорилось о внезапно унаследованном состоянии.

Он быстро пробежал его глазами, затем сложил и вернул мне с учтивым поклоном.

– Полагаю, что вас можно поздравить. И я поздравляю вас. Однако хоть вам и кажется, что эти богатства несметны, я считаю, что эта сумма – сущий вздор. Подобное состояние можно пустить на ветер, промотать лет за восемь, а то и меньше; следовательно, оно ни в коей мере не избавит вас от нужды навсегда. Чтобы быть действительно богатым, в том смысле, в каком я это понимаю, необходимо иметь примерно миллион годового дохода. В этом случае у вас уже будут веские основания надеяться на то, что вы не окончите свои дни в стенах работного дома!

Он засмеялся; я же глупо уставился на него, не зная, что и думать об услышанном: было ли это правдой либо пустым бахвальством? Пять миллионов – сущий вздор! Он продолжал говорить, по-видимому, не замечая, насколько я ошеломлен:

– Друг мой, ненасытная людская жадность никогда не знает меры. Человек всегда жаждет обладать чем-то: не одним, так другим, а пристрастие к удовольствиям зачастую обходится дорого. К примеру, пара премилых безнравственных женщин вскоре растратит ваши пять миллионов на свои побрякушки. Скачки справятся с делом куда быстрее. Нет-нет, вы не богаты, вы все еще бедны – нужда лишь отступила на какое-то время. Должен признаться, что несколько разочарован – явившись к вам в надежде переменить судьбу восходящего гения, я обнаружил, что меня опередили – впрочем, как и всегда! Достойно удивления, но факт: когда бы я ни вознамерился кому-либо помочь, мне всегда мешают! Всегда-то мне приходится несладко!

Он замолчал и поднял голову, прислушиваясь.

– Что это? – спросил он.

– Скрипач в соседней комнате, играет знаменитую Ave Maria, – ответил я.

– Скверно, весьма скверно! – бросил он, презрительно пожав плечами. – Терпеть ненавижу всю эту слащавую, благочестивую чушь. Что ж! вы, будучи миллионером, что вскоре должен превратиться в светского льва, как я надеюсь, не станете отказываться от предложенного ужина? И, если угодно, от последующей поездки в мюзик-холл? Что скажете?

Он сердечно похлопал меня по плечу, заглянув прямо в мои глаза – и его невероятный ясный взгляд, полный скорби и огня, полностью подчинил меня себе. Я даже не пытался противиться необычайному обаянию этого человека, с которым был едва знаком – слишком сильным, слишком приятным было это чувство, чтобы бороться с ним. Я усомнился лишь на мгновение, окинув взглядом свои обноски.

– Из меня выйдет неважный спутник, князь, – ответил я. – Я скорее похож на бродягу, чем на миллионера.

Взглянув на меня, он улыбнулся.

– Клянусь, так и есть! – согласился он. – Но будьте покойны, в этом вы не отличаетесь от иных Крезов. Лишь бедняки и гордецы хлопочут о том, как бы приодеться – они, да в придачу порочные женщины диктуют вкусы в моде. Пальто не по мерке порой украшает плечи премьер-министра, а если вы увидите женщину в дурно скроенном и расцвеченном платье, можете быть уверены, что она благонравна и славится добрыми делами; возможно даже, что перед вами герцогиня. – Он поднялся и накинул свою соболиную шубу.

– Какая разница, что на плечах, если полон кошель? – весело продолжал он. – Как только в прессе напишут, что вы миллионер, можете не сомневаться, что какой-нибудь предприимчивый портной придумает фасон нового пальто «Темпест» из ткани того же цвета, что и ваше нынешнее платье, эстетического зеленоватого цвета с плесенью. Теперь идемте; письмо от вашего юриста, должно быть, разбудило ваш аппетит, иначе ценность его преувеличена, и я хочу, чтобы вы должным образом оценили поданный ужин. Со мной путешествует мой личный повар, и довольно искусный. Кстати, надеюсь, что вы хотя бы не откажете мне в одной маленькой просьбе – когда речь пойдет о правовых вопросах и улаживании формальностей, позволите ли вы мне стать вашим банкиром?

Предложение это прозвучало столь дружелюбно и учтиво, что мне ничего не оставалось, кроме как принять его; таким образом я мог избавить себя от временной путаницы в своих делах. Я поспешно написал пару строчек хозяйке, уведомив ее, что деньги она получит завтра почтовым отправлением, затем засунул единственную принадлежавшую мне вещь, мою рукопись, в карман пальто, затушил лампу и вместе со своим новообретенным другом, явившимся столь внезапно, я навсегда оставил мое унылое обиталище и все, связанное с ним. Тогда я и помыслить не мог, что настанет день, когда я буду вспоминать о тех временах, когда жил в этой захудалой каморке, как о лучших днях своей жизни; когда горькую нужду, что терпел тогда, я буду считать суровым, но богоданным ангелом, что вел меня к высшей благодати; когда отчаянно стану возносить слезные молитвы, желая стать тем, кем был прежде! Я часто задаюсь вопросом: является ли для человека благом то, что будущее сокрыто от него? Ступит ли он на путь зла, зная, к чему тот его приведет? Вопрос этот апокрифичен по своей сути – так или иначе, тогда я был счастлив в своем неведении. Я с радостью оставил унылый дом, где жил так долго и бедствовал в горести, и у меня не хватило бы слов, чтобы описать, какое облегчение я испытал, оставив его позади. Последним, что я слышал, выходя на улицу с моим спутником, был скорбный, заунывный плач мелодии в миноре, похожий на прощальный клич, брошенный мне вслед безвестным, незримым скрипачом.

IV

Снаружи ждал княжеский экипаж, запряженный парой живых черных лошадей с серебряными попонами, поразительных чистокровок, подтанцовывавших и нетерпеливо кусавших мундштуки; завидев своего господина, расторопный лакей распахнул дверцу, коснувшись полей шляпы в знак уважения. Мы забрались внутрь, причем мой спутник настоял на том, чтобы я сел первым, и, опустившись на мягкие подушки, я ощутил вкус роскоши и власти, столь сильный, что мне казалось, будто все мои невзгоды давно остались позади. Во мне боролись чувства голода и счастья, и голова слегка кружилась, как бывает после долгого поста, когда все вокруг теряет отчетливость и кажется нереальным. Я понимал, что, не удовлетворив свои физические потребности и не поправив свое телесное здоровье, не стоит полностью отдаваться мыслям о невероятной удаче, что постигла меня. В тот момент в моей голове царил хаос, в разрозненных мыслях не было никакой ясности; мне казалось, что я вижу фантастический сон, и вскоре должен буду пробудиться. Обрезиненные колеса экипажа бесшумно катились по мостовой, и слышалось только, как лошади идут рысью. Вскоре в полутьме я увидел, что мой новый друг пристально глядит на меня своими блестящими черными глазами.

– Разве вы не чувствуете, что мир уже лежит у ваших ног? – спросил он полушутя, полуиронически. – Словно мяч, готовый для удара. Мир этот просто абсурден, знаете ли; им так легко манипулировать. Во все века мудрецы изо всех сил пытались сделать его менее нелепым, но тщетно, поскольку до сих пор здесь в почете глупость, а не мудрость. Футбольный мяч или даже волан среди прочих миров, который можно отбить куда угодно и как угодно, если ракетка из чистого золота!

– Князь, в ваших словах я слышу ноту горечи, – сказал я в ответ. – Не сомневаюсь в том, что вы хорошо разбираетесь в людях.

– Так и есть, – с нажимом произнес он. – Владения мои весьма обширны.

– Значит ли это, что вы по-прежнему правите ими? – удивленно воскликнул я. – И что титул ваш не только для почета?

– Для вашей аристократии это и есть всего лишь почетный титул, – быстро ответил он. – Когда я говорю, что мои владения обширны, то подразумеваю, что правлю людьми, подчиняющимися власти денег. Разве с этой точки зрения я неправ, называя свои владения огромными? Разве оно не почти безгранично?

– Мне кажется, что вы циник. И все же, верите ли вы в то, что не все можно купить за деньги, к примеру, честь и достоинство?

Он изучающе смотрел на меня, загадочно улыбаясь.

– Полагаю, что честь и достоинство действительно существуют, – ответил он. – Конечно, в таком случае их не купишь. Но опыт говорит о противном – я могу купить все и всегда. Те чувства, что большинство людей зовет честью и достоинством, самые непостоянные из всего, что можно представить; если добавить достаточно денег, не успеешь и глазом моргнуть, как они превратятся в продажность и развращенность. Любопытно, весьма любопытно. Должен признаться, что как-то столкнулся с тем, кого нельзя было купить, но случай был единичным. Быть может, подобное повторится, хотя шансы весьма сомнительны. Что же до меня самого – прошу, не думайте, что я пытаюсь вас одурачить или выдать себя за кого-то, кем не являюсь. Уверяю вас, что я подлинный князь, и подобной родословной не способно похвастаться ни одно из старинных семейств, но владения мои давно раздроблены, а бывшие подданные разбросаны среди народов – анархия, нигилизм, потрясения и политические конфликты в целом вынуждают меня не особо распространяться о своих делах. К счастью, денег у меня с избытком – ими вымощен мой путь. Однажды, когда мы познакомимся поближе, вы узнаете больше об истории моей жизни. Имен у меня множество, и множество титулов, но я предпочитаю обходиться самыми простыми, так как большинство людей не в состоянии выговорить чужеземное имя. Моим близким друзьям свойственно опускать мой титул, и звать меня просто Лучо.

– Это ваше христианское имя?.. – спросил было я, но он резко и гневно оборвал меня.

– Вовсе нет – ни одно из моих имен не связано с крещением. В моем характере нет ничего христианского!

Звучавшее в его голосе раздражение было столь сильным, что я на минуту растерялся, не зная, что и сказать. Наконец, я тихо пробормотал:

– В самом деле?

Он разразился хохотом.

– «В самом деле!» И это все, что вы можете сказать! В самом деле и на самом деле меня крайне раздражает слово «христианский». Не существует ничего подобного. Вы не являетесь христианином – да и никто другой, все лишь притворяются, и этот акт притворства куда богохульнее, чем любой из падших демонов! Я же не склонен притворяться, и вера у меня одна…

– Какая же?

– Та, что глубока и ужасна! – взволнованно проговорил он. – И хуже всего то, что это правда – это так же истинно, как существование вселенских механизмов. Но это предмет для иных бесед – когда, будучи в дурном расположении духа, мы захотим поговорить о вещах мрачных и устрашающих. А сейчас мы прибыли туда, куда нужно, и главным вопросом для нас, как и тем, что занимает умы большинства людей, должно стать качество нашего ужина.

Экипаж остановился, и мы покинули его. Едва завидев черных лошадей в серебристой сбруе, подносчик багажа вместе с парой-тройкой других слуг бросились нам прислуживать, но князь прошел в холл, не удостоив их даже взглядом, препоручив себя заботам степенного вида слуги, одетого в черное, приветствовавшего своего хозяина глубоким поклоном. Я тихо проговорил, что мне бы тоже хотелось снять номер в этом отеле.

– Мой человек об этом позаботится, – беспечно сказал он. – Здесь есть свободные номера, во всяком случае, не все из лучших заняты, а вам, конечно же, захочется остановиться в одном из них.

Изумленный половой, до сего момента разглядывавший мою изношенную одежду с особым презрением, что свойственно проявлять высокомерным лакеям в отношении тех, кого они считают бедными, услышав эти слова, внезапно стер глумливую ухмылку со своей лисьей мордочки и подобострастно склонился передо мной, когда я проходил мимо. Меня передернуло от отвращения, смешанного с подобием гневного торжества – ханжеское одобрение этого низкого человека было совершенным образцом того, как ко мне бы отнеслись в обществе «приличных» людей. Ведь в нем суждение о богатстве не отличается от суждений простой прислуги, и единственным мерилом служат одни лишь деньги – если ты беден и скверно одет, тебя отталкивают и избегают, но если ты богат, ты можешь одеваться так скверно, как только захочешь, и с тобой будут любезничать, тебе будут льстить и отовсюду слать приглашения, хотя ты можешь быть величайшим из живущих глупцов или подлейшим из тех негодяев, по кому плачет виселица. Пока в моем сознании проносились все эти мысли, я следовал за своим угостителем в его номера. Он занял почти все крыло отеля: в его распоряжении была большая гостиная, столовая и смежный кабинет, обставленные самым роскошным образом; кроме того, были еще спальная, ванная и гардеробная, а по соседству комнаты для его слуги и двух личных камердинеров. Стол был накрыт к ужину: он сверкал великолепным хрусталем, серебром и фарфором и был украшен корзинами экзотических цветов и фруктов, и в несколько мгновений мы заняли свои места. Слуга князя прислуживал в качестве метрдотеля, и я заметил, что в ярком свете электрических ламп его лицо казалось очень мрачным и отталкивающим, даже отвратительным, но свои обязанности он выполнял безупречно, расторопно, внимательно и почтительно, так что я мысленно укорял себя за проявление инстинктивной неприязни к нему. Звали его Амиэль, и я обнаружил, что невольно слежу за его беззвучными движениями; даже его походка была скользящей, словно у крадущейся кошки или тигра. Ему помогали два камердинера, полностью подчинявшихся ему, столь же ловких и отлично вышколенных – а я наслаждался изысканнейшим ужином из всех, что мне доводилось отведать за невероятно долгое время. К столу подали вино, о котором могли только мечтать его истинные ценители – для них оно было недоступно. Я начал сознавать все удобства своего положения и говорил уверенно и свободно, все сильнее очаровываясь моим новым другом с каждой минутой, проведенной в его обществе.

– Продолжите ли вы свою литературную деятельность теперь, став владельцем этого небольшого состояния? – спросил он, когда мы закончили ужинать и Амиэль подал выдержанный коньяк и сигары, а затем почтительно удалился. – Будет ли вам вообще до нее дело?

– Ну разумеется, – ответил я, – хотя бы веселья ради. Видите ли, с помощью денег я могу сделать так, что публика меня заметит вне зависимости от того, как ей это понравится. Ни одна газета не откажется от публикации платных объявлений.

– Ваша правда! Но разве вдохновение не иссякнет от полного кошелька, но пустой головы?

Это замечание нимало меня не задело.

– Так вы считаете меня пустоголовым? – спросил я с некоторой досадой.

– Не сейчас. Дорогой мой Темпест, не позволяйте токайскому, что мы пили сейчас, или коньяку, что мы будем пить, говорить за себя! Уверяю вас, что я не считаю вас пустоголовым – напротив, насколько я слышал, она полна идей – прекрасных и оригинальных, но им нет места в мире литературной художественной критики. Будут ли эти идеи давать всходы или зачахнут теперь, когда туго набит ваш кошель – вот в чем вопрос. Выдающаяся оригинальность и вдохновение, как ни странно, редко присущи миллионерам. Вдохновение должно быть даровано свыше, деньги – наоборот. Однако в вашем случае и вдохновение, и оригинальность расцветут и принесут плоды – я верю в то, что это возможно. Впрочем, бывает и так, что Бог оставляет подающего надежды гения, осыпанного деньгами, и тогда на сцену выходит дьявол. Слыхали вы о таком?

– Никогда! – с улыбкой ответил я.

– Что ж, конечно, это утверждение смехотворно, и кажется вдвойне глупей в наш век, когда люди не верят ни в Бога, ни в дьявола. Однако оно содержит намек на то, что человек должен сделать выбор – вознестись или пасть; наверху гений, внизу деньги. Нельзя же и летать, и пресмыкаться одновременно.

– Вряд ли обладание деньгами заставит человека пресмыкаться, – возразил я. – Они необходимы, чтобы поддерживать его силы в полете, чтобы он мог воспарить на недосягаемую высоту.

– Вы так считаете? – И мой хозяин с печальным и задумчивым видом закурил сигару. – Боюсь, что вы не очень-то знакомы с тем, что я назову физической основой природы. То, что принадлежит земле, притягивается ей – понимаете ли вы это? Золото совершенно определенно принадлежит земле – его добывают из земли, из золотоносной породы, переплавляют в слитки – это вполне осязаемый металл. Никто не знает, откуда рождается гениальность – ее не выкопаешь, не передашь другому, с ней ничего нельзя сделать, кроме как восхищаться ей – это редкая гостья, капризная, как ветер, зачастую вносящая ужасную разруху в ряды шаблонных людей. Как я упоминал, она родом из горнего мира, выше земных запахов и вкусов, и те, что ей обладают, всегда обитают в неведомых высоких широтах. Но деньги – предмет полностью земной; когда у кого-то их много, он опускается на землю и остается стоять на ней!

Я рассмеялся.

– Как убедительно вы произносите речи против богатства! Ведь вы сами необычайно богаты – разве вы жалеете об этом?

– Нет, не жалею, так как в этом нет смысла, – ответил он, – и я никогда не трачу время понапрасну. Но я говорю вам истинную правду – гений и богатство почти никогда не идут рука об руку. Возьмем, к примеру, меня самого – вы и представить не можете, какими способностями я обладал – о, как давно это было! – прежде, чем стать свободным!

– Уверен, они по-прежнему с вами, – заявил я, глядя на его благородное лицо и ясные глаза.

На его лице снова мелькнула та странная, едва заметная улыбка, которую мне уже доводилось видеть прежде.

– О, вы желаете мне польстить! Вам приятен мой облик – как и многим иным. И все же нет ничего более обманчивого, чем внешность. Причина в том, что как только проходит детство, мы навсегда перестаем быть самими собой и вынуждены притворяться, и наша телесная оболочка лишь скрывает то, чем мы являемся на самом деле. Придумано действительно ловко и хитро – таким образом ни друг, ни враг не способен заглянуть за преграду плоти. Каждый человек – одинокая душа, что томится в рукотворной тюрьме, созданной им самим, – оставаясь в одиночестве, он вспоминает об этом и часто ненавидит себя, а иногда пугается прожорливого, кровожадного чудовища, что скрывается под личиной его привлекательного тела, и спешит забыть о его существовании, предаваясь пьянству и разврату. Так иногда поступаю и я – полагаю, вы обо мне так не думали?

– Никогда! – быстро ответил я, так как что-то в его словах и лице странным образом тронуло меня. – Вы клевещете на самого себя, очерняя собственную душу.

Он тихо усмехнулся.

– Может, и так! – рассеянно проговорил он. – Поверьте в то, что я не хуже большинства людей. Но вернемся к вопросу вашей литературной деятельности – вы говорили, что написали книгу, так опубликуйте ее и посмотрите, что из этого выйдет – если она будет пользоваться успехом, вас ждет удача. И есть способы сделать так, чтобы она стала популярной. О чем же ваш роман? Надеюсь, это что-нибудь непристойное?

– Вовсе нет, – горячо возразил я. – Это роман о благороднейших людях и высоких стремлениях – я написал его с целью возвысить и очистить мысли моих читателей, а также по возможности утешить мучимых горем или чувством утраты…

Риманез сочувственно улыбался.

– О, так не пойдет! – прервал он меня. – Уверяю, что нет; не та эпоха. Может, его и одобрят, если право первой ночи вы отдадите критикам, как поступил один из моих ближайших друзей, Генри Ирвинг – первая ночь, да еще отличный ужин и хорошая выпивка. Иначе все без толку. Чтобы он стал успешным, не стоит пытаться преуспеть в изящной словесности – стоит сделать его непристойным. Настолько неприличным, насколько это возможно, при этом не оскорбляя прогрессивных женщин – и вы обеспечите себе большое преимущество. Приправьте все как можно большим количеством пикантных подробностей и беременностью – если вкратце, пусть предметом вашего дискурса станут мужчины и женщины, единственной целью существования которых является размножение, и вас ждет невероятный успех. Во всем мире не сыщется такого критика, что не станет рукоплескать вам, а пятнадцатилетние школьницы будут с вожделением проглатывать страницу за страницей в своих тихих девственных спальнях!

Глаза его смотрели глумливо и насмешливо, и я не находил слов, чтобы ответить ему; в то же время он продолжал говорить:

– Дорогой мой Темпест, как вам вообще пришло в голову написать книгу, предметом которой, как вы говорите, служат «благороднейшие формы жизни»? На этой планете таковых не осталось – сплошь торгаши да плебеи, люди ничтожны; столь же ничтожны и их стремления. Ищите благородные формы жизни в иных мирах! ибо они существуют. К тому же люди не желают ни возвышенных, ни чистых мыслей – для этого у них есть церковь, где они зевают от скуки. И с чего бы вам утешать тех, кто по собственной глупости сам навлек на себя несчастье? Они не станут утешать вас, не дадут и полшиллинга, чтобы спасти от голода. Мой добрый друг, забудьте про свое донкихотство так же, как забыли про свою бедность. Живите для себя – если вы будете помогать другим, взамен вам отплатят лишь черной неблагодарностью, так что последуйте моему совету и не жертвуйте личными интересами из каких бы то ни было соображений.

С этими словами он встал из-за стола, повернувшись спиной к огню, и спокойно курил сигару; я же смотрел на его статную фигуру и красивое лицо, но мое восхищение омрачала мелькнувшая тень болезненного сомнения.

– Не будь вы столь хороши собой, я бы назвал вас бессердечным, – сказал я наконец. – Ваша внешность полностью противоречит тому, что вы говорите. На самом деле в вас нет безразличия к людям, которое вы стремитесь продемонстрировать – весь ваш облик говорит о благородстве духа, которое вам не подавить. Кроме того, разве вы не всегда пытаетесь творить добро?

Он улыбнулся.

– Всегда! Иными словами, я всегда занят тем, что пытаюсь угодить людским желаниям. А хорошо это для меня или плохо, еще не доказано. Потребности людей почти не знают границ, хотя, насколько мне известно, единственное, чего бы не желал ни один из них – прекратить всяческие сношения со мной!

– С чего бы вдруг? Разве могут они поступить так, познакомившись с вами? – Абсурдность его слов рассмешила меня.

Он бросил на меня косой, загадочный взгляд.

– Желания людей не всегда добродетельны, – добавил он, отвернувшись, чтобы стряхнуть пепел в камин.

– Но вы, конечно же, не потакаете им в их порочных намерениях? – спросил я, все еще смеясь. – Тогда бы это значило, что вы слишком рьяно играете роль благодетеля!

– Вижу, что наш с вами разговор ведет нас прямиком в зыбучие пески предположений. Мой дорогой друг, вы забываете: никто не может решать, что есть порок, а что есть добродетель. Эти понятия подобны хамелеонам, и в разных краях принимают разные обличья. Авраам имел трех жен и нескольких наложниц и, согласно Священному Писанию, был воплощением добродетели, а какой-нибудь лорд Остолоп в современном Лондоне имеет одну жену, нескольких наложниц, и во многом весьма схож с Авраамом, но считается чудовищем. «Кто будет прав, коль спорят мудрецы?»[1] Не будем больше об этом, так как мы никогда не придем к соглашению. Чем мы займем остаток вечера? Сегодня в Тиволи[2] выступает одна ушлая широкобедрая танцовщица, пытающаяся покорить одного мелкого дряхлого герцога – быть может, взглянем на то, как извивается ее роскошное тело в попытках протиснуться в ряды английской аристократии? Или вы устали, и вам по душе долгий ночной сон?

По правде говоря, я был порядком измотан: волнения и тревоги минувшего дня сказались как на моем душевном, так и телесном состоянии, и голова гудела от вина, которого я так давно не пил.

– Честное слово, сейчас бы я предпочел сон чему угодно, – признался я. – Но как быть с моей комнатой?

– Об этом позаботится Амиэль – давайте его попросим. – Он нажал кнопку звонка, и в тот же миг явился его слуга.

– Есть ли комната для мистера Темпеста?

– Да, ваше превосходительство. Номер почти напротив комнат вашего превосходительства. Не так благоустроен, как хотелось бы, но я сделал все возможное, чтобы там можно было провести ночь.

– Большое спасибо! – сказал я ему. – Очень вам обязан.

Амиэль почтительно поклонился.

– Спасибо вам, сэр.

Он удалился, и я собрался пожелать хозяину спокойной ночи. Он сжал мою протянутую руку и задержал ее в своей, загадочно глядя на меня.

– Вы нравитесь мне, Джеффри Темпест. И поскольку вы мне нравитесь, а также потому, что я вижу в вас задатки чего-то большего, чем обыкновенная земная тварь, я сделаю вам предложение, которое, быть может, покажется вам необычным. Вот его суть – если я вам не нравлюсь, скажите об этом немедля, и мы расстанемся сейчас, не узнав друг друга ближе, и я постараюсь больше не вставать на вашем пути, если только вы сами не захотите этого. Но если я пришелся вам по душе, если вы находите в моем нраве или складе ума нечто близкое вашей натуре, пообещайте мне, что на какое-то время станете мне другом и товарищем – скажем, на несколько месяцев. Я введу вас в высший свет, познакомлю вас с прекраснейшими женщинами во всей Европе, равно как и с самыми блистательными из ее мужей. Я знаю их всех и верю, что могу быть вам полезен. Но если в вашей душе есть хоть малейший след неприязни ко мне, – тут он ненадолго умолк, и затем заговорил вновь с необычайной серьезностью, – тогда, во имя Всевышнего, дайте ей волю и отпустите меня – ибо, клянусь не шутя, что я не тот, кем кажусь вам!

Я был решительно поражен переменой его облика и еще больше – тем, как прозвучали его слова. На мгновения меня одолели сомнения – если бы я только знал, что в тот самый миг решалась моя судьба! Он был прав – мимолетная тень недоверия и отвращения к этому удивительному и такому циничному человеку в самом деле промелькнула в моей душе; видимо, он догадывался об этом. Но теперь всяческая подозрительность рассеялась, и я снова горячо сжал его руку.

– Мой дорогой друг, ваши предостережения запоздали! – удовлетворенно ответил я. – Кем бы вы ни были и кем бы себя не считали, вы так близки мне по духу, насколько это возможно, и я считаю невероятной удачей знакомство с вами. Мой старый друг Кэррингтон в самом деле оказал мне хорошую услугу, сведя нас вместе, и смею заверить вас, что стану гордиться нашей дружбой. Мне кажется, вы с завидным упрямством хулите самого себя – но вспомните старинную пословицу: «Не так страшен черт, как его малюют».

– И это так! – мечтательно прошептал он. – Бедный дьявол! Его прегрешения, без сомнений, преувеличены святошами! Так значит, мы станем друзьями?

– Надеюсь! Я не нарушу договор первым!

Его черные глаза смотрели на меня задумчиво, но в них блуждала улыбка.

– Слово «договор» мне нравится, – сказал он. – Значит, мы будем считать это договором. Я хотел помочь вам улучшить ваше материальное положение – теперь в этом нет нужды, но думаю, что смогу помочь вам выбиться в свет. Найти любовь – разумеется, вы обретете любовь, если уже не полюбили кого-то – я прав?

– Не полюбил! – быстро и искренне ответил я ему. – Мне еще не доводилось встречать женщину, что соответствовала бы моим представлениям о красоте.

Он разразился хохотом.

– Клянусь, нахальства вам не занимать! Значит, вам нужен идеал красоты, и ничего кроме? Друг мой, не забывайте, что, хотя вы неплохо сложены и вполне хороши собой, вы далеко не лучезарный Аполлон!

– Это не имеет ни малейшего отношения к делу, – возразил я. – Мужчина должен тщательно выбирать себе жену в угоду собственным потребностям, так же как лошадей или вино – не признавая ничего, кроме совершенства.

– А женщина? – спросил Риманез, и глаза его весело сверкнули.

– У женщины нет права выбирать, – ответил я с удовольствием, так как давно вынашивал эту мысль, желая с кем-нибудь ей поделиться. – Она должна сочетаться браком при любой возможности, чтобы ее обеспечивали. Мужчина всегда остается мужчиной – женщина лишь его придаток, и, не будучи красивой, она не может претендовать ни на его любовь, ни на его поддержку.

– Верно! Совершенно справедливое и логически обоснованное наблюдение! – воскликнул он с необычайной серьезностью. Сам я ничуть не симпатизирую новомодным идеям, касающимся женского интеллекта. Женщина – не что иное, как самка человека, вместо души в привычном понимании у нее есть лишь непроизвольное отражение мужской души; за неимением логики она неспособна формировать верное мнение о чем бы то ни было. Вся мошенническая религия держится на этих истеричных созданиях, незнакомых с математикой. Любопытно, что, будучи столь ничтожными, они умудрялись сеять столько несчастий по всему свету, расстраивать замыслы мудрейших правителей и их советников, которые, будучи мужчинами, должны были бы подчинить их себе. А в наши дни они стали совершенно необузданными.

– Это скоро пройдет, – небрежно бросил я. – Всего лишь очередное модное поветрие, а поддерживают его только те женщины, которых никто не любит и которых не за что любить. Женщины мало меня заботят – сомневаюсь, что я вообще когда-либо женюсь.

– Что ж, времени у вас предостаточно, а между прочим вы можете развлекаться в обществе красавиц, – сказал он, пристально глядя на меня. – Меж тем, если вам угодно, я покажу вам ярмарки невест всего мира, хотя самая большая из них, конечно же, находится в этой столице. Нас ждут крайне выгодные сделки, мой дорогой друг! Прекрасные блондинки и брюнетки нынче необычайно дешевы. Мы займемся этим на досуге. Рад, что вы решили стать моим товарищем – я горжусь этим, должен заметить, я чертовски горд и не навязываю свое общество никому из тех, кто желает от меня избавиться. Доброй ночи!

– Доброй ночи! – отозвался я. Мы вновь пожали друг другу руки, и в этот самый миг внезапная вспышка молнии озарила комнату, и вслед за тем послышался чудовищный раскат грома. Свет погас; лишь отблески пламени плясали на наших лицах. Я был слегка напуган и растерян, но князь и бровью не повел, а его глаза сверкнули во мраке, совсем как кошачьи.

– Ну и буря! – весело заметил он. – Гроза зимой – дело необыкновенное. Амиэль!

Вошел слуга, чье зловещее лицо в темноте напоминало бледную маску.

– Лампы погасли, – заявил его хозяин. – Очень странно, но цивилизованное человечество до сих пор не научилось как следует управляться с электричеством. Можешь привести все в порядок, Амиэль?

– Да, ваше превосходительство.

И в несколько мгновений, благодаря некоей ловкой манипуляции, невидимой глазу и непонятной мне, лампы в хрустальных светильниках снова зажглись ярким светом. Где-то высоко снова раздался оглушительный громовой раскат, и с неба хлынул дождь.

– В самом деле, погода для января весьма примечательная, – сказал Риманез, снова протянув мне руку. – Доброй ночи, мой друг! Крепкого вам сна.

– Если на то будет воля разгневанной стихии! – с улыбкой ответил я.

– Забудьте о стихиях. Человечество почти подчинило их своей воле, и вскоре возобладает над ними, так как постепенно начинает понимать, что никакое божество не способно помешать его планам. Амиэль, проводите господина Темпеста в его номер.

Амиэль подчинился, пересек коридор и открыл передо мной дверь в большую, богато обставленную комнату, где ярко горел камин. Едва я вошел, меня обдало уютной волной тепла, и я, с самого детства не видавший подобных удобств, почувствовал, как меня наполняет ликование перед лицом столь внезапно улыбнувшейся мне удачи. Амиэль почтительно ждал в стороне и, как мне казалось, поглядывал на меня с насмешкой.

– Угодно ли вам что-нибудь, сэр? – обратился он ко мне.

– Нет, благодарю вас, – ответил я, стараясь придать голосу оттенок беспечности и снисходительности, так как чувствовал, что этого человека стоит держать на коротком поводке, – вы были так обходительны, и я не забуду этого.

На его лице мелькнула тень улыбки.

– Весьма признателен вам, сэр. Спокойной ночи.

И он удалился, оставив меня в одиночестве. Я принялся мерить комнату шагами, словно во сне, пытаясь сосредоточиться и все обдумать – обдумать невероятную череду событий минувшего дня, но голова моя все еще была окутана туманом, сквозь который проступал единственный яркий образ – моего нового друга, Риманеза. Его невероятно привлекательная внешность и манеры, его причудливый цинизм, смешанный с иными, более глубокими убеждениями, еще неведомыми мне, незначительные, но примечательные особенности его поведения и юмора не давали мне покоя, неразрывно сливаясь со мною самим и обстоятельствами, в которых я находился. Я разделся у огня, сонно прислушиваясь к шуму дождя и печальному эху уходившей вдаль грозы.

– Джеффри Темпест, перед тобой весь мир, – неспешно заговорил я сам с собой, – ты молод, здоров, хорош собой и умен; к тому же теперь у тебя есть пять миллионов и богатый князь стал твоим другом. Чего еще тебе просить у судьбы или фортуны? Ничего, кроме славы! Но ее несложно будет добиться, так как в наши дни славу можно купить, равно как и любовь. Твоя звезда восходит – больше никакой литературной каторги, мой мальчик! Отныне и до конца твоей жизни твой удел – наслаждения, достаток и раздолье. Твой день наконец настал, счастливец!

Я бросился на мягкую кровать и приготовился уснуть – сквозь сон я все еще слышал отголоски грома, звучавшего где-то вдалеке. Затем мне показалось, что я слышу яростный крик князя, подобный дикому ветру, зовущему «Амиэль! Амиэль!», и мгновенно проснулся оттого, что ощутил чье-то присутствие и чей-то пристальный взгляд. Я сел в постели, вглядываясь в темноту; огонь в камине погас, и я включил электрический ночник, стоявший у постели – комната осветилась, и я увидел, что здесь никого не было. Но перед тем, как я все же уснул, воображение вновь сыграло со мной шутку, и я услышал свистящий шепот совсем рядом:

– Тише! Не стоит его тревожить. Пусть этот глупец и дальше спит сном глупца!

V

На следующее утро, пробудившись, я узнал, что «его превосходительство», как называли князя Риманеза и его собственные слуги, и персонал «Гранд-Отеля», отправился на конную прогулку в парк, оставив меня завтракать в одиночестве. Посему я подкрепился в холле отеля, где мне прислуживали с предельной угодливостью, несмотря на мое затасканное платье, переменить которое я пока что не мог. В котором часу я пожелаю прийти на ланч? Когда захочу отобедать? Оставить ли за мной нынешнюю комнату или я желаю переселиться в другую? Быть может, я захочу снять номера, подобные тем, что занимает его превосходительство? Все эти почтительные вопросы сперва смутили меня, но потом позабавили – очевидно, слухи о моем богатстве неким загадочным образом достигли нужных ушей, и теперь я пожинал первые плоды случившегося. Я отвечал, что еще не решил, как поступить, и дам окончательный ответ в течение нескольких часов, а пока останусь в том же номере, что прежде. Покончив со своей трапезой, я отправился к юристам, и уже хотел нанять двуколку, когда увидел, как мой новый друг возвращается с прогулки. Он восседал на великолепной каурой кобыле, чей дикий взгляд и дрожащие от напряжения ноги указывали на то, что она только что неслась галопом и все еще была недовольна, а потому противилась ездоку. Она пыталась встать на дыбы, опасно пританцовывая меж телег и кэбов, но ее сдерживал Риманез, еще более очаровательный при свете дня, чем ночью; легкий румянец слегка оживил его бледные черты, а глаза сияли от удовольствия после утреннего моциона. Я ждал, пока он приблизится; рядом был Амиэль, появившийся в коридоре ровно в тот момент, когда показался его хозяин. Увидев меня, Риманез улыбнулся, коснувшись шляпы рукоятью хлыста в знак приветствия.

– Долго же вы спали, Темпест, – сказал он, спешиваясь и передавая поводья следовавшему за ним стременному. – Завтра вы должны присоединиться ко мне; я буду в обществе тех, кто в новомодной манере называет себя «Ливерной Бригадой». Когда-то одно упоминание «ливера» или каких угодно внутренних составляющих нашего телесного механизма считалось верхом неприличия и низкородности – но теперь с этим покончено, и мы находим странное удовлетворение в обсуждении болезней и неприглядных медицинских подробностей в целом. В «Ливерной Бригаде» вы сможете взглянуть на весьма занимательных господ, продавшихся дьяволу ради увеселительных заведений – тех, что едят столько, что кажется, будто они вот-вот лопнут, а потом гарцуют на породистых лошадях – животных, достойных уважения, в отличие от этих животных – в надежде разогнать свою дурную кровь, которую же сами и травят. Они думают, что я один из них, но ошибаются.

Он погладил кобылу, и стременной увел ее; на лоснящейся груди и подплечьях виднелась пена после тяжелой скачки.

– К чему тогда участвовать в этой процессии? – смеясь, спросил я, разглядывая его с нескрываемой симпатией, так как в экипировке сложение его казалось еще более гармоничным. – Значит, вы мошенник!

– О да! – весело воскликнул он. – И в Лондоне я не один такой, знаете ли. Куда собираетесь?

– К юристам, чье письмо прочел вчера – в фирму «Бентам и Эллис». Чем раньше я с ними пообщаюсь, тем лучше, разве не так?

– Да, но послушайте, что я вам скажу, – он отвел меня в сторону. – Вам потребуются наличные. Со стороны ваша просьба о срочном авансе покажется странной, и нет необходимости пояснять юристам, что вы получили письмо, будучи в шаге от голодной смерти. Возьмите этот бумажник – помните, вы пообещали, что я буду вашим банкиром? – и по пути можете заглянуть к какому-нибудь портному с хорошей репутацией, чтобы как следует приодеться. Ну, вперед!

Он стремительно зашагал прочь – я поспешил ему вслед, тронутый такой добротой.

– Но подождите… постойте же… Лучо! – Так я впервые назвал его по имени. Он мгновенно остановился и стоял совершенно спокойно.

– Ну? – спросил он с вежливой улыбкой.

– Вы не дали мне возможности договорить, – сказал я тихо, так как мы стояли в общем коридоре отеля. – По сути, у меня есть кое-какие деньги, то есть я могу получить их сразу – Кэррингтон выслал мне вексель на пятьдесят фунтов вместе со своим письмом; об этом я забыл вам сказать. Он поступил очень достойно, дав их мне взаймы – пусть вексель останется у вас в качестве залога за бумажник. Кстати, сколько в нем денег?

– Пять сотен, банкнотами по десять и двадцать фунтов, – кратко и по-деловому ответил он.

– Пять сотен! Мой дорогой друг, мне столько не нужно. Это слишком много!

– В наши дни лучше иметь слишком много, чем слишком мало, – возразил он со смехом. – Мой дорогой Темпест, не придавайте этому такого значения. Пятьсот фунтов – это ничто. Эти деньги можно потратить на один только несессер. Лучше отошлите назад вексель Кэррингтона – я бы не стал считать его столь щедрым, учитывая, что он наткнулся на золотую шахту стоимостью в сотню тысяч фунтов стерлингов за несколько дней до того, как я покинул Австралию.

Его слова я выслушал с большим удивлением, и даже некоторой долей негодования. Вся честность и щедрость моего приятеля Боффлза вдруг померкла в моих глазах – почему в письме он ни словом не обмолвился о своих успехах? Или боялся, что я стану докучать ему просьбами о новых займах? Видимо, Риманез, пристально наблюдавший за мной, прочел мои мысли, так как незамедлительно добавил:

– Разве он не сказал вам о том, как ему повезло? Не очень-то дружеский поступок, но минувшей ночью я уже упоминал о том, что деньги часто портят людей.

– Осмелюсь предположить, что он не хотел меня обидеть, – поспешно возразил я с натянутой улыбкой. – Не сомневаюсь, что в следующем письме он обо всем мне напишет. Что же касается этих пятисот фунтов…

– Оставьте, оставьте, – нетерпеливо перебил меня он. – К чему все эти разговоры о залогах? Разве не вы заключили со мной сделку?

Я рассмеялся.

– Что ж, теперь за меня можно поручиться, да и я от вас никуда не сбегу.

– От меня? – и в его внимательных глазах промелькнул холод. – Да, это точно!

Он небрежно взмахнул рукой и оставил меня; я же, сунув набитый банкнотами кожаный бумажник за пазуху, нанял двуколку и быстро покатил на Бэзингхолл-стрит, где меня ждали мои поверенные.

Прибыв по назначению, я представился, и меня со всем полагающимся почтением поприветствовали одетые в плохонькие черные костюмы два человечка, оказавшиеся представителями «фирмы». По моей просьбе вниз спустился клерк, чтобы оплатить кэб и отпустить кучера, а я, раскрыв бумажник Лучо, попросил разменять десятифунтовую банкноту золотом и серебром, что они с охотой исполнили. Затем мы приступили к делам. Мой дальний родич, которого я не помнил, видел меня лишенным матери младенцем на руках кормилицы и без ограничений завещал мне все, чем владел, включая несколько редких коллекций картин, драгоценностей и антиквариата. Его завещание было столь лаконичным и недвусмысленным, что какое-либо юридическое буквоедство становилось невозможным, и мне сообщили, что через неделю, в крайнем случае десять дней, все дела будут приведены в порядок, и я единолично и полно вступлю в свои права наследования.

– Вы невероятно удачливы, мистер Темпест, – сказал старший из партнеров, мистер Бентам, откладывая в сторону последние из просмотренных бумаг. – В вашем возрасте это достойное князя наследство способно стать для вас великим подспорьем или великим проклятьем – кто знает? Обладание столь огромными богатствами влечет за собой огромную ответственность.

Меня позабавила подобная дерзость, исходившая от простого служителя закона, пытавшегося извлечь мораль из постигшей меня удачи.

– Многие бы с радостью приняли такую ответственность, поменявшись со мной местами, – небрежно бросил я. – Как насчет вас?

Я знал, что подобные ремарки считались дурным тоном, но сказал это сознательно, так как чувствовал, что он не вправе поучать меня в том, что касается богатства. Однако. Он не выглядел оскорбленным – просто искоса взглянул на меня, как задумчивый ворон.

– Нет, мистер Темпест, нет, – сухо сказал он, – не думаю, что мне вообще стоило бы оказываться на вашем месте. Мне вполне достаточно того, кто я есть. Мое состояние заключено у меня в голове и приносит мне достаточный процент для существования, и ни о чем большем я не прошу. Мне достаточно просто жить с комфортом и честно зарабатывать на хлеб. Я никогда не завидовал богачам.

– Мистер Бентам философ, – с улыбкой заметил его партнер, мистер Эллис. – В нашей профессии видишь столько взлетов и падений, что, следя за тем, как переменчиво благосостояние наших клиентов, мы хорошо усвоили этот урок.

– О, этот урок я так и не усвоил до сего дня! – весело ответил я. – Но в данный момент, должен признаться, я доволен своим положением.

Они по очереди чинно поклонились мне, и мистер Бентам пожал мою руку.

– Что ж, с делами покончено; позвольте вас поздравить, – вежливо проговорил он. – Разумеется, если вы в любое время решите передать ведение ваших дел в иные руки, я и мой партнер беспрекословно подчинимся вашей воле. Ваш покойный родственник полностью нам доверял…

– Смею заверить, что и я тоже, – перебил его я. – Прошу, окажите мне услугу, и продолжайте сотрудничать со мной так же, как с моим дядюшкой, и можете наперед быть уверены в моей признательности.

Оба человечка вновь поклонились; теперь руку мне протянул мистер Эллис.

– Мы постараемся сделать все, что в наших силах, не так ли, Бентам? – Бентам степенно кивнул. – Что скажете, Бентам, стоит ли нам говорить об этом или все же не стоит?

– Полагаю, – напыщенно отозвался тот, – что все-таки стоит об этом упомянуть.

Я переводил взгляд с одного юриста на другого, не понимая, о чем идет речь. Мистер Эллис потер руки и неодобрительно улыбнулся.

– Мистер Темпест, дело в том, что ваш покойный родственник был одержим одной идеей – а ум его был практичен и трезв, но идея эта была куда как любопытна, и если бы он до некоторой степени продолжил ее развивать, то окончил бы свои дни в сумасшедшем доме и не сумел бы распорядиться своим состоянием столь… эээ… достойным и благоразумным образом. К счастью для себя и для эээ… для вас, он не стал ей упорно следовать, до самого конца сохранив свою достойную восхищения практичность и незыблемость моральных устоев. Но я склонен считать, что от этой мысли он так и не отказался, так, Бентам?

Бентам задумчиво уставился на черное круглое пятно от газового рожка на потолке.

– Я думаю, что… да, я думаю, что он был абсолютно в этом уверен, – ответил он.

– Уверен в чем? – спросил я нетерпеливо. – Он что, хотел запатентовать некое изобретение? Новый летательный аппарат, и тем самым пустить по ветру собственное состояние?

– Нет-нет-нет! – И мистер Эллис рассмеялся коротким веселым смешком. – Нет, мой любезный сэр – в его воображении не было никаких мыслей, связанных с машиностроением либо коммерцией. Он был слишком… эээ, слишком враждебно настроен ко всему, что зовется «прогрессом», к любым изобретениям, благодаря которым мир становится лучше. Видите ли, мне непросто подобрать слова, чтобы объяснить, в чем заключалась эта абсурднейшая и нелепая выдумка, но… ведь мы так и не узнали, каким образом он разбогател, так, Бентам?

Бентам покачал головой и сжал губы.

– Мы управляли значительными средствами, инвестируя их и так далее, но в наши обязанности не входило интересоваться их происхождением, так, Бентам?

И снова Бентам мрачно покачал головой.

– Нам доверили эти средства, – продолжил его партнер, нежно сомкнув кончики пальцев, – и мы постарались оправдать это доверие, сохраняя благоразумие и лояльность настолько, насколько могли. И лишь по истечении многих лет совместной работы он упомянул о… эээ… данной идее, совершенно сумасбродной и невероятной, и если коротко, вот в чем она заключалась – якобы он продал душу дьяволу, и его состояние было одним из плодов этой сделки!

Я захохотал во весь голос.

– Что за нелепая мысль! Бедняга! Должно быть, рассудок несколько подвел его, а может, он выражался фигурально?

– Я так не думаю, – полувопросительно ответил мистер Эллис, все еще смыкая и размыкая свои пальцы. – Я думаю, что наш клиент буквально имел в виду, что продал душу дьяволу, так, мистер Бентам?

– Я в этом положительно уверен, – со всей серьезностью заявил Бентам. – Он говорил о сделке, как о состоявшемся и непреложном факте.

Я снова засмеялся, хоть и не так оживленно.

– Что ж, время нынче такое, что людям в голову приходят самые нелепые мысли. Все эти учения Блаватской, Безант, наука о гипнозе – неудивительно, что кое-кто все еще верит в старые глупые сказки о существовании дьявола. Но для человека истинно разумного…

– Да, эээ… конечно, – перебил меня мистер Эллис. – Ваш родственник, мистер Темпест, был человеком весьма благоразумным, и эта… эээ… идея была единственным заблуждением, пустившим корни в его чрезвычайно практичном уме. Подобная мысль так и осталась бесплодной фантазией, но, полагаю, что нам стоило – и мистер Бентам согласится со мной – стоило упомянуть о ней.

– Таким образом, мы исполнили свои обязательства и облегчили душу, – сказал мистер Бентам.

Я улыбнулся, поблагодарил их и встал, собираясь уйти. Они вновь одновременно поклонились мне, почти что напоминая двух братьев-близнецов – настолько глубоко их общая юридическая практика отразилась на всем их облике.

– Доброго вам дня, мистер Темпест, – напутствовал меня мистер Бентам. – Вряд ли мне стоит напоминать вам о том, что мы готовы служить вам так же, как и нашему предыдущему клиенту, употребив на это все свои способности. И что вам может пригодиться наш совет в тех делах, что касаются угождения вам и умножения ваших доходов. Могу я узнать, требуются ли вам в настоящий момент какие-либо наличные деньги?

– Благодарю вас, но нет, – ответил я, мысленно благодаря Риманеза, давшего мне возможность быть независимым от поверенных. – Деньгами я вполне обеспечен.

Мне показалось, что они слегка удивились такому ответу, но здравомыслие не позволило им говорить об этом. Они записали мой адрес в «Гранд-Отеле» и велели клерку проводить меня. Я дал ему десять шиллингов с наказом выпить за мое здоровье, каковой он непременно обещался исполнить, и обошел вокруг Дома правосудия, пытаясь заверить себя, что не сплю, что в самом деле являюсь обладателем пяти миллионов. По воле случая, свернув за угол, я наткнулся на человека, шедшего в противоположную сторону, того самого издателя, что днем ранее вернул мне мою рукопись.

– Здравствуйте! – воскликнул он, немедленно остановившись.

– Здравствуйте, – откликнулся я.

– Куда направляетесь? Пытаетесь пристроить ваш злополучный роман? Мальчик мой, поверьте, что в его настоящем виде…

– С ним все в порядке, – спокойно отозвался я. – Я опубликую его на собственные деньги.

– Опубликуете сами? – встрепенулся он. – Боже правый! Да это будет вам стоить фунтов шестьдесят-семьдесят, а то и целую сотню!

– Пусть даже тысячу, мне все равно!

Его лицо побагровело; от изумления он выпучил глаза.

– Простите, но я… – запинаясь, пробормотал он, – я думал, что с деньгами у вас плоховато…

– Да, так и было, – сухо кивнул я. – Впрочем, теперь дела обстоят иначе.

И его растерянный вид, в совокупности с тем, что моя собственная жизнь перевернулась с ног на голову, так рассмешили меня, что я зашелся хохотом, громким и неистовым; очевидно, он почувствовал себя так неловко, что начал спешно озираться, словно в поисках путей к отступлению. Я схватил его за руку.

– Слушайте, любезный, – проговорил я, пытаясь совладать со своим почти что истерическим приступом смеха, – я не сошел с ума, даже не допускайте подобной мысли. Просто я стал миллионером!

И я снова захохотал – такой нелепой казалась мне эта ситуация. Но достопочтенный издатель ничего не мог понять, и черты его лица были полны такой тревоги, что я повторно предпринял попытку подавить одолевавшее меня веселье; и мне это удалось.

– Даю вам слово чести – я не шучу, это факт. Вчера вечером я мечтал об ужине, и вы, как человек порядочный, предложили мне разделить его с вами – сегодня я стал обладателем пяти миллионов! Да что вы так на меня смотрите? Не ровен час, удар хватит! Как я уже вам сказал, я сам опубликую свой роман, за свой счет, и его ждет успех. О, я серьезен, я совершенно серьезен, серьезнее некуда! Денег в моем бумажнике достаточно, чтобы оплатить его публикацию прямо сейчас!

Я отпустил его, и он отшатнулся, смятенный и ошарашенный.

– Господи, помилуй меня грешного! – еле слышно пробормотал он. – Должно быть, я сплю! Я никогда в жизни ничему так не удивлялся!

– Я тоже! – сказал я, рискуя снова залиться смехом. – Но в жизни, как и в романах, порой случаются немыслимые вещи. А книга, отвергнутая строителями – то есть читателями, станет краеугольным камнем, или гвоздем сезона. Сколько вы попросите за то, чтобы ее издать?

– Попрошу? Я? Издать ее?

– Да, вы, почему бы и нет? Я даю вам шанс честно заработать; или, может, ваша свора «редакторов» по найму способна вам помешать? Фи! Ведь вы не раб, у нас свободная страна. Знаю я этих редакторов! Худосочные, страшные старые девы за пятьдесят да заурядные книжные черви, страдающие несварением желудка, которым нечем заняться, кроме как марать многообещающую рукопись своим брюзжанием – так к чему же, во имя всего святого, полагаться на мнение столь некомпетентных людей? Я заплачу вам за публикацию моей книги, сколько попросите, и еще сверху за вашу доброжелательность. И я гарантирую вам еще кое-что – благодаря этой книге прославлюсь не только я, ее автор, но и вы, ее издатель. Я собираюсь заявить о ней по-крупному, связавшись с прессой. В этом мире за деньги можно сделать все…

– Стойте, погодите! – прервал он меня. – Все это так внезапно! Вы должны дать мне подумать – дать мне время все взвесить…

– Тогда даю вам день, чтобы вы все обдумали, – сказал я. – Не дольше. Если вы не согласитесь, я найду кого-то еще, и тогда куш сорвет он, а не вы. Не теряйте времени даром, друг мой! Доброго дня!

Он побежал вслед за мной.

– Постойте, послушайте! Вы так странно ведете себя… так сумасбродно, так непредсказуемо! Кажется, все случившееся вскружило вам голову!

– Так и есть! Теперь она работает как надо!

– Ну и ну, подумать только, – и он доброжелательно улыбнулся. – В таком случае, почему бы вам не принять мои поздравления? – И он горячо пожал мою руку. – Что же касается книги, уверен, что дело было не в стиле или качестве написанного – просто она слишком… слишком трудна для понимания, а потому вряд ли способна угодить вкусу читателей. Лучше всего сейчас окупаются книги о семейных неурядицах. Но я об этом подумаю – на какой адрес вам отправить письмо?

– В «Гранд-Отель», – ответил я, в душе потешаясь над тем, как он смутился и растерялся – я знал, что он уже подсчитывает прибыль, которую получит, если возьмется исполнить мой литературный каприз. – Приходите завтра на ланч или обед, если пожелаете – только сперва пошлите весточку. Помните, что на раздумья я дал вам всего один день – и буду ждать ответа не дольше суток!

С этими словами я покинул его; он смотрел мне вслед как человек, только что увидевший, как нечто неназываемое и чудесное свалилось с небес прямо к его ногам. Я пустился в путь, посмеиваясь, пока не увидел, как один или два человека посмотрели на меня с таким удивлением, что решил не давать воли мыслям, чтобы меня не приняли за помешанного. Шагал я энергично, и постепенно мое волнение утихло. Я вновь принял облик флегматичного англичанина, считающего, что любое проявление чувств есть верх невоспитанности, и остаток утра провел за приобретением готового платья, которое по необычайно счастливому стечению обстоятельств пришлось мне впору, а также сделав богатый, если не сказать расточительный заказ у модного портного на Сэквилл-стрит, пообещавшего исполнить все быстро и точно в срок. Вслед за тем я отправил обещанный арендный платеж хозяйке моей старой комнаты, прибавив пять фунтов сверху, так как помнил о терпении, с которым бедная женщина сносила мои отговорки, как и о том, с какой добротой она относилась ко мне в течение моего пребывания в этом жалком жилище – покончив с этим, я вернулся в «Гранд-Отель» в прекрасном настроении, под стать своему новому костюму. Меня встретил коридорный и со всей возможной учтивостью сообщил, что «его превосходительство князь» ждет меня к ланчу в своих комнатах. Я сию же минуту проследовал туда, обнаружив своего друга одного в пышной гостиной; он стоял на свету, у самого большого окна, держа в руках продолговатый хрустальный ларец, сквозь который смотрел внимательно, почти любовно.

– А, Джеффри! Вот и вы! – воскликнул он. – Я заключил, что с делами вы управитесь до ланча, и потому ждал вас.

– Вы очень любезны! – ответил я, довольный тем, как он по-дружески назвал меня моим христианским именем. – Что это там у вас?

– Мой питомец, – ответил он с легкой улыбкой. – Видели вы когда-нибудь нечто подобное?

VI

Приблизившись, я изучил ларец, который он держал в руках. В его стенках искусно были проделаны отверстия для доступа воздуха, а внутри покоилось блестящее крылатое насекомое, переливавшееся всеми цветами и оттенками радуги.

– Оно живое? – спросил я.

– Не только живое, но и обладает незаурядным интеллектом, – ответил Риманез. – Я кормлю его, и оно меня знает – все то же можно сказать и о любом из цивилизованных существ; они запоминают руку дающего. Оно, как видите, совсем ручное и очень дружелюбное, – и, открыв ларец, он осторожно вытянул указательный палец. Тело сверкающего жука приобрело опаловый оттенок, лучезарные крылья расправились, и он заполз на руку хозяина и устроился там. Тот поднял руку над головой, слегка встряхнул ей и воскликнул:

– Вперед, сильфида! Лети и возвращайся!

Существо резко взлетело вверх и принялось описывать круги под самым потолком, оно было похоже на прекрасный блистающий драгоценный камень, и крылья его слабо жужжали в полете. Я с восхищением наблюдал за его изящными движениями, пока оно не перестало летать вперед-назад, снова усевшись на протянутую руку хозяина, и больше не делая попыток подняться в воздух.

– Одна избитая пошлость гласит: «Когда мы живы, смерть кругом», – тихо произнес князь, направив взгляд бездонных черных глаз на трепещущие крылья насекомого. – Но фактически эта сентенция ложна, как и большинство банальных людских изречений. Звучать оно должно так: «Когда мы мертвы, кругом жизнь». Это создание есть плод смерти, редкий и удивительный, и, как я полагаю, не единственный в своем роде. При точно таких же обстоятельствах находили и других подобных ему. История того, как я завладел им, довольно любопытна – но, может быть, вам покажется скучной?

– Вовсе нет, – живо возразил ему я, не сводя глаз с радужного, похожего на ночницу существа, сверкавшего на свету, будто все его жилки фосфоресцировали.

Он немного помолчал, наблюдая за мной.

– Что ж, было все так – я присутствовал при вскрытии гробницы, где лежала мумия египтянки; ее талисманы говорили о том, что это принцесса, принадлежавшая к знаменитой династии. На шее мумии красовались искусно оправленные драгоценные камни, а на груди лежала золотая пластина с гравировкой; толщина ее составляла целый дюйм. Тело мумии было обернуто бесчисленными благовонными бинтами; когда убрали пластину и сняли бинты, обнаружили, что мумифицированная плоть меж ее грудей разложилась, и в образовавшейся впадине или гнезде было найдено живое насекомое, блиставшее так же ярко, как и сейчас – то самое, что я держу в руках.

Я попытался подавить нервную дрожь, охватившую меня, но не сумел.

– Это ужасно! Должен признаться, будь я на вашем месте, я бы не стал забирать себе столь жуткое существо. Я бы убил его на месте.

Князь по-прежнему пристально смотрел на меня.

– Почему? Боюсь, мой дорогой Джеффри, что способностей к наукам у вас нет. Убить несчастное создание, зародившееся в мертвой груди, довольно жестоко, разве нет? Я считаю это неклассифицированное насекомое ценным доказательством (хотя мне и не требуется никаких доказательств) того, что ядро сознательной жизни неразрушимо; у него есть глаза, оно способно ощущать вкусы, запахи, касания, способно слышать – и эти чувства, наряду с разумом, оно обрело среди мертвой плоти той женщины, что когда-то жила, и без сомнения любила, грешила и страдала – более четырех тысяч лет назад!

Вдруг он умолк, но затем вновь заговорил:

– Тем не менее я честно признаюсь вам, что считаю это создание порождением зла. Да, в самом деле! Но от этого оно привлекает меня ничуть не меньше. Собственно, насчет него у меня есть одно фантастическое предположение. Я весьма склонен поддерживать идею о переселении душ и порою тешу себя мыслью о том, что, быть может, принцесса из знатного египетского рода обладала душой порочной, блистательной обольстительницы – и вот она перед нами!

Холод и дрожь сковали все мое тело с головы до пят, едва отзвучали эти слова, и, глядя на произнесшего их князя, стоявшего напротив в лучах зимнего солнца, черноволосого, высокого, с «душой порочной, блистательной обольстительницы», что жалась к его руке, мне вдруг почудилось, что в его прекрасном облике сквозит невероятная мерзость. Тень ужаса коснулась меня, но я отнес случившееся на счет гнусных подробностей этой истории и, твердо намереваясь преодолеть отвращение, решил изучить странное насекомое, подойдя ближе. Едва я сделал это, его глаза-бусины мстительно блеснули, и я отпрянул, досадуя на глупые страхи, одолевавшие меня.

– Определенно, оно невероятно, – пробормотал я. – Неудивительно, что вы так цените эту диковину. Весьма примечательны его глаза, похожие на глаза существа, наделенного разумом.

– Без сомнений, ее глаза прекрасны, – улыбаясь, проговорил Риманез.

– Ее? О ком вы говорите?

– Конечно же о принцессе! – ответил он с легким удивлением. – О милой мертвой даме – часть ее души, должно быть, присутствует в этом создании, так как питаться оно могло лишь ее телом.

И он с превеликой осторожностью поместил существо в его хрустальное обиталище.

– Полагаю, – медленно проговорил я, – вы, как человек, увлеченный наукой, сделаете из этого вывод, что ничего не умирает полностью?

– Именно! – с нажимом ответил Риманез. – Таковы, мой дорогой Темпест, проделки – или божественность – всего сущего. Ничто не может быть уничтожено полностью, даже мысль.

Я в молчании наблюдал за тем, как он убирал хрустальный ларец с его таинственным обитателем с глаз долой.

– А теперь время ланча, – воскликнул он, взяв меня под руку. – Выглядите вы, Джеффри, на двадцать процентов лучше, чем когда мы расстались утром, из чего я заключаю, что ваш визит к поверенным удался. Так чем еще вы занимались?

Расположившись за столом, где мне прислуживал темнолицый Амиэль, я пересказал события сегодняшнего утра, обстоятельно задержавшись на случайной встрече с издателем, днем ранее отвергнувшим мою рукопись; теперь же я был уверен в том, что он будет очень рад заключить со мною сделку. Риманез внимательно слушал меня, иногда улыбаясь.

– Ну конечно! – сказал он, когда я закончил рассказ. – В поведении этого достопочтенного господина нет ничего удивительного. На самом деле я думаю, что он проявил незаурядную осмотрительность и вежливость, не сразу согласившись на ваше предложение – его благоугодное притворство и просьба дать ему поразмыслить свидетельствуют о том, что это человек тактичный и дальновидный. Вы когда-нибудь думали о том, что существует человек настолько совестливый, что его нельзя купить? Мой добрый друг, купить можно и короля, и дело лишь в цене; сам папа уступит вам заранее заказанное местечко на своих небесах, если на земле его осыпать деньгами! В этом мире ничто не дается бесплатно, за исключением воздуха и солнечного света – за все остальное приходится платить кровью, слезами, иногда стоном; но чаще всего деньгами.

Мне показалось, что стоявший за стулом хозяина Амиэль мрачно улыбнулся при этих словах, и инстинктивная неприязнь к нему заставляла меня умалчивать о большинстве подробностей моих дел, пока наш ланч не подошел к концу. Я не мог привести ни одной существенной причины, по которой верный княжеский слуга вызывал у меня отвращение, но никак не мог от него избавиться, и оно возрастало каждый раз, как я видел его мрачное и, как мне казалось, глумливое лицо. Да, он был крайне обходителен и почтителен, и поведение его было безупречно, и все же, когда он наконец подал кофе, коньяк и сигары и бесшумно удалился, я вздохнул с огромным облегчением. Едва мы остались одни, Риманез, уютно устроившись в кресле, закурил сигару и смотрел на меня с интересом и добротой, делавшими его и без того красивое лицо еще более привлекательным.

– Давайте поговорим вот о чем, – сказал он. – Полагаю, что в настоящее время друга лучше, чем я, у вас нет, а мир я знаю куда лучше вашего. Как вы собираетесь жить дальше? Иными словами, как вы намерены распорядиться своим состоянием?

Я усмехнулся.

– Ну, на постройку церквей или благоустройство больниц я тратиться не собираюсь. О бесплатной библиотеке тоже не может быть и речи, поскольку все эти заведения служат распространению инфекционных заболеваний, а управляются они комитетом местных бакалейщиков, возомнивших, будто они разбираются в литературе. Мой дорогой князь Риманез, я намереваюсь тратить деньги в собственное удовольствие, и смею сказать, что найду множество способов это сделать.

Риманез разогнал сигарный дым взмахом руки, и сквозь бледно-серую пелену сверкнули его необычайно яркие черные глаза.

– Ваши деньги способны сделать счастливыми сотни обездоленных, – заметил он.

– В первую очередь я думаю о своей счастливой доле, – беспечно откликнулся я. – Вероятно, вы сочтете меня эгоистом, так как я знаю, что вы филантроп; однако к последним я не принадлежу.

Он по-прежнему пристально смотрел на меня.

– Вы могли бы помочь своим собратьям по перу…

Я оборвал его решительным жестом.

– Друг мой, этому не бывать, даже если разверзнутся небеса! Мои собратья по перу при каждом удобном случае стремились втоптать меня в грязь, делая все возможное, чтобы я прозябал в нищете, и теперь настал мой черед: как и мне, им не видать ни милосердия, ни помощи, ни жалости!

– Как сладко отмщение! – напыщенно произнес он. – Могу посоветовать вам открыть высококлассный журнал ценой в полкроны.

– Зачем?

– И вы еще спрашиваете? Только подумайте о том удовольствии, что ждет вас, когда вы будете беспощадно отвергать рукописи ваших врагов! Швырять их письма в корзину для бумаги, отсылать обратно их стихи, рассказы, политические статьи, да что угодно – с пометкой: «Возвращаю с благодарностью» или «Это не соответствует нашим стандартам» на обороте! Язвить соперника клинком анонимной критики! Радость воющего дикаря с двумя десятками скальпов на поясе ничто в сравнении с этим! Мне доводилось быть издателем, и мне знакомо это чувство!

Меня рассмешила столь необычная откровенность.

– Думаю, что вы правы, за месть я могу взяться с усердием! Но руководство журналом принесет мне слишком много проблем и свяжет по рукам и ногам.

– Так не руководите им! Следуйте примеру всех крупных издателей, оставьте дела, как они, и получайте прибыль! Главного редактора ведущего ежедневника днем с огнем не сыщешь – можно лишь пообщаться с его заместителем. Сам же искомый, согласно времени года, в Аскоте, в Шотландии, в Ньюмаркете или зимует в Египте – он должен отвечать за все в своем издании, но обыкновенно совершенно в нем не разбирается. Он опирается на своих «подчиненных» – иногда этот костыль весьма дурного сорта, и когда у «подчиненных» затруднения, они выходят из положения, говоря, что не могут решить вопрос в отсутствие главного редактора. Тем временем последний где-то далеко, и в ус не дует. Дурачить публику подобным образом можно сколь угодно долго.

– Можно, но я бы не смог. Я бы не стал бросать дела. Я считаю, что следует все делать усердно.

– Как и я! – живо подхватил Риманез. – Я сам невероятно педантичен, и все, что может рука моя делать, по силам делаю – простите мне цитату из Писания! – Он улыбнулся, как мне показалось, с иронией, затем продолжил: – Так в чем же состоит ваша идея наслаждения наследством?

– В том, чтобы опубликовать мою книгу. Ту самую, которую никто не принимал – а я вам скажу, что добьюсь того, что о ней заговорит весь Лондон!

– Может, и добьетесь, – сказал он, глядя на меня из-под полуприкрытых век сквозь клубы дыма. – Слухи в Лондоне расходятся быстро. Особенно о вещах пошлых и сомнительного содержания. Следовательно, как я уже вам намекал, если книга ваша представляла бы собой рациональное смешение Золя, Гюисманса и Бодлера или имела бы героиней скромную девицу, считавшую, что честный брак есть деградация, то в эти дни Содома и Гоморры снискала бы успех.

Вдруг он вскочил, отшвырнув сигару, и приблизился ко мне.

– Почему же на этот город не прольется огонь небесный? Он вполне созрел для кары – он полон мерзких тварей, что не заслуживают мук ада, куда, как говорят, ссылают лжецов и фарисеев! Темпест, среди людей, которых я презираю более всех прочих, есть человек, так часто встречающийся в наши дни – тот, кто скрывает свои отвратительные пороки под маской широты души и добродетели. Подобный человек способен даже обожествить женщину, утратившую непорочность, назвав ее «чистой», поскольку, разрушая ее нравственную и телесную чистоту, потакает собственной животной похоти. Уж лучше я открыто объявлю себя злодеем, чем буду ханжой и трусом.

– Потому что вы – человек благородный, – сказал ему я. – Вы исключение из правил.

– Я? Исключение? – Ответом мне был его горький смех. – Да, вы правы, среди людей – быть может, но искренность моя сродни звериной! Льву нет нужды притворяться горлицей – он громогласно демонстрирует свою свирепость. Кобра, что движется беззвучно, предупреждает о своих намерениях шипением и раздувает клобук. Вой голодного волка далеко разносит ветер, и торопливый путник в снежной пустоши дрожит, объятый страхом. Но человек скрывает свой умысел – он опаснее льва, коварнее змеи, прожорливее волка; он жмет руку своему собрату, прикидываясь его другом, и спустя час клевещет на него за его спиной, пряча за улыбкой лживое, корыстное сердце – жалкий пигмей, пытающийся постичь загадки вселенной, он насмехается над богом, даже стоя на краю могилы на своих неверных ногах… боже! – И он осекся, решительно взмахнув рукой. – Что вечному бытию делать с этим неблагодарным, слепым червем?

Голос его звенел от напряжения, глаза горели страстью; и я, пораженный столь пылким проявлением чувств, смотрел на него с безмолвным изумлением, не замечая, что моя сигара погасла. Каким вдохновенным был он в этот миг! каким величественным! сколько царственного достоинства было в нем, почти что подобном богу – и все же нечто ужасающее сквозило в его мятежном облике. Но стоило ему заметить, как я смотрю на него, и страсть на его лице померкла; он усмехнулся и пожал плечами.

– Видимо, я был рожден, чтобы стать актером, – весело заметил он. – Иногда меня одолевает страсть к декламации. И тогда, подобно премьер-министрам и лордам в парламенте, я произношу какую-нибудь речь на злобу дня, хоть сам и не верю ни единому слову!

– За верность этого утверждения поручиться я не могу, – сказал я с легкой улыбкой. – Вы определенно верите в то, о чем говорите, хотя мне кажется, что вы подвержены минутным порывам.

– Вы в самом деле так считаете? – воскликнул он. – Как вы проницательны, любезный Джеффри Темпест, как проницательны! И неправы. Еще не рождалось на свете того, кто был бы столь порывистым и столь же целеустремленным, как я. Можете верить мне, или не верить – веру нельзя навязать. Если бы я сказал вам, что дружба со мной опасна, что мне по нраву все дурное, а не добродетельное, и что советы мои неблагонадежны – что бы вы ответили на это?

– Сказал бы, что вы странным образом недооцениваете самого себя, – ответил я, вновь раскурив сигару и несколько удивляясь его серьезности. – И что моя приязнь к вам не уменьшилась бы, а напротив, возросла – хотя куда уж больше.

При этих словах он уселся и пристально уставился на меня своими черными глазами.

– Вы, Темпест, напоминаете мне столичных красавиц – тем всегда нравятся отъявленные негодяи!

– Но ведь вы не негодяй, – возразил я, безмятежно попыхивая сигарой.

– Да, это так, но дьявольского во мне немало.

– Что ж, тем лучше! – сказал я, лениво потягиваясь в удобном кресле. – Надеюсь, что и во мне есть что-то от него.

– А вы в него верите? – с улыбкой спросил Риманез.

– В дьявола? Конечно, нет.

– О, это личность весьма занятная и легендарная, – продолжал князь, взяв новую сигару и медленно затягиваясь. – О нем ходит немало забавных историй. Представьте его падение с неба! «Люцифер, Сын Зари» – каков титул, каково первородство! Быть порождением Зари означает быть созданием из ослепительного, чистейшего света, чей яркий дух лучится миллионом рдеющих солнц, в чьих глазах сияет свет всех сверкающих планет. Блистательный, лучезарный, этот исполненный величия архангел стоял одесную самого Бога, и его неутомленному взору являлись величайшие воплощения божественного замысла и божественной мечты. Вдруг среди зарождающейся вселенной ему явился крохотный новый мир, и в нем существо, подобное ангелам, наделенное как силой, так и слабостью, как благородством, так и глупостью – необъяснимый парадокс, что должен был пройти сквозь все фазы жизни, чтобы, впитав дыхание и душу Создателя, коснуться духовного бессмертия, познать вечную радость. Тогда Люцифер, преисполнившись гневом, обернулся против владыки сфер и дерзновенно бросил ему вызов, вскричав: «Неужто ты создашь из твари слабой и жалкой ангела, подобного мне? Я восстаю против тебя и отрекаюсь от тебя! Се[3], если сотворишь человека по нашему подобию, я уничтожу его, как недостойного делить со мной величие твоей мудрости и сияние твоей любви! И Божий Глас, прекрасный и ужасающий, ответствовал: «Люцифер, Сын Зари, ты доподлинно знаешь, что перед ликом Моим ни единое слово не может быть сказано впустую и напрасно. Бессмертным дарована свобода воли, а посему поступай согласно слову своему! Да низвергнешься ты, гордый дух, с высокого престола – и ты, и товарищи твои! и не вернешься, пока сам человек не искупит твой грех! Каждая душа человеческая, что поддастся искушению твоему, станет новой преградой меж тобой и небесами; каждый из тех, что по воле своей отринет тебя и поборет, вознесет тебя выше к утраченному дому! Когда же тебя отвергнет весь мир, Я прощу тебя и приму назад – и только тогда».

– Мне еще не доводилось слышать подобную версию этой легенды, – сказал я. – Идея искупления дьявольского греха человеком – это что-то новое.

– Вот как? – Он по-прежнему внимательно наблюдал за мной. – Что ж, это один из вариантов случившегося, и притом не лишенный поэтичности. Бедный Люцифер! Разумеется, его изгнание будет длиться вечно, и расстояние меж ним и небесами расти каждый день – ведь человек никогда не поможет ему исправить свою ошибку. Человек быстро и с радостью отречется от Бога – но от дьявола никогда. Так что судите сами, как в сложившихся удивительных и роковых обстоятельствах этот «Люцифер, Сын Зари», Сатана или как его там еще называют, должен ненавидеть человечество!

– Что ж, и для него есть одно средство, – заметил я с улыбкой. – Ему не следует никого искушать.

– Вы забываете, что, согласно легенде, он обязан сдержать слово, – возразил Риманез. – Он поклялся перед Богом, что изведет человечество под корень – таким образом он должен исполнить клятву, если сумеет. Видимо, ангелы не могут давать клятву перед лицом Предвечного, не пытаясь ее исполнить – тогда как люди каждый день поминают имя Господа всуе, не имея ни малейшего намерения выполнять свои обещания.

– Все это несусветная чушь, – сказал я несколько нетерпеливо. – Все эти старинные легенды просто вздор. Вы хороший рассказчик, и говорили так, будто сами верили в сказанное, но лишь потому, что наделены даром красноречия. Сегодня никто не верит ни в дьявола, ни в ангелов – я, к примеру, не верю даже в существование души.

– Знаю, что не верите, – вкрадчиво подтвердил он. – И скептицизм ваш весьма удобен, так как освобождает вас от всяческой личной ответственности. Я вам завидую! Так как – стыдно сказать, но я склонен верить в наличие души.

– Склонен! – эхом откликнулся я. – Это абсурд – никто не в силах заставить вас склониться к какой-то там теории.

Он взглянул на меня с мимолетной улыбкой, но лицо его не стало светлее, а скорее омрачилось.

– Правда! Истинная правда. Подобной силы нет во всей вселенной – человек существо независимое, венец творения, повелевает всеми обозримыми пределами, господствуя над всем, чего пожелает. Это правда – я забыл об этом! Пожалуйста, давайте не будем вдаваться ни в вопросы теологии, ни в психологию – лучше поговорим о единственном разумном и интересном предмете, а именно о деньгах. Как я понял, у вас вполне определенные планы – вы хотите опубликовать книгу, которая вызовет ажиотаж и сделает вас знаменитым. По мне, так это весьма скромное предприятие! Разве ваши амбиции столь малы? Знаете ли, есть несколько способов сделать так, чтобы о вас заговорили. Стоит ли мне их перечислять?

– Если угодно! – усмехнулся я.

– Итак, во-первых, я предлагаю вам создать должный образ в прессе. Газетчики должны узнать, что вы человек необычайно богатый. Существует агентство по распространению подобных статей – думаю, с этим они неплохо справятся гиней за десять-двадцать.

Услышанное слегка удивило меня.

– Так вот как все это делается?

– Мой дорогой друг, а как еще, по-вашему, это должно делаться? – спросил он несколько нетерпеливо. – Неужели вы считаете, что в этом мире есть хоть что-нибудь бесплатное? Или журналисты, все эти бедные трудяги – ваши братья или закадычные друзья, и обязаны представить вас публике, не получив за это ни гроша? Если как следует их не умаслить, они готовы забесплатно и от всего сердца вас как следует охаять – уж будьте покойны! Я знаком с одним литературным агентом, весьма достойным человеком, что за сотню гиней так раскрутит маховик прессы, что за несколько недель весь свет только и будет говорить об одном лишь Джеффри Темпесте, миллионере и человеке, пожать руку которого все равно что встретиться с самой королевой.

– Надо бы с ним договориться! – вяло проговорил я. – Дать ему две сотни! И пусть обо мне услышит весь мир!

– Когда же в прессе сложится ваш конкретный образ, – продолжал Риманез, – следующий шаг состоит в том, чтобы стать частью так называемого «высшего общества».

Это необходимо делать осторожно и постепенно. Вам следует присутствовать на первом приеме при дворе; впоследствии я раздобуду для вас приглашение на ужин в дом какой-нибудь знатной дамы, где вы в частном порядке встретитесь с принцем Уэльским. Если вы сумеете каким-либо способом выслужиться перед его королевским высочеством или понравитесь ему, тем лучше для вас – по крайней мере, среди особ королевской крови он персона наиболее популярная, и вам нетрудно будет ему угодить. Затем вам следует приобрести усадьбу и позаботиться, чтобы и об этом написали в газетах – вот тогда можно будет передохнуть и осмотреться, так как общество вознесет вас высоко, и вы будете плыть по течению.

Меня немало позабавила его складная речь, и я от души рассмеялся.

– Не стану предлагать вам пытаться пробиться в парламент. Для джентльмена, желающего сделать карьеру, в этом больше нет необходимости. Но я настоятельно рекомендую вам выиграть на скачках.

– Ну еще бы! – удовлетворенно откликнулся я. Предложение превосходное, только последовать ему будет непросто!

– Если вы хотите выиграть эпсомские скачки, – тихо возразил он, – вы их выиграете. Лошадь и жокея я вам обеспечу.

Было в его решительном тоне нечто такое, что заставило меня насторожиться и внимательнее вглядеться в его лицо.

– Вам по силам творить чудеса? – насмешливо спросил я его. – Или вы говорите всерьез?

– Проверим? – ответил он. – Выставить для вас лошадь?

– Если еще не слишком поздно, и если вам так угодно, – ответил я, – я поручаю это дело вам. Но должен сказать вам откровенно, что скачки мало меня интересуют.

– В таком случае вам потребуется переменить свои вкусы, – сказал он. – Конечно, если вы хотите произвести приятное впечатление на английскую аристократию, поскольку их мало интересует что-либо, кроме скачек. У любой знатной дамы всегда под рукой книга для записей пари, даже если она малограмотна. В литературной среде вы можете произвести настоящий фурор, но это ничего не будет значить для высшего общества, тогда как если вы выиграете на скачках, вы станете действительно знаменитым. Говорю вам как тот, кто немало знает о скачках – в сущности, я ими увлечен. Я не пропускаю ни одного крупного дерби, я каждый раз делаю ставки и всегда выигрываю! Теперь позвольте наметить дальнейший план ваших действий. После того, как вы выиграете в Эпсоме, вы примете участие в гонках парусных яхт в Коузе и позволите принцу Уэльскому победить с небольшим отрывом. По такому случаю вы зададите торжественный ужин, воспользовавшись услугами непревзойденного шеф-повара, развлекая его королевское высочество под звуки «Правь, Британия, морями», что ему весьма польстит. Также вы упомянете эту же затасканную песню в своей благодарственной речи; возможно, в результате вы получите одно или даже два приглашения от царственной особы. Вполне приемлемо. С наступлением летней жары вы отправитесь в Хомбург, независимо от того, любите ли вы пить минеральную воду или нет, а осенью устроите охоту в приобретенном поместье, о котором я уже упоминал, и пригласите принца принять участие в убийстве бедных маленьких куропаток. Тогда можно считать, что вы сделали себе имя в высшем обществе, и выбрать себе в жены любую из красавиц, доступных на рынке невест!

– Спасибо, покорнейше благодарю! – сказал я, веселясь от всей души. – Клянусь, Лучо, ваш план идеален! В нем продумана каждая мелочь!

– Таков общепринятый цикл общественного успеха, – с завидной важностью проговорил Лучо. – Интеллекту и оригинальности в нем нет места – чтобы всего достичь, требуются только деньги.

– Вы забываете о моей книге, – заметил я. – Я знаю, что в ней достаточно как интеллектуального, так и оригинального. Так что она определенно способна подтолкнуть меня к высотам моды и света.

– Сомневаюсь! – откликнулся он. – Весьма в этом сомневаюсь. К ней, конечно, отнесутся с некоторой долей благосклонности, как к плоду умственной забавы человека богатого и его чудачеству. Но как я уже говорил вам прежде, гений редко цветет среди богатства. И потом, модная публика неспособна выкинуть из своих одурманенных мозгов идею о том, что вся литература сводится к дешевым книжонкам с Граб-стрит. О великих поэтах, философах и романистах модная публика упоминает вскользь, как о «всех этих людях». Эти дурни голубых кровей осуждающе говорят, что «все эти люди» такие «занятные», будто извиняясь за то, что водят знакомство с кем-то из литераторов. Представьте модницу елизаветинских времен, спрашивающую у подруги: «Дорогая, не будешь ли ты против, если я приглашу к тебе мастера Уильяма Шекспира? Он пишет пьесы и что-то там ставит в театре «Глобус» – знаешь, боюсь даже, что ему приходится там играть, с деньгами у бедняги не очень, но все эти люди такие занятные!» Вы, мой дорогой Темпест, конечно же, не Шекспир, но с вашими миллионами шансов у вас куда больше, чем он имел за всю свою жизнь, так как вам не придется ни просить кого-то о покровительстве, ни разучивать реверансы, чтобы кланяться всяким «лордам» и «леди» – все эти благородные особы будут только рады, если вы дадите им взаймы.

– Не дам, – отрезал я.

– И брать не станете?

– Не стану.

В его живых глазах сверкнуло одобрение.

– Очень рад, – сказал он, – что вы не собираетесь, как говорят лицемерные мошенники, «творить добро», соря деньгами. Вы мудрый человек. Тратьте их на себя – тем самым разными путями вы поможете остальным. Но я иду по другому пути. Я всегда спонсирую благотворительные фонды, мое имя на всех подписных листах, и я никогда не отказываю духовенству.

– Меня это удивляет, – заметил я, – особенно на фоне того, что от вас я слышал, будто вы не христианин.

– Да, это кажется странным, не так ли? – сказал он тоном, в котором звучало нечто похожее на оправдание и насмешку. – Но попробуйте взглянуть на это в ином свете. Священники делают все, что в их силах, для уничтожения религии – путем лицемерия, ханжества, сладострастия, всевозможного шарлатанства – и когда они просят у меня помощи в их благородном деле, я с радостью соглашаюсь – и совершенно бесплатно!

– Очевидно, подобные шутки доставляют вам удовольствие – усмехнулся я, бросив окурок в камин. – Кроме того, вы склонны высмеивать собственные благодеяния. А это что такое?

Вошел Амиэль, держа серебряный поднос, на котором лежала телеграмма на мое имя. Я открыл ее – и вот что писал мне мой друг-издатель:

«Приму книгу с удовольствием. Немедленно пришлите рукопись».

Почти торжествуя, я показал телеграмму Риманезу. Тот улыбнулся.

– Ну конечно! А вы ожидали иного ответа? Правда, ему стоило использовать иные выражения, так как я не думаю, что он бы принял книгу с удовольствием, если бы вынужден был издавать ее за счет собственных средств. Ему бы следовало передать вам «с удовольствием приму от вас деньги за публикацию вашей книги». Так что вы намерены делать?

– Немедленно решить этот вопрос, – ответил я, чувствуя удовлетворение от того, что час расплаты моих врагов уже близок. – Книгу следует разрекламировать в прессе как можно скорее – и мне доставит особое удовольствие лично позаботиться обо всех деталях. Что же до всего остального…

– Предоставьте это мне! – И Риманез покровительственно возложил свою изящную бледную руку мне на плечо. – Предоставьте это мне, и будьте уверены, что совсем скоро я вознесу вас высоко, как медведя, что сумел добраться до булочки на верхушке смазанного жиром столба – и этому зрелищу позавидуют люди и станут дивиться ангелы!

VII

Следующие три или четыре недели пролетели волнующим вихрем, и на их исходе я с трудом мог узнать себя в праздном, безучастном расточительном моднике, в которого так внезапно превратился. В случайные одинокие мгновения прошлое являлось мне подобно картинке в калейдоскопе, вспышкой нежеланного воспоминания, и я вновь видел себя, измотанного, голодного, убого одетого, склонившегося над рукописью в своем жалком жилище, отчаявшегося, но в своем отчаянии находившего странное утешение в собственных мыслях, где из нужды рождалась красота, а из одиночества любовь. Дар созидания во мне уснул – я почти ничего не делал и мало о чем думал. Но я был уверен, что моя умственная апатия явление временное, что так отдыхает мой интеллект и мой неустанно трудившийся мозг, и я заслужил этот отдых после моих страданий от бедности и горя. Книга вот-вот должна была уйти в печать, и, пожалуй, главным из удовольствий для меня была корректура верстки, которой я занимался лично. Но даже удовлетворение от писательской деятельности имело изъян – и мое основание для недовольства было в своем роде единичным. Несомненно, я читал плод своих трудов с удовольствием, так как в отличие от своих современников считал, что хорошо знаю свое дело, но мой самодовольный эгоизм литератора мешался с немалой долей неприятного удивления и скептицизма, поскольку моя книга, написанная с воодушевлением и проникновенностью, выносила на обсуждение умонастроения и насаждала идеи, в которые я сам не верил. И теперь я спрашивал себя: как такое могло случиться? Как получилось, что я склонял читателей к принятию ложных ценностей? Размышляя над этим, я пришел к обескураживающим выводам. Как дошло до того, что я вообще написал роман, чьи идеи разительно отличались от моих нынешних? Мое перо, сознательно или нет, писало о вещах, которые мой рассудок решительно отвергал – например, о вере в бога, в беспредельные возможности духовного развития – сейчас я не верил ни в одно из этих убеждений. Когда я предавался столь идеалистическим и глупым мечтам, я был беден – я умирал от голода, и в целом свете у меня не было ни единого друга; вспоминая об этом, я безотлагательно приписал мое так называемое «вдохновение» деятельности истощенного мозга. Но что-то трудноуловимое сквозило в наставлениях романа, и однажды, проверяя последние из оставшихся листов, я поймал себя на мысли, что в благородстве книга превосходит автора. Внезапное мучительное чувство пронзило меня, и я отложил бумаги, подошел к окну и выглянул наружу. Шел проливной дождь, на улице чернела грязь пополам с талым снегом, промокшие пешеходы имели несчастный вид – зрелище было чрезвычайно тоскливым, и осознание того, как я богат, ни в коей степени не умаляло внезапно нахлынувшего уныния. Я был совершенно один, так как снял номера неподалеку от тех, где расположился князь Риманез; также я обзавелся слугой, достойным, добропорядочным малым, нравившимся мне хотя бы потому, что он полностью разделял инстинктивное отвращение, питаемое мной к княжескому слуге Амиэлю. Был у меня теперь и собственный экипаж с лошадьми, кучером и стременным – так что, хоть князь и я были самыми близкими друзьями в мире, мы избегали чрезмерной близости, порождающей презрение, держась таким образом порознь. В этот день настроение мое было куда хуже, чем во времена былой бедности, хотя, строго говоря, печалиться мне было не о чем. Я полностью мог распоряжаться своим состоянием, был в добрейшем здравии, имел все, что хотел, вдобавок зная, что могу с легкостью удовлетворить любое из появившихся желаний. «Маховик прессы» с подачи Риманеза так раскрутился, что обо мне как о «знаменитом миллионере» написали почти в каждой из лондонских и провинциальных газет – и в интересах публики, к сожалению, неосведомленной в подобных делах, могу с совершенной откровенностью заявить, что за сорок фунтов одно весьма известное агентство гарантированно тиснет о вас статью любого содержания[4], если, конечно, в ней нет клеветы, не менее чем в четырех сотнях изданий. Так легко объясняется искусство создавать шумиху, и люди здравомыслящие поймут, почему в прессе то и дело мелькают имена определенных авторов, в то время как остальные, что, быть может, заслуживают более пристального внимания, игнорируются. Достоинства при данных обстоятельствах не значат ничего – верх берут деньги. И постоянное упоминание моего имени совокупно с описанием моей внешности, «исключительного литературного дарования» и почтительным, почти благоговейным намеком на мои миллионы, в сумме делали меня столь интересным (статья принадлежала перу Лучо; ее вместе с деньгами он отправил в вышеупомянутое агентство), что навлекли на мою голову две беды: первой было бессчетное количество приглашений на светские и художественные мероприятия, а второй – непрекращающийся поток писем от просителей. Я был вынужден нанять секретаря, занявшего комнату рядом с моими номерами, и он работал весь день не покладая рук. Нет нужды говорить о том, что я отвергал все просьбы о материальной помощи – когда нуждался я сам, мне не помог никто, кроме моего старого товарища Боффлза, никто, кроме него, не сказал даже сочувственного слова, и я решил быть таким же жестоким и безжалостным, как и мои современники. Я испытывал определенное мрачное удовольствие, читая письма пары-тройки литераторов, искавших места «секретаря или компаньона», которые, получив отказ, просили ссудить немного денег, «чтобы преодолеть некоторые трудности». Один из этих просителей работал журналистом в редакции известной газеты и обещал, что найдет место для меня, но вместо того, чтобы выполнить обещание, горячо разубеждал редактора в том, чтобы дать мне хоть какую-нибудь работу. Он и представить себе не мог, что Темпест-миллионер и Темпест-поденщик – один и тот же человек; таково неверие большинства в возможность обретения богатства рядовым автором! Тем не менее я лично написал ему, сказав то, что счел нужным, и присовокупил язвительную благодарность за его дружескую помощь в час, когда я так в ней нуждался – при сем я ощутил отраду возмездия. Больше я ничего о нем не слышал; уверен в том, что мое письмо не только поразило его, но и послужило пищей для размышлений.

Но даже обладая всеми преимуществами над друзьями и врагами, я не мог честно заявить о том, что счастлив. Я знал, что мне доступно любое из зрелищ и развлечений, которые способен дать этот мир; знал, что являюсь объектом почти всеобщей зависти, и все же, глядя в окно, за которым непрерывно шел дождь, я понимал, что ощущаю горечь, а не сладость, вкусив из чаши фортуны. Многое, что представлялось мне верхом блаженства, на деле не произвело ожидаемого впечатления. К примеру, я затопил прессу тщательно написанными, яркими анонсами готовящейся к выходу книги; будучи бедным, я представлял себе, как буду ликовать, когда сделаю это – но теперь это ничего для меня не значило. Я попросту устал от того, что видел свое имя на каждой рекламной полосе. Разумеется, я искренне ждал публикации своей книги, как почти состоявшегося события, но сегодня даже эта мысль утратила привлекательность из-за нового и неприятного ощущения, что содержание книги противоречило моим истинным помыслам настолько, насколько возможно. Вдобавок к тому, что шел дождь, на улице начал сгущаться туман, и чувствуя отвращение к погоде и самому себе, я отвернулся от окна и устроился в кресле у камина, мешая кочергой угли, пока он не разгорелся, и принялся размышлять, как развеять уныние, угрожавшее окутать меня так же плотно, как туман улицы Лондона. В дверь постучали, и после моего несколько раздраженного «Войдите!» появился Риманез.

– Темпест, к чему сидеть впотьмах? – весело воскликнул он. – Почему бы вам не включить свет?

– Довольно и огня, – буркнул я. – Хватает, чтобы думать.

– Значит, вы здесь размышлениям предаетесь? – рассмеялся он. – Не стоит. Это скверная привычка. В наши дни никто не думает – люди терпеть этого не могут, у них слишком нежные головы. Мыслительная деятельность подрывает устои общества, кроме того, это весьма скучное занятие.

– Я уже это понял, – мрачно ответил я. – Лучо, со мной что-то не так.

В его пронзительных глазах зажегся огонек любопытства.

– Что-то не так? Не может быть! Что с вами может быть не так, Темпест? Разве вы не один из богатейших людей на земле?

Я не удостоил вниманием его насмешку.

– Послушайте, друг мой, – серьезно сказал ему я. – Вам известно, что уже две недели я вычитываю верстку моей книги, чтобы отправить ее в печать, так?

Он утвердительно кивнул, улыбаясь.

– Итак, я почти покончил с этим делом и пришел к выводу, что в книге нет меня, что она абсолютно не отражает моих чувств и я понятия не имею, как я вообще ее написал.

– Быть может, вам она кажется глупой? – сочувственно спросил Лучо.

– Нет, – с негодованием возразил я, – не кажется.

– Скучной?

– Нет, она не скучная.

– Напыщенной?

– Нет, в ней нет напыщенности.

– Что ж, мой добрый друг, если она не глупая, скучная или напыщенная, то в чем же дело? – беззаботно воскликнул он. – Должно же быть хоть что-то?

– Да, должно, но я не понимаю, в чем дело. – Слова мои прозвучали с некоторой горечью. – Совсем не понимаю. Сейчас я бы не сумел ее написать – тогда как мне вообще удалось сделать это? Лучо, возможно, я говорю глупости, но мне кажется, что мысль моя была на иных высотах, когда я писал эту книгу – и с этой высоты я рухнул вниз.

– Мне жаль это слышать, – сказал он, и глаза его сверкнули. – Из сказанного вами следует, что вы виновны в том, что считаете себя великим литератором. Скверно, весьма скверно! Нет ничего хуже. Высокомерие – тяжкий грех для писателя, а критики такого не прощают. Мне действительно жаль вас, друг мой, – я даже и не думал, что все настолько серьезно.

Несмотря на подавленное настроение, я усмехнулся.

– Вы неисправимы, Лучо! Но ваша жизнерадостность внушает вдохновение. Я хотел сказать, что в моей книге изложены мысли, которые я могу считать своими, но мне они не принадлежат – словом, я не нахожу общности с написанным. Должно быть, я сильно изменился с тех пор, как написал ее.

– Изменились? Как же, следует полагать, что так и есть! – И Лучо от души рассмеялся. – Обладая пятью миллионами, человек обязательно меняется – в лучшую или худшую сторону. Но ваши переживания кажутся мне совершенно нелепыми и беспочвенными. За множество минувших веков ни один автор не писал от чистого сердца, не выражал своих истинных чувств – случись так, он стал бы практически бессмертным. Эта планета слишком мала, чтобы выдержать более одного Гомера, Платона или Шекспира. Не стоит сокрушаться – вы не один из них! Вы дитя своего времени, Темпест, времени эфемерного, декадентского, и многое из того, что с ним связано, недолговечно и растлено. Любая эпоха, в которой преобладает любовь к деньгам, прогнила изнутри и должна уйти. Об этом нам говорит вся история, но никто не в силах усвоить ее уроки. Понаблюдайте за приметами времени – искусство встало на службу любви к деньгам, как и литература, и политика, и религия – вы не сможете избежать всеобщей заразы. Только и остается, что попытаться извлечь для себя максимальную пользу – никто не способен что-то изменить, а вы с вашими деньгами тем более.

Он замолчал, безмолвствовал и я, наблюдая за ярко горевшим огнем и тлеющими углями.

– То, что я сейчас вам скажу, – проговорил он тихо, почти печально, – прозвучит чрезвычайно избито, и все же в этом есть порочная правда. Она такова: чтобы писать о чем-то глубоко и чувственно, сперва следует это прочувствовать. Весьма вероятно, что когда вы писали эту свою книгу, то со своими чувствами напоминали ощетинившегося иголками ежа. Каждая торчащая иголка реагировала на раздражители, приятные или нет, воображаемые или реальные. Одни завидуют подобному состоянию, другие охотно бы с ним расстались. А теперь вы тот же самый еж, но нет нужды постоянно тревожиться, негодовать и обороняться, ваши иголки расслабленно опускаются, и вы частично утрачиваете былую чувствительность. Вот и все. Этим и объясняется та перемена, на которую вы жалуетесь, – прежние ощущения утрачены, и вы не в силах вернуть их, нащупать своими иголками.

Слова его прозвучали несколько раздраженно и обвинительно.

– Неужели вы считаете меня настолько бездушным? – воскликнул я. – Вы ошибаетесь, Лучо. Я остро чувствую…

– И что же вы чувствуете? – спросил он, уставившись на меня. – В этом огромном городе сотни несчастных – мужчин и женщин, помышляющих о самоубийстве, так как для них нет надежды ни в этом мире, ни в ином, и нет тех, кто сострадает им – быть может, вы им сочувствуете? Их горе как-то затрагивает вас? Вы же знаете, что нет, знаете, что никогда о них не думаете – да и к чему вам это? Одно из главных преимуществ богатства в том, что благодаря ему вас больше не заботят беды других людей.

Я промолчал – я впервые чувствовал досаду, выслушав его, – в основном, потому что он говорил правду. Увы, Лучо! Если бы только я знал тогда то, что знаю сейчас!

– Вчера, – продолжил он так же тихо, – прямо напротив отеля сбили ребенка. Всего лишь бедного ребенка – отметьте это «всего лишь». Мать с воплем выбежала из проулка как раз в тот миг, когда в телегу кинули его маленькое, изломанное, окровавленное тельце. Обеими руками она яростно отбивалась от людей, пытавшихся ее увести, и крича, словно подранок, упала ничком в грязь – мертвая. Всего лишь бедная женщина – и снова «всего лишь». В газете об этом черкнули три строчки под заголовком «Прискорбный случай». Швейцар у дверей наблюдал за происходящим с видом щеголя на спектакле, не теряя хладнокровия и сановитости, но спустя десять минут, когда тело умершей унесли прочь, это величавое существо с золотыми пуговицами почти согнулось пополам с поспешностью раба и устремилось к вашему подъезжающему экипажу, чтобы открыть дверцу вам, мой дорогой Джеффри. Вот вам небольшой очерк современной жизни как таковой – и все же лицемерные святоши клянутся в том, что все мы равны перед Богом! Может и так, хотя и непохоже, а если это и правда, то это неважно, потому как нас больше не заботит то, что о нас думают там, на небесах. Я не поучаю вас – просто рассказываю вам об этом «прискорбном случае», и я уверен, что вам ничуть не жаль ни сбитого ребенка, ни матери, чье сердце не вынесло внезапного удара. Не возражайте, потому что я знаю, что это так!

– Как можно жалеть кого-то совершенно незнакомого, тем более, если ты его никогда не видел… – заговорил было я.

– Вот именно! Как можно? И вот, пожалуйста – как можно что-либо чувствовать, когда так удобно не чувствовать вообще ничего, кроме свободы, даруемой деньгами? А потому, мой дорогой Джеффри, вы должны довольствоваться тем, что в вашей изданной книге отразится ваше прошлое, когда вы находились в состоянии обостренной чувствительности; теперь же ваша кожа загрубела от золота, защищающего вас от внешних влияний, что могли вас тревожить и мучить, заставляя кричать от негодования, и в муках простирать руки – и схватить ту крылатую тварь, что зовется Славой.

– Вам следовало бы стать оратором, – отозвался я, поднявшись и в досаде меряя шагами комнату. – Но ваши слова не стали для меня утешением, и я не думаю, что они искренни. Славы достичь легко.

– Простите мне мое упорство, – сказал Лучо и повел рукой в знак примирения. – Легко стать известным – очень легко. Несколько критиков, с которыми вы отужинали, как следует напоив их вином, сделают вас известным. Но слава есть голос всех цивилизованных читателей этого мира.

– Читателей! – презрительно отозвался я. – Читателей волнует лишь всяческий мусор.

– В таком случае жаль, что вам придется им угождать, – ответил он с улыбкой. – Если вы столь невысокого мнения о них, то к чему делиться с ними плодами своего ума? Они недостойны такого редкостного дара! Полно вам, Темпест, не примыкайте к клике брюзжащих авторов, что не добились успеха, чьи книги никто не покупал и что теперь находят утешение, понося читателей. Читатель – лучший друг автора и подлинный критик. Но если вы предпочитаете хулить их в компании ничтожных писак, расхваливающих друг друга в своем кругу, я скажу, как вам следует поступить – пусть напечатают только двадцать копий, которые вы передадите ведущим рецензентам, и когда вы получите хвалебные отзывы (а вы их получите – об этом я позабочусь), пусть издатель объявит о том, что первое и второе многотиражное издание нового романа Джеффри Темпеста уже распроданы – сто тысяч копий разошлись за неделю. Если весь мир не встрепенется, меня это весьма удивит.

Я рассмеялся – настроение мое постепенно улучшалось.

– Подобного плана придерживаются многие из современных издателей. Назойливый галдеж вокруг литературных произведений в наши дни напоминает мне то, как друг друга перекрикивают уличные торгаши в квартале бедноты. Но я не собираюсь заходить так далеко – если получится, я завоюю славу честным путем.

– Не получится! – воскликнул безмятежно улыбавшийся Лучо. – Это невозможно. Вы слишком богаты. Это вообще недопустимо в литературной среде, где великое искусство носит на лацкане бедность, словно изящный цветок. При данных обстоятельствах силы слишком неравны. То, что вы миллионер, должно склонить чашу весов на вашу сторону, сэкономив ваше время. Мир неспособен противиться деньгам. К примеру, если я стану писателем, со своим богатством и влиянием мне, пожалуй, стоит сжечь лавры всех прочих авторов. Предположим, отчаявшийся бедняк желает издать роман одновременно с вами – против вас у него не будет и тени шанса. Он не сможет дать книге такую же пышную рекламу, не сумеет устроить ужин для критиков так, как сделаете это вы. И если он окажется более талантливым, чем вы, и вы преуспеете, успех придет к вам нечестным путем. Но в конце концов, это мало что значит – искусство, как ничто иное, все исправит.

Я ничего ему не ответил, направился к столу, собрал страницы с моими замечаниями, чтобы отдать в печать, скатал их в трубочку и передал своему слуге Моррису с тем, чтобы он незамедлительно отправил их почтой. Сделав это, я вернулся к Лучо и увидел, что он все еще сидит у огня, но с мрачным видом, прикрыв глаза рукой, на которой мелькали красные отблески огня в очаге. Я пожалел о том, что на минуту озлился на него за сказанную мне неприятную правду, и легко коснулся его плеча.

– Теперь, Лучо, вы в дурном настроении? Боюсь, моя хандра оказалась заразной.

Он отвел руку, подняв на меня взгляд больших, ясных глаз, какие бывают у красивых женщин.

– Я задумался, – сказал он с тихим вздохом, – над тем, что только что сказал – искусство все исправит. Любопытно, но в искусстве так всегда и случается – шарлатаны и обманщики не в почете у богов Парнаса. Но в иных сферах все иначе. К примеру, я никогда не исправлюсь! Мне, как и многим другим, порой противна жизнь.

– Может быть, вы влюблены? – предположил я, улыбаясь.

Он вскочил.

– Влюблен! Клянусь всем, что есть на небе и на земле, подобное предположение пробуждает во мне желание отмщения! Влюблен! Какую из живущих женщин вы считаете способной заинтересовать меня, убедив в том, что она есть нечто большее, чем пустая кукла в розовом и белом, чьи длинные волосы нередко оказываются париком? Что же до тех девчонок-сорванцов, любительниц тенниса, и великанш этой эпохи – я вообще не считаю их женщинами, это просто противные природе зародыши нового пола – не мужского и не женского. Мой дорогой Темпест, женщин я ненавижу. Как ненавидели бы и вы, если бы знали о них столько же, сколько я. Они сделали меня таким, и благодаря им я остаюсь таким, какой есть.

– Значит, следует их поздравить, – заметил я. – Вы оказываете им честь!

– О да, – проговорил он, – во многих отношениях!

На его лице играла слабая улыбка, а в глазах появился уже знакомый мне удивительный блеск, подобный сиянию драгоценного камня.

– Поверьте мне, Джеффри, я никогда не буду состязаться с вами за столь ничтожную награду, как женская любовь. Она того не стоит. Кстати, о женщинах, я кое-что вспомнил – я обещал сводить вас сегодня вечером в Хеймаркет, в ложу графа Элтонского – это бедный пэр, подагрик, пропитанный портвейном, но его дочь, леди Сибил, одна из первых красавиц Англии. Дебютировала в прошлом сезоне, вызвала настоящий фурор. Так вы идете?

– Я в вашем полном распоряжении, – ответил я, радуясь возможности сбежать от скуки наедине с самим собой и оказаться в компании Лучо, чьи насмешливые речи хоть порой и уязвляли меня, но всегда очаровывали и оставались в памяти, – в котором часу мы встретимся?

– Одевайтесь, поужинаем вместе, – сказал он. – В театр поедем после. Ставят пьесу на тему, в последнее время популярную у режиссеров – восхваляется порочная женщина, представая перед изумленной, неискушенной публикой созданием в высшей степени непорочным и благим. Саму постановку смотреть не стоит – но может быть, стоит взглянуть на леди Сибил?

Поднявшись с кресла, он снова улыбнулся – слабый огонь в очаге погас, тускло мерцали медно-красные угли, мы оказались почти в полной темноте, и я нажал на маленькую кнопку у каминной полки – комната заполнилась электрическим светом. Я вновь поразился его невероятной красоте – редчайшей, почти неземной.

– Замечаете ли вы, Лучо, что люди часто смотрят на вас, когда вы проходите мимо? – поддавшись внезапному порыву, спросил его я.

– Вовсе нет, – усмехнулся он. – С чего бы? Каждый человек так увлечен своими собственными помыслами и так много думает о собственной персоне, что вряд ли бы забыл о собственном эго, если бы даже сам дьявол встал у него за спиной. Женщины иногда смотрят на меня с нарочитой скромностью, с любопытством котенка, обычно проявляемым слабым полом к мужчине, приятному во всех отношениях.

– Что же, мне не в чем их упрекнуть! – воскликнул я, все еще любуясь его статным сложением и благородным овалом лица, словно картиной или статуей. – А эта леди Сибил, которую мы увидим вечером – проявляет ли она к вам благосклонность?

– Леди Сибил никогда не встречалась со мной, – ответил он. – Сам я видел ее лишь издали. Граф пригласил нас в свою ложу этим вечером в первую очередь для того, чтобы представить ей.

– Ха! Марьяж на горизонте! – усмехнулся я.

– Да, полагаю, что леди Сибил выставлена на продажу, – ответил он холодно и черство, как делал иногда, и его прекрасное лицо превратилось в непроницаемую маску презрения. – Но до сих пор цена покупки недостаточно высока. И я не намерен ее покупать. Темпест, я уже говорил вам, что ненавижу женщин.

– Вы серьезно?

– Совершенно серьезно. Женщины всегда вредили мне, и беспричинно препятствовали мне на пути моего развития. Особенно отвратительны мне они потому, что им дарована невероятная способность творить добро, и эту силу они растрачивают попусту, никогда ей не пользуясь. Сознательно отдаваясь наслаждениям, они избирают отталкивающую, вульгарную и мещанскую сторону жизни, и это претит мне. Они куда менее чувствительны, чем мужчины, и бесконечно бессердечны. Они – матери человеческой расы, и все грехи ее в основном их заслуга. Вот и еще одна причина моей ненависти к ним.

– Вам хочется, чтобы люди были совершенными? – удивленно спросил я. – Если это действительно так, вы обнаружите, что это невозможно.

На мгновение он погрузился в собственные мысли.

– Все во вселенной совершенно, – сказал он, – кроме этого любопытного создания – Человека. Приходилось ли вам задумываться о причинах того, почему в несравненном замысле Создателя лишь он один неполноценен?

– Нет, – ответил я, – я принимаю все таким, как оно есть.

– Я тоже, – и он отвернулся. – Как принимаю их я, так и они принимают меня! До свидания! Не забудьте, что через час мы ужинаем!

Дверь распахнулась и закрылась – он ушел. Некоторое время я провел в одиночестве, размышляя о его необыкновенном нраве – причудливом смешении философии, приземленности, сентиментальности и иронии, что подобно жилкам листа пронизывали переменчивый характер этой великолепной, полузагадочной персоны, по воле случая ставшей моим лучшим другом. Почти месяц минул с тех пор, как мы встретились, но я ни на шаг не приблизился к разгадке его истинной натуры. И все же я восхищался им больше, чем когда-либо – без его общества жизнь казалась мне вполовину менее захватывающей. Хоть множество так называемых «друзей» и слетятся теперь на золотой свет моих сверкающих миллионов, среди них не будет того, кто владел бы моими помыслами и понимал бы меня так же, как этот человек – властный, полужестокий, полублагой спутник моих дней, что, как мне порой казалось, считает жизнь сущей безделицей, а меня самого – частью заурядной игры.

VIII

Думаю, ни один мужчина не забудет тот миг, когда встретился лицом к лицу с совершенной женской красотой. Он часто ловит ее отблески на множестве милых лиц – и ясные глаза способны ослепить его, сияя, словно звезды; лицо и волосы – очаровать своим оттенком, как и изящество фигуры, но все это лишь проблески бесконечности. Когда же все эти смутные, преходящие впечатления вдруг сливаются воедино – когда все те формы и цвета, что являлись ему в грезах, отчетливо и полно проявляются в живом существе, что взирает на него с высот девственно чистой, цветущей красоты и чистоты – к его чести, нежели к его стыду, если он потеряет голову от нахлынувших чувств и, несмотря на свою мужественность и грубую силу, превратится в раба своих страстей. Именно это случилось со мной – я был поражен и сдался безо всякой надежды на избавление, когда из тени черных ресниц на меня медленно взглянули васильково-синие глаза Сибил Элтон с тем неопределенным выражением интереса, смешанного с безразличием, которое должно было служить признаком высокородности, но куда чаще смущает и отталкивает чувствительные и искренние души. Взгляд леди Сибил был отталкивающим, и тем не менее я увлекся ей. Риманез и я вошли в ложу графа Элтонского в Хеймаркете между первым и вторым актами пьесы; сам граф, ничем не примечательный, лысый краснолицый пожилой джентльмен с пышными белыми усами, поднялся, чтобы поприветствовать нас, схватив руку Лучо, и принялся трясти ее изо всех сил. (Впоследствии я узнал, что Лучо дал ему взаймы тысячу фунтов на необременительных основаниях, и этот факт частично сказался на столь горячем и дружелюбном приветствии.) Его дочь не сдвинулась с места, но минуту или две спустя, когда он несколько резко обратился к ней, сказав: «Сибил! Это князь Риманез и его друг, господин Джеффри Темпест», она повернула голову и одарила нас обоих тем самым холодным взглядом, что я попытался описать, и едва заметно поклонилась, чтобы обозначить наше присутствие. Ее утонченная красота сразила меня наповал – я не нашелся, что сказать, и сконфуженно стоял в молчании, ощущая полную растерянность. Старый граф отпустил какое-то замечание по поводу пьесы, которое едва достигло моих ушей, и в ответ я пробормотал что-то невразумительное – оркестр, как всегда бывает в театрах, играл отвратно; гул медных тарелок отдавался у меня в ушах, словно шум моря, и я почти ничего не сознавал вокруг, кроме чудесной прелести той девушки, что была передо мной, одетой во все белое, и несколько украшений с бриллиантами блестели на ней, словно капли росы на розе. Лучо заговорил с ней, и я прислушался.

– Наконец, леди Сибил, – обратился он к ней, почтительно кланяясь. – Наконец мне выпала честь встретиться с вами. Я часто видел вас, но лишь издали – так наблюдают за звездами.

Она улыбнулась чуть заметной, холодной улыбкой – едва заметно дрогнули уголки ее прекрасных губ.

– Не думаю, что мне когда-либо доводилось видеть вас, – ответила она. – И все же есть в вашем лице нечто знакомое. Я слышала, как отец все время о вас говорил – нет нужды говорить, что его друзья – мои друзья.

Он поклонился.

– Лишь заговорив с леди Сибил Элтон, столь состоятельный человек уже счастлив, – продолжил он. – А стать и ее другом означает вновь обрести потерянный рай.

Щеки ее залил румянец, но вдруг она побледнела и, дрожа, накинула манто. Риманез осторожно расправил его надушенные складки на ее прекрасных плечах – как я завидовал его изяществу! Затем он повернулся ко мне и поставил кресло за ее спиной.

– Присядете здесь, Джеффри? – предложил он. – Я желаю обсудить некоторые дела с лордом Элтоном.

Самообладание в некоторой степени вернулось ко мне, и я поспешил воспользоваться столь щедро данной мне возможностью снискать расположение юной леди, а глупое сердце мое забилось сильнее, так как она одобрительно улыбнулась, едва я приблизился к ней.

– Вы лучший друг князя Риманеза? – тихо спросила она, когда я занял свое место.

– Да, мы очень близки. Он прекрасный друг.

– Могу представить! – И она взглянула на него, доверительно что-то говорившего ее отцу тихим голосом. – Он необыкновенно хорош собой.

Я ничего не ответил. Конечно, невероятная привлекательность Лучо не вызывала сомнений, но в ту минуту я осуждал ее за то, что она так хвалила его. Ее слова казались мне столь же бестактными, как слова мужчины, находящегося в обществе дамы и притом вслух обсуждающего достоинства другой женщины. Я не считал себя красавцем, однако знал, что выгляжу куда лучше, чем большинство обычных мужчин. Так, внезапно уязвленный, я хранил молчание, а тем временем поднялся занавес и продолжилась пьеса. Играли сцену весьма сомнительного содержания, в центре которой была «женщина с прошлым». Наблюдая за происходящим, я почувствовал отвращение и взглянул на тех, кто был рядом, чтобы понять, испытывали ли они те же чувства. На прекрасном лице леди Сибил не было и следа неодобрения; ее отец жадно подался вперед, стараясь не упустить ни одной детали; на лице Риманеза было привычное непроницаемое выражение, и невозможно было угадать, что он чувствовал. «Женщина с прошлым» продолжала свой фальшивый истерический высокопарный монолог, сладкоречивый глупый герой объявил ее «несправедливо обвиненным чистым ангелом», и занавес опустился под гул аплодисментов. С галерки громко зашикали, к вящему изумлению тех, кто сидел в ложах.

– Англия прогрессирует! – тихо, полунасмешливо проговорил Риманез. – Было время, когда эту пьесу освистали бы как развращающую общество. Ныне же протестуют лишь низкородные.

– Так вы демократ, князь? – поинтересовалась леди Сибил, вяло обмахиваясь веером.

– О нет! Я убежден в превосходстве величия – и не в денежном выражении, а в интеллектуальном. Такой я вижу новую аристократию. Нечто возвышенное, развращаясь, становится низменным; нечто низменное, одержимое вдохновением и жаждой знаний, становится возвышенным. Таков естественный порядок вещей.

– Но, черт возьми, – воскликнул лорд Элтон, – не станете же вы утверждать, что эта пьеса низменная или аморальная? Она лишь отражает жизнь современного общества, и только. Эти женщины – эти бедняжки «с прошлым», такие занятные, знаете ли.

– Весьма! – пробормотала его дочь. – Настолько, что может показаться, будто у женщин, лишенных подобного «прошлого», не может быть будущего. Добродетель и скромность считают старомодными; для них нет никакой надежды.

Я склонился к ней, сказав полушепотом:

– Леди Сибил, мне приятно видеть, что эта никчемная пьеса оскорбляет ваше достоинство.

В ее бездонных глазах вспыхнуло удивление, смешанное с весельем.

– О нет, ничуть, – заявила она. – Я видела много подобных ей. И читала романы ровно на ту же тему. Уверяю, я убеждена в том, что лишь так называемый «порочный» тип женщины пользуется популярностью у мужчин: она часто удачно выходит замуж, пользуется всеми наслаждениями жизни, и, как говорят американцы, «весело проводит время». Так же происходит и с осужденными преступниками – в тюрьме их кормят куда лучше, чем честных тружеников. Я верю в то, что, выбирая добропорядочность, женщина совершает ошибку – таких считают скучными.

– Но вы же шутите! – сказал я, снисходительно улыбаясь. – Глубоко в душе вы придерживаетесь совсем иных убеждений.

Она ничего не ответила мне – снова поднялся занавес, и на сцене появилась порочная героиня пьесы, «весело проводившая время» на борту роскошной яхты. Последовал напыщенный, неестественный диалог, в ходе которого я расположился в тени ложи, и ко мне вновь вернулась былая самоуверенность наряду с самомнением, покинувшие меня при виде красоты леди Сибил, и бесстрастное хладнокровие и самообладание сменили лихорадочную спутанность мыслей. Мне вспомнились слова Лучо: «Полагаю, что леди Сибил продается» – и я торжествующе думал о своих миллионах. Я взглянул на старого графа, униженно крутившего свои седые усы, с волнением вслушивающегося в речь Лучо, очевидно, касавшуюся финансовых махинаций. Затем я с наслаждением перевел взгляд на прелестные изгибы молочно-белой шеи леди Сибил, ее прекрасные руки и грудь, пышные волосы цвета спелого каштана, великолепные черты надменного нежного лица, томные глаза и прошептал про себя: «Всю эту красоту можно купить, и я так и сделаю!» Ровно в ту же секунду она повернулась ко мне, сказав:

– Вы же знаменитый мистер Темпест, так?

– Знаменитый? – эхом откликнулся я, чувствуя глубокое удовлетворение. – Что ж, это вряд ли… еще нет! Мой роман еще не опубликован…

Ее брови удивленно взметнулись вверх.

– Ваш роман? Не знала, что вы его написали!

Мое польщенное тщеславие растаяло, как дым.

– Ему дали весьма громкую рекламу, – выразительно проговорил я, но она прервала меня, рассмеявшись.

– Все эти объявления я никогда не читаю – слишком хлопотно. Когда я спросила, вы ли тот знаменитый мистер Темпест, я имела в виду, тот ли вы миллионер, о котором в последнее время столько разговоров?

Я ответил ей несколько холодным утвердительным кивком. Она испытующе смотрела на меня поверх кружев своего веера.

– Должно быть, обладание таким состоянием приносит вам столько наслаждения! И ведь вы так молоды и хороши собой.

Удовлетворение заняло место уязвленной гордости, и я улыбнулся.

– Вы весьма любезны, леди Сибил.

– Почему? – спросила она, смеясь – какой милый, тихий смех! – Потому, что говорю правду? Вы действительно молоды, и в самом деле хороши собой. Обычно миллионеры просто омерзительны. Фортуна, даруя им деньги, часто лишает их ума и привлекательности. А теперь расскажите мне о своей книге!

Казалось, она утратила прежнюю сдержанность, и на протяжении последнего акта пьесы мы свободно шептались, что помогло нам почти что довериться друг другу. Образ ее теперь виделся мне полным прелести и обаяния, и я вновь оказался полностью очарованным ей. Когда спектакль закончился, мы покинули ложу вместе, и поскольку Лучо все еще был занят беседой с графом Элтоном, я имел удовольствие сопроводить леди Сибил к ее экипажу. Когда к ней присоединился ее отец, Лучо и я встали у окна их кареты, и граф, схватив меня за руку, принялся трясти ее с неистовым дружелюбием.

– Приезжайте на ужин, приезжайте на ужин! – захлебываясь от волнения, тараторил он. – Приезжайте… так, дайте-ка подумать… сегодня вторник… приезжайте в четверг. Без всяких уведомлений, без церемоний! К сожалению, моя супруга разбита параличом и не сможет принять вас – она мало с кем видится, да и то, когда в духе – ведет хозяйство и принимает гостей ее сестра – тетя Шарлотта, а, Сибил? Ха-ха-ха! «Билль о сестре покойной жены» для меня бесполезен, так как если моя жена умрет, не стоит и думать о том, чтобы жениться на мисс Шарлотте Фицрой! Ха-ха-ха! Совершенно неприступная женщина, сэр! Образцовая, ха-ха! Приезжайте к нам на ужин, мистер Темпест, Лучо, берите его с собой, ага? У нас остановилась одна юная леди – американка, доллары, акцент и все такое – клянусь Юпитером, я думаю, что она хочет за меня замуж, ха-ха-ха! Ждет, когда леди Элтон первой уйдет в лучший мир, ха-ха! Приезжайте – поглядите на эту американочку, а? Значит, в четверг?

На прекрасном лице леди Сибил мелькнула слабая тень раздражения, едва ее отец упомянул об «американочке», но она промолчала. Но вид ее говорил о том, что ей небезразличны наши намерения и желания, и казалось, она удовлетворилась тем, что мы приняли приглашение. Еще один нервный смешок графа, еще пара рукопожатий, легкий, изящный поклон прекрасной леди, и мы приподняли шляпы в знак прощания, а карета Элтонов укатила прочь, а мы заняли места в нашей, только что остановившейся у театра, среди назойливого гула беспризорных и полицейских. Когда экипаж тронулся, Лучо вопросительно посмотрел на меня – я видел, как в полутьме салона в его глазах блеснул металл – и спросил:

– Ну?

Я хранил молчание.

– Разве вам она не кажется восхитительной? – продолжал он. – Должен признаться, она холодна – куда как холодна и непорочна, но под снегами нередко прячутся вулканы! У нее от природы красивое лицо и чистая кожа.

Несмотря на свое намерение молчать, я не выдержал банальности этих слов.

– Ее красота идеальна, – сказал я с нажимом. – Даже слепой это увидит. В ней нет ни единого изъяна. Она поступает мудро, будучи сдержанной и холодной – слишком щедро даруя улыбки, она может сподвигнуть мужчин не только на безрассудства, но и обречь на безумие.

Я скорее почувствовал, чем увидел взгляд его по-кошачьи сверкающих глаз.

– Вне всякого сомнения, Джеффри, я полагаю, что, несмотря на февраль на дворе, вас овевает ветер с юга, неся с собой ароматы розовых и апельсиновых кущ! Мне кажется, или леди Сибил произвела на вас сильное впечатление?

– А вы желали этого?

– Я? Мой дорогой друг, я не желаю ничего, что вы бы сами не пожелали. Я подстраиваюсь под настроения своих друзей. Если вам угодно знать мое мнение, скажу, что мне жаль, если вас охватила такая страсть к этой юной леди, так как препятствий на вашем пути не видится. Любовные отношения, заведенные смело, решительно, всегда должны встречаться с трудностями и противоборством, настоящими или вымышленными. Немного тайн, множество прегрешений, из рода хитро устроенных тайных свиданий и какой угодно лжи лишь усиливают приятность любовной близости на этой планете…

Я перебил его.

– Послушайте, Лучо, вы постоянно говорите об «этой» планете так, будто знаете о том, что происходит на других, – нетерпеливо воскликнул я. – Эта планета, как вы несколько пренебрежительно изволите ее называть, единственная, с которой мы имеем дело.

На миг взгляд его стал настолько пронзительным, что я вздрогнул.

– Если это так, – ответил он, – то почему, черт возьми, вы не оставите остальные планеты в покое? К чему вам постигать их тайны и движения? Если людям, судя по вашим словам, нет дела до всех прочих планет, кроме этой, то почему они всегда стремятся разгадать секреты более могущественных миров – а знание это может обернуться для них ужасом!

Серьезность его голоса и вдохновенность его облика поразили меня. Я не нашелся, что ответить, и он снова заговорил:

– Не будем же, друг мой, говорить об иных планетах, и даже об этой булавочной головке, что среди них известна как Земля. Вернемся к более приятному предмету – к леди Сибил. Как я уже говорил, у вас нет ни единой препоны для того, чтобы соблазнить и завоевать ее, если вы того желаете. Для Джеффри Темпеста, простого романиста, будет верхом наглости просить руки графской дочери, но миллионер Джеффри Темпест станет желанным гостем. Дела бедняги Элтона совсем плохи – он почти что остался без средств, и та американка, что живет у него…

– Живет у него? Уж не содержит ли он пансион?

Лучо искренне рассмеялся.

– Нет-нет! Не стоит быть таким грубым, Джеффри. Все дело в том, что граф и графиня Элтон дали кров и защиту мисс Диане Чесни (упомянутой американке) за ничтожную сумму в две тысячи гиней ежегодно. Парализованная графиня вынуждена возложить обязанности компаньонки на свою сестру, мисс Шарлотту Фицрой – но тень венца нимбом возлежит на челе мисс Чесни. Она занимает несколько комнат в их доме и в обществе мисс Фицрой посещает те места, где ей приличествует появляться. Леди Сибил не устраивает такое положение дел, и в свет она выходит лишь со своим отцом. Она не состоит в дружеских отношениях с мисс Чесни, о чем заявила вполне недвусмысленно.

– И мне это по душе! – горячо воскликнул я. – Я действительно удивлен тем, что граф Элтон снизошел до…

– Снизошел до чего? – спросил Лучо. – Опустился до того, чтобы принять сумму в две тысячи гиней? Боже правый, нет счета лордам и леди, что с готовностью согласятся на подобный акт унижения. Голубая кровь мельчает, беднеет, и лишь деньги способны влить в нее жизнь. Диана Чесни стоит более миллиона долларов, и если сравнительно скоро умрет леди Элтон, я не удивлюсь, если эта «американочка» торжествующе займет ее место.

– Что за бедлам! – почти что гневно бросил я.

– Джеффри, друг мой, вы на самом деле удивительно непоследовательны! Существует ли более вопиющий пример бедлама, чем тот, что творится в вашей голове? Кем вы были шесть недель назад? Бумагомаракой, в чьей душе трепетали зачатки крыльев гения, но было неясно, окрепнут ли когда-нибудь эти крылья настолько, чтобы вознести вас из мрака рутины, в которой вы тщетно барахтались, хуля свою бедовую судьбу. И вот, став миллионером, вы презрительно отзываетесь о графе, который совершенно законным путем пытается увеличить свои доходы, приютив американскую племянницу и представив ее обществу, куда без него она бы никогда не попала. И вы претендуете, а может, намерены претендовать на руку графской дочери, будто вы сам потомок королей. Не ваша ли жизнь ярчайший пример того, как все перевернулось с ног на голову?

– Отец мой был джентльменом, – проговорил я не без надменности, – и потомком джентри. В моей семье простолюдинов не было – и наше имя высоко ценилось во всех графствах.

Лучо улыбнулся.

– В этом, мой дорогой друг, я не сомневаюсь – ничуть не сомневаюсь. Но простой джентльмен стоит намного ниже, или выше, чем граф. Как сверху, так и снизу – выбор за вами! В наши дни это неважно. Мы подошли к той исторической эпохе, когда социальное положение и родословная не значат ничего, и всему виной невероятное тупоумие тех, кто ими обладает. Так что, поскольку никто этому не противится, у пивоваров есть шансы стать пэрами, у торгашей – получить рыцарский титул, а старинные роды так бедны, что вынуждены продавать свои имения и драгоценности с молотка тому, кто больше заплатит, зачастую пошлому магнату-железнодорожнику или изобретателю какого-нибудь нового сорта удобрений. Вы занимаете куда более завидное положение, чем они, так как деньги достались вам без знаний о том, какими путями они были получены.

– И это правда! – задумчиво ответил я, но, внезапно вспомнив кое о чем, без промедления добавил: – Кстати, я никогда не говорил вам о том, что мой покойный родственник вообразил, будто продал душу дьяволу, и это огромное состояние – плод этой сделки!

Лучо разразился неистовым хохотом.

– Нет! Невозможно! – пренебрежительно воскликнул он. – Что за идея! Должно быть, у него было не все в порядке с головой! Какой человек в здравом уме поверит в существование дьявола? Ха-ха-ха! Да к тому же в век такого прогресса! Да уж! Нет конца глупым фантазиям человечества! Что ж, вот мы и приехали! – И он с легкостью выскочил из экипажа, остановившегося у «Гранд-отеля». – Желаю вам доброй ночи, Темпест. Я обещался побывать там, где играют по-крупному.

– По-крупному? И где же?

– В одном закрытом частном клубе. В этом в высшей степени нравственном городе их можно отыскать сколько угодно – нет нужды ехать в Монте-Карло! Вы поедете?

Я сомневался. Прекрасное лицо Сибил витало в моих мыслях, и я, с несомненно дурацкой сентиментальностью, чувствовал, что лучше бы мне сохранить духовность мыслей о ней и не касаться низменного.

– Не сегодня, – сказал я, затем добавив с полуулыбкой: – Должно быть, Лучо, когда с вами играют на деньги, силы неравны! Вы можете позволить себе проиграть; они, вероятно, – нет.

– Если нет, то и играть не стоит, – ответил он. – Мужчина, по меньшей мере, понимает, о чем думает, и сознает свои возможности; если это не так, то это не мужчина. Благодаря обширному опыту мне давно известно, что тем, кто играет в азартные игры, это нравится, а если это нравится им, то нравится и мне. Я возьму вас с собой завтра, если вам угодно развлечься этим зрелищем – пара членов клуба люди весьма известные, хоть и не афишируют это. Много вы не проиграете – об этом я позабочусь.

– Хорошо, значит, завтра! – согласился я, так как не хотел сойти за того, кому жаль проиграть несколько фунтов. – А сегодня, пожалуй, перед сном я напишу несколько писем.

– Да – и пусть вам приснится леди Сибил! – рассмеялся Лучо. – Если в четверг, когда вы снова ее увидите, она покажется вам столь же очаровательной, пора приступать к осаде!

Он весело взмахнул рукой, сел в карету, помчавшуюся прочь, в стелившийся туман и дождь.

IX

Мой издатель, Джон Морджсон – почтенный господин, сперва отклонивший мою рукопись, и теперь, движимый личными интересами, усердно прилагавший все усилия, чтобы издать ее самым современным и одобряемым способом, не был, подобно шекспировскому Кассио, «человеком чести». Не был он и руководителем давно зарекомендовавшей себя фирмы, чья проверенная временем система обмана авторов стала почти священной – он был человеком нового времени, новых взглядов, с изрядным запасом новой напористости и новой наглости. Тем не менее он был умен, практичен и обходителен, по той или иной причине заслужил одобрение некоей части прессы, и многие ежедневные и еженедельные издания всегда выделяли его публикации на фоне иных фирм, что вели дела на куда более законных основаниях. Он частично изложил мне свои методы работы, когда наутро после моей первой встречи с лордом Элтоном и его дочерью я вызвал его с тем, чтобы узнать, как продвигается дело с моей книгой.

– Мы опубликуем ее на следующей неделе, – сказал он, самодовольно потирая руки и обращаясь ко мне со всевозможным уважением из-за моего банковского счета. – И раз уж о тратах вы не задумываетесь, я скажу вам, что намереваюсь сделать. Я помещу в газету интригующую заметку строчек на семьдесят, в которой дам размытое описание книги, например, «нечто, способное открыть новую эпоху мысли», или «вскоре каждый, кто что-то собой представляет, будет вынужден прочесть этот выдающийся роман», или «ему будут рады все, кто постигнет смысл одного из самых острых и злободневных вопросов наших дней». Все это шаблонные фразы, раз за разом используемые рецензентами, и для их печати прав не требуется. Последняя всегда срабатывает, несмотря на то, что стара как мир, и так часто встречается, так как любой намек на «острый и злободневный вопрос» некоторыми воспринимается как свидетельство непристойности книги, и ее тут же заказывают.

Он усмехнулся, довольный собственной проницательностью, я же сидел молча, изучая его с удивлением. Человек, решения которого я униженно и взволнованно ждал несколько недель назад, теперь стал моим купленным инструментом, готовый неограниченно служить мне ради денег, и я снисходительно слушал, как он вещает о своих планах, собираясь угодить моему тщеславию и набить свои карманы.

– Рекламу книге дали шикарную, – продолжал он. – Большего шика трудно вообразить. С заказами пока не слишком торопятся, но еще будут, будут. Мою заметку можно пустить на передовицу и тиснуть сотнях в восьми, а то и в тысяче газет и здесь, и в Америке. Стоить это вам будет, скажем, гиней сто, может, чуть больше. Вы не против?

– Ничуть! – ответил я, все еще охваченный удивлением.

С минуту поразмыслив, он придвинул свое кресло ближе ко мне и заговорил уже тише:

– Полагаю, вы понимаете, что сперва я издам только двести пятьдесят экземпляров?

Столь малое число казалось мне абсурдным, и я принялся негодующе возражать ему.

– Что за нелепая идея! – воскликнул я. – Таким ничтожным тиражом спрос не насытить!

– Любезный господин, подождите, подождите – вы чересчур нетерпеливы. Вы даже не дали мне объясниться. Все двести пятьдесят экземпляров будут розданы мной равными частями в день публикации, не спрашивайте, как – их нужно будет раздать…

– Зачем?

– Зачем? – И достойный Морджсон умильно рассмеялся. – Я вижу, мой дорогой Темпест, что вы, как и прочие гении, в бизнесе ничего не смыслите. Причина, по которой нам нужно раздать первые двести пятьдесят экземпляров, кроется в том, что мы сможем объявить во всех газетах: «Первое крупнотиражное издание нового романа Джеффри Темпеста распродано в день публикации, второе спешно готовится к выходу в печать!» Так мы обдурим общественность, ничего не знающую о наших секретах и о том, сколько экземпляров в первом издании – двести пятьдесят или тысяча. За кулисами, конечно, будет готово второе издание, и тоже числом в двести пятьдесят копий.

– И подобный метод вы называете честным? – тихо спросил я.

– Честным? Любезный господин! Честным? – Самодовольство на его лице сменилось оскорбленным выражением. – Конечно, честным! Загляните в ежедневные газеты! Подобные объявления появляются каждый день – сказать по чести, все чаще. Я открыто признаю, что есть несколько издателей, строго отстаивающих свою позицию, утруждая себя не только точным указанием числа копий, но и даты публикации каждого издания – это можно было бы назвать принципами, если им так нравится, но это требует точных расчетов и сулит множество волнений! Если читателям нравится, когда их обманывают, к чему тогда точность? Итак, продолжим: второе издание отправится провинциальным книготорговцам на условиях продажи с правом возврата, а затем мы объявим следующее: «Вследствие невероятного спроса на новый роман Джеффри Темпеста весь тираж его второго издания распродан. Третье издание будет выпущено в течение следующей недели». И так далее, пока мы не доберемся до шестого или седьмого издания (каждое тиражом в двести пятьдесят экземпляров) в трех томах, быть может, путем ловких манипуляций нам удастся довести общее число до десяти. Дело лишь за дипломатией и небольшой долей искусного очковтирательства. Затем мы приступим к изданию однотомному; здесь потребуется иная тактика. Но времени у нас достаточно. Частая реклама немного повысит расходы, но если вы не возражаете…

– Не возражаю, пока мне весело.

– Весело? – удивился он. – Я-то думал, что вы хотите славы, а не веселья!

Я громко рассмеялся.

– Я не настолько глуп, чтобы думать, будто славу мне обеспечит реклама. К примеру, я один из тех, кто считает, что слава Милле померкла, когда он опустился до портрета маленького мальчика в зеленом, выдувавшего пузыри при помощи мыла «Пирс». Это была реклама. И этот случай в его карьере, хоть и кажущийся незначительным, навсегда низверг его с высот таких мастеров, как Ромни, сэр Питер Лели, Гейнсборо или Рейнолдс.

– На мой взгляд, в ваших словах есть немалая доля правды, – глубокомысленно покивал головой Морджсон. – С позиции чистого искусства и чувственного восприятия вы правы. – Вдруг он нахмурился, заколебался.

– Да, порою слава совершенно немыслимым образом ускользает от людей, когда они уже вот-вот готовы схватить ее. Их подталкивают навстречу ей всевозможными путями, и все же по прошествии некоторого времени ничто не способно удержать их на ее вершине. Есть и другие – те, что сносят удары и невзгоды, насмешки и издевки…

– Подобно Христу? – перебил я его, улыбаясь. Он с ужасом посмотрел на меня – он был нонконформистом – но вовремя вспомнив, как я богат, с безропотным смирением склонил голову.

– Да, – тут он вздохнул, – как вы и предполагаете, мистер Темпест – подобно Христу. Сносят насмешки, издевки и препоны на каждом шагу, и все же, по странной причуде судьбы, преуспевают в завоевании всемирной славы и власти…

– И снова подобно Христу! – ехидно ввернул я, так как мне нравилось подтрунивать над его нонконформистской высокоморальностью.

– Вот именно! – Он помолчал, почтительно опустив взгляд. Затем к нему вернулась мирская оживленность, и он добавил:

– Но думал я не о столь возвышенном примере, мистер Темпест, а о женщине.

– Вот как! – безразлично сказал я.

– Да – женщине, что, несмотря на поношения и препятствия, быстро завоевывает популярность. Вы точно услышите о ней в кругу литераторов и в обществе, – и он с сомнением посмотрел на меня исподлобья – но она не богата, всего лишь известна. Однако сейчас нам не до нее – вернемся к делу. Единственным неясным моментом в деле успеха вашей книги остается реакция критиков. Ведущих рецензентов всего шестеро, они делят между собой все английские журналы, кое-какие из американских, а также лондонские газеты. Вот их имена, – он передал мне написанную карандашом записку, – и их адреса, насколько мне удалось выяснить, или адреса изданий, для которых они пишут чаще всего. Человек во главе списка, Дэвид МакУинг, опасней всех прочих. Он пишет все обо всем – будучи шотландцем, он привык всюду совать свой нос. Если вам удастся справиться с МакУингом, о прочих можно особо не волноваться, так как он подает пример всем остальным, и у него свои методы работы с редакторами. К примеру, так как он один из лучших друзей редактора «Девятнадцатого века», вас там точно упомянут – иным способом добиться этого невозможно. Ни один рецензент не может поместить свою рецензию в этот журнал, если не является другом редактора[5]. Вы должны поладить с МакУингом, или он, просто потому, что захочет порисоваться, подрежет вам крылья.

– Это неважно, – ответил я, забавляясь мыслью о том, что придется «поладить с МакУингом». – Немного критики всегда поможет книге лучше продаваться.

– Иногда это так. – Морджсон рассеянно пощипывал свою жиденькую бородку. – Но в других случаях – решительно нет. Там, где присутствует совершенно определенная, вызывающая оригинальность, враждебная критика эффективнее всего. Но труд, подобный вашему, требует подпитывания протекцией, короче говоря, здесь нужна сенсация…

– Мне все ясно! – Я был весьма уязвлен. – Вы не считаете мою книгу достаточно оригинальной для того, чтобы она говорила сама за себя?

– Милостивый государь! Вы и правда… в самом деле… как бы сказать? – Он извиняюще улыбнулся. – Несколько резки? Я считаю, что ваша книга – пример выдающейся образованности и изящества мысли, и если я вижу в ней недостатки, то лишь благодаря своей непонятливости. Единственное, чего, по моему мнению, ей недостает – того, что я, за неимением лучшего слова, назову цепкостью, способностью пригвождать внимание читателя. Но пожалуй, это общая проблема современной литературы – немногие авторы чувствительны настолько, что способны заставить что-то чувствовать других.

С минуту я ничего не отвечал ему. Я думал о словах Лучо на эту же тему.

– Что ж! – сказал я наконец. – Если я ничего не чувствовал, когда работал над книгой, то сейчас и подавно. Да что там, я прочувствовал каждую строчку! Остро, болезненно!

– Да-да, в самом деле! – успокаивающе проговорил Морджсон. – Или, быть может, вам казалось, что вы что-то ощущаете – весьма любопытный аспект литературной страсти. Видите ли, чтобы в чем-то убедить читателя, сперва надо самому иметь убеждения. Результатом обычно является необычайный магнетизм, возникающий между автором и читателями. Однако спорщик из меня неважный, и может статься, что после спешного прочтения у меня могло сложиться неверное мнение о ваших намерениях. Так или иначе, книга будет иметь успех, если мы об этом позаботимся.

Я пообещал сделать все, что в моих силах, и на этом мы расстались. Я понял, что Морджсон куда проницательней, чем мне представлялось, и его наблюдения снабдили меня пищей для не слишком приятных раздумий. Если моей книге, по его утверждению, недоставало цепкости, с чего бы ей владеть умами читателей? Успех ее будет эфемерным, сезонным – она станет одной из скоротечных литературных «сенсаций», которые я так открыто презирал, и слава будет дальше, чем когда-либо, а ее фальшивую имитацию обеспечат мои миллионы. В тот день я был в дурном настроении, и Лучо заметил это. Скоро он выяснил суть моего разговора с Морджсоном и долго и довольно громко смеялся над предложением «уладить дела» с грозным МакУингом. Бросив взгляд на имена других ведущих критиков, он пожал плечами.

– Морджсон прав, – сказал он, – МакУинг закадычный друг этих ребят – они посещают одни и те же клубы, ужинают в одних и тех же дешевых ресторанах, спят с одними и теми же накрашенными танцовщицами. У них уютное маленькое братство, и они в своих журналах по случаю угождают друг другу. О да! Будь я на вашем месте, я бы постарался поладить с МакУингом.

– Но как? – спросил я, так как, несмотря на то, что его имя до тошноты примелькалось мне почти во всех литературных изданиях, встречаться с ним мне никогда не доводилось. – Я же не могу ни о чем попросить литературного критика.

– Конечно, нет! – вновь громко рассмеялся Лучо. – Если бы вы поступили столь идиотским образом, за свои страдания вас бы полили грязью! Больше всего критик любит бичевать писателя, опустившегося до того, чтобы просить об услуге тех, кого превосходит интеллектом. Нет, нет, мой дорогой друг! С МакУингом мы разделаемся совершенно иным образом, так как хоть вы с ним незнакомы, я знаю его.

– Что ж, это хорошая новость! – воскликнул я. – Клянусь вам, Лучо, вы, кажется, знакомы со всеми!

– Полагаю, что знаю всех, с кем следует заводить знакомство, – тихо проговорил Лучо. – Хотя господин МакУинг не числится в моем списке достойных кандидатов. Мне довелось познакомиться с ним при довольно необычных и волнующих обстоятельствах. Я был в Швейцарии, на труднопреодолимой горной тропе Мове-Па. Уже несколько недель в тех местах я занимался своими делами, и, будучи уверенным в себе и бесстрашным, часто предлагал свои услуги наравне с другими проводниками. В качестве гида-любителя благодаря капризу судьбы я имел удовольствие сопровождать трусливого и желчного МакУинга над безднами Мер-де-Глас, обращаясь к нему на первоклассном французском, в котором, невзирая на свою хваленую эрудицию, он, к моему прискорбию, был абсолютно несведущ. Должен сказать, что знал, с кем имею дело, так как мне было знакомо и его ремесло, и авторитет убийцы подающих надежды гениев. Добравшись с ним до Мове-Па, я увидел, что его сразил приступ высотной болезни; крепко схватив его за руку, я сказал ему на чистейшем английском: «Мистер МакУинг, вы написали отвратительную, клеветническую статью на труд одного поэта, – и назвал его имя, – статью, что от начала до конца переплетена ложью, чьи жестокость и яд отравили жизнь подающего необычайные надежды и сломили благородный дух. А сейчас, если вы не пообещаете написать и опубликовать в ведущем журнале публичное отречение от своих преступных слов, когда вернетесь в Англию – если вернетесь! – и помянуть лестным словом того, с кем обошлись так несправедливо – вы сгинете в пропасти, едва я отпущу вас!» Джеффри, если бы вы могли видеть МакУинга в тот миг! Он скулил, извивался, цеплялся за меня! Еще никогда светило прессы не представало в таком неприглядном свете! «Убийство, убийство!» – он хватал ртом воздух, голос изменил ему. Над его головой вздымались снежные вершины, словно пики славы, которой он не сумел достичь, теперь завидуя другим – внизу сверкающие ледяные волны разверзлись прозрачной опалово-сине-зеленой бездной, а в неподвижном воздухе издалека доносился звон колокольчиков, напоминая о безмятежной зелени лугов и домашнем уюте. «Убийство!» – хрипло прошептал он. «Нет! – возразил ему я. – Это мне стоит называть вас убийцей, и разве не руку убийцы, подобно служителю закона, сейчас сжимает моя рука? Вы убиваете не так, как тот, кто крадется в ночи – тот убийца разит тело, вы же стремитесь поразить самую душу. Правда, преуспеть в этом вы не способны, но сама попытка ужасна. Не кричите и не противьтесь мне, здесь это бесполезно – вокруг лишь вечная природа – признайте, наконец, достойным того, чье имя очернили, или, как я уже говорил – вы рухнете вниз!» Короче говоря, он сдался и поклялся сделать так, как я велел – тогда, обняв его как дорогого брата, я вывел его с опасной тропы Мове-Па туда, где горы были куда дружелюбнее; там, все еще одолеваемый страхом и головокружением, он горько разрыдался.

Можете ли вы представить, что до того, как мы добрались до Шамони, мы стали лучшими из друзей? Он оправдал себя и свои подлые действия, и я благородно снял с него бремя вины – мы обменялись визитками, а когда расставались, это пугало для писателей от избытка чувств и виски (он шотландец, знаете ли) поклялось, что я величайший из людей во всем мире и с радостью послужит мне, чем сможет. Тогда ему уже было известно, что я ношу титул князя, но он величал меня иными высокими титулами. «Разве вы сами… ик! … не поэт?» – бормотал он, опираясь на меня, пока не повалился на кровать. Я сказал, что нет. «Мне так жаль! – объявил он, и пьяные слезы выступили у него на глазах. – Были б вы поэтом, я бы сделал для вас великое дело – я бы прославил вас … бесплатно!» Я оставил его благородно храпеть и больше его не видел. Но думаю, Джеффри, что он меня узнает; я лично навещу его. Клянусь всеми богами! Если б он только знал, в чьих руках он был на тропе Мове-Па, между жизнью и смертью!

Я непонимающе уставился на него.

– Но узнал же, – сказал я ему. – Разве вы не упомянули, что обменялись визитками?

– Верно, но лишь впоследствии! – рассмеялся Лучо. – Уверяю вас, мой дорогой друг, что с МакУингом мы все уладим!

Его рассказ весьма заинтересовал меня – он говорил и жестикулировал с таким драматизмом, что все действо развернулось передо мной, как на ладони. Под впечатлением от увиденного я воскликнул:

– Из вас бы получился великолепный актер, Лучо!

– А откуда вы знаете, что я не актер? – спросил он, сверкнув глазами, и быстро добавил: – Нет, нет нужды гримироваться и скакать на мостках в огнях безвкусной рампы как наемный мим, чтобы история сочла тебя великим. Лучший из актеров тот, кто может безупречно отыграть комедию жизни, к чему я и стремлюсь. Достойно шагать, говорить, улыбаться, плакать, стенать, смеяться и – достойно умереть! – все это лишь игра, ведь в каждом человеке есть тупой, безобразный бессмертный истинный Дух, неспособный притворяться – он просто есть, и он упорно, хоть и бессловесно противится лживому телу!

Я ничего не сказал в ответ на его тираду – я начинал привыкать к резким переменам его настроения и странным изречениям, и они лишь усиливали ту таинственную приязнь, что я испытывал к нему, придавая его образу загадочность, в чем был некий утонченный шарм. Время от времени, чувствуя себя несколько униженным, я сознавал, что полностью нахожусь под его влиянием, и жизнь моя подчиняется его распоряжениям и советам, но оправдывал себя тем, что это послужит мне на благо, так как он намного опытнее и влиятельнее меня. В тот вечер мы ужинали вместе, как уже делали часто, и разговор наш был полностью посвящен деньгам и торговым предприятиям. По совету Лучо я сделал несколько крупных финансовых вложений, что дало нам уйму поводов для обсуждения. Вечер был морозным и свежим, подходящим для короткой прогулки, и мы направились в частный карточный клуб, где мой товарищ хотел представить меня в качестве гостя. Располагался он в конце таинственной улочки, невдалеке от респектабельной Пэлл-Мэлл, и снаружи почти ничем не выделялся, но внутри был отделан роскошно, хоть и безвкусно. По всей видимости, председательствовала здесь женщина с подведенными глазами и крашеными волосами, принявшая нас первее всех прочих в англо-японской гостиной. Ее вид и манеры безошибочно выдавали в ней одну из полусветских дам, тех «невинных женщин с прошлым», что представляются жертвами мужских пороков. Лучо что-то сказал ей вскользь, после чего она взглянула на меня с почтением и улыбнулась, а затем позвонила в колокольчик. Явился осмотрительный слуга, весь одетый в черное, и, повинуясь легкому жесту госпожи, поклонившейся мне, когда я поравнялся с ней, повел нас наверх. Мы шли по мягчайшему ковру – я заметил, что все в этом заведении поглощало шум: даже на дверях с бесшумными петлями были плотные занавески. Наверху слуга очень осторожно постучал в боковую дверь – в замке повернулся ключ, и нас впустили в длинный двухместный номер, ярко освещенный электрическими лампами, где множество людей играли в красное и черное и баккара. При виде Лучо некоторые подняли головы и приветственно кивнули ему, улыбаясь, остальные вопросительно смотрели в мою сторону, но в целом наше появление прошло малозамеченным. Лучо, взяв меня за руку, увлек за собой, сел наблюдать за игрой – я последовал его примеру, обнаружив, что мне передалось волнение, пронизывающее комнату, как безмолвное напряжение в воздухе перед грозой. Мне были знакомы лица многих известных людей, видных политических и общественных деятелей, о которых вряд ли бы подумали, что они могут почтить своим присутствием карточный клуб. Но я старался ничем не выдать своего удивления и тихо следил за игрой и игроками с почти таким же нетерпением, как и мой спутник. Я был готов играть и проигрывать, однако оказался не готов к необычайной, разыгравшейся вскоре сцене, ведущую роль в которой силою обстоятельств довелось сыграть мне самому.

X

Как только закончилась игра, за которой мы наблюдали, игроки поднялись из-за стола и с большой охотой и не скупясь на слова поприветствовали Лучо. По их поведению я инстинктивно догадался, что они видели в нем влиятельного члена клуба, того, кто может дать им взаймы денег на игру и оказать разного рода финансовые услуги. Он представил меня каждому из них, и я заметил, какое впечатление мое имя произвело на большинство из присутствующих. Мне предложили сыграть в баккара, на что я охотно ответил согласием. Ставки были губительно высокими, но колебаться не было нужды. Рядом со мной сидел один из игроков, светловолосый молодой человек приятной наружности и аристократических манер – мне представили его как виконта Линтона. В особенности я отметил то, как лихо он вдруг удваивал ставки, очевидно, просто рисуясь, а когда проигрывал – а проигрывал он часто, – то раскатисто хохотал, словно пьяный или безумный. Начав игру, я совершенно не заботился о ее исходе, о своем проигрыше или выигрыше. Лучо не стал присоединяться к нам, расположившись поодаль и наблюдая, как мне казалось, больше за мной, чем за остальными. По воле случая, удача была на моей стороне, и я постоянно выигрывал. Чем больше я выигрывал, тем сильнее распалялся, пока в скором времени мой душевный настрой не переменился и мной не завладело загадочное желание проиграть. Полагаю, некая благая часть моей натуры заставляла меня желать этого в угоду юному Линтону. Непрерывная череда моих побед буквально приводила его в бешенство, но он продолжал играть отчаянно, безрассудно – черты его юного лица заострились, исказились, глаза лихорадочно блестели. Остальные игроки, несмотря на то что делили с ним череду неудач, переносили их куда легче, а может, более умело скрывали свои чувства – так или иначе, я поймал себя на мысли о том, что искренне желаю, чтобы мое дьявольское везение изменило мне, перейдя на сторону молодого виконта. Но желания были напрасны – я снова и снова срывал банк, пока наконец все игроки не покинули стол, и в том числе виконт Линтон.

– Что ж, я разорен! – воскликнул он, громко, натянуто рассмеявшись. – Завтра вы должны дать мне возможность взять реванш, мистер Темпест!

Я поклонился в ответ.

– С удовольствием!

Он подозвал официанта, чтобы тот принес ему бренди с содовой, а тем временем меня окружили все прочие, как и виконт, наперебой предлагая реванш и настойчиво убеждая меня в необходимости вернуться в клуб следующим вечером, чтобы дать им возможность отыграться. Я с готовностью согласился и в самый разгар беседы Лучо вдруг обратился к юному Линтону.

– Сыграете еще раз со мной? – спросил он его. – Для начала я положу в банк вот это – и положил на стол пару хрустящих банкнот по пятьсот фунтов.

На какой-то миг стало тихо. Виконт жадно поглощал бренди с содовой, глядя поверх бокала алчными, воспаленными глазами, затем безразлично пожал плечами.

– Ставить мне нечего, – ответил он. – Я уже сказал, что разорен – как говорится, обчищен до нитки. Что пользы от того, что я присоединюсь к вам?

– Садитесь, садитесь, Линтон! – подначивал его один из стоявших рядом. – Я дам вам взаймы; вам хватит, чтобы сыграть.

– Благодарю, но лучше не стоит! – ответил он, слегка покраснев. – Я уже и так немало вам задолжал. Впрочем, вы весьма щедры. Продолжайте без меня, господа, а я за вами понаблюдаю.

– Позвольте переубедить вас, виконт Линтон, – сказал Лучо с непроницаемой ослепительной улыбкой. – Просто ради забавы! Если вы не считаете уместным ставить деньги, поставьте что-нибудь пустячное, ничтожное, чтобы посмотреть, не улыбнется ли вам удача – например, вашу душу!

Ответом ему был всеобщий взрыв хохота. Лучо тоже негромко смеялся вместе со всеми.

– Все мы, надеюсь, достаточно знакомы с современной наукой и знаем, что души не существует, – продолжал он. – Следовательно, предлагая ее в качестве ставки в баккара, я предлагаю поставить нечто меньшее, чем волос с вашей головы, так как волос существует, а душа нет! Ну же! Рискнете ли вы этой несуществующей величиной ради шанса выиграть тысячу фунтов?

Виконт осушил бокал с бренди до капли и взглянул на нас: в глазах его сверкали насмешка и презрение.

– Решено! – воскликнул он, после чего игроки сели за стол.

Партия была короткой; от сильного волнения все затаили дыхание. Хватило шести-семи минут, и Лучо, одержав победу, встал. Он улыбнулся, указав на жетон, представлявший собой последнюю ставку виконта Линтона.

– Я выиграл! – тихо проговорил он. – Но вы ничего не должны мне, мой дорогой виконт, так как ничем не рисковали! Мы сыграли просто ради забавы. Если бы души существовали, конечно, я бы забрал вашу; кстати, интересно, что мне с ней тогда делать?

Он добродушно рассмеялся.

– Какая чушь, не правда ли? И как благодарны мы должны быть, что живем в столь продвинутое время, когда подобные глупые суеверия сметает с пути прогресс и чистый разум! Доброй ночи! Завтра Темпест и я дадим вам шанс полностью отыграться – удача переменчива, и возможно, вы выиграете. Еще раз доброй ночи!

Он протянул руку – в его сверкающих темных глазах сквозила странная тающая мягкость, в облике – трогательная доброта. Что-то – не могу сказать, что именно – на миг словно околдовало нас и нескольких игроков за соседними столами, услышавших о необычной проигранной ставке и с любопытством следивших за нами. Виконт Линтон, однако, был весьма весел и сердечно пожал протянутую руку Лучо.

– Вы весьма милы, – поспешно пробормотал он, – и я всерьез уверяю вас, что если бы обладал душой, то сейчас охотно расстался бы с ней за тысячу фунтов. Душа, в отличие от тысячи фунтов, не принесет мне ни атома пользы. Но я убежден в том, что завтра победа будет за мной.

– Я тоже уверен в этом! – дружелюбно откликнулся Лучо. – Тем временем в лице моего друга Джеффри Темпеста вы найдете надежного кредитора – он может позволить себе подождать. Но в случае с проигранной душой я, разумеется, не могу позволить себе ждать!

Виконт слегка улыбнулся этой шутке и почти сразу вслед за тем покинул клуб. Едва за ним закрылась дверь, некоторые игроки обменялись краткими кивками и взглядами.

– Ему конец! – вполголоса сказал один из них.

– Карточных долгов ему никогда не выплатить, – добавил другой. – Слышал, что он спустил пятьдесят тысяч на скачках.

В этих словах слышалось совершенное безразличие, будто речь шла о погоде – в них не было ни сочувствия, ни напрасной жалости. Каждый игрок был эгоистом до мозга костей, и глядя на их бесчувственные лица, я чувствовал откровенное негодование – негодование, мешавшееся со стыдом. Сам я тогда еще не стал черствым и жестокосердым, хотя, оглядываясь на те дни, теперь напоминающие мне скорее сумасбродное видение, нежели реальность, я понимаю, что с каждым часом все больше превращался в бесчеловечного себялюбца. Все же тогда я был еще настолько далек от бытности злодеем, что мысленно решил в тот же вечер написать виконту Линтону и сообщить ему, что аннулирую его долг и отказываюсь от своих притязаний. Когда эта мысль внезапно пришла мне в голову, я встретился взглядом с пристально смотревшим на меня Лучо. Он улыбнулся и спустя мгновение сделал мне знак сопровождать его. Через несколько минут мы покинули клуб, оказавшись на холодном ночном воздухе, под небом, где неприветливо мерцали звезды. Немного постояв, мой спутник положил мне на плечо руку.

– Темпест, если вы собираетесь благодетельствовать и сочувствовать не заслуживающим того негодяям, мне придется с вами расстаться! – сказал он со странной смесью иронии и серьезности. – По вашему лицу я вижу, что вы задумали некий глупый безынтересный акт искренней щедрости. С таким же успехом вы можете прямо сейчас шлепнуться на мостовую и публично читать молитвы. Хотите простить Линтону долг – напрасно стараетесь. Он урожденный негодяй, и никогда не сходил с этого пути, так зачем вы ему сочувствуете? С тех пор как поступил в колледж и до сего дня он вел низменную жизнь – он никчемный развратник, и заслуживает уважения не больше обыкновенной собаки!

– Полагаю, что кто-то его все-таки любит! – ответил я.

– Кто-то его любит! – эхом отозвался Лучо, не скрывая презрения. – Ба! Он содержит трех танцовщиц, если вы это имеете в виду. Мать любила его, но она мертва – он причинял ей лишь горе. Говорю вам, что он человек дрянной – и пусть полностью платит по счетам, хотя бы и своей душой, которую ни во что не ставит. Если бы я был дьяволом, победившим в сегодняшней игре, согласно священнической традиции мне следовало бы, ликуя, развести костер для Линтона – но будучи тем, кто я есть, я скажу, что человек сам творец своей судьбы – пусть все идет своим чередом, и если он рискнул поставить все на кон, пусть заплатит сполна.

Тем временем мы медленно шли по Пэлл-Мэлл, я хотел что-то сказать в ответ, когда увидел на другой стороне улицы недалеко от клуба Мальборо знакомую фигуру, и у меня вырвалось невольное восклицание:

– А вот и он! Виконт Линтон!

Лучо крепко стиснул мою руку.

– Уж не хотите ли вы заговорить с ним?

– Нет. Но куда он идет? Его походка довольно шаткая.

– Скорее всего, он пьян!

И вновь на лице Лучо отразилось неумолимое презрение, столь часто удивлявшее меня.

С минуту помедлив, мы наблюдали за тем, как виконт бесцельно шатался от клуба к клубу, пока наконец не пришел к какому-то внезапному решению и, резко остановившись, закричал:

– Извозчик!

В тот же миг бесшумно подкатил экипаж на рессорах. Отдав какие-то распоряжения кучеру, он вскочил в него. Кэб быстро приближался, и едва он поравнялся с нами, в тишине раздался громкий пистолетный выстрел.

– Милосердный боже! – вскричал я, отпрянув на шаг или два. – Он застрелился!

Экипаж остановился, кучер спрыгнул с сиденья – бог знает откуда к месту происшествия сбежались швейцары, официанты, полицейские и масса людей – я ринулся вперед, чтобы слиться со все возраставшей толпой, но, прежде чем успел, сильная рука Лучо обхватила меня, увлекая прочь.

– Не горячитесь, Джеффри! – сказал он. – Хотите, чтобы вас привлекли к опознанию тела? Предать клуб и всех его членов? Нет, пока я здесь и могу остановить вас! Следите за своими безумными порывами, мой друг, иначе неприятностям вашим не будет конца. Если человек мертв, значит, он мертв, и всему настал конец.

– Лучо! У вас нет сердца! – воскликнул я, изо всех сил пытаясь вырваться. – Как можно сейчас следовать рассудку! Подумайте об этом! Я причина случившегося несчастья! Мое проклятое везение в баккара нанесло последний удар этому несчастному юноше, я в этом уверен! Я никогда себя не прощу…

– Клянусь, Джеффри, у вас такая нежная совесть! – ответил он, еще сильнее сжав мою руку и поспешно оттаскивая прочь, несмотря на мое сопротивление. – Вы должны попытаться закалить ее, если хотите достичь успеха в жизни. Вы думаете, ваше «проклятое везение» повинно в смерти Линтона? Да уж, применительно к везению слово «проклятое» звучит противоречиво, а что касается виконта, то он не нуждался в этой последней игре в баккара, чтобы подтвердить, как низко он пал. Вас не в чем винить. И хотя бы ради клуба я не позволю ни вам, ни себе вмешиваться в дело о самоубийстве. Следователь в своем заключении всегда с удобством расправляется с подобными случаями при помощи двух слов: «временное умопомешательство».

Я содрогнулся. Моя душа томилась при мысли о том, что в нескольких ярдах от нас лежало истекающее кровью тело человека, которого я только что видел живым и с которым говорил, и несмотря на слова Лучо я чувствовал себя убийцей.

– «Временное умопомешательство», – повторил Лучо, словно обращаясь к себе самому. – Все сожаление, отчаяние, уязвленная честь, растраченная любовь вкупе с современной научной теорией Разумного Ничто – жизнь есть ничто, Бог есть ничто – когда они доводят обезумевшее человеческое существо до обращения в ничто самого себя, «временное умопомешательство» скрывает его прыжок в бесконечность за ложным обаянием. Однако как бы там ни было, как говорит Шекспир, – этот мир сошел с ума!

Я ничего не сказал в ответ. Я был слишком поглощен своими горестными чувствами. Я шел рядом с ним, почти не сознавая, что иду, и растерянно смотрел на звезды, плясавшие перед моими глазами как светляки в туманных испарениях. Вдруг слабая надежда охватила меня.

– Быть может, он не застрелился? Просто пытался покончить с собой?

– Он был отменным стрелком, – спокойно ответил Лучо. – Это было его единственным достоинством. Он был беспринципным, но метким. Не могу представить, чтобы он промахнулся.

– Это чудовищно! Всего час назад он жил, а теперь… Лучо, это ужасно!

– Что именно? Смерть? Она и вполовину не так страшна, как жизнь, прожитая напрасно, – ответил он с торжественностью, впечатлившей меня, несмотря на обуревавшие меня чувства. – Поверьте, душевная болезнь и смятение сознательно падшего существа – пытки куда хуже тех, что изображены в церковных картинах ада. Полно вам, Джеффри, вы слишком близко принимаете все это к сердцу – вы ни в чем не виноваты. Если Линтон по своей воле мгновенно расстался с жизнью, он поступил как нельзя лучше – пользы от него никому не было и не будет. Ваша слабость в том, чтобы придавать значение такой мелочи. Вы в самом начале своей карьеры…

– Что ж, надеюсь, что моя карьера не приведет меня к трагедиям, подобным той, что случилась этой ночью, – с жаром выпалил я. – Если это все же случится, то против моей воли.

Лучо с любопытством взглянул на меня.

– Ничто не может случиться с вами против вашей воли, – заметил он. – Полагаю, вы хотите намекнуть на то, что я виноват в том, что ввел вас в этот клуб? Мой дорогой друг, вы не отправились бы туда, если бы сами не пожелали этого! Я же не вел вас туда на привязи! Вы расстроены и взволнованы – поднимемся ко мне в номера и выпьем по бокалу вина, и мужество вернется к вам!

К тому времени мы уже достигли отеля, и я охотно последовал за ним. С той же охотой я выпил предложенное вино и стоял, наблюдая за ним с мрачным восхищением, пока он скидывал с плеч свое пальто на меху. Затем он обратился ко мне: его бледное, красивое лицо было необычно решительным, строгим, а черные глаза сверкали, как холодная сталь.

– Последняя ставка Линтона… – срывающимся голосом выговорил я. – Его душа…

– В которую не верил он, и в которую не верите вы! – ответил Лучо, пристально глядя на меня. – Почему вы дрожите от столь сентиментальной мысли? Если бы фантастические идеи Бога, души и дьявола были реальными, может, и нашлась бы причина для дрожи, но будучи лишь плодами воспаленного воображения суеверного человечества, они не в силах пробудить малейший проблеск страха.

– Но вы, – начал было я, – вы же говорите, что верите в существование души?

– Я? Я сумасшедший! – горько рассмеялся он. – Разве вы еще не поняли? Знания свели меня с ума, друг мой! Наука завела меня в столь глубокие бездны открытий, что нет ничего удивительного в том, что рассудок иногда изменяет мне, и в подобные моменты умопомрачения я верю в существование души!

Я тяжко вздохнул.

– Думаю, мне пора отправляться в постель. Я устал и ужасно себя чувствую.

– Увы, несчастный миллионер! – тихо проговорил Лучо. – Уверяю вас, что сожалею о столь катастрофическом завершении этого вечера.

– Как и я! – откликнулся я мрачно.

– Представьте! – продолжил он, мечтательно глядя на меня. – Если бы моя вера, мои безумные теории чего-то стоили – а это не так – я бы мог претендовать на единственную положительную существующую часть нашего покойного знакомого виконта Линтона! Но куда и как мне прислать ему счет? Будь я сейчас Сатаной…

Я натянуто улыбнулся.

– У вас была бы причина возрадоваться! – сказал я.

Сделав два шага навстречу, он осторожно положил руки на мои плечи.

– Нет, Джеффри, – в его звучном голосе звучала странная музыка. – Нет, мой друг! Если бы я был Сатаной, мне бы, вероятно, стоило скорбеть! Ведь каждая заблудшая душа поневоле напоминала бы мне о собственном падении, о собственном отчаянии и воздвигала новую преграду между мной и небесами! Помните – сам дьявол когда-то был ангелом!

Его глаза улыбались, и все же я мог поклясться, что в них стояли слезы. Я крепко сжал его руку, чувствуя, что, невзирая на кажущуюся холодность и цинизм, участь юного Линтона глубоко тронула его. Моя приязнь к нему разгорелась с новой силой, и ко сну я отошел, примирившись с собой и обстоятельствами. За ту пару минут, что я провел, раздеваясь, я даже сумел поразмыслить о ночной трагедии с меньшей долей сожаления и большей – спокойствия, так как не было нужды сожалеть о необратимом, и в конце концов, какое дело мне было до жизни виконта? Никакого. Я начал смеяться над собой из-за собственной слабости и равнодушия и вскоре от усталости уснул крепким сном. Однако ближе к утру, в четыре или пять, я внезапно проснулся, словно от касания невидимой руки. Я дрожал всем телом и покрылся холодным потом. В темной комнате что-то странно светилось, будто облако белого дыма или огня. Я сел в постели, протирая глаза, и на мгновение уставился перед собой, сомневаясь в истинности своих чувств. Ясно и отчетливо шагах в пяти от моей кровати я различил три фигуры в темных одеждах и капюшонах. Столь бездвижными, мрачными были они – и столь плотно закутаны в свои траурные одежды, что невозможно было сказать, мужчины это или женщины, но изумление и ужас сковали меня при виде странного свечения над ними и вокруг них – призрачного, мерцающего, подобного слабым лучам зимней луны. Я попытался вскрикнуть, но язык отказывался мне подчиняться, а голос застрял в горле. Трое оставались совершенно неподвижными, и я вновь протер глаза, думая, что это сон или какая-то отвратительная оптическая иллюзия. Все мои члены содрогались, и я протянул руку к колокольчику, чтобы позвонить и позвать на помощь, когда прозвучал голос, гнетущий, низкий, и я отпрянул в страхе, а рука моя безвольно поникла.

– Горе!

Слово с металлическим лязгом прозвенело в воздухе, и я почти лишился чувств от ужаса. Одна из фигур зашевелилась, из-под одеяния показалось лицо – белее самого белого мрамора, искаженное жуткой гримасой отчаяния, и кровь застыла в моих жилах. Раздался тяжкий вздох, словно предсмертный хрип, и снова тишину сотряс все тот же голос:

– Горе!

Обезумев от страха, не понимая, что я делаю, я вскочил с постели, бросившись навстречу этим невероятным незваным гостям, намереваясь схватить их и потребовать объяснить, в чем смысл их удавшейся несвоевременной шутки, но вдруг все трое вскинули головы, открыв мне свои лица – что это были за лица! неописуемо отвратительные мертвенно-бледные лица страдальцев! и шепот, что был страшнее вопля, проник в самую глубину моего естества:

– Горе!

Один лишь яростный прыжок – и мои руки рассекли пустоту! Но я видел их так же отчетливо, они стояли передо мной, неотрывно вглядываясь в меня, пока, сжав кулаки, я бил, пронизывая плоть, что казалась телесной! И вдруг я увидел их глаза, безжалостные, пристальные, надменные, подобно колдовскому огню сжигавшие мою плоть и мой дух чудовищным откровением. Содрогаясь, почти обезумев от нервного напряжения, я в отчаянии опустил руки – я видел смерть в их жутких глазах, воистину, пришел мой последний час! И я увидел, как раскрылись губы на одном из этих кошмарных лиц, и некий сверхчеловеческий инстинкт заставил меня цепляться за жизнь – каким-то образом я догадался, что за слово сорвется с них сейчас, и вскричал, собрав последние силы:

– Нет! Нет! Только не вечная погибель! Не сейчас!

Молотя руками по воздуху, я пытался оттеснить этих неосязаемых ужасных призраков, что нависали надо мной, испепеляя душу взглядом, и задыхаясь, зовя на помощь, я провалился в темную бездну, милостиво лишившую меня чувств.

XI

Не знаю, что происходило в часы меж этим ужасным случаем и утром. Я умер для всех впечатлений. Наконец я проснулся, или, точнее, пришел в чувство, увидев, как солнечный свет приветливо льется сквозь полуоткрытые занавески на моем окне и что я лежу в кровати так безмятежно, будто вовсе не покидал ее. Было ли то, что я видел, всего лишь сном? ужасным ночным кошмаром? Если так, то воистину он был самым гнусным из тех, что когда-либо являлись из страны сновидений! Это не могло быть следствием болезни, так как я никогда еще не чувствовал себя таким здоровым. Какое-то время я лежал неподвижно, обдумывая случившееся, пристально глядя туда, где, как мне казалось, стояли три призрака, но с недавних пор я стал подвержен привычке холодного самоанализа, и к тому времени, как слуга принес мне чашку кофе, я решил, что все это было ужасной фантазией, порожденной моим воображением, распаленным самоубийством виконта Линтона. Вскоре я узнал, что не оставалось сомнений в том, что этот несчастный юный аристократ действительно погиб. В утренних газетах дали краткую заметку о происшествии, хоть и без подробностей, так как все случилось поздней ночью. В одной из газет намекали на его «финансовые трудности», но помимо этого и упоминания о том, что тело отправили в морг до следствия, нигде не говорилось ничего личного и конкретного. Я обнаружил Лучо в курительной, и он указал мне на краткую заметку, озаглавленную: «Самоубийство виконта».

– Я же говорил вам, что он был хорошим стрелком! – заметил он.

Я кивнул. По какой-то причине я утратил интерес к случившемуся. Впечатления прошлого вечера, очевидно, истощили мои запасы сочувствия, оставив лишь холодное безразличие. Замкнувшись на самом себе и собственных переживаниях, я уселся, чтобы поговорить с Лучо, и в скором времени в подробностях рассказал ему о призрачном видении, доставившем мне столько хлопот минувшей ночью. Он выслушал меня со странной улыбкой.

– Должно быть, это старое токайское оказалось слишком крепким для вас! – заключил он, когда я умолк.

– А вы угощали меня старым токайским? – со смехом спросил я его. – Тогда вот и разгадка этой тайны! Нервы мои и так были расшатаны, и спиртное не пошло мне на пользу. Но что за шутки играет с нами воображение! Вы и представить не можете, как убедительна была эта призрачная троица! Видение было необычайно правдоподобным.

– Не сомневаюсь! – Его загадочные черные глаза пристально изучали меня. – Видения зачастую весьма правдоподобны. К примеру, взгляните на то, какое необычайно живое впечатление производит на нас этот мир!

– А! Но ведь этот мир реален! – отозвался я.

– Вот как? Полагаю, вы принимаете его таковым, и вещи таковы, какими кажутся каждому человеку в отдельности. Не сыщется и пары людей, что мыслят одинаково, следовательно, могут существовать противоречивые мнения о реальности или нереальности существующего мира. Но мы не станем без нужды углубляться в бесконечный спор о том, что есть, в сравнении с тем, каким оно кажется. Я предлагаю вашему вниманию несколько писем. Недавно вы говорили о приобретении загородного имения – как насчет Уиллоусмир-Корт в Уорвикшире? Я присмотрел его для вас; мне кажется, это то, что надо. Величественный, старинный, громадный особняк, частично сохранившийся с елизаветинских времен. В отличном состоянии, с живописными владениями, знаменитая река Эйвон течет здесь довольно широко, проходя сквозь охотничьи угодья, и все в целом, включая большую часть мебели, продается за сущие гроши – пятьдесят тысяч фунтов наличными. Думаю, вам следует его выкупить; оно сочетается с вашими литературными и поэтическими предпочтениями.

Показалось ли мне, или его мелодичный голос, произнося последние слова, звучал глумливо? Я не стал задумываться над тем, было ли это действительно так, и быстро ответил:

– Все, что советуете вы, следует принимать во внимание, и разумеется, я отправлюсь туда, чтобы все осмотреть. Описание звучит заманчиво, и меня всегда манила родина Шекспира. Но не хотите ли вы сами его приобрести?

Он рассмеялся.

– Я – нет! Я нигде не живу подолгу. Вечно скитаюсь, не находя счастливого приюта ни в одном из земных уголков. Но вам я предлагаю Уиллоусмир по двум причинам: первая – он очарователен, и там есть все, что нужно; вторая – если лорд Элтон узнает, что вы его купили, он будет весьма впечатлен.

– Почему?

– Потому, что имение раньше принадлежало ему, – тихо ответил Лучо, – пока не перешло в руки евреев. Он отдал им имение в качестве залога, и недавно они вступили в права владения. Продали большую часть картин, фарфора, антиквариата и прочих ценностей. Кстати, вы заметили, что мифический бог все еще защищает дом Израилев? В особенности, подлых ростовщиков, что радостно терзают несчастных христиан в своих когтях в девяти случаях из десяти? Последним небеса защиты не даруют! Еврей торжествует всегда. Не правда ли, что справедливый бог несколько противоречив?

В глазах его мелькнуло странное презрение. Вскоре он продолжил:

– Как следствие неудачной игры лорда Элтона на бирже и достойной восхищения еврейской проницательности Уиллоусмир, как я уже упоминал, выставлен на продажу, и пятьдесят тысяч фунтов сделают вас достойным зависти владельцем имения, стоящего сотню тысяч.

– Сегодня мы ужинаем у Элтонов, так? – задумчиво спросил я.

– Так. Вряд ли вы могли так скоро позабыть об этом приглашении, как и о леди Сибил! – со смехом ответил он.

– Да, я не забыл, – сказал я, немного помолчав. – И да, я куплю Уиллоусмир. Я немедленно распоряжусь насчет этого, отправив телеграмму своим поверенным. Дадите ли вы мне имена и адреса посредников?

– С удовольствием, мой дорогой мальчик!

И Лучо вручил мне письмо с подробными сведениями, касающимися продажи поместья и прочих вещей.

– Не слишком ли быстро вы приняли решение? Может быть, вам стоило сперва осмотреть имение? Вдруг что-то вызовет вашу неприязнь?

– Если бы даже это был барак, полный крыс, – твердо ответил я, – я бы купил его. Я немедленно займусь этим. Хочу, чтобы сегодня же вечером лорд Элтон узнал, что я стану владельцем поместья Уиллоусмир!

– Хорошо! – И мой спутник взял меня под руку, когда мы вместе покинули курительную. – Мне нравится, как быстро вы действуете, Джеффри. Это достойно восхищения! Я всегда уважаю непреклонность. Даже если человек поставил своей целью отправиться в ад, я уважаю его за то, что он держит слово и честно следует туда!

Я рассмеялся, и мы расстались в хорошем расположении духа – он отправился на встречу в клубе, я на телеграф, чтобы в точности проинструктировать моих друзей-юристов Бентама и Эллиса и во что бы то ни стало, невзирая на возможные неудобства, приобрести от моего имени имение Уиллоусмир-Корт в графстве Уорвик.

В тот вечер я одевался с особым тщанием, доставив моему слуге Моррису хлопот почти столько же, сколько нервная дама. Впрочем, он прислуживал мне исключительно терпеливо, и лишь когда я был полностью готов, он поделился со мной тем, что давно хотел сказать.

– Прошу прощения, сэр, – заметил он, – осмелюсь предположить: замечали ли вы, что в княжеском слуге Амиэле есть нечто отталкивающее?

– Ну, парень он довольно угрюмый, если вы это имеете в виду, – ответил я. – Но думаю, что безвредный.

– На этот счет я не уверен, сэр, – мрачно проговорил Моррис. – Смею заверить, он много чего странного делает. Внизу, вместе со слугами, творит удивительные дела. Поет, играет и танцует, как целый театр варьете.

– Вот как? – удивленно воскликнул я. – Никогда бы не подумал.

– И я тоже, сэр, но это факт.

– Значит, тогда он довольно веселый малый, – продолжил я, удивленный тем, что моего слугу так раздражают таланты Амиэля.

– Против его веселости я ничего не имею, – с сомнением потер нос Моррис, – пусть себе дурачится и старается всем угодить, если хочет, но меня, сэр, поражает его лживость. Глядя на него, можно подумать, что он парень недалекий, но честный, ни о чем не думающий, кроме своих обязанностей, но поверьте мне, сэр, все совсем не так. Когда он затевает свои игрища внизу, то говорит страшные вещи! И клянется, что слышал эти слова от джентльменов на скачках, сэр! Вчера вечером он разыгрывал сценки, подражая известным людям, затем перешел к гипнозу – клянусь, у меня кровь в жилах застыла.

– Но почему, что такого он сделал? – спросил я не без любопытства.

– Ну, сэр, он усадил одну из судомоек в кресло и просто ткнул в нее пальцем. Показывал и ухмылялся, все равно что дьявол в пантомиме. И хотя она девушка непьющая и порядочная, но с визгом вскочила, принялась отплясывать кругами, как безумная, пока он на нее пальцем показывал. Наконец, она стала скакать, задирая юбки так высоко, что стыдно сказать! Некоторые из нас попытались ее остановить, но не смогли: она прямо с ума сошла, но вдруг зазвонили в колокольчик из двадцать второго номера – там живет князь, и он поймал ее, снова усадил в кресло и хлопнул в ладоши. Она тут же очнулась и не помнила ничего из того, что выделывала. Снова позвонили в колокольчик из двадцать второго, и он закатил глаза, как священник, сказал: «Помолимся!», а потом ушел.

Я рассмеялся.

– Так или иначе, у него есть чувство юмора; никогда бы не подумал. Думаете, его проделки вредны?

– Сегодня этой судомойке совсем худо, – ответил Моррис. – Думаю, ей придется уволиться. Говорит, что у нее горячка, и никто из нас не осмеливается ей сказать, почему. Нет, сэр, хотите верьте, хотите нет, но этот Амиэль какой-то подозрительный. И вот еще что я хочу знать – что он делает с остальными слугами?

– Что делает с остальными слугами? – озадаченно повторил я. – Что вы хотите этим сказать?

– Ну, сэр, у князя же есть свой личный шеф-повар, разве нет? – сказал Моррис, перебирая пальцами. – И двое слуг помимо Амиэля – молчаливые ребята, что помогают прислуживать за столом. Есть еще кучер и стременной. Всего выходит шестеро слуг. Но ни один из них, кроме Амиэля, не появляется на кухне. Шеф-повар присылает откуда-то блюда в ящике с подогревом, двух других слуг видно только тогда, когда они прислуживают за столом, но они не живут в номерах, хотя и могут там спать – и никто не знает, где стоит карета с лошадьми и где живут кучер и стременной. Ясно, что и они, и шеф столоваются и живут не здесь. Все это мне кажется очень загадочным.

Внезапно я почувствовал необъяснимое раздражение.

– Слушайте, Моррис, – сказал я ему. – Нет ничего более бессмысленного и вредного, чем привычка совать нос в чужие дела. Князь имеет право жить так, как ему заблагорассудится, и поступать со своими слугами так, как захочет – уверен, за это он платит им по-королевски. И мне нет дела до того, где живет его повар, тут или там, на небесах или в подвале. Он много путешествовал, и без сомнения, у него есть свои причуды; быть может, он весьма щепетилен и предпочитает особенную кухню. Но о том, как ведется его хозяйство, я ничего не хочу знать. Если вам не нравится Амиэль, его общества легко избежать, но ради всего святого, не надо искать загадок там, где их нет.

Моррис поднял глаза, затем потупился и с особенным усердием сложил одно из моих пальто. Я заметил, что основательно поколебал его уверенность.

– Хорошо, сэр, – ответил он и больше ничего не говорил.

Меня скорее позабавил мрачный рассказ моего слуги о проделках Амиэля в среде ему подобных, и когда вечером мы с Лучо отправились к лорду Элтону, я кое-чем с ним поделился. Он рассмеялся.

– Дух Амиэля таков, что слишком часто он не в силах удержаться, – сказал он. – Он сущий проказливый бес и не всегда может управлять собой.

– Значит, я был совершенно не прав на его счет! Я-то думал, что он поразительно мрачный и унылый.

– Знаете, как говорят – внешность обманчива? – тихо сказал мой спутник. – Нет большей правды. Профессиональный юморист почти всегда оказывается человеком сварливым, с тяжелым характером. Как и я, Амиэль вовсе не тот, кем кажется. Вина его лишь в том, что он нарушает границы дозволенного, но он служит верно, а большего мне и не нужно. А что, он вызывает отвращение Морриса или тот просто встревожен?

– Думаю, ни то ни другое, – со смехом отозвался я. – Думаю, он хочет продемонстрировать мне пример возмущенной добропорядочности.

– Что ж, тогда можете быть уверены в том, что за пляской судомойки он следил с особой тщательностью, – сказал Лучо. – Почтенные люди куда как разборчивы в подобных делах! Утешьте его оскорбленные чувства, мой дорогой Джеффри, и скажите ему, что Амиэль – само воплощение добродетели! Он долго служит мне, и как человек не способен ничем настроить кого-то против себя. Он не пытается сойти за ангела. Особенности его речи и повадки – следствие того, что ему слишком часто приходилось подавлять природную веселость, но он в самом деле отличный малый. Он пробовал себя в искусстве гипноза, будучи со мной в Индии; я часто предупреждал его о том, как вредно практиковаться на непосвященных. Но… судомойка! Черт возьми, сколько еще таких судомоек! Одной меньше, одной больше, с горячкой или нет – неважно. Мы прибыли к лорду Элтону.

Экипаж остановился перед красивым особняком чуть в стороне от Парк-Лейн. Нас встретил слуга в красном бархате, белых шелковых чулках и напудренном парике, торжественно передавший нас на попечение его брата-близнеца того же роста и внешности, но более надменного, сопроводившего нас наверх с видом того, кто вот-вот скажет: «Взгляните, сколь постыдное унижение уготовано злой судьбой столь великому человеку!» В гостиной мы обнаружили лорда Элтона, стоявшего на каминном коврике спиной к камину, а прямо напротив него в низком кресле расположилась изящно одетая юная леди с очень маленькими ступнями. Я упоминаю о ее ступнях, поскольку, войдя в комнату, сразу увидел их из-под множества отделанных оборками юбок, обращенными к теплу огня, который неумышленно загораживал граф. В комнате была еще одна леди, сидевшая чинно и прямо, аккуратно сложив руки на коленях, и ей лорд Элтон представил нас в первую очередь, едва закончил свои бурные приветствия.

– Шарлотта, позвольте представить – мои друзья, князь Лучо Риманез, мистер Джеффри Темпест; джентльмены, сестра моей жены, мисс Шарлотта Фицрой.

Мы поклонились; женщина почтительно склонила голову. Перед нами была сановитая старая дева, и по ее лицу было трудно угадать, о чем она думает. Оно было благочестивым и чопорным, но также наводило на мысль о том, что некогда стала свидетелем чего-то столь непристойного, что не способна забыть. Поджатые губы, бледные круглые глаза и ореол оскорбленной добродетели, окутывавший ее с головы до пят, лишь усиливали это впечатление. Невозможно было долго смотреть на мисс Шарлотту, не задаваясь неучтивым вопросом: что же случилось в дни ее давно минувшей юности, что так оскорбило ее непорочную натуру и оставило неизгладимый след на ее чертах? Но с тех пор я повидал немало точно таких же англичанок, особенно среди аристократок «высшей десятки»[6]. Совершенно иным было дерзкое, яркое лицо юной леди, которой нас представили в следующую очередь; томно поднявшись с полулежачего кресла, она дружески улыбнулась нам, когда мы поздоровались с ней.

– Мисс Диана Чесни, – поспешно сказал граф. – Вероятно, вы знакомы с ее отцом, князь; во всяком случае, точно о нем слышали – это знаменитый Никодемус Чесни, один из железнодорожных магнатов.

– Разумеется, я с ним знаком, – сердечно ответил Лучо. – Кто его не знает! Я часто встречался с ним. Очаровательный человек, одаренный необычайным чувством юмора и жизнелюбием – я прекрасно его помню. Мы много времени провели вместе в Вашингтоне.

– Вот как? – несколько бесстрастно сказала мисс Чесни. – Я думаю, что он несколько странный – своеобразная помесь контролера и таможенника, знаете ли. Я его вообще не вижу, но как увижу, чувствую, что должна немедленно отправляться в путь – первое, что приходит в голову, когда на него смотришь – железная дорога. Я ему так и говорю. Говорю: «Па, ты бы куда лучше выглядел, если бы у тебя на лице не было написано, что ты железнодорожный магнат». И вы действительно сочли его остроумным?

Смеясь над тем, как непривычно и свободно эта юная особа критикует собственного отца, Лучо заявил, что это так.

– А мне так не кажется, – призналась мисс Чесни. – Но может быть, это потому, что я столько раз слышала от него одни и те же истории, да еще читала о них в книгах, и не придаю им особого значения. Кое-какие из них он при любом удобном случае рассказывает принцу Уэльскому, но ко мне с ними больше не пристает. И он очень умен – сколотил состояние куда быстрее многих. И вы правы насчет его жизнелюбия – бог мой, он так смеется, что живот можно надорвать!

Она внимательно изучала наши изумленные лица, и глаза ее весело сверкали.

– Считаете меня непочтительной, не так ли? – продолжала она. – Но ведь вы знаете, что папа не седовласый благодетель, слишком пекущийся обо мне – просто доброжелательный железнодорожник, не любящий излишней почтительности. Прошу, садитесь! – И, кокетливо повернув голову к хозяину дома: – Усадите их, лорд Элтон. Терпеть не могу, когда мужчины стоят. Превосходящий пол и все такое. Кроме того, вы и так очень высокий, – добавила она, не скрывая, что любуется статной фигурой и красивым лицом Лучо, – я как будто пытаюсь разглядеть яблоню на луне!

Лучо тепло рассмеялся, заняв место подле нее; я последовал его примеру; старый граф оставался в прежнем положении, широко расставив ноги на каминном коврике, излучая благодушие. Диана Чесни бесспорно была пленительным созданием, одной из тех рациональных американок, что совершенно сводят мужчин с ума, при этом оставаясь холодными.

– Так вы и есть тот самый знаменитый мистер Темпест? – проговорила она, критически разглядывая меня. – Что ж, положение у вас просто превосходное, не так ли? Я всегда говорила, что нет толку в куче денег, если ты не молод – если ты стар, ты просто набиваешь ими карманы своего доктора, пока он пытается подлатать твое измотанное тело. Знала я как-то одну даму, которой досталась в наследство сотня тысяч фунтов, когда ей было девяносто пять. Бедная старушка просто рыдала. У нее еще хватало ума понять, насколько неподходящим был этот момент. Она не вставала с постели, и единственной доступной ей роскошью была булочка за полпенни, которую она окунала в молоко для чая. Это все, что ее заботило.

– На сотню тысяч фунтов можно купить немало булочек! – сказал я с улыбкой.

– Можно, да! – И прекрасная Диана рассмеялась. – Но мне кажется, вам, мистер Темпест, хочется тратить свои деньги на нечто более существенное. Состоятельным следует быть в расцвете лет. Полагаю, сейчас вы один из богатейших людей, так?

Вопрос был задан в совершенно наивной, открытой манере, и казалось, в нем не было и следа неуместного назойливого любопытства.

– Может быть, я и являюсь одним из самых состоятельных людей, – ответил я, внезапно вспомнив, что совсем недавно был одним из беднейших, – но князь, мой друг, куда богаче меня.

– Неужели! – И она уставилась на Лучо, встретившего ее взгляд с мягкой, полунасмешливой улыбкой. – Что ж, кажется, в конечном итоге папочка ничуть не лучше какого-нибудь нищего! Наверное, у ваших ног лежит весь мир!

– В известной мере, – сдержанно ответил Лучо. – Но дорогая мисс Чесни, мир так легко бросить к чьим-то ногам. Уж вам-то это наверняка известно?

И, в подтверждение этих слов, его благородные глаза выразительно сверкнули.

– Полагаю, вы хотите сделать мне комплимент, – беззаботно отозвалась она. – Я вообще-то их не люблю, но на этот раз прощаю вас!

– Извольте! – сказал Лучо с одной из своих ослепительных улыбок, заставивших ее прервать свою беззаботную болтовню и взглянуть на него с очарованием и изумлением.

– И вы, как и мистер Темпест, чересчур молоды, – наконец заключила она.

– Но позвольте! – перебил ее Лучо. – Я намного старше.

– Правда? – воскликнул в тот же миг лорд Элтон. – А по вам и не скажешь, не так ли, Шарлотта?

В ответ на это мисс Фицрой нацепила на нос свои элегантные очки в черепаховой оправе и оценивающе уставилась на нас.

– Следует полагать, что князь чуть старше мистера Темпеста, – проговорила она с четким благородным акцентом, – но ненамного.

– Как бы там ни было, – продолжила мисс Чесни, – вы достаточно молоды, чтобы наслаждаться своим богатством, так?

– Достаточно молод, достаточно стар – как вам угодно, – сказал Лучо, безразлично пожав плечами. – Между прочим, это не доставляет мне удовольствия.

Весь вид мисс Чесни говорил о том, что она невероятно удивлена.

– Как деньги служат вам? – продолжал Лучо, и в его глазах отразилась странная тоска, столь часто пробуждавшая мое любопытство. – Да, быть может, мир у ваших ног – но каков этот мир! Дрянной ком грязи под ногами! Богатство служит зеркалом, отражающим все худшее, что есть в человеческой природе. Люди живут за ваш счет, пресмыкаясь перед вами, и лгут по двадцать раз на дню в надежде снискать вашу милость, угождая собственным интересам; принцы крови охотно унижаются, чтобы вы дали им взаймы – ваши подлинные добродетели (если, конечно, они у вас есть) ни во что не ставятся, ваши набитые карманы служат пропуском к королям, премьер-министрам и советникам. Вы можете говорить как болван, смеяться как гиена и выглядеть как бабуин, но едва лишь ваше золото зазвенит достаточно громко, вскоре вы можете поужинать с самой королевой, если захотите. Если же вы, напротив, сильны, храбры, терпеливы, выносливы, если в вас есть искра гения, что упрочивает жизнь и делает ее достойной того, чтобы жить, – если мысль ваша обретает форму, что выстоит, когда царства станут прахом на ветру, и если притом вы бедны – что ж, тогда вас станут презирать все коронованные глупцы на свете, унижать зажиточные крахмальщики и Крезы, промышляющие патентованными пилюлями; во взгляде торгашей, у которых вы купите кровать и посуду, будет насмешливая издевка, ведь разве тот, кто всего лишь богат, не ездит в карете, запряженной четверкой лошадей, не вальяжно, почти что дружески, болтает с принцем Уэльским? Состоятельные граждане страны снобов преуспели в пренебрежении к благородным избранникам природы.

– Но если предположить, – быстро подхватила мисс Чесни, – что вы благородный избранник природы, и к тому же богаты, конечно, вы должны допускать возможность того, что это не так уж и плохо, разве нет?

Лучо коротко усмехнулся.

– Парирую вашими же словами, прекрасная леди: «Полагаю, вы хотите сделать мне комплимент». Однако я имею в виду, что, если богатство выпадает на долю одного из этих благородных избранников природы, он получает общественное признание не потому, что он благороден. А лишь потому, что богат. И это досаждает мне. У меня, к примеру, есть множество друзей, что водят дружбу не столько со мной самим, сколько с моим состоянием. Они не утруждают себя попытками узнать о моем прошлом – кто я, откуда родом, для них неважно. Не заботит их и то, как я живу, чем занимаюсь; болен я или здоров, весел или грустен – им все равно. Если бы они знали обо мне больше, в отдаленной перспективе так было бы лучше. Но они не хотят ничего знать – их цели просты и бесспорны, они желают получить от меня все возможное и добиться для себя всевозможных преимуществ благодаря знакомству со мной. И я даю им это – они получают все, чего только пожелают, и даже больше!

В его мелодичном голосе слышался странный меланхолический акцент на последних словах – и сейчас не только мисс Чесни, но и все собравшиеся обратили на него свой взгляд, словно под действием неотразимых колдовских чар, и на мгновение стало тихо.

– Лишь у немногих из людей есть настоящие друзья, – наконец сказал лорд Элтон. – С этой точки зрения, я считаю, положение наше не хуже, чем у Сократа, державшего в доме всего два стула – «один для себя, другой для друга, если таковой найдется». Но вы, Лучо, всеобщий любимец, весьма популярный господин, и я считаю, что вы слишком строги по отношению к себе. Люди должны сами следить за собой, а?

Лучо угрюмо склонил голову.

– Да, в самом деле должны, – отозвался он, – особенно учитывая последние новости из научного мира о том, что Бог отошел от дел.

У Мисс Фицрой был весьма недовольный вид, но граф раскатисто захохотал. В тот же миг у раскрытых дверей гостиной послышались шаги, и чуткий слух мисс Чесни первым уловил их. Она немедленно уселась прямо.

– Это Сибил! – сказала она, и в ее карих глазах читалась смесь веселья и оправдания. – При ней я не могу позволить себе сидеть в кресле иначе.

Сердце мое забилось быстрей, так как в комнату вошла женщина, которую поэты могли бы назвать богиней их мечты, а я мог считать предметом законной покупки; в незатейливом белом платье, единственными украшениями которого были золотой пояс старинной работы и букетик фиалок в кружевах на ее груди. Она была куда милее, чем тогда, в театре; глаза ее лучились глубинным светом, на щеках играл живой румянец, а улыбка, обращенная к нам, была поистине ослепительной. Во всем ее облике, в манере держаться, в ее движениях было нечто, захлестнувшее меня волной могучей страсти, и невзирая на все мои холодные расчеты касательно моей победы и женитьбы, в ней было столько чудесного, обаятельного утонченного изящества и неприступности, что на мгновение я устыдился и усомнился в том, что сила богатства способна нарушить покой прелестной лилии ее девичества.

О, как же глупы мужчины! Как мало мы думаем о том, что за язва таится в сердцах этих лилий, с виду столь чистых и изящных!

– Вы опоздали, Сибил! – строго проговорила ее тетушка.

– Неужели? – ответила она с томным безразличием. – Мне так жаль! Папа, вы временно исполняете роль каминной заслонки?

Лорд Элтон поспешно отошел в сторону, вдруг осознав, что загораживает собой тепло огня.

– Не холодно ли вам, мисс Чесни? – с подчеркнутой вежливостью поинтересовалась леди Сибил. – Не желаете ли подвинуться ближе к огню?

Диана Чесни притихла, и вид у нее был оробелый.

– Спасибо! – пробормотала она, опустив глаза, и можно было бы сказать, что к ней вернулась девическая стыдливость, если бы качества мисс Чесни не простирались за пределы этого избитого шаблона.

– Этим утром мы узнали ужасную новость, мистер Темпест, – сказала леди Сибил, взглянув не на меня, а на Лучо. – Вы, несомненно, уже читали об этом в газетах: наш знакомый, виконт Линтон, застрелился прошлой ночью.

Я не сумел подавить невольную дрожь. Лучо бросил на меня предостерегающий взгляд и ответил ей сам.

– Да, я читал об этом в короткой заметке – действительно ужасно! Я был немного знаком с ним.

– Вот как? Он был помолвлен с моей подругой, – продолжала леди Сибил. – Я считаю, что ей повезло, так как, несмотря на то, что в обществе он вел себя довольно мило, он был заядлым игроком, и весьма расточительным, и быстро бы растратил все ее приданое. Но нельзя представлять ей это в подобном свете – она ужасно расстроена. Она от всего сердца желала стать виконтессой.

– Думаю, – с притворной скромностью сказала мисс Чесни, хитро сверкнув глазами, – не только американки гонятся за титулами. С тех пор, как я приехала сюда, я познакомилась с несколькими милейшими девушками, что вышли за жадных дурней лишь для того, чтобы их называли «сударыня» или «ваша светлость». Я и сама не против титула, но хорошо бы, чтобы к нему прилагался мужчина.

Граф подавил смешок. Леди Сибил задумчиво смотрела на огонь, продолжая говорить, будто ничего не слышала:

– Разумеется, моей подруге еще представятся шансы – она молода и хороша собой, но я в самом деле считаю, что, несмотря на шанс занять место в обществе, она действительно любила виконта…

– Чушь! Ерунда! – несколько раздраженно бросил ее отец. – Ты, Сибил, всегда видела ее в несколько романтическом свете, или что там у тебя в голове – всего один сезон, и ты бы избавилась от всех своих сантиментов, ха-ха-ха! Она всегда знала, что он беспутный негодяй, и готовилась выйти за него замуж, не закрывая глаз на это обстоятельство. Когда я прочел в газете, что он вышиб себе мозги в карете, то сказал: «Безвкусно! Безвкусно! Испортить жизнь работяге-извозчику, потакая собственной прихоти!» ха-ха! Но я подумал, что для такого дрянного типа так даже лучше. Он сделал бы несчастной любую женщину.

– Несомненно! – холодно ответила леди Сибил. – Но в то же время иногда любовь действительно существует.

Она подняла свои светлые глаза на Лучо, но тот не смотрел на нее, и ее пристальный взгляд встретился с моим. Не знаю, что в тот миг выражало мое лицо, но я увидел, что ее щеки зарделись, а по телу пробежала легкая дрожь – затем она сильно побледнела. В дверях появился один из пышно разодетых лакеев.

– Милорд, ужин подан.

– Отлично! – И граф принялся строить нас парами. – Князь, соблаговолите сопроводить мисс Фицрой; мистер Темпест, вы будете сопровождать мою дочь, ну а я пойду с мисс Чесни.

Таким порядком мы спускались по лестнице, и, ведя под руку Сибил, я не мог не улыбаться, видя, с какой серьезностью и искренностью Лучо обсуждает вопросы веры с мисс Шарлоттой, и внезапный энтузиазм, охвативший почтенную старую деву, стоило ей услышать некоторые из его изречений, касавшихся духовенства, выраженных в самых теплых и полных уважения хвалебных словах, хотя мне он говорил нечто совершенно противоположное. Некий дух озорства очевидно подталкивал его к напыщенному подшучиванию над сопровождаемой благородной дамой, и в душе я немало забавлялся над его поведением.

– Так значит, вы знакомы с дражайшим каноником? – донеслись до меня слова мисс Шарлотты.

– И весьма близко! – с жаром отвечал Лучо. – Уверяю вас, что знакомство с ним большая честь для меня. Воистину это человек без изъяна! Почти что святой!

– Сколь чисты его помыслы! – вздохнула старая дева.

– И в нем нет ни тени ханжества! – торжественно прошептал Лучо.

– О да! Да, это так! И он такой…

Они скрылись в дверях гостиной, и больше я ничего не слышал. Я проследовал за ними с моей прекрасной спутницей, и через минуту все мы заняли свои места за столом.

XII

Ужин проходил так, как это обычно заведено в больших имениях – сперва сурово, чопорно, формально; когда подавали второе, намечалась некая оттепель; приятное тепло взаимопонимания, наступавшее при подаче прохладительных напитков и десерта означало, что трапеза близится к завершению. Сперва беседа текла несколько невразумительно, но благодаря Лучо начинала принимать куда более веселый оборот. Я как мог старался развлечь леди Сибил, но, как и все красавицы высшего общества, она была довольно неважной слушательницей. Она держалась достаточно холодно, отвечала с неохотой – более того, вскоре я заключил, что она не слишком умна. Ей было неведомо искусство поддержать беседу или хотя бы сохранять видимость интереса к ее предмету; напротив, как многие дамы ее круга, она имела раздражающую привычку предаваться собственным мечтаниям, где вам не было места, ясно давая понять, что ей нет дела до ваших либо чьих-то других слов. Однако ее короткие замечания указывали на то, что под внешней мягкостью ее натуры скрывалась склонность к циничности и неуважению к мужчинам, и ее слова не раз язвили мое самолюбие вплоть до неприязни к ней, но тем сильнее росло мое стремление завладеть ей и сломить ее гордый дух, сделав ее покорной, какой подобает быть жене миллионера и гения. Гения? Да, помилуй бог, я считал себя таковым. Мое высокомерие имело двойственную природу – его порождали не только качества моего разума, но и осознание возможностей, дарованных мне моим богатством. Я был совершенно уверен, что славу можно купить с той же легкостью, что и цветы на рынке, как и в том, что могу купить любовь. Чтобы доказать истинность этого, я принялся зондировать почву в нужном направлении.

– Полагаю, – внезапно обратился я к графу, – вы раньше жили в Уорвикшире, Уиллоусмир-Корт, не так ли?

Граф побагровел, как при апоплексии, и поспешно глотнул шампанского.

– Да… эээ… да. Я… эээ… некоторое время владел поместьем – содержать его такая морока, нужна целая армия слуг!

– Совершенно верно, – кивнул я в ответ с понимающим видом. – Думаю, прислуги понадобится немало. Я только что приобрел это поместье.

Бесстрастность леди Сибил наконец изменила ей – весь ее облик странным образом оживился, а граф уставился на меня так, что глаза его, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

– Вы? Вы собираетесь купить Уиллоусмир? – воскликнул он.

– Да. Я телеграфировал своим юристам с просьбой уладить дело как можно быстрее, – тут я бросил взгляд на Лучо, чьи глаза, сверкавшие, как сталь, с неотрывным вниманием смотрели на графа. – Мне нравится Уорвикшир, а поскольку я собираюсь устраивать множество приемов, имение подойдет мне как нельзя лучше.

На мгновение все стихли. Мисс Шарлотта Фицрой глубоко вздохнула; вздрогнул кружевной бант в ее тщательно расчесанных на пробор волосах. Диана Чесни вскинула глаза, глядя на меня с интересом и слегка любопытствующей улыбкой.

– Сибил родилась в Уиллоусмире, – наконец несколько хрипло выговорил граф.

– Что ж, зная это, я еще больше очарован им, – тихо сказал я, кланяясь леди Сибил. – Много ли вы помните об этом месте?

– Конечно, конечно! – в ее голосе слышались нотки сильного душевного волнения. – Нет ни единого уголка в целом свете, что был бы так же мил мне! Я играла на лужайках под старыми дубами и всегда собирала первые фиалки и примулы, что расцветали на берегах Эйвона. А когда цвел боярышник, мне казалось, что усадебный парк был волшебной страной, а я была сказочной королевой…

– Вы и сейчас такая! – вдруг перебил ее Лучо.

Она улыбнулась, сверкнув глазами, затем продолжила чуть тише:

– Конечно, все это были глупости, но я любила Уиллоусмир, и все еще люблю. В полях по ту сторону реки, не принадлежавших нам, я часто видела девочку примерно моих лет, игравшую в одиночестве – она плела венки из маргариток и лютиков, эта маленькая девочка со светлыми кудрями и премилым личиком. Я хотела познакомиться с ней, поговорить с ней, но няня не разрешала, говоря, что она мне «не ровня». – Губы леди Сибил скривились в презрительной усмешке. – И все же она была благородного происхождения – сиротой, чьим отцом был видный ученый и джентльмен, а удочерил ее врач, что стоял у смертного ложа ее матери, так как у нее не осталось никого из живущих родных, что могли бы приютить ее. Эту белокурую девочку звали Мэйвис Клэр.

Едва прозвучало это имя, как все умолкли, словно заслышав звон колокола, призывавшего вознести хвалу Богородице, а Лучо, пристально глядя на меня, спросил:

– Слышали вы когда-нибудь о Мэйвис Клэр, Темпест?

Я чуть помедлил с ответом. Да, мне было знакомо это имя – каким-то смутным, отдаленным образом связанное с литературой, но как именно, я не помнил. Я никогда не утруждал себя запоминанием имен женщин, что связали себя с искусством, так как по мужскому обыкновению считал, что в живописи, музыке и литературе они совершенно ничего не стоят и нет нужды о них говорить. В своем высокомерии я считал женщин созданными ради того, чтобы угождать мужчинам, а не наставлять их.

– Мэйвис Клэр – непостижимый гений, – в конце концов сказала леди Сибил. Если мистер Темпест еще не слышал о ней, то несомненно услышит. Я часто жалею, что не познакомилась с ней тогда в Уиллоусмире – мысль о тупости моей няньки часто не дает мне покоя. «Не ровня» мне – и в самом деле! Насколько она превосходит меня сейчас! Она все еще живет там – ее приемные родители умерли, и она живет в уютном домике, что принадлежал им. Она купила еще немного земли в придачу к имевшейся и чудесно украсила свое имение. Никогда не видела места, более подходящего для поэта, чем коттедж «Лилия».

Я молчал, чувствуя, что мое невежество в отношении одаренности и положения личности, которую все присутствующие считали знаменитостью, отдаляет меня от них.

– Странное имя, Мэйвис[7], не так ли? – наконец сказал я.

– Да, но оно замечательно ей подходит. Поет она и вправду сладко, словно дрозд, и вполне заслуженно носит свое имя.

– Так каковы же ее литературные заслуги? – спросил я.

– Всего один роман! – с улыбкой ответил Лучо. – Но кое-чем он отличается от других; он живой. Надеюсь, Темпест, что ваша книга, готовая выйти в печать, будет полна той же силы.

С этими словами лорд Элтон, предававшийся мрачным размышлениям над бокалом вина с тех самых пор, как я упомянул о том, что покупаю Уиллоусмир, вдруг встрепенулся.

– Черт побери! – воскликнул он. Уж не хотите ли вы сказать, что написали книгу, мистер Темпест? («Неужто он не видел ни одного из объявлений во всех газетах?» – подумал я с негодованием.) И зачем это вам, в вашем-то положении?

– Он страстно жаждет славы! – беззлобно, но не без иронии пояснил Лучо.

– Но вы и так известный человек! – решительно заявил граф. – Все уже знают, кто вы такой.

– О, мой дорогой граф, для честолюбия моего талантливого друга этого недостаточно, – ответил за меня Лучо, и глаза его затуманила тень горькой насмешки, столь часто затмевавшая их ясный свет. – Его не слишком заботит грандиозность его положения, дарованная одним лишь богатством, так как оно не делает его ни на йоту выше Мэпла с Тоттенхэм-Корт-Роуд[8]. Он хочет стать чем-то большим, чем мебельщик – кто станет его винить? О нем узнают благодаря неописуемому качеству, называющемуся «гениальность» – благодаря высоким мыслям, поэзии, исполненности благодатью и провидческим даром проникать в сердца людей – короче говоря, силе пера, что рушит великие царства, словно карточные домики, и надевает шутовские колпаки на головы царей. Обычно этим даром, что нельзя купить, владеют мужчины или женщины без единого гроша, независимые, безразличные к мнению других, тогда как богачи редко занимаются чем-то помимо мотовства или скопидомства. Но Темпест на сей раз намерен слить воедино две противоположности – гениальность и богатство, иначе говоря – бога и маммону.

Леди Сибил повернулась ко мне; на ее прекрасном лице читалось сомнение и удивление.

– Боюсь, – сказала она с легкой улыбкой, – что запросы общества не оставят вам времени на написание книг, мистер Темпест. Помню, вечером на днях вы говорили, что собираетесь опубликовать роман. Полагаю, что изначально по профессии вы были писателем?

Глухое чувство гнева странным образом зарождалось во мне. «Изначально»? Разве я все еще не был писателем? Разве всем, за что меня уважали, был мой банковский счет? «Изначально»? До сей поры я был не настоящим писателем, а скитающимся литературным поденщиком, бродягой с Граб-стрит, иногда писавший статьи на любую подвернувшуюся тему, и полученных денег хватало лишь, чтобы не протянуть ноги с голоду, без единого шанса подняться с этой грязной, низкой ступени литературной лестницы. Я чувствовал, как краснею; затем я побледнел и увидел, что Лучо пристально следит за мной.

– Я и сейчас писатель, леди Сибил, – ответил я наконец, – и надеюсь вскоре доказать, что имею право таковым называться. По моему мнению, звание автора куда почетнее королевского титула, и я не думаю, что какие-либо общественные дела оторвут меня от литературного ремесла, которое я почитаю наивысшим во всем мире.

Лорд Элтон неловко заерзал на стуле.

– А ваши родные, – спросил он, – ваша семья, они тоже литераторы?

– Никого из них уже нет в живых, – ответил я несколько сухо. – Отцом моим был Джон Темпест из Рексмура.

– Вот как?! – просиял граф.

– Боже мой, ну надо же! Я часто встречал его, охотясь в полях много лет назад. Вы из славного старинного рода, сэр! Темпесты из Рексмура весьма известны и чтимы в хрониках графства.

Я ничего не ответил, чувствуя некоторое раздражение, хотя сам не мог понять, почему.

– Встает вопрос, – проговорил Лучо тихо и мягко, – если потомок доброго старинного английского рода, что само по себе есть существенная причина для гордости, к тому же владеет огромным состоянием, достойным своего происхождения – зачем ему бороться за тщету литературной славы? Ваши амбиции чересчур скромны, Темпест! Восседая на горе банкнот и слитков, овеянный лучезарной славой хроник графства, вы опускаетесь до попытки ухватиться за лавры! Фи, мой дорогой друг! Вы унижаетесь благодаря желанию войти в ряды бессмертных!

От уха присутствующих не ускользнул его насмешливый тон, и я, понимая, что он в своей особой манере защищал литераторов от нападок тех, кто был выше их по происхождению и состоянию, почувствовал облегчение и благодарность. Граф выглядел слегка недовольным.

– Все это очень хорошо, – сказал он. – Но, видите ли, не необходимость подтолкнула мистера Темпеста к зарабатыванию на жизнь писательством…

– Можно трудиться просто потому, что любишь труд, безо всякой необходимости, – вставил я. – К примеру, эта Мэйвис Клэр, о которой вы говорите, эта женщина, имеет ли она подобную необходимость?

– Мэйвис Клэр честно зарабатывает каждый пенни, – хрипло проговорил лорд Элтон. – Если бы она не занималась писательством, то умерла бы с голоду.

Диана Чесни прыснула.

– Думаю, до голодной смерти ей сейчас далеко, – сказала она, блеснув карими глазами. – Причем сейчас она так же горделива, как благороднейшие – разъезжает по парку на своей виктории на пару с лучшими людьми страны и знакома со всей модной публикой. Должна вам сказать, она весьма далека от Граб-стрит. Слышала, что у нее невероятная деловая хватка и она не по зубам издателям.

– Ну, в этом я сомневаюсь, – усмехнулся граф. – С издателями не справится и сам дьявол.

– Вы правы, – подтвердил Лучо. – Вообще, рискну предположить, что в различных фазах трансмиграции духа в земную материю дьявол (если он вообще существует) ради забавы часто принимал облик издателя – и весьма благонамеренного!

Все мы заулыбались.

– Могу представить, что Мэйвис Клэр может сравниться с кем угодно и в чем угодно, – сказала леди Сибил. – Конечно, она не богата, но деньги тратит мудро и с пользой. Я не знакома с ней лично, хотя и хотела бы, но читала ее книги, весьма необычные. Кроме того, она человек независимый, и чужое мнение ее не заботит.

– Полагаю, внешность ее должна быть весьма заурядной, – заметил я. – Некрасивые женщины часто пытаются выделиться любым доступным способом, чтобы привлечь внимание.

– Верно, но не в случае с мисс Клэр. Она очень хороша собой, к тому же одевается со вкусом.

– Какое хорошее качество для писательницы! Многие из них такие неряхи! – воскликнула Диана Чесни.

– Многие культурные люди, – продолжала леди Сибил, – в частности, нашего круга, привыкли видеть в мисс Клэр исключение из правил. Она очаровательна, как и ее книги, и часто выходит в свет. Ей присуще вдохновение, и всегда есть что сказать.

– И конечно же, она служит мишенью для всякого рода критики? – спросил Лучо.

– Само собой! Но мы никогда не читаем рецензий.

– Их никому не следует читать, – со смехом сказал лорд Элтон, – разве что тем, кто их пишет, ха-ха-ха! Я считаю чертовски наглым – простите за грубость – что какой-то бумагомарака считает возможным указывать мне, что мне следует читать и как понимать прочитанное. Я вполне способен составить собственное мнение о любой из когда-либо написанных книг. Но я склонен избегать всех этих поэтов «новой волны», как отравы, сэр, ха-ха! Все, что угодно, кроме них; старых мне вполне достаточно. Да все эти критики, сэр, напускают на себя столько гонору, хоть их перо с чернилами не стоят и пенни, и большинство из них недоразвитые, полуграмотные мальчишки, что за пару гиней в неделю берутся излагать публике свое мнение о той или иной книге, как будто кому-то есть дело до их сопливых мыслей! Невероятно! Просто возмутительно! Хотел бы я знать, за кого они принимают читателей? Редакторам приличных газет не пристало нанимать этих самодовольных молодых хлыщей, несмотря на то, что это так дешево обходится…

В этот момент за спиной хозяина дома появился дворецкий и что-то шепнул ему на ухо. Граф нахмурился, а затем обратился к сестре своей жены:

– Шарлотта, леди Элтон просила передать, что сегодня спустится в гостиную. Быть может, тебе стоит проследить, чтобы она устроилась как можно удобнее?

Когда мисс Шарлотта поднялась со своего стула, он обратился к нам:

– Моя жена редко чувствует себя в силах принимать гостей, но сегодня вечером ей хотелось бы несколько сменить обстановку и отвлечься от скуки своей комнаты. С вашей стороны, джентльмены, было бы весьма любезно немного развлечь ее – она почти не говорит, но прекрасно видит и слышит и с большим интересом наблюдает за всем, что происходит вокруг. Боже мой! – тут он печально вздохнул. – Какой блестящей женщиной она была когда-то!

– Милейшая графиня! – тихо проговорила мисс Чесни покровительственным тоном. – Она все еще очаровательна!

Леди Сибил неожиданно нахмурилась, смерив ее взглядом, полным неодобрения, ясно давшим мне понять, сколь необузданный нрав скрывает ее красота, и я почувствовал, что люблю еще сильнее – согласно своему представлению о любви – чем когда-либо. Должен признаться, что меня привлекают женщины с некоторой пылкостью в характере. Терпеть не могу искусственную дружелюбность женщины, которую ничто на всем шаре земном не способно заставить сменить свою глупую улыбку на иное выражение лица. Я люблю, когда в ясном взгляде сверкает опасность, уголки милых губ кривит горделивый трепет и жаркий румянец негодования заливает щеки. Все это говорит о силе натуры и неукротимой энергии, пробуждая в мужчине любовь к покорению, данную ему от природы, заставляющую завоевывать и подчинять то, что кажется неприступным. И жажда завоеваний была сильна во мне, когда кончился ужин, и я поднялся, чтобы придержать дверь, пока дамы покидали гостиную. Когда мимо проходила прекрасная Сибил, фиалки упали с ее груди. Я поднял их и сделал первый шаг.

– Могу ли я оставить их себе? – сказал я тихо.

Ее дыхание на миг замерло, но она посмотрела мне прямо в глаза с улыбкой, означавшей, что скрытый смысл моих слов прекрасно ей понятен.

– Да, можете! – ответила она.

Я поклонился, закрыл за ней дверь, и, спрятав цветы за пазухой, весьма довольный, вновь занял свое место за столом.

XIII

Оставшись со мной и Лучо, лорд Элтон бросил в бой все резервы и обращался к нам не только панибратски, но даже угодливо. Презренное и достойное жалости желание угодить нам и снискать нашу благосклонность сквозило в каждом его слове, каждом его взгляде, и я твердо уверен, что предложи я тогда приобрести его дочь путем частной сделки за сотню тысяч фунтов, выплаченных в день свадьбы, он бы с радостью согласился продать ее. Однако несмотря на его корыстолюбие, я чувствовал и сознавал, что мои ухаживания за леди Сибил из необходимости приведут к чему-то, напоминающему рыночную сделку, если я действительно не сумею покорить ее сердце. Я намеревался попробовать, но полностью сознавал, насколько тяжело, нет, почти что невозможно ей будет забыть о беспрепятственном доступе к моему огромному состоянию и думать только обо мне. Вот и еще одно преимущество бедности, о котором столь часто забывают бедняки. Мужчина без денег, добившийся женской любви, знает, что любовь ее искренняя и не запятнана своекорыстием, но тот, кто богат, никогда не может быть уверен в искренности чувства. Преимущества выгодного брака всегда превозносятся родителями и друзьями девиц на выданье, и девушка, и не помышляющая о муже с состоянием в пять миллионов ради собственных интересов, должна быть совсем простодушной. Мужчина, обладающий внушительным состоянием, не может быть уверенным даже в своих друзьях – и почти всегда лишен высокой, сильной и чистой любви; так сбываются странные, но правдивые слова: «Трудно богачу войти в Царствие Небесное!» Блаженство женской любви, верной и испытанной несчастьями и трудностями – неколебимой верностью и преданностью в дни тяжких трудов и горестных мук, героической самоотверженности, сладости и отваги в мрачнейшие часы сомнений и разочарований – эта светлая, прекрасная черта женского характера заветом Всевышнего предназначена бедным. Миллионер действительно может выбрать себе в жены любую из всех земных красавиц – одеть ее в роскошное платье, осыпать драгоценностями и любоваться ей во всем блистательном великолепии, как любуются великолепной статуей или непревзойденной картиной – но ему никогда не постичь глубинных тайн ее души и не испить из родников ее благородной натуры. Я задумывался об этом, еще лишь начиная любоваться леди Сибил Элтон, хоть и не так глубоко, как сейчас. Я слишком гордился своим богатством, чтобы думать о его неявных недостатках, таившихся среди столь очевидных преимуществ, и я всецело, не без надменного злорадства, наслаждался тем, как униженно этот титулованный граф пресмыкался перед почти неисчерпаемым источником дохода в виде меня и моего друга. Я находил странное удовольствие в том, что покровительствую ему и обращаюсь к нему снисходительно, мягко и по-доброму, на что он отвечал благодарностью. Про себя я смеялся над ним, думая о том, что будь я обычным писателем, все сложилось бы совершенно иначе! Я мог бы стать одним из величайших писателей нашего времени, но будь я при этом беден или скромного достатка, этот наполовину разорившийся граф, предоставлявший стол и кров американской наследнице за две тысячи гиней в год, из снисхождения пригласив меня в свой дом, смотрел бы на меня с высот своего титулованного ничтожества, говоря обо мне: «Этот, который пишет… эээ… да, эээ… довольно умные вещи, как мне кажется!», и после обо мне не вспоминал. Именно по этой причине, все еще будучи писателем, хоть и миллионером, я находил необычайное удовольствие в том, как унижалась его светлость, и кратчайшим путем к этому был разговор о Уиллоусмире. Я видел, как он морщится при упоминании утраченного имения, но несмотря на это, не мог скрыть волнения, зная, что я собираюсь там поселиться. Лучо, мудро и провидчески предложивший мне выкупить поместье, в самой искусной манере помог мне разговорить его и проявить подлинность своей природы, так что к тому времени, как мы покончили с сигарами и кофе, я понял, что гордый граф Элтон, чья родословная восходила к эпохе первых Крестовых походов, был готов гнуть спину и пресмыкаться в пыли ради денег, как жалкий подносчик багажа в отеле ради соверена на чай. Я всегда был невысокого мнения об аристократии, и сложившаяся ситуация явно не способствовала его перемене, но, вспоминая, что расточительный дворянин рядом со мной приходится отцом леди Сибил, я обращался к нему с гораздо бо́льшим уважением, чем заслуживала его жадная и стяжательная натура.

Вернувшись в гостиную после ужина, я был поражен прохладной странностью, ощущавшейся в воздухе после того, как сюда прикатили кровать леди Элтон, что стояла у огня, размерами и формой напоминая саркофаг. Фактически это была узкая койка на колесах, но частично укрытая драпированным шелком, чтобы вид ее не так сильно напоминал гроб. Вытянувшееся тело парализованной графини выглядело окоченевшим, словно труп, но лицо, обратившееся к нам, когда мы вошли, было нетронутым, очаровательным: на нас смотрели ее большие, ясные, почти сияющие глаза. Ее дочь тихим голосом представила ей нас обоих, и она слегка склонила голову в знак признательности, с любопытством разглядывая нас.

– Что ж, моя дорогая, – живо заговорил граф Элтон, – это такая приятная неожиданность! Прошло почти три месяца с тех пор, как ты удостаивала нас своим обществом. Как ты себя чувствуешь?

– Мне лучше, – медленно, но отчетливо проговорила она, в то время как удивленный взгляд ее был прикован к князю Риманезу.

– Мама считает, что в комнате очень холодно, – объяснила леди Сибил, – и мы подвинули ее как можно ближе к камину. Здесь действительно холодно, – она поежилась. – Должно быть, снаружи сильный мороз.

– А где Диана? – спросил граф, оглядываясь в поисках этой задорной юной леди.

– Мисс Чесни удалилась в свою комнату, чтобы написать письмо, – несколько прохладно ответила его дочь. – Она скоро вернется.

В этот миг леди Элтон слабо повела рукой, указывая на Лучо, отошедшего в сторону, чтобы ответить на какой-то вопрос мисс Шарлотты.

– Кто это? – пробормотала она.

– Мама, дорогая, я же говорила тебе, – ласково ответила леди Сибил. – Это князь Лучо Риманез, они с папой хорошие друзья.

Бледная рука графини все еще висела в воздухе, словно застыла от холода.

– Что он такое? – тихо спросила она, и ее рука безжизненно упала на постель.

– Ну же, Элен, тебе не следует так волноваться, – сказал ей муж, склонившись над ее постелью с истинным или напускным беспокойством. – Ты ведь помнишь, что я рассказывал тебе о князе? И об этом джентльмене, Джеффри Темпесте?

Она кивнула в ответ и неохотно перевела свой пристальный взгляд с Риманеза на меня.

– Вы слишком молоды для миллионера, – проговорила она; слова давались ей нелегко. – Вы женаты?

Улыбнувшись ей, я ответил, что нет. Ее внимательные глаза смотрели то на меня, то на дочь. В конце концов, невероятный магнетизм Лучо снова привлек ее внимание, и она указала на него.

– Попросите своего друга… подойти… и поговорить со мной.

Риманез непроизвольно обернулся, заслышав ее слова, и, полный грации и обаяния, подошел к постели обездвиженной леди, взял ее руку и поцеловал.

– Ваше лицо кажется мне знакомым, – сказала она, и казалось, что теперь слова давались ей намного легче. – Мы уже виделись когда-то?

– Милая леди, это вполне вероятно, – ответил он сладкозвучно и в самой любезной своей манере. – Если подумать, то много лет назад я мимолетно видел вас, юную и счастливую красавицу Элен Фицрой, до того, как вы стали графиней Элтонской.

– Должно быть, тогда вы были еще мальчиком… ребенком! – пробормотала она, слабо улыбаясь.

– О нет! Ведь вы, сударыня, все еще молоды, а я стар. Вы мне не верите? Увы, но я, как ни странно, выгляжу куда моложе своих лет! Многие из моих знакомых большую часть своей жизни молодятся, и я ни разу не встречал того, кто на шестом десятке лет не гордился бы тем, что ему дают тридцать девять. Я куда более благонамерен – и все же, почтенные седины обходят меня стороной. Уверяю вас, меня это весьма печалит.

– Так сколько же вам лет на самом деле? – спросила леди Сибил, улыбаясь ему.

– О, я не осмелюсь сказать вам! – улыбнулся он ей в ответ. – Но я должен пояснить, что сужу о возрасте не по прошедшим годам, а по плодам чувственного опыта и опыта разума. Так что не удивляйтесь, если я скажу, что чувствую себя старым, как мир!

– Но есть ученые, что утверждают, будто наш мир молод, – заметил я, – и что он только начинает чувствовать свою силу и сознавать свою мощь.

– Эти оптимистичные умники ошибаются, – ответил он. – Суть мира – оболочка планеты; человечество почти прошло отведенные ему фазы развития, и его конец близок.

– Конец? – эхом откликнулась леди Сибил. – Вы верите в то, что миру когда-то настанет конец?

– О да, в этом я совершенно уверен. Или, если точнее, он не исчезнет буквально, но изменится. И перемены эти не придутся по нраву его нынешним обитателям. Они назовут это Судным Днем. Могу представить: зрелище будет захватывающее.

Графиня удивленно смотрела на него; а леди Сибил, казалось, развеселили его слова.

– Не хотел бы я это увидеть, – пробурчал лорд Элтон.

– Но почему? – с весьма веселым видом оглянулся Риманез. Бросить последний взгляд на планету, перед тем как мы вознесемся или низвергнемся в наши будущие обиталища – будет, что вспомнить потом! Сударыня, – обратился он к леди Элтон, – любите ли вы музыку?

Больная мило улыбнулась ему и утвердительно кивнула. Мисс Чесни, только что вошедшая в гостиную, тоже услышала его вопрос.

– А вы играете? – жизнерадостно спросила она, коснувшись своим веером его руки.

Он ответил ей поклоном:

– Да, хоть и непостоянно. А еще я пою. Музыка всегда была в числе моих увлечений. Когда я был совсем молод – минуло столько веков! – мне казалось, что я слышу, как поет архангел Рафаил, овеянный золотым сиянием небесного блаженства, чудесный, белокрылый, и голос его звучит далеко за пределами рая.

Когда он заговорил, все вдруг замолчали. Что-то в его словах пробудило странную тоску и скорбь в моем сердце, и взгляд темных глаз графини, поблекший от долгих страданий, смягчился, словно она сдерживала слезы.

– Иногда, – продолжил он чуть веселее, – бывают странные минуты, когда мне хочется верить в существование рая. Даже такой ярый грешник, как я, находит утешение в мечтах о том, что за пределами этого мира может быть что-то лучшее.

– И вы, сэр, – строго спросила мисс Шарлотта Фицрой, – конечно же верите в существование Царства Небесного?

Он взглянул на нее, и губы его тронула легкая улыбка.

– Сударыня, прошу прощения, но я не верю в Царствие Небесное в клерикальном смысле. Знаю, что вы на меня рассердитесь за столь откровенное признание! Но я не могу представить ангелов в белых пелеринах и с крыльями, как у гусей, или бога в виде раздражительного человека с бородой. Я бы не отправился в рай в виде города с золотыми улицами, и мне претило бы хрустальное озеро, которое я отказываюсь считать плодом замысла Создателя. И все же я верю в Царствие Небесное, но только в другое – то, что так часто является мне в моих снах!

Он задумался, а мы смотрели на него в молчании. Леди Сибил буквально не могла оторвать от него глаз, и я ощутил легкую досаду, обрадовавшись, когда он вновь обратился к графине:

– Могу ли я сыграть для вас, сударыня?

Ее тихий голос выразил одобрение, и она с некоторым беспокойством следила, как он пересек гостиную и уселся за рояль. Мне еще не доводилось слышать ни его игры, ни пения; фактически о его талантах я не знал ничего, за исключением того, что он мастерски владеет искусством верховой езды. Он взял несколько аккордов, и я чуть не вскочил с кресла: разве способен инструмент издавать такие звуки? или в обычном рояле таилось некое колдовство, недоступное пониманию других исполнителей? Я озадаченно огляделся – мисс Шарлотта рассеянно обронила свое вязание; Диана Чесни, лениво откинувшись на спинку в углу дивана, закрыла глаза в мечтательном упоении; лорд Элтон стоял у огня, опираясь на каминную полку и прикрыв рукой свои густые брови; леди Сибил сидела рядом с матерью, ее прекрасное лицо побледнело от нахлынувших чувств, а увядающие черты ее матери исказила неописуемая смесь боли и наслаждения. Музыка становилась все громче, все неистовее, мелодии скрещивались меж собой, словно солнечные лучи средь зеленой листвы – трели птиц, журчание ручьев и шум водопадов мешались с песней любви и задорного веселья, тотчас сменившись горестным стенанием и яростным криком; вопли отчаяния эхом перекликались с громогласным ревом свирепствующей бури; прощальные крики слышались среди рыданий неутолимой и трепетной боли; я вслушивался – мои глаза постепенно заволокло черной мглой, и я видел, как исполинские скалы взрывались огнем, а острова плыли средь огненного моря; лица, невероятные, отвратительные и прекрасные, смотрели на меня из тьмы, что была чернее ночи, и я услышал, как явилась мелодия – сладостная, влекущая, разящая, словно клинок, погрузившийся в мое сердце и терзавший его; дыхание мое оборвалось, и чувства изменили мне – я чувствовал, что должен что-то сделать, что-то сказать, закричать, молить о том, чтобы эта музыка, эта ужасная, зловещая музыка прекратилась, пока ее сладострастная отрава не ввергла меня в забытье – пока полновесный аккорд великолепной гармонии не разбился в воздухе, словно волна, и не стихли тлетворные звуки. Никто не произнес ни слова – сердца наши бешено бились, разбуженные ритмом этой невероятной бури чувств. Диана Чесни первой рассеяла чары.

– В жизни ничего лучше не слышала! – пролепетала она, дрожа всем телом.

Я ничего не мог сказать, слишком поглощенный своими мыслями. Что-то в этой музыке проникло в самую мою кровь, или так мне казалось, и ее навязчивая коварная сладость порождала во мне нездоровые чувства, недостойные мужчины. Я взглянул на леди Сибил: она была совсем бледна, опустила глаза, руки ее дрожали. Повинуясь внезапному порыву, я встал и подошел к Риманезу, все еще сидевшему за роялем; пальцы его бездумно бродили по клавишам.

– Вы великий мастер, – обратился я к нему, – и великолепный исполнитель! Но знаете ли вы, что внушает ваша музыка?

Его глаза встретили мой пристальный взгляд; он пожал плечами и покачал головой.

– Преступные мысли! – прошептал я. – Злые мысли, которых я устыдился. Я не думал, что можно достичь столь божественных высот в искусстве.

Он улыбнулся; глаза его сверкнули сталью, словно звезды в зимнюю ночь.

– Искусство черпает свои краски из разума, мой дорогой друг, – сказал он в ответ. – Если моя музыка рождает в вас злые намерения, то зло, должно быть, является частью вашей натуры!

– Или вашей! – бросил я.

– Или моей, – холодно согласился он. – Я часто говорил вам, что я не святой.

Я смотрел на него, и меня одолевали сомнения. На миг его невероятная красота показалась мне омерзительной, хоть я и не мог понять, почему. Затем чувство недоверия и отвращения покинуло меня, и я ощутил неловкость и стыд.

– Простите меня, Лучо! – прошептал я сокрушенно. – Слова эти были сказаны поспешно, но ваша музыка и вправду почти довела меня до безумия. Я никогда не слышал ничего подобного…

– И я тоже, – сказала леди Сибил, подойдя к роялю. – Это было просто непостижимо! Я была вне себя от страха!

– Прошу прощения! – В его словах слышалась доля раскаяния. – Я знаю, что как пианист я ужасен. Я не способен «держать себя в руках», как сказали бы газетчики.

– Ужасны? Боже правый! – вскричал лорд Элтон, услышав его слова. – Если бы вы сыграли так на публике, то все бы с ума посходили!

– От страха, – со смехом спросил Лучо, – или отвращения?

– Вздор! Вы прекрасно поняли, о чем я. Я всегда был невысокого мнения о фортепианной музыке, но клянусь Юпитером! Музыки, подобной вашей, я не слыхал даже в исполнении целого оркестра. Она просто невероятна! Она совершенно грандиозна! Где же вы учились?

– В консерватории природы, – лениво ответил Риманез. – Первым мэтром, у которого я учился, был милый соловей. Он пел, сидя на ветке пихты при полной луне, и терпеливо, текучими нотами объяснил мне, как сочинить и извлечь чистую руладу, каденцу и трель; когда же я научился этому, он показал мне, как искусно положить мелодию на ветер, стремящийся вверх или вниз, и так я понял суть безупречного контрапункта. Аккордовой технике я учился у старого Нептуна, ради меня по доброте своей обрушившего на берег несколько из самых громадных морских валов. Я едва не оглох от его наставлений, так как он легко приходит в волнение и весьма громогласен, но, увидев, как усерден я в своем ученичестве, он забрал назад все свои водоросли, стелясь над галькой и песком так изящно, что мне открылась тайна исполнения арпеджио. Последний же урок мне преподал Сон – таинственное крылатое создание с нечесаной головой пропело мне на ухо одно лишь слово, непроизносимое на языке смертных, но после многих усилий я отыскал его среди тональностей. Но лучше всего было то, что мои учителя не взяли с меня платы.

– Я думаю, что вы не только музыкант, но и поэт, – сказала леди Сибил.

– Поэт! Бросьте! Моя дорогая юная леди, как жестоко с вашей стороны приписывать мне столь гнусный порок! Лучше быть убийцей, чем поэтом – к тому хотя бы относятся вежливо, с уважением, по крайней мере в прессе. То, что убийца ел на завтрак, освещается в самых престижных изданиях, в то время как поэт, голодный и утром, и вечером, получит по заслугам. Называйте меня скотоводом, коневодом, лесоторговцем – кем угодно, только не поэтом! Даже Теннисон стал молочником-любителем, чтобы скрыть и искупить постыдную низость виршеплетства!

Ответом был всеобщий смех.

– Что ж, – заговорил Граф Элтон, – вы должны признать, что в последнее время поэтов стало слишком много. Нет ничего удивительного в том, что от них уже тошнит, и репутация поэзии пала ниже некуда. Скандальная публика – обабившиеся, скулящие мошенники!

– Вы, конечно, имеете в виду тех, что «открыты заново», – уточнил Лучо. – Да, это те еще сорняки. Иногда из чистого человеколюбия мне хочется открыть кондитерскую фабрику, а их нанять для рекламы крекеров. Это уберегло бы их от бед и обеспечило карманными деньгами, ведь на своих книжках они не зарабатывают ни фартинга. Впрочем, поэтами я их не называю – это всего лишь рифмачи. Есть один или два настоящих поэта, но как пророки в Писании, они не признаны обществом, и никто из современников не считается с ними. Они не вхожи ни в один из кругов общества; вот почему я опасаюсь, что гений моего дорогого друга Темпеста так и не получит признания, – общество не даст ему стать прахом и тленом, чтобы увенчать себя лаврами.

– Для этого не обязательно становиться прахом и тленом, – возразил я.

– Уверяю, что обязательно! – весело откликнулся он. – Совершенно необходимо! Лавр только так и цветет – в парнике его не вырастить.

К нам подошла Диана Чесни.

– Князь, леди Элтон хотела бы услышать, как вы поете. Вы окажете нам эту любезность? Пожалуйста? Что-нибудь попроще, чтобы успокоить наши нервы после вашей ужасно прекрасной музыки! Вы мне вряд ли поверите, но я вся прямо взвинчена!

Он покаянно сложил руки.

– Прошу меня простить! Как говорится на церковной службе, я всегда делаю не то, что должен.

Мисс Чесни несколько нервно усмехнулась.

– О, я прощаю вас! При условии, что вы споете.

– Повинуюсь! – Он вновь обернулся к роялю и, наигрывая странную, волнующую прогрессию в миноре, пропел следующее:

Спи, о любимая, спи!

Мы сбережем, потерпи,

Нашу тайну с тобой

Под могильной плитой.

Нет места на земле и на просторе

Небесном для любви нашей и горя!

Не примет нас ни рай, ни ад бездонный,

Гнушаясь душами в усладе их греховной!

Спи! Моя длань верна,

Сталь холодна, чиста, ясна,

Сразит нам сердца заодно,

Пролив нашу кровь, как вино,

Грех слишком сладок; коль любви позор

Проклятьем стал для нас, богам укор

Мы шлем, с дыханием ее нам даровавшим,

И смертной мукой нашу страсть поправшим!

Эта странная песня, пропетая дивным, глубоким грудным баритоном, звучавшим мощно и сладостно, привела всех нас в восторг. Мы вновь застыли от удивления, смешанного с чем-то вроде страха – и снова Диана Чесни первой нарушила тишину.

– И это, по-вашему, «попроще»? – сказала она несколько вызывающе.

– Вполне. В мире нет ничего проще, чем любовь и смерть, – ответил Лучо. – Баллада эта пустячная, называется «Последняя песнь любви», звучит от лица любовника, решившего убить себя и свою любовницу. Такое случается ежедневно – об этом вам известно из газет – и весьма часто…

Его прервал громкий, резкий голос, требовательно зазвучавший с другого конца гостиной:

– Откуда вам известна эта песня?

XIV

Голос принадлежал парализованной графине. Она сумела приподняться в кровати, и на лице ее ясно читался ужас. Муж поспешно кинулся к ней, а Риманез, с улыбкой, полной странного презрения, поднялся из-за рояля. Мисс Шарлотта, какое-то время сидевшая прямо и неподвижно, вскочила, чтобы позаботиться о больной, но необычайно взволнованная леди Элтон, казалось, испытывала невероятный прилив жизненных сил.

– Оставьте меня, я в порядке, – нетерпеливо бросила она. – Мне лучше, намного лучше, чем в последние несколько месяцев. От музыки мне становится легче.

Она обратилась к мужу, добавив:

– Пусть ваш друг подойдет ко мне и сядет рядом, я хочу с ним поговорить. У него поразительный голос, и мне знакома песня, которую он пел… я видела ее… в одном альбоме, очень давно. Я хочу знать, где он нашел ее.

Риманез осторожно и почтительно приблизился к постели больной, и лорд Элтон уступил ему стул подле ее постели.

– Вы чудесным образом влияете на мою супругу, – сказал он. – Я уже много лет не видел ее такой оживленной.

Оставив их наедине, он удалился туда, где мы сидели втроем с леди Сибил и мисс Чесни и вполне непринужденно беседовали.

– Я только что выразил надежду, что вы и ваша дочь навестите меня в Уиллоусмире, лорд Элтон, – обратился я к нему.

Брови его чуть сдвинулись, но он заставил себя улыбнуться.

– Мы будем рады навестить вас, – пробормотал он. – Когда вы вступаете в права владения?

– Как только это станет возможным. Буду ждать в городе до следующего приема при королевском дворе, так как и я, и мой друг приглашены туда.

– О да… эээ… да! Это всегда разумно. И проблем вполовину меньше, чем для леди в салонах. Все заканчивается довольно быстро, и корсеты с низким вырезом не обязательны, ха-ха-ха! Кто вас порекомендовал?

Я назвал имя одной известной личности с хорошими связями при дворе, и граф кивнул.

– Очень достойный человек, лучшего и представить нельзя, – благодушно сказал он. – А эта ваша книга, когда она выходит?

– На следующей неделе.

– Нам следует купить ее, нам непременно следует ее купить, – подхватил он, изображая интерес. – Сибил, добавь ее в список своих библиотечных книг.

Она согласилась, хотя, как мне показалось, довольно безразлично.

– Напротив, вы должны позволить мне подарить ее вам, – возразил я. – Надеюсь, вы не откажете мне в этом удовольствии.

– Вы так добры, – ответила она, вскинув на меня свои прекрасные глаза, но мне ее пришлют из библиотеки «Мьюдис» – библиотекарь знает, что я читаю все подряд. Хотя должна вам признаться, что покупаю я только книги, написанные Мэйвис Клэр.

И снова прозвучало имя этой женщины! Я чувствовал досаду, но постарался ничем не выдать себя.

– Я буду ревновать вас к Мэйвис Клэр, – сказал я шутливо.

– Как и большинство мужчин! – тихо сказала она.

– Вы и в самом деле рьяно ей преданы! – воскликнул я слегка удивленно.

– Думаю, да. Хотела бы я увидеть другую женщину, столь благородную, как она. Во мне самой нет ни следа гениальности, и поэтому я так чту ее в других женщинах.

Я хотел было отпустить подходящий комплимент, но внезапно все мы вскочили со своих мест, встрепенувшись от ужасного, судорожного крика – так могло бы кричать животное, терзаемой мукой. На миг мы застыли в оцепенении, напуганные, и смотрели на Риманеза, с глубоко озабоченным видом приближавшегося к нам.

– Боюсь, что графине нездоровится, – тихо сказал он, – возможно, вам стоит проведать ее…

Новый вопль прервал его, и пригвожденные к месту ужасом, мы увидели, как леди Элтон билась в конвульсиях, охваченная неким кошмарным припадком, колотя по воздуху руками, словно сражалась с невидимым врагом. В одно мгновение лицо ее утратило всякое подобие человеческого, жутко исказившись, и послышался дикий сдавленный крик, прерываемый приступами мучительного удушья:

– Боже мой! Милосердный Боже! Господи Боже! Скажите Сибил… молитесь… молитесь Богу… молитесь…

С этими словами она тяжко рухнула на постель, лишившись дара речи и сознания.

Царило всеобщее смятение. Леди Сибил с мисс Шарлоттой бросилась к матери, Диана Чесни отпрянула, дрожа от страха, лорд Элтон кинулся к колокольчику и принялся остервенело звонить.

– Пошлите за доктором! – крикнул он напуганному слуге. – У леди Элтон снова удар! Ее следует немедленно отвезти в ее комнату.

– Могу ли я чем-то помочь? – спросил я, мельком взглянув на Риманеза, с мрачным видом стоявшего в стороне и застывшего в молчании, словно статуя.

– Нет-нет! и все же, спасибо вам! – граф с благодарностью стиснул мою руку. – Не следовало ей спускаться, это слишком ее взволновало. Сибил, дорогая, не смотри на нее – это лишь расстроит твои нервы. Мисс Чесни, умоляю, отправляйтесь в вашу комнату, Шарлотта сделает все возможное…

Пока он говорил, двое слуг унесли бесчувственную графиню наверх, и когда ее напоминавшую гроб постель прокатили мимо меня, один из них накинул покрывало на ее лицо, чтобы скрыть его. Но я успел увидеть чудовищную перемену в ее чертах – неизгладимую печать ужаса на осунувшемся лице, ужаса невиданного, что бывает лишь на картинах художников, изображающих терзаемые мукой заблудшие души. Глаза закатились, остекленели, застыв в глазницах, и в них отражался все тот же отчаянный, безумный страх. Как ужасно было это лицо! Кровь стыла в жилах от одного его вида, и мне сразу вспомнилось видение прошлой ночи и бледные черты трех призраков, явившихся мне в страшном сне. Как похожа на них была сейчас леди Элтон! Объятый ужасом и отвращением, я отвел взгляд и с радостью увидел, как Риманез прощается с хозяином, выражая свое сожаление и сочувствуя беде, постигшей его дом. Я же приблизился к леди Сибил, сжал ее холодную, дрожащую ручку в своих руках и почтительно поцеловал.

– Мне очень жаль! – тихо сказал я. – Я бы сделал что угодно, чтобы утешить вас.

Она взглянула на меня: глаза ее были спокойны и сухи.

– Благодарю вас. Но доктора постоянно предупреждали, что ей грозит новый удар, который лишит ее дара речи. Это очень печально; возможно, она проживет так еще несколько лет.

Я снова выразил свое сожаление.

– Могу ли я навестить вас завтра? – спросил ее я.

– Это будет весьма любезно с вашей стороны, – тихо ответила она.

– Увижу ли я вас? – спросил я еще тише.

– Если вы пожелаете… конечно!

Наши взгляды встретились; я инстинктивно чувствовал, что ей ведомы мои помыслы. Я снова стиснул ее руку, и она не отняла ее; затем с глубоким поклоном я оставил ее, чтобы попрощаться с графом Элтоном и мисс Чесни, ужасно опечаленной и напуганной. Мисс Шарлотта Фицрой покинула гостиную, чтобы присмотреть за сестрой, и не вернулась, чтобы пожелать нам доброй ночи. Риманез на миг задержался, чтобы перекинуться парой слов с графом; когда он нагнал меня в прихожей и накинул свое пальто, на губах его играла странная улыбка.

– Печальный конец Элен, графини Элтонской, – сказал он, когда экипаж тронулся, увозя нас прочь. – Паралич, должно быть, один из страшнейших недугов, что могут поразить ветреную леди.

– А она была ветреной?

– Сказать, что она была ветреной, значит слегка преуменьшить – но другого слова мне не сыскать, – ответил он. – Когда она была молода – а сейчас ей нет и пятидесяти, – она уже успела сделать все, на что только способна падшая женщина. У нее было множество любовников, и мне известно, что один из них даже покрыл долги ее мужа, проигравшегося на скачках, на что граф с радостью согласился – давили кредиторы.

– Какой позорный поступок! – вырвалось у меня.

Во взгляде Риманеза читалась издевательская веселость.

– Вы так считаете? В наши дни в «высшей десятке» на подобное склонны смотреть сквозь пальцы. Это в порядке вещей. Если у дамы есть любовники, а ее муж смотрит на это благосклонно, о чем тут говорить? Не о чем. Как нежна ваша совесть, Джеффри!

Задумавшись, я сидел в молчании. Мой спутник закурил сигарету и предложил одну мне. Я механически взял ее, не прикурив.

– Этим вечером я сделал ошибку, – продолжил он. – Не стоило мне исполнять эту «Последнюю песнь любви». Дело в том, что стихи написаны одним из бывших поклонников ее светлости, человеком, в котором было что-то от поэта, и она думала, что была единственной из живущих, кто когда-либо видел их. Ей хотелось узнать, был ли я знаком с автором этих строк, и я ответил, что был, и весьма близко. Я как раз говорил с ней об этом, объясняя, почему так хорошо его знал, когда у нее случился этот тяжкий приступ, и на этом наша беседа оборвалась.

– Вид у нее был просто ужасный!

– Разбитая параличом Елена современной Трои? Да, облик ее в те мгновения был весьма отталкивающим. Красота, мешаясь с распутством, часто кончает свой путь судорогами, остекленевшим взглядом и безвольным телом, застывшим меж жизнью и смертью. Так природа мстит распутному телу – знаете ли вы, что вечность мстит порочной душе весьма схожим образом?

– Откуда вам это известно? – спросил я с невольной улыбкой, разглядывая его лицо, отражавшее безупречное здоровье и могучий интеллект. – Ваши абсурдные фантазии о душе – единственный след безрассудства, что я сумел в вас найти.

– В самом деле? Что ж, рад, что во мне есть нечто безрассудное – лишь благодаря глупости может существовать мудрость. Признаюсь, что мои воззрения касательно душ куда как причудливы.

– Я прощаю вам это, – сказал я со смехом, – да простит меня Господь за мою слепоту и самонадеянность! – Он пристально смотрел на меня. – Вообще-то я готов простить вам что угодно лишь ради вашего голоса. Я не пытаюсь польстить вам, Лучо – у вас ангельский голос.

– Нет нужды прибегать к неуместным сравнениям, – ответил он. – Доводилось ли вам слышать, как поют ангелы?

– Да, – сказал я с улыбкой, – этим вечером!

По лицу его разлилась мертвенная бледность.

– Весьма щедрый комплимент, – сказал он, усмехнувшись через силу, и торопливо опустил окно кареты, хоть ночь и была морозной. – Мне душно здесь, давайте проветрим немного. Смотрите, как сверкают звезды! Как драгоценные камни в божественной короне! Жестокий холод, подобно жестоким временам, позволяет лучше разглядеть благородные дела. Там вдалеке едва виднеется звезда: то рдеет, словно угли, то сверкает голубой молнией – я вижу ее всегда, в отличие от многих. Это Алголь, и суеверные зовут ее злой звездой. Я люблю ее в основном за то, что у нее столь дурная слава – вне всякого сомнения, ее оболгали. Может быть, там ледяная адская бездна, где рыдающие души стынут во льдах своих пролитых слез, а может, это начальная школа на пути к раю – кто знает! А там, далеко-далеко, сияет Венера – это ваша звезда, Джеффри, так как вы влюблены, друг мой! Признайтесь, разве нет?

– Я не знаю… – проговорил я. – Словом «влюблен» вряд ли можно описать мои чувства…

– Вы кое-что уронили, – вдруг сказал он, подняв с пола увядший букетик фиалок и протянув его мне. Он улыбнулся, видя, как у меня вырвался непроизвольный расстроенный возглас. То были цветы леди Сибил, которые я так неосмотрительно уронил, и я понял, что он обо всем догадался. Я молча принял букетик из его рук.

– Мой дорогой друг, вам нет нужды скрывать свои намерения от своего лучшего друга, – сказал он серьезно, но добросердечно. – Вы хотите взять в жены прекрасную дочь графа Элтона – так тому и быть. Доверьтесь мне! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ваше желание исполнилось.

– Это правда? – воскликнул я с нескрываемой радостью, так как понимал, какова его власть над отцом Сибил.

– Правда, я обещаю вам это, – серьезно ответил он. – Уверяю вас, что всем сердцем жажду этого брака. Я сделаю для вас все возможное – в свое время я свел вместе немало влюбленных.

Сердце мое ликовало, и, расставаясь в ту ночь, я горячо жал его руку, глубоко благодаря богинь судьбы за то, что те послали мне столь доброго друга.

– Кого вы благодарите? – загадочно спросил он.

– Богинь судьбы!

– Вот как? Сестрицы эти – прескверные создания. Быть может, это они навещали вас минувшей ночью?

– Избави Бог! – воскликнул я.

– О! Бог никогда не избавляет от необходимости следования его заповедям! – ответил он. – Иначе ему бы следовало уничтожить себя самого.

– Если он вообще существует! – небрежно отмахнулся я.

– Воистину – если!

С этими словами мы расстались и удалились в свои номера в «Гранд-отеле».

XV

С того вечера я стал частым и желанным гостем в доме лорда Элтона, и вскоре близко сошелся со всеми домочадцами, включая даже строгую, чопорную мисс Шарлотту Фицрой. Мне было нетрудно заметить, что меня заподозрили в матримониальных намерениях, и, хотя одобрение самой леди Сибил было столь неявным, что я сомневался в том, суждено ли сбыться моим чаяниям, сам граф не скрывал своей радости от того, что ему удастся заполучить меня в качестве зятя. Не каждый день сталкиваешься с богатством, подобным моему, и даже будь я больным скакуном или отошедшим от дел жокеем, а не писателем, со своими пятью миллионами я считался крайне желанным претендентом на руку леди Сибил. Риманез почти не сопровождал меня во время визитов к Элтонам, ссылаясь на срочные дела и множество встреч. Я не слишком сожалел об этом. Я почитал его и восторгался им, но его физическая привлекательность и манеры разительно отличались от моей «просто приятной» внешности, и мне казалось невозможным, что любая из женщин предпочтет ему меня. И в то же время меня не страшила возможность сознательного соперничества – слишком великой была его неприязнь к женщинам, слишком искренней. Чувство это было столь сильным, столь страстным, что я часто не понимал, почему светские соблазнительницы, охотно искавшие его внимания, не могли разглядеть и почувствовать холодный цинизм, таившийся под его напускной вежливостью – едкую насмешку, сопровождавшую комплимент, и неистовую ненависть, горевшую в его глазах, что, казалось, выражали восторженное почтение. Однако не в моих правах было указывать на бесчисленные странности характера моего друга тем, кто не мог или не желал их замечать. Сам я не уделял им должного внимания, так как привык к тому, как быстро он был склонен к перемене чувств из всего спектра, что был только присущ человеку, и, поглощенный претворением в жизнь собственных замыслов, я не удосужился пристально изучить того, кто за каких-то два месяца стал моим верным Ахатом. В те дни я делал все возможное для того, чтобы граф Элтон оценил меня как человека и миллионера, и дошло до того, что я заплатил за него по наиболее срочным из долговых обязательств, занял ему крупную сумму беспроцентно и бессрочно, и заполнил его винный погреб редкими и старыми винами, каких он уже много лет не мог себе позволить. Таким образом меж нами легко установились доверительные отношения, до того искренние, что приязнь свою лорд выражал, взяв меня под руку, когда мы прогуливались по Пикадилли, и прилюдно называя меня «мой дорогой мальчик». Мне никогда не забыть непритворного изумления жалкого, небритого редактора дешевого журнала, повстречавшего меня в подобной компании! Очевидно, что он знал лорда Элтона в лицо, а его застывший взгляд служил подтверждением того, что он узнал и меня. Он напыщенно отказался хотя бы прочесть работы на основании того, что меня «никто не знал» – и вот! Он был готов поступиться месячным заработком, лишь бы я снизошел до того, чтобы уделить ему толику своего внимания. Однако я прошел мимо, не проявляя снисхождения, смеясь вместе с моим будущим тестем и слушая, как он рассказывает невероятно древний анекдот, чтобы меня позабавить. Случай этот был пустячным, совершеннейшей ерундой, но привел меня в хорошее расположение духа, так как одним из главных удовольствий, доставляемых мне богатством, служила возможность сполна отплатить за все презрение и оскорбления, что не давали мне ни шанса заработать себе на хлеб, когда я был беден.

Посещая Элтонов, я больше ни разу не видел парализованную графиню. С момента последнего проявления ее ужасной болезни она больше не двигалась. Она просто была живой и дышала – и ничего более. Лорд Элтон сказал мне, что наихудшим в ее нынешнем состоянии было невероятно отталкивающее выражение лица, влиявшее на всех, кто находился рядом с ней.

– Дело в том, – сказал он, содрогаясь, – что на нее просто жутко смотреть! Это сущий кошмар! Вид у нее совершенно нечеловеческий. Она была такой красавицей – а сейчас выглядит просто чудовищно. Особенно ее глаза – в них застыл такой дикий страх, будто она повидала самого дьявола. Жуткое зрелище, скажу я вам! И ничего не меняется. Доктора ничего не могут поделать – это невыносимо и для Сибил, и для всех нас.

Я сочувственно поддакивал, и понимая, что в доме, где находится живой труп, обстановка должна быть весьма мрачной и угнетающей для юной и полной сил натуры, не упустил ни единой возможности доставлять леди Сибил те незатейливые удовольствия, что были в моей власти, чтобы дать ей возможность отвлечься и развлечь ее. Дорогие цветы, места в оперных ложах и премьеры в театрах – все знаки внимания, что мужчина способен оказывать женщине, не боясь показаться назойливым и бесцеремонным – и она не отвергла меня.

Все складывалось удачно и вело меня к обретению желаемого – на моем пути не было ни одного препятствия, ни единого затруднения, и я нарочито жил жизнью эгоиста, потакая собственным желаниям, поощряемый и подстрекаемый целой свитой льстецов и корыстных знакомых. Уиллоусмир-Корт принадлежал мне; в каждой газете всего королевства была заметка о его приобретении, раболепная или язвительная. Мои поверенные горячо поздравляли меня с приобретением столь замечательного имения, которое они, в согласии со своими должностными обязанностями, лично проинспектировали и признали годным. Поместьем занималась фирма по отделке и меблировке, рекомендованная Риманезом, и ожидалось, что к началу лета оно будет представлено в наилучшем виде и готовым к моему заселению; я запланировал большой званый вечер, где должны были присутствовать более или менее известные лица.

Тем временем случилось то, что я некогда считал величайшим событием всей своей жизни – а именно: была опубликована моя книга. Восхваляемая самыми благородными изданиями, она наконец оказалась на гребне неверной, колеблющейся волны читательского одобрения, и специальные сигнальные экземпляры были посланы в редакции каждой газеты и каждого журнала в Лондоне. На следующий день после этого Лучо, как я теперь приятельски называл его, явился ко мне с загадочным и заговорщическим видом.

– Джеффри, – сказал он, – я дам вам пятьсот фунтов взаймы!

Я взглянул на него с улыбкой.

– Зачем?

Он протянул мне чек. Посмотрев на него, я увидел, что в нем стояла сумма, о которой он упоминал, подписанная его именем, но там, где должно было стоять имя получателя, ничего не было.

– И что это значит?

– Это значит, что сегодня утром я отправлюсь к мистеру МакУингу. В двенадцать у меня с ним назначена встреча. Поскольку вы тот самый Джеффри Темпест, книгу которого будет рецензировать МакУинг, сделав из нее сенсацию, вы не можете вписать в этот чек свое имя. Это знак дурных манер, это может всплыть позже и вскрыть всю подноготную дела. Для меня же все это очередная авантюра. Я собираюсь предстать в роли вашего делового посредника, вашего литературного агента, собирающегося прикарманить десять процентов вашего дохода от продаж и сделать вас известным, и обговорю все с невероятно практичным МакУингом, у которого, как и у любого шотландца, есть нюх на счастливый случай. Конечно, все будет обставлено конфиденциально, строго конфиденциально! – он рассмеялся. – Это всего лишь деловой вопрос, знаете ли – в наш век коммерции литературой торгуют так же, как и всем прочим, и даже критики работают лишь с материалом, способным принести доход. И действительно, почему нет?

– Хотите сказать, что МакУинг примет эти пятьсот фунтов? – с сомнением спросил я его.

– Я не имел в виду ничего подобного. Я не собираюсь обставлять все так грубо, чтобы об этом узнал весь свет! Эти деньги предназначены не МакУингу, а на литературную благотворительность!

– Вот как! Я думал, что вы, вероятно, хотели предложить ему взятку…

– Взятку! Боже правый! Подкупить критика! Это невозможно, мой дорогой Джеффри! О подобном никогда не слышали! Никогда, никогда, никогда!

Он покачал головой, подняв взгляд, в котором сквозила бесконечная торжественность.

– Нет, нет! Газетчики никогда не берут денег, даже за рекламу новой золотодобывающей компании, даже за заметку о модном концерте в «Морнинг Пост». Все в английской прессе служит выражению чистого, возвышенного чувства, уж поверьте! Этот скромный чек предназначен благотворительному фонду, возглавляемому мистером МакУингом – бюджетные средства цивильного листа нынче поступают не в те руки, достаются сумасшедшим рифмоплетам, подержанным актрискам, лишенным всяческого таланта, а настоящему гению от правительства не достается ничего, более того, он побрезгует даже фартингом из скаредных рук тех, кто считает, что он занимается своим делом лишь ради денег. Если назначение ежегодной нищенской пенсии в сто пятьдесят фунтов действительно великому писателю столь же оскорбительно, сколь посвящение его в рыцари – а будучи произведенным в рыцари, пасть ниже уже невозможно. Эти пять сотен фунтов помогут МакУингу уладить несколько срочных дел с бедными, но гордыми литераторами, о которых знает он один!

Вид у него в этот миг был такой, что мне трудно было понять его.

– Не сомневаюсь, что смогу сыграть роль почтенного, добропорядочного литературного агента – разумеется, я буду настаивать на своих десяти процентах! – И он снова начал смеяться. – Но задерживаться дольше, обсуждая с вами это дело, я не могу – мне пора. Я обещал МакУингу зайти ровно в двенадцать, а уже половина двенадцатого. Вероятно, мне придется с ним пообедать, так что не ждите меня. Что же касается пятисот фунтов, вы не обязаны быть моим должником ни часом долее желаемого – вечером я заберу у вас чек на необходимую сумму.

– Ладно, – ответил я. – Но может быть, великий оракул всей братии критиков отвергнет ваше предложение с презрением.

– Если так будет, то значит, настала Утопия! – ответил Лучо, аккуратно натягивая перчатки. – Есть копия вашей книги? А, вот она, еще пахнет свежей типографской краской! – Он сунул книгу в карман пальто. – Перед отбытием позвольте сообщить вам, Джеффри, что вы человек весьма неблагодарный! Я полностью посвящаю себя вашим делам, и, невзирая на свой княжеский титул, собираюсь pro tem[9] предстать перед МакУингом в качестве вашего антрепренера, а вы мне даже «спасибо» не скажете!

Он стоял передо мной, улыбаясь: воплощение доброты и благодушия. Я усмехнулся.

– МакУинг никогда не примет вас за антрепренера или литературного агента. Вы на них ничуть не похожи. Простите, если кажусь вам грубым, но у меня вызывает отвращение…

– Что именно? – спросил он, все еще улыбаясь.

– Вся эта чепуха, – нетерпеливо бросил я, – весь этот идиотский фарс. Почему книгу не замечают благодаря ее достоинствам, безо всякой групповщины и дерганья за ниточки влияния на прессу?

– Вот именно! – И он осторожно смахнул пылинку со своего пальто. – И почему человека не принимают в обществе по одним лишь его заслугам, без денег или поддержки влиятельных друзей?

Я молчал.

– Мир таков, каким создан, – продолжал он, пристально глядя на меня. – Он движим низменными, ничтожными побуждениями – он работает ради самых заурядных, нелепых и недолговечных целей. Это не рай. Не счастливое семейство союзного и любящего братства. Это перенаселенная колония болтливых, вздорных обезьян, возомнивших себя людьми. Давным-давно философы пытались донести до них, что обезьян следует уничтожить ради процветания высшей расы, но речи их были тщетны – слишком мало было настоящих людей, способных преодолеть засилье кишмя кишащих тварей. Говорят, сам Бог сошел с небес, чтобы попытаться все исправить и по возможности восстановить свой облик, обезображенный деяниями всего человечества – даже он потерпел поражение.

– Божественного в этом мире так мало, – сказал я с горечью. – Гораздо больше дьявольского!

Он улыбнулся – задумчиво, мечтательно, и стал похож на Аполлона, поглощенного мыслями о новой славной песне.

– Несомненно! – сказал он, чуть помолчав. – Конечно, человечество предпочитает дьявола любому другому божеству и, если уж они избрали его своим представителем, не стоит удивляться, что он правит там, куда его позвали. И все же, знаете ли, Джеффри, этот дьявол, если он, конечно, существует, вряд ли так плох, как говорят о нем его недоброжелатели. Я не верю, что он хоть на йоту хуже, чем финансист образца девятнадцатого века!

Я расхохотался, услышав подобное сравнение.

– Тогда вам следует отправляться к МакУингу. Надеюсь, что вы скажете ему, что я втрое лучше, чем все эти последние «открытия», вместе взятые.

– Не бойтесь! – ответил Лучо. – Все шаблонные фразы я выучил наизусть – «звезда первой величины», и все такое. Я читал журналы по вопросам литературного искусства до тех пор, пока не овладел лексиконом литературного аукциониста почти в совершенстве, и полагаю, что справлюсь со своими обязательствами блестяще. Au revoir![10]

Он ушел; я же, после бесцельного перебирания своих бумаг, отправился пообедать в клуб «Артурс», членом которого теперь являлся. По пути я остановился у книжной лавки, чтобы взглянуть, не выставлен ли мой «бессмертный» труд на продажу. Оказалось, что нет – на самом видном месте в ряду книжных новинок стоял том «Противоречия» за авторством Мэйвис Клэр. Повинуясь внезапному порыву, я вошел с намерением купить эту книгу.

– Хорошо ли она продается? – спросил я, когда мне вручили книгу.

Клерк у кассы широко раскрыл глаза.

– Хорошо? – переспросил он. – Думаю… думаю, да, вполне! Да ее все подряд читают!

– Вот как… – Я небрежно листал неразрезанные страницы. – В газетах о ней ничего не упоминали.

Клерк улыбнулся и пожал плечами.

– Да, сэр, и не увидите. Мисс Клэр настолько популярна, что в рецензиях не нуждается. Кроме того, множество критиков, особенно любителей мешать всех с грязью, вне себя из-за ее популярности, и читателям это прекрасно известно. Вчера сюда заходил один из этих важных газетчиков из большого издательства, говорил, что делает заметки о продажах книг, спрашивал, книги какого автора пользуются наибольшим спросом. Я ему так и сказал, что мол, мисс Клэр лидирует, ведь так оно и есть, тут он и взбесился. Сказал, мол, «мне это все подряд говорят, и даже если это правда, то мне от нее никакой пользы, так как написать об этом я все равно не смогу – главный редактор мисс Клэр просто ненавидит». А я ему: «Хорош же ваш главный редактор!» Ну и вид у него был. С тем, чтобы скрывать правду, сэр, лучше всего справляются журналисты!

Я улыбнулся и покинул лавку с мыслью о том, что только что выкинул на ветер несколько шиллингов на какую-то дрянь, написанную женщиной. Если эта Мэйвис Клэр действительно была так популярна, значит, книги ее были из ряда бульварных романов, так как я, как и многие из литераторов, работал, считаясь со смехотворным непостоянством невежественной публики, хоть и желал, чтобы та рукоплескала мне и превозносила меня, и я не мог даже вообразить, что читатель способен по своему усмотрению выбрать хорошую книгу, не руководствуясь критикой. Разумеется, я был неправ: читательские массы во всех государствах всегда ведомы неким наитием, что позволяет им отделять зерна от плевел. Полностью готовый глумиться над книгой и выискивать в ней недостатки, как и большинство подобных мне мужчин, в основном потому, что написана она была рукой женщины, я уселся в уединенном уголке клубной библиотеки и принялся разрезать страницы, пробегая их глазами. Я прочел всего несколько строк, и в сердце моем родился тяжкий страх и беспокойство – пламя вероломной зависти медленно тлело в моем сознании. Какая сила наделила эту писательницу… эту женщину… большим даром, чем мой! Магия ее пера заставила мысленно признать, пусть даже с гневом и стыдом, мою собственную ущербность! Ясность мысли, блистательность стиля, красота слога, непревзойденная легкость выражения и художественное мастерство – она владела всем этим, а мной внезапно овладел столь сильный гнев, что я швырнул книгу на пол, страшась продолжать чтение. Могучий, необоримый, неподкупный гений! Я был еще не настолько ослеплен собственным самомнением, чтобы не распознать божественное пламя, сверкавшее на каждой из страниц, и то, что я был вынужден признать и отдать должное труду этой женщины, язвило и раздражало меня сверх всякой меры. Я считал, что женщины должны знать свое место, служа мужчине, быть его игрушкой – женой, матерью, нянькой, поварихой, штопать носки и рубахи, вести хозяйство – по какому праву могли они вторгаться в царство искусств, срывая лавры с чела своих господ? «О, если бы только я мог написать рецензию на этот роман», – со злостью подумалось мне! Я бы исказил, извратил его смысл, с несказанной радостью разорвал его на части! Эта Мэйвис Клэр, «бесполая», как я мысленно называл ее когда-то лишь потому, что она обладала даром, которого я был лишен, – излагала свои мысли очаровательно, свободно, с врожденной духовной силой – силой, что обратила меня против себя самого, заставив изведать горечь унижения. Даже не зная ее, я ее ненавидел – женщину, добившуюся славы без помощи денег, чей венец сиял так ярко, так зримо, что ставил ее выше всякой критики. Я снова взял в руки ее книгу, пытаясь найти недостатки – и с завистью посмеялся над одной-двумя изящными метафорами. Позже, покидая клуб, я забрал книгу с собой, разрываясь между желанием прочесть ее полностью, как следует, отдав дань автору, и порывом разорвать ее и швырнуть на дорогу, под колеса проезжающих кэбов и телег. В подобном настроении и застал меня торжествующе улыбавшийся Риманез, около четырех вернувшийся со своей встречи с МакУингом.

– Поздравьте меня, Джеффри! – воскликнул он, входя в мой номер. – Поздравьте меня и себя заодно! Я лишился чека на пятьсот фунтов, который показал вам этим утром!

– Значит, их прикарманил МакУинг, – угрюмо проговорил я. – Ладно! Надеюсь, они пригодятся ему с его благотворительностью.

Риманез бросил на меня испытующий взгляд.

– Что-то случилось с тех пор, как мы расстались? – спросил он, скинув пальто и усевшись напротив. – Вы, кажется, не в духе! Хотя вам следовало бы быть совершенно счастливым – вот-вот сбудется ваше самое сокровенное желание. Вы желали, чтобы о вас и вашей книге заговорил весь Лондон – и в ближайшие две-три недели вас будут расхваливать в самых влиятельных газетах как гения, лишь на волос отстающего от самого Шекспира (по крайней мере, в трех крупных журналах точно), и все это благодаря любезности мистера МакУинга и ничтожной суммы в пятьсот фунтов! И вы недовольны? Право, друг мой, с вами становится нелегко! Я предупреждал вас, что большие деньги портят человека.

Вдруг я бросил ему книгу Мэйвис Клэр.

– Взгляните. И она тоже выделила Дэвиду МакУингу пятьсот фунтов на благотворительность?

Он поднял книгу, взглянув на нее.

– Конечно, нет. Но ее даже не критикуют – ее мешают с грязью!

– Какая разница? – выпалил я. – Торговец книгами сказал мне, что ее читают все подряд.

– Вот именно! – Риманез с загадочным видом изучал меня, во взгляде его читалось веселье, смешанное с жалостью. – Но вам же известна старая аксиома, дорогой мой Джеффри – «коня можно подвести к воде, но нельзя заставить его пить». Интерпретируя данное утвеждение применительно к сложившейся ситуации, некоторые из критиков, с подачи нашего уважаемого друга МакУинга, подведут коня, то есть читателей, к специально подготовленному для них корыту, но не смогут заставить их проглотить его содержимое. Конь часто бросается наутек в поисках пропитания – так вышло в случае с мисс Клэр. Когда читатель сам выбирает, книги какого автора ему читать, конечно, остальным писателям приходится несладко – но с этим ничего не поделать!

– Так почему же они выбирают Мэйвис Клэр? – мрачно спросил я.

– Действительно, почему? – эхом откликнулся он, улыбаясь. – МакУинг ответил бы вам, что они идиоты, а читатели – что причина в ее гениальности.

– Гениальности! – презрительно процедил я. – Они совершенно неспособны ее распознать!

– Вы так считаете? – Он все еще улыбался. – Вы действительно так считаете? В таком случае не странно ли, что все по-настоящему великое в искусстве и литературе достигает заслуженной славы не только в этой стране, но и в любой другой, где есть мыслящие и образованные люди? Вам следует вспомнить, что обо всех знаменитых мужчинах и женщинах весьма пренебрежительно отзывались в печати, даже о недавно почившем придворном поэте Теннисоне, которого презрительно ругали – в прессе положительно отзываются лишь о посредственности. Кажется, будто глупая публика действительно участвует в выборе этих «великих», так как критики ни за какие деньги не станут на их сторону, пока не будут вынуждены считаться с ними под действием неодолимого общественного мнения. Но учитывая варварское бескультурье и абсолютную тупость публики, Джеффри, я не пойму, к чему вам вообще об этом думать?

Я сидел в молчании – его слова раздражали меня.

– Боюсь, друг мой, – он поднялся, взял белый цветок из вазы на столе и продел его в петлицу, – что мисс Клэр доставит вам немало неприятностей! Писатель-соперник – это плохо, но соперница… Такое едва ли можно стерпеть. Однако вы можете найти утешение в том, что из нее никогда не сделают сенсацию, а вот вы, благодаря нежно взлелеянному мной капризному и высокоморальному МакУингу, станете для прессы уникальным, очаровательным откровением по меньшей мере на месяц, быть может, два – примерно столько в наши дни живут новые литературные звезды первой величины. И все, как одна, падающие! Как пел позабытый бедняга Беранже:

…Звезды, что падают, падают, падают…

И исчезают!

– Кроме Мэйвис Клэр, – сказал я.

– Верно! Кроме Мэйвис Клэр! – И он рассмеялся, чем опять разозлил меня, так как я чувствовал, что смеялся он надо мной. – Она лишь точка в бескрайнем небе – или такой видится – безропотно и безотказно вращается на отведенной ей орбите – но ей никогда не затмить собой блистательного огня вашей падающей звезды, что разгорится по воле МакУинга! Фи, Джеффри! Довольно вам печалиться! Вы завидуете женщине! Стыдитесь – разве она не низшее существо? Разве одного призрака женской славы хватило, чтобы владелец пяти миллионов поверг свой гордый дух в прах? Преодолейте свой странный приступ хандры, Джеффри, и поужинайте со мной!

Он вновь рассмеялся, покидая комнату, и вновь я озлился, услышав его смех. Едва он ушел, я поддался низменному, подлому порыву, что возник в моей душе несколько минут назад, уселся за письменный стол и написал редактору одного довольно влиятельного журнала, на которого когда-то работал. Он был в курсе перемены моего положения и моей нынешней влиятельности, и я чувствовал, что он посодействует мне в чем угодно. Письмо мое, помеченное «лично и конфиденциально», содержало просьбу анонимно опубликовать в следующем выпуске его журнала мою разгромную рецензию на «Противоречия», роман Мэйвис Клэр.

XVI

Я почти не в силах описать лихорадочное, воспаленное, мятущееся состояние своего ума, в котором пребывал в те дни. Мои богатства были незыблемы, но настроение мое стало переменчивым, словно ветер; я и пары часов не мог провести в покое. Я познал все сорта распутства, что были ведомы тогдашним мужчинам, с беспечностью простаков предававшихся пороку лишь потому, что непристойность была в моде и одобрялась обществом. Я отчаянно играл, исключительно из-за того, что азартные игры считались многими из первейших в «высшей десятке» проявлением мужественности и непоколебимости.

– Терпеть не могу, когда кто-то убивается из-за пары проигранных фунтов, – сказал мне как-то один из этих сановных титулованных ослов. – Это признак трусости и малодушия.

Понукаемый этой «новой моралью» и желая избежать обвинений в «трусости и малодушии», почти каждый вечер я проводил за баккара и прочими гибельными играми, охотно проигрывая «пару фунтов», что в моем случае означало несколько сотен, ради немногочисленных побед – благодаря им я обрел власть над некоторыми из благородных повес и мошенников голубых кровей из-за «долгов чести», по которым следует честно платить и к которым следует относиться серьезнее, чем к любым другим долгам; насколько мне известно, я все еще их не выплатил. Я делал большие ставки везде, где только мог, и чтобы не отставать от равных мне в «стиле» и «познании мира», я часто наведывался в публичные дома и позволил нескольким полуголым, пропитанным бренди танцовщицам и вульгарным артисткам вытянуть из меня драгоценностей на добрую пару тысяч фунтов, так как подобное времяпровождение называлось «жить в свое удовольствие» и считалось развлечением, достойным джентльмена. Боже! Какими скотами были мы с моими закадычными друзьями-аристократами! Никчемными, бесполезными, бессердечными негодяями! И все же мы считались лучшими, благороднейшими из людей; прекраснейшие из лондонских титулованных красавиц принимали нас в своих домах с улыбкой и шептали нам комплименты – нам, источавшим порок; нам, молодым модникам, которым, знай он, какова наша жизнь на самом деле, честный, терпеливо трудящийся башмачник плюнул бы в лицо, негодуя, как таких низких подлецов способна носить земля! Иногда, хоть и очень редко, князь Риманез играл с нами и посещал мюзик-холлы, и я замечал, что он позволяет себе пуститься во все тяжкие, да так, что никто из нас не мог сравниться с ним в необузданности. Но даже в своем неистовстве он никогда не опускался до грубости – не то что мы; его глубокий, мелодичный смех был звучным, красочным, совершенно непохожим на наш ослиный радостный гогот; он никогда не был вульгарным, и его непринужденные рассуждения о людях и вещах, остроумные, насмешливые, или серьезные, даже патетические, странным образом влияли на всех, кто его слушал, а более всего на меня. Я помню, как однажды мы возвращались с какой-то глупой пирушки – я, в сопровождении трех молодых сыновей английских пэров, а подле нас шествовал Риманез – и мы встретили бедно одетую девушку, с плачем цеплявшуюся за решетку у закрытых церковных дверей.

– О Боже! – рыдала она. – Боже милостивый! Помоги мне!

Один из моих спутников схватил ее за руку, сделав непристойный жест, но внезапно вмешался Риманез.

– Оставь ее в покое! – грозно воскликнул он. – Пусть найдет бога, если сумеет!

Объятая ужасом девушка смотрела на него, из глаз ее струились слезы, и он вложил в ее руку пару-тройку золотых. Она зарыдала еще громче прежнего.

– Да благословит вас Бог! – неистово рыдала она. – Храни вас Бог!

Он снял шляпу и стоял в свете луны с непокрытой головой; на его прекрасном лице, обрамленном черными волосами, застыло выражение необычайной тоски.

– Благодарю вас! – сказал он простодушно. – Теперь я у вас в долгу.

И он направился прочь; мы, притихшие и присмиревшие, следовали за ним, хотя один из моих друзей-господчиков идиотски хихикал.

– Дорого же вам обошлось это благословение, Риманез! – сказал он. – Вы дали ей три соверена – клянусь Юпитером! Будь я на вашем месте, я бы не обошелся одним благословением.

– Несомненно! – бросил Риманез. – Ты заслуживаешь большего, куда большего! Надеюсь, ты это получишь! Благословения тебе без пользы – но не мне.

Как часто я вспоминал об этом происшествии! Тогда я был слишком туп, чтобы придать ему какое-либо значение – поглощенный самим собой, я не уделял внимания обстоятельствам, что, казалось, никак не были связаны с моей жизнью и моими делами. Несмотря на весь мой пьяный разгул и так называемые развлечения, меня поглощало беспрестанное беспокойство – истинного удовольствия мне не приносило ничто, кроме моего медленного, порою мучительного ухаживания за леди Сибил. Она была странной девушкой – ей были достаточно хорошо известны мои намерения, но она предпочитала делать вид, что ни о чем не догадывается. Каждый раз, когда я пытался выказывать ей нечто большее, чем почтительность, являя любовный пыл в своем облике и обхождении, она притворно удивлялась. Хотел бы я знать, почему иные из женщин с такой охотой фарисействуют перед лицом любви? Их инстинкты подсказывают им, когда мужчины в них влюблены, но пока они не загонят лису, или, иначе говоря, не заставят своих поклонников раболепствовать, унизив их настолько, что ради них несчастные безумцы во власти страстей готовы расстаться с жизнью, и даже честью, что дороже жизни, их гордыню не удовлетворить. Но кто я такой, чтобы судить о гордыне – я, чье вопиющее, абсолютное самодовольство ослепило меня, не позволяя ни понять, ни принять ничего, кроме того, в чем отражалось мое эго! И все же, несмотря на весь болезненный интерес, с которым я относился к себе самому, к тому, что меня окружало, к своему комфорту, продвижению в обществе, существовало нечто, вскоре ставшее для меня пыткой, тяготившей меня и ввергавшей в отчаяние – как ни странно, то была моя слава, столь желанная, что должна была стать венцом и вершиной моих амбициозных мечтаний. Моя книга – книга, которую я считал гениальной, вознеслась на волне рекламы и критики – превратилась в литературное чудовище, день и ночь плотоядно преследовавшее меня; жирный, черный шрифт лживых объявлений, данных моим издателем, с омерзительной настойчивостью смотрел на меня со страниц каждой газеты, ненароком открытой мной. Чего стоили похвалы рецензентов! Раздутая, нелепая, мошенническая сенсация! Боже милостивый! Какой тошнотворной, какой лживой казалась она теперь! Каждый хвалебный эпитет переполнял меня отвращением, и однажды, взявшись за один из крупнейших журналов, я увидел там длинную статью о «невероятной блистательности и потенциале» моего романа, в которой меня сравнивали с Эсхилом и Шекспиром одновременно, подписанную Дэвидом МакУингом, и мне захотелось избить этого начитанного продажного шотландца до полусмерти. Неизменным хвалебным рефреном звучало одно и то же: я был «нынешним гением», «надеждой будущего поколения», я написал «роман месяца» – я, величайшее, умнейшее, многограннейшее, блистательнейшее бумагомарающее ничтожество, что почтило чернильницу одним лишь своим касанием! Разумеется, я стал для МакУинга «открытием» – пять сотен фунтов, пожалованные на его загадочные «благотворительные цели», настолько обострили его зрение, что он увидел мое сияние на литературном горизонте прежде всех прочих. Пресса покорно последовала за ним; хотя пресса, в особенности английская, отличается неподкупностью, владельцы газет внемлют доводам разума, когда речь идет о хорошей плате за рекламу. Более того, когда МакУинг объявил меня «открытием» в характерном для него пророческом стиле, несколько критиков написали обо мне несколько эффектных статей, отправив мне свои сочинения с тщательными пометками. Я понял намек, немедленно разослав им в ответ благодарственные письма с приглашением отужинать. Они явились, и все мы вместе с Риманезом пировали по-королевски (после один из них даже написал оду в мою честь), а когда веселье кончилось, двух авторитетов, перебравших шампанского, отправили домой в карете с Амиэлем с тем, чтобы тот сопроводил их и помог добраться до дверей собственного дома. Поднялась шумиха – обо мне, как я и предсказывал, заговорил весь Лондон; ворчащая, чудовищная столица обсуждала меня и мою книгу в своей особенной манере. «Высшая десятка» покупала библиотечные абонементы, и Мьюди выпустил в оборот всего пару сотен экземпляров, чтобы подписчики, ждавшие по пять-шесть недель, устали спрашивать о наличии книги, постепенно забывая о ней. Читатели, за исключением владельцев абонемента, никак не отреагировали на выход книги. Из хвалебных рецензий в газетах следовало, что «все, кто что-то собой представлял» читали этот «чудесный» роман, но это было ложью. Обо мне говорили как о великом миллионере, но никого не заботили мои достижения на литературном поприще. Куда бы я ни направлялся, меня встречали примерно такими словами: «Вы написали роман, не так ли? Как это странно!» – далее следовал смех; «Я не читал его… у меня так мало времени… спрошу в библиотеке». Большинство вообще ни о чем не спрашивало, считая, что дело того не стоит, и я, чьи деньги в сумме с неотразимым обаянием Риманеза положили начало потоку положительных отзывов в прессе, обнаружил, что большая часть публики вообще не читает критических статей. Так что моя анонимная рецензия на роман Мэйвис Клэр ровным счетом никак не повлияла на ее популярность, несмотря на то, что вышла весьма впечатляющей. Это было пустой тратой сил – эту женщину считали слепленной из иной глины, нежели всех остальных, и ее книгу охотно читали, обсуждали и восторгались ей; экземпляры продавались тысячами, несмотря на отсутствие благосклонных оценок прессы и рекламы. Никто не догадался, что я был автором статьи, совершенно безнравственно перевиравшей всю суть ее книги – никто, кроме Риманеза. Вышла она в одном уважаемом издании, экземпляры которого были в каждом клубе и библиотеке, и как-то взяв один из них в руки, он немедля обратил внимание на эту статью.

– Это вы написали! – сказал он, пристально посмотрев на меня. – Должно быть, вам это доставило невероятное облегчение!

Я ничего не ответил.

Какое-то время он молча читал; затем, отложив журнал, взглянул на меня необычайно пытливо.

– Есть люди такого рода, что, если б они были на Ноевом ковчеге, о коем гласит старое глупое предание, они бы пристрелили голубя, несущего в клюве ветвь оливы над пустошью вод. Вы, Джеффри, принадлежите к их числу.

– Мне непонятна суть вашего сравнения, – буркнул я.

– Вот как? Чем же вам навредила эта Мэйвис Клэр? Вы с ней совершенно противоположны. Вы миллионер; она честная женщина, что зарабатывает литературным трудом, а вы, купаясь в роскоши, пытаетесь лишить ее средств к существованию. Делает ли это вам честь? Добытая ей слава – исключительно плод ее ума и усилий, и даже если вам не пришлась по нраву ее книга, стоило ли оскорблять ее так, как вы сделали это в данной статье? Вы совершенно ее не знаете; вы даже ни разу ее не видели…

– Женщин-писательниц я ненавижу! – негодующе воскликнул я.

– Но почему? Потому, что они могут существовать независимо? Или вы предпочли бы видеть их всех рабынями в угоду мужской похоти? Мой дорогой Джеффри, вы неблагоразумны. Если вы признаете, что завидуете известности этой женщины и вините ее в этом, я могу вас понять, так как зависть способна толкнуть на убийство – кинжалом или пером.

Я молчал.

– Действительно ли эта книга так никчемна, как вы о ней отзываетесь? – спросил он наконец.

– Думаю, кое-кому она может понравиться, – сухо ответил я, – но не мне.

Я солгал; и конечно, он знал, что это ложь. Труд Мэйвис Клэр пробудил во мне безоглядную зависть – а тот факт, что Сибил Элтон прочла ее книгу прежде, чем спросила о моей, еще сильнее огорчал меня.

– Что ж, – наконец сказал Риманез, закончив чтение моего потока критики, – могу вам сказать, Джеффри, что это ни в малейшей степени не затронет Мэйвис Клэр. Вы взяли выше мишени, друг мой! Ее читатели всего лишь воскликнут: «Какой позор!» и будут восторгаться ее книгами пуще прежнего. Что же до нее самой – сердце у нее жизнерадостное, и она над этим посмеется. Вам следует как-нибудь с ней встретиться.

– Не хочу я с ней встречаться, – отрезал я.

– Может быть. Но вам вряд ли это удастся, раз вы поселитесь в Уиллоусмир-Корт.

– Не обязательно знакомиться со всей округой, – надменно возразил я.

Лучо расхохотался.

– Как хорошо вам служит ваше богатство, Джеффри! Для нищего бедолаги-литератора, не смевшего мечтать о соверене, как быстро вы постигли всю суть нынешних времен! Более всего я восхищаюсь теми, кто манкирует своим богатством перед своими приятелями и держит себя так, словно способен подкупить саму смерть и благосклонность Создателя. Какое восхитительное бесстыдство, какая непревзойденная гордыня! Я сам, хоть и невероятно богат, так странно создан, что не щеголяю своими деньгами – я предъявляю право на интеллект, не только на золото – и знаете ли, иногда в моих странствиях по свету меня принимали за весьма бедного человека! Но у вас более не будет подобного шанса – вы богаты и выглядите как богач!

– А вы, – вдруг перебил я его с некоторой горячностью, – знаете ли, как выглядите вы? Вы подразумеваете, что у меня на лице написано, будто я богат, но знаете ли вы, что читается в каждом вашем взгляде и жесте?

– Представить не могу! – ответил он с улыбкой.

– Презрение ко всем нам! Неизмеримое презрение. Даже ко мне, кого вы зовете своим другом. Скажу вам правду, Лучо – порою, несмотря на всю нашу близость, я чувствую, что вы меня презираете. Я считаю, что так и есть; вы личность незаурядная и человек необыкновенных талантов; однако вы не должны ждать выдержки и безразличия к людским страстям, подобным вашим, от остальных людей.

Он бросил на меня пытливый взгляд.

– Ждать! – повторил он. – Мой добрый друг, я ничего не жду – от людей. Они же, напротив, – по меньшей мере те, с кем я знаком, – ждут от меня всего. И они это получают… в основном. Что же до моего презрения к вам – разве я не говорил вам, что восхищаюсь вами? И это так. Я думаю, что в блистательном и столь скором достижении вами славы и успеха в обществе есть нечто положительно изумительное.

– Славы! – с горечью отозвался я. – Но как я ее достиг? Чего она стоит?

– Вопрос не в этом, – ответил он с легкой улыбкой. – Какими мучительными для вас должны быть эти угрызения совести, Джеффри! Слава в наши дни, конечно, стоит немного – она утратила свое классическое значение благородного величия, став всего лишь вульгарной, шумной знаменитостью. Но ваша слава, какой бы она ни была, совершенно неподдельна, о ней судят с точки зрения практической выгоды, с каковой стороны сейчас судят все и обо всем. Вы должны помнить о том, что в нынешнее время никто не работает бескорыстно – неважно, сколь чистые и благие намерения лежат на поверхности, в основе всегда кроется личное. Примите это как данность, и вы поймете, что нет ничего более честного и откровенного, чем способ, которым вы заполучили славу. Вы не давали взяток неподкупной британской прессе и не смогли бы, так как это невозможно – она непорочна и ощетинилась своими принципами чести. Не существует ни одной английской газеты, что приняла бы чек ради публикации заметки или хотя бы абзаца; ни единой!

Его глаза весело сверкнули, затем он продолжил:

– Нет, как утверждает британская пресса, лишь иностранные издания погрязли в коррупции – Джон Булль с целомудренным ужасом смотрит на журналистов, что под угрозой бедности немного заработают на том, чтобы похвалить или очернить кого-то. Слава небесам, у него таких журналистов нет, все его газетчики являют собой подлинный образец благонравия, стоически выживая на фунт в неделю, вместо того, чтобы принять десять ради оказанной дружеской услуги. Знаете ли вы, Джеффри, кто в числе первых святых вознесется на небо под звуки фанфар, когда настанет Судный День?

К моей досаде примешивалось веселье; я покачал головой.

– Все английские (не заграничные) редакторы и журналисты! – с благочестивым упоением проговорил Лучо. – А почему? Потому, что они столь добродетельны, столь благочестивы и беспристрастны! Их иностранную братию, конечно же, оставят на вечное растерзание дьяволу, а британцы будут расхаживать по золотым улицам, распевая «Аллилуйя»! Уверяю вас, что считаю британских журналистов достойнейшим образцом неподкупности на всем свете – они стоят рядом с церковниками благодаря своей добродетельности и следованию евангельским заветам – добровольной бедности, целомудрию и послушанию!

В его глазах сияла насмешка сродни отраженному блеску стали.

– Утешьтесь, Джеффри! – продолжал он. – Вы честно добились своей славы. Просто вы, благодаря мне, сошлись с критиком, что пишет для двух десятков газет и влияет на остальных, что пишут еще для двадцати – человеком благородным (а все критики существа благородные), владельцем небольшого «общества» нуждающихся авторов (благородное дело, в которое вы вложитесь), для благотворительных нужд которого я совершенно добровольно выделяю пятьсот фунтов. Тронутый моей щедростью и участием (в особенности потому, что я не интересуюсь судьбой пяти сотен фунтов), МакУинг помогает мне в одном небольшом деле. Редакторы газеты, для которой он пишет, считают его человеком умным и рассудительным; им ничего не известно ни о чеке, ни о благотворительности – им необязательно знать об этом. Все дело в целом представляет собой весьма выгодную сделку, и лишь вы, будучи специалистом по самоистязанию, продолжаете думать о такой мелочи.

– Если МакУинг действительно добровольно оценил достоинства моей книги… – начал было я.

– А с чего бы вам думать иначе? – перебил меня Лучо. – Я считаю его совершенно откровенным и честным человеком. Я считаю, что он действительно говорит и пишет то, о чем думает. Полагаю, что, если бы он счел вашу работу недостойной его рекомендации, он бы отослал мне этот чек назад, предварительно разорвав его в знак презрения!

Сказав это, он откинулся в кресле и захохотал так, что на глазах его выступили слезы.

Я же не мог смеяться – я устал и был подавлен. Тяжкое отчаяние тяготило меня; я чувствовал, что надежда, которой я тешил себя в дни моей бедности, надежда завоевать настоящую славу, столь отличную от известности, растаяла. В настоящем триумфе было нечто неуловимое, неподвластное ни деньгам, ни влиянию. Славословие газетчиков не давало этого. Честно зарабатывавшая себе на хлеб Мэйвис Клэр добилась этого, а я со своими миллионами – нет. Я был глупцом, считая, что способен купить это; мне еще предстояло узнать, что все лучшее, величайшее, чистейшее и достойнейшее в жизни не имеет цены и дар богов не продается.

Спустя недели две после выхода моей книги в свет мы с моим другом были представлены ко двору одним видным офицером, близко связанным с непосредственным окружением ее королевского величества. Зрелище было блистательное – но вне всяких сомнений, ярче всех блистал Риманез. Я поражался статности и очарованию его фигуры, облаченной в черный бархатный костюм со стальной фурнитурой; несмотря на то что я успел привыкнуть к тому, насколько он хорош собой, я никогда еще не видел, чтобы платье так подчеркивало его черты. Я был доволен тем, как выглядел в своем парадном костюме, пока не увидел его; моему тщеславию был нанесен тяжкий удар, и я понял, что, подобно амальгаме, лишь отражаю непревзойденную красоту своего друга. Но я ему нисколько не завидовал – напротив, я выразил ему свое искреннее восхищение.

Казалось, его это позабавило.

– Мой милый мальчик, – сказал он, – все это лакейство, фикция и вздор. Взгляните! – и он извлек из ножен парадную рапиру. – Этот хрупкий клинок бесполезен, он всего лишь символ мертвого рыцарского духа. В старину, если мужчина оскорблял вас или даму, которой вы восхищались, сверкала закаленная толедская сталь – вот так! – Тут он сделал невероятно грациозный выпад – и негодяй получал от вас на память укол меж ребер или в плечо. А теперь… – он вложил рапиру в ножны, – эти игрушки мужчины носят лишь как печальный знак былого мужества, как подтверждение того, сколь трусливы они сейчас, когда надеются не на себя самих, но с готовностью кричат: «Полиция! Полиция!» при малейшей угрозе здоровью их ничтожной персоны. Идемте, время начинать, Джеффри! Идемте, склоним головы перед еще одним человеком, подобным нам, и бросим вызов Смерти и Божественному, что сделали всех людей равными!

Мы сели в экипаж и отправились к Сент-Джеймсскому дворцу.

– Его королевское высочество принц Уэльский – не создатель вселенной, – вдруг сказал Лучо, глядя в окно, по мере того как мы приближались к шеренге солдат, стоявших на страже.

– Конечно нет! – ответил я со смехом. – К чему вы вообще это сказали?

– Вокруг него столько шума, что можно подумать, будто он таковым является, если не чем-то большим. Самому Создателю не уделяют столько внимания, сколько Альберту Эдварду. Мы никогда не облачаемся подобающим образом перед лицом Господа, не удосуживаясь даже сделать чистыми наши помыслы.

– Но тем не менее, – безразлично ответил я, – Бог non est[11], а Альберт Эдвард est[12].

Он улыбнулся; в его черных зрачках мелькнуло презрение.

– Вы так считаете? – спросил он. – Что ж, это не оригинально – многие избранные души разделяют вашу точку зрения. Есть по меньшей мере одна уважительная причина у тех, кто должным образом не готовится к тому, чтобы предстать перед богом – посещая церковь, называемую «домом Господним», они находят в ней не бога, а всего лишь церковника. Это несколько разочаровывает.

У меня не было времени найтись с ответом, так как экипаж остановился и мы высадились у дворца. Благодаря вмешательству представителя Верховного суда, рекомендовавшего нас, мы получили места в ряду наиболее почетных гостей, и за недолгое время нашего ожидания я немало позабавился, изучая их лица и манеры. Кое-кто из них нервничал; остальные выглядели надменно; один или два радикала держались с таким видом, словно для его высочества было честью пригласить их; несколько джентльменов, очевидно, столь спешно собирались на утренний прием, что позабыли снять портновскую шелковую бумагу от пятен с пуговиц своих костюмов. Обнаружив это, пока еще не стало слишком поздно, они занимались тем, что снимали эту бумагу, бросая ее на пол, делая это по меньшей мере неаккуратно, и выглядели при этом нелепо и недостойно. Каждый из присутствующих обернулся при появлении Лучо; его неотразимая персона привлекла всеобщее внимание. Когда мы наконец вошли в тронный зал, заняв свои места в ряду гостей, я потрудился устроить все так, чтобы мой блистательный спутник опередил меня, так как мне очень хотелось увидеть, какой эффект окажет его появление на королевскую свиту. С места, где я стоял в ожидании, я отлично видел принца Уэльского; вид у него был вполне королевский, внушительный – на нем была парадная униформа, на его широкой груди сверкали многочисленные ордена, а необычайное сходство с Генрихом VIII, подмеченное многими, поразило меня сильнее, чем я ожидал. Лицо его, однако, было куда добродушнее, чем то, что смотрело с портретов своенравного, но неизменно популярного «крутого короля Хэла» – но сегодня на нем лежала тень печали, брови сурово сдвинулись, что придавало суровый вид его от природы подвижным чертам – я счел это проявлением усталости, смешанной с сожалением; так выглядел тот, кто все еще негодовал, но уже покорился. Он показался мне человеком нереализованных возможностей, чьи цели потерпели крах, чью волю сокрушили. Несколько членов королевской семьи, окружавших его на помосте, как и он сам, представляли немалый интерес для наблюдательных любителей физиогномики – большинство имели сугубо строгий военный вид, склоняя головы перед каждым проходящим гостем с механической четкостью машины, безо всякого удовольствия, интереса и расположения. Но наследник величайшей империи мира всем своим обликом выражал непритворную, учтивую приветливость ко всем, кто его окружал, будь то подхалимы, паразиты, льстецы, ханжеские себялюбцы, что никогда бы не рискнули собой ради служения ему без выгоды для себя, и всем своим присутствием он выражал дремлющую, но волевую силу. Даже сейчас я не способен выразить волнение, охватившее меня, когда подошел наш черед быть представленными – я увидел, как мой спутник шагнул вперед, и лорд-гофмейстер назвал его имя: «Князь Лучо Риманез», и тогда – тогда мне показалось, что все вокруг в этой сверкающей зале застыло без движения! Все взгляды были прикованы к величественной фигуре и благородному лику моего друга, когда он поклонился с такой непревзойденной галантностью и изяществом, что приветствия всех остальных гостей показались нелепыми. С минуту он совершенно неподвижно стоял перед королевским троном, лицом к лицу с принцем, будто хотел впечатлить его самим фактом своего присутствия, и свет, лившийся в окна зала, померк, словно облако скрыло солнце. На миг вокруг воцарился сумрак и стало холоднее – невероятный магнетизм Риманеза очаровал всех, и никто из присутствующих не сделал ни шага, не двинулся с места. Эта удивительная, впечатляющая пауза была недолгой – по телу принца Уэльского пробежала едва заметная дрожь, он пытливо изучал представшую перед ним грандиозную фигуру, и казалось, вот-вот был готов разбить ледяные оковы приличия и заговорить, но с видимым усилием сдержался, чинным приветственным жестом ответив на глубокий поклон Лучо, и мой друг, улыбаясь, удалился. Настала моя очередь – но я, конечно, не произвел впечатления, разве что услышал сдавленный шепот со стороны кого-то из королевской родни, едва прозвучало имя «Джеффри Темпест» – «Пять миллионов!», и ощутил новый прилив раздражения, теперь сопровождавшего меня почти постоянно. Вскоре мы покинули дворец, и в ожидании экипажа под навесом у входа я коснулся руки Риманеза.

– Вы стали подлинной сенсацией, Лучо!

– В самом деле? – он усмехнулся. – Вы мне льстите, Джеффри.

– Вовсе нет. Почему вы так долго стояли перед троном?

– Чтобы поднять себе настроение! – равнодушно ответил он. – И отчасти для того, чтобы его королевское высочество вспомнило меня при нашей следующей встрече.

– Но он, кажется, вас узнал. Вы уже встречались раньше?

Его глаза сверкнули.

– Часто! Но до сих пор я ни разу не появлялся в Сент-Джеймсском дворце. Парадный костюм и светские манеры меняют облик большинства людей, и я сомневаюсь – да, весьма сомневаюсь, даже несмотря на то, что у принца отличная память на лица – что сегодня он действительно меня узнал!

XVII

Должно быть, после приема прошло семь или десять дней, когда между мной и Сибил Элтон разыгралась странная сцена, о которой я хочу рассказать; сцена эта произвела на меня болезненное впечатление и должна была бы послужить мне предупреждением о надвигающейся беде, если бы не мое самомнение, не позволявшее принимать на свой счет дурные предзнаменования. Как-то вечером я прибыл в дом лорда Элтона, и по привычке поднявшись по лестнице в гостиную, без предупреждения и церемоний, я застал там Диану Чесни, одну и в слезах.

– В чем дело, что случилось? – воскликнул я бодро, так как отношения между мной и юной американкой были дружескими и непринужденными. – Вы плачете в уединении, кто бы мог подумать! Неужто наш железнодорожный папочка обанкротился?

Она рассмеялась несколько истерически.

– Еще нет, не сомневайтесь! – ответила она, подняв на меня глаза, полные слез, и я увидел, что в них все еще сверкали искры озорства. – Насколько мне известно, его капиталы в порядке. Я всего лишь… в некотором роде повздорила с Сибил.

– С Сибил?

– Да, – она придирчиво осмотрела носок своей расшитой туфельки, поставив ее на скамеечку для ног. – Видите ли, сегодня Кэтсапы устроили званый вечер, пригласили меня, пригласили Сибил; мисс Шарлотта измучена заботами о графине, и конечно, я убедилась в том, что Сибил туда поедет. Она об этом ни словом не обмолвилась, пока не спустилась к обеду, и только тогда спросила меня, к скольки подать карету. Я спросила: «Вы тоже едете?», и она посмотрела на меня так вызывающе, как она умеет, вам ли не знать! – пробирает от корней волос до самых пят, и ответила: «Вы и вправду думали, что это возможно?!» Я разозлилась и сказала, что конечно, возможно, почему нет? Она снова смерила меня тем же взглядом, сказав: «К Кэтсапам? С вами?!» Знаете ли, мистер Темпест, это отъявленная грубость, и куда большая, чем я способна стерпеть, так что я дала волю словам. «Послушайте, – сказала я, – хоть вы и дочь графа, не стоит задирать нос перед миссис Кэтсап. Она не настолько уж плоха – я не о ее деньгах говорю, а о том, что человек она неплохой, и сердце у нее доброе, и кажется, подобрее, чем ваше. Миссис Кэтсап никогда бы не обошлась со мной так невежливо». Тут у меня перехватило дыхание – я бы завопила во весь голос, но подумала, что у дверей может подслушивать слуга. А Сибил только улыбнулась, улыбка у нее патентованная, что твой холодильник, и спросила: «Вы хотели бы жить у миссис Кэтсап?» Я, конечно, сказала, что нет – меня ничто не заставит жить у миссис Кэтсап, а она сказала: «Мисс Чесни, вы платите моему отцу за защиту и сохранность его имени и положения в высшем обществе Англии, но дружба с его дочерью не являлась частью сделки. Я как могла пыталась дать вам понять, что не стану выходить с вами в свет – не потому, что вы мне не нравитесь, это вовсе не так, а потому, что люди станут говорить, будто я ваша наемная компаньонка. Вы вынуждаете меня говорить прямо, и я прошу прощения, если это оскорбляет вас. Что же до миссис Кэтсап, я виделась с ней всего лишь однажды, и мне она показалась дурно воспитанной простушкой. Кроме того, мне нет дела до лавочников». И с этими словами она выплыла из комнаты, и я услышала, как она приказывает подать для меня карету в десять. Уже почти пора, а у меня глаза совершенно красные! Мне тяжко слышать такое – я знаю, что старик Кэтсап сколотил себе состояние на лаке, но его лак ничуть не хуже, чем другие. И… и… вот и все, мистер Темпест; можете передать Сибил мои слова, если хотите, ведь я знаю, что вы в нее влюблены.

Я уставился на нее, потрясенный ее запальчивой отповедью.

– Право слово, мисс Чесни… – начал было я церемонно…

– Да, да, мисс Чесни, мисс Чесни… все в полном порядке! – нетерпеливо перебила меня она, выхватив из моих рук молча протянутое ей роскошное манто, которое она так же молча надела. – Я всего лишь девушка, и не моя вина в том, что мой отец пошляк, желающий выдать меня замуж за английского дворянина до того, как умрет – так он видит мое будущее, а мне до этого нет дела. Я считаю, что английские дворяне слишком хлипкие. Но сердце у меня не хуже, чем у других, и я могла бы полюбить Сибил, если бы она мне позволила, но она этого не сделает. Она живет, словно айсберг, и ей на всех наплевать. И на вас тоже, знаете ли! Хотела бы я, чтобы она была более человечной!

– Я очень сожалею обо всем этом, – сказал я, улыбаясь обворожительной и действительно добродушной девушке и застегивая отделанную камнями застежку ее манто у нее на шее. – Но вам не стоит так беспокоиться. Вы прелестная девушка, Диана, вы добры, щедры и порывисты, и тому подобное, но… англичане склонны недопонимать американцев. Я могу понять, что вы чувствуете, все же, знаете ли, леди Сибил весьма гордая…

– Гордая? – снова перебила она. – Боже! Должно быть, восхитительно знать, что твоего предка проткнули копьем на Босуортском поле, оставив на съедение птицам. Все потомки потом всю жизнь ходят, не сгибая спины. Не удивлюсь, если потомки тех птиц, что его расклевали, чувствуют себя так же!

Я рассмеялся, и она вместе со мной, снова став прежней Дианой.

– Если б я вам сказала, что мой предок был отцом-паломником, не думаю, что вы бы мне поверили! – У уголков ее губ появились ямочки.

– Я поверю любому слову, что сорвется с ваших губ! – галантно возразил я.

– Значит, поверьте! И смиритесь с этим, если можете! Я не могу. Он был из первых колонистов на «Мэйфлауэре», пал на колени и восславил Господа, едва ступив на землю, как истинный отец-паломник. Но ему не сравниться с тем, кого пронзили копьем на Босуортском поле.

Наш разговор прервал появившийся лакей.

– Карета ждет вас, мисс.

– Хорошо, спасибо. Доброй ночи, мистер Темпест, известите Сибил о том, что пришли; лорд Элтон ужинает в гостях, а Сибил весь вечер дома.

Подав ей руку, я проводил ее до экипажа, и мне было немного жаль смотреть, как она уезжает на званый вечер к торговцу лаком в одиночестве. Она была хорошей девушкой, умной и искренней, порой грубоватой и дерзкой, но в целом следовала лучшим побуждениям и сторонам своей натуры – и ее искренность, неподдельная, не модная, всегда оставалась и будет оставаться непонятной для ханжей из английского высшего общества.

Медленно, в раздумьях, я поднялся назад в гостиную, по пути сказав одному из слуг спросить у леди Сибил, не уделит ли она мне несколько минут. Долго ждать мне не пришлось; я всего дважды измерил комнату шагами, когда появилась она, столь необыкновенно волнующая и прекрасная, что я едва удержался от удивленного вскрика. Как и всегда по вечерам, одета она была в белое; волосы ее были расчесаны хуже обыкновенного, волнами ниспадая на лоб; она была необычайно бледна, а глаза казались больше и темнее прежнего, и улыбка была слабой, неверной, как у сомнамбулы. Она подала мне руку; та оказалась сухой и пылающей.

– Отца нет дома… – начала было она.

– Знаю. Но я пришел, чтобы повидаться с вами. Могу я ненадолго остаться?

Она что-то тихо сказала в знак согласия и, бессильно опустившись в кресло, начала крутить в руках розу из вазы, стоявшей рядом на столе.

– У вас усталый вид, леди Сибил, – тихо сказал я ей. – Вам нездоровится?

– Я в полном порядке, – послышался ответ. – Но вы правы в том, что я устала. Я чудовищно устала!

– Может быть, вы перетрудились? Вы так много ухаживаете за матерью…

Она горько усмехнулась.

– Ухаживаю за матерью! Не стоит приписывать мне такую заботливость. Я никогда за ней не ухаживаю. Не могу: я слишком малодушна. Ее лицо пугает меня; каждый раз, когда я пытаюсь к ней приблизиться, она силится заговорить, и эти тщетные попытки так ужасны, так отвратительны, что смотреть на нее просто жутко, до невозможности. Когда я вижу ее такой, я едва держусь на ногах, и два раза я уже падала в обморок. Подумать только! Этот живой труп с леденящим душу взглядом на самом деле – моя мать!

Она задрожала всем телом, и губы ее побледнели. Я был всерьез обеспокоен ее состоянием и не преминул сказать ей об этом.

– Это должно очень плохо сказываться на вашем здоровье, – сказал я, придвинув свое кресло поближе. – Может быть, вам сменить обстановку?

Она молча смотрела на меня. Взгляд ее был странным – в нем не было ни нежности, ни печали, только пылкость, страсть и властность.

– Я только что виделся с мисс Чесни, – продолжил я. – Она очень переживает.

– Ей не о чем переживать, – холодно сказала Сибил, – разве что о том, сколько осталось жить моей матери. Но она молода; она может позволить себе немного подождать венца Элтонов.

– Но… может быть, ваше предположение ошибочно? – тихо возразил я. – Какими бы ни были ее недостатки, я считаю, что девочка восторгается вами и любит вас.

Губы ее скривились в презрительной усмешке.

– Я не нуждаюсь ни в ее любви, ни в ее восторгах. У меня есть несколько подруг, и все они лицемерны; я не доверяю никому из них. Когда Диана Чесни станет моей мачехой, мы по-прежнему будем чужими друг для друга.

Я почувствовал, что касаюсь деликатных вопросов и не могу продолжать разговор, не рискуя оскорбить ее.

– А где ваш друг? – вдруг спросила Сибил, по всей видимости, чтобы сменить тему. – Почему теперь он так редко посещает нас?

– Риманез? О, он человек эксцентричный, и временами общество становится ему ненавистно. Он часто видится с вашим отцом в клубе, и полагаю, причиной его редких визитов служит то, что он ненавидит женщин.

– Всех женщин? – спросила она, слегка улыбнувшись.

– Без исключения!

– Значит, он ненавидит меня?

– Я этого не говорил, – возразил я поспешно. – Никто не в силах ненавидеть вас, леди Сибил, но, если дело касается князя Риманеза, я полагаю, что он не отринет свое отвращение к женскому полу – а это систематическое расстройство – даже ради вас.

– Значит, он никогда не женится? – задумчиво спросила она.

– О, никогда! – со смехом ответил я. – В этом вы можете быть уверены.

Все еще держа в руках розу, она погрузилась в молчание. Послышался легкий вздох; ее длинные ресницы вздрогнули, бросив тень на ее бледно-розовые щеки – изящество линий ее профиля напомнило мне созерцательных святых или ангелов Фра Анджелико. Я восхищенно наблюдал за ней, и совершенно внезапно она вскочила, раздавив розу, а затем запрокинула голову; ее глаза сверкали, а тело била дрожь.

– О, я этого не вынесу! – вскричала она неистово. – Не вынесу!

Я встрепенулся, воскликнув:

– Сибил!

– Почему вы молчите, почему не наполните до края меру моего падения?! – с жаром продолжала она. – Почему не скажете мне то, что сказали моему отцу, не скажете об истинной цели ваших визитов? Почему не скажете мне то, что сказали ему – что ваш надменный выбор пал на меня, что я та женщина, которую среди всех остальных в целом свете вы выбрали для женитьбы? Взгляните на меня!

Она трагически вскинула руки.

– Есть ли хоть один изъян в товаре, который вы желаете купить? Это лицо достойно стараний известных фотографов; его можно продать за шиллинг, как одну из английских красавиц. Это тело служило моделью для платьев многих модисток, купленных за полцены с учетом того, что я назову имя модельера в кругу своих знакомых. Эти глаза, эти губы, эти руки – вы можете купить все это! Почему же вы подвергаете меня постыдному выжиданию, затягивая со сделкой? Почему сомневаетесь, раздумывая, стою ли я ваших денег?

Казалось, ее охватил какой-то истерический припадок, и я, пораженный, встревоженный и опечаленный, кинулся к ней, схватив ее за руки.

– Сибил, Сибил, тише! Тише! – воскликнул я. – Вас тяготит усталость и тревога – вы не понимаете, о чем говорите. Дорогая моя, за кого вы меня принимаете? Что за глупые мысли о покупке и продаже? Вы знаете, что я люблю вас – я не скрываю этого, вы могли прочесть это на моем лице; и если я не осмеливался сказать об этом, то лишь из боязни быть отвергнутым. Вы слишком хороши для меня, Сибил; слишком хороши для любого из мужчин, и я недостоин быть покорителем вашей красоты и невинности. Любовь моя, любовь моя… осторожнее, не упадите…

С этими словами она прильнула ко мне, как дикая птица, впервые оказавшаяся в клетке.

– Что я могу сказать вам, кроме того, что я преклоняюсь перед вами всем своим существом – я люблю вас так сильно, что боюсь даже думать об этом, боюсь на миг предаться этой страсти, Сибил… Я слишком люблю вас… безумно, не зная покоя…

Я задрожал, умолк – ее нежные руки обнимали меня так крепко, что я частично утратил самообладание. Я поцеловал ее волнистые волосы; она подняла голову, взглянув на меня, и в глазах ее блеснула не любовь, но скорее страх – и ее красота, оказавшись в моей власти, смела барьеры запретов, что я воздвиг для себя сам. Я поцеловал ее – я целовал ее в губы долго и страстно, и мое воспаленное воображение слило нас воедино – но, высвободившись из моих объятий, она оттолкнула меня. Стоя напротив, она дрожала так сильно, что я взял ее за руку и усадил, боясь, что она упадет. Она улыбнулась – но улыбка была бледной.

– И что же вы почувствовали? – спросила она.

– Когда, Сибил?

– Только что. Когда поцеловали меня.

– Всю отраду рая и адское пламя в один миг! – воскликнул я.

Взгляд ее был задумчив; она нахмурилась.

– Как странно… Хотите знать, что чувствовала я?

Я кивнул, улыбнувшись ей, и поцеловал ее маленькую, нежную ручку.

– Ничего! – сказала она, безнадежно поведя рукой. – Уверяю вас, совершенно ничего! Я не способна чувствовать. Я одна из этих современных женщин – могу лишь думать и анализировать.

– Думайте и анализируйте, сколько вам угодно, моя королева, – шутливо ответил я, – если мысли ваши будут о счастье со мной. Это все, чего я желаю.

– А можете ли вы быть счастливы со мной? Постойте… не спешите с ответом, пока я не скажу вам, какова я на самом деле. Ваше мнение обо мне совершенно ошибочно.

Несколько минут она молчала, а я с волнением наблюдал за ней.

– Таково было мое предназначение, – наконец проговорила она, – к этому я и пришла – стать собственностью богатого мужчины. Многие смотрели на меня, намереваясь купить, но не могли уплатить ту цену, что назначил отец. Прошу, не стоит так печалиться! Я говорю вам правду, это обычное явление – все незамужние женщины из высшего общества Англии выставлены на продажу, подобно черкешенкам на варварском рынке рабов. Вижу, вы хотите возразить, хотите заверить меня в своей преданности – в этом нет нужды, я вполне уверена в том, что вы меня любите так, как только способен любить мужчина, и я довольна. Но вы не знаете, какова я на самом деле – вас привлекает моя внешность, мое тело, и вы восхищаетесь моей юностью и невинностью, которые приписываете мне. Но я не молода – ни сердцем, ни чувствами. Когда-то я была юной, в Уиллоусмире, где меня окружали цветы, птицы и честные, бесхитростные создания лесов и полей, но хватило одного сезона в столице, чтобы сгубить ее, одного сезона ужинов и балов и чтения модных романов. И вот вы написали книгу, а значит, должны кое-что понимать в обязанностях автора, понимать, какая серьезная и даже ужасная ответственность лежит на писателях, какая разрушительная и тлетворная сила кроется в созданных ими книгах, отравляющих разум тех, кто когда-то был чист и здоров. Основная идея вашего романа благородна; из-за этого он по большей части нравится мне, но он не так убедителен, каким мог бы стать. Написан он хорошо, но, когда я его прочла, у меня сложилось впечатление, что сами вы не вполне верите в те идеи, что хотели внушить, и поэтому своих целей вы не достигли.

– Я уверен в вашей правоте, – сказал я, испытывая невероятное унижение. – Книга эта ничтожна, она всего лишь наделала шума в этом сезоне.

– Так или иначе, – продолжала она, и блеск ее глаз выдавал всю силу ее чувств, – вы не очернили свое перо порочностью, столь свойственной нынешним писателям. Я хочу спросить вас, считаете ли вы возможным для девушки читать те книги, что свободно публикуются сейчас; те, что советуют ей глупые друзья из высшего общества, потому что они «ужасно странные», и при этом оставаться неиспорченной и невинной? Книги, что подробно говорят о жизни изгоев? О тайных пороках мужчин? Те, что проповедуют почти что в качестве священного долга «свободную любовь» и всеобщую полигамию? Что бесстыдно вводят в круг добродетельных жен и девушек с чистыми помыслами героиню, открыто ищущую мужчину, какого угодно мужчину, чтобы родить от него ребенка, не опускаясь до замужества? Я читала все эти книги, так чего же от меня можно ждать? Уж точно не невинности! Я ненавижу мужчин, я ненавижу женщин, я ненавижу себя за то, что женщина! Вы удивлены тем, что я восхищаюсь Мэйвис Клэр – лишь из-за того, что книги ее на время вновь возвращают мне чувство собственного достоинства и позволяют увидеть человечество в лучших его проявлениях; благодаря им, пусть даже на час, я вновь чувствую слабую веру в Бога, и мои помыслы становятся свежими и чистыми. Но тем не менее вам не следует видеть во мне невинную юную девушку, Джеффри, из тех, которых воспевают и идеализируют поэты – я нечистое создание, достойный плод распущенности нравов и пошлой литературы нашего времени.

Я молча смотрел на нее, мучимый болью, пораженный, смятенный, словно нечто бесконечно прекрасное и ценное только что рассыпалось в прах у моих ног. Она поднялась и принялась беспокойно расхаживать по комнате, медленно, грациозно, с затаенной яростью, вопреки моей воле и желанию напоминая мне затравленного хищного зверя в заточении.

– Не заблуждайтесь насчет меня, – сказала она, на миг остановившись и смерив меня мрачным взглядом. – Если вы женитесь на мне, вы должны полностью осознать последствия своего выбора. С таким состоянием, как у вас, вы, конечно, можете жениться на любой из тех, кто понравится вам. Я не утверждаю, что вы найдете кого-то лучше, чем я; не думаю, что это возможно среди подобных мне, так как все мы одинаковы – все вымараны одной кистью, все полны исключительно сладострастных и бездуховных взглядов на жизнь и наши обязанности, как столь обожаемые нами героини одобренных обществом романов, которые мы читаем. Где-то в провинции, среди людей среднего достатка, быть может, вы и отыщете действительно хорошую девушку, непорочную, как цветок розы, но вероятно вы найдете ее скучной и глупой, а этого вам не захочется. Мое основное достоинство – то, что я красива; вы это видите, все это видят, и я не собираюсь делать вид, будто не понимаю этого. В моей внешности нет никакого обмана – мои волосы настоящие, мое лицо естественное, моя фигура не прячется под искусным корсетом, и я не крашу ни ресниц, ни бровей. О да! вы можете быть уверены в том, что красота моего тела подлинно натуральна! но за ней не скрывается столь же прекрасная душа. И я хочу, чтобы вы это поняли. Я вспыльчива, завистлива, необузданна, зачастую черства и склонна к болезненной впечатлительности и меланхолии, и я должна признаться, что впитала, будь то сознательно или бессознательно, презрительное отношение к жизни и отсутствие веры в бога, являющиеся главными темами почти всех современных социальных учений.

Она умолкла, и я смотрел на нее со странной смесью обожания и разочарования, как варвар может смотреть на идола, которого все еще любит, больше не веря в его божественность. Хотя все, что она говорила, согласовалось с моими собственными теориями – так на что же мне было жаловаться? В Бога я не верил, так почему же я должен был непоследовательным образом сожалеть о том, что она разделяет мои убеждения? Я невольно цеплялся за старомодную идею религиозной веры как священного женского долга; ни одной причины, способной это подтвердить, я не находил, разве что романтической иллюзии, что за тебя будет молиться достойная женщина, если сам за себя ты молиться не способен. Однако было очевидно, что Сибил была достаточно «прогрессивной», чтобы обойтись без религиозных суеверий; она никогда бы не стала молиться за меня, и, если бы у нас родились дети, она никогда не стала бы учить их нежным мольбам, вознесенным к небу ради меня или нее. Я подавил вздох и хотел было заговорить, когда она приблизилась ко мне, положив руки мне на плечи.

– Вид у вас невеселый, Джеффри, – сказала она куда более спокойным тоном, чем прежде. – Утешьтесь! Еще не поздно передумать!

Наши взгляды встретились; в ее глазах застыл вопрос – глазах прекрасных, сияющих, ясных и чистых, как сам свет.

– Я никогда не передумаю, Сибил, – ответил я ей. – Я люблю вас; я всегда буду любить вас. Но мне бы не хотелось, чтобы вы так безжалостно судили себя – у вас такие странные мысли…

– Вы считаете их странными! – сказала она. – Не стоит! Не в это время «новых женщин»! Благодаря газетам, журналам и декадентским романам я верю в то, что в высшей степени достойна роли жены! – она горько рассмеялась. – Нет ничего, что я не знаю об этой роли в браке, хоть мне еще и нет двадцати. Долгое время меня готовили к тому, что продадут по наивысшей цене, и все глупые мысли о любви – любви поэтов и идеалистов, о которой ребенком я мечтала в Уиллоусмире – все они растаяли, все они умерли. Идеальная любовь мертва, и что еще хуже – вышла из моды. Меня тщательно учили тому, что ничто, кроме денег, не имеет значения, и вряд ли вам стоит удивляться тому, что я говорю о себе как о предмете торговой сделки. Брак для меня и есть сделка, как считает мой отец – ведь вам прекрасно известно, что, как бы ни была сильна ваша любовь ко мне или моя к вам, он никогда не позволил бы мне выйти за вас замуж, если бы вы не были богаты, причем богаче многих. Я хочу, чтобы вы осознали: мне полностью ясна природа заключенной сделки, и я прошу, чтобы вы не ждали священной девичьей любви от женщины со столь извращенными умом и сердцем, как мои!

– Сибил, – сказал я со всей серьезностью, – вы клевещете на себя, я уверен в этом! Вы одна из тех, кто может жить в этом мире, но не быть его частью; ваш разум слишком открыт и чист, чтобы быть порочным, даже если вы соприкасаетесь с чем-то дурным. Я не стану верить ни единому вашему слову, порочащему вашу милую и благородную натуру, и Сибил, позвольте попросить вас не огорчать меня постоянным напоминанием о том, как я богат, или я начну расценивать это как проклятье. Я любил бы вас так же сильно, если бы был беден…

– Любить меня вы бы могли, – перебила она меня с необъяснимой улыбкой, – но не осмелились бы заявить об этом!

Я промолчал. Вдруг она рассмеялась и нежно обвила руками мою шею.

– Ну, полно вам, Джеффри! Я закончила свою речь – будь она навеяна моим ибсенизмом, или еще каким-нибудь «-измом», что на меня повлиял, и нет нужды печалиться об этом. Я сказала вам то, что думаю; я сказала вам правду, что сердцем я не молода и не невинна. Но я не хуже, чем те, что равны мне, так что, возможно, вам стоит примириться с неизбежным. Я соответствую вашим желаниям, разве нет?

– Разве можно так легкомысленно говорить о моей любви к вам, Сибил?! – ответил я с болью в голосе.

– Не берите в голову – это просто моя манера выражаться, – продолжала она. – Я соответствую вашим желаниям, и вы хотите на мне жениться. Что ж, все, о чем я прошу – ступайте к моему отцу и немедленно купите меня! Закройте сделку! И когда вы меня купите… – ну что за трагический вид! – Тут она снова рассмеялась. – Когда вы заплатите проповеднику, заплатите подругам невесты (кулонами с монограммой или брошами), заплатите гостям (свадебным тортом и шампанским), сведете со всеми счеты, даже с тем, кто закроет за нами дверцу свадебного экипажа… Увезете ли вы меня? Далеко-далеко – подальше от этого места, этого дома, где лицо моей матери, словно призрак, смотрит на меня из тьмы; где день и ночь мучают кошмары; где слышатся странные звуки и снятся ужасные сны… – Вдруг она осеклась и спрятала лицо на моей груди.

– О да, Джеффри, увезите меня скорее, как можно скорее! Давайте никогда больше не будем жить в этом ненавистном Лондоне, давайте поселимся в Уиллоусмире, где я могу снова найти отраду минувших дней, счастливых дней моего прошлого!

Взволнованный трогательной проникновенностью ее слов, я прижал ее к сердцу, чувствуя, что она не вполне отвечает за те странные слова, что, очевидно, сказала, будучи встревоженной и взволнованной.

– Все будет так, как вы пожелаете, моя дорогая, – заверил я. – Чем скорее вы станете моей, тем лучше! Сейчас конец марта – будете ли готовы сыграть свадьбу в июне?

– Да! – ответила она, все еще пряча лицо.

– Отныне, Сибил, – продолжал я, – запомните – больше никаких разговоров о деньгах и сделке. Скажите мне то, что еще не сказали – что любите меня, и полюбили бы меня, даже если бы я был беден.

Она смотрела мне прямо в глаза, решительно и бестрепетно.

– Я не могу сказать этого. Я уже говорила вам, что не верю в любовь, и, если бы вы были бедны, я не стала бы вашей женой. В этом нет смысла!

– Вы так откровенны, Сибил.

– Лучше быть откровенной, разве нет? – Она вынула цветок из букетика на груди и вставила его в петлицу моего пальто. – Джеффри, что хорошего в притворстве? Вы бы не хотели быть бедным, и я тоже не хотела бы этого. Я не понимаю смысла слова «любить» – иногда, читая какой-нибудь из романов Мэйвис Клэр, я верю в то, что любовь может существовать, но стоит мне закрыть книгу, как вера тут же исчезает. Так что не просите меня о том, чего я не могу дать. Я хочу стать вашей женой, и я буду этому рада; вот и все, чего вы можете ждать от меня.

– Все! – воскликнул я, и в крови моей, когда я заключил ее в объятия и страстно поцеловал, внезапно смешались любовь и гнев. – Все! Вы, бесстрастный ледяной цветок! Нет, это не все! Вы растаете от моих прикосновений и узнаете, что такое любовь – не думайте, что вам удастся избежать ее влияния, мое дорогое, глупое, прекрасное дитя! Ваша страсть спит – она должна пробудиться!

– Ради вас? – спросила она, склонив голову мне на плечо и глядя на меня своими мечтательными, сияющими, чудесными глазами.

– Ради меня!

Она рассмеялась.

– О, прикажите мне полюбить, и я полюблю! – чуть слышно проговорила она.

– Вы полюбите, вы должны, обязательно! – пылко воскликнул я. – Я научу вас искусству любви!

– Нелегко овладеть этим искусством! – ответила она. – Боюсь, на это уйдет целая жизнь, даже с таким учителем, как вы.

И когда я поцеловал ее вновь и пожелал ей спокойной ночи, в ее взгляде все еще теплилась улыбка, придавая ему колдовское очарование.

– Вы сообщите новости князю Риманезу?

– Если вы хотите.

– Конечно, хочу! Скажите ему немедля. Я хочу, чтобы он узнал об этом.

Я спустился по лестнице, она смотрела на меня, склонившись над балюстрадой.

– Спокойной ночи, Джеффри! – тихо сказала она.

– Спокойной ночи, Сибил!

– Обязательно сообщите князю Риманезу!

Ее белая фигура исчезла, а я покинул дом в смятенных чувствах, раздираемый гордостью, исступленным восторгом и болью – будущий муж графской дочери, влюбленный в женщину, объявившую, что не способна ни любить, ни верить.

XVIII

С тех пор минуло всего три года, и оглядываясь назад, я отчетливо помню странное выражение лица Лучо, когда я сообщил ему, что Сибил Элтон приняла мое предложение. Вдруг он улыбнулся, и глаза его зажглись невиданным прежде светом – они зловеще сверкали, будто отражая тщательно скрываемый гнев и презрение. Пока я говорил, он, к моей досаде, все играл со своей жуткой любимицей, с насекомым-мумией – и я был немало обеспокоен отвратительным упорством, с которым это создание, напоминая летучую мышь, цеплялось за его руку.

– Все женщины одинаковы, – сказал он, громко рассмеявшись, едва услышал от меня новости. – Мало кому из них хватит нравственных сил, чтобы противиться искушению выйти замуж за богача.

Его слова раздражали меня.

– Едва ли справедливо с вашей стороны считать деньги мерой всего сущего, – сказал я; затем, немного помолчав, продолжил, хотя знал, что говорю ложь: – Она… Сибил любит меня таким, какой я есть.

Его глаза сверкнули, словно молния.

– А! Так вот куда ветер дует. Что ж, мой дорогой Джеффри, от всего сердца поздравляю вас. Добиться расположения одной из самых гордых девушек Англии, полностью покорить ее сердце, будучи уверенным, что она выйдет замуж за вас, даже если у вас нет ни гроша за душой – это настоящая победа! И одна из тех, которыми можно гордиться. Снова и снова я поздравляю вас!

Подбросив ужасное создание, называемое им «сильфидой» в воздух, пока оно, гудя, медленно описывало круги по комнате, он горячо пожал мою руку, все еще улыбаясь. А я, инстинктивно чувствуя, что он, как и я, знает всю правду, что будь я бедным писателем, не имеющим ничего, кроме средств, заработанных своим умом, Сибил Элтон даже не взглянула бы на меня, не говоря уже о согласии на замужество – я промолчал, чтобы не выдать истинного положения дел.

– Видите ли, – продолжал он весело и беззаботно, – я не думал, что романтика минувших дней способна украсить собой нрав столь бесчувственной особы, как ваша прелестная невеста. Любить лишь ради самой любви – добродетель старомодная. Я полагал, что леди Сибил женщина современная, отдающая себе отчет в занимаемом ею положении, и необходимости всеми силами его отстаивать, и всем этим милым поэтическим пасторальным сантиментам пастушек и идеальных красавиц нет места в ее сердце. Видимо, я ошибался; в кои-то веки я ошибался насчет прекрасного пола!

С этими словами он протянул руку своей «сильфиде», что направлялась к нему, и та немедленно устроилась на отдых на привычном месте.

– Друг мой, уверяю вас, если вам удалось завоевать истинную любовь истинной женщины, вы получили богатство, несравнимое с вашими миллионами; богатство, на которое никто не способен смотреть свысока.

Его тон смягчился, взгляд стал мечтательным и не столь презрительным, и я удивился увиденному.

– Но Лучо, я считал, что вы ненавидите женщин!

– Так и есть! – быстро ответил он. – Но не забывайте, почему я их ненавижу! Потому, что у них есть все мыслимые возможности для того, чтобы творить добро, но большинство из них сознательно пользуется ими, чтобы творить зло. Мужчины в исключительной степени поддаются женскому влиянию, хоть мало кто из них готов признаться в этом – с помощью женщин они возносятся в рай или низвергаются в ад. Последнее, разумеется, случается куда как чаще и почти повсеместно.

Он нахмурился; благородные линии рта стали резкими, упрямыми. С минуту я смотрел на него, затем сказал как бы невзначай:

– Не могли бы вы убрать вашу ужасную «сильфиду»? Я не могу смотреть на вас вместе!

– О, моя бедная египетская принцесса! – воскликнул он, усмехаясь. – Почему вы так жестоки с ней, Джеффри? Если бы вы жили в ее времена, то, может быть, стали бы одним из ее любовников! Без сомнений, она была очаровательной… и я по-прежнему нахожу ее очаровательной! Однако чтобы угодить вам…

И он поместил насекомое в его хрустальное вместилище, которое отнес на другой конец комнаты. Затем, медленно возвращаясь ко мне, он сказал:

– Кто знает, как сильфида страдала, будучи женщиной, Джеффри! Быть может, она вышла замуж за богача, ненавистного ей! В любом случае, я считаю, что в своем нынешнем виде она куда счастливее.

– Не нахожу ничего занятного в столь омерзительных фантазиях, – отрезал я. – Просто я точно знаю, что она или оно вызывает у меня крайнее отвращение.

– Что ж, некоторые из переселенных душ действительно вызывают отвращение, – хладнокровно объявил он. – Когда их лишают привычной двуногой оболочки из плоти, неумолимые законы природы творят с ними невероятное!

– Что за вздор вы несете, Лучо?! – нетерпеливо перебил его я. – Откуда вам знать об этом?

Внезапно лицо его омрачилось, став бледным и непроницаемым.

– Неужто вы забыли, – сказал он, чеканя каждое слово, – что ваш друг, Джон Кэррингтон, в своем рекомендательном письме, что я принес вам, говорил вам, что познания мои во всем, что касается наук, неограниченны? Вам не приходилось испытывать меня в научных вопросах, и все же вы спрашиваете: откуда мне знать? Отвечу, что я знаю… о том, о чем вы совершенно не имеете представления. Не кичитесь своими интеллектуальными способностями, друг мой, в противном случае я докажу их ничтожность! В противном случае я продемонстрирую, вопреки всевозможным отрадным сомнениям, что частицы, атомы того, что вы зовете смертью, лишь зародыши новой той жизни, что вам придется прожить, хотите вы этого или нет!

Несколько пристыженный его словами, но более всего – тем, как они были сказаны, я пробормотал:

– Простите меня! разумеется, слова мои были опрометчивы… Но мои теории…

– Прекрасно мне известны! – И он захохотал, тотчас вернув себе прежний облик. – «У каждого своя теория» – таков насущный девиз! Каждое маленькое двуногое говорит вам, что у него «своя идея» Бога, а также «своя идея» Дьявола. Это весьма забавно! Но вернемся к теме любви. Я чувствую, что не поздравил вас так, как вы того заслуживаете – ведь судьба, несомненно, благоволит вам. Из всей массы женщин, кишащей тщеславием и ветреностью, вам удалось заполучить уникальный экземпляр красоты, истинности и чистоты – женщину, вопреки своекорыстию и суетной выгоде, согласную стать вашей женой, с вашими пятью миллионами, исключительно из любви к вам! Какое прекрасное стихотворение можно было бы написать о столь невинной деве! Вы один из счастливейших мужчин на земле; фактически вам больше нечего желать.

Я не стал возражать, хотя мысленно понимал, что обстоятельства моей помолвки оставляют желать лучшего. Я, глумившийся над верой в Бога, желал, чтобы моя будущая жена обладала ей. Я, насмехавшийся над сентиментальностью, хотел, чтобы она хоть как-то проявлялась в женщине, чьей красоты желал. Однако я целенаправленно подавлял все предостережения собственной совести, принимая все, что нес мне каждый новый день моей праздной и бесполезной жизни, не заботясь о будущих последствиях.

Скоро в газетах появились новости о том, что «вскоре назначена свадьба Сибил, единственной дочери лорда Элтона, и Джеффри Темпеста, знаменитого миллионера». Заметьте, не «знаменитого писателя!», хотя я все еще оставался громкой сенсацией. Морджсон, мой издатель, ничем не мог утешить меня, надеющегося завоевать и удержать славу. Было объявлено о десятом издании моей книги, но на самом деле нам удалось продать не больше двух тысяч экземпляров, включая однотомное издание, спешно выпущенное на рынок. А продажи романа, который я безжалостно и ядовито оболгал – «Противоречий» Мэйвис Клэр – перевалили за тридцать тысяч! Я не без злобы заявил об этом Морджсону, которого положительным образом расстроили мои жалобы.

– Боже правый, мистер Темпест, вы не единственный писатель, из которого в прессе сделали сенсацию и чьи книги, несмотря на это, не продаются! – воскликнул он. – Читательские капризы непредсказуемы, и ни один, даже самый осторожный издатель не может все проконтролировать и просчитать. Мисс Клэр – болезненная тема для многих авторов помимо вас, она всегда имеет успех, и с этим ничего не поделать. Сочувствую вам всем сердцем, но винить меня не в чем. В любом случае все критики на вашей стороне – они почти единогласно превозносили вас. К слову, «Противоречия» Мэйвис Клэр, хоть я и считаю эту книгу великолепной и впечатляющей, буквально разносили в пух и прах при каждом упоминании – и все же читают ее, а не вас. Моей вины здесь нет. Видите ли, люди теперь получают основное общее образование, и боюсь, что они начинают питать недоверие к критике, предпочитая формировать собственное мнение; если это и в самом деле так, конечно, это ужасно, ведь самый тщательно спланированный заговор окажется бессильным. Все, что можно было сделать для вас, мистер Темпест, было сделано – уверен, что не меньше вашего сожалею о том, что результат не совпал с вашими ожиданиями и желаниями. Многие писатели не так обеспокоены одобрением читателей; аплодисментов просвещенной журналистики, тех, что достались вам, им более чем достаточно.

Я горько усмехнулся. «Аплодисменты просвещенной журналистики!» А я-то считал, что понимаю, каким образом достаются подобные аплодисменты. Я уже почти ненавидел свои миллионы – золотой мусор, что позволял мне заручиться лишь неискренней лестью моих ненадежных друзей, но не позволял достичь славы – той славы, что иногда на пороге смерти достается голодному, всеми покинутому гению, в один миг покоряющему весь мир. Однажды в порыве разочарования и обиды я сказал Лучо:

– Вы не сдержали всех своих обещаний, мой друг! Вы обещали дать мне славу!

Он с любопытством смотрел на меня.

– Обещал? Что ж, разве вы не знамениты?

– Нет, я всего лишь известен, – бросил я в ответ.

Он улыбнулся.

– Слово «слава», мой дорогой Джеффри, по своему происхождению восходит к слову «дыхание» – дыхание народной лести. Ее вы и получили – благодаря своему богатству.

– Но не моему труду!

– Вам возносят хвалу критики!

– И чего это стоит?

– Всего! – ответил он, улыбаясь. – По мнению критиков!

Я промолчал.

– Вы говорите о труде, – продолжил он. – Я не могу в достаточной степени выразить его сущность, поскольку и природа, и мерило его божественны. В любом труде следует обратить внимание на две вещи: во-первых, на то, ради чего он выполняется; во-вторых, на то, как он выполняется. Всякому труду надлежит иметь благородное и бескорыстное предназначение – без этого он гибнет и не считается трудом – во всяком случае, вечными незримыми судиями. Если это настоящий труд, искренний и благородный во всех смыслах, он сам влечет за собой награду, и с небес нисходят готовые лавры – ни одна земная власть не в силах их даровать. Этой славы дать вам я не могу… но я обеспечил вам ее весьма приличную имитацию.

Я был вынужден неохотно согласиться, хоть и не без мрачности; после чего увидел, что это до некоторой степени развеселило его. Не желая оскорбить его, я более ничего не стал говорить на тему, столь мучившую меня, и провел множество бессонных ночей, пытаясь написать новый роман – что-то необычное и вызывающее, способное заставить публику присвоить мне более возвышенный статус, чем тот, что давало мне мое огромное состояние. Но способность творить, должно быть, умерла во мне – я был подавлен чувством собственного бессилия и безуспешности; смутные мысли в моей голове не желали находить выражение в словах, и мной овладела столь нездоровая тяга к излишне резкой критике, что после унизительного, раздражающего анализа каждой написанной страницы я разрывал ее, едва закончив писать, чем практически довел себя до исступления.

В начале апреля я впервые посетил Уиллоусмир, получив известие от главы фирмы по отделке и меблировке, гласившее, что их работа близится к завершению и они будут рады моему инспекционному визиту. В назначенный день я отправился туда вместе с Лучо, и пока поезд мчал сквозь зеленый, приветливый ландшафт, увозя нас от дыма, грязи и шума мятежного Вавилона современности, я ощущал все нарастающее чувство покоя и удовлетворения. Первый же взгляд на поместье, которое я так необдуманно приобрел, даже не побывав там, наполнил меня изумлением и восторгом. Старинный особняк был прекрасным образцом английской архитектуры и навевал мысли о домашнем уюте. Его красные стены и живописные фронтоны были увиты плющом и жасмином; вдали, за роскошными лесистыми угодьями серебрился Эйвон, словно лента с бантами влюбленных; распускались деревья и кустарники, полные весенней свежести и красоты. Вся местность вокруг была неописуемо светлой и умиротворяющей, и вдруг я почувствовал, словно тяжкая ноша спала с моих плеч, и я мог вольно дышать, наслаждаясь свободой. Я прошелся по комнатам моего будущего дома, восхищаясь тем, с каким искусством и вкусом обставлено и украшено все вокруг, до мельчайших деталей – как все элегантно, комфортно и удобно. «Здесь родилась моя Сибил, – подумал я с нежностью влюбленного, – здесь, среди милых сердцу окрестностей ее детства, она станет моей женой, и мы будем счастливы – да, мы должны стать счастливыми, несмотря на бессмысленные и бессердечные социальные догмы современного мира». В просторной, радующей глаз гостиной я остановился у окна, чтобы насладиться чарующими видами сада и лесов – и я чувствовал, как меня переполняет благодарность и приязнь к моему другу, любезности которого я был обязан этими прекрасными владениями. Я обернулся и крепко сжал его руку.

– Все это ваша заслуга, Лучо! Смогу ли я должным образом отблагодарить вас? Без вас я вряд ли бы когда-нибудь встретил Сибил; я не услышал бы ни о ней, ни о Уиллоусмире, и я не был бы счастлив так, как сегодня!

– А, так значит, вы счастливы? – спросил он, едва заметно улыбаясь. – А мне показалось, что нет!

– Что ж… я не так счастлив, как ожидалось, – признался я. – Что-то во внезапно обретенном богатстве тянет меня вниз, а не возносит вверх, и это странно…

– И вовсе не странно, – прервал меня он, – напротив, это вполне естественно. Как правило, богатые люди несчастнее всех прочих.

– Так значит, вы несчастны? – с улыбкой спросил я его.

Ответом мне был его мрачный, полный печали взгляд.

– Разве вы так слепы, что неспособны заметить это? – сказал он, и в голосе его звучала глубокая тоска. – Разве вы можете считать меня счастливым? Разве моя улыбка, моя отвратительная улыбка, подобно маске скрывающая страдания людей от безжалостных взглядов их бесчувственных ближних, способна убедить вас в том, что я лишен всяческих забот? Я никогда не говорил вам, сколь велики мои богатства; а если бы сказал, вы бы немало удивились, хотя сейчас вряд ли бы вы стали мне завидовать, учитывая то, как ваши жалкие пять миллионов сказались на вашем рассудке. Но я… я бы мог скупать королевства, и не стать беднее; я мог бы возводить на престол королей и низвергать их, и не стать мудрее; я мог бы сокрушать государства под железной пятой финансовых махинаций, я мог бы владеть всем миром – и все же для меня он был бы не ценнее, чем сейчас – а стоит он не более пылинки, что кружится в бесконечности, или мыльного пузыря, что лопнул на ветру!

Брови его нахмурились, на лице читались гордость, презрение и тоска.

– В вас есть что-то загадочное, Лучо, – сказал я ему, – какая-то тоска или потеря, которую не в состоянии восполнить ваше богатство, и это делает вас столь странным. Возможно, однажды вы откроетесь мне…

Он громко рассмеялся – почти неистово – и его тяжелая рука опустилась мне на плечо.

– Однажды – да! Я поведаю вам свою историю. И вы, будучи столь яро безразличным к вопросам веры, «послужите больному разуму» и «с корнем вырвете саму память о тоске»! Какой экспрессивностью обладал Шекспир, этот некоронованный, но истинный король Англии! Вырвать с корнем не тоску, но саму память о ней! Сколько мудрости в этой, казалось бы, простой строке – несомненно, поэт знал о самом ужасающем факте во всей Вселенной или догадывался о нем…

– И о чем же?

– О вечной осознанности воспоминаний. Бог не может ничего забыть, и, как следствие – его созданиям этого не дозволено!

Я воздержался от ответа, но должно быть, мысли мои отразились на моем лице, так как на губах его заиграла столь знакомая мне циничная улыбка.

– Я испытываю ваше терпение, не так ли? – вновь рассмеялся он. – Когда я упоминаю о Боге, существование которого некоторые ученые признают лишь в качестве слепой, безразличной природной силы, создающей атомы, – вам становится скучно! Я сразу замечаю это. Прошу меня простить! Давайте продолжим нашу прогулку по этому очаровательному имению. Вам будет нелегко угодить, если здесь вы будете не на вершине счастья – с красавицей женой и кучей денег вы вполне можете забыть о славе.

– И все же я могу достичь ее! – воскликнул я с надеждой. – Здесь я могу написать что-нибудь стоящее.

– Хорошо! В ваших мыслях слышится трепет божественных крыл! Пусть Аполлон даст им сил для полета! А теперь отобедаем; после этого у нас найдется время для прогулки.

В столовой я обнаружил элегантно накрытый стол, что весьма удивило меня, поскольку я совершенно забыл об обеде и не отдавал никаких распоряжений. Но, как оказалось, о нем не забыл Лучо, отправивший телеграмму ретивым рестораторам в Лимингтон, в результате чего нас ожидало изысканное и роскошное пиршество, достойное двух эпикурейцев.

– Я хотел бы попросить вас оказать мне одну услугу, Джеффри, – сказал Лучо за обедом. – До свадьбы вы вряд ли станете здесь жить, поскольку у вас слишком много дел в городе. Вы упоминали о том, что хотите устроить здесь грандиозную вечеринку – на вашем месте я бы не стал этого делать; это не стоит вашего времени и усилий. Вам придется нанимать целый штат прислуги, и когда вы отправитесь в свадебное путешествие, все они будут предоставлены сами себе. Вот что я предлагаю: устройте здесь празднество в мае, в честь вашей помолвки с леди Сибил, и позвольте мне быть распорядителем!

В тот миг я бы согласился на что угодно, к тому же идея казалась мне превосходной. Я объявил об этом Риманезу, и тот немедля подхватил:

– Вы, конечно же, понимаете, что, если я берусь за дело, я исполняю все самым тщательным образом и не терплю вмешательства в свои планы. Так вот, ваша свадьба послужит сигналом к нашему расставанию – по крайней мере временному – и я бы желал в знак нашей дружбы организовать великолепное торжество; если вы предоставите это мне, я гарантирую, что празднество будет таким, какого Англия еще не видывала. И я буду весьма доволен, если вы дадите свое согласие.

– Мой дорогой друг, – ответил я, – конечно, я с радостью соглашусь! Я даю вам полный карт-бланш – делайте все, что вам угодно, и как сочтете нужным! С вашей стороны это весьма любезно и сердечно! Но когда же мы устроим эту сенсацию?

– Вы женитесь в июне?

– Да, на второй неделе месяца.

– Очень хорошо. Празднество мы устроим двадцать второго мая, чтобы у общества было время прийти в себя после его великолепия и подготовиться к еще более великолепной свадьбе. А теперь говорить об этом больше нет нужды – все решено, и все полномочия переданы мне. До поезда у нас остается три-четыре часа – не прогуляться ли нам по вашим владениям?

Я охотно согласился, будучи в прекрасном настроении и хорошем расположении духа. Уиллоусмир, с его мирным очарованием, казалось, очистил мой разум от тлетворных веяний; благословенная тишь лесов и холмов, после суеты и гама городской жизни, умиротворяла и ободряла меня, и я шагал подле моего друга с легким сердцем и улыбкой на лице – счастливый, почти что уверовавший в голубое небо, если не в Бога, что мог скрываться за ним. Мы шли сквозь красивый сад, что теперь принадлежал мне; затем через парк, по очаровательной узкой дорожке – истинно уорвикширской, где среди травы виднелась яркая золотая россыпь чистотела, меж лютиков и клевера вздымались белые цветы астр, а распускающиеся почки боярышника были похожи на снежинки в блестящей зелени листвы. Щебетал певчий дрозд; едва ли не из-под самых наших ног выпорхнул жаворонок, радостной песней сопровождая свой стремительный полет; сквозь дырку в изгороди с веселым любопытством на нас уставилась зарянка. Внезапно Лучо остановился, тронув меня за плечо; в его глазах были печаль и тоска, которых я никогда не мог понять.

– Слушайте, Джеффри! Слушайте, как молчит земля, пока поет жаворонок! Случалось ли вам когда-либо наблюдать, как природа замирает в ожидании божественных звуков?

Я ничего не ответил – тишина, что царила вокруг, была поистине впечатляющей. Дрозд умолк, и лишь чистый голос жаворонка где-то над головой сладкозвучным эхом слышался нам, стоявшим на безмолвной тропинке.

– В церковническом рае, – мечтательно продолжал Лучо, – нет птиц. Есть лишь кичливые человеческие души, вопящие «Аллилуйя»! Нет ни цветов, ни деревьев – есть лишь «золотые улицы». Какое ничтожное, варварское представление! Как будто мир, где обитает Бог, не содержит в себе чудес, благодатей и красот всех иных миров! Даже эта маленькая планета красивее, чем церковный рай – она прекрасна сама по себе, а человек – нет. Я протестую… я всегда протестовал против создания человека!

Я рассмеялся.

– Значит, вы протестуете против собственного существования!

Задумчивый взгляд его черных глаз совершенно омрачился.

– Когда ревет море и в ярости бьется о берег, оно жаждет заполучить свою жертву – человечество! Оно стремится омыть прекрасную землю от жалких насекомых, что тревожат ее покой! Оно топит этих вредоносных созданий, когда только может, при помощи сочувствующего ему товарища, ветра! Когда спустя секунду после того, как сверкнет молния, звучит удар грома, разве не кажется вам, что даже облака вступили в священную войну? Войну против единственной ошибки Бога – созданного им человечества, в попытке стереть его с лица вселенной, как стирают неудачную строку из безупречного в остальном стихотворения! К примеру, вы и я – единственные, кто сегодня вносит диссонанс в гармонию этого леса. Мы не особенно благодарны за то, что живем – и уж точно, мы недовольны жизнью; в нас нет невинности птицы или цветка. Вы возразите, что у нас куда больше знаний – но как мы можем быть в этом уверены? Мудрость наша происходит от дьявола, согласно легенде о древе познания, чей плод наделил человека понятием добра и зла, и все еще склоняет его ко злу чаще, чем к добру, и кроме того, наделяет его немалым высокомерием, так как он имеет представление о том, что в загробной жизни станет бессмертным, подобно Богу – о великие небеса! Какая невероятно грандиозная судьба уготована бесполезной частице праха – ему, дефективному элементу бытия!

– Что ж, я не разделяю идей бессмертия, – отозвался я. – Я уже часто говорил вам об этом. Мне достаточно и этой жизни, и я не хочу и не жду иной.

– Да, но если бы существовала иная! – сказал неотрывно смотревший на меня Лучо. – И если бы… ваше мнение о ней никого не интересовало и вас просто швырнули вверх тормашками в состояние ужасного осознания, в котором вам вряд ли бы захотелось оказаться…

– Ах, полно, – нетерпеливо перебил я его, – достаточно теорий, я счастлив здесь и сейчас! Сердце мое так же легко, как у птицы, что поет в небе; я в отличнейшем расположении духа и не мог бы помянуть недобрым словом даже своего злейшего врага.

Он улыбнулся.

– Значит, вот каково ваше настроение? – и с этими словами взял меня за руку. – Значит, нет лучшей возможности показать вам вот этот милый маленький уголок – и пройдя несколько ярдов, он проворно свернул, ведя меня по узкой тропинке, ответвлявшейся от дорожки, и мы предстали перед уютным старинным коттеджем, почти полностью скрытым за юной весенней зеленью, с невысокой изгородью, заросшей боярышником и шиповником.

– Держите себя в руках, Джеффри, и сохраняйте спокойствие и безмятежность – здесь живет женщина, чье имя и слава вам так ненавистны – Мэйвис Клэр!

XIX

Кровь бросилась мне в лицо, и я застыл, как вкопанный.

– Вернемся обратно, – сказал я.

– Почему?

– Потому, что я не знаю и не желаю знать мисс Клэр. Я ненавижу женщин-литераторов; это почти всегда существа, лишенные женственности.

– Полагаю, вы говорите о женщинах нового времени, но вы им льстите – у них не было женственности, и нечего было терять. Вырожденческие создания, изображающие своих вымышленных героинь погрязшими в порочности, свободно пишущие о том, что мужчина постеснялся бы сказать, есть противные природе бесполые гибриды. Мэйвис Клэр – не одна из них, это старомодная девушка. Мадемуазель Дерино, танцовщица – лишена женственности, но вы были не против; вместо этого, как я понимаю, вы весьма оценили ее таланты, потратив на нее изрядную сумму денег.

– Сравнивать их несправедливо, – с жаром возразил я ему. – С мадемуазель Дерино я приятно проводил время.

– И она не соперничала с вами в искусстве! – подхватил Лучо с несколько зловещей улыбкой. – Ясно! Все же, в вопросе о том, что касается отсутствия женственности, мнение мое таково: женщину, проявляющую силу своего интеллекта, стоит уважать больше, чем ту, что использует силу своих ножек. Но мужчины всегда предпочитают ножки – так же как дьявола предпочитают Богу. Так или иначе, я полагаю, что раз уж мы располагаем свободным временем, то могли бы и навестить этого гения.

– Гения! – презрительно повторил я.

– Тогда женщину-пустышку! – предложил он со смехом. – Пойдемте, навестим эту женщину-пустышку. Без сомнения, она столь же увлекательна, как мадемуазель Дерино, по-своему. Я позвоню в колокольчик и спрошу, дома ли она.

Он направился к увитому вьюнком крыльцу; я же не двинулся с места, нахмурившись, сгорая от стыда, не собираясь идти вслед за ним, если его пригласят в дом. Вдруг послышался взрыв веселого, мелодичного смеха, и звонкий голос воскликнул:

– О, Трикси! Плохой мальчик! Немедленно отнеси это обратно и извинись!

Лучо посмотрел в щель в заборе и поманил меня за собой энергичным жестом.

– Вот она! – шепнул он мне. – Вот та унылая, постная, невоспитанная старая педантка там, на лужайке; Боже! Она способна вселить ужас в сердце любого мужчины… и миллионера!

Взглянув туда, куда он указывал, я не увидел никого, кроме светловолосой девушки в белом платье, сидевшей в низком плетеном кресле с крошечным той-терьером на коленях. Терьер ревностно охранял большую квадратную собачью галету размером почти с него самого; чуть поодаль сидел бесподобный грубошерстный сенбернар, виляя хвостом, с видом полного благодушия и удовольствия. Все было ясно с первого взгляда – собачка отняла у своего огромного товарища галету и принесла ее хозяйке, и все присутствующие оценили эту собачью шалость. Вглядываясь в них, я не мог поверить, что женщина передо мной и есть Мэйвис Клэр. Ее головка воистину была создана не для бессмертного лавра, но скорее для венка из сладостных, бренных роз, сплетенного рукой влюбленного. Ни одно из хрупких, женственных созданий, подобных тому, что я видел перед собой, не было способно создать столь интеллектуальный и захватывающий роман, как «Противоречия» – книгу, что втайне поражала и восхищала меня, и успех которой я, не раскрывая своего имени, стремился сокрушить. Автора подобной книги я представлял себе более или менее крепко сложенным, с резкими чертами и внушительным обликом. А эта бабочка, играющая со своей собачкой, совершенно не походила на педантку, о чем я и сообщил Лучо.

– Это не может быть мисс Клэр. Скорее гостья или ее секретарша. Писательница должна в корне отличаться от этой праздной юной персоны в белом платье, очевидно, по парижской моде, которой, кажется, нечем заняться, кроме как развлекать себя.

– Трикси! – вновь прозвучал ее ясный голос. – Отдай галету и извинись!

С комичным видом, вынужденный подчиниться обстоятельствам, Трикси схватил большую галету и, осторожно сжав ее зубами, спрыгнул с колен хозяйки и поспешно протрусил к сенбернару, все еще вилявшему хвостом и улыбавшемуся, как только могут улыбаться собаки. Затем вернул украденное, пронзительно тявкнув три раза, словно хотел сказать: «Вот! Забирай!» Сенбернар величественно поднялся и обнюхал сперва галету, затем своего маленького друга, будто сомневался, где терьер, а где галета; после улегся снова, с удовольствием принявшись за еду; тем временем Трикси с радостным лаем исполнял нечто вроде военного танца, весело носясь вокруг. Собачья комедия все еще продолжалась, когда Лучо покинул свой наблюдательный пункт у забора и, подойдя к калитке, позвонил в колокольчик. Ему открыла опрятная горничная.

– Дома ли мисс Клэр? – спросил он ее.

– Да, сэр. Но я не уверена в том, что она вас примет, если вам не назначено, – ответила горничная.

– Нас не приглашали, – сказал Лучо, – но если вы возьмете наши визитные карточки… – тут он повернулся ко мне, – Джеффри, дайте вашу!

Я подчинился, хоть и несколько неохотно.

– Если вы передадите мисс Клэр наши визитные карточки, – продолжил он, – возможно, она проявит любезность и примет нас. Если нет, что ж – тем хуже для нас.

Он говорил так тихо и так заискивающе, что я сразу увидел, как он расположил к себе служанку.

– Пожалуйста, входите, сэр, – и она улыбаясь впустила нас. Он незамедлительно подчинился, а я, что еще минуту назад решил не входить, невольно последовал за ним под арку из молодых листьев и бутонов жасмина в коттедж «Лилия», который однажды, хоть тогда я и не подозревал об этом, станет единственным желанным для меня прибежищем покоя и умиротворения – но недостижимым.

Дом был куда больше, чем казался снаружи; холл был прямоугольным, с высоким потолком, стены обшиты изящными резными панелями из дуба, а гостиная, куда нас провели, была одной из самых колоритных и красивых, что мне когда-либо доводилось видеть. Повсюду были цветы, книги, редкие фарфоровые вещицы – элегантные, явно подобранные женщиной с безупречным вкусом; на приставных столиках и рояле стояли автопортреты многих европейских знаменитостей с их автографами. Лучо прошелся по комнате, негромко комментируя увиденное.

– Вот самодержец всея Руси, – сказал он, остановившись у искусного портрета царя. – Подписан рукой его величества. Интересно, чем же эта женщина-пустышка заслужила подобную честь? А вот – какой странный контраст! – растрепанный Падеревский, и рядом неувядающая Патти; вот ее величество, королева Италии, а вот и его королевское высочество, принц Уэльский – и все подписаны их автографами[13]. Ей-богу, мисс Клэр привлекла внимание стольких знаменитостей без помощи денег! Интересно, Джеффри, как ей это удалось? – И его глаза зловеще сверкнули. – Быть может, все-таки дело в ее гениальности? Взгляните на эти лилии! – тут он указал на огромный букет, стоявший у окна. – Разве они не прекраснее, чем мужчины и женщины? Безгласные – и все же столь красноречиво чистые! Неудивительно, что художники выбирают только их для украшения ангелов.

С этими словами распахнулась дверь, и в гостиную вошла девушка, виденная нами на лужайке; на ее руке покоился той-терьер. Была ли это Мэйвис Клэр? Или может быть, ее послали сообщить, что писательница не сможет принять нас? Я изумленно смотрел на нее, не говоря ни слова, одолеваемый сомнениями – Лучо шагнул вперед, и в его облике сквозили новые, непонятные мне кротость и интерес.

– Мы должны извиниться за вторжение, мисс Клэр, – сказал он ей. – Но случайно проходя мимо вашего дома, мы не сумели удержаться от попытки увидать вас. Меня зовут… Риманез. – На долю секунды он странным образом замялся, но затем продолжил: – А это мой друг, мистер Джеффри Темпест, писатель…

Девушка с кроткой улыбкой взглянула на меня и почтительно склонила голову.

– Осмелюсь предположить, что вам уже известно о том, что он стал владельцем имения Уиллоусмир-Корт. Вы станете соседями и, надеюсь, друзьями. В любом случае, если мы нарушили этикет, явившись к вам без предварительного приглашения, постарайтесь простить нас! Весьма трудно – а для меня совершенно невозможно – пройти мимо дома знаменитости, не отдав дань почтения обитающему в нем гению.

Мэйвис Клэр – то действительно была Мэйвис Клэр – кажется, не впечатлилась адресованным ей комплиментом.

– Добро пожаловать, – бесхитростно сказала она, грациозно приблизившись к нам и протянув каждому из нас руку. – Я уже давно привыкла к случайным визитам. Но я знаю, как известен мистер Темпест. Присаживайтесь!

Она указала нам на кресла в углу, у окна, украшенного лилиями, и позвонила в колокольчик. Явилась горничная.

– Чай, Джэнет.

Отдав это распоряжение, она уселась рядом с нами, все еще держа своего терьера, как маленький шелковый шар. Я попытался что-то сказать, но никак не мог найти подходящих слов – меня терзали угрызения совести и стыд. Она была столь кротким, грациозным созданием, столь хрупкой, утонченной, непринужденной в своей простоте, что, вспоминая о разгромной рецензии на ее книгу, я чувствовал себя последним скотом, кинувшим камень в ребенка. И вместе с тем – все же я ненавидел ее гениальность, силу и страсть этого загадочного дара, что, проявляясь где бы то ни было, приковывает к себе все внимание мира – недоступного мне дара, которым обладала она. Раздираемый противоречивыми чувствами, я отрешенно смотрел на старый тенистый сад, слыша, как Лучо говорит о каких-то пустячных событиях в обществе и литературе и время от времени – ее звонкий смех, звучавший, словно крошечные колокольчики. Вскоре я скорее почувствовал, а не увидел, как она неотрывно смотрит на меня, и я встретил взгляд ее глаз – бездонных голубых глаз, ясных и печальных.

– Вы в первый раз посетили Уиллоусмир-Корт? – спросила она.

– Да, – ответил я, стараясь звучать непринужденно. – Я купил его по совету моего друга, князя, хотя ни разу там не бывал.

– Об этом я слышала, – сказала она, все еще пристально изучая меня. – Довольны ли вы покупкой?

– Более чем – я просто счастлив. Оно превзошло самые смелые из моих ожиданий.

– Мистер Темпест собирается жениться на дочери бывшего владельца Уиллоусмира, – вставил Лучо. – Вы, без сомнения, читали об этом в газетах?

– Да, – ответила она, едва заметно улыбнувшись. – Читала, и считаю, что мистера Темпеста можно искренне поздравить. Леди Сибил невероятно мила – я помню ее прелестной девочкой, когда сама была ребенком. Я ни разу не говорила с ней, но часто видела ее. Должно быть, ее весьма прельщает перспектива вернуться в качестве невесты в свой старый дом, который она так любила.

Вошла горничная с чаем, и мисс Клэр, отпустив свою крошечную собачку, подошла к столику, чтобы разлить его по чашкам. Я наблюдал за тем, как грациозно она прошла по комнате с благоговением и скрытым восхищением – она будто сошла с полотна Греза, в своем белом платье с бледной розой на старинных фламандских кружевах у шеи. Когда она обернулась, солнечный луч коснулся ее светлых волос, и словно золотой нимб сверкнул над ее челом. Ее нельзя было назвать красавицей, но она, несомненно, была обворожительна – изящна в своей привлекательности, безмолвно заявлявшей о себе, как аромат жимолости, скрытой в живой изгороди, радующей путника своим сладким ароматом невидимых глазу цветов.

– Ваш роман написан очень талантливо, мистер Темпест, – вдруг сказала она, улыбнувшись мне. – Я прочла его сразу, как он вышел в печать. Но я считаю, что ваша статья написана еще искусней.

Я с неудовольствием ощутил, как лицо мое заливается краской.

– О какой статье вы говорите, мисс Клэр? – сконфуженно пробормотал я. – Я не пишу статей для журналов.

– Не пишете? – и она весело рассмеялась. – Но эту, пользуясь случаем, написали! Ту, где вы весьма элегантно раскритиковали меня – мне она очень понравилась. Я узнала, что вы являетесь автором этой филиппики – нет, не от редактора, этот бедняга куда как скрытен; от совершенно другого человека, имя которого разглашать не следует. Крайне трудно сделать так, чтобы я не узнала о том, что хочу узнать, особенно в том, что касается дел литературных. О, какой у вас печальный вид! – Она передала мне чашку чая, и в ее голубых глазах плясали веселые искорки. – Вы же не думаете, что меня задела ваша критика? Боже мой, конечно, нет! Ничто подобное не способно оскорбить меня – я слишком занята и не обращаю внимания на рецензии и критиков. Но ваша статья была исключительно забавной!

– Забавной? – с глупым видом переспросил я, безуспешно пытаясь улыбнуться.

– Да, забавной! – повторила она. – В ней было столько злобы, что мне стало смешно. Бедные мои «Противоречия»! Мне, право, очень жаль, что они так прогневали вас – гнев отнимает столько сил!

Она снова рассмеялась и заняла прежнее место рядом со мной; взгляд ее был искренним, отчасти веселым, и я обнаружил, что не могу спокойно смотреть ей в глаза. Сказать, что я чувствовал себя идиотом, значило бы преуменьшить силу моего смятения. Эта девушка с беззаботным, юным лицом, сладкозвучным голосом и веселым нравом, оказалась совершенно не такой, какой я ее представлял, и я силился сказать хоть что-нибудь осмысленное и вразумительное в ответ. Я заметил, как насмешливо смотрит на меня Лучо, и мысли мои спутались еще больше. Однако нас отвлек Трикси, вдруг подбежавший к Лучо, и вскинув нос, стал отчаянно завывать с невероятной для столь крошечного животного силой. Его хозяйка была немало удивлена.

– Трикси, что случилось? – воскликнула она, взяв его на руки, и он спрятал мордочку, дрожа и стеная; затем она пристально взглянула на Лучо. – Никогда раньше такого за ним не замечала. Быть может, князь Риманез, вы не любите собак?

– Боюсь, это они не любят меня! – почтительно ответил он.

– Тогда прошу меня извинить, – тихо сказала она, удалившись из гостиной, и немедля вернулась без своего питомца. После я заметил, что взгляд ее голубых глаз часто задерживался на статном облике Лучо, выражая недоумение и растерянность, словно в его красоте ей виделось нечто, внушавшее ей неприязнь и недоверие. Тем временем ко мне вернулась некая часть моего самообладания, и я заговорил с ней, стараясь, чтобы слова мои звучали любезно, но тон мой звучал скорее покровительственно.

– Мисс Клэр, я очень рад, что упомянутая вами статья не оскорбила вас. Признаюсь, она вышла весьма резкой, но вы же понимаете, что мнения бывают разные…

– Конечно! – тихо проговорила она, чуть заметно улыбаясь. – В противном случае мир был бы таким скучным! Уверяю вас, что ни в малейшей мере не задета – стиль статьи был весьма живым, и она ничуть не повлияла ни на меня, ни на мою книгу. Помните, что Шелли писал о критиках? Нет? В предисловии к «Возмущению Ислама» есть следующие строки: «… Я пытался писать так, как, по моему мнению, писали Гомер, Шекспир и Мильтон – совершенно пренебрегая мнением безымянных хулителей. Я уверен, что клеветнические измышления и искажение сведений, будучи способными вызвать мое сострадание, не должны нарушать мой покой. Мне понятно выразительное молчание благоразумных врагов, не отваживающихся говорить от своего имени. Я приложу усилия к тому, чтобы извлечь из оскорблений, низких мнений и злословия упреки, способные исправить несовершенства, замеченные этими хулителями в моем обращении к читателю. Если бы прозорливость некоторых критиков была соразмерна их зложелательности, какую пользу возможно было бы получить из их ядовитых сочинений! А пока я боюсь, что мне придется с достаточным ехидством потешиться над их жалкими уловками и ущербными бранными речами. Если читатель рассудит, что мое сочинение никуда не годится, я непременно склонюсь перед судом, даровавшим Мильтону его бессмертный венец, и если я останусь жив, стану искать силы, чтобы оправиться от этого поражения, которое может придать мне мужества для новых смелых мыслей, что могут оказаться не столь ничтожными!»[14]

Пока звучала цитата, взгляд ее глаз стал глубже и темнее; лицо как будто осветилось внутренним светом, и, слыша ее сладостный, звучный голос, я понял, почему ей так подходит ее имя.

– Видите? Я хорошо знаю Шелли! – сказала она, смеясь над собственным душевным волнением. – Эти слова особенно знакомы мне, так как я написала их на стене своего кабинета. Просто чтобы напомнить мне, на случай, если я забуду, что действительно гениальные люди думали о критике – ведь их пример ободряет и помогает скромной труженице вроде меня. Пресса меня не любит, и хороших рецензий я не встречала, но… – и тут она вновь засмеялась, – мне все равно нравятся мои рецензенты! Если вы допили свой чай, то пойдемте, поглядим на них!

«Пойдемте, поглядим на них!» Что она имела в виду? Казалось, ее радовало мое изумление, и на ее щеках появились веселые ямочки.

– Пойдемте, увидимся с ними! – повторила она. – Обычно к этому часу они уже меня ждут.

Она повела нас в сад – мы последовали за ней; я, в полнейшем смятении, со всеми моими идеями касательно «бесполых женщин» и отвратительных педанток, разбитыми в прах неподдельностью и очаровательной искренностью той «знаменитости», чей славе я так завидовал, и чьей личностью не мог не восхищаться. При всей своей интеллектуальной одаренности она была очаровательной женщиной – ах, Мэйвис! Как ты заслуживала любви и как дорога мне, и как мне горько сознавать это! Мэйвис, Мэйвис! Я одинок, и шепчу твое сладостное имя – я вижу тебя в своих снах, и преклоняю перед тобой колена, и зову тебя ангелом! Моим ангелом у врат потерянного рая, и меч твоей гениальности, разящий со всех сторон, не позволяет мне приблизиться к утраченному мной древу жизни!

XX

Едва лишь мы вышли на лужайку, случилось одно неприятное происшествие, которое могло иметь плачевные последствия. При появлении хозяйки огромный сенбернар поднялся из освещенного солнцем уголка, где блаженно дремал, и приготовился ее поприветствовать, но, увидев нас, замер, зловеще рыча. До того, как мисс Клэр успела окликнуть его, сделав пару огромных скачков, он бросился на Лучо, словно хотел разорвать его на куски. Лучо, не теряя присутствия духа, схватил его за глотку и с силой отбросил назад. Мэйвис смертельно побледнела.

– Я его удержу! Он меня послушается! – крикнула она, коснувшись шеи огромного пса своей маленькой ручкой. – Лежать, Император! Лежать! Как ты смеешь! Лежать, сэр!

Император мгновенно лег на землю и униженно прижался к ее ногам, тяжело дыша и дрожа всем телом. Она взяла его за ошейник и взглянула на Лучо, сохранявшего полную невозмутимость, хотя глаза его опасно сверкали.

– Мне так жаль! – прошептала она. – Я забыла: вы говорили мне, что собаки вас не любят. Но чтобы неприязнь была настолько глубокой? Не понимаю. Император такой добродушный… Мне следует извиниться за столь плохое поведение, это очень необычно. Надеюсь, он не причинил вам вреда?

– Вовсе нет! – учтиво отозвался Лучо, холодно улыбаясь. – Надеюсь, что я не причинил вреда ему и не напугал вас!

Она ничего не ответила, но увела сенбернара и отсутствовала несколько минут. Когда она ушла, Лучо помрачнел и лицо его посуровело.

– Что вы о ней думаете? – внезапно спросил меня он.

– Не знаю, что и думать, – рассеянно ответил я. – Она весьма отличается от моих представлений о ней. Ее собаки – компания не из приятных!

– Это честные животные, – угрюмо проговорил он. – Без сомнения, они привыкли к непорочности своей хозяйки и потому не выносят воплощенной лжи.

– Говорите за себя! – раздраженно бросил я. – Они не переносят именно вас.

– Разве я не вижу этого? – резко ответил он. – Разве не говорю о себе? Вы же не думаете, что я стану называть вас воплощением лжи, даже если бы это было правдой? Я бы не опустился до подобной грубости. Но я есть живая ложь, и зная это, я признаюсь в этом, что отчасти дает мне право заявить о своей честности в ряду обыкновенных людей. Эта женщина, увенчанная лаврами, – персонифицированная истина! Только представьте – ей нет нужды притворяться кем-то! Неудивительно, что она знаменита!

Я промолчал, и когда вернулась та, о ком мы говорили, спокойная, улыбающаяся, и постаралась тактично и изящно, как подобает безупречной хозяйке, помочь нам забыть о выходке своего пса, проведя нас по извилистым тропинкам и красивейшим уголкам своего сада, бывшего настоящим приютом весенней красоты. Она непринужденно, оживленно и остроумно общалась и со мной и с моим спутником, хоть я и заметил, что Лучо она изучала куда пристальнее, следя за его движениями и обликом скорее из любопытства, нежели из приязни. Пройдя сквозь сиреневую рощицу, где на ветвях над головой распускались почки, мы очутились во внутреннем дворике, вымощенном белой и голубой плиткой; в центре его стояла цветистая голубятня в виде китайской пагоды. Остановившись здесь, Мэйвис хлопнула в ладоши. Множество голубей – белых, серых, коричневых, переливчатых – отозвались на ее призыв, закружившись над ее головой, и взволнованными группками сбиваясь у ее ног.

– А вот и мои рецензенты! – сказала она со смехом. – Разве они не милые? Больше всего я знакома с теми, кто носит имя согласно своему журналу; конечно, здесь много анонимов, что прибились к ним. Вот, например, «Сэтэдэй ревью», – она подняла важно идущую птицу с лапками цвета коралла, которой явно понравилось, что ей уделили внимание. – Он дерется со всеми коллегами и отгоняет их от кормушки, когда только может. Такой забияка! – И она погладила голубя по голове. – Не знаешь, как ему угодить: иногда он видеть не желает кукурузу и ест только горох, и наоборот. Он полностью заслужил свое имя. Лети, дружок! – Она подбросила голубя в воздух, наблюдая за его полетом. – Такой смешной старый ворчун! А вот «Спикер», – и она указала на жирного, суматошного веерохвостого голубя. – Он так вышагивает и мнит себя очень важным, знаете ли, но это не так. Вон там «Паблик опинион», дремлет на стене; рядом с ним «Спектейтор», у него вокруг глаз кольца, похожие на очки. Вон тот, коричневый, с пушистыми крыльями, в одиночестве восседающий на цветочном горшке – «Найнтинс сенчури»; маленький, с зеленой шеей – «Вестминстер газетт»; тот жирный, что сидит на помосте голубятни, зовется «Пэлл-Мэлл». Он откликается на свое имя, вот, смотрите! – И она весело подозвала его: «Пэлл-Мэлл, мой мальчик, иди ко мне!» Птица послушно слетела с голубятни и уселась на ее плече.

– Их так много, и порою трудно их различить, – продолжала она. – Как только я вижу скверную рецензию, я даю голубю соответствующее имя, мне это нравится. Вон тот, измызганный, с грязными лапками – «Скетч», он грязнокровка! Тот, роскошный, что с пурпурной грудкой – «График», а тот невозмутимый серый – «И.Л.Н.», сокращенно от «Иллюстрейтед Лондон ньюс». Та белая троица – «Дейли телеграф», «Морнинг пост» и «Стэндэрд». Смотрите, вот они все! Взяв из угла закрытую корзину, она принялась щедро разбрасывать кукурузу и горох по всему дворику. На миг мы едва могли видеть небо за тучей птиц, нырявших вниз, дравшихся, барахтавшихся и снова взлетавших вверх – но крылатая суматоха скоро сменилась подобием порядка, когда все птицы сели на землю и принялись клевать разнообразные зерна, руководствуясь своими предпочтениями.

– Вы философ, и весьма добродушны, – сказал улыбающийся Лучо, – раз ваши враги-рецензенты ассоциируются у вас с голубиной стаей!

Она весело рассмеялась.

– Это универсальное лекарство от досады, – ответила она. – Когда-то я очень волновалась за свои книги, недоумевая, почему на меня так ополчилась пресса, столь снисходительная и благосклонная к гораздо более худшим писателям, но поразмыслив немного, обнаружила, что мнение критиков не оказывает никакого влияния на читательский выбор, и решила больше об этом не беспокоиться – если только в качестве голубей!

– В качестве голубей вы подкармливаете своих рецензентов, – заметил я.

– Именно! Погалаю, что и в качестве людей тоже! Они что-то да получают от редакции за поношение моих книг, и, наверное, немного больше за продажу копий экземпляров, присланных для отзыва. Так что голубь является всеобщим символом мира. Но вы еще не видели Атенеума! Вы должны его увидеть!

Смешинки еще таились в уголках ее голубых глаз; она увела нас от голубятни в отдаленный, тенистый уголок сада, где в просторном вольере для птиц, в специально обустроенной клетке сидел горделивый белый филин. Стоило ему увидеть нас, он тут же разозлился, нахохлился, закатил сверкавшие жаждой мщения глаза и раскрыл клюв. Позади, прижавшись друг к другу, сидели две совы поменьше – серая и черная.

– Мой сварливый дружочек! – обратилась Мэйвис к сердитому созданию самым ласковым тоном. – Поймал ли ты сегодня какую-нибудь мышь? Какой злобный взгляд! Какой кусачий клюв!

Обернувшись к нам, она продолжила:

– Разве он не прелесть? Он выглядит таким мудрым! Но на самом деле он глупее, чем можно себе представить. Вот почему я и называю его Атенеум! У него такой глубокомысленный вид, что можно подумать, будто он знает все на свете – но единственное, что постоянно занимает его мысли – ловля мышей, что крайне ограничивает его умственные способности!

Лучо захохотал, и я вместе с ним – вид у нее был веселый и невероятно шаловливый.

– Но в клетке еще две совы, – заметил я. – Как их зовут?

Она игриво подняла указательный палец в знак предупреждения.

– Ответить вам значило бы раскрыть их тайну! Все они – Атенеум, Святая Троица – своего рода, литературная троица. А почему троица, объяснять я не стану, пусть это будет загадкой, которую вам придется разгадать!

Она пошла дальше, и мы проследовали по заросшей бархатистой травой лужайке с яркими весенними цветами вокруг – крокусами, тюльпанами, анемонами и гиацинтами; остановившись, она спросила:

– Не желаете ли взглянуть на мою мастерскую?

На предложение я согласился почти что с юношеским восторгом. Лучо взглянул на меня с улыбкой, в которой сквозили нотки цинизма.

– Мисс Клэр, назовете ли вы голубя в честь мистера Темпеста? – спросил он. – Он, знаете ли, сыграл свою роль враждебного критика, но я сомневаюсь, что когда-либо сделает это снова!

Она обернулась, глядя на меня с улыбкой.

– О, с мистером Темпестом я обошлась милосердно, – прозвучал ее ответ. – Он среди безымянных птиц, которых я не различаю!

Она шагнула в открытое арочное окно, выходящее на цветущую лужайку, и мы, последовав за ней, оказались в просторной восьмиугольной комнате; первым предметом, привлекшим наше внимание, стал мраморный бюст Афины Паллады, чье величественное, спокойное лицо с безмятежной линией бровей было обращено к солнцу. Слева от окна стоял усеянный бумагами стол; в углу, украшенном оливковым бархатом, стоял белый Аполлон Бельведерский с непроницаемой, но лучезарной улыбкой, научая любви и триумфу славы. Кругом было множество книг, не выставленных ровными рядами по полкам, будто никто их не читал, но лежавших на столиках и стеллажах на колесиках, чтобы их можно было без труда взять в руки и открыть. Главным образом я заинтересовался оформлением стен: они были разделены на панели, и на каждой золотыми буквами были написаны цитаты философов, или строки из стихотворений. Отрывок из Шелли, озвученный Мэйвис, как она и говорила, занимал целую панель, и над ним висел красивый барельеф утонувшего поэта – копия монумента в Виареджо. На другой панели, пошире, был выгравирован портрет Шекспира, под которым были следующие строки:

Будь честен сам с собой,

И станет ясно, словно день, что сменит ночь,

Что честным должен быть ты и с другими.

Здесь был и Байрон, и Китс, но подробное изучение различных наводящих на размышления причудливых вещиц в этой «мастерской», как ее называла владелица, заняло бы больше дня, хотя настанет час, и каждый уголок станет мне знакомым, и я буду вспоминать о них, как призрак изгоя минувших лет, скитающийся по святилищу. А сейчас время не позволяло нам медлить, и когда мы в достаточной мере отблагодарили хозяйку за теплый прием, Лучо, взглянув на часы, напомнил, что пора уходить.

– Мы могли бы пробыть здесь сколь угодно долго, мисс Клэр, – сказал он, и в его черных глазах отражалась непривычная нежность. – Здесь можно спокойно предаваться счастливым размышлениям и дать отдых уставшей душе. – Он еле слышно вздохнул, затем продолжил: – Но поезда никого не ждут, и вечером мы возвращаемся в город.

– В таком случае я не стану вас задерживать, – сказала юная хозяйка дома, проведя нас в боковую дверцу по коридору, заставленному цветущими растениями, в гостиную, где нас принимала. – Надеюсь, мистер Темпест, – улыбаясь мне, добавила она, – что после нашей встречи вы не захотите пополнить ряды моих голубей! Едва ли оно того стоит!

– Мисс Клэр, – ответил я с неподдельной серьезностью, – клянусь честью, мне очень жаль, что я написал эту статью. Если бы я знал, что вы…

– О, для критика это не должно иметь никакого значения! – весело парировала она.

– Но для меня бы имело, – возразил я ей. – Вы так отличаетесь от неприятных женщин-литераторов… – Я помолчал, а она, улыбаясь, смотрела на меня своими ясными, честными синими глазами; затем я добавил: – Должен сказать вам, что Сибил… леди Сибил Элтон является одной из самых страстных ваших поклонниц.

– Мне очень приятно это слышать, – простодушно ответила она. – Я всегда рада, если у меня получается завоевать чьи-либо приязнь и одобрение.

– Разве не все восхищаются вами и поддерживают вас? – спросил Лучо.

– О нет, ни в коем случае! В «Сэтэдэй» упоминалось, что я достойна лишь аплодисментов продавщиц! – и она рассмеялась. – Бедная старая «Сэтэдэй»! Ее сотрудники так завидуют любому успешному писателю. Не так давно я рассказывала об этом принцу Уэльскому; его немало это позабавило.

– Вы знакомы с принцем? – спросил я, слегка удивленный.

– Вернее было бы сказать, что это он знаком со мной. Он немного интересуется моими книгами. Его знания о литературе обширны – куда обширнее, чем считают люди. Он был здесь не раз и видел, как я кормлю моих рецензентов – моих голубей! Мне кажется, это доставило ему большое удовольствие.

Вот и все, чего добилась пресса, громящая Мэйвис Клэр! Она называла своих голубей именами рецензентов и кормила их в присутствии особ королевской крови или других знаменитых гостей (а как я позже узнал, таковых было немало), чем несомненно, веселила их, смотревших, как «Спектейтор» сражался ради зернышка кукурузы или «Сэтэдэй ревью» скандалил из-за гороха! Очевидно, ни один злопыхатель не мог уязвить ее жизнерадостную натуру озорного эльфа!

– Как вы непохожи… совсем непохожи на обычных писателей! – невольно вырвалось у меня.

– Я рада, что вы так считаете, – ответила она. – Надеюсь, что я и вправду такая. Как правило, литераторы чересчур важничают и слишком высокого мнения о себе. Поэтому они становятся такими занудами. Я не верю, что кто-либо может работать хорошо, и при этом не быть просто счастливым и совершенно безразличным к чужому мнению. Я бы продолжала писать, даже если бы жила на каком-нибудь чердаке. Раньше я была бедной, ужасно бедной, и даже сейчас я небогата, но мне хватает на то, чтобы спокойно работать, и так и должно быть. Если бы у меня было больше денег, я бы обленилась и перестала работать – и тогда в мою жизнь бы вошел Сатана, и было бы совсем как в пословице: «Праздный ум есть мастерская дьявола».

– Думаю, у вас достаточно сил, чтобы противиться Сатане, – решительно сказал Лучо, чьи внимательные сумрачные глаза тщательно изучали ее.

– Этого я знать не могу – я не настолько в себе уверена! – улыбнулась она. – Мне кажется, что он – личность ужасно очаровательная. Никогда не представляла его обладателем копыт и хвоста; здравый смысл говорит мне, что существо, предстающее в подобном виде, вряд ли бы считалось привлекательным. Удачнее всех Сатану изобразил Мильтон, – в глазах ее блеснул пыл воображения, – могучий падший ангел! Если легенда правдива, как можно не жалеть его?

Вдруг стало тихо. Снаружи пела птица, ветерок колыхал лилии на окне.

– Прощайте, Мэйвис Клэр! – очень тихо, почти с нежностью сказал Лучо. Голос его звучал еле слышно, дрожал, печальное лицо побледнело. Она взглянула на него слегка удивленно.

– Прощайте! – ответила она, протянув ему свою ручку. Он на мгновение задержал ее руку в своей… затем склонился и припал к ней губами, что поразило меня, знавшего, как он ненавидит женщин. Отняв руку, она залилась румянцем.

– Всегда будьте собой, Мэйвис Клэр, – тихо проговорил он. – Пусть ничто не изменит вас! Храните свет своей натуры, свой непоколебимый и сильный дух, и горький лавр славы на вашем челе будет сладостным, словно роза. Я видел этот мир; я много странствовал и встречал множество знаменитых мужчин и женщин – королей и королев, сенаторов, поэтов и философов; познания мои разнообразны и обширны, так что я имею некоторое представление о том, что говорю, и уверяю вас, что Сатана, о котором вы отозвались столь сочувственно, не нарушит покой души чистой и умиротворенной. Подобное тянется к подобному – падший ангел ищет падших, и дьявол – если он существует – становится другом тех, кто наслаждается его учениями и обществом. Предания гласят, что он боится распятия, но если он чего-то и боится, то это «сладостная гармония», о которой пел ваш Шекспир и которая лучше защитит от зла, чем церковь и молитвы святош! Я говорю так по праву лет – я много, много старше вас! Простите, если сказал слишком много.

Она не сказала ни слова, очевидно тронутая и удивленная его словами, глядя на него отчасти с недоумением, отчасти с трепетом; но прежний вид вернулся к ней, когда я подошел, чтобы попрощаться.

– Я очень рад, что встретился с вами, мисс Клэр. Надеюсь, мы будем друзьями!

– Полагаю, у нас нет причин становиться врагами, – искренне сказала она. – Я очень рада, что вы зашли ко мне сегодня. Если вы захотите снова меня покритиковать, знайте – быть вам голубем, и ничем больше! До свидания!

Она мило махала нам рукой, провожая нас, а когда за нами закрылась калитка, мы услышали звучный радостный лай огромного Императора, очевидно, освобожденного из заточения сразу после нашего ухода. Некоторое время мы шли молча, и только вернувшись в имение Уиллоусмир, где у дороги стоял экипаж, готовый увезти нас на станцию, Лучо заговорил:

– Что же, а какого мнения вы о ней теперь?

– Она настолько отличается от общепринятого идеала писательницы, насколько это вообще возможно, – ответил я со смехом.

– Общепринятые идеалы обычно ошибочны, – заметил он, пристально глядя на меня. – Общепринятый идеал божества на некоторых церковных изображениях – лицо старика в треугольнике. Общепринятый идеал дьявола – неописуемое существо с рогами, копытами, причем одно раздвоено, и хвостом, как сказала Мэйвис Клэр. Общепринятый идеал красоты – Венера Медицейская, хотя ваша леди Сибил во всем превосходит эту весьма переоцененную скульптуру. Общепринятый идеал поэта – Аполлон; а он был богом, и ни один поэт из плоти не способен сравниться с божеством. А общепринятый идеал писательницы – престарелое, неряшливо одетое, нечесаное страшилище в очках, но Мэйвис Клэр не подходит под это описание, хоть и является автором «Противоречий». МакУинг же, постоянно поливающий ее грязью во всех газетах в его подчинении, и есть престарелое, неряшливо одетое, нечесаное страшилище в очках, но… он ничего не написал! Писательниц неизменно представляют отвратительными, но писатели большей частью действительно отвратительны. Но их безобразия не замечают, и не настаивают на этом – в то время как, невзирая но то, насколько красивы писательницы, в прессе их все равно протаскивают как страшилищ, ведь таково указание свыше, даже если это неправда. Красивая женщина-литератор – это оскорбление, это абсурд, то, до чего нет дела ни мужчинам, ни женщинам. Мужчинам – потому, что, будучи умной и независимой, она о них не думает; женщинам – потому, что она имеет наглость сочетать в себе привлекательную внешность с интеллектом, становясь соперницей тех, кто лишь красив, но не умен, и ставя их в затруднительное положение. Такова жизнь!

Безумный мир! В бесконечности лет кружит он,

Меж огнями зари и заката, горя златом и серебром,

Подхваченный бурею прах, песчинка с морского ложа,

Чего же ты стоишь, о мир, для меня и для ангелов Божьих?

Он пропел это совершенно внезапно, и его звучный баритон зазвенел в теплом летнем воздухе. Я слушал его с восторгом.

– Что за голос у вас! – воскликнул я. – Что за чудесный дар!

Он улыбнулся и снова запел; сверкнули его черные глаза:

Безумный мир! Средь частиц, что в потоке пылают,

Сквозь миллионы систем, мчишь прочь от Божьего края!

В эфире витай, или сгинь! Умри, иль пари меж мирами!

Что судьба мне твоя – тому, кто един с небесами!

– Что это за странная песня? – спросил я, взволнованный и пораженный страстью, звучавшей в его голосе. – Мне она кажется бессмысленной!

Он рассмеялся и взял меня под руку.

– Она и вправду бессмысленна! Все салонные песни ничего не значат. Моя именно такая – поется с расчетом на то, чтобы пробудить чувства постылой старой девы, ударившейся в религию!

– Чушь! – с улыбкой ответил я.

– Точно. Об этом я и говорю. Это действительно чушь. Мы подошли к ожидавшему нас экипажу.

– У нас всего двадцать минут, чтобы успеть на поезд, Джеффри! Поехали!

И мы поехали – я наблюдал за красными островерхими крышами Уиллоусмир-Корт, блиставшими в лучах заката, пока они не скрылись за поворотом.

– Нравится ли вам ваша покупка? – немного времени спустя спросил Лучо.

– О да. Безмерно!

– А ваша соперница, мисс Клэр, нравится?

Я немного помолчал, а затем дал честный ответ:

– Да, нравится. Признаюсь вам, есть и нечто большее. Мне нравится ее роман. Это великолепный труд – достойный самого одаренного из мужчин. Мне всегда он нравился, и потому я подверг его такой жестокой критике.

– Весьма загадочный образ действий! – и он улыбнулся. – Может, поясните?

– Конечно могу. Все объясняется очень просто. Я завидовал ее способностям, и завидую до сих пор. Ее популярность причинила мне столько страданий, что ради их облегчения я написал ту разгромную статью. Но я никогда больше не сделаю ничего подобного. Пусть она спокойно растит свои лавры.

– Лавры имеют привычку расти без чьего-либо разрешения, – веско заметил Лучо. – И в самых неожиданных местах. И в теплице критики не растут.

– Знаю! – резко ответил я, мыслями возвращаясь к собственной книге, обласканной рецензентами. – Этот урок я усвоил крепко!

Он пристально взглянул на меня.

– Это лишь один из тех уроков, что вам предстоит усвоить. То был урок славы. Следующий на очереди в курсе вашей подготовки – урок любви.

Он улыбался, но услышав его слова, я ужаснулся. Я подумал о Сибил и ее несравненной красоте – о Сибил, сказавшей мне, что неспособна любить – будет ли это уроком для нас обоих? Сможем ли мы перебороть это? Или мы будем сломлены?

XXI

Приготовления к моей свадьбе теперь шли полным ходом – присылали множество подарков, как для Сибил, так и для меня, и я познакомился с дотоле неизвестной (в том, что касалось меня самого) стороной вульгарности и фальши светского общества. Всем были известны размеры моего состояния, и как мало было необходимости в том, чтобы дарить мне или моей нареченной невесте дорогие подарки; тем не менее все наши так называемые «друзья» и знакомые стремились перещеголять друг друга в их дороговизне, если не в хорошем вкусе своих разнообразных подношений. Будь мы юной парой, отважно вступавшей в новую жизнь истинной любви, не вполне уверенной в своих перспективах и будущем доходе, нам не досталось бы ничего полезного или ценного – каждый постарался бы подарить что-либо подешевле и похуже. Вместо очаровательных сервизов из чистого серебра у нас бы был скудный ассортимент никелированных чайных ложечек; вместо дорогих изданий книг, украшенных роскошными гравюрами на стали, нам бы, вероятно, пришлось благодарить за семейную Библию в десять шиллингов. Конечно, мне была совершенно ясна истинная природа и цель щедрой экстравагантности нашего круга знакомых из высшего общества – их подарки были обыкновенными взятками, и об истинной их цели было несложно догадаться. Дарители желали оказаться в первых рядах приглашенных на свадьбу, а после и в нашем списке визитов, предвидя приглашения на наши ужины и званые вечера; помимо этого, они рассчитывали на наш вес в обществе и возможность занять денег когда-нибудь в туманном будущем в случае острой необходимости. И я, и Сибил были едины в скупом выражении нашей признательности, подавляя презрение, вызванное их подхалимскими подарками. На массу своих сверкающих драгоценностей она смотрела с полнейшей скукой и безразличием и потешила мое самолюбие, уверяя меня, что ей понравились лишь ривьера с сапфирами и бриллиантами, подаренная ей в честь помолвки, и обручальное кольцо с такими же ослепительными камнями. Но я заметил, что ей весьма пришелся по вкусу и подарок Лучо, бывший настоящим шедевром ювелирного искусства. Это был пояс в виде змеи, чье тело целиком состояло из чистейших изумрудов, а голова из рубинов и бриллиантов. Он был гибким, как тростник, и обвился вокруг талии Сибил, словно живой, двигаясь в такт ее дыханию. Подобное украшение казалось мне совершенно неподходящим для юной невесты, но все остальные восхищались им и завидовали обладательнице столь непревзойденных камней, так что я ничем не проявил своего недовольства. В подарке Дианы Чесни проявилась ее нежная сентиментальность и изысканность – это была исключительно прелестная мраморная статуэтка Психеи на пьедестале из серебра и эбена. Холодно улыбаясь, Сибил поблагодарила ее.

– Вы подарили мне символ души. Несомненно, вы вспомнили, что своей души у меня нет.

И ее беззаботный смех пробрал бедную Диану «до самых костей», как позже со слезами уверяла меня юная добросердечная американка. Тогда я почти не виделся с Риманезом. Я был слишком занят урегулированием вопросов по расчетам со своими юристами. Господа Бентам и Эллис возражали против моего намерения предоставить моей будущей жене половину своего состояния без каких-либо ограничений; но вмешательства я не терпел, и договор был составлен, подписан и скреплен печатью при свидетелях. Граф Элтон не мог найти слов для моей «беспримерной щедрости», «благородной натуры» и расхваливал меня на все лады, где только мог, пока не превратился в ходячую рекламу добродетелей своего будущего зятя. Он, кажется, взял у жизни взаймы – открыто флиртовал с Дианой Чесни, а о своей парализованной супруге с застывшим взглядом и мертвенной ухмылкой не говорил, и, как я полагаю, даже не вспоминал. Вокруг Сибил почти постоянно крутились портные и модистки, и нам удавалось увидеться лишь на несколько минут в день и поспешно обменяться парой слов. В эти минуты она была очаровательна, и даже ласкова со мной, и все же, несмотря на то, как страстно я восхищался ей и любил ее, я чувствовал, что она подобна моей рабыне – что подставляла губы для поцелуев так, будто считала, что я их купил, а потому получил право их целовать, и никак иначе; что ласки ее были делаными, а все поведение тщательно продуманным, без единого следа непредвзятости. Я пытался избавиться от этих мыслей, но они постоянно преследовали меня, омрачая сладость моих непродолжительных ухаживаний.

Тем временем, медленно и почти незаметно, мой «сенсационный» роман исчез из поля всеобщего зрения. Морджсон предъявил мне счет за издательские услуги на весьма крупную сумму, который я безоговорочно оплатил; иногда то тут, то там в прессе всплывала отсылка к моему «литературному триумфу», но помимо этого никто не говорил о моей «знаменитой» книге и мало кто читал ее. Мой роман постигла та же участь, что и «Мария-эпикурейца» Пейтера – он был известен лишь в узких кругах и не пользовался популярностью у читателей. Мои знакомые журналисты начали исчезать, как обломки кораблекрушения; думаю, они поняли, что больше я не собирался устраивать для них званых «литературных» вечеров, и женитьба на дочери графа Элтона поднимет меня к недосягаемым высотам, где литературные поденщики не смогут ни вольно дышать, ни вольно себя чувствовать. Куча золота, на которой я восседал, как на троне, постепенно закрывала мне путь даже к задворкам и черным ходам храма славы, и почти не осознавая этого, я сам отступал прочь, шаг за шагом, пряча глаза, словно от солнца, и видел вдали сверкающие бастионы и хрупкую женскую фигуру, что входила в величественную галерею. Она обернулась – голова ее была увенчана лаврами, а на лице была печальная улыбка и неземная жалость ко мне; затем она удалилась, чтобы предстать перед богами. Но спроси я кого угодно в прессе – и мне бы ответили, что я имел большой успех. Я, и только я понимал всю горечь и истинность своего поражения. Мне не удалось тронуть сердца читателей; я не сумел выдернуть их из оцепенения тупой повседневности, и они не бросились ко мне, простирая руки и умоляя: «Еще! Дайте нам больше идей, что успокоят нас и даруют нам вдохновение, дадут нам услышать глас Божий, что возвестит: «Все хорошо!» среди житейских бурь!» Мне не удалось сделать этого – я не сумел. Но хуже всего была мысль о том, что, возможно, мне удалось бы добиться этого, будь я по-прежнему беден! Сильнейший, разумнейший импульс в характере человека – необходимость тяжкого труда – был уничтожен. Я знал, что мне нет нужды работать; что общество, в котором я теперь вращался, сочло бы абсурдной саму необходимость работать; что от меня ждали, что я буду тратить деньги, предаваясь различным идиотским удовольствиям, популярным в «высшей десятке». Мои знакомые наперебой предлагали мне способы расстаться с избытком денег – почему бы мне не построить мраморный дворец на Ривьере? Или яхту, способную затмить «Британию» принца Уэльского? Почему бы не открыть театр? Или газету? Ни один из светских советчиков ни разу не предложил потратить деньги на благо кого-то, кроме меня самого. Когда публиковались новости о чьей-то ужасной беде и объявляли сбор средств, чтобы помочь пострадавшим, я неизменно выделял десять гиней, позволяя благодарить себя за «щедрую помощь». Я мог с таким же успехом перечислить и десять пенсов, так как гинеи для меня были все равно что пенсы. Когда собирали деньги на статую кого-то из великих, кто, как обычно бывает, оставался непризнанным до самой смерти, я снова перечислял десять гиней, когда мог бы с честью и легкостью оплатить стоимость всех работ и не стать ничуть беднее. При всем своем богатстве я не сделал ничего полезного; не добился неожиданных успехов в сравнении с терпеливыми, трудолюбивыми деятелями пера и искусства; я не занимался благотворительностью, помогая бедным, и когда однажды тощий курат с горящим взглядом явился ко мне на порог, взволнованно и робко рассказывая об ужасных страданиях больных и голодных жителей его квартала близ доков, и просил облегчить их тяжкие муки ради моего удовольствия и братских отношений меж людьми – к своему стыду я отослал его прочь, вручив ему соверен, и услышанное «Да благословит вас Господь, и спасибо вам» было подобно раскаленным углям на моем челе. Я видел, что и сам он был беден; я мог несказанно обрадовать его и всех его соседей, сделав всего пару росчерков на чеке, сумма которого была для меня ничтожной – и все же я дал ему лишь один золотой и позволил ему уйти. Из добрых побуждений он пригласил меня взглянуть на свою голодающую паству. «Поверьте, мистер Темпест, – сказал он мне, – мне было бы жаль, если бы вы, подобно некоторым богачам, считали, что я прошу денег с тем, чтобы потратить их на себя. Если бы вы посетили наш квартал и раздали деньги своей рукой, я был бы бесконечно вам благодарен, и это бы куда сильнее повлияло на умы людей. Ведь бедняки, сэр, не всегда будут терпеливо сносить гнет своей тяжкой ноши».

Я снисходительно улыбнулся, не без насмешки заверив его, что, по моему убеждению, все служители церкви честны и бескорыстны, и попросил слугу проводить его на выход со всей возможной вежливостью. Помню, что в тот самый день за обедом я упивался «Шато Икем» по двадцать пять шиллингов за бутылку.

Я привожу здесь все эти, казалось бы, маловажные детали, поскольку они помогают связать воедино и понять всю суть ужасных событий, случившихся впоследствии, а также потому, что я хочу подчеркнуть, что действовал я, подражая равным мне по положению. Каждый богач в наши дни следует по тому же пути, что и я – ничего не делая ради общественного блага. Нет ни одного величественного проявления щедрости, что освещало бы анналы современной нам истории. Даже королевская семья не подает должного примера – вся дичь и обноски, что они присылают в наши больницы, слишком скудны и заурядны, чтобы иметь значение. «Увеселения для бедноты», устраиваемые некоторыми аристократами в Ист-энде, – ничто, и даже менее того. Все это жалкие подачки для укрощенного лежащего льва, и подносятся неверной рукой, дрожащей от страха. Ведь этот лев неустанно бодрствует и в некоторой мере норовист – неизвестно, чего можно ожидать, если разбудить природную ярость этого зверя. Несколько сверхбогатых людей смогли бы значительно облегчить тяжкую ношу бедности во многих кварталов нашей метрополии, если бы благородно и бескорыстно объединились, приложив к тому решительные усилия, и воздержались от бюрократизма и многословных споров. Но они бездействуют, тратя средства исключительно в угоду себе и своим развлечениям; тем временем тень большой беды нависает над нами. Бедняки, как сказал тощий, встревоженный курат, не станут терпеть вечно!

Должен также упомянуть, что Риманез еще на второй день нашего знакомства предложил зарегистрировать на мое имя лошадь для участия в скачках. Этого благородного коня звали Фосфор, и Лучо ничего не сказал о том, откуда он взялся. Несколько экспертов, оценивавших его, были потрясены и обескуражены безупречностью скакуна, и подаривший мне его Риманез наказал мне быть крайне осторожным в выборе тех, кому следует показывать его в конюшне, и ни под каким предлогом не позволять никому приближаться к коню, кроме двух стременных. Сплошь и рядом высказывались предположения о том, на что в действительности способен Фосфор; конюшие не стремились произвести впечатление на тренировках. Я изумился, услышав, что в качестве наездника будет выступать Амиэль.

– Боже правый, это же невозможно! – вскричал я. – Он что, обучен верховой езде?

– Он может мчаться, словно сам дьявол! – с улыбкой ответил мой друг. – Он приведет Фосфора к финишу первым.

Сам я очень в этом сомневался; была выставлена лошадь премьер-министра, и все ставили на нее. Мало кто видел Фосфора, и хоть среди них и нашлись те, кого привлек его внешний вид, у них не было возможности судить о его качествах благодаря тщательному надзору двух стременных – молчаливых и немногословных, по внешности и характеру несколько напоминавших Амиэля. Мне самому был безразличен исход состязаний. Меня мало заботило, выиграет Фосфор или нет. Я мог позволить себе проиграть, а победа не принесла бы мне почти ничего, за исключением момента преходящего триумфа. В этой победе не было ничего долговечного, разумного и благородного – нет ничего долговечного, разумного и благородного во всем, что связано со скачками. Однако поскольку подобная трата денег и времени считалась модной, я следовал ей ради того, чтобы обо мне говорили без какой-либо иной причины. Меж тем Лучо, почти не общавшийся со мной на эту тему, был занят подготовкой обручального празднества в Уиллоусмире, придумывая всяческие сюрпризы для развлечения гостей. Было отправлено восемь сотен приглашений, и в обществе вскоре начались многословные и взволнованные речи о возможном великолепии предстоящего торжества. Приглашения охотно принимались; лишь некоторые были отклонены из-за болезни, смерти кого-то из родных или намеченных дел, и в числе последних, к моему сожалению, была и Мэйвис Клэр. Она уезжала на побережье, чтобы остановиться у старых друзей, о чем говорилось в ее милом письме, и выражала свою признательность за приглашение, хоть и не смогла его принять. Как странно, что, прочитав ее немногословный отказ, я испытал столь сильное разочарование! Она была для меня никем – всего лишь женщиной-литератором, по странной случайности оказавшейся прелестней многих женщин, вовсе не связанных с литературой; все же я чувствовал, что без нее краски праздника в Уиллоусмире несколько поблекнут. Мне хотелось представить ее Сибил, так как я знал, что это доставит моей невесте особое удовольствие; однако сбыться этому было не суждено, и я испытывал необъяснимую досаду. В строгом согласии следуя своему обещанию, я позволил Риманезу распоряжаться всем, что должно было стать ne plus ultra[15] во всем, что касалось увеселений и чудес на потеху безразличной и взыскательной светской публике, и я не вмешивался в его дела, не задавал вопросов, полностью полагаясь на вкус, воображение и изобретательность моего друга. Я понял лишь, что все заботы приняли на себя иностранные артисты и поставщики продовольствия и не было задействовано ни одной английской компании. Однажды я попытался узнать, в чем крылась причина, на что получил один из загадочных ответов Лучо:

– Ничто английское англичан не устраивает. Все должно быть импортировано из Франции, чтобы угодить тем, кого сами французы называют «предательским Альбионом». Вместо прейскуранта должно быть меню, а у всех блюд должны быть французские названия, иначе они будут невкусными. На потребу британскому вкусу танцовщицы и комедиантки должны быть француженками, а шелковые драпировки должны быть сотканы на французских станках. С недавних пор сюда также входит импорт парижской морали и моды. Конечно, доблестной Британии это совсем не подходит – доблестная Британия, обезьянничающая на парижский манер, напоминает подвыпившего честного крепко сложенного гиганта с кукольной шляпкой, натянутой на львиную голову. Но кукольные дамские шляпки нынче в моде. Я верю, что однажды гигант обнаружит, что она выглядит нелепо, и сбросит ее, хохоча над собственной временной глупостью. И без нее он примет свой истинный благородный облик – с достоинством, как подобает избранному завоевателю, чья регулярная армия владычествует над морями.

– Очевидно, Англия вам нравится! – сказал я, улыбаясь. Он рассмеялся.

– Ни в коей мере! Англия мне нравится не больше, чем любая другая страна на всем земном шаре. Мне не нравится сам земной шар, и Англия лишь получает долю моего отвращения ко всем подобным пятнам на его дрянной поверхности. Если бы я мог, то возвел бы себе трон на подходящей звезде и зашвырнул Землю в космос, надеясь, что этот акт насилия покончит с ней навеки.

– Но почему? – спросил я удивленно. – Почему вы ненавидите Землю? Что сделала эта несчастная маленькая планета, чтобы заслужить вашу ненависть?

Он посмотрел на меня, и взгляд его был очень странным.

– Сказать вам? Вы мне ни за что не поверите!

– Это неважно! – ответил я с улыбкой. – Скажите!

– Что сделала эта несчастная маленькая планета? – медленно повторил он. – Несчастная маленькая планета… не сделала ничего. Но гнев и презрение во мне пробуждает то, что с несчастной маленькой планетой сделали боги. Они создали эту сферу чудес, одарив ее прелестью прекраснейших уголков горнего рая, украсив цветами и листвой, научив ее музыке – музыке птиц, потоков, катящихся волн и падающих дождей; качая на волнах чистого эфира меж лучами света, слепящего глаза смертных; провели ее сквозь хаос, грозовые облака и иззубренные копья молний, чтобы она мирно вращалась на отведенной ей орбите, с одной стороны освещаемая ярким, величественным солнцем, с другой – дремотным сиянием луны. Боле того, они вложили божественную душу в человека. Можете пребывать в своем неверии сколько угодно – но все же, хоть пигмеи, появившиеся на земле, и пытаются преодолеть безбрежный, вечный океан науки, душа существует, а с ней и все прочие бессмертные силы! Нет, боги – я говорю о них во множественном числе, подобно древним грекам, так как считаю, что они суть эманации высшего божества – итак, боги настояли на том, чтобы один из них явился на землю, воплотившись в качестве человека, исключительно ради того, чтобы донести истинность бессмертия до этих хрупких созданий из кажущейся бренной глины! Вот за что я ненавижу эту планету – есть и другие миры, куда более величественные, но Бог избрал именно этот!

С минуту я молчал, поразившись услышанному.

– Вы удивляете меня! – наконец сказал я ему. – Полагаю, вы ссылаетесь на Христа, но в наши дни все убеждены, что он был обычным человеком, подобным нам, и в нем не было ничего божественного. Как вы противоречивы! Помню, с каким жаром вы отрицали то, что являетесь христианином.

– Конечно, и я все еще отрицаю это, – быстро ответил он. – Я не наживаюсь на церкви, и мне нет нужды лгать об этом. Я не христианин; никто из живущих не является христианином. Цитируя одно очень старое изречение: «Был лишь один христианин, и его распяли». Но хоть я и не христианин, я никогда не говорил, что сомневаюсь в существовании Христа. Меня заставили признать это… силой.

– Кто-то, наделенный властью? – спросил я с усмешкой.

Ответил он не сразу. Горящие глаза его, казалось, смотрели сквозь меня, куда-то далеко. Лицо его стало необычайно бледным, превратившись в непроницаемую маску – подобное уже случалось с ним раньше, – и на нем появилась жуткая улыбка. Так мог улыбаться тот, кто бравировал перед лицом смерти, услышав о мрачной, ужасной пытке, что его ожидает.

– Вы затронули тему, болезненную для меня, – наконец резко ответил он мне. – Мои убеждения, касающиеся определенных ступеней религиозного развития человечества, основаны на изнурительном изучении некоторых весьма неприятных фактов, на которые человечество обычно закрывает глаза, зарывая голову в песок собственных заблуждений. Касаться их сейчас я не намерен. Придет время, и я посвящу вас в некоторые из моих тайн.

Мучительная улыбка исчезла с его лица, и оно снова стало спокойным и задумчивым. Я поспешно сменил тему, так как к тому времени уже понял, что мой блистательный друг, как и многие необычайно одаренные люди, имеет свою «идею фикс», и тема эта крайне болезненна для него, так как касается сверхъестественного, а следовательно (по моему мнению) невозможного. Мой собственный дух в дни моей бедности метался меж душевными муками и материальной выгодой, но стоило мне внезапно обрести богатство, и я превратился в человека, умудренного жизненным опытом, для которого любые предположения о невидимых силах, что существуют и действуют вокруг нас, были глупостью, не стоящей того, чтобы думать о ней. Мне следовало бы насмехаться над теми, кто пытался заговорить со мной о законе вечного правосудия, что действует как в отношении человека, так и целых народов, не в качестве проходящего явления, но постоянно склоняя его на сторону добра, а не зла – ведь невзирая на то, что человек стремится закрыть на это глаза, в нем есть частица божественного, оскверняя которую собственными пороками, он вынужден очиститься, вновь и вновь, в бушующем пламени сожаления и невыразимого отчаяния, что по праву зовется адским огнем!

XXII

Днем двадцать первого мая я в сопровождении Лучо отправился в Уиллоусмир, чтобы подготовиться к приему тучи гостей, что должна была накрыть его на следующий день. С нами поехал Амиэль, но своего слугу, Морриса, я оставил заботиться о своих номерах в «Гранд-отеле» и принимать запоздалые телеграммы и сообщения. Погода стояла безветренная, теплая, ясная, и тонкий месяц нарождающейся луны показался в небе, когда мы вышли на деревенской станции и сели в ожидавший нас экипаж. Служащие на станции встретили нас с рабской угодливостью, глядя на Лучо и чуть ли не разевая рты от изумления; он не скупился, договариваясь с железнодорожной компанией, и специально нанял поезда для транспортировки гостей – они были настолько поражены, что в восхищении не могли сказать ни слова. Когда мы приблизились к Уиллоусмиру и выехали на ведущую к особняку аллею, засаженную дубами и буками, я не смог удержаться от изумленного возгласа при виде праздничных украшений – вся она была увешана флагами, а цветы лентой тянулись меж деревьями, оплетая нижние ветви. Терраса с остроконечной крышей была драпирована багряным шелком и увита гирляндами белых роз; едва мы вышли из экипажа, дверь распахнул расторопный паж в сияющем пурпуре с позолотой.

– Полагаю, – едва мы вошли, заговорил Лучо, – что вы найдете здесь все, что позволяют ресурсы этого мира. Свита слуг здесь из тех, кого пошло именуют «расторопными»; их плата оговорена заранее, свои обязанности они знают досконально и не доставят вам хлопот.

Я тщился подобрать слова, чтобы выразить свое безграничное удивление или отблагодарить его за восхитительный вкус, с которым был украшен чудесный особняк. Я бродил по комнатам, полный исступленного восторга, торжествуя при виде пышности, которую было способно создать богатство. Бальная зала превратилась в элегантный маленький театр; сцену скрывал занавес из плотного золотистого шелка, на котором рельефными буквами были вышиты часто цитируемые строки Шекспира:

Весь мир есть сцена,

И люди лишь играют свои роли.

Свернув в гостиную, я обнаружил, что вся она буквально усыпана розами – красными, белыми; в дальнем углу комнаты стояла целая пирамида из роз, за которой, по словам Лучо, должны были играть незримые музыканты.

– Я заказал несколько живых картин в театре, чтобы заполнять пробелы во времени, – небрежно бросил Лучо. – Модная публика нынче так быстро пресыщается развлечениями, что необходимо устраивать сразу несколько ради того, чтобы увлечь мозги, неспособные думать или развлекаться самостоятельно. В сущности, люди даже не способны на долгие разговоры, поскольку сказать им нечего. А, и не стоит пока отправляться в сад – оставьте место для впечатлений завтрашнего дня себе и своим гостям. Идемте, пора ужинать!

Он взял меня под руку и мы прошли в столовую. Стол был накрыт дорогими фруктами, цветами и всевозможными деликатесами – молча ждали четверо слуг в пурпуре и золоте, и за креслом хозяина стоял Амиэль, как всегда, одетый в черное. Мы насладились идеально поданным роскошным ужином, а когда закончили, вышли в сад, чтобы покурить и поговорить.

– Кажется, вы все делаете при помощи магии, Лучо, – сказал я, удивленно глядя на него. – Вся эта роскошь, вся эти слуги…

– Деньги, мой дорогой друг, и ничего, кроме денег! – перебил он меня, смеясь. – Деньги, этот дьявольский ключ ко всему! Можно иметь королевскую свиту и не иметь никаких королевских обязанностей, если за все заплатить. Вопрос лишь в цене.

– И вкусе! – напомнил я ему.

– Верно, и вкусе. Кое у кого из богатеев вкуса не больше, чем у зеленщика. Знаю одного из них, кому хватало вопиющей вульгарности, чтобы обращать внимание гостей на стоимость своего имущества. К моему удивлению, однажды он показал мне омерзительное старинное фарфоровое блюдо, единственное в мире, и сказал, что оно стоит тысячу гиней. «Разбейте его, – невозмутимо посоветовал я ему. – Тогда вы будете иметь удовольствие знать, что разбили потрясающе уродливую вещь за тысячу гиней». Видели бы вы его лицо! Больше он не показывал мне никаких диковинок!

Я рассмеялся, и мы несколько минут прогуливались в молчании. Некоторое время спустя я почувствовал, что мой друг пристально смотрит на меня, и быстро встретился с ним взглядом. Он улыбнулся.

– Я думал о том, – сказал он, – что бы вы делали со своей жизнью, если бы не унаследовали это состояние и если… если бы я не встретился с вами?

– Несомненно, я бы умер от голода, – ответил я. – Издох, как крыса в норе, в нужде и убожестве.

– Весьма в этом сомневаюсь, – задумчиво сказал он. – Вероятно, вы бы стали великим писателем.

– Почему вы говорите об этом сейчас? – спросил его я.

– Потому, что я читал вашу книгу. В ней есть отличные идеи – идеи, что могли бы, будь они плодами ваших искренних убеждений, со временем достигнуть публики, ведь они были здравыми и полезными. Читатели недолго способны терпеть покупные сенсации и искусственный ажиотаж. К слову, вы пишете о Боге – и все же, согласно собственному заявлению, вы не верили в Бога, даже когда писали о его существовании, а было это задолго до нашей встречи. Следовательно, книга не являлась плодом ваших искренних убеждений, и это стало лейтмотивом вашей неудачи у широкой публики. Каждый читатель может видеть, что вы не верите в то, что пишете – фанфары славы не звучат для недостойных.

– Ради всего святого, давайте не будем говорить об этом! – раздраженно сказал я. – Я знаю, что в моем сочинении чего-то недостает – того, о чем говорите вы, или чего-то еще, но думать об этом я не хочу. Пусть оно пропадет пропадом – а так и случится; быть может, в будущем я напишу что-нибудь получше.

Он молчал и, докурив сигару, бросил кончик в траву, где тот догорал тусклым красным угольком.

– Мне пора на боковую, – заметил он. – Есть еще несколько указаний, что стоит раздать слугам на завтра. Я отправлюсь к себе в комнату, как только закончу – так что я желаю вам спокойной ночи.

– У вас и так немало хлопот, – сказал я. – Могу ли я чем-то вам помочь?

– Нет, не можете, – улыбаясь, ответил он. – Если я за что-то берусь, то все делаю по-своему или не делаю вообще. Спите спокойно, и проснитесь пораньше.

Он кивнул и неторопливо удалился прочь по росистой траве. Я смотрел, как его темная фигура становится все меньше, пока он не вошел в дом; затем я закурил новую сигару и отправился бродить по своим владениям в одиночестве, там и тут замечая деревья в цветах и изящные шатры из шелка, возведенные в живописных уголках и закоулках сада к завтрашнему дню. Я взглянул на небо; оно было чистым, безоблачным – дождя не ожидалось. Вскоре я открыл калитку, ведущую на проселочную дорогу, и медленно пошел вперед, почти не сознавая, куда иду; спустя несколько минут я оказался напротив коттеджа «Лилия». Приблизившись к калитке, я заглянул внутрь – милый старый дом был неосвещенным, безмолвным, пустым. Я знал, что Мэйвис Клэр уехала – не было ничего странного в том, что вид ее домика подтверждал это. По стене взбирался розовый куст, словно прислушиваясь в ожидании ее шагов; за широкой зеленой лужайкой, где она играла со своими собаками, к небу тянулись высокие кринумы, раскрывшись навстречу свету звезд и ночному ветерку. Воздух полнился ароматами жимолости и шиповника, наводившими на мысли об изящном, и когда я склонился над невысоким забором, безотчетно разглядывая длинные тени деревьев на траве, запел соловей. Сладостная, но печальная трель этого маленького возлюбленного луны серебристой мелодией слышалась в тишине, и я слушал ее, пока глаза мои не увлажнили слезы. Странно, но тогда я совершенно не думал о своей невесте Сибил, как следовало бы поступить влюбленному в минуту самозабвенного упоения. Перед моими глазами было лицо другой женщины – не столь прекрасной, всего лишь милой – лучившееся светом нежных, мечтательных, чудесных невинных глаз, лицо новой Дафны с таинственным лавром, венчающим ее чело. Все пел и пел соловей; высокие лилии качались на тихом ветру, словно кивая в такт исступленным трелям, и сорвав цветок шиповника с изгороди, я повернул прочь, с непонятной тяжестью в сердце, не в силах ни проанализировать, ни объяснить природу этой тревоги. Частично я истолковал ее как сожаление о том, что поднял перо с тем, чтобы бездумно, издевательски оскорбить кроткую, блистательную владелицу этого домика, обитавшую здесь, подобно студенту-отшельнику, в покое и умиротворении; но было и что-то еще. Что-то печальное и необъяснимое таилось в моих мыслях – что-то, чему тогда я не мог дать названия. Теперь я знаю, что это значило – но уже слишком поздно.

Вернувшись в свои владения, сквозь деревья в одном из верхних окон Уиллоусмира я разглядел яркий красный свет. Он мерцал, словно зловещая звезда, и ведомый им, я шел по террасам и извилистым садовым дорожкам к дому. Я вошел в холл, где меня встретил паж в пурпуре и золоте, и с почтительным поклоном проводил меня в мою комнату, где ждал Амиэль.

– Князь отошел ко сну? – спросил я его.

– Да, сэр.

– В его окне горит красная лампа, да?

Амиэль смотрел на меня почтительно, задумчиво, но мне показалось, что он улыбается.

– Я думаю… да, думаю, что горит, сэр.

Больше вопросов я не задавал, позволив ему исполнять свои обязанности в молчании.

– Спокойной ночи, сэр! – наконец сказал он, взглянув на меня ничего не выражающими глазами.

– Спокойной ночи! – равнодушно ответил я.

Он вышел из комнаты, как всегда, крадучись, словно кот, и едва он скрылся из виду, я, повинуясь внезапному чувству отвращения к нему, бросился к двери и запер ее. Затем, чуть дыша, я нервно прислушался. Я не услышал ни звука. Целую четверть часа я был настороже, не зная, чего ожидать, но в доме стояла абсолютная тишина. Облегченно вздохнув, я бросился на кровать, достойную короля, драпированную искусно расшитым атласом, и засыпая, видел, как снова стал бедным. Бедным, но невыразимо счастливым, трудившимся в своей старой комнате, записывая строки, что благодаря некоему божественному наитию должны были принести мне всемирную славу. Снова я слышал, как мой незримый сосед играет на скрипке, и на этот раз в этих звуках не было печали – лишь радость и триумф. И пока я самозабвенно и вдохновенно работал, забыв о бедности и боли, я слышал, как мягко поет соловей, и вдалеке видел плывущего ко мне на светлых крыльях ангела с лицом Мэйвис Клэр!

XXIII

Пришло ясное утро, и безоблачное небо играло всеми оттенками благородного опала. Сады и леса Уиллоусмира, освещенные солнцем распускающейся весны и близкого лета, были прекраснее всего, что мне доводилось видеть. Я осматривал красоты своих владений, и сердце мое полнилось гордостью; я думал о том, каким счастливым станет этот дом, когда непревзойденная в своей прелести Сибил разделит со мной его пленительную роскошь.

– Да, – сказал я полушепотом. – Что бы там ни твердили философы, обладание деньгами гарантирует радость и власть. Хорошо говорить о славе, но чего она стоит, если ты беден, подобно Карлайлу, и не можешь ей наслаждаться! Кроме того, литература лишилась своего былого престижа – слишком много тех, кто пишет; газетных бумагомарак, что верят в свою гениальность; слишком много недоучек, газетчиц и эмансипированных женщин, считающих себя столь же одаренными, как Жорж Санд или Мэйвис Клэр. Теперь, когда у меня есть Сибил и Уиллоусмир, я охотно откажусь от мыслей о том, чтобы обрести славу – литературную славу.

Я знал, что лгу сам себе; знал, что мое страстное желание занять место в ряду истинно великих было таким же сильным, как прежде; знал, что жаждал горделиво выделяться могучим интеллектом, что делает мыслителя вселяющим страх владетелем всего вокруг, и так возносит великого поэта или романиста над толпой простолюдинов, что даже короли с радостью воздают ему или ей почести – но я не позволил своим мыслям останавливаться на этом мимолетном, недостижимом желании. Я сосредоточился на наслаждении упоительным настоящим, подобно пчеле, что спускается в чашу медоносного цветка, и покинув свою спальню, в наилучшем и радостнейшем расположении духа спустился позавтракать с Лучо.

– На небе сегодня ни облачка! – приветствовал он меня, улыбаясь, едва я вошел в примыкающую к кухне маленькую столовую, чьи окна выходили на лужайку. – Праздник будет блистательным, Джеффри!

– Благодаря вам! – ответил я. – Лично я совершенно не представляю, что вы задумали, но уверен, что все, что бы вы ни сделали, вы сделаете хорошо.

– Вы льстите мне! – сказал он с усмешкой. – Этим вы ставите меня выше Создателя! Так как, по мнению нынешнего поколения, все, что он ни делает – он делает плохо. Люди хулят его, вместо того, чтобы его славословить, и мало кто способен терпеть или любить его законы.

Я рассмеялся.

– Что ж, в таком случае вы должны признать, что законы эти весьма деспотичны!

– Так и есть. Я полностью подтверждаю это.

Мы сели за стол; нам прислуживали вышколенные слуги, очевидно, не желавшие ничего, кроме как угодить нам. В доме не было ни следа волнений или шума; ни единого признака грандиозного торжества, что должно было состояться сегодня. Лишь под конец нашей трапезы я спросил Лучо, когда прибудут музыканты. Он посмотрел на часы.

– Полагаю, что к полудню; может быть, раньше. Но когда бы они ни явились, они займут свои места в назначенное время, будьте уверены. Нанятые мною люди – музыканты и артисты – как следует знают свое дело и прекрасно осведомлены, что глупостей я не потерплю.

Он неотрывно смотрел на меня, и на губах его играла крайне неприятная улыбка.

– Ни один из приглашенных вами гостей не прибудет сюда ранее часа дня, так как именно в это время их первую партию привезет сюда поезд из Лондона, и парадный завтрак назначен на два часа в саду. Если желаете развлечься, на лугу стоит майское дерево – сходите, взгляните на него!

– Майское дерево! – воскликнул я. – Какая хорошая идея!

– Когда-то она была хороша, – ответил он. Когда молодые люди и девушки в Англии еще были юными, невинными, здоровыми и веселыми и танцевали вокруг майского дерева, держась за руки, это шло им на пользу и никому не делало вреда. Но теперь нет ни юношей, ни девушек – апатичные старики и старухи под личиной юнцов тяжко бродят по свету, размышляя о смысле жизни, предаваясь пороку и насмехаясь над чувственностью, и невинные развлечения, подобные майскому дереву, больше не угодны пресытившейся молодежи. Так что пришлось нанять профессионалов для майского празднества – разумеется, лучше танцуют те, кто этому обучен, но это ничто, это ничего не значит, это всего лишь прелестное представление.

– А что, танцоры уже здесь? – спросил я с любопытством, поднявшись и подойдя к окну.

– Нет, еще нет. Но майское дерево – да, и оно полностью наряжено. Обращено к лесу на заднем дворе – идите, взгляните на него, если вам угодно.

Я последовал его совету, и следуя в указанном направлении, вскоре увидел нарядно убранный объект, бывший неотъемлемой частью праздников в деревнях стародавней шекспировской Англии. Дерево уже установили, укрепив в глубокой яме в земле, и около дюжины рабочих были заняты делом, развязывая многочисленные цветочные ленты и зеленые гирлянды, связанные длинными лентами разноцветного серпантина. Оно живописно возвышалось в середине широкого луга, окаймленного величественными старыми деревьями; приблизившись к одному из рабочих, я выразил ему свое восхищение и одобрение. Он взглянул на меня исподлобья, без улыбки, но ничего не сказал, и по его смуглому лицу чужеземца я понял, что он не говорит по-английски. С некоторой досадой и удивлением я обнаружил, что и остальные рабочие выглядели столь же отталкивающе, весьма напоминая Амиэля и двух стременных, ухаживавших за моим скакуном, Фосфором. Но я вспомнил, как Лучо говорил мне, что все работы по приготовлению к празднеству будут вестись иностранными мастерами и артистами, и после нескольких сконфуженных размышлений я перестал об этом думать.

Утренние часы проносились быстро, и у меня почти не оставалось времени на то, чтобы уследить за всеми многочисленными праздничными приготовлениями в саду, так что я большей частью пребывал в неведении относительно развлечений, ожидавших моих гостей. Я с любопытством ожидал прибытия музыкантов и танцоров, высматривая их, но мне не стоило тратить время, так как я так никого и не увидел. В час дня мы с Лучо были готовы принимать гостей, и спустя примерно двадцать минут первая партия сливок общества появилась в имении. В их числе были Сибил и ее отец, и я с радостью бросился вперед, чтобы поприветствовать мою невесту, вышедшую из экипажа, привезшего ее со станции. В тот день она была невероятно красива и заслуженно притягивала к себе все взгляды. Я поцеловал ее ручку в перчатке с большим почтением, нежели могло быть оказано королеве.

– Добро пожаловать в твой старый дом, моя Сибил! – сказал я тихо и нежно, и с этими словами она взглянула на островерхую крышу особняка, и во взгляде ее было столько ностальгической любви, что казалось, глаза ее наполнились слезами. Не отнимая руки, она позволила мне подвести ее к убранной шелком и заставленной цветами веранде, где ждал улыбающийся Лучо, и когда она подошла ближе, два крошечных пажа в белых одеждах с серебром вдруг выскользнули из какого-то потаенного укрытия и принялись разбрасывать лепестки белых и розовых роз у нее на пути, проложив ароматную дорожку к самым дверям дома. Они исчезли так же внезапно, как появились – со стороны гостей послышались приглушенные восклицания восхищения, а Сибил разглядывала все вокруг, и на ее щеках играл румянец удовольствия и удивления.

– Как это прелестно, Джеффри! – прошептала она. – Вы настоящий поэт, раз так мило меня встречаете!

– Хотел бы я быть достойным вашей похвалы! – ответил я, улыбаясь ей. – Но на самом деле поэт – князь Риманез, распорядитель сегодняшнего празднества!

И снова кровь прилила к ее лицу, и она подала руку Лучо. Он почтительно склонился над ней, но не стал целовать ее, как руку Мэйвис Клэр. Мы вошли в дом, прошли через гостиную и снова оказались в саду, а граф Элтон шумно восторгался мастерской художественной манерой украшения своего бывшего жилища. Скоро на лужайке стали появляться группки нарядно одетых гостей, и мне пришлось приступить к исполнению нелегких обязанностей хозяина дома. Мне пришлось выслушивать приветствия, комплименты, лесть и поздравления с близящейся свадьбой от массы лицемеров, что в стремлении приобщиться к моему богатству чуть не оторвали мне руку. Вдруг у меня мелькнула мрачная мысль: если бы я внезапно обеднел, ни один из них не дал бы мне взаймы и соверена! Толпы гостей все продолжали прибывать, и когда набралось три или четыре сотни, вдруг грянула восхитительная музыка и явилась процессия пажей в пурпуре и золоте, шедших попарно, с подносами, полными букетов из редчайших цветов; их вручали каждой из присутствовавших дам. Восторженные возгласы летели со всех сторон – по большей части шумные, визгливые, ведь сливки общества давно позабыли о том, что значат чистые, ясные голоса; раз или два с губ какой-то из красавиц, считавшихся первыми модницами, сорвалось невыразимо пошлое «блеск!».

Непринужденность манер, чувство собственного достоинства и элегантное поведение больше не встречаются среди нынешних любящих скачки герцогинь и азартных графинь голубейших английских кровей, так что никто не ждет от них проявления этих качеств. Чем громче они говорят и чем больше в их речи словечек, подобранных на конюшне у грумов, тем чаще о них говорят, что они «в модной струе» и «идут в ногу со временем». Конечно, я говорю о нынешних отпрысках известных аристократических семейств. Немного осталось истинных леди, чьей максимой остается noblesse oblige[16], их слишком мало, и молодое поколение зовет их «старыми ведьмами» или «занудами». Многие из «благородной» толпы, заполонившей мой дом, явились сюда лишь из неприкрытого, пошлого любопытства, чтобы взглянуть, как «владелец пяти миллионов» способен развлечь их; остальные стремились хоть что-нибудь узнать о шансах Фосфора на победу в дерби, относительно чего я благоразумно хранил молчание. В основном же все бесцельно слонялись вокруг, беззастенчиво разглядывая друг друга или завидуя другим, почти не обращая внимания на красоту окружающей природы. Безмозглость современного общества явнее всего обнаруживается на светском приеме в саду, где суетные, пьяные вдрызг и обабившиеся двуногие слоняются туда-сюда, иногда останавливаясь для пятиминутной беседы; большинство же неуверенно перемещается между павильоном с закусками и эстрадой для оркестра. В моем имении они лишились последнего прибежища, так как музыкантов не было видно, хотя из разных уголков сада слышалась музыка – прекрасная, неистовая, на которую мало кто обращал внимание. Однако все как один единодушно восхищались великолепной едой, подававшейся в двадцати роскошных шатрах. Все обжирались так, будто до этого всю жизнь голодали, и с такой же жадностью и упоением поглощали изысканные марочные вина. Познать предел человеческого чревоугодия можно, лишь познакомившись с несколькими пэрами, епископами и членами кабинета министров и понаблюдав за тем, как эти сановные особы едят ad libitum[17]. Вскоре гостей стало столько, что я был избавлен от утомительной обязанности их принимать, и я отправился пообедать вместе с Сибил, намереваясь посвятить ей остаток дня. Она была в прекраснейшем, пленительном расположении духа – смеялась она звонко и радостно, словно дитя, и даже была обходительной с приглашенной мной Дианой Чесни, явно наслаждавшейся происходящим с живостью, столь присущей прелестным американкам, считающим флирт чем-то вроде игры в теннис. Теперь все вокруг блистало великолепием: светлые платья дам отлично контрастировали с пурпурно-золотыми ливреями бесчисленных, снующих повсюду угодливых слуг. И повсюду – то в колышущейся праздной толпе, то меж шатрами и столами, то в группах гостей – виднелись статная фигура и прекрасный лик Лучо, бросавшиеся в глаза везде, где бы он ни был; его звучный голос волновал слух каждый раз, стоило ему заговорить. Его влиянию невозможно было противиться, он всецело властвовал над собравшимися – распалял безучастных, вдохновлял остроумных, ободрял робких и сплачивал воедино все противоборствующие элементы соперничающих характеров, положения и мнений, бессознательно подчинявшихся его воле с той же легкостью, с какой умелый оратор подчиняет себе толпы. Тогда я не понимал, но понимаю теперь, что, образно говоря, нога его попирала горло той самой светской толпы, словно то был один человек; что подхалимы, лжецы и лицемеры, пределом мечтаний которых являются богатство и роскошная жизнь, склонялись перед сокрытой в нем властью, словно тростник на ветру, и он был волен поступать с ними так, как сочтет нужным, и поступает так же и по сей день! Боже! Если бы ухмыляющиеся, пьянствующие, сладострастные глупцы знали, какие ужасы окружают их на этом пиршестве! сколь омерзительны были те, кто угождал их неуемному аппетиту! какие мертвенные ужасы таились под пышным великолепием высокомерия и гордыни! Но милостивая рука вуалью укрыла их взоры, и лишь мне удалось приподнять ее!

Обед закончился, и поющие на все лады голоса сменил деревенский гомон; насытившаяся толпа, откормленная до отвала, потянулась к лужайке на задворках особняка; при виде майского дерева звучали радостные крики, и я присоединился ко всеобщим аплодисментам, не ожидая увидеть чего-то и вполовину столь прелестного и живописного. Дерево двойным кольцом окружали маленькие дети с такими прекрасными лицами и так изящно одетые, что их можно было принять за волшебных эльфов из зачарованного леса. Мальчики носили зеленые жилетки, словно у лесничих, на их кудрявых головах были розовые шапочки; девочки с волосами до плеч были в белом, их головы украшали венки из цветов боярышника. Как только гости приблизились, прелестные маленькие создания начали танцевать, взявшись за цветочные ленты и сплетая их в бесконечное множество прекрасных, фантастических узоров. Зрелище это заворожило меня, как и всех вокруг – все движения малюток были неописуемо легкими и проворными, их крохотные сверкающие ножки едва касались земли, их лица были так милы, глаза так сияли, что нельзя было не восхититься, глядя на них. Каждая последующая фигура становилась все более изощренной и впечатляющей, аплодисменты зрителей все более громкими, пока не наступил финал. Все крошки-лесничие забрались на дерево и принялись усыпать девочек в белом букетами из первоцветов, роз, лютиков, маргариток и клевера, а те, смеясь, бросали их гостям. Воздух был полон цветов, ароматов, песен и смеха; стоявшая рядом со мной Сибил восторженно хлопала в ладоши.

– О, как прелестно, прелестно! – вскричала она. – Это придумал князь?

Я ответил утвердительно, на что она добавила:

– Где же ему удалось разыскать таких милых деток?

С этими словами Лучо выступил вперед и повелительно взмахнул рукой. Малютки-лесничие и девочки с необычайной прытью рассыпались прочь, потянув за собой цветочные гирлянды, и все выглядело так, словно они безнадежно запутались; после под веселый аккомпанемент флейт они разом бросились бежать, напоминая огромный шар из цветов, и скрылись меж деревьями.

– Ах, позовите же их назад! – умоляла Сибил, призывно сжав руку Лучо. – Мне бы так хотелось поговорить с самыми красивыми из них!

Он взглянул на нее, загадочно улыбаясь.

– Вы окажете им слишком большую честь, леди Сибил, – ответил он. – Они не привыкли к снисхождению со стороны знатных дам, и это не придется им по нраву. Они – наемные профессионалы, и как большинство из подобных им, заслышав похвалу, проявляют высокомерие.

В этот миг на лугу показалась задыхающаяся после бега Диана Чесни.

– Я нигде их не вижу! – выпалила она. – Какие милые малютки! Я бежала за ними со всех ног; я хотела поцеловать одного из этих чудесных мальчиков, но они исчезли! Исчезли без следа! Как сквозь землю провалились!

Лучо снова улыбнулся.

– Они выполняют приказы, – сухо заметил он, – и знают свое место.

Солнце скрылось за черной тучей, и послышался громовой раскат. Все взглянули на небо, но за исключением этого грозового облака оно оставалось совершенно ясным.

– Просто летний гром, – сказал кто-то из гостей. – Дождя не будет.

И толпа, наблюдавшая за танцами возле майского дерева, начала разбиваться на группы, бурно обсуждая, какого рода увеселения последуют дальше. Пользуясь случаем, я увлек Сибил в сторону.

– Пойдемте к реке, – шепнул я ей, – я хочу побыть с вами наедине несколько минут.

Она согласилась, и мы покинули толпу наших знакомых, войдя в рощу, выходившую на берег протекавшего по моим землям Эйвона. Здесь мы остались совсем одни, и обняв мою суженую, я нежно поцеловал ее.

– Скажите, – спросил я ее с улыбкой, – узнали ли вы, что такое любовь?

В ее темных глазах было столько страсти, что я неволей вздрогнул.

– О да… узнала! – послышался неожиданный ответ.

– Узнали! – И я остановился, вглядываясь в ее прекрасное лицо. – И как же вам удалось?

Краска залила ее лицо; затем она побледнела и прижалась ко мне, нервно, почти лихорадочно.

– Все было так странно… так внезапно! Это было так легко, слишком легко! Джеффри… Она умолкла, пристально глядя мне прямо в глаза. – Я расскажу вам о том, как мне удалось это узнать… но не сейчас. В другой раз. – Она внезапно замолчала и рассмеялась, довольно принужденно. – Я расскажу вам об этом… когда мы поженимся.

Она с беспокойством оглянулась, затем, отбросив обычную сдержанность и гордость, бросилась мне на грудь и принялась целовать меня так страстно, что чувства мои пришли в полное смятение.

– Сибил! Сибил! – шептал я, прижимая ее к груди. – Дорогая моя! Вы полюбили меня! Наконец-то вы меня полюбили!

– Тише… тише! – пролепетала она. – Забудьте об этом поцелуе… я так бесстыдна… нам не стоило… я не хотела… Я… я думала о чем-то другом. Джеффри!

Ее ручка стиснула мою с поразительной силой.

– Я бы хотела никогда не знать любви! Ведь прежде я была так счастлива!

Лицо ее омрачилось.

– Теперь, – торопливо продолжила она, чуть дыша, – я хочу любви! Я изнемогаю от голода, я жажду ее! Я хочу тонуть в ней, хочу потеряться в ней, хочу умереть от любви! Больше я ничего не хочу!

Я еще крепче стиснул ее в объятиях.

– Разве я не говорил вам, что вы изменитесь, Сибил? – шептал я ей. – Ваша холодность, ваша бесчувственность была неестественной; это не могло длиться долго – моя дорогая, я знал это всегда!

– Вы знали это всегда! – с тенью пренебрежения отозвалась она. – Но вы даже не знаете, что со мной случилось! Да я вам и не скажу. Не сейчас. Ах, Джеффри!

Она высвободилась из моих объятий и, нагнувшись, сорвала несколько колокольчиков в траве.

– Видите, как целомудренно и чисто растут эти цветы в тени у Эйвона? Они напоминают мне ту, какой я была здесь когда-то давно. Я была так счастлива, и должно быть, так же невинна, как и эти цветы; я и помыслить не могла о зле, и единственная любовь, о которой я мечтала, была любовь сказочного принца и сказочной принцессы – столь же безобидная, сколь и любовь между цветами. Да! Тогда я была такой, какой должна быть сейчас! Но я совершенно иная!

– Вы настолько прекрасны и милы, насколько это вообще возможно, – восхищенно ответил я ей, наблюдая, как ностальгия на ее безупречном лице сменяется нежностью.

– Так судите вы, вы, мужчина, абсолютно довольный той, что избрали своей женой! – сказала она с нотой присущего ей прежде цинизма. – Но я знаю себя лучше, чем вы меня. Вы называете меня прекрасной и милой, но не можете называть добродетельной. Я не добродетельна. Ведь та любовь, что пожирает меня…

– Что же это за любовь? – поспешно спросил я, стиснув ее руки, сжимавшие колокольчики и испытующе глядя ей в глаза. – Даже до того, как я услышу от вас ответ, я знаю, что в ней есть страсть и нежность истинной женщины!

С минуту она молчала. Затем на ее губах появилась обворожительно томная улыбка.

– Если вы знаете, то нет нужды вам что-либо говорить, так что не будем здесь задерживаться и нести чушь. Общество обвинит нас в отсутствии хороших манер; какая-нибудь пишущая дама тиснет заметку в газете, где будет сказано следующее: «Гостеприимство мистера Темпеста оставляет желать лучшего, так как он со своей невестой предавался любовной страсти весь день».

– Здесь нет ни одной пишущей дамы, – смеясь, возразил я, одной рукой обняв ее за изящную талию.

– Так уж и нет! – воскликнула она, тоже со смехом. – Неужели вы думаете, что любое грандиозное торжество обойдется без них? Они способны проникнуть в любое общество. К примеру, эта старуха, леди Маравэйл, что весьма стеснена обстоятельствами и пишет по скандальной статье для одной из газет за гинею в неделю. Она точно здесь – я видела, как она объедалась куриным салатом с трюфелями с час назад!

Помедлив и прислонившись к моему плечу, она взглянула сквозь деревья.

– А вот и трубы коттеджа «Лилия», где живет знаменитая Мэйвис Клэр, – сказала она.

– Да, знаю, – немедля отозвался я. – Мы с Риманезом нанесли ей визит. Она уехала и не смогла прийти сегодня.

– Вам она нравится? – спросила Сибил.

– Очень. Она очаровательна.

– А… князю она нравится?

– Клянусь, – улыбаясь, ответил я ей, – я думаю, что она нравится ему куда больше, чем остальные женщины! Он обращался к ней с совершенным почтением, и казалось, почти что робел в ее присутствии. Вам холодно, Сибил? – поспешно спросил я, так как она вдруг задрожала и побледнела. – Уйдемте прочь от реки; здесь, под деревьями, совсем сыро.

– Да, вернемся в сад, на солнце, – полузадумчиво проронила она. – Значит, ваш эксцентричный друг-женоненавистник нашел в Мэйвис Клэр нечто, достойное восхищения. Полагаю, она должна быть весьма счастлива – совершенно свободна, знаменита, верит во все хорошее в жизни и человечестве, если судить по ее книгам.

– Что ж, жизнь в целом не так уж и плоха! – весело заметил я.

Она промолчала, и мы вернулись на луг, где сиятельным гостям, расположившимся в тени деревьев или шелковых шатров, подавали послеполуденный чай, пока – если бы только их кто-нибудь слушал! – незримые музыканты исполняли прекраснейшую и неслыханную музыку и пели, сокрытые от всех, кроме Лучо.

XXIV

Едва солнце стало клониться к закату, из дома появились несколько маленьких пажей, и низко кланяясь, принялись раздавать затейливо тисненые программки представления живых картин в маленьком импровизированном театре. Множество гостей разом вскочили с кресел на лужайке, горя ожиданием нового зрелища, и в спешке расталкивая друг друга, бросились внутрь, совершенно в духе светских манер, так часто демонстрируемых при дворе ее величества. Мне с Сибил пришлось обгонять нетерпеливую, спешащую толпу, так как я желал занять лучшее место для своей прекрасной невесты до того, как зал переполнится людьми. Однако все сумели разместиться в театре с комфортом без труда – казалось, зал был рассчитан на бесчисленное число зрителей. Вскоре все с живым интересом изучали программки, так как названия живых картин были оригинальными и несколько загадочными. Всего их было восемь; именовались они следующим образом: «Общество», «Доблесть, древняя и современная», «Заблудший ангел», «Автократ», «Уголок ада», «Семена порока», «Его последнее приобретение» и «Вера и материализм». Лишь оказавшись в театре, все наконец-то начали обращать внимание на таинственную, чарующую музыку, что слышалась повсюду весь день. Оказавшись под одной крышей и поневоле вынужденное хранить молчание и сосредоточиться, невразумительное, пустое сборище сливок общества успокоилось, смирилось; с иных лиц, привычных к фальшивой улыбке и фальшивым словам, сошла глупая светская ухмылка, больше не слышно было ужасного хихиканья незамужних охотниц на мужчин, и вскоре даже самая напыщенная из модниц перестала шелестеть платьем. Страстно и трепетно, глубоко и призывно среди наступившей тишины под аккомпанемент двойной арфы звучала виолончель, и я видел, как все слушали ее, словно околдованные, чуть дыша, глядя на золотой занавес с уже знакомой цитатой:

Весь мир есть сцена,

И люди лишь играют свои роли.

Мы не успели наградить виолончелиста аплодисментами – радостно запели скрипки и флейты, играя головокружительный, сладостный вальс. В тот же миг зазвенел серебряный колокольчик, и занавес бесшумно раздвинулся, открыв первую картину – «Общество». Перед нами предстала невероятной красоты женщина в изысканнейшем вечернем платье; в ее волосах и на груди сверкали бриллианты. Ее голова была чуть приподнята, губы полуоткрыты в томной улыбке; в руке она держала бокал пенящегося шампанского, а обутая в золотую туфельку ножка покоилась на песочных часах. Позади, судорожно цепляясь за шлейф ее платья, пресмыкалась другая женщина – в тряпье, измученная, убогая, истощенная голодом; рядом лежал мертвый ребенок. Над этой сценой возвышались две сверхъестественные фигуры – одна в алом, другая в черном, огромные, ростом намного превосходящие человека. Алая фигура олицетворяла Анархию, и ее кроваво-красные пальцы тянулись к бриллиантовой диадеме в волосах Общества; в траурных одеждах была Смерть, и нам, смотревшим на эту картину, казалось, что она заносит стальное копье для удара. Эффект был поразительным, и мрачное предостережение явно произвело впечатление на испуганную публику. Никто не произнес ни слова, никто не аплодировал, но все беспокойно задвигались в креслах, и когда закрылся занавес, в зале послышался всеобщий вздох облегчения. Вновь открылся занавес, явив следующую картину: «Доблесть, древняя и современная». Состояла она из двух сцен: на первой благородный господин елизаветинской эпохи с обнаженной рапирой попирал труп скотоподобного бандита, очевидно, оскорбившего стройную женщину, стремившуюся прочь от места расправы. То была «Древняя доблесть», быстро сменившаяся «Современной», демонстрируя вялого, узкоплечего, бледного денди в смокинге и шляпе, курившего сигарету, безжизненно взывая к грузному полицейскому, чтобы тот защитил его от такого же юного светского дурня в точно такой же одежде, презренно крадущегося за углом и охваченного ужасом. Посыл этой сатирической картины был ясен всем, и мы развеселились куда больше, чем после просмотра «Общества». Далее последовал «Заблудший ангел», где изображалась зала в королевском дворце, полная пышно одетых людей, разбитых на группы и полностью поглощенных своими заботами, совершенно не замечая того, что среди них стоит чудесный Ангел в сверкающих белых одеждах, с нимбом над светлыми волосами и сияющим, подобным закату, ореолом над сложенными крыльями. В глазах ее была печаль, задумчивое лицо выражало надежду; она будто хотела сказать: «Увидит ли мир, что я здесь?» Под громкие аплодисменты занавес закрылся; картина была невыразимо прекрасна, и почему-то мне вспомнилась Мэйвис Клэр. Я вздохнул. Сибил взглянула на меня.

– Почему вы вздыхаете? Это прелестные картины, но их символизм недоступен присутствующей публике; в наши дни никто из образованных людей не верит в ангелов.

– Верно, – согласился я, но с тяжелым сердцем, ведь ее слова напомнили мне то, что я предпочел бы забыть, а именно, ее собственное признание в полном отсутствии веры. Следующей картиной, изображающей императора на троне, был «Автократ». У его ног теснилась жалкая толпа униженных и голодных, протягивавших к нему свои тощие руки в мучительной мольбе, но он даже не смотрел на них, словно их вообще не было. Он склонил голову, прислушиваясь к шепоту почтительно склонившегося советника и конфидента, меж тем как тот прятал за спиной обнаженный кинжал, готовясь вонзить его в сердце монарха. «Россия!» послышался чей-то шепот, едва сцену скрыл занавес; но еле слышные догадки сменились удивленными и восхищенными восклицаниями, как только открылась следующая картина, «Уголок ада». Она была действительно оригинальной и совершенно противоположной тому, что можно было вообразить, исходя из ее названия. Мы увидели черную, глубокую каверну, где искрился лед и сверкал огонь – гигантские сосульки свисали с потолка, а внизу горело бледное пламя. В черном проеме виднелся силуэт человека, считавшего золотые монеты, но каждая из них, падая из его призрачных пальцев, превращалась в язык пламени, и нетрудно было понять заключенную в картине мораль. Заблудшая душа сама была виновна в своих муках и всячески усугубляла и продлевала их. Игра тени и света напоминала картины Рембрандта, но я был рад, когда закрылся занавес – что-то в ужасном лице обреченного грешника напомнило мне жуткую троицу, явившуюся мне в ту ночь, когда застрелился виконт Линтон. Следующей картиной были «Семена порока». Прекрасная, совсем юная обнаженная дева покоилась на роскошном ложе; в руке ее был роман, чье заглавие было отчетливо видно всем – то была книга, принадлежавшая перу одного из прославленных современных писателей. Вокруг нее, на полу и на стоявшем рядом стуле, были небрежно разбросаны схожие романы порнографического содержания, и на всех обложках столь же отчетливо можно прочесть имена их авторов.

– Какая дерзость! – послышался голос леди, сидевшей непосредственно за мной. – Интересно, есть ли в зале кто-нибудь из авторов?

– Если даже и так, то они не против! – сдавленно усмехнулся ее сосед. – Для них это будет первосортной рекламой!

Побледневшая Сибил печально смотрела на сцену.

– Эта картина так правдива! – прошептала она. – Джеффри, она до боли правдива!

Я ничего не ответил, хотя знал, что она имеет в виду, но увы! Я не знал, насколько глубоко в ее душу проникли «семена порока» и какие плоды они принесут, когда взойдут. Занавес закрылся, и практически немедленно открылся вновь, открывая «Его последнее приобретение». Перед нами предстала роскошно обставленная гостиная наших дней, где было восемь или десять мужчин в модных фраках. Очевидно, они только что встали из-за карточного стола, и один из них, с виду человек разгульный и грубый, злодейски улыбаясь, со смесью триумфа и насмешки указывал на свое «приобретение» – прелестную женщину. Подобно невесте, она была одета в сверкающее белое платье, но словно узница, была прикована к мраморной колонне, увенчанной головой скалящегося сатира. Руки ее были скованы бриллиантовой цепью, талия – нитями жемчугов, на шее был массивный рубиновый ошейник, и от груди до самых пят ее обвивали путы из драгоценных камней и золота. Голова ее была запрокинута, выражая гордость и презрение, и лишь во взгляде читался стыд, самопрезрение и отчаяние от сознания собственной несвободы. Владелец этой белой рабыни перечислял и расхваливал ее качества своим одобрительно аплодировавшим товарищам, всем видом выражавшим разнообразные чувства – похоть, жестокость, зависть, черствость, бесчестье и эгоизм с такой силой и так живо, что не сумел бы передать ни один, даже самый одаренный художник.

– Первоклассный образец свадьбы в высшем обществе! – услышал я чей-то возглас.

– Весьма! – ответил ему другой. – Точь-в-точь традиционная счастливая пара!

Я бросил взгляд на Сибил. Она была бледна, но улыбнулась мне, увидев вопрос в моих глазах. Сердце мое согрелось при утешительной мысли о том, что теперь она, по ее собственным словам, «научилась любить» и свадьба для нее была больше, чем просто материальная выгода. Она не была моим «приобретением» – она была моей возлюбленной, моей святой, моей королевой! Или так мнилось мне, тщеславному глупцу.

Мы ждали, когда откроется следующая и последняя картина – «Вера и материализм»; и она оказалась наиболее волнующей из всех. Зал постепенно погрузился во тьму, и мы увидели невероятно красивый пейзаж на морском берегу. Полная луна величаво сияла над спокойными водами, и в небо на радужных крыльях взмывало одно из прекраснейших созданий, когда-либо порожденных мыслью поэта или художника. К груди она прижимала букет из лилий; глаза ее лучились божественной радостью, надеждой и любовью. Слышалась необыкновенная музыка: где-то поодаль звучал радостный хор голосов; земля и небо, море и воздух были заодно с возносившейся душой, что поднималась все выше и выше, в бездонное небо. Мы неотрывно следили за ней, исполненные восторга и радости, но вдруг ударил гром, и сцена погрузилась во тьму; послышался рев бурных волн. Свет луны померк, оборвалась музыка, все озарило зловещее, все усиливавшееся красное зарево, и явился Материализм – сверкавший белизной человеческий скелет со зловещей ухмылкой! Все взгляды были прикованы к нему, и вот он рассыпался грудой костей, где сперва показался один извивающийся червь, затем другой проник в глазницу черепа. В зале слышались возгласы ужаса, зрители вскакивали со своих мест; один из них, именитый доктор наук, пробрался мимо меня к выходу, бормоча: «Может, кому-то из вас это и кажется забавным, но я считаю, что это отвратительно!»

– Совсем как ваши теории, профессор! – раздался звучный, насмешливый голос Лучо, что встал у него на пути, и в театре снова зажегся яркий свет. – Одних они забавляют, а кому-то кажутся отвратительными! Прошу прощения, разумеется, это всего лишь шутка! Но эту картину я создал специально для вас!

– Вот как?! – огрызнулся профессор. – Что ж, я ее не оценил!

– Однако стоило бы, так как с научной точки зрения она вполне правдива, – заявил все еще смеющийся Лучо. – Вера, на крыльях летящая к несуществующему раю, не может быть научно обоснована, разве не об этом вы говорили? Но скелет и черви вполне в духе вашего учения! Ни один материалист не станет отрицать, что в конце концов мы все придем к подобному состоянию. Определенно, некоторые дамы совершенно побледнели! Как странно – все, следуя моде и идя на поводу у прессы, должны принять материализм как единственно возможное учение, но их неизбежно пугает, или, вернее, оскорбляет естественный конец тела, чей материальный путь завершен!

– Что ж, последняя картина была не из приятных, – сказал лорд Элтон, покидая театр; за его руку откровенно цеплялась Диана Чесни. – Нельзя сказать, что она в духе празднества!

– Но не для червей! – весело возразил Лучо. – Идемте, мисс Чесни, и вы, Темпест, вместе с леди Сибил; проследуйте за мной в сад, где зажгутся мои блуждающие огоньки!

Это восклицание родило новую волну любопытства; гости быстро забыли о мрачных, трагических впечатлениях, вызванных продемонстрированными необычными картинами, и толпа потекла в сад, переговариваясь и смеясь еще громче прежнего. Заходило солнце, и выйдя на луг, мы увидели великое множество маленьких мальчиков в коричневых одеждах, снующих повсюду с фонарями. Движения их были быстрыми, бесшумными; они скакали, прыгали, кружились возле цветочных клумб, в кустах, вдоль дорожек и террас; многие с обезьяньей ловкостью карабкались по деревьям, и повсюду за ними оставался след яркого света. Вскоре благодаря их усилиям сад осветился великолепнее, чем Версаль за всю историю своих торжеств: высокие дубы и кедры превратились в огненные пирамиды, на каждой ветви были цветные лампы в виде звезд; шипя, взлетали ракеты и распускались букетами, гирляндами и лентами пламени; алые и лазурные огни бежали по травяным ограждениям. Под восторженные аплодисменты зрителей восемь огромных огненных фонтанов забили в различных уголках сада, и гигантский золотой аэростат, переливаясь огоньками, поднялся в воздух, зависнув над нами. Из его сверкающей гондолы вылетели сотни птиц, сияющих, словно самоцветы, и бабочек на огненных крыльях, немного покружились в воздухе и исчезли. Мы все еще громко хлопали, впечатленные великолепием этого небесного действа, когда на траву выбежали множество красивых девушек-танцовщиц в белых одеяниях. В руках у них были длинные серебристые палочки, увенчанные электрическими звездами, и под звуки необычной, звенящей музыки, что играла где-то вдали стеклянными колокольчиками, они начали свой фантастический танец, неистовый и прекрасный. Какой-то невидимый прибор освещал их пляшущие фигуры, качающиеся и кружащиеся, ярко-белым светом с радужным отливом, и при каждом взмахе их палочек высоко вверх взмывали огненные ленты и флаги, кружась, будто иероглифы. Зрелище было поразительным, волшебным, просто чудесным, и мы почти лишились дара речи от изумления, забыв даже об аплодисментах. Мы утратили чувство времени, не заметив, как быстро наступила ночь, и вдруг, без малейшего предупреждения, страшный удар грома грянул в небе прямо над нами, и молния разорвала огненный аэростат в клочья. Послышались крики двух или трех женщин, вслед за чем из толпы зрителей вышел Лучо, оказавшись на виду у всех собравшихся и вскинув руку.

– Это всего лишь имитация грозы, уверяю вас! – сказал он весело и несколько насмешливо. – Все полностью в моей власти. Это просто часть представления, поверьте! Просто детские игрушки. Еще! Еще, вы, жалкие стихии! – вскричал он со смехом, обратив сверкающий взгляд к почерневшему небу. – Гремите громче и бушуйте! Гремите! Я приказываю вам!

В ответ послышался столь чудовищный гул и рокот, что невозможно было передать его словами; казалось, обрушилась целая гора. Но убежденные в том, что этот оглушительный звук был «лишь сценической имитацией», зрители больше не тревожились, и многие сошлись на том, что «сделано все было необычайно качественно». Затем по небу разлилось огненное зарево, напоминавшее пожар в необъятной степи – оно будто бы струилось из-под земли, и все мы были осияны его кроваво-красными лучами. Девушки в белом продолжали танцевать, сплетая руки; их лица озаряло зловещее пламя, и теперь в небе над ними реяли летучие мыши, совы и гигантские ночные бабочки, хлопая черными крыльями так, будто были действительно живыми, а не обычной «сценической имитацией». Снова сверкнула молния, снова раздался оглушительный удар грома, и вдруг снова настала безмятежная, благоуханная ночь, чистая, свежая и бестревожная. В безоблачном небе задумчиво улыбался молодой месяц, все танцовщицы исчезли, алое зарево сменилось чистым, серебристым сиянием, и множество прелестных пажей в бледно-розовых с синим костюмах восемнадцатого века встали перед нами с зажженными факелами, образовав нечто вроде триумфального коридора, по которому нам предложил проследовать Лучо.

– Вперед, вперед, прекрасные дамы и доблестные джентльмены! – вскричал он. – Этот импровизированный светлый путь ведет не на небеса, нет! Это было бы слишком скучно! Он приведет вас к ужину! Вперед! Следуйте за мной!

Он поманил гостей за собой; все взгляды были прикованы к его величественной, прекрасной фигуре, возвышавшейся меж двумя рядами факелов, словно сошедшей с полотна художника. В его черных глазах горел веселый огонь, природу которого невозможно было понять; на его губах играла завораживающая, ласковая и в то же время жестокая улыбка, и все разом беспорядочно двинулись за ним, рукоплеща и восторженно крича. Кто мог ему противиться? Уж точно не те, что собрались здесь; святых так мало в высшем свете! Следуя за остальными, я ощущал, будто нахожусь в изумительном сне; чувства мои были в смятении, от восторга кружилась голова, и я не мог ни остановиться, ни проанализировать управлявшие мной эмоции. Если бы я обладал силой или волей, чтобы помедлить и задуматься, вероятно, я пришел бы к выводу, что сменяющие друг друга чудеса этого блистательного празднества лежали за пределами возможностей обычного человека, но я, в числе прочих, лишь наслаждался минутным удовольствием, вне зависимости от его природы, стоимости и влияния на остальных. Как много я вижу сейчас ветреных поклонников моды, что действуют точь-в-точь подобно мне! Безразличные ко всему, кроме собственного благоденствия, все до последнего пенни они тратят лишь на себя, для своей пользы и развлечения, будучи слишком черствыми даже для того, чтобы просто послушать о чьем-то горе, трудностях или радостях, если это хоть как-то не затрагивает их интересы. День за днем они тратят время в себялюбивой праздности, намеренно игнорируя то, как сами творят свою судьбу, свое будущее, что станет реальностью, в высшей степени ужасной, и тем реальнее, чем больше мы сомневаемся в его истинности.

Более четырех сотен гостей разместились на ужин в самом большом из шатров; подан он был со всей возможной роскошью, демонстрировавшей предельную расточительность. Я пил и ел, рядом была Сибил, и я едва ли помню, что говорил и делал в тот головокружительный, волнующий час. Открывались бутылки шампанского, звенели стаканы, тарелки, слышалась болтовня гостей, прерываемая их обезьяньими визгами и смехом, напоминавшим козлиное блеяние; порой гремели трубы и барабаны, и этот поток звуков вливался мне в уши, словно вода. Я часто отвлекался, до некоторой степени обескураженный всем этим шумом, и почти не разговаривал с Сибил – трудно шептать романтическую чушь на ушко своей возлюбленной, пока она поедает овсянок по-провансальски. Немного времени спустя на фоне всеобщего гвалта двенадцать раз прозвенел гулкий колокол, и Лучо поднялся из-за длинного стола с бокалом, полным пенящегося шампанского.

– Дамы и господа!

Вдруг стало очень тихо.

– Дамы и господа! – повторил он, обводя насмешливым, сверкающим взглядом всю откормленную толпу. – Пробила полночь, и даже лучшим из друзей пора расстаться! Но перед этим предлагаю вспомнить, что мы все собрались здесь, чтобы пожелать счастья нашему хозяину, мистеру Джеффри Темпесту, и его нареченной невесте, леди Сибил Элтон.

Ответом были бурные аплодисменты.

– Авторы скучных сентенций говорят, что удача никогда не приходит с полными руками, но в данном случае это ложное изречение посрамлено. Нашему другу досталось не только богатство, но и сокровище в виде любви, сочетающейся с красотой. Хорошо иметь неограниченные средства, но безграничная любовь куда лучше, и эти изысканные дары достались помолвленной паре, чествуемой сегодня. Я попрошу всех вас сердечно наградить их аплодисментами, а затем нам стоит пожелать друг другу доброй ночи, впрочем, не прощаясь. Поднимая бокал за жениха и невесту, я пью и за время, быть может, не столь далекое, когда я снова увижусь с кем-то из вас, а может, и со всеми вами, и смогу насладиться вашим очаровательным обществом куда больше, чем мне удалось сегодня!

Он кончил говорить под настоящий ураган оваций; все поднялись со своих мест, повернувшись к столу, где сидели мы с Сибил, и громко называя наши имена, осушили бокалы, бодро прокричав «Гип-гип-ура!». И все же, пока я раскланивался в ответ на разразившуюся бурю приветствий, а Сибил кивала прелестной головкой, сердце мое вдруг дрогнуло от страха. Не почудился ли мне дикий хохот, окружавший роскошный шатер и эхом отдававшийся вдали? Я вслушивался, не опуская бокала. «Гип-гип-ура!» – упоенно скандировали мои гости. Но мой слух резал визгливый, пронзительный смех, доносившийся снаружи. Пытаясь побороть наваждение, я поднялся и кратко поблагодарил всех, кто поздравлял меня и мою невесту, за что был удостоен новой порции аплодисментов. Все мы увидели, как Лучо вскочил на стол, одной ногой стоя в своем кресле, подняв новый бокал, наполненный до краев. Что за лицо было у него в ту минуту! что за улыбка!

– Прощальный тост, друзья мои! – вскричал он. – За счастье нашей следующей встречи!

Хлопая в ладоши и хохоча, гости охотно и шумно откликнулись, и пока все пили, шатер вдруг озарился багровым светом, словно все вокруг охватило пламя. Каждое лицо стало кроваво-красным, каждая драгоценность сверкала живым пламенем! Но все это длилось лишь мгновение, и затем исчезло. Гости бросились врассыпную, все спешили занять места в экипажах, что длинной цепью выстроились в ожидании. Два особых поезда, идущих в Лондон, отходили со станции в час ночи и половину второго. Я торопливо попрощался с Сибил и ее отцом, пожелав им спокойной ночи. С ними в одном экипаже должна была ехать и Диана Чесни, рассыпавшаяся в благодарностях за день, полный чудес, о которых она в своей манере выразилась «все было как надо». Дорогу заполонили отъезжающие экипажи. Пока они удалялись, над Уиллоусмиром вдруг раскинулась сияющая радуга, в середине которой проявились бледно-синие буквы с позолотой, сложившись в изречение, которое прежде я считал приличествующей похоронам:

«Так проходит мирская слава. Прощайте!»

Но как бы там ни было, оно вполне соответствовало скоротечному празднеству, также как и более долговечному великолепию мраморной усыпальницы, и я не стал размышлять над этим. Все было организовано столь тщательно, а слуги были так вышколены, что отъезд гостей занял совсем немного времени, и вскоре имение опустело, погрузившись во тьму. Не осталось и следа от великолепной иллюминации, и я вошел в дом, уставший, чувствуя смутную растерянность и необъяснимый страх. Я обнаружил Лучо в курительной в дальнем конце обшитого дубовыми панелями холла – маленькой комнате с уютными портьерами и глубоким эркером, выходившим на лужайку. Он стоял ко мне спиной, но, едва заслышав мои шаги, обернулся, и я испуганно отпрянул, увидев его измученное, бледное, искаженное лицо:

– Лучо, вам нездоровится?! – воскликнул я. – Сегодня вы перетрудились.

– Да, может быть! – Голос его был хриплым, дрожащим; дрожал и он сам, всем телом. Затем, собравшись, словно через силу, он улыбнулся. –  Не тревожьтесь, мой друг! Не стоит. Это всего лишь приступ старой, скрытой болезни, весьма редко встречающейся и совершенно неизлечимой.

– Что же это за болезнь? – обеспокоенно спросил я, напуганный его смертельной бледностью. Он пристально смотрел на меня, взгляд его помрачнел, и тяжелая рука опустилась на мое плечо.

– Чрезвычайно странная болезнь! – ответил он так же хрипло. – Раскаяние! Разве вы о нем не слышали, Джеффри? Медицина и хирургия здесь бессильны, это бессмертный червь, это негасимое пламя. Не будем говорить о нем; никто не излечит меня, это невозможно! Я безнадежен.

– Но если вы чувствуете раскаяние – а я представить не могу, почему, ведь вам не о чем жалеть – разве можно относить его к телесным недугам? – спросил я удивленно.

– А вы считаете, что лишь телесные недуги стоят того, чтобы о них беспокоиться? – Он все еще натянуто, обессиленно улыбался. – Тело есть главный источник наших забот – мы лелеем его, высоко его ценим, кормим его, ублажаем и бережем от любой боли, что сильнее комариного укуса. Так мы льстим себе, считая, что все в порядке, ведь все должно быть в порядке! Но это лишь глиняная куколка, что должна треснуть и разрушиться, когда внутри вырастет мотылек души – мотылек, безрассудно повинующийся инстинкту, летящий в неизвестность, ослепленный избытком света! Взгляните! – Голос его вдруг смягчился. – Взгляните на полную сновидений тенистую красоту вашего сада! Все цветы спят; деревья рады сбросить ношу безвкусных искусственных ламп, свисающих с ветвей; молодая луна склонила голову на краешек облака, словно на подушку, и погрузилась в сон на западе; всего лишь минуту назад еще пел запоздалый соловей. Можно услышать, как пахнут розы на трельяже! Все это дело рук природы, и как прекрасна и сладка она сейчас, без этих ярких огней и шума оркестра, пугавшего маленьких птиц в их пуховых гнездах! Но общество не ценит прохладу заката и счастливое уединение – фальшивый блеск ему милее истинного света. Но хуже всего, что истинные ценности оно пытается подменить ложными – а это приносит лишь несчастья.

– Вы, как всегда, преуменьшаете собственные заслуги; вы неустанно трудились ради того, чтобы этот великолепный день удался, – возразил я ему со смехом. – Если угодно, можете называть это «фальшивым блеском», но праздник был грандиозным, непревзойденным, и ни один другой не сравнится с ним!

– Теперь о вас станут говорить даже больше, чем после выхода вашего сенсационного романа! – сказал Лучо, пристально глядя на меня.

– В этом у меня нет ни малейшего сомнения! Еда и развлечения для высшего света предпочтительнее любой литературы, даже величайшей. Кстати, а где же все артисты? Все музыканты и танцовщицы?

– Уехали!

– Уехали? – изумленно переспросил я его. – Уже? Ну и ну! Они хотя бы поужинали?

– Свою плату они получили полностью, – несколько нетерпеливо отозвался Лучо. – Джеффри, разве я не говорил вам, что если я за что-то берусь, то делаю это хорошо, или не делаю вовсе?

Он улыбался мне, но взгляд его был мрачен и насмешлив.

– Хорошо! – беспечно согласился я, не желая его обидеть. – Будь по-вашему! Но клянусь, что все это кажется мне каким-то дьявольским волшебством!

– Что именно? – невозмутимо спросил он.

– Все! Танцовщицы, бесчисленные слуги и пажи – их, должно быть, было две или три сотни! Невероятные живые картины, иллюминация, ужин – говорю же вам, все! И невероятнее всего, что все эти люди исчезли так быстро!

– Что ж, если вы называете деньги дьявольским волшебством, то вы правы.

– Но даже деньги не в силах обеспечить абсолютное совершенство во всем! – начал было я.

– Деньги могут все! – перебил он меня, и в его звучном голосе послышалась страстность. – Я уже давно говорил вам об этом. Это ловушка для самого дьявола. Дьяволу, конечно, нет дела до мирских денег, но обычно ему приятно общество тех, кто ими обладает – вероятно, он знает, на что они будут их тратить. Конечно, я выражаюсь образно, но ни одна метафора не может преувеличить власть денег. Не верьте ни мужчине, ни женщине, пока не попытаетесь их купить за кругленькую сумму наличных! Благодаря деньгам, мой благородный Джеффри, у вас есть все – сами вы для этого ничего не делали.

– Вы не слишком-то любезны, – сказал я с некоторой досадой.

– Нет? Но почему? Потому, что говорю правду? Я заметил, что люди говорят об отсутствии любезности, когда слышат правду. А я говорю вам правду, и любезность здесь ни при чем. Вы не сделали ничего для того, чтобы стать тем, кто вы есть, и сейчас от вас не требуется ничего… – он рассмеялся, – ничего, кроме того, чтобы отправиться в постель и видеть в своих снах прелестную Сибил!

– Должен признаться, я устал, – и у меня вырвался невольный вздох. – А вы?

Он задумчиво смотрел в окно.

– Я тоже устал, – проговорил он. – Но от усталости мне не избавиться, так как устал я от самого себя. И сплю я всегда прескверно. Доброй ночи!

– Доброй ночи! – ответил я ему, но задержал на нем свой взгляд. Он с интересом смотрел на меня.

– Что такое? – многозначительно спросил он.

Я улыбнулся – через силу.

– Что ж, – отозвался я, – не знаю, как это сказать… но я хотел бы узнать, какой вы на самом деле. Я чувствую, что вы были правы, когда говорили, что вы не тот, кем кажетесь.

Он по-прежнему не отводил взгляда.

– Поскольку вы желаете этого, – медленно ответил он, – я обещаю вам, что однажды вы узнаете, кто я такой. Знание это может оказаться для вас полезным – на благо остальных, что станут искать моего общества.

Я повернулся, чтобы уйти.

– Спасибо вам за все ваши труды, – сказал я несколько веселее, – хотя слова мои никогда не смогут выразить то, как я вам признателен.

– Если вы и хотите кого-то поблагодарить, благодарите Бога за то, что пережили этот день! – послышался ответ.

– Но почему? – спросил я пораженно.

– Почему? Потому, что жизнь висит на волоске; светские приемы в высшей степени скучны и утомительны, и нам удалось выжить среди этих хохочущих обжор, а это ли не повод для благодарности? Только и всего! Бога, по обыкновению, мало кто благодарит, и вам, конечно, стоило бы сделать для него исключение потому, что этот день кончился хорошо.

Я рассмеялся, сочтя его слова лишь очередной шуткой. Я обнаружил, что в спальне меня ожидает Амиэль, и немедленно отослал его, сказав, что не нуждаюсь в его услугах – его коварный, мрачный вид был для меня невыносим. Я очень устал, и вскоре заснул – но в моих снах не было предостережений о природе жуткой силы, породившей чудеса минувшего блистательного приема, заданного мной.

XXV

Прошло несколько дней после пиршества в имении Уиллоусмир, и в газетах не переставали писать о его великолепии и роскоши. Как-то утром, подобно великому Байрону, я проснулся и обнаружил, что знаменит. Не благодаря своим интеллектуальным достижениям; не из-за неожиданно совершенного героического подвига; не из-за благородных дел в сфере общества и политики. Нет! Славой своей я был обязан четвероногому – победившему на дерби Фосфору. Мой скакун шел вровень с лошадью премьер-министра, и на мгновение казалось, что все предприятие сомнительно, но ближе к финишу жилистый Амиэль, одетый в пурпурный шелк, слился с Фосфором воедино, и тот показал невиданную скорость. Конь буквально летел над землей, и опередив соперника на пару ярдов, вырвал триумфальную победу. Подобная демонстрация могучей силы была встречена одобрительными криками, и я стал героем дня, любимцем публики. Меня несколько позабавила сконфуженность премьер-министра – он крайне болезненно воспринял свое поражение. Он не знал меня; я тоже не был с ним знаком. Я не разделял его политических убеждений, меня ни на йоту не интересовало, что он чувствует, но я находил некоторое удовольствие в том, что вдруг стал известнее, чем он, потому что принадлежавшая мне лошадь выиграла на скачках! Не успев опомниться, я был представлен принцу Уэльскому, пожавшему мне руку и поздравившему меня; все известнейшие английские аристократы наперебой желали со мной познакомиться. Про себя я смеялся над подобным проявлением манер со стороны «английских джентльменов в сени своих домов». Они толпились вокруг Фосфора, чей дикий взгляд предостерегал любого от всяких вольностей; он выглядел нимало не утомленным, словно мог тут же заново с удовольствием выйти на заезд и победить. Смуглое, коварное лицо Амиэля и его жестокий, пытливый взгляд, очевидно не нравились большинству из присутствующих на дерби джентльменов, хотя на все расспросы он отвечал охотно, уважительно и не без юмора. Но для меня сутью всего случившегося стало то, что я, Джеффри Темпест, некогда бедствующий писатель, а ныне миллионер, просто являясь владельцем лошади, победившей на дерби, стал знаменитостью – или тем, кого в высшем обществе считают знаменитостью, «гарантированно привлекающей внимание аристократии», как пишут в рекламных объявлениях, и становящейся объектом лести и преследования со стороны дам полусвета, желающих заполучить драгоценности, яхты и лошадей в обмен на несколько грязных поцелуев их карминовых губ. Меня осыпали комплиментами, и я стоял, наслаждаясь этими мгновениями, с улыбкой отвечая любезностью на любезность, жал руки лорду Такому-то, сэру Сякому-то, его светлости герцогу Разэдакому из Пивляндии, его темности Мелкопоместному Дворянину; в душе же я питал к ним настолько сильное презрение, что даже сам этому удивлялся. Когда, наконец, я покинул ипподром в компании Лучо, кто, как обычно, был знаком и дружен со всеми присутствующими, он заговорил со мной, и голос его звучал куда тише и печальнее, чем когда-либо.

– Несмотря на все ваше себялюбие, Джеффри, в вас есть нечто впечатляющее и благородное – нечто, смело противящееся лжи и притворству. Так почему же вы, во имя всего святого, не дадите волю этим чувствам?

Я удивленно взглянул на него и усмехнулся.

– Что значит «дать им волю»? Сказать этим лицемерам, что вижу их насквозь? Сказать лжецам, что знаю, что они лгут? Мой дорогой друг, в обществе мне становится слишком жарко!

– Не жарче или холоднее, чем может быть ад, в который вы не верите, – продолжал он так же тихо. – Но я не говорю о том, что вы должны прямо заявлять об этом всем в лицо, тем самым оскорбляя их. В публичных оскорблениях нет ничего благородного – это всего лишь проявление грубости. Благородные деяния куда лучше слов.

– И что же я, по-вашему, должен делать? – с любопытством спросил я его.

С минуту он молчал, как будто мучительно пытался на что-то решиться, а затем ответил:

– Мой совет покажется вам странным, Джеффри, но раз вы так желаете, я вам отвечу. Позвольте раскрыться своему благородству и идеализму, не жертвуйте чувством справедливости, потворствуя чьей-либо власти и влиянию… и попрощайтесь со мной! От меня вам нет пользы, я лишь потакаю вашим разнообразным прихотям и знакомлю вас с великими или ничтожными людьми, которых вы желаете заполучить в друзья ради собственной выгоды. Поверьте, для вас будет куда лучше, и в смертный час вы утешитесь, если отринете всю эту лживую, пошлую чушь, и заодно – меня! Пусть высший свет кружится в водовороте собственной глупости, покажите королевскому двору его истинное место, докажите, что вся его напыщенность, чванство и блеск ничего не стоят в сравнении с благородством души честного человека, и как Христос сказал богатому властителю, «продай половину всего, что имеешь, и отдай бедным».

Около минуты я молчал, пораженный услышанным, а он, побледнев, выжидательно смотрел на меня. Совесть моя была тронута подобием раскаяния, и на мгновение я ощутил, что смутно сожалею о том, что могу сделать так много добра своим ближним, владея столь огромным состоянием, но морали во мне не больше, чем у пустозвонов из «высшей десятки». Подобно им, я эгоистично угождал лишь одному себе; подобно им я был до смешного заурядным, льстивым и лицемерным. Они играли свою роль; я играл свою – никто из нас ни на миг не снимал свою маску. Одна из причин, по которой ни мужчины, ни женщины из высшего общества не могут выносить одиночества, в действительности заключается в том, что они вынуждены видеть себя такими, какими на самом деле являются, и тяжесть их пороков и стыда становится невыносимой. Чувство это, впрочем, владело мной недолго, и, взяв Лучо под руку, я улыбнулся, сказав ему следующее:

– Ваш совет, мой друг, сделает честь проповеднику-евангелисту, но мне от него никакой пользы, ведь последовать ему невозможно. Во-первых, распрощаться с вами навсегда значило бы расписаться в собственной черной неблагодарности; во-вторых, общество, со всей его нелепой лживостью, так или иначе нужно мне и моей супруге, чтобы развлекаться. Более того, особы королевской крови привычны к лести, и нам не повредит присоединиться ко всеобщему хору идиотов. В-третьих, если бы я поступил согласно заветам прозорливого еврея…

– Какого прозорливого еврея? – спросил он, холодно сверкнув глазами.

– Христа, конечно же! – беспечно бросил я.

Тень странной улыбки тронула его губы.

– Сейчас же модно богохульствовать! – сказал он. – Это мерило гениальности в литературе и мудрости в обществе! Я и забыл! Прошу, продолжайте. Если бы вы поступили так, как предлагал Христос…

– Так вот, если бы я раздал половину своего состояния бедным, меня бы никто не поблагодарил, и за все свои старания я получил бы лишь титул дурака.

– А вам бы хотелось, чтобы вас отблагодарили?

– Конечно! Многим нравится, когда их благодарят за оказанную услугу.

– Да, это так. И Создателю, что всегда жертвует, тоже должна быть приятна благодарность, – заметил он, – однако при этом благодарят его редко!

– Я не говорю о сверхъестественном, – нетерпеливо бросил я. – Я говорю об известных фактах этого мира и о людях, живущих в нем. Если щедро жертвовать, стоит ожидать, что тебя сочтут щедрым, но если бы я отдал половину своего состояния бедным, об этом вышла бы заметка в газете длиною в жалких шесть строк и в обществе меня бы стали считать идиотом!

– Тогда не будем больше об этом, – сказал Лучо, перестав хмуриться, и взгляд его приобрел привычное выражение веселости и насмешки. – Выиграв на дерби, вы сделали все, чего от вас ожидала цивилизация девятнадцатого века, и наградой вам будет всеобщая востребованность. Вскоре вы сможете надеяться на ужин в Мальборо-хаус, а закулисные интриги и взятки политикам откроют для вас путь в кабинет министров, если вам будет угодно. Разве я не говорил вам, что вознесу вас высоко, как медведя, что сумел добраться до булочки на верхушке смазанного жиром столба – и этому зрелищу позавидуют люди и станут дивиться ангелы? Что ж, вот вы и восторжествовали! Вы, Джеффри, великое создание – фактически вы величайший продукт эпохи, человек с пятью миллионами и владелец скакуна, выигравшего дерби! Что стоит слава интеллекта в сравнении с вашим положением! Люди завидуют вам, а что до ангелов, если они существуют, то можете быть уверены – они поражены! Человеческая слава, гарантом которой выступает лошадь, – такому удивится даже ангел!

Он громогласно расхохотался, и с того дня ни разу не упоминал о своем странном предложении оставить его и «дать волю благородству своей натуры». Тогда я не знал, что он поставил на мою душу и проиграл, и впредь вел меня намеченным путем, до самого ужасного конца.

Свадьба моя состоялась в назначенный день в июне со всей пышностью и экстравагантностью, соответствующими положению, занимаемому мной и моей невестой. Нет нужды приводить здесь пространное описание церемонии – в любом модном дамском журнале нашлась бы истерическая, напыщенная статья, где была описана свадьба графской дочери и владельца пяти миллионов. Зрелище было невероятным – стоимость одних только дамских шляпок затмила всю торжественность и святость божественного таинства. Грозные слова «Я требую этого от вас обоих, так как ответ вам придется держать в день Страшного суда» привлекли куда меньше внимания, чем восхитительные потоки жемчуга и бриллиантов, струившихся по расшитому серебром шлейфу невесты до самых плеч. На свадьбе присутствовало все светское общество без исключения – то есть все те, кто хоть и составляет наименьшую часть всего общества, но делает вид, что его не существует. Сам принц Уэльский почтил нас своим присутствием; свадебный обряд провели два сановных церковника, величественные в своих белых стихарях и внушающие почтение своей упитанностью и багровостью сальных лиц; моим шафером был Лучо. Он был в прекрасном настроении, почти что в исступлении, и по пути в церковь развлекал меня разнообразными анекдотами, преимущественно из жизни священнослужителей. Когда мы подъехали к зданию, спустившись с подножки экипажа, он со смехом сказал мне:

– Доводилось ли вам, Джеффри, слышать о том, что дьявол не может войти в церковь, так как боится венчающего ее креста и креста внутри?

– Да, слыхал какие-то похожие глупости, – ответил я, глядя в его красивое лицо и глаза, сверкающие озорством.

– Это действительно глупости, так как придумавший эту небылицу забыл об одном, – продолжил он, переходя на шепот, когда мы проходили под резным готическим портиком. – Здесь есть кресты, но есть и священники! А где есть священник, есть и дьявол!

То, с каким видом он сделал столь дерзкое замечание, почти заставило меня расхохотаться. Низкие ноты органа нежно звучали в тишине, напоенной ароматом цветов, и настроение мое быстро сменилось на торжественное. Опершись на ограду алтаря в ожидании невесты, я, должно быть в сотый раз, обнаружил, как удивительно горд и царственно держится мой спутник. Сложив руки на груди и вскинув голову, он рассматривал украшенный лилиями алтарь, и в его задумчивых глазах читалась странная смесь почтительности и презрения.

В тот день случилось нечто, стоявшее особняком среди всего блеска и великолепия церемонии. Это произошло, когда мы расписывались в книге актов. Сибил, прелестная, словно ангел в своем белом платье, поставила подпись на листе, и Лучо поклонился ей.

– Будучи шафером, я напоминаю о старинном обычае! – воскликнул он и поцеловал ее в щеку. Кровь бросилась ей в лицо, затем она сильно побледнела и, сдавленно вскрикнув, лишилась чувств на руках одной из подруг невесты. В сознание она пришла лишь через несколько минут, но развеяла мои тревоги и страхи друзей, уверяя нас, что всему виной жара и волнения дня. Взяв меня под руку, она, улыбаясь, прошла к алтарю меж рядами сиятельных друзей, смотревших на нее с завистью. Все они завидовали ее счастью не потому, что она вышла замуж за достойного или одаренного человека, а потому, что стала женой пяти миллионов! Я был придатком миллионов – и больше никем. Она надменно вскинула голову, хотя я чувствовал, что она дрожит. Торжественно гремел свадебный марш Вагнера. Позже я вспомнил, что под венец она шла, ступая по розам. Ее атласная туфелька топтала сердца тысячи невинных созданий, что были милее Господу, чем она – крохотные, безобидные души цветов, целью существования которых была благоуханная красота, были загублены ради тщеславия одной-единственной женщины, для которой не было ничего святого. Но я забегаю вперед – тогда я спал сном глупца, представляя, что умирающие цветы с радостью гибли под ее пятой.

После церемонии в доме Элтона был устроен роскошный прием, и пока гости наслаждались болтовней, едой и напитками, мы с моей новоиспеченной супругой собирались в свадебное путешествие, осыпаемые щедрыми комплиментами и пожеланиями всего наилучшего. Нашим друзьям, напоенным отборнейшим шампанским, даже удалось выглядеть искренними. Последним, у самого экипажа, с нами прощался Лучо, и расставание с ним наполняло меня невыразимой тоской. Мы были почти неразлучны с ним с того самого часа, как начали пробиваться ростки моего будущего счастья, и его изобретательности и дипломатичности я был обязан всем – моим успехом в обществе, и даже своей женой. Хотя в спутницы жизни мне удалось заполучить прекраснейшую из женщин, я не мог и помыслить о том, чтобы даже на время расстаться с моим талантливым, блистательным другом – к радости свадьбы примешивалась боль разлуки. Облокотившись на окно экипажа, он глядел на нас и улыбался нам.

– Мыслями я буду повсюду сопровождать вас, куда бы вы ни отправились! А когда вы вернетесь, я буду первым, кто встретит вас на пороге вашего дома. Загородная вечеринка назначена на сентябрь, если я верно помню?

– Да, и на ней вы будете самым желанным гостем среди всех приглашенных! – сердечно ответил я, пожав ему руку.

– Фи, как вам не стыдно! – рассмеялся он. – Как вероломно звучат ваши слова, Джеффри! Разве вы не собираетесь развлекать принца, популярнейшего из людей? Разве не будет он желаннее, чем все остальные? Нет, в вашем списке приоритетов я займу только третье или четвертое место – я не принц, и Уэльс – не моя вотчина, а трон, что я могу занять лишь с чьей-то помощью, которой я лишен, слишком далеко от английских земель!

Сибил молчала, но, побледнев, смотрела на его прекрасное лицо и статную фигуру с благоговейным трепетом и тоской.

– До свидания, леди Сибил! – тихо добавил он. – Пусть радость сопутствует вам! Тем, кто останется здесь, ваше отсутствие покажется долгим, но вам… Ах! Любовь окрыляет время, и то, что обывателю покажется месяцем скуки, для вас станет мгновением восторга! Любовь лучше богатства – мне уже известно, что вы это поняли! Но я думаю и надеюсь, что вам еще предстоит осознать это с истинной полнотой! Вспоминайте меня иногда! Au revoir!

Лошади тронулись; пригоршня риса, брошенная кем-то из слабоумных, что всегда бывают на светских свадьбах, застучала по крыше и дверце экипажа, и Лучо отошел назад, махая рукой на прощание. Высокий, статный, он до последнего виднелся на ступенях особняка лорда Элтона, окруженный толпой, разодетой по последней моде, где были подруги невесты в ярких платьях и нарядных шляпах – взволнованные, пылкие девицы, несомненно, всем сердцем надеявшиеся, что настанет день, когда каждой из них достанется муж, такой же богатый, как и я; мамаши-сводницы и злобные престарелые вдовы с нелепыми кружевами на необъятной груди, сверкающие бриллиантами; мужчины с белыми бутоньерками в петлицах безупречно подогнанных сюртуков; слуги в пестрых ливреях и обычная стая уличных зевак – все это скопище лиц, костюмов, цветов, сгрудившихся у портика из серого камня… И среди всех них выделялось прекрасное лицо Лучо в обрамлении темных волос; сверкали его сияющие глаза, и он приковывал к себе взгляды. Затем экипаж резко свернул за угол, все скрылись из вида, и мы с Сибил поняли, что остались лицом к лицу с самими собой, одни; теперь мы должны были смотреть в будущее вместе и научиться любить или ненавидеть… Вместе и навсегда.

XXVI

Сейчас я не смогу вспомнить всю череду промелькнувших фантасмагорических событий, безумных призрачных дней или недель, что проплывали мимо, и наконец привели меня, оцепеневшего, измученного, страдающего, на берег швейцарского озера – маленького, невероятно синего, глубокого, словно мысль, отраженная в искреннем взгляде ребенка. Я смотрел на чистую, сверкающую воду почти что невидящим взглядом – я не в силах был поднять глаза на высокие горы; их величественность, чистота и великолепие были невыносимы; дух мой был сломлен под тяжестью рухнувших надежд. Каким глупцом я был, когда верил, что в этом мире можно стать счастливым! Горе смотрело мне в лицо – горе, длиною в жизнь, и не было выхода, кроме смерти! Горе! Адские стенания трех жутких призраков в моем ночном кошмаре! Я негодующе спрашивал себя: что же я сделал, чем заслужил это несчастье, помочь которому было бессильно любое богатство? Почему судьба так несправедлива? Как и все, подобные мне, я не мог разглядеть скованной мной самим тонкой, но прочной цепи, связавшей меня с моими бедствиями – я винил во всем судьбу, а точнее Бога; о несправедливости же говорил лишь потому, что страдал я сам, не понимая, что таков был ответ вселенского закона, работавшего с математической точностью, сродни тому, как двигались планеты по своим орбитам, невзирая на жалкие попытки человечества противодействовать ему. С заснеженных пиков над моей головой до озера долетал легкий ветерок, тревожа гладь его вод, и я бесцельно брел вдоль его берега. Я смотрел на крошечные волны зыби, напоминавшие морщинки смеха, мрачно думая о том, хватит ли мне глубины этого озера, чтобы утопиться. Не было смысла жить, зная то, что я знал теперь! Зная, что та, которую я любил – все еще любил, хотя и ненавидел себя за это – была порочнее и бесстыдней последней уличной потаскухи, продающейся за ходячую монету; что за восхитительным телом и ангельским личиком таилась душа гарпии, стервятницы порока… Боже мой! Мысли мои бесконечно, безвыходно кружились, и совершенно пав духом, я испустил отчаянный крик и бросился на отлогий, поросший травою берег, закрыв руками лицо, терзаемый бесслезной мукой.

Одна и та же мысль неумолимо преследовала меня, заставляя вновь и вновь переосмысливать свое положение. Была ли она… была ли Сибил виновата в том, что отношения наши были ввергнуты в хаос? Я женился на ней по собственной воле и собственному выбору, и она предупреждала меня о том, что она – «нечистое создание, достойный плод распущенности нравов и пошлой литературы нашего времени». Что же – это оказалось правдой! Кровь моя кипела от стыда, когда я думал о том, насколько исчерпывающими и убедительными были доказательства! Поднявшись на ноги, я принялся расхаживать по берегу; я презирал себя, я был противен сам себе. Что мне было делать с женщиной, с которой теперь я оказался связанным на всю жизнь? Изменить ее? Она бы презрительно высмеяла мои попытки. Измениться самому? Она бы назвала меня изнеженным молокососом. И разве я не унижался перед ней добровольно? Разве не пал жертвой собственной животной страсти? Измученный, сходивший с ума от избытка чувств, я не находил себе места, и вдруг застыл, словно поблизости раздался пистолетный выстрел. В тишине послышался плеск весел, и киль маленькой лодки ударился о берег. Лодочник обратился ко мне на благозвучном французском, предлагая нанять его лодку на час. Я согласился, и через пару минут мы оказались на середине озера. Красное закатное солнце языками пламени плясало на снежных вершинах, а вода стала рубиновой, как вино. Думаю, лодочник понял, что я не в духе, так как все время молчал, я же, натянув шляпу на глаза, откинулся на корме, все еще размышляя о своем бедственном положении. Женат всего месяц! И все же, тошнотворная пресыщенность сменила так называемую «бессмертную страсть» влюбленного. Временами непревзойденная красота моей жены вызывала у меня отвращение, ведь я знал, какова она на самом деле, и внешнее очарование больше не могло скрыть ее омерзительной натуры. От зари и до заката я думал над причиной ее безупречного, лживого лицемерия, ее невероятной способности лгать. Взглянув на нее, слушая ее речи, можно было подумать, что она святая, что грубое, бранное слово способно до глубины души оскорбить ее, воплощение женственности и изящества, такую сердечную, чувственную, сострадательную. Все считали ее такой, и это было величайшим заблуждением. У нее не было сердца – это я понял в Париже, спустя два дня после свадьбы, когда мы получили телеграмму о смерти ее матери. Парализованная графиня Элтонская внезапно скончалась в день нашей свадьбы, а точнее ночью, но граф счел нужным выждать два дня, прежде чем омрачить наше счастье столь мрачными известиями. К телеграмме прилагалось его письмо дочери, в последних строках которого говорилось буквально следующее: «Теперь ты стала женой, и путешествуешь за границей – и я советую тебе не горевать об умершей. В данных обстоятельствах в этом нет никакой необходимости».

И Сибил охотно последовала его совету, однако придерживалась белых и розовато-лиловых нарядов, чтобы не выглядеть непристойно перед лицом тех, кто ее знал – тех, кого она случайно могла встретить во время поездки. Ни слова сожаления не сорвалось с ее губ; ни слезинки не пролила она, сетуя о смерти матери. Вот что она сказала:

– Как хорошо, что ее страданиям настал конец!

Затем, насмешливо улыбаясь, добавила:

– Интересно, как скоро мы получим приглашение на свадьбу лорда Элтона и Дианы Чесни?

Я ничего не ответил – мне причиняла боль ее бессердечность, и я счел дурным предзнаменованием то, что ее мать умерла в день нашей свадьбы. Но теперь это было в прошлом; прошел месяц, месяц, когда каждый час, каждый день развеивались иллюзии, пока я не остался один на один с мыслями о неприкрытой прозе жизни, понимая, что женился на твари с душой бесстыдной блудницы. Здесь я должен остановиться и спросить себя: разве я сам не был развратником? Да, был – я открыто признаюсь в этом, но распутство мужчины, особенно в дни пылкой юности, обычно сходит на нет под воздействием любви, рождающей в нем желание обладать непорочной и скромной женщиной. Для того, кто был недостойным грешником, наконец настает время (если в нем еще осталась хотя бы тень добра), когда он восстает против себя самого, бичуя себя с презрением, пока его гнев и боль не исцелят его, и лишь тогда, когда муки станут невыносимыми, он падет на колени у ног чистой, незапятнанной женщины, чья душа, словно крылья ангела, укроет его состраданием. К ее ногам он положит всю свою жизнь, воскликнув: «Делай с ней все, что захочешь – она твоя!» И горе той, что посмеет пренебречь этим даром или вновь ранить его! Никому из мужчин, и даже тем, кто когда-то предавался пороку, не стоит брать в жены ветреную женщину! Уж лучше приставить к виску заряженный пистолет и положить всему конец.

Великолепие заката рассеивалось, маленькая лодка скользила по тихой воде, и разум мой омрачала гигантская тень, подобная тени приближающейся ночи. И снова я спрашивал себя: можно ли быть счастливым в этом мире? Звон колокола донесся из часовни на берегу, и волнующее воспоминание тронуло меня почти до слез. Мэйвис Клэр была счастлива! Мэйвис, чей взгляд был искренним, бесстрашным; милая, веселая Мэйвис, носившая венец своей славы так же легко, как дитя носит венок из цветков боярышника. Пусть она была небогата, но все немногое, что у нее было, она заработала честным трудом и была счастлива. Я же со своими миллионами был несчастен. Как это было возможно? Почему так случилось? Что я делал не так? Я жил так, как жили равные мне; я следовал моде общества; я чествовал своих друзей и давал отпор своим врагам; я вел себя так, как вели себя те, кто был так же богат, как я; и я женился на женщине, сердце которой счел бы за честь завоевать любой из мужчин, хоть раз взглянувший на нее. И несмотря на все это, надо мной будто бы витало проклятие. Было ли в моей жизни что-то, что я упустил? Да, но я стыдился признаться себе в том, что считал это сентиментальной, пустой мечтой. Теперь же я должен был признать всю важность этой «пустой мечты» и то, что она и была основой настоящей жизни. Мне следовало признать, что брак мой был всего лишь плотским, животным союзом; что все чудесные, глубокие чувства, делающие брачный союз священным, были нам чужды – не было ни взаимоуважения, ни гармонии, ни веры друг другу, ни едва уловимой связи двух душ, неподвластной научному познанию, но прочнее любой материальной связи, способной соединить бессмертные души, когда станут прахом тела. Ничего подобного не было и не могло быть между мной и моей женой. Таким образом, я как бы пребывал в забытьи – я искал утешения в самом себе, и не находил его. Я с ужасом думал, как мне жить дальше. Пытаться добиться истинной славы? Под насмешливым взглядом этой ведьмы, Сибил? Никогда! Она бы растоптала все, что осталось во мне от дара созидания.

Час истек, и лодочник причалил к берегу; я расплатился с ним и отпустил его. Солнце скрылось за горизонтом, и пурпурные тени пали на горы; на востоке виднелись первые звезды. Я побрел назад к снятой нами вилле, где мы жили в уединении – она находилась в собственности одного из крупнейших отелей кантона, предоставивших в наше распоряжение слуг; кроме того, с нами были Моррис и горничная моей жены. Сибил была в саду; она полулежала в плетеном кресле, следя за последними лучами заката, а в руках ее была одна из омерзительнейших, пошлейших книг, написанных женщиной, уничижающей и компрометирующей свой пол. Вдруг, повинуясь порыву неукротимой ярости, я выхватил у нее книгу и зашвырнул ее в озеро. Она не двинулась с места; не возмутилась и не оскорбилась, а всего лишь улыбнулась мне, отводя взгляд от догоравшего неба.

– Джеффри, как вы грубы сегодня!

Я смотрел на нее в мрачном молчании. От светлой шляпки с бледными лиловыми орхидеями, покоившейся на ее каштановых локонах, до кончика элегантно расшитой туфельки одета она была безупречно; и она была безупречной. Я знал это – то была несравненная женщина… но только снаружи. Сердце мое забилось, я чувствовал, что задыхаюсь – я мог бы убить ее; так сильно было во мне чувство ненависти, смешанное с желанием обладать ей.

– Простите! – хрипло сказал я, отводя глаза. – Я не могу смотреть на вас с этой книгой.

– А вам известно, о чем она? – спрашивала она, все еще улыбаясь.

– Я догадываюсь.

– Говорят, сегодня необходимо писать о таком, – продолжала она. – И конечно, судя по тому, как в прессе хвалят эти книги, очевидно, что мнения склоняются к тому, чтобы дать девушкам возможность узнать все о замужней жизни до того, как они в нее вступят – и чтобы они сделали это с широко открытыми глазами! – Она смеялась, а смех ее причинял мне физическую боль. – Какой старомодной теперь кажется невеста, воспеваемая поэтами и романистами шестидесятилетней давности! Только представьте! Застенчивое, хрупкое создание, стесняющееся взглядов, боящееся сказать хоть слово… Облаченная в символическую вуаль, которая, если вам известно, раньше скрывала секреты замужней жизни от невинных, невежественных глаз юной девы! Невеста наших дней отбросила вуаль, и в глазах ее нет ни капли смущения! О да, теперь нам очень хорошо известно все, что несет замужество – и все благодаря модным романам!

– Эти «модные» романы отвратительны, – резко ответил я ей, – безвкусны и аморальны. Я удивляюсь, как вы вообще снизошли до подобного чтения. Женщина, чью дрянную книжонку я только что выбросил, не имеет понятия не только о пристойности, но и о грамотности.

– Но критики не замечают этого, – возразила она с едва заметной насмешкой. – Очевидно, им нет дела до сохранения чистоты английского языка. Очевидно, их приводит в восторг оригинальность темы плотской любви, хоть я и считала, что подобная тема стара, как мир. Как правило, я не читаю рецензий, но случилось так, что мне попалась на глаза статья о только что утопленной вами книге – и рецензент писал, что плакал, читая ее!

Она снова рассмеялась.

– Свинья! – отрезал я решительно. – Вероятно, в ней он нашел оправдание собственным порокам! Но вы, Сибил… Зачем же вы читаете такие книги? И как вы вообще можете их читать?

– В первую очередь меня подтолкнуло к этому любопытство, – послышался равнодушный ответ. – Я хотела узнать, над чем так рыдал этот критик. И обнаружила, что история эта о том, как мужчины развлекаются с проститутками, теми, что стоят вдоль дорог и в переулках; а в этом я мало что смыслю, так что решила – почему бы не узнать побольше? Вы же знаете – если услышишь хоть пару слов о чем-то неприглядном, хочется еще и еще, словно сам дьявол нашептывает вам. Кроме того, литература должна отражать то, в какое время мы живем, и раз уж этих книг куда больше прочих, следует принять это как данность и заглядывать в них, как в зеркало нашей эпохи.

Всем видом выражая веселость и презрение, она поднялась с кресла и взглянула на прекрасное озеро внизу.

– Эта книга пойдет на корм рыбам. Надеюсь, они не отравятся! Если бы они умели читать и понимать наш язык, сколько бы они узнали о нас, людях!

– Почему вы не читаете книг Мэйвис Клэр? – вдруг спросил я ее. – Вы говорили мне, что восхищаетесь ей.

– Да, и безмерно! – ответила она. Восхищаюсь ей и удивляюсь одновременно. Как может эта женщина обладать сердцем и верой ребенка в этом мире? Это выше моего понимания. Мне это всегда казалось невероятным чудом, даже сверхъестественным. Вы спрашиваете, почему я не читаю ее книг? Я читаю их, и перечитываю снова и снова, но она не так много пишет, и ждать ее новых романов приходится дольше, чем книг других писателей. Я читаю Мэйвис Клэр, когда хочу почувствовать себя ангелом, но чаще мне хочется чувствовать себя совершенно иначе, и тогда ее книги лишь заставляют меня волноваться без причины.

– Волноваться? – переспросил я ее.

– Да. Тревожно находить кого-то, верящего в Бога, когда ты сам не можешь в него поверить; когда тебе предлагают прекрасную веру, которую ты не можешь постичь, и знать, что есть живое существо, женщина, похожая на тебя во всем, кроме ума, которая крепко держится за свое счастье, недостижимое для тебя… Которого тебе не достичь никогда, даже если день и ночь ты простираешь руки в мольбе и взываешь к постылым небесам.

В этот момент она была похожа на королеву из трагедии – ее фиалковые глаза пылали, губы были приоткрыты, грудь вздымалась. Я подошел к ней со странной нервной нерешительностью и коснулся ее руки. Она безразлично коснулась моей. Я взял ее под руку, и минуту или две мы молча прогуливались по посыпанной гравием дорожке. Зажглись огни чудовищного отеля, потакавшего нам и нашим желаниям, мерцая от подвала до крыши, а прямо над арендованным нами шале заискрилась триада звезд в форме трилистника.

– Бедный Джеффри! – сказала она наконец, бросив на меня быстрый взгляд снизу вверх. – Мне жаль вас! При всех моих капризах характера я не глупа, и, во всяком случае, я научилась анализировать себя так же хорошо, как и других. Я читаю вас так же легко, как книгу, – я вижу, в каком необычайном смятении находится ваш разум! Вы любите меня – и вы ненавидите меня! И эти противоречивые чувства разрушают вас и ваши идеалы.

Тише, молчите; я знаю, я знаю! Но кем бы вы хотели, чтобы я была? Ангелом? Я не могу вообразить подобное создание дольше, чем на мимолетное мгновение. Святой? Все они были замучены. Добродетельной женщиной? Я никогда ни одной не встречала. Невинной? Невежественной? Я говорила вам еще до того, как мы поженились, что я не была ни той, ни другой; мне больше нечего знать о том, что касается отношений между мужчинами и женщинами, – я узнала, что врожденную любовь к пороку питают и те, и другие. Выбирать между ними не приходится – мужчины не хуже женщин, женщины не хуже мужчин. Я открыла для себя все – кроме Бога! И я прихожу к выводу, что ни один Бог никогда не сумел бы создать нечто столь безумное и низкое, как человеческая жизнь.

Она все говорила, а мне хотелось пасть к ее ногам и умолять ее замолчать. Ибо она, сама того не подозревая, озвучила некоторые из мыслей, которым я сам часто предавался, и все же из ее уст они звучали жестоко, неестественно и бессердечно до такой степени, что заставляли меня робеть перед ней в мучительном страхе. Мы добрались до небольшой сосновой рощицы, и здесь, в тишине и тени, я обнял ее, безутешно вглядываясь в ее красивое лицо.

– Сибил! – прошептал я. – Сибил, что с нами не так? Как получилось, что мы, кажется, не способны найти самого прекрасного, что есть в любви? Почему даже в наших поцелуях и объятиях какая-то неосязаемая тьма встает между нами, так что мы злим или утомляем друг друга, когда должны бы радоваться и быть довольны? В чем дело? Можете ли вы сказать мне? Ведь вы знаете, что тьма всегда рядом!

В ее глазах появилось любопытство – отстраненный, напряженный взгляд голодной тоски, мешавшийся, как мне показалось, с состраданием ко мне.

– Да, знаю! – ответила она неторопливо. – И мы оба виновны в этом. Джеффри, я верю, что по натуре вы благороднее, чем я; в вас есть что-то неуловимое, неподвластное мне и моим убеждениям против вашей воли и желания. Быть может, если бы вы вовремя уступили этому чувству, вы бы никогда на мне не женились. Вы говорите о прекрасной стороне любви – для меня же в ней нет ничего прекрасного, лишь вульгарность и ужас. Вы и я, к примеру, – благородные мужчина и женщина, состоящие в браке, неспособные испытать чувство высшее, чем деревенский батрак со своей девкой!

Она захохотала и задрожала в моих объятиях.

– Как лживы эти поэты, Джеффри! Их всех следовало бы приговорить к пожизненному тюремному заключению за лжесвидетельство! Они помогают формировать представления легковерного женского сердца – в ранней юности она читает их сладостные увещевания, представляя, что любовь полностью соответствует их учению, будучи божественной и простираясь за пределы земного! А затем бабочку поэзии давит грубый палец жизненной прозы, горечь и гнусность утраты иллюзий!

Я все еще держал ее в объятиях – так потерпевший кораблекрушение цепляется за рангоут, чтобы не погибнуть посреди океана.

– Но Сибил… жена моя… я люблю вас! – выговорил я, и слова застревали у меня в горле от избытка страсти.

– Вы любите меня… Да, я знаю. Но что это за любовь? Она противна вам! Это не любовь поэта – это любовь мужчины, а значит, любовь животная. Так есть, так будет, и так должно быть. Более того, животная страсть вскоре исчерпает себя, и когда вы насытитесь, она умрет – и ничего не останется. Ничего, абсолютно ничего, Джеффри, – только пустые, галантерейные сношения; не сомневаюсь, что мы станем поддерживать их в угоду общественному мнению.

Она высвободилась из моих объятий и направилась к дому.

– Идемте! – поманила меня она кивком прелестной головки, грациозная, словно кошка. – Знаете ли вы, что в Лондоне проживает одна известная леди, выставляющая на продажу свои прелести при помощи монограмм, вплетенных в кружева оконных занавесок, несомненно считая, что так они будут лучше продаваться. Я не настолько плоха! Знаю, вы немало заплатили за меня, но помните, что я все еще ношу лишь те драгоценности, что вы дарили мне, и не хочу даров, кроме тех, которыми вы щедро меня осыпали, и покорно желаю возместить вам эти расходы.

– Сибил, вы губите меня! – вскричал я, терзаемый невероятной мукой. – Неужели вы думаете, что я настолько порочен…

Я осекся, едва не заплакав от отчаяния.

– Вы не можете не быть порочным, – сказала она, пристально глядя мне в глаза, – так как вы – мужчина. Я порочна, поскольку я женщина. Если бы хоть кто-то из нас верил в Бога, быть может, мы бы сумели найти способ жить и любить иначе – кто знает? Но ни в вас, ни во мне нет ни капли веры в того, чье существование стремятся опровергнуть все современные ученые. Нам постоянно твердят, что мы всего лишь животные, и ничего более – так не будем же стыдиться зова плоти! Анимализм и атеизм одобрен наукой и восхваляется прессой, а церковь не в состоянии силой насаждать проповедуемую веру. Идемте, Джеффри, не стойте столбом у этих сосен, как пораженный Парцифаль! Отбросьте терзающую вас совесть так, как выбросили книгу, что я читала, и подумайте о том, что большинство мужчин вроде вас гордятся и радуются, став жертвой развратной женщины, так что поздравьте себя с тем, что такая досталась вам в жены. Кроме того, она широко мыслит, и всегда позволит вам поступать так, как вы считаете нужным, если вы будете обходиться с ней таким же образом. Так уж устроена современная семейная жизнь, во всяком случае, наша, иначе узы брака стали бы совершенно невыносимыми. Идемте!

– Разве можно жить вместе на таких условиях, Сибил?! – проговорил я хрипло, идя рядом с ней по направлению к вилле.

– Конечно, можно! – заверила она меня, зловеще улыбаясь. – Мы можем жить так, как живут другие; нет нужды корчить из себя романтических идиотов и служить примером для других семейных пар – иначе нас будут презирать за наши мучения. Лучше уж быть популярным, чем добродетельным; добродетель себя не оправдывает. Смотрите, а вот и наш забавный официант-немец, сейчас он скажет, что ужин на столе. Придите в себя, Джеффри, ну что за жалкий вид! Не стоит давать слугам повода для сплетен – ведь мы с вами не ссорились!

Я молчал. Мы вошли в дом, поужинали; Сибил воодушевленно болтала, и порой я односложно ей отвечал. После ужина мы, как обычно, направились в освещенный сад у отеля по соседству, чтобы послушать, как играет оркестр. Сибил пользовалась невероятным успехом у постояльцев отеля, и я в мрачном молчании, со все возраставшим удивлением и страхом наблюдал за тем, как она переходит от одной группы своих знакомых к другой и говорит с ними. Она была прекрасной, словно ядовитый цветок, чьи яркие краски и прелесть безупречных форм несут смерть тому, кто сорвет его. Той ночью, сжимая ее в объятиях, чувствуя, как бьется ее сердце в ночи, я ощутил, как во мне волной вздымается неизбывный ужас – я осознал, что мне хочется удавить ее, будто она была вампиром и пила мою кровь, лишая меня сил!

XXVII

Мы закончили наше свадебное путешествие раньше намеченного срока и вернулись в Англию, в Уиллоусмир-Корт, примерно в середине августа. Я тешил себя слабой надеждой, дававшей мне некоторое утешение, что, встретившись с Мэйвис Клэр, моя жена под влиянием милой, веселой девушки, что спокойно жила в своем уютном гнездышке по соседству с нами, смягчится и перестанет безжалостно и с презрением препарировать все благородные идеалы. В Уорвикшире стояла жара – распустились прекрасные розы, и тень пышных дубов и вязов даровала благодатную тень и отдых усталому телу, а мирная прелесть лесов и лугов – покой утомленному разуму. Все же нет во всем свете страны, прекраснее, чем Англия – земли, столь богатой зелеными лесами и благоухающими цветами, и ни в одной другой нет такого множества милых уединенных, романтических уголков. В Италии, столь превозносимой надрывными фиглярами, глупо полагающими, что любая страна лучше, чем их родная, поля засушливы, изжарены беспощадным солнцем; там нет тенистых тропинок, которыми изобилуют наши графства. Итальянцы, словно одержимые, безжалостно вырубают свои леса, и это не только вредит климату, но и заставляет усомниться в прелести этой некогда воспеваемой всеми страны. Тенистого приюта, подобного коттеджу «Лилия» в этом знойном августе, не сыскалось бы во всей Италии. Мэйвис сама следила за своими садами – под ее надзором два садовника неустанно поливали цветы и деревья, и не было ничего милее живописного старомодного домика, увитого розами и жасмином, словно праздничными гирляндами – вокруг сверкала изумрудная зелень лугов, певчие птицы прятались в тени деревьев, и по вечерам била ключом сладкозвучная песнь соловьев. Я хорошо помню тот теплый, безмятежный и спокойный день, когда я повел Сибил на встречу с писательницей, которой она так долго восхищалась. Было так жарко, что в нашем имении не было слышно ни единой птицы, но стоило нам приблизиться к коттеджу «Лилия», мы услышали, как где-то среди роз насвистывает дрозд, и трель его была полна сладостной гармонии, мешаясь с тихим воркованием голубей-рецензентов, что выражали свое недовольство или одобрение где-то неподалеку.

– Как же здесь мило! – сказала моя жена, заглянув за калитку сквозь благоухающие заросли жимолости и жасмина. – Здесь намного красивее, чем в Уиллоусмире. Все так чудесно переменилось!

Нас пригласили в дом, и Мэйвис, которой было известно о нашем визите, не заставила нас долго ждать. Она вошла; на ней было воздушное белое платье, обвивавшее ее фигурку и подпоясанное простой лентой. Сердце мое внезапно встрепенулось. Это светлое, безмятежное лицо, эти радостные, мечтательные, таящие вопрос глаза, этот чувственный рот… всем своим видом она выражала счастье, она сияла, излучая очарование. В один миг я увидел, какой может быть женщина, и понял, как редко можно повстречать такую. И я ненавидел Мэйвис Клэр! Я взялся за перо, чтобы нанести ей подлый удар под личиной критика-анонима… но до того, как узнал ее; до того, как понял, насколько она отличается от бабьих пугал, выдающих себя за писательниц, но неспособных даже грамотно писать по-английски, зато научившихся трепать языком в обществе писак и дешевых журналистских ресторанах. Да, я ее ненавидел – теперь же я почти был в нее влюблен! Сибил, высокая, величественная и прекрасная, словно королева, смотрела на нее с изумлением и восхищением.

– Подумать только, так это вы та самая знаменитая Мэйвис Клэр! – сказала она, улыбаясь и протягивая ей руку. – Я всегда знала, что вы совсем не похожи на писательницу, но и представить не могла, что вы такая, какой я вижу вас сейчас!

– Быть похожей на писательницу не всегда значит быть ей! – смеясь, ответила Мэйвис. – Боюсь, вы обнаружите, что часто женщины, стремящиеся походить на писательниц, ничего не смыслят в литературе! Но я так рада вас видеть, леди Сибил! Знаете, я часто наблюдала за вашими играми на лугах Уиллоусмира, когда была совсем маленькой!

– А я наблюдала за вами, – сказала Сибил. – Вы плели ленты из маргариток и вязали мячики из примул в полях на том берегу Эйвона. Мне очень приятно, что вы моя соседка. Вы должны как можно чаще бывать у меня в Уиллоусмире.

Мэйвис ответила не сразу – она занималась тем, что разливала чай, затем передала нам чашки. Сибил, всегда следившая за тем, как проявляются черты характера, заметила это, и снова повторила свое предложение.

– Вы же придете в гости, да? Можете приходить, когда захотите, и чем чаще, тем лучше. Мы должны стать подругами!

Мэйвис взглянула на нее с искренней, милой улыбкой.

– Вы правда так считаете? – спросила она.

– Считаю? – переспросила Сибил. – Ну конечно же!

– Как вы можете в этом сомневаться! – воскликнул я.

– Простите меня за то, что задала такой вопрос, – сказала Мэйвис, все еще улыбаясь. – Но видите ли, вы одни из первейших богачей во всем графстве, а богатые люди считают себя выше любых писателей.

Она рассмеялась; в ее голубых глазах сверкнули веселые искорки.

– Думаю, многие из них считают писателей своего рода странным придатком человечества, причем едва ли порядочным. Это очень смешно и всегда забавляет меня; как бы там ни было, среди множества моих недостатков наиглавнейшими являются гордость и упрямое стремление к независимости. К слову, по правде говоря, многие из так называемых «великих» людей приглашали меня к себе в гости, и когда я соглашалась, то впоследствии обычно сожалела об этом.

– Но почему? – спросил я ее. – Ваши визиты делают им честь!

– Не думаю, что они так считают! – скромно покачала она своей светлой головкой. – Они полагают, что совершают акт великого снисхождения, тогда как на самом деле это делаю я – мне, знаете ли, полезно бывает сменить общество Афины Паллады в моем кабинете на компанию какой-нибудь завитой модницы в оборках.

Улыбка вновь засияла на ее лице, и она продолжила:

– Однажды меня пригласили на обед барон и баронесса и позвали еще гостей, чтобы, по их словам, «познакомить их со мной». Меня представили одному или двум из них, а остальные сидели и смотрели на меня так, будто я какой-то неизвестный вид рыбы или птицы. Затем барон показал мне свой дом, сообщив, сколько стоит его коллекция картин и фарфора – он снизошел даже до того, что объяснил, какой из них дрезденский, а какой делфтский, хоть я, будучи всего лишь невежественной писательницей, сама могла бы просветить его на этот счет, равно как и во многом другом. Однако я мило улыбалась ему, пока он меня развлекал, как обычно, сделав вид, что я очарована и восхищена, но больше они не приглашали меня в гости. Если, конечно, они не хотели произвести на меня впечатления своей коллекцией мебели, то я не знаю, чем вообще заслужила их приглашение, и тем более, чем заслужила их немилость!

– Должно быть, это были парвеню, – негодующе воскликнула Сибил. – Люди благородных кровей ни словом бы не упомянули о стоимости своих вещей – за исключением евреев.

Мэйвис рассмеялась – весело, будто зазвенели колокольчики, затем продолжила:

– Не стану называть их имен, ведь когда я стану старой, мне потребуется что-нибудь для мемуаров! Тогда их имена останутся в грядущем, так же, как враги Данте остались гореть в аду! Я рассказала вам об этом, так как хотела узнать, действительно ли вы хотите стать моей подругой, пригласив меня в гости. Потому что барон и баронесса так разглагольствовали обо мне и моих книгах, словно хотели, чтобы я стала их лучшей подругой, но их слова ничего не значили. Есть у меня и знакомые, что чересчур демонстративно обнимают меня, приглашают к себе – но не от чистого сердца. Когда я это вижу, то пытаюсь дать понять, что не ищу ни объятий, ни приглашений, и если кто-то из «великих» считает, что оказывает мне услугу, приглашая меня к себе, я так не считаю – наоборот, это я оказываю им услугу, принимая их приглашение. Причиной тому не мое самолюбие – оно здесь вообще ни при чем; тем самым я отстаиваю честь литературы как профессии и искусства. Если бы кое-кто из других писателей поступал точно так же, престиж литературы поднялся бы до высот времен Байрона и Скотта. Надеюсь, вы не считаете меня слишком заносчивой?

– Напротив, я считаю, что вы во всем правы, – серьезно ответила Сибил. – Я восхищена вашей храбростью и независимостью. Я знаю, что некоторые аристократы – невыносимые снобы, и часто стыжусь того, что принадлежу к их обществу. Но уверяю вас, что если вы, наша соседка, окажете нам честь стать еще и нашей подругой, вы об этом не пожалеете. Быть может, я вам понравлюсь – попробуйте!

Она склонилась к Мэйвис, обворожительно улыбаясь ей. Та смотрела на нее серьезно, но с восхищением.

– Как вы прекрасны! – искренне сказала она. – Вам, конечно, все об этом говорят, но я не могу не присоединиться ко всеобщему хору. Для меня красивое лицо – словно красивый цветок, я должна восхищаться им. Природа красоты божественна, и, хотя мне часто говорят, что некрасивые люди всегда добрые, я в это не вполне верю. Природа склонна наделять красотой тех, кто красив душой.

Сибил, сперва заулыбавшаяся от удовольствия, едва заслышав столь лестные слова от одной из самых одаренных женщин, теперь густо покраснела.

– Не всегда, мисс Клэр, – прикрыла свои сверкающие глаза длинными ресницами Сибил. – Прекрасного демона так же легко представить, как и прекрасного ангела.

– Правда! – задумчиво взглянула на нее Мэйвис, затем вновь звонко и весело рассмеявшись, добавила: – Истинная правда! В самом деле, не могу представить себе уродливого демона, ведь они должны обладать бессмертием, а я уверена, что вселенная не терпит вечного уродства. Истинное уродство – удел одного лишь человечества, и уродливое лицо настолько пятнает все сущее, что мы можем утешиться только мыслью о том, что, к счастью, все преходяще, и когда-нибудь душе, покинувшей свою невзрачную оболочку, будет позволено занять куда более прекрасное вместилище. Хорошо, леди Сибил; я навещу вас в Уиллоусмире – я не могу отказать себе в удовольствии видеть вашу красоту так часто, как пожелаю!

– Вы так очаровательно льстите мне! – сказала Сибил, ласково обняв ее за талию жестом, что казался таким искренним, но так часто ничего не значил. – Должна признаться, что получать комплименты от женщин мне куда приятнее, чем от мужчин. Мужчины говорят всем женщинам одно и то же – и репертуар их весьма ограничен. Они даже дурнушку назовут прекрасной, если та немедленно угодит их прихоти. Но женщин очень трудно убедить в том, что в них есть что-то хорошее – и когда одна женщина отзывается добрым словом о другой, это настолько удивительно, что достойно запоминания. Могу ли я увидеть ваш кабинет?

Мэйвис охотно согласилась, и мы отправились в это мирное святилище, где царила мраморная Паллада и уютно устроились Трикси и Император – Император сидел у окна, наслаждаясь видом, а невероятно важничающий Трикси, подражая ему, устроился чуть поодаль. Оба пса дружелюбно встретили меня и мою супругу, и когда Сибил потрепала массивную голову сенбернара, Мэйвис вдруг спросила:

– А где ваш друг, с которым вы были здесь в первый раз – князь Риманез?

– Сейчас он в Санкт-Петербурге, – ответил я ей. – Но он приедет к нам на какое-то время через две или три недели.

– Несомненно, он человек необыкновенный, – задумчиво заметила Мэйвис. – Помните, как странно вели себя собаки в его присутствии? Император места себе не находил еще два или три часа даже после того, как вы ушли.

И она вкратце рассказала Сибил о том, как сенбернар напал на Лучо.

– Некоторые люди от природы не любят собак, – сказала Сибил, выслушав ее. – Собаки всегда чувствуют это и терпеть этого не могут. Но я не думала, что князь Риманез ненавидит кого-то, помимо женщин!

И она рассмеялась; впрочем, с некоторой горечью.

– Помимо женщин? – удивленно повторила Мэйвис. – Разве он ненавидит женщин? Тогда он, должно быть, искусный актер – со мной он был очень вежлив и добр.

Сибил пристально взглянула на нее и на минуту умолкла. Затем заговорила:

– Может быть, потому, что знает, как вы непохожи на обычных женщин; знает, что у вас нет ничего общего с теми, кто преследует свои низменные цели. Разумеется, он всегда галантен с представительницами нашего пола, но я думаю, нетрудно заметить, что это всего лишь маска, скрывающая чувства совсем иного рода.

– Так значит, вы это заметили, Сибил? – спросил я с легкой улыбкой.

– Только слепой бы не заметил этого, – ответила она. – Однако я не виню его – это делает его лишь еще более интересным и привлекательным.

– Вы с ним добрые друзья? – спросила Мэйвис, взглянув на меня.

– У меня нет друга лучше, чем он, – ответил я немедля. – Я обязан ему столь многим, что никогда не смогу вернуть долг. Даже знакомством с моей женой.

Я ответил ей не раздумывая, но едва у меня вырвались эти слова, разум мой пронзило болезненное воспоминание. Да! Именно ему – именно Лучо я был обязан своим горем, страхом, падением и постыдным союзом с такой женщиной, как Сибил – покуда смерть не разлучит нас! Я чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, как кружится голова, и присел на одно из затейливых кресел, украшавших кабинет Мэйвис. Они вышли в залитый солнцем сад через французское окно; собаки шествовали за ними по пятам. Я наблюдал за ними – моей женой, высокой, величественной, одетой по последней моде, и Мэйвис – маленькой, хрупкой, в тонком белом платье с развевающейся лентой. Одна была чувственной, другая – одухотворенной; одна была низменной и порочной, другая – чистой, исполненной благородства; одна была подобна восхитительному животному, другая – милой и прелестной, словно лесная фея. Сжав кулаки, я с горечью подумал о том, какую ошибку совершил. Безграничное самомнение, всегда бывшее неотъемлемой частью моей натуры, дало мне повод считать, что я мог бы взять в жены Мэйвис Клэр – и я ни на мгновение не задумался о том, что все мои богатства не смогли бы мне помочь, и с тем же успехом я мог бы попытаться достать звезду с неба. Завоевать сердце женщины, что могла читать меня, словно открытую книгу, и никогда бы не опустилась до стяжательства, сойдя со своего духовного трона – нет, никогда, будь я самим королем! Я смотрел на спокойные черты мраморной Афины Паллады, и пустые глазницы богини отвечали мне равнодушием и презрением. Я обвел взглядом комнату – стены украшали мудрые изречения поэтов и философов, напоминавших мне об истинах, известных мне, но не пошедших мне на пользу; наконец я заглянул в уголок, не замеченный мною прежде, где тускло горела маленькая лампа. Над лампой на фоне темно-лиловой бархатной занавески белело распятие из слоновой кости; под ней на серебряной подставке стояли песочные часы, где струился блестящий песок. На этом маленьком алтаре виднелись золотые буквы: «Сейчас самое время!» – слово «сейчас» было крупнее, чем прочие. Очевидно, «Сейчас» было девизом Мэйвис – не теряя времени, работать, молиться, любить, надеяться, благодарить Бога и радоваться жизни, не жалея о прошлом, не заглядывая в будущее, а просто делать то, что должно, веруя, подобно ребенку, и препоручив все божественному провидению. Не находя себе места, я поднялся с кресла – вид распятия странным образом раздражал меня, и я отправился в сад вслед за моей женой и Мэйвис. Они стояли у Атенеума и смотрели на сов – главный филин, по обыкновению, нахохлился, важничая и распустив перья. Заметив меня, Сибил обернулась – лицо ее сияло улыбкой.

– Мисс Клэр весьма категорична в своих убеждениях, Джеффри, – сказала она. – Князю Риманезу не удалось очаровать ее, как остальных людей – на самом деле, она только что призналась мне, что он ей не очень-то нравится.

Мэйвис зарумянилась, но смотрела на меня прямо и бесстрашно.

– Знаю, не следует говорить, что думаешь, – прошептала она несколько беспокойно. – И это один из моих ужаснейших недостатков. Пожалуйста, простите меня, мистер Темпест! Вы говорите, что принц – ваш лучший друг, и уверяю вас, что он очень впечатлил меня, когда я увидела его впервые… Но затем… Немного понаблюдав за ним, я убедилась в том, что он не тот, кем кажется.

– О себе он говорит то же самое, – ответил я, усмехаясь. – Он скрывает некую тайну, и пообещал однажды рассказать мне о ней. Жаль, что он не пришелся вам по душе, мисс Клэр, – ведь вы ему понравились.

– Может быть, когда я снова с ним встречусь, я переменю свое мнение, – тихо сказала Мэйвис. – А сейчас… давайте не будем больше об этом, я чувствую, что с моей стороны было весьма грубо так говорить о том, кого так ценит леди Сибил. Но по какой-то причине я была вынуждена сказать то, что думаю, почти против воли.

Вид у нее был смущенный и огорченный, и чтобы облегчить ее душу и сменить тему, я спросил ее, не работает ли она над каким-нибудь новым романом.

– О да, – ответила она. – Я никогда не стану сидеть сложа руки. Читатели так добры ко мне – едва прочитав одну книгу, они требуют еще, и у меня полно дел.

– А что же критики? – с изрядной долей любопытства спросил я.

Она рассмеялась.

– Мне до них нет ни малейшего дела, разве что когда они в спешке и безо всякого основания пишут обо мне гадости – тогда я, естественно, беру на себя смелость противостоять им, сама или при помощи поверенных. Я не держу зла на критиков, но не позволяю им навязать публике ложное мнение о моих целях и моих книгах. Обычно они очень бедны, и работа у них тяжелая; жить им очень нелегко. Кое-кому из них я негласно сослужила добрую службу. Не так давно мой издатель прислал мне рукопись, автором которой был один из моих злейших врагов-газетчиков, заявив, что мне решать, будет ли она напечатана или нет. Я прочла ее, и хоть она и не была блестяще написана, но оказалась вполне неплохой, так что я отозвалась о ней настолько лестно, насколько это было возможно, и поспособствовала ее скорейшей публикации, настояв на том, чтобы автор ничего не узнал о том, что мой голос оказался решающим. Насколько мне известно, она только что вышла в печать, и я уверена, что книгу ждет успех.

Она остановилась, чтобы сорвать несколько алых дамасских роз, и протянула их Сибил.

– Да, критикам платят очень мало, ужасно мало, – задумчиво продолжила она. – Не стоит ожидать, что они будут писать хвалебные статьи об успешных авторах, когда бедствуют сами – для них такая работа, словно острый нож. Я знаю жену одного из них; я оплатила услуги портного, который шил для нее платье, – она боялась показывать счет мужу. А неделю спустя в газете, где он работает, вышла его разгромная рецензия на мою книгу; кажется, за свои хлопоты он получил целую гинею. Конечно, он ничего не знал о том, что его жене докучает портной, и не узнает – я попросила ее молчать.

– Но почему вы так поступаете? – удивленно спросила Сибил. – Будь я на вашем месте, я бы посоветовала ей обратиться в суд графства с этим счетом!

– Вот как? – И Мэйвис печально улыбнулась. – А я бы не смогла. Вы же знаете, кому принадлежат следующие слова: «Благословляй тех, что проклинают тебя, и делай добро тем, кто тебя ненавидит»? Кроме того, бедняжка была до смерти напугана такими расходами. Жаль видеть, как беспомощно страдают те, кто живет не по средствам – они страдают куда сильнее нищих, часто имеющих больше фунта в день за свои уличные причитания и стенания. Критикам приходится куда хуже, чем уличным попрошайкам – мало кому удается заработать больше фунта в день, и конечно, они считают своими врагами тех писателей, что получают по тридцать-пятьдесят фунтов в неделю. Уверяю вас, мне очень жаль всех критиков – в литературном сообществе их все презирают и платят им меньше всех. И меня никогда не волнует, что они обо мне говорят, за исключением вышеупомянутых случаев, когда это откровенная ложь. Тогда, конечно, мне приходится защищать себя из чувства долга перед читателями. Но, как правило, все рецензии я отдаю Трикси, – она указала на крошечного йоркширского терьера, державшегося у подола ее платья, – и где-то через три минуты от них остаются только клочки бумаги!

Она весело рассмеялась, и Сибил улыбнулась ей, глядя на беззаботную прославленную писательницу с тем же восхищением и удивлением, что и в начале нашей беседы. Мы шли по направлению к калитке – нам пора было уходить.

– Могу я иногда навещать вас и беседовать с вами? – вдруг спросила моя жена милейшим, умоляющим тоном. – Для меня это будет честью!

– Можете приходить днем, когда пожелаете, – с готовностью ответила Мэйвис. – Утро мое посвящено божеству, что главнее, чем красота – труду!

– Вы никогда не работаете по ночам? – спросил я ее.

– Конечно, нет! Я не переворачиваю законы природы с ног на голову – ничего хорошего из этого не выйдет. Ночью нужно спать, и по ночам я предаюсь этому благословенному занятию.

– Но некоторые писатели могут работать только по ночам, – заметил я.

– Можете быть уверены, что в таком случае у них получаются размытые образы и неточные характеры, – сказала Мэйвис. – Я знаю, что кто-то черпает вдохновение в джине, опии и полночных забавах, но в эффективность этих методов я не верю. Утро и свежая голова – вот и все, что нужно, чтобы хорошо поработать. Если, конечно, хочешь написать книгу, что проживет дольше одного сезона.

Она проводила нас до калитки, остановившись под навесом. У ее ног уселся сенбернар; над ее головой цвели розы.

– Так или иначе, труд вам по душе, – сказала Сибил, пристально глядя на нее почти что с завистью. – У вас совершенно счастливый вид.

– Я совершенно счастлива, – ответила она с улыбкой. – Мне совершенно нечего желать, ну разве что умереть так же спокойно, как я жила.

– Пусть этот день наступит нескоро! – искренне воскликнул я.

Взгляд ее кротких, задумчивых глаз встретился с моим.

– Спасибо! – тихо ответила она. – Мне неважно, когда придет этот день, главное, чтобы я была к нему готова.

Она помахала нам рукой на прощание, и мы скрылись за поворотом. Какое-то время мы медленно шли в полном молчании. Наконец, его нарушила Сибил:

– Я понимаю, за что ненавидят Мэйвис Клэр. Боюсь, что и сама начинаю ее ненавидеть!

Я застыл, уставившись на нее, пораженный и смятенный.

– Вы начинаете ее ненавидеть? Вы? Но почему?

– Неужели вы настолько слепы, что не видите, почему? – бросила она, и на ее лице появилась столь знакомая мне зловещая улыбка. – Потому что она счастлива! Потому что в ее жизни нет скандалов, потому что она осмеливается быть довольной своей жизнью! Так и хочется сделать ее несчастной! Но как этого добиться? Она верит в Бога, считая, что все им уготованное есть благо. С такой верой она могла бы жить на чердаке, зарабатывать по несколько пенсов в день, и все равно быть счастливой! Теперь мне совершенно ясно, как она умудрилась завоевать симпатии читателей – она искренне верит в то, что пытается до них донести. Что с ней можно сделать? Ничего! Но я понимаю, почему критики хотят ее уничтожить – если бы я была критиком, любящим виски с содовой и девиц из мюзик-холлов, я бы тоже захотела ее уничтожить, ведь она так отличается от других женщин!

– Вы непостижимы. Сибил! – разгневанно воскликнул я. – Вы восхищаетесь книгами Мэйвис Клэр, всегда восхищались; вы просите ее стать вашей подругой и в то же время заявляете, что желаете ее уничтожить и сделать несчастной! Я решительно не могу вас понять!

– Конечно, не можете! – спокойно ответила она; мы стояли в тени каштана у границы наших владений. – Я и не думала, что вы на это способны, но в отличие от обычной непонятой женщины я никогда не винила вас в том, что вы хотите меня понять. Мне самой потребовалось немало времени, чтобы разобраться в себе, но даже сейчас я не уверена в том, что постигла всю глубину своей мелочной натуры. А в том, что касается Мэйвис Клэр – разве вы неспособны понять, что все дурное может питать ненависть ко всему доброму? Завзятый пьяница может ненавидеть трезвенника? Никчемная женщина может ненавидеть невинную деву? И что я со своим пониманием жизни, считающая, что многое в ней отвратительно, не доверяющая ни мужчинам, ни женщинам, не верящая в Бога, могу ненавидеть – да, ненавидеть, – резким движением она ободрала ветку каштана, швырнув листья себе под ноги, – женщину, что находит жизнь прекрасной и верит в Бога; женщину, которой нет дела до нашего порочного, лживого общества; женщину, что довольствуется покоем, тогда как ее чести и славе можно завидовать, в то время как я копаюсь в себе и предаюсь самобичеванию? Стоит жить хотя бы ради того, чтобы заставить ее страдать хотя бы однажды! Но она такая, какая есть, и это невозможно.

Отвернувшись, она зашагала прочь; я следовал за ней в горестном молчании.

– Если вы не собираетесь становиться ее подругой, скажите ей об этом, – сказал я наконец. – Помните, что она говорила про ложные заверения в дружбе?

– Помню, – угрюмо ответила она. – Джеффри, она умна; можете быть уверены в том, что она меня вскоре раскусит, ничего не сказав об этом!

Услышав это, я снова взглянул на нее – и видеть ее невероятную красоту для меня было мучительно больно. В глупом, отчаянном порыве я воскликнул:

– О, Сибил! Сибил! Почему вы созданы такой?

– Действительно, почему же? – откликнулась она, насмешливо улыбаясь. – И почему я графская дочь? Мне больше пристала бы жизнь уличной нищенки – тогда обо мне бы писали романы и пьесы, и будучи их героиней, я заставляла бы рыдать мужчин, щедро потакая их порокам! Но я – графская дочь, и состою в достойном браке с миллионером; я – ошибка природы. Да, и природа иногда ошибается, Джеффри – и эти ошибки уже не исправить.

Мы достигли имения и уже подходили к дому, и я брел по лужайке подле нее, совершенно разбитый.

– Сибил, – сказал я наконец, – я надеялся, что вы с Мэйвис Клэр станете подругами…

Она засмеялась.

– Полагаю, мы станем подругами… ненадолго, – ответила она. – Голубке не водиться с вороном; образ жизни и привычки Мэйвис Клэр мне кажутся смертельно скучными. Кроме того, я уже говорила, что она умна и прозорлива, и рано или поздно раскроет мои истинные намерения. Но я буду притворяться так долго, как только смогу. Если я буду выступать в роли богатой леди или покровительницы, она мгновенно от меня избавится. Мне предстоит сыграть куда более трудную роль – роль честной женщины.

И она снова рассмеялась – жестоким, негромким смехом, от которого стыла кровь в моих жилах, и вошла в дом через створчатое окно гостиной. А я, оставшись один в саду среди кивающих роз и качающихся деревьев, вдруг почувствовал, что Уиллоусмир опустел, лишился всей своей былой прелести, отныне став омерзительным пристанищем всепобеждающего Зла.

XXVIII

Самым странным в причудливом течении человеческой жизни, пожалуй, является то, как внезапно и непредсказуемо происходят события, что всего за какой-то день или час сеют полный хаос там, где недавно царил покой, и превращают в руины то, что когда-то казалось надежным кровом. Словно землетрясение, они врываются в обыденный распорядок повседневной жизни, круша наши надежды, разбивая нам сердца и развеивая наши радости пеплом и прахом отчаяния. И эти разрушительные беды обычно приходят на фоне кажущегося благополучия без малейшего предупреждения и с яростью внезапно налетевшей песчаной бури. Обычно они проявляются неожиданным, почти мгновенным низвержением отдельных столпов общества, некогда бывших первыми среди равных себе и светочами для всего мира. Мы видим это в капризах судьбы королей и политических деятелей, что в один день могут впасть в немилость, и грандиозные перемены наступают со столь необъяснимой быстротой, что уже не кажется удивительным появление религиозных сект, члены которых иногда, в дни полного благоденствия, облачаются в рубища, посыпая голову пеплом, и молятся: «Направь нас, Боже, в те злые дни, что скоро грядут!» Умеренность стоиков, считавших, что горе и радость суть проявления безбожного и стремившихся держаться где-то посередине, между этими противоположными состояниями, не предаваясь ни неумеренным удовольствиям, ни безудержной меланхолии, явно была полезной чертой характера. Я, глубоко несчастный внутри, но внешне довольный своей жизнью в роскоши, стал искать в ней утешения, пытаясь отстраниться от своих несчастий, забыть о них, и настолько преуспел, что день ото дня становился все большим материалистом, отдыхая телом, чревоугодничая, попивая дорогие вина и потворствуя своим желаниям, постепенно утратив всякую охоту прилагать какие-либо умственные усилия. Более того, я сам того не сознавая, научился терпеть и сносить порочность натуры своей жены – да, я уважал ее меньше, чем турок наложницу в своем гареме – но подобно турку я получал некое варварское наслаждение, обладая ее красотой; чувствуя его и порождаемую им животную страсть, я был вполне доволен собой. Так что, по меньшей мере на некоторое время, я пребывал в дремотном довольствии, словно сытое животное после случки – я считал, что только колоссальная финансовая катастрофа в масштабе всей страны способна повлиять на мое богатство, и потому не считал нужным утруждать себя полезными делами, но «пить, есть и веселиться» по заветам Соломона. Всякое движение мысли во мне прекратилось; теперь у меня не возникало и мысли о том, чтобы вновь взяться за перо, пытаясь достичь еще большей славы. Дни я проводил, раздавая приказы слугам, с удовольствием тиранил по пустякам садовников и конюхов, и вообще невероятно важничал, делая вид, что проявляю терпимость и великодушие ко всем, кто на меня работает. Я очень хорошо знал, что мне следует делать – я не напрасно изучал обычаи сверхбогатых. Мне было известно, что богач чувствует себя в наивысшей степени добродетельным, справляясь у кучера о здоровье его жены и посылая ей пару фунтов на одежду для новорожденного. Вся болтовня о «сердечной доброте» и «щедрости» миллионеров обычно сводится к подобному, и когда я, праздно шатаясь по своему парку, встречал ребенка своего привратника, неизменно давая ему по шесть пенсов, я чувствовал, будто достоин занять место в раю одесную Всемогущего – так высоко я оценивал собственное великодушие. Однако Сибил никогда не волновала подобная благодеятельность. Она ничего не делала для наших бедных соседей. Однажды приходской священник имел неосторожность обмолвиться, что «среди его паствы нет большой нужды благодаря неиссякаемой доброте и внимательности мисс Клэр» – с тех пор Сибил и не помышляла о том, чтобы предложить свою помощь. Время от времени ее грациозная особа появлялась в коттедже «Лилия», где проводила около часа в компании его веселой и прилежной владелицы. Иногда белокурая писательница обедала с нами, или мы пили послеобеденный чай на лужайке в тени раскидистых вязов. Даже будучи законченным себялюбцем, я видел, что во время этих визитов она вела себя неестественно. Конечно, она всегда была очаровательной и веселой – воистину, лишь тогда я мог отчасти забыться и забыть о своем невероятно раздутом эго – живость ее манер и мелодичный голос наряду с ее обширными знаниями о книгах, людях и всем прочем возносили ее на высоту, недоступную ни мне, ни моей жене. И все же иногда я замечал ее скованность, и во взгляде ее глаз, смотревших на пленительную Сибил, таились боль и тревога. Однако я почти не обращал внимания на такую мелочь, все больше и больше угождая своей плоти, все глубже погружаясь в забвение неги, не думая о том, к чему это приведет меня в будущем. Я понял, что быть абсолютно бессовестным, бессердечным и бесчувственным – значит всегда иметь здоровый аппетит и хорошее самочувствие. На то, чтобы думать о бедах других и пытаться творить добро приходится тратить столько времени и сил, что это верный способ заполучить несварение желудка; я видел, что ни один миллионер или относительно состоятельный человек не жертвует своим пищеварением ради доброго дела для бедноты. Извлекая урок из примера, поданного обществом, я тщательно заботился о собственном пищеварении, следя за тем, как готовятся и подаются мои обеды, равно как и за тем, как одевается моя жена для этих обедов – последнее в высшей степени потакало моему самолюбию. Когда я видел, с какой роскошью подчеркнута ее красота, я пожирал глазами ее прелести так же жадно, как пожирал трюфели или искусно приготовленную дичь. Я никогда не задумывался о строгости и непреложности закона: «От всякого, кому дано много, много и потребуется» – фактически, он был мне вообще незнаком, так как Новый Завет был последней из всех книг на свете, к которой я бы притронулся. И пока я сознательно заглушал в себе голос совести – голос, то и дело тщетно призывавший меня вести достойную жизнь – над головой моей сгущались тучи, готовые внезапно разразиться ужасным, внезапным и пугающим, как сама смерть несчастьем, как бывает с теми, кто не желает понимать природу их причин. Ведь смерть всегда так или иначе пугает нас, несмотря на то, что сопровождает нас всегда и повсюду.

К середине сентября в Уиллоусмир-Корт прибыл мой сановный гость королевских кровей и провел у меня неделю. Разумеется, ясно, что когда принц Уэльский оказывает кому-то честь своим визитом, право выбора тех, кого он будет там принимать, принадлежит исключительно ему. Так он и поступил; и я оказался в странном положении, будучи обязанным развлекать тех, кого совершенно не знал; тех, кто по сомнительному обычаю «высшей десятки» смотрел на меня лишь как на обладателя миллионов, угождающего их аппетитам. Свое внимание они уделяли Сибил, что благодаря своему происхождению и знакомствам считалась одной из них, а я, хозяин поместья, невольно оказался в тени. Однако моей гордыне льстило то, что я развлекал особу королевской крови, и самоуважения во мне было меньше, чем в отъявленном негодяе – я был рад, что по сто раз в день меня унижали, тревожили и беспокоили «великие» мира сего, свободно расхаживавшие по моим владениям и пользовавшиеся всей роскошью моего гостеприимства. Многие считают, что развлекать аристократов почетно; я же, напротив, полагаю, что это не только унизительно для независимого мужчины, но и невероятно скучно. Эти высокородные субъекты с большими связями большей частью невежественны и лишены живости ума – они неспособны поддерживать беседу, из разговора с ними ничего не почерпнуть. Это скучная публика с раздутым самомнением, ожидающая, что везде, где бы они ни появились, их ждет приятное и беззаботное времяпрепровождение. Из всех гостей, посетивших Уиллоусмир, приятно было угождать одному лишь принцу Уэльскому – страдая от бесчисленных оскорблений, причиняемых другими гостями, я был рад уделить ему внимание, пусть даже ненадолго, так как манеры его всегда отличались деликатностью и любезностью, что является наилучшим свойством истинного джентльмена, будь он принцем или крестьянином. Из дружелюбия однажды он направился с визитом к Мэйвис Клэр и вернулся в весьма добром расположении духа, какое-то время говоря только об авторе «Противоречий» и о ее успехах на литературном поприще. Я попросил Мэйвис присоединиться к нам еще до того, как приехал принц, будучи уверенным в том, что она не откажется быть в числе представленных ему гостей – но она не приняла моего предложения, искренне попросив меня не настаивать на этом.

– Принц мне нравится, – сказала она. – Он нравится всем, кто его знает, но мне не всегда по нраву те, кто его окружает, уж простите мне мою искренность! Принц Уэльский – светский магнит, притягивающий всех, кто не умом, так богатством способен протолкнуться в его свиту. Я же не любительница толкаться и желаю находиться в обществе случайных людей. Можете считать это проявлением моей неправедной гордыни, или строптивости, как скажут наши американские собратья. Но уверяю вас, мистер Темпест, что больше всего, даже больше, чем свои успехи в литературе, я ценю свою независимость и не хочу, чтобы у кого-то даже по ошибке возникла мысль о том, что я только и жду, чтобы смешаться с толпой лицемеров и приспособленцев, только и ждущих возможности воспользоваться добродушием принца.

И поступив согласно собственным намерениям, она оставалась в уединении в своем цветущем зеленом гнездышке всю неделю, пока в моем доме шло веселье, вследствие чего, как я уже упоминал, принц в сопровождении своего конюха просто взял и отправился к ней в гости, где, насколько я могу судить, с удовольствием наблюдал за кормежкой «рецензентов» и их распрями.

Как бы мы ни желали видеть принца Риманеза, он не явился. Мы получили от него телеграмму с извинениями из Парижа; к ней прилагалось написанное в свойственной ему манере письмо, гласившее:

«Мой дорогой Темпест!

Вы весьма любезно включили меня, своего старого друга, в список приглашенных на встречу с его королевским высочеством, и мне лишь остается надеяться, что вы не сочтете за грубость мой отказ. Мне до смерти надоели королевские особы – за всю свою жизнь я столько их повстречал, что их общество мне наскучило. Положение их неизменно со времен славного Соломона и до нашей благословенной эпохи королевы Виктории. Хочется каких-то перемен; во всяком случае, так хочу я. Единственным из монархов, пленявшим мой ум, был Ричард Львиное Сердце – было в нем нечто незаурядное и поразительное, и с ним было бы интересно побеседовать. И Карл Великий, как выразился бы современный вульгарный юнец, был «весьма недурен». Что же до остальных – un fico[18]! Много говорится о ее величестве Елизавете – настоящей ведьме, стерве и к тому же кровожадной – главным достижением ее правления был Шекспир, ведь по воле его мысли плясали, как марионетки, и короли и королевы. Хотя бы этим я похож на него. Вам придется похлопотать, чтобы развлечь ваших гостей – я полагаю, что они перепробовали все на свете, и остались недовольны, и сожалею, что не могу предложить вам ничего нового. Ее светлость герцогиня Рэпидрайдер обожает, когда четверо крепких, благородных и благоразумных джентльменов перед сном подбрасывают ее вверх на столовой скатерти – положение не позволяет ей появляться на сцене мюзик-холла, а эта невинная безвредная детская забава дает ей возможность продемонстрировать свои ножки – она резонно считает их слишком изящными, чтобы прятать их под платьями. Вижу в вашем списке леди Баунсер, любительницу жульничать в карточных играх – на вашем месте я бы посодействовал ей, так как оплатить счета своего портного она сможет, лишь выиграв некую сумму в Уиллоусмире; она запомнит это, и дружба с ней принесет вам пользу в обществе. Достопочтенная мисс Фицгэндер, славящаяся своей добродетельностью, в силу определенных причин жаждет выйти замуж за лорда Нудлса, и если вам удастся обстряпать это дельце, пока ее мать не вернется из официальной поездки в Шотландию, вы окажете ей добрую услугу и позволите избежать светского скандала. Чтобы скоротать досуг мужчин, я предлагаю стрельбу, азартные игры и неограниченный доступ к сигарам. Принца вам особо развлекать не придется – он достаточно умен, чтобы самому находить себе занятие по вкусу среди сумасбродов и лицемеров в своем окружении, не присоединяясь к их жалким увеселениям. Он крайне наблюдателен, и должно быть, получает бесконечное удовольствие, изучая людей и их повадки, что делает его достойным претендентом даже на английский трон. Я говорю «даже», так как пока не перевернулись великие песочные часы времени, этот трон – величайший из земных. Принц все видит, все понимает и втихую презрительно смеется над выходками герцогини Рэпидрайдер, причудами леди Баунсер и притворной скромностью нервной добродетельной мисс Фицгэндер. Больше всего он оценит отсутствие всяческого раболепия, искренность манер, ненавязчивую гостеприимность, простоту речи и полную непринужденность. Запомните это, и быть может, мой совет вам пригодится. Из всех особ королевской крови, что в данный момент находятся на этой жалкой планете, больше всего я уважаю принца Уэльского, и именно по этой причине я не намереваюсь докучать ему своим обществом. Я прибуду в Уиллоусмир, когда ваш «королевский» прием закончится. Выражаю свое почтение вашей прекрасной супруге, леди Сибил, и поверьте, что я ваш, пока вы этого желаете.

Лучо Риманез».

Письмо рассмешило меня, и я показал его жене, но она не смеялась. Она прочла его так внимательно, что это слегка удивило меня, и когда отложила его, в ее глазах я заметил странный отблеск боли.

– Как он всех нас презирает! – проговорила она. – Какое пренебрежение кроется за каждым его словом! Разве вы этого не видите?

– Он всегда был циником, – безразлично ответил я. – Ничего другого я от него не жду.

– Ему известны привычки некоторых женщин, что прибыли сюда, – задумчиво продолжала она. – Он как будто читает их мысли и намерения на расстоянии.

Она нахмурилась, и некоторое время пребывала в мрачных раздумьях. Я не стал продолжать разговор, будучи слишком занятым приготовлениями к прибытию принца, чтобы заботиться о чем-то еще.

И как я уже упоминал, явился принц, один из любезнейших людей, с достоинством выдержавший все предусмотренные планом развлечения для его особы, и отбыл, учтиво поблагодарив за оказанное гостеприимство, оставив нас, как часто бывало и с другими, очарованными его благодушием, которое ничто не поколебало. Когда он покинул имение, и вся компания разъехалась, мы с женой снова остались вдвоем, и дом погрузился в тишину и запустение, словно предчувствуя надвигающуюся беду. Сибил тоже ощущала это, и хотя ни один из нас не делился друг с другом своими переживаниями, я видел, что она так же подавлена, как и я. Она чаще стала навещать прилежную светловолосую хозяйку коттеджа «Лилия», и мне казалось, что нрав ее смягчался – ее голос звучал тише, ее взгляд был задумчивым и нежным. Как-то вечером она сказала мне:

– Джеффри, я думала о том, что, может быть, в жизни все-таки есть нечто хорошее – если бы я только могла понять, что, и жить так. Но вы последний из тех, кто может мне в этом помочь.

Я сидел в кресле у открытого окна и курил, и взглянул на нее удивленно и с долей негодования.

– О чем вы, Сибил? Вы, конечно, знаете, что я всегда желаю видеть вас с лучшей стороны – многие из ваших идей мне отвратительны…

– Прекратите! – отрезала она, сверкнув глазами. – Говорите, мои идеи внушают вам отвращение? И что же вы, мой муж, сделали, чтобы это изменить? Разве вас не одолевают те же животные страсти? Разве вы не предаетесь им так же охотно? Какой пример вы подаете мне день ото дня? Вы здесь хозяин, вы властвуете здесь высокомерно, как позволяет вам ваше богатство – объедаетесь, напиваетесь и спите, и развлекаете своих знакомых, поражая их роскошью, в которой купаетесь; вы читаете, курите, стреляете и катаетесь на лошади, вот и все – вы самый обыкновенный человек, в вас нет ничего выдающегося. И вас заботит, что со мной не так? Вы терпеливо, с великой любовью пытаетесь привить мне иные ценности, благороднее тех, что я сознательно или бессознательно впитала? Вы пытаетесь привести меня, грешную, обуреваемую страстями, заблудшую женщину к моей мечте – светлой мечте о вере и надежде, что способна подарить мне покой?

И вдруг, зарывшись лицом в диванные подушки, она разразилась слезами.

Я вынул сигару изо рта, беспомощно уставившись на нее. После ужина прошло около часа; стоял теплый, спокойный осенний вечер. Я хорошо поужинал и выпил; голова моя отяжелела, и меня клонило ко сну.

– Боже мой! – пробормотал я. – Сибил, вы не понимаете, о чем говорите! Наверное, у вас истерика…

Она вскочила с дивана и расхохоталась, как безумная, слезы на ее щеках исчезли, словно их высушила кровь, бросившаяся ей в лицо.

– Так и есть! – воскликнула она. – Истерика, вот и все! Ей объясняются все движения женской души! Женщине не положено чувствовать то, что не излечить нюхательной солью! Болит сердце? Чепуха! Ослабьте ей корсет! Отчаяние, чувство собственной греховности и несчастья? Чушь! Смажьте ей виски уксусом. Угрызения совести? Для этого нет ничего лучше нашатырного спирта! Женщина игрушка, хрупкая игрушка в руках дурака; когда она сломается, выкиньте ее, с ней все кончено – к чему пытаться собрать воедино эти никчемные осколки!

Она осеклась, задыхаясь, и не успел я собраться с мыслями и найтись, что ответить, как высокая тень заслонила свет в створчатом окне, и послышался знакомый голос:

– Могу ли я, по праву дружбы, войти без предупреждения?

Я вскочил с кресла.

– Риманез! – вскричал я, сжав его руку.

– Нет, Джеффри, сперва я отдам дань должного ей, – ответил он, высвободив руку, и приблизился к Сибил, застывшую в странном порыве. – Леди Сибил, рады ли вы меня видеть?

– И вы еще спрашиваете? – спросила она с очаровательной улыбкой тоном, в котором не осталось и следа от порывистости и волнения. – Более чем! – Она протянула ему руки, и каждую он поцеловал. – Вы и представить не можете, как я хотела снова увидеть вас!

– Должен извиниться за свой внезапный визит, Джеффри, – сказал он, повернувшись ко мне. – Я шел от станции, и проходя мимо вашей чудной аллеи, усаженной деревьями, я был так поражен ее красотой и невероятным покоем, царившим вокруг, что я решил заглянуть к вам и посмотреть, нет ли вас поблизости. Оказавшись у этой символической двери, я не разочаровался, обнаружив вас, как и ожидалось, наслаждающимися обществом друг друга – самую счастливую и благоденственную пару из всех, которой мне бы стоило завидовать, не будь я безразличен ко всему мирскому счастью.

Бросив на него взгляд, я увидел, что он смотрит на меня с полнейшей невозмутимостью, и заключил, что он не слышал патетичную тираду Сибил.

– Вы обедали? – спросил я, держа руку на колокольчике.

– Да, спасибо. В городке Лимингтон меня ждал великолепный ужин из хлеба, сыра и эля. Знаете, я устал от роскоши и нахожу простую пищу необычайно вкусной. Вы необычайно хорошо выглядите, Джеффри! Не обижайтесь, но я скажу вам, что вы стали куда как дородны, а дородность – признак настоящего земельного аристократа, что в будущем станет подобен своим уважаемым подагрическим предкам!

Я улыбнулся, но без особого удовольствия, так как неприятно, когда вас называют «дородным» при красавице, на которой вы всего три месяца как женаты.

– А вы не набрали ни фунта плоти, – я вяло попытался отшутиться.

– Да, – согласился он, и его элегантная, стройная фигура заняла кресло рядом с моим. – Таскать повсюду эту плоть довольно утомительно, а избыток ее стал бы для меня сущим наказанием. Как сказал в один жаркий день неблагоговейный, хоть и благочестивый Сидни Смит, мне «следует держаться своих костей», или стать бесплотным духом, подобно шекспировскому Ариэлю, если бы это было возможно и допустимо. Но как же замужняя жизнь пошла на пользу вам, леди Сибил!

Взгляд его прекрасных глаз задержался на ней с явным восхищением – я увидел, как она зарделась в явном смущении.

– Когда вы прибыли в Англию? – спросила она.

– Вчера, – ответил он. – Я пересек Ла-Манш на своей яхте, выйдя из Онфлера – должно быть, вы, Темпест, не знали, что у меня есть яхта? Вам стоит как-нибудь прокатиться на ней. Это быстрое судно, и погода стояла прекрасная.

– Амиэль с вами? – спросил я его.

– Нет. Я оставил его на яхте. На пару дней я «сам себе лакей», как говорят простолюдины.

– На пару дней? – повторила Сибил. – Но вы же не уедете так рано? Вы обещали остаться у нас надолго.

– Вот как? – Его томные глаза все еще пристально смотрели на нее с восхищением. – Но время, моя дорогая леди Сибил, искажает наши мысли, и я не уверен, что вы и ваш высокочтимый муж по-прежнему придерживаетесь того же мнения, что и в первый день вашего свадебного путешествия! Быть может, сейчас вы во мне не нуждаетесь!

Тогда я не обратил внимания на то, как многозначительно прозвучали его слова.

– Не нуждаюсь? – воскликнул я. – Я всегда буду нуждаться в вас, Лучо – друга, подобного вам, у меня не было никогда, и других мне не надо. Поверьте – и вот моя рука!

На мгновение его взгляд с любопытством задержался на мне, а затем он вновь обратился к моей жене:

– А что скажет леди Сибил? – спросил он тихо, почти ласково.

– Леди Сибил скажет, – с улыбкой ответила она, и на щеках ее играл румянец, – что она станет гордиться и радоваться тем, что Уиллоусмир станет вашим домом на любой срок, какой вы сочтете возможным, и надеется – хоть вы и прослыли женоненавистником, – что вы смягчитесь ради хозяйки этого дома!

Сопроводив эти слова шутливым поклоном, она вышла из комнаты в сад, где остановилась на лужайке невдалеке от нас; ее белое платье мерцало в лучах осеннего закатного солнца. Лучо, резко поднявшись с кресла, взглянул ей вслед, и его рука тяжко опустилась на мое плечо.

– Бог мой! – тихо сказал он. – Идеальная женщина! Только невежа станет противиться ей! Или вам, мой дорогой Джеффри. – Он искренне смотрел на меня. – С тех пор, как мы расстались, жизнь моя была сущим адом – пора это исправить, ей-богу, пора! Мирное созерцание благочестивой супружеской жизни пойдет мне на пользу – пошлите на станцию за моим багажом, Джеффри, и примиритесь с тем, что я остаюсь!

XXIX

Настали безмятежные дни; и хоть я и не знал об этом, то было затишье перед бурей, как часто бывает в природе, а в жизни человека – перед тяжким несчастьем. Я отбросил все тревожные и докучливые мысли, забыв обо всем, кроме того, что вернулся мой товарищ, Лучо. Мы вместе совершали пешие и конные прогулки, и большинство дней проводили в обществе друг друга. Однако несмотря на то, что я почти полностью ему доверился, я никогда не упоминал о злонравии и развращенности своей жены, Сибил, – не из уважения к ней, но потому, что инстинктивно чувствовал, каким будет его ответ. Он не стал бы сочувствовать мне. Его язвительность возобладала бы над дружбой, и он бы спросил меня, с какой стати мне, человеку несовершенному, ожидать совершенства от своей жены? Подобно многим мужчинам, я был уверен в том, что могу поступать, как мне заблагорассудится, когда и как захочу; я мог бы пасть ниже, чем животное, если бы захотел – и в то же время обладал правом требовать от жены безупречной чистоты, что должна была сочетаться с моей скверной. Я понимал, как Лучо отнесся бы к этой форме высокомерного эгоизма, и с каким издевательским смехом он воспринял бы любое выражение моих идей на тему женской морали. Поэтому я старался, чтобы от меня не ускользнул ни один намек на мое истинное положение, и во всех случаях обращался с Сибил с особой нежностью и вниманием, хотя она, как мне казалось, была скорее возмущена тем, что я слишком открыто играю роль мужа-любовника. В присутствии Лучо она была сама собой, со странным чувством юмора, то блестящим, то печальным, иногда веселой, а иногда подавленной: и все же никогда еще она не была столь пленительно грациозной и очаровательной. Каким глупцом, каким слепцом я был все это время! – как глух я был, чтобы понять причины и следствие событий! Поглощенный грубыми плотскими наслаждениями, я игнорировал все скрытые силы, которые определяют историю жизни отдельного человека не меньше, чем целого народа, и смотрел на каждый наступающий день почти так, как если бы он был моим собственным творением и достоянием, чтобы растрачивать его так, как я считал нужным, – никогда не задумываясь о том, что те дни – всего лишь белые листы из Божьей хроники человеческой жизни, на которых мы оставляем свой след, хороший или плохой, для справедливого и точного подведения итогов наших мыслей и поступков в загробном мире.

Если бы кто-нибудь осмелился сказать мне эту истину тогда, мне бы следовало отправить его проповедовать эту чушь детям, но теперь, когда я вспоминаю те белые листы дней, которые разворачивались передо мной свежими и чистыми с каждым восходом солнца и на которых оставалось лишь позорное пятно моего эго, я дрожу и в душе молюсь, чтобы меня никогда не заставили отослать назад то, что было написано моей собственной рукой. Но что толку в мольбе против законов вечности? Это вечный закон, согласно которому мы сами подсчитаем наши собственные проступки, когда настанет час расплаты, – поэтому неудивительно, что многие предпочитают не верить в будущее после смерти. Они справедливо считают, что лучше умереть окончательно, чем поневоле жить снова и оглядываться назад на умышленно сотворенное ими зло!

Октябрь медленно и почти незаметно близился к концу, и деревья надели свои великолепные алые и золотые осенние наряды. Погода оставалась прекрасной и теплой, и то, что франко-канадцы поэтически называют «Летом всех святых», подарило нам яркие дни и безоблачные лунные вечера. Вокруг царил полный покой, и мы всегда могли выпить кофе после ужина на террасе с видом на лужайку перед гостиной, – и именно в один из таких благоуханных вечеров я с интересом наблюдал странную сцену между Лучо и Мэйвис Клэр – сцену, которую я счел бы невозможной, если бы сам не был тому свидетелем. Мэйвис обедала в Уиллоусмире; она очень редко оказывала нам такую честь; кроме нее, было еще несколько гостей. Мы задержались за кофе дольше обычного, потому что Мэйвис придала беседе дополнительное очарование своей красноречивой живостью и ярким юмором, и всем присутствующим не терпелось услышать, увидеть и узнать как можно больше о блестящей писательнице. Но когда полная золотая луна во всем своем великолепии взошла над кронами деревьев, моя жена предложила прогуляться по саду, и все с восторгом согласились, мы отправились в путь – почти что вместе, – некоторые парами, некоторые группками по три-четыре человека. Однако после небольшого беспорядочного блуждания компания разбрелась по розовым садам и прилегающим зарослям, и я остался один. Я вернулся в дом, чтобы забрать свой портсигар, оставленный мной на столе в библиотеке, и, снова выйдя в другом направлении, медленно побрел по траве, покуривая на ходу. Я отправился к реке, серебристый отблеск которой отчетливо виднелся сквозь быстро редеющую листву, нависающую над ее берегами. Я почти добрался до тропинки, идущей вдоль извилистого русла реки, когда меня остановил звук голосов: один, тихий и убедительный, принадлежал мужчине; другой, женский, нежный, звучал серьезно и слегка дрожал. Нельзя было ошибиться в том, кому принадлежали голоса; я узнал насыщенные проникновенные интонации Лучо и сладкий вибрирующий акцент Мэйвис Клэр. От неожиданности я остановился. «Неужели Лучо влюбился?», – подумал я, слегка улыбаясь. – Неужто я вот-вот обнаружу, что мнимый «женоненавистник» наконец-то приручен и пойман?

А Мэйвис! – маленькая Мэйвис, не красавица по общепринятым стандартам, но обладавшая чем-то большим, чем красота, способностью очаровать гордую и неверующую душу. Пока мои мысли текли дальше, я осознал, что испытываю глупое чувство ревности, – с чего бы, подумал я, ему выбирать Мэйвис из всех женщин мира? Неужели он не мог оставить ее в покое с ее мечтами, книгами и цветами? – в безопасности под чистым, мудрым, бесстрастным взором Афины Паллады, чьи холодные брови никогда не омрачала страсть? Нечто большее, чем любопытство, заставило меня прислушаться, и я осторожно продвинулся на шаг или два в тень раскидистого вяза, откуда мог наблюдать за ними, оставаясь незамеченным. Да, там был Риманез, он стоял прямо, скрестив руки на груди, его темные, печальные, непроницаемые глаза были устремлены на Мэйвис, стоявшую в нескольких шагах напротив и, в свою очередь, смотревшую на него со смешанным выражением восхищения и страха.

«Я попросил вас, Мэйвис Клэр, – медленно произнес Лучо, – позволить мне стать вашим слугой. Вы гениальны – для женщины это редкость, – и я бы преумножил ваше состояние. Я не был бы тем, кем являюсь, если бы не пытался убедить вас позволить мне помочь вам. Вы небогаты, – я мог бы показать вам, как стать таковой. Ваша слава велика – я признаю это; но у вас много врагов и клеветников, которые вечно пытаются свергнуть вас с завоеванного вами трона. Я мог бы низвергнуть их к вашим ногам и сделать вашими рабами. С вашим могучим интеллектом, вашим милосердием и одаренностью – я мог бы, если бы вы позволили мне направлять вас, даровать вам власть, какой не обладала ни одна женщина этого века. Я не бахвал – я могу сделать то, о чем говорю, и даже более того; и я ничего не прошу от вас взамен, кроме того, чтобы вы беспрекословно последовали моим советам. Позвольте мне сказать вам, что следовать им нетрудно; большинству людей это дается легко!»

Лицо его, когда он говорил это, мне показалось очень странным, – оно было таким изможденным, унылым и горестно отрешенным, что можно было подумать, будто он делает какое-то особенно важное предложение, противное ему, вместо того чтобы предложить совершить благое дело и помочь трудолюбивой писательнице достичь большего богатства и известности. Я с нетерпением ждал ответа Мэйвис.

«Вы очень добры, князь Риманез, – сказала она после небольшой паузы, – что вообще обо мне подумали. Я не могу себе представить, зачем вам делать это, ведь я в действительности ничего для вас не значу. Я, конечно, слышала от мистера Темпеста о вашем огромном богатстве и влиятельности, и не сомневаюсь в том, что вы желаете мне добра. Но я никогда никому ничего не была должна, – никто никогда не помогал мне, – я помогала себе сама и до сих пор предпочитаю поступать именно так. И на самом деле мне нечего желать, кроме – когда придет мой час – счастливой смерти. Правда, я небогата, но я не хочу быть богатой. Я ни за что на свете не стала бы обладательницей богатства! Быть окруженной подхалимами и льстецами, – не в силах отличить ложных друзей от истинных, – быть любимым за то, что у тебя есть, а не за то, кем ты являешься! – о нет, для меня это было бы несчастьем! И я никогда не жаждала власти, за исключением, возможно, способности завоевывать любовь. Но у меня есть и это, – многие люди любят мои книги, а благодаря им любят и меня, – я чувствую их любовь, хотя, возможно, никогда не увижу и не узнаю их лично. Но я так остро ощущаю их сочувствие, что я люблю их в ответ без необходимости личного знакомства. У них есть сердца, которые откликаются на мое сердце, – вот и вся власть, о которой я забочусь».

«Вы забываете о ваших многочисленных врагах!» – сказал Лучо, все еще угрюмо глядя на нее.

«Нет, я о них не забываю, – ответила она, – но я прощаю их. Они не могут причинить мне никакого вреда. До тех пор, пока я сама не стану унижаться, никто другой не сможет унизить меня. Если моя собственная совесть чиста, никакие упреки не смогут меня ранить. Моя жизнь открыта для всех, – люди могут видеть, как я живу и что я делаю. Я стараюсь поступать хорошо, но если есть те, кто думает, что я поступаю плохо, мне жаль, и если мои ошибки можно исправить, я буду рада исправить их. В этом мире у человека должны быть враги, он должен иметь их, если имеет хоть какое-то мнение; люди без врагов, как правило, ничтожества. Все те, кому удается завоевать хоть малую толику независимости, должны ожидать злобной враждебности сотен людей, не способных найти даже самую маленькую точку опоры и поэтому терпящих неудачу в жизненной битве, – мне искренне жаль их, и когда они говорят или пишут обо мне с жестокостью, я знаю, что это всего лишь хандра и разочарование заставляют двигаться их языки и руки, и я охотно прощаю их. Они не могут причинить мне боль или помешать мне, – на самом деле, никто не может причинить мне боль или помешать мне, кроме меня самой».

Я услышал легкий шелест деревьев – хрустнула ветка, – и, вглядываясь сквозь листву, я увидел, что Лучо подошел на шаг ближе к тому месту, где стояла Мэйвис. Слабая улыбка играла на его лице, чудесно смягчая его и придавая почти сверхъестественный оттенок его красивым смуглым чертам.

«Прекрасный философ, вы подобны Марку Аврелию среди женщин в своих оценках людей и вещей, – сказал он, – но – вы все еще женщина – и в вашей жизни не хватает одной вещи, возвышенной и спокойной удовлетворенности – вещи, от прикосновения к которой философия слабеет, а мудрость увядает в корне. Любовь, Мэйвис Клэр! – любовь влюбленного, преданная любовь, слепая и страстная, – она еще не покорилась вам. Ни одно сердце не бьется рядом с вашим, ничьи нежные руки не ласкают вас, вы одиноки! Мужчины по большей части боятся вас, – будучи неотесанными глупцами, они желают, чтобы их женщины были столь же глупыми и неотесанными, и они завидуют вашему острому уму, вашей безмятежной независимости. И все же, что лучше? – любовь неотесанного глупца или одиночество, присущее духу, парящему на какой-нибудь заснеженной горной вершине, у которого нет спутников, кроме звезд? Подумайте об этом! – годы пройдут, и вы обязательно состаритесь, – и с годами придет то одинокое забвение, что делает старость горькой. Вы, несомненно, дивитесь моим словам, но поверьте мне, я говорю правду, когда говорю, что могу подарить вам любовь – не свою любовь, потому что я никого не люблю, – но я могу привести к вашим ногам самых гордых мужчин в любой стране мира в качестве претендентов на вашу руку. У вас будет возможность выбирать и свое собственное время для выбора, – и кого бы вы ни полюбили, за того и выйдете замуж… почему… что с вами, почему вы сторонитесь меня?»

Она отпрянула и теперь смотрела на него с ужасом.

«Вы пугаете меня! – запинаясь, проговорила она, и когда лунный свет упал на нее, я увидел, как она побледнела. – Подобные обещания невероятны – невозможны! Вы говорите так, будто вы больше, чем человек! Я не понимаю вас, князь Риманез, вы отличаетесь от всех, кого я когда-либо встречала, и… и… что-то во мне сильнее меня самой предостерегает меня. Кто вы такой? – почему вы так странно со мной говорите? Простите, если я кажусь неблагодарной… Ах, пройдемте в дом – я уверена, что уже довольно поздно, и мне холодно…»

Она сильно задрожала и ухватилась за ветку дерева, чтобы не упасть, – Риманез стоял неподвижно, глядя на нее пристальным и почти скорбным взглядом.

«Вы говорите, что моя жизнь одинока, – неохотно продолжила она с ноткой пафоса в своем сладком голосе, – и вы предлагаете мне любовь и брак, словно это единственные радости, способные сделать женщину счастливой. Возможно, вы правы. Я не берусь утверждать, что вы ошибаетесь. У меня много подруг – замужних женщин, но я бы не стала меняться своей судьбой ни с одной из них. Я мечтала о любви, но потому, что я не воплотила свою мечту, я не стала менее счастливой. Если на то воля Божья, чтобы я была одинока все свои дни, я не буду роптать, потому что мое одиночество – это не настоящее одиночество. Работа – хороший друг, и у меня есть книги, цветы и птицы, – я никогда не бываю по-настоящему одинокой. И я уверена, что однажды я полностью осуществлю свою мечту о любви – если не здесь, то в будущем. Я могу подождать!»

Говоря это, она подняла глаза к безмятежным небесам, где одна или две звезды мерцали сквозь изогнутые ветви, – ее лицо выражало ангельскую уверенность и совершенное умиротворение, – и Риманез, сделав шаг или два ей навстречу, повернулся к ней со странным, ликующим блеском в глазах.

«Верно, вы можете подождать, Мэйвис Клэр! – сказал он глубоким ясным голосом, из которого исчезла вся печаль. – Вы можете позволить себе подождать! Скажите мне, – задумайтесь на миг, – вы помните меня? Можете ли вы оглянуться назад, в прошлое, и увидеть там мое лицо – не здесь, но где-то еще? Подумайте! Вы уже встречались со мной давным-давно – в далеком, прекрасном и светлом мире, когда вы были Ангелом, Мэйвис, а я был… не тем, кем являюсь сейчас! Как вы дрожите! Вам не нужно бояться меня, я не причиню вам вреда ради тысячи миров! Я знаю, что временами я говорю несдержанно; я думаю о том, что осталось в прошлом, – давным-давно минувшем, – и меня переполняют сожаления, что жгут мою душу сильнее, чем огонь. И поэтому ни мировое богатство, ни мировая власть, ни мировая любовь не соблазнят вас, Мэйвис! – а ведь вы женщина! Тогда вы – живое чудо, такое же чудесное, как капля незамутненной росы, которая отражает в своей крошечной окружности все цвета неба и сладко опускается на землю, неся влагу и свежесть туда, где упадет! Я ничего не могу для вас сделать – вам не нужна моя помощь – вы отвергаете мои услуги? Тогда, поскольку я не могу помочь вам, вы должны помочь мне! – и, опустившись перед ней на колени, он благоговейно взял ее руку и поцеловал ее. – Я прошу вас о такой малости: помолитесь за меня! Я знаю, вы привыкли молиться, так что для вас это не составит труда, вы верите, что Бог слышит вас, – и когда я смотрю на вас, я тоже в это верю. Только чистая женщина способна заставить мужчину обрести веру. Тогда молитесь за меня, как за того, кто отрекся от своего высшего и наилучшего «я», – кто стремится к нему, но не может его достичь, – кто наказан и тяжко трудится – того, кто хотел бы попасть на небеса, но кто по проклятой воле человека, и только человека, удерживается в аду. Молитесь за меня, Мэйвис Клэр! Пообещайте мне это! – и так вы на шаг приблизите меня к славе, которую я утратил!»

Я слушал, окаменев от изумления. Мог ли это быть Лучо? – насмешливый, беспечный, циничный и глумливый, которого я, как мне казалось, так хорошо знал? – действительно ли он преклонил колени, словно кающийся грешник, склоняя свою гордую голову перед женщиной? Я увидел, как Мэйвис высвободила свою руку, в то время как она стояла, глядя на него сверху вниз с тревогой и замешательством. Вскоре она заговорила сладостным, но дрожащим голосом:

«Раз вы так искренне этого желаете, я обещаю, – сказала она. – Я буду молиться, чтобы странная и горькая скорбь, что, кажется, гложет вас, исчезла из вашей жизни…»

«Скорбь! – эхом отозвался он, прерывая ее и резко поднявшись с колен. – Женщина, – гений, – ангел, – кем бы вы ни были, не говорите мне о скорби! У меня тысяча тысяч скорбей! – да, миллион миллионов, которые подобны маленьким языкам пламени в моем сердце и сидят так же глубоко, как центры Вселенной! Грязные преступления мужчин, – низменный обман и жестокость женщин, – безжалостная, убийственная неблагодарность детей, – презрение к добру, мученичество интеллекта, эгоизм, алчность, чувственность человеческой жизни, отвратительное богохульство и грех творения перед Творцом – вот мои бесконечные скорби! – они делают меня несчастным и держат в цепях, когда я хотел бы быть свободным. Они создают вокруг меня ад и бесконечные пытки, – они связывают, сокрушают меня и извращают мое существо, пока я не стану тем, кого не смею назвать ни себе, ни другим. И все же… вечный Бог мне свидетель… я не думаю, что я хуже, чем презреннейший человек на свете! Я могу искушать, но я не преследую, – я беру на себя инициативу во многих жизнях, но я прокладываю свой путь так, чтобы стало ясно, что те, кто следует за мной, делают это скорее по своему собственному выбору и свободной воле, чем по моему убеждению! – Он помедлил немного, затем продолжил более мягким тоном: – Похоже, вы боитесь меня, но будьте уверены, у вас никогда не было меньше причин для страха. В вас есть истина и чистота – я почитаю и то и другое. Вам не нужны мои советы или помощь в написании истории вашей жизни, поэтому сегодня ночью мы расстанемся, чтобы больше не встретиться на этой земле. Больше никогда, Мэйвис Клэр! – нет, пока длятся тихие дни вашей сладкой и довольной жизни, я не пересеку ваш путь, – в этом я клянусь перед небом!»

«Но почему? – тихо спросила Мэйвис, подходя к нему с мягкой грацией и кладя руку ему на плечо. – Почему вы так страстно бичуете себя? Какое темное облако затмило ваш разум? Несомненно, у вас благородная натура, и я чувствую, что мысленно причинила вам зло… вы должны простить меня – я не доверяла вам».

«Вы поступили правильно, не доверившись мне! – ответил он и с этими словами схватил обе ее руки и задержал их в своих, глядя ей прямо в лицо глазами, сверкавшими, как драгоценные камни. – Ваш инстинкт говорит вам правду. Если бы было еще много таких, как вы, что сомневались бы во мне и отталкивали меня! Скажу одно: если, когда меня не станет, вы когда-нибудь вспомните обо мне, подумайте, что меня следует жалеть больше, чем парализованного и умирающего от голода несчастного, который когда-либо ползал по земле, ибо у него, возможно, есть надежда, а у меня ее нет. И когда вы будете молиться за меня, ибо я потребую от вас исполнить обещанное, – молитесь за того, кто не смеет молиться за себя. Вам известны слова: «Не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого»? Сегодня ночью вы были введены в искушение, хотя и не знали этого, но вы избавили себя от зла, на что способна только праведная душа. А теперь прощайте! При жизни я вас больше не увижу, при смерти, – что ж, я присутствовал на многих смертных одрах в ответ на зов умирающих, но на вашем я присутствовать не буду! Возможно, когда ваш прощальный дух будет на грани между тьмой и светом, вы узнаете, кем я был и остаюсь, и сможете возблагодарить Бога своим последним вздохом за то, что мы расстались сегодня ночью – как расстаемся сейчас – навсегда!»

Он ослабил хватку – она отпрянула от него, бледная и испуганная, – потому что теперь в темной красоте его лица было что-то неестественное и ужасающее. Мрачная тень легла на его чело, в глазах горел огонь, а на губах играла улыбка, наполовину нежная, наполовину жестокая. Его странное выражение лица повергло в ужас даже меня, и я вздрогнул от внезапного холода, хотя воздух был теплым и благоуханным. Медленно пятясь, Мэйвис двинулась прочь. На ходу она то и дело оглядывалась на него с задумчивым удивлением и тревогой, пока через минуту или две ее хрупкая фигурка в мерцающем шелковом белом платье не исчезла среди деревьев. Я медлил, колеблясь и не зная, что делать, – затем, наконец решив вернуться в дом по возможности незамеченным, я сделал всего один шаг, когда Лучо, едва повысив голос, обратился ко мне:

– Что же, любитель подслушивать! Почему вы не вышли из тени того вяза и не взглянули на пьесу с лучшей стороны?

Удивленный и сбитый с толку, я двинулся вперед, бормоча какое-то невразумительное оправдание.

– Вы увидели здесь неплохую актерскую игру, – продолжил он, чиркая спичкой и раскуривая сигару, при этом он холодно разглядывал меня, и в его глазах мерцала обычная насмешка. Вы знаете мою теорию о том, что всех мужчин и всех женщин можно купить за золото? Что ж, я хотел попробовать проделать это с Мэйвис Клэр. Она отвергла все мои выгодные предложения, как вы, должно быть, слышали, и я мог сгладить ситуацию, только попросив ее помолиться за меня. Надеюсь, вы признаете, что я сделал это очень мелодраматично? Женщине с таким мечтательным идеалистическим темпераментом всегда нравится воображать, что есть мужчина, который возблагодарит ее за молитвы!

– Мне показалось, что вы были совершенно серьезны! – сказал я, досадуя на себя за то, что он поймал меня на слежке.

– Ну конечно! – ответил он, фамильярно беря меня под руку. – У меня была аудитория! Два придирчивых критика театрального искусства слышали, как я разглагольствовал, – я должен был сделать все, что в моих силах!

– Два критика? – растерянно повторил я.

– Да. Вы с одной стороны, леди Сибил – с другой. Леди Сибил встала, по обычаю светских красавиц в опере, перед последней сценой, чтобы успеть домой к ужину!

Он дико и нестройно рассмеялся, и я почувствовал себя отчаянно неловко.

– Должно быть, вы ошибаетесь, Лучо, – возразил я ему. – Я признаю, что подслушивал, и был неправ, но моя жена никогда бы не снизошла до этого…

– О, тогда это, должно быть, была лесная сильфида, которая выскользнула из теней с шелковым шлейфом за спиной и бриллиантами в волосах, – весело парировал он. – Эй, Джеффри! – не смотрите так удрученно. Я покончил с Мэйвис Клэр, а она со мной. Я не занимался с ней любовью – просто, ради забавы, я проверил ее характер, – и я нахожу его сильнее, чем думал. Бой окончен. Она никогда не последует за мной, и, боюсь, я никогда не пойду ее путем.

– Честное слово, Лучо, – сказал я с некоторым раздражением, – ваш нрав, кажется, с каждым днем становится все более и более неустойчивым и странным!

– Вот как? – ответил он с забавной наигранностью, будто дивясь самому себе. – Я вообще любопытное создание! Я владею богатствами, и они меня ни на йоту не волнуют; я обладаю властью, и я ненавижу ответственность за нее; на самом деле я предпочел бы быть кем угодно, только не тем, кем являюсь. Посмотрите на огни вашего дома, милого дома, Джеффри! – сказал он, когда мы вышли из-за деревьев на залитую лунным светом лужайку, откуда было видно сияние электрических ламп в гостиной. – Там леди Сибил – очаровательная и совершенная женщина, которая живет только для того, чтобы приветствовать вас в своих объятиях! Счастливый человек! – кто бы не позавидовал вам! Любовь! – кто мог бы существовать без нее – кроме меня! Кто, по крайней мере в Европе, отказался бы от прелестей поцелуев (которые японцы, кстати, считают отвратительной привычкой), от объятий и всех тех других нежностей, которые, как предполагается, должны способствовать развитию настоящей любви! От всего этого никогда не устаешь, – этим не насытиться! Как бы мне хотелось кого-нибудь полюбить!

– Вы сможете, если захотите, – сказал я с тихим неловким смешком.

– Не смогу. Мне это чуждо. Вы слышали, как я говорил об этом Мэйвис Клэр. В моей власти заставить других людей влюбиться, отчасти в соответствии с искусством, практикуемым матерями-свахами, но для меня любовь на этой планете – слишком низменная, слишком кратковременная. Прошлой ночью, во сне – а мне временами снятся странные сны – я увидел ту, кого, возможно, я мог бы полюбить, – но она была Духом, с глазами блистательней, чем утро, и фигурой прозрачной, как пламя; она умела сладко петь, и я наблюдал, как она взмывает ввысь, и слушал ее песню. Это была неистовая песня, и для ушей многих смертных бессмысленная, – звучала же она как-то так…

И прогремел его глубокий, раскатистый, мелодичный баритон:

К свету,

К самому сердцу огня,

К сердцу пламени, что сокровенно, бессмертно,

Стремительно крылья возносят меня!

Подо мной беспрестанно кружится Земля,

Словно там мириады колес, что шумят,

В вечном беге вкруг солнца летят,

Лучезарное небо кружит надо мною,

С его россыпью звезд и закатом с зарею,

Здесь я царю,

В ясном небе парю,

Я на крыльях плыву, что простерты, как флаг,

Между Богом и миром скитаюсь одна!

Тут он разразился смехом.

– Она была странным Духом, – сказал он, – потому как не видела ничего, кроме себя, Бога и мира. Очевидно, она совершенно не подозревала о многочисленных барьерах, воздвигнутых человечеством между собой и своим Создателем. Интересно, из какого непросвещенного мира она явилась!

Я посмотрел на него со смешанным чувством удивления и нетерпения.

– Вы странно рассуждаете, – сказал я ему. – И странна ваша песнь о том, что ничего не значит и не существует.

Он улыбнулся, подняв глаза к луне, которая теперь сияла во всю силу.

– Верно! – ответил он. – Все, что имеет смысл и является ценным, имеет отношение к деньгам или аппетиту, Джеффри! Очевидно, что более широкого мировоззрения нет. Но мы говорили о любви, и я считаю, что любовь должна быть такой же вечной, как ненависть. Вот вам суть моего религиозного кредо, если таковое у меня есть, – что вселенной правят две духовные силы – любовь и ненависть, – и что их непрекращающиеся стычки создают всеобщую неразбериху в жизни. Обе борются друг с другом, и только в Судный день будет доказано, кто из них прав и кто сильней. Я сам на стороне Ненависти, ибо в настоящее время Ненависть одержала все достойные победы, в то время как Любовь так часто подвергалась мученической смерти, что от нее остался лишь жалкий призрак на земле.

В этот момент в окне гостиной появилась фигура моей жены, и Лучо выбросил свою наполовину выкуренную сигару.

– Ваш ангел-хранитель зовет! – сказал он, глядя на меня со странным выражением: чем-то напоминавшим жалость, смешанную с презрением. – Пройдемте в дом.

XXХ

Уже на следующий вечер после странной беседы Лучо с Мэйвис Клэр удар молнии, которому суждено было разрушить мою жизнь и обратить меня в прах, обрушился с ужасающей внезапностью. Без предупреждения! – все случилось в тот миг, когда я осмелился счесть себя счастливым. Весь тот день – последний день, когда я знал, что такое гордость или самодовольство, – я наслаждался жизнью в полной мере; это был также день, когда Сибил, казалось, стала милее и нежнее, чем была со мной до сих пор, – когда все прелести ее красоты и манеры, по-видимому, были задействованы для того, чтобы пленить и увлечь меня, как будто мне еще предстояло за ней ухаживать и завоевать ее. Или она хотела очаровать и подчинить себе Лучо? Об этом я никогда не думал, никогда не мечтал. Я видел в своей жене только обворожительную женщину самой чувственной и утонченной красоты, женщину, сама одежда которой, казалось, нежно облегала ее, как будто гордилась тем, что скрывает столь изысканные формы, создание, каждый взгляд которого был блестящим, каждая улыбка была восхитительна и чей голос, настроенный на самые мягкие и ласкающие тона, каждым своим словом уверял меня в такой глубокой и продолжительной любви, какой я еще никогда не наслаждался. Часы пролетели, как на золотых крыльях. Мы трое, – Сибил, я и Лучо, – достигли, как я и предполагал, совершенного единства дружбы и взаимопонимания, мы провели тот последний день вместе в отдаленном лесу Уиллоусмира, под великолепным пологом осенних листьев, сквозь который солнце проливало сочные розово-золотые лучи, мы пообедали на свежем воздухе, Лучо пел для нас дикие старинные баллады и любовные мадригалы, пока, казалось, сама листва не затрепетала от радости при звуках столь чарующей мелодии, и ни одно облако не омрачило идеальный покой и удовольствие от проведенного времени. Мэйвис Клэр с нами не было, и я был рад этому. Каким-то образом я чувствовал, что в последнее время она была более или менее диссонирующим элементом всякий раз, когда присоединялась к нам. Я восхищался ею, – в каком-то братском, наполовину покровительственном смысле я даже любил ее, – тем не менее я сознавал, что ее пути были не такими, как наши, ее мысли – не такими, как наши. Я, конечно, возложил вину на нее; я пришел к выводу, что причиной было то, что я предпочел назвать «литературным эгоизмом», а не его истинным именем – духом благородной независимости. Я никогда не задумывался над своим раздутым себялюбием – жалко гордясь своим состоянием и положением в графстве, что является самым ничтожным видом тщеславия, которому кто-либо может предаваться, – и, поразмыслив над этим, я решил, что Мэйвис была очень очаровательной молодой женщиной, с большими литературными способностями и удивительной гордыней, которая делала для нее совершенно невозможным общение со многими так называемыми «великими» людьми, поскольку она никогда не опустилась бы до необходимого уровня лакейского подобострастия, которого они ожидали, и чего я, конечно, и требовал. Я был бы почти склонен отправить ее на Граб-стрит, если бы слабое чувство справедливости, а также стыд не удержали меня от того, чтобы нанести ей это унижение даже в мыслях. Однако я был слишком впечатлен своими собственными огромными ресурсами неограниченного богатства, чтобы осознать тот факт, что любой, кто, подобно Мэйвис, добивается независимости интеллектуальным трудом и чего-то стоит в одиночку, имеет право испытывать гораздо большую гордость, чем те, кто по чистой случайности рождения или наследства становятся обладателями миллионов. Затем опять же, литературная позиция Мэйвис Клэр, хотя лично она мне нравилась, всегда была для меня своего рода упреком, когда я думал о своих собственных безуспешных попытках снискать лавры славы. Так что в целом я был рад тому, что тот день она не провела с нами в лесу; конечно, если бы я обращал хоть какое-то внимание на мелочи, из которых складывается жизнь, я бы вспомнил, как Лучо говорил ей, что «больше не встретит ее на земле» – но я решил, что это всего лишь поспешные и мелодраматичные слова, без какого-либо смысла.

Итак, мои последние двадцать четыре часа счастья прошли в благодатной безмятежности, – я ощутил растущее удовольствие от существования и начал верить, что будущее готовило мне более яркие события, чем я в последнее время осмеливался ожидать. Новая фаза мягкости и нежности Сибил по отношению ко мне в сочетании с ее редкой красотой, казалось, предвещала, что недоразумения между нами будут недолгими и что ее натура, слишком рано ставшая суровой и циничной из-за «светского» воспитания, со временем смягчится до прекрасной женственности, которая в конце концов является лучшим средством женского обаяния. Так думал я в блаженной и удовлетворенной задумчивости, полулежа под ветвистым осенним деревом рядом со своей прекрасной женой и слушая богатый, великолепный голос моего друга Лучо, выводившего звонкие, неистовые песни, в то время как закат на небе сгущался и опускались сумеречные тени. Затем наступила ночь – ночь, которая всего на несколько часов опустилась на тихий пейзаж, но навсегда нависла надо мной! Мы поужинали поздно и, приятно утомленные проведенным на свежем воздухе днем, рано отправились на покой. В последнее время я стал крепко спать и, полагаю, проспал несколько часов, когда был внезапно разбужен словно повелительным прикосновением чьей-то невидимой руки. Я вскочил в постели – ночник горел тускло, и при его мерцании я увидел, что Сибил больше нет рядом со мной. Мое сердце ударилось о ребра, а затем почти остановилось – ощущение чего-то неожиданного и катастрофического оледенило мою кровь. Я отодвинул расшитый шелковый полог на кровати и заглянул в комнату… она была пуста. Затем я поспешно встал, оделся и подошел к двери, – она была тщательно закрыта, но не заперта, как это было, когда мы ложились спать. Я бесшумно отворил ее и выглянул в длинный коридор – никого! Прямо напротив двери спальни была винтовая дубовая лестница, ведущая вниз, в широкий коридор, который в прежние времена использовался как музыкальная комната или картинная галерея, – один конец его занимал старинный орган, все еще нежно звучавший, с тусклыми золотыми трубами, возвышающимися до резного и рельефного потолка, – торцевая же часть была освещена большим эркерным окном, похожим на церковное, заполненным редкими старинными витражами, изображающими в различных нишах жития святых, центральным сюжетом которых была мученическая смерть святого Стефана. Осторожно подойдя к балюстраде, выходящей на галерею, я заглянул туда и на мгновение не увидел на полированном полу ничего, кроме узоров крест-накрест, образованных лунным светом, падающим через большое окно, но вскоре, затаив дыхание, я стал присматриваться, гадая, куда могла подеваться Сибил в этот ночной час, и я увидел темную высокую тень, колеблющуюся на залитой лунным светом сети линий, и услышал приглушенный звук голосов. С бешено бьющимся сердцем и ощущением удушья в горле, полный странных мыслей и подозрений, которым я не осмеливался дать определение, я медленно и крадучись спускался по лестнице, пока, когда моя нога не коснулась последней ступеньки, я не увидел то, что чуть не повергло меня на землю от приступа мучительной боли – и мне пришлось отступить назад и сильно прикусить губы, чтобы подавить едва не сорвавшийся с них крик. Там, – там передо мной в ярком свете луны, цвета красных и синих одежд нарисованных на окне святых, сияющих вокруг нее, словно кровь и лазурь, окутали мою жену, стоявшую на коленях, одетую в прозрачное одеяние прозрачно-белого цвета, которое скорее подчеркивало, чем скрывало очертания ее фигуры, – ее роскошные волосы ниспадали на плечи в диком беспорядке, – ее руки были сложены в мольбе, – ее бледное лицо обращено кверху; а над ней возвышалась темная внушительная фигура Лучо! Я уставился на них сухими горящими глазами, – что это предвещало? Была ли она – моя жена – неверной? Был ли он – мой друг – предателем?

«Терпение! терпение! – пробормотал я себе под нос. – Это, несомненно, представление, подобное тому, что случилось прошлой ночью с Мэйвис Клэр! – терпение! – давай-ка взглянем на это – на эту комедию!»

И, прижавшись вплотную к стене, я, чуть дыша, ждал ее слов – его голоса; когда они заговорят, я узнаю, – да, я узнаю все! И я пристально смотрел на них, пока они стояли там, смутно удивляясь, даже в своей напряженной тоске, пугающему свету на лице Лучо – свету, который едва ли мог быть отражением луны, когда он закрывал окно, и презрению его нахмуренных бровей. Какое потрясение могло так повлиять на него? – почему он, даже на мой ошеломленный взгляд, казался больше, чем человеком? – почему в тот момент сама его красота казалась отвратительной, а облик – дьявольским? Тише, тише! Она говорила, моя жена, я слышал каждое ее слово, все слышал и все вытерпел, не упав замертво к ее ногам в момент моего бесчестия и отчаяния!

«Я люблю тебя!» – причитала она. – Лучо, я люблю тебя, и моя любовь убивает меня! Будь милосерден! Сжалься над моей страстью! Люби меня один час, всего лишь час! – это не так уж много, о чем можно просить, а потом – сделай со мной что бы ты ни пожелал – пытай меня, заклейми на глазах у публики, проклинай меня перед Небесами – мне все равно – я твоя душой и телом, я люблю тебя!» Ее голос дрожал от безумной, идолопоклоннической мольбы – я в ярости слушал, но молчал. «Тише, тише! – сказал я себе. – Эта комедия еще не разыграна!» – и я, напрягая каждый нерв, ждал ответа Лучо. Он прозвучал в сопровождении смеха, тихого, издевательского:

«Вы мне льстите! – сказал он. – Я сожалею, что не могу ответить на комплимент!» Мое сердце дрогнуло от облегчения и неистовой радости, – я почти мог бы присоединиться к его ироничному смеху. Она – Сибил – придвинулась к нему поближе. «Лучо, Лучо! – прошептала она. – Есть ли у тебя сердце? Можешь ли ты отвергать меня, когда я умоляю тебя вот так? Когда я предлагаю тебе всю себя, все, чем я являюсь или когда-либо надеюсь стать? Неужели я тебе так противна? Многие люди отдали бы свои жизни, если бы я сказал им то, что говорю тебе, но они для меня ничто – ты один – мой мир, дыхание всей моей жизни! О, Лучо, ты не можешь поверить, неужели ты не понимаешь, как глубоко я люблю тебя!»

Он повернулся к ней внезапно, яростным движением, испугав меня, и туча презрения над его бровями стала еще темнее.

«Я знаю, ты любишь меня! – сказал он, и с того места, где я стоял, я увидел, как холодная насмешливая улыбка молнией промелькнула на его губах и в глазах. – Я всегда это знал. Твоя вампирская душа прильнула ко мне с первого взгляда, который я бросил на тебя, – ты с самого начала была фальшивой мерзкой тварью, и ты узнала своего хозяина! Да, я твой хозяин! – Она испустила слабый крик, словно от страха, и он, наклонившись, схватил ее за обе руки и крепко стиснул их в своих. – Выслушай хоть раз правду о себе от того, кто не боится сказать ее! Ты любишь меня, – и действительно, твое тело и душа принадлежат мне, и я могу претендовать на них, если Я так выбираю! Ты вышла замуж с ложью на устах; ты поклялась в верности своему мужу перед Богом, уже задумав неверность в мыслях, и своим собственным поступком превратила таинство благословения в богохульство и проклятие! Так не удивляйся же, что проклятие пало на тебя! Я все это знал! Поцелуй, который я подарил тебе в день твоей свадьбы, зажег огонь в твоей крови и сделал тебя моей! Ведь ты бы сбежала ко мне в ту же ночь, если бы я потребовал этого, – если бы я любил тебя так, как любишь ты, то есть если ты решишь назвать болезнь тщеславия и желания, бушующую в твоих венах, таким именем, как любовь! Но теперь выслушай меня! – И, схватив ее за запястья, он посмотрел на нее сверху вниз с таким мрачным гневом, написанным на его лице, что, казалось, вокруг него сгустилась тьма. – Я ненавижу тебя! Да, я ненавижу тебя и всех женщин, подобных тебе! Ибо вы развращаете мир, вы обращаете добро во зло, вы превращаете безумие в преступление, соблазняя своими обнаженными прелестями и лживыми глазами, вы превращаете людей в дураков, трусов и зверей! Когда вы умираете, ваши тела порождают мерзость, плесень и слизь образуются из плоти, которой некогда наслаждались люди, вы бесполезны при жизни, вы становитесь ядом после смерти – я ненавижу вас всех! Я читаю твою душу – для меня это открытая книга – и она заклеймена именем, данным тем, кто открыто порочен, но которое, по строгому праву и справедливости, должно быть в равной степени присвоено женщинам твоего положения и типа, что занимают почетное место в этом мире и у которых нет оправдания в виде бедности для того, чтобы продавать себя дьяволу!»

Он резко и страстно замолчал, сделав движение, как будто хотел отшвырнуть ее от себя, но она вцепилась в его руку, вцепилась со всей настойчивостью отвратительного насекомого, которое он вытащил из груди мертвой египтянки и сделал игрушкой, чтобы развлечь себя на досуге! И я, наблюдая и слушая, отдавал должное его прямоте, за его смелость сказать этому бесстыдному созданию, кем она была по мнению честного человека, не закрывая глаза на ее возмутительное поведение ради вежливости или соблюдения общественного порядка. Мой друг был мне больше, чем другом! Он был правдив, он был предан мне, у него не было ни желания, ни намерения предать или обесчестить меня. Мое сердце наполнилось благодарностью к нему, а также странным чувством слабой жалости к самому себе – сильно сострадая себе, я мог бы в голос зарыдать от нервной ярости и боли, если бы мое желание услышать больше не подавляло мое волнение и эмоции. Я с удивлением наблюдал за своей женой – куда делась ее гордость, почему она все еще преклоняла колени перед человеком, который клеймил ее словами, что должны были быть выше всяких сил?

«Лучо!.. Лучо! – прошептала она, и ее шепот разнесся по длинной галерее, как шипение змеи. – Говори обо мне что хочешь, все, что пожелаешь, ты не можешь сказать ничего неправдивого; я действительно такая. Но много ли пользы в том, чтобы быть добродетельной? Какое удовольствие несет в себе добро? какое удовлетворение приносит самоотречение? Нет никакого Бога, которому было бы все равно! Несколько лет, и мы все умрем, и будем забыты даже теми, кто любил нас, так почему мы должны терять те радости, что можем иметь, просто из-за просьбы? Неужели трудно полюбить меня хотя бы на час? неужели ты не в силах смотреть на меня? и неужели вся красота моего лица и тела ничего не стоит в твоих глазах, а ведь ты не более чем человек? Убей меня, как угодно, со всей жестокостью слов, мне все равно! Я люблю тебя, я люблю тебя! – И в совершенной страсти самозабвения она вскочила, отбросив назад свои роскошные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и выпрямилась, словно настоящая вакханка, дикая и прекрасная. – Взгляни на меня! Ты не должен, ты не посмеешь отвергнуть такую любовь, как моя!»

За ее исповедью последовала мертвая тишина, и я в зачарованном благоговении уставился на Лучо, когда тот развернулся более полно и оказался с ней лицом к лицу. Выражение его лица показалось мне тогда совершенно неземным, – его красивые широкие брови были сдвинуты в темную, грозную линию, – его глаза буквально пылали презрением, и все же он смеялся – тихим смехом, полным презрения.

«Не посмею! – презрительно повторил он. – Женские слова, – женское бахвальство! Вопль оскорбленной самки, которой не удается привлечь того, кого она сочла своим избранником. Такая любовь, как твоя! Что это? Унижение для того, кто примет это, – позор тому, кто будет полагаться на это! Вы хвалитесь своей красотой; ваше зеркало показывает вам приятный образ, – но ваше зеркало лжет так же восхитительно, как и вы сами! Вы видите в нем не свое отражение, ибо это заставило бы вас отшатнуться в ужасе… вы просто смотрите на свой телесный покров, одеяние из тканей, что иссушаются, портятся и годны только для того, чтобы смешаться с прахом, из которого они возникли. Твоя красота! Я ничего этого не вижу, я вижу Тебя! а для меня ты отвратительна и останешься отвратительной навсегда. Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя со всей горечью неизмеримой и неумолимой ненависти, – ибо ты причинила мне зло, – ты причинила мне вред, – ты добавила еще одно бремя к грузу наказания, которое я несу!» Она бросилась вперед с протянутыми руками, – он оттолкнул ее яростным жестом. «Отойди! – сказал он. – Бойся меня, как боятся неведомого ужаса! О безжалостные Небеса! – подумать только! – всего лишь ночь назад я был на шаг ближе к своему утраченному наслаждению! И теперь эта женщина тащит меня назад и вниз! И снова я слышу, как закрываются врата Рая! O, бесконечная пытка! О, порочные души мужчин и женщин! Неужели в вас не осталось ни капли благодати или мысли о Боге! И вы сделаете мои скорби вечными!»

Он стоял, подняв лицо к свету, струившемуся через эркерное окно, и лунные лучи, слегка окрашивавшиеся в розовый цвет, проникая сквозь раскрашенные одежды святого Стефана, отражали великую и ужасную муку в его глазах. Я слушал его с изумлением и благоговением, – я не мог себе представить, что крылось за его странными словами, – и по выражению ее лица было очевидно, что моя безрассудная и отвергнутая жена была в равной степени озадачена.

«Лучо, – прошептала она, – Лучо… что же… что я сделала? Я, ни за что на свете не обидевшая бы тебя? Я всего лишь ищу твоей любви, Лучо, чтобы отплатить за нее сполна с такой нежной страстью, какой ты никогда не знал! Ради этого и только ради этого я вышла замуж за Джеффри, я выбрала твоего друга в мужья, потому что он был твоим другом! – (О, вероломная женщина!) – И поскольку я видела его глупый эгоизм, – как он гордился собой и своим богатством, – его слепую уверенность в себе и в тебе, – я знала, что через некоторое время смогу последовать за многими из других женщин в моем окружении и выбрать себе любовника – ах, моего возлюбленного! – Я уже выбрала его, я выбрала тебя, Лучо! Да, хоть ты и ненавидишь меня, ты не можешь помешать мне любить тебя, я буду любить тебя до самой смерти!»

Он пристально посмотрел на нее, и его брови нахмурились еще сильнее.

«А после того, как ты умрешь? – спросил он. – Будешь ли ты любить меня тогда?»

В его тоне звучала суровая насмешка, которая, казалось, слегка напугала ее.

«После смерти!..» – она осеклась.

«Да, после смерти! – мрачно повторил он. – Твоя мать знает, что значит это «после»!»

У нее вырвалось слабое восклицание, и она испуганно уставилась на него.

«Прекрасная леди, – продолжал он, – твоя мать, как и ты сама, была сладострастницей. Она, как и ты, решила «следовать моде», как ты выразилась, как только ей было завоевано слепое или добровольное доверие мужа. Она выбрала не одного любовника, а многих. Ее конец тебе известен. В писаном, но неправильно понятом законе природы больное тело – это естественное выражение больного ума, – ее лицо в последние дни было отражением ее души. Ты дрожишь? Мысль о ее уродстве вызывает отвращение у тебя, гордой красавицы? И все же зло, которое было в ней, есть и в тебе, – оно медленно, но верно разлагается в твоей крови, и поскольку ты не веришь в то, что Бог излечит болезнь, она добьется своего – даже в последний момент, когда смерть вцепится тебе в горло и остановит дыхание, улыбка на твоих холодных губах не будет улыбкой святой, поверь мне, то будет улыбка грешницы! Смерть никогда не обманешь, хотя обманывать можно при жизни… А напоследок я спрошу еще раз: как ты думаешь, будешь ли ты любить меня?… когда ты узнаешь, КТО я такой?»

Я сам был поражен тем, как был задан этот странный вопрос, я видел, как она умоляюще протянула к нему руки, и мне показалось, что она дрожит.

«Когда я узнаю, кто ты такой?! – удивленно повторила она. – Разве я не знаю? Ты – Лучо, Лучо Риманез, – моя любовь, – моя любовь! – чей голос – моя музыка, чью красоту я обожаю, чей облик – мой рай…»

«И твой ад! – перебил ее он с тихим смехом. – Подойди!»

Она нетерпеливо, не неуверенно направилась к нему, но он указал на пол, – я увидел, как редкий голубой бриллиант, который он всегда носил на правой руке, вспыхнул, как пламя, в лунных лучах.

«Раз ты так сильно любишь меня, – сказал он, – встань на колени и склонись передо мной!»

Она упала на колени – и сложила руки, – я попытался пошевелиться, – заговорить, но какая-то непреодолимая сила обездвижила меня, отняв дар речи, – свет из витражного окна падал на ее лицо и демонстрировал его красоту, озаренную улыбкой совершенного восторга.

«Каждой частичкой своего существа я поклоняюсь тебе! – страстно шептала она. – Мой царь! Мой бог! Твои жестокие слова лишь распаляют мою любовь к тебе, ты можешь убить меня, но никогда не сможешь изменить меня! За один поцелуй твоих губ я бы умерла, за одно твое объятие я бы отдала свою душу…»

«У тебя есть, что отдать мне? – насмешливо спросил он. – Разве ты от нее уже не избавилась? Тебе стоит сперва убедиться в этом! Стой на месте и дай мне взглянуть на тебя! Итак! Женщина, носящая имя мужа, хранящая честь мужа, одетая в одежду, купленную на деньги мужа, вновь вознесшаяся высоко в обществе за счет мужа, крадется вот так в ночи, стремясь опозорить его и осквернить себя самым вульгарным образом! И это все, что культура и воспитание цивилизации девятнадцатого века способны вам дать? Лично я предпочитаю варварскую манеру старых времен, когда грубые дикари сражались за своих женщин так же, как они сражались за свой скот, обращались с ними как со скотом и держали их на своем месте, никогда не мечтая наделить их такими сильными добродетелями, как правда и честь. Если бы женщины были чисты и правдивы, тогда в мир вернулось бы утраченное счастье, но большинство из них, как и ты, лживы, вечно притворяются теми, кем они не являются. Ты говоришь, я могу делать с тобой все, что захочу? Пытать тебя, убивать, клеймить тебя именем изгоя на глазах у публики и проклинать тебя перед Небесами – если только я буду любить тебя! Все это мелодраматические речи, а меня мелодрама никогда не интересовала. Я не буду ни убивать тебя, ни клеймить, ни проклинать, ни любить тебя; я всего лишь… позову твоего мужа!»

Я хотел было покинуть свое укрытие, но потом остановился. Она вскочила на ноги в припадке безумного гнева и стыда.

«Ты не посмеешь! – выдохнула она. – Ты не посмеешь так… позорить меня!»

«Позорить тебя! – презрительно повторил он. – Это довольно запоздалые слова, учитывая то, что ты уже опозорила себя!»

Но теперь она неистовствовала. Вся дикость и упрямство ее натуры пробудились, и она стояла, как какое-то прекрасное дикое животное, загнанное в угол, дрожа с головы до ног от бушующих в ней чувств.

«Ты отталкиваешь меня, ты презираешь меня! – пробормотала она поспешно, свирепо, едва ли громче сердитого шепота. – Ты насмехаешься над болью и отчаянием моего сердца, но ты пострадаешь за это! Я твоя соперница, нет, я ровня тебе! Ты не отвергнешь меня во второй раз. Ты спрашиваешь, буду ли я любить тебя, когда узнаю, кто ты, – это тебе доставляет удовольствие заниматься тайнами, но у меня нет тайн – я женщина, которая любит тебя со всей страстью жизни, – и я скорее убью себя и тебя, чем доживу до того, чтобы узнать, что напрасно молила тебя о любви. Ты думаешь, я пришла неподготовленной? – Нет! – И она внезапно вытащила из-за пазухи короткий стальной кинжал с рукоятью, украшенной драгоценными камнями, – антикварную вещь, в которой я узнал один из подарков, преподнесенных ей на свадьбу. – Люби меня, говорю я тебе! – или я заколю себя здесь, у твоих ног, и крикну Джеффри, что ты убил меня!»

Она высоко подняла оружие. Я чуть не прыгнул вперед – но быстро отпрянул, увидев, как Лучо схватил руку, державшую кинжал, и решительно опустил ее вниз, – вырвав оружие из ее руки, он разломал его на части и бросил осколки на пол.

«Ваше место на сцене, мадам! – сказал он. – Тебе следовало бы стать ведущей актрисой в каком-нибудь первоклассном театре! Ты бы украсила афиши, привлекла толпу, имела бы столько любовников, в театре и в жизни, сколько заблагорассудится, была бы приглашена выступать в Виндзор, получила бы плату – драгоценность от королевы и свое имя в ее альбоме для автографов! Вот что, несомненно, должно было стать твоей великой карьерой – ты была рождена для этого! Создана для этого! Ты была бы такой же бездушной, как сейчас, – но это не имело бы значения, – ведь актрисы лишены целомудрия!»

Сломав кинжал и с горечью сказав эти слова, он оттолкнул ее на несколько шагов от себя, и она стояла, задыхаясь и побледнев от ярости, глядя на него со смешанным чувством страсти и ужаса. Мгновение она молчала, затем медленно двинулась вперед с кошачьей гибкостью движений, которая принесла ей репутацию грациозной женщины, превосходящей любую женщину Англии, и проговорила нарочито размеренным тоном: «Лучо Риманез, я сносила твои оскорбления так же, как снесла бы свою смерть от твоих рук, потому что я люблю тебя! Ты говоришь, что ненавидишь меня, – ты отталкиваешь меня, – я все еще люблю тебя! Ты не можешь отвергнуть меня – я твоя. Ты должен любить меня, или я умру – одно из двух. Поразмысли немного, – я оставляю тебя сегодня ночью, я даю тебе время все обдумать до завтра, – люби меня, – отдайся мне, – будь моим любовником, – и я буду разыгрывать комедию светской жизни так же хорошо, как любая другая женщина, – так хорошо, что мой муж никогда об этом не узнает. Но откажи мне еще раз, как ты отказал мне сейчас, и я покончу с собой. Я не играю – я говорю спокойно и убежденно; я говорю правду».

«Вот как? – холодно спросил Лучо. – Позволь мне поздравить тебя! Немногие женщины столь последовательны!»

«Я положу конец своей жизни, – продолжала она, не обращая никакого внимания на его слова. – Без твоей любви, Лучо, жизнь для меня невыносима! – И в ее голосе зазвучал тоскливый надрыв. – Я жажду поцелуев твоих губ, объятий твоих рук! Знаешь ли ты – ты когда-нибудь думал о своей собственной силе? О жестокой, ужасной силе твоих глаз, твоей речи, твоей улыбки, о красоте, которая делает тебя больше похожим на ангела, чем на человека, – и неужели у тебя нет жалости? Как ты думаешь, рождался ли когда-нибудь такой человек, как ты?» – Он смотрел на нее, когда она говорила это, и слабая улыбка тронула его губы. – Когда ты говоришь, я слышу музыку, когда ты поешь, мне кажется, что я понимаю, какими должны быть мелодии рая поэта, конечно, конечно, ты знаешь, что весь твой облик – ловушка для теплой, слабой женской души! Лучо! – И, ободренная его молчанием, она подкралась к нему поближе. – Встретимся завтра на дорожке возле коттеджа Мэйвис Клэр».

Он вздрогнул, как будто его ужалили, но с его губ не сорвалось ни слова.

«Я слышала все, что ты сказал ей прошлой ночью, – продолжила она, подходя еще на шаг ближе к нему. – Я последовала за тобой и прислушалась. Я едва не обезумела от ревности – я думала… я боялась… что ты любишь ее, – но я ошибалась. Я никогда ни за что не благодарю Бога, но в ту ночь я поблагодарила Бога за то, что ошиблась! Она не была создана для тебя – для тебя создана я! Встретимся у ее дома, где цветет большая белая роза – сорвите одну, одну из тех маленьких осенних роз и подарите ее мне – я приму это как сигнал – сигнал о том, что я могу прийти к вам завтра вечером, и не быть проклятой или отвергнутой, а быть любимой – любимой! – о, Лучо! обещай мне! – одна маленькая роза! – символ любви на час! – тогда позволь мне умереть, – я получу все, чего прошу от жизни!»

Внезапным быстрым движением она бросилась ему на грудь и, обвив руками его шею, обратила к нему лицо. Лунные лучи показали мне ее глаза, горящие восторгом, ее губы, дрожащие от страсти, ее грудь, вздымающуюся… кровь прилила к моему мозгу, и красный туман поплыл перед моим взором… уступит ли Лучо? Только не он! – он ослабил ее отчаянные руки, сжимавшие его горло, и заставил ее отступить, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

«Женщина, лживая и проклятая! – произнес он звучным и устрашающим тоном. – Ты не знаешь, чего ищешь! Все, что ты просишь от жизни, станет твоим после смерти! – таков закон, поэтому остерегайся предъявлять требования, чтобы они не были выполнены слишком полно! Роза из коттеджа Мэйвис Клэр? – роза из райского сада! – для меня они суть одно и то же! Не мне срывать их, и не тебе! Любовь и радость? Для неверных не существует любви, для нечистых не существует радости. Не увеличивай меру моей ненависти и мщения! Прочь, пока еще есть время, – иди навстречу судьбе, что ты сама для себя избрала, – ибо ничто не может ее изменить! А что касается меня, которого ты любишь, перед кем ты преклоняла колени, словно перед идолом, – и тихий, свирепый смех сорвался с его губ, – что ж, сдерживай свои лихорадочные желания, прекрасный демон! – наберись терпения! – мы скоро встретимся!»

Я не мог больше выносить этой сцены и, выскочив из своего укрытия, оттащил от него свою жену и бросился меж ними.

– Позволь мне защитить тебя, Лучо, от настойчивости этой распутницы! – воскликнул я, разразившись диким смехом. – Час назад я думал, что она моя жена, – я же вижу в ней всего лишь купленную собственность, которая ищет нового хозяина!

XXXI

Одно мгновение мы трое стояли лицом друг к другу – я, задыхающийся и обезумевший от ярости, Лучо, спокойный и полный презрения, моя жена, отшатнувшаяся от меня, в полуобмороке от страха. В приступе черной ярости я бросился к ней и схватил ее.

– Я слышал тебя! – сказал я ей. – Я видел тебя! Я видел, как ты преклоняла колени перед моим настоящим другом, моим верным товарищем, и изо всех сил старалась склонить его к пороку, которому предана ты сама! Я тот бедный глупец, твой муж, тот слепой эгоист, чье доверие ты пыталась завоевать – и предать! Я несчастный негодяй, кому избыток мирского богатства позволил купить себе в жены бесстыдную развратницу! Ты смеешь говорить о любви? Ты оскверняешь само это слово! Боже милостивый! Из чего сделаны такие женщины, как ты? Вы бросаетесь в наши объятия, вы требуете нашей заботы, вы добиваетесь нашего уважения, вы искушаете наши чувства, вы завоевываете наши сердца, а потом выставляете нас всех дураками! Дураками, и более того, – вы делаете нас людьми без чувств, совести, веры или жалости! Если мы станем преступниками, что в этом удивительного! Если мы совершаем поступки, которые позорят наш пол, разве это не потому, что вы подаете нам пример? Боже… Боже! Я, любивший тебя, да, я любил тебя, несмотря на все, чему научил меня наш с тобой брак, я, что готов был умереть, чтобы спасти тебя от тени подозрения, я, единственный во всем мире, кого ты решила сгубить своим предательством!

Я ослабил хватку, она усилием воли овладела собой и посмотрела на меня холодными бесчувственными глазами.

– Зачем ты женился на мне? – спросила она. – Ради меня или ради себя самого?

Я молчал, задыхаясь от гнева и боли, не в силах говорить. Все, что я мог сделать, это протянуть руку Лучо, который пожал ее сердечно и сочувственно. И… мне показалось, что он улыбнулся!

– Было ли это потому, что ты хотел сделать меня счастливой из чистой любви ко мне? – продолжала Сибил. – Или потому, что ты хотел придать достоинства своему собственному положению, женившись на дочери графа? Твои мотивы не были бескорыстными – ты выбрал меня просто потому, что я была красавицей, на которую глазели и о которой говорили лондонские мужчины, – и потому, что женитьба на мне давала тебе определенный престиж, точно так же, как ты завоевал расположение принца, став владельцем скакуна, победителя дерби. Я честно рассказала тебе, кем я была до нашего брака, – это никак не повлияло на твое тщеславие и эгоизм. Я никогда не любила тебя, я не могла любить тебя, и я говорила тебе об этом. Ты говоришь, что слышал все, что произошло между мной и Лучо, – следовательно, ты знаешь, почему я вышла за тебя замуж. Я смело говорю это тебе в лицо – это было сделано для того, чтобы я могла стать любовницей твоего близкого друга. То, что ты притворяешься, что шокирован этим, абсурдно; это обычное положение вещей во Франции и становится столь же распространенным явлением в Англии. О морали всегда говорили, что мужчинам она ни к чему, – она становится столь же ненужной и для женщин!

Я уставился на нее, пораженный бойкостью ее речи и холодным убедительным тоном, сменившим недавнюю исступленную страстность.

– Тебе стоит почитать романы «нового времени», – продолжала она, и насмешливая улыбка озарила ее бледное лицо, – да и вообще всю «новую» литературу в целом, чтобы убедиться, что твои представления о семейной добродетели совершенно устарели. И мужчины, и женщины, согласно некоторым признанным писателям нашего времени, имеют равную свободу любить, когда захотят и где смогут. Полигамная чистота – вот новое кредо! Такая любовь, на самом деле, как нас учат, и есть единственный «священный» союз. Если ты хочешь помешать этому движению и вернуться к старомодным типам скромной девушки и непорочной матроны, ты должен приговорить всех «новых» писателей, склонных к наживе, к пожизненной каторге и ввести государственную цензуру современной прессы. При нынешнем положении дел твоя позиция оскорбленного мужа не только нелепа, но и старомодна. Уверяю тебя, я не испытываю ни малейших угрызений совести, говоря, что люблю Лучо – любая женщина могла бы гордиться тем, что любит его, он, однако, не хочет или не может любить меня, – меж нами разразился скандал, и ты довершил драматический эффект, став его свидетелем, – слова здесь излишни, с этим уже ничего не поделать. Я не думаю, что ты можешь развестись со мной, но если можешь, то разводись – я не стану оправдываться.

Она повернулась, как будто собираясь уйти, я все еще тупо смотрел на нее, не находя слов, чтобы вынести ее бесстыдство, когда голос Лучо, исполненный серьезной и успокаивающей учтивости, прервал меня:

– Положение крайне болезненное и удручающее, – сказал он, и странная полуциничная, полупрезрительная улыбка все еще играла на его губах, – но я должен решительно протестовать против идеи развода, не только ради леди, но и ради себя самого. Я совершенно невиновен в том, случилось!

– Невиновны! – воскликнул я, снова стиснув его руку. – Вы само благородство, Лучо! Самый верный друг, какой когда-либо был у человека. Я благодарю вас за ваше мужество, за прямоту и честность ваших слов. Я слышал все, что вы сказали! Ничто, ничто не могло возобладать над этой заблудшей женщиной, заставив осознать ее возмутительное поведение, ее неверность…

– Простите меня! – деликатно перебил он. – Леди Сибил едва ли можно назвать неверной, Джеффри. Она страдает от… назовем это небольшим нервным расстройством! В мыслях она может быть виновна в неверности, но общество не знает этого, – а на деле она чиста, – чиста, как свежевыпавший снег, и так будет относиться к ней общество, само по себе безупречное!

Его глаза заблестели, я встретил его холодный насмешливый взгляд.

– Вы думаете о том же, о чем думаю я, Лучо, – хрипло сказал я. – Вы тоже чувствуете, что порочные мысли жены так же омерзительны, как и ее порочный поступок. Нет никакого оправдания, ничего, что смягчило бы боль от такой жестокой и отвратительной неблагодарности.

– Разве, – и голос мой невольно повысился, когда я снова с яростью обратился к Сибил, – разве я не освободил тебя и твою семью от тяжелого бремени бедности и долгов? Я тебя чем-нибудь обидел? Разве ты не осыпана драгоценностями? Разве ты не живешь в большей роскоши и вольности, чем сама королева? И разве ты не в долгу передо мной, по крайней мере, в какой-то степени?

– Я тебе ничего не должна! – с вызовом ответила она. – Я дала тебе то, за что ты заплатил – мою красоту и мое положение в обществе. Это была честная сделка!

– Как дорого, как горько она мне обошлась! – вскричал я в ответ.

– Может быть, и так. Но на таких условиях заключил ее ты, а не я. Ты волен покончить с этим, когда тебе заблагорассудится, – закон…

– В этом случае закон не даст вам свободы, – вмешался Лучо с какой-то насмешливой вежливостью. – Развод через суд на основании несовместимости характеров, конечно, был бы возможен… но разве вы не пожалеете об этом? Удача не благоволит леди в ее вкусах, вот и все! – она выбрала меня в качестве дамского угодника, и я отказался от этого предложения, следовательно, нам ничего не остается, кроме как забыть этот неприятный инцидент и попытаться в будущем жить во взаимопонимании.

– Неужели ты думаешь, – сказала моя жена, подходя с гордо вскинутой головой и презрительно указывая на меня, – неужели ты думаешь, что я буду жить с ним после того, что он видел и слышал сегодня ночью? За кого ты меня принимаешь?!

– За весьма очаровательную даму, склонную к поспешным порывам и неразумным суждениям, – ответил Лучо с саркастической галантностью. – Леди Сибил, вы нелогичны, как и большинство представительниц вашего пола. Вы не добьетесь ничего хорошего, затягивая эту сцену, весьма неприятную и мучительную для нас, несчастных мужчин. Вы же знаете, как мы ненавидим скандалы! Прошу вас, молю вас удалиться! Исполните свой долг перед мужем; молитесь небесам, чтобы он забыл ваш полночный бред и списал его на проявление странной болезни, а не на злой умысел.

Вместо ответа она направилась к нему, протягивая руки в дикой мольбе.

– Лучо! – воскликнула она. – Лучо, любимый! Спокойной ночи! До свидания!

Я встал между ним и ее приближающейся фигурой.

– Прямо у меня перед носом! – воскликнул я. – О, гнусная женщина! Неужели тебе не стыдно?

– Ничуть! – отвечала она с безумной улыбкой. – Я преклоняюсь в своей любви к столь царственному и достойному мужчине! Посмотри на него! А потом посмотри на себя в ближайшее зеркало, в котором отражается убогая, ничтожная пародия на мужчину! Как, даже будучи таким себялюбцем, ты мог считать возможным, чтобы женщина полюбила тебя, когда он был рядом! Отойди от света! Ты заслоняешь мне бога!

Когда она произносила эти безумные слова, вид у нее был настолько странный и неземной, что в полнейшем оцепенении я машинально сделал так, как она просила и отошел в сторону. Она пристально посмотрела на меня.

– С тобой я тоже могу попрощаться, – заметила она, – потому что я никогда больше не стану жить с тобой.

– Как и я с тобой! – яростно воскликнул я.

– «И я с тобой, и я с тобой!» – повторила она, будто ребенок, повторяющий урок. – Конечно, нет! Если я не буду жить с тобой, ты не сможешь жить со мной! Она нестройно рассмеялась; затем снова обратила взгляд, полный мольбы, на Лучо.

– До свидания! – сказала она.

Он посмотрел на нее странно и пристально, но не произнес ни слова в ответ. Его глаза холодно блеснули в лунном свете, как острая сталь, и он улыбнулся. Она смотрела на него с таким страстным вниманием, что, казалось, магнетизмом своего взгляда стремилась втянуть в себя саму его душу, но он стоял неподвижно, словно статуя, полная утонченного презрения и интеллектуального самоподавления. Моя едва сдерживаемая ярость снова вырвалась наружу при виде ее немого томления, и я разразился презрительным смехом.

– Клянусь небесами, настоящая новая Венера и смятенный Адонис! – вскричал я отчаянно. – Здесь не хватает поэта, чтобы увековечить столь трогательную сцену! Иди же… иди! – И я гневным жестом отослал ее прочь. – Прочь, если не хочешь, чтобы я тебя убил! Уходи с гордым сознанием того, что ты сотворила все то зло и разорение, что наиболее дороги сердцу женщины, – ты испортила мне жизнь и опорочила мое имя, – ты больше ничего не можешь сделать, – ты восторжествовала, женщина! Уходи! Молю Бога, чтобы я никогда больше не увидел твоего лица! Молю Бога, чтобы я был избавлен от несчастья быть твоим мужем!

Она не обратила никакого внимания на мои слова, но не сводила глаз с Лучо. Медленно отступая, она, казалось, скорее чувствовала, чем видела свой путь к винтовой лестнице, и там, повернувшись, начала подниматься. На полпути она остановилась – оглянулась и снова полностью повернулась к нам лицом, – с диким, порочным восторгом на лице она посылала воздушные поцелуи Лучо, улыбаясь, как призрак из снов, – затем она пошла вперед и вверх, шаг за шагом, пока не исчезла последняя белая складка ее платья, и мы двое – мой друг и я – остались одни.

Мы молча стояли лицом друг к другу, я встретил взгляд его мрачных глаз, и мне показалось, что я прочел в них бесконечное сострадание! Затем, пока я все еще смотрел на него, что-то, казалось, сдавило мне горло и остановило дыхание, – его смуглое и красивое лицо, как мне показалось, внезапно осветилось мрачным пламенем, огненный венец, казалось, дрожал над его бровями, лунный свет отливал кроваво-красным, а в моих ушах стоял шум, смешанный с громом и музыкой, как будто на безмолвном органе в конце галереи заиграли невидимые руки; борясь с этим обманчивым наваждением, я невольно протянул к нему руки…

– Лучо!.. – выговорил я, задыхаясь. – Лучо… друг мой!.. Кажется… я… умираю! Мое сердце разбито!

Едва я сказал это, бескрайняя тьма сомкнулась надо мной, и я лишился чувств.

XXXII

О, блаженство полного забытья! Познав его, желаешь, чтобы смерть действительно была уничтожением! Полное забвение, полное разрушение – несомненно, это было бы большей милостью для заблудшей души человека, чем ужасный Божий дар бессмертия – ослепительный отпечаток этого божественного Образа Творца, по подобию которого все мы созданы и кого мы никогда не сможем стереть из нашей сути. Я, в полной мере осознавший неизменную истину вечной жизни, – вечное возрождение для каждого индивидуального духа в каждом отдельном человеческом существе, взираю на бесконечное будущее, в котором я вынужден принимать участие, с чем-то, больше похожим на ужас, чем на благодарность. Ибо я впустую растратил свое время и упустил бесценные возможности, и хотя раскаяние может вернуть их, труд предстоит долгий и горький. Легче потерять славу, чем завоевать ее; и если бы я мог умереть той смертью, на которую надеются позитивисты, в тот самый миг, когда сердцем я познал всю меру горя, несомненно, это было бы хорошо! Но мой временный обморок был слишком недолгим, а когда я пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь в собственных апартаментах Лучо, одной из самых больших и роскошно обставленных из всех гостевых комнат в Уиллоусмире, – окна были распахнуты настежь, а пол залит светом луны. Когда я вздрогнул, возвращаясь к жизни и сознанию, я услышал звонкую мелодию и, устало открыв глаза, увидел самого Лучо, сидящего в полном сиянии луны с мандолиной на коленях, на которой он тихо наигрывал нежные импровизированные мелодии. Я был поражен тем, что, хоть сам я и был подавлен грузом горя, он все еще был способен развлекаться. Нами часто владеет идея о том, что, когда мы сами расстроены, никто другой не смеет веселиться, – на самом деле мы ждем, что сама природа будет несчастной, если наше собственное любимое эго будет потревожено какой-либо неприятностью, – такова степень нашего нелепого самомнения. Я пошевелился в кресле и наполовину привстал с него, когда Лучо, все еще тихо-тихо перебирающий струны своего инструмента, сказал:

– Отдыхайте, Джеффри. Через несколько минут с вами все будет в порядке. Не стоит беспокоиться.

– Не стоит беспокоиться! – с горечью повторил я. – Почему бы не сказать «не стоит кончать с собой»?

– Потому что я не вижу необходимости давать вам этот совет в настоящее время, – холодно ответил он, – а если бы таковая необходимость и существовала, я сомневаюсь, что должен был бы давать его, – потому что я считаю, что лучше убить себя, чем беспокоиться о себе. Однако мнения расходятся. Я хочу, чтобы вы не принимали случившееся всерьез.

– Не принимать всерьез! Отнестись к моему собственному бесчестью и поруганию легкомысленно! – воскликнул я, чуть не вскочив с кресла. – Вы просите слишком многого.

– Мой дорогой друг, я прошу не больше, чем сегодня просят и ожидают от сотни «светских» мужей. Подумайте! – ваша жена была отвлечена от своих более трезвых суждений и рассуждений экзальтированной и истерической страстью ко мне из-за моей внешности, – вовсе не из-за меня самого, потому что она на самом деле не знает меня, она видит Меня лишь таким, каким я кажусь. Любовь к красивым внешне личностям – распространенное заблуждение представительниц прекрасного пола, которое со временем проходит, как и другие женские болезни. Ни она, ни вы не обесчещены по-настоящему – никто ничего не заметил, не слышал и не делал достоянием публики. Поскольку это так, я не могу понять, из-за чего вы поднимаете шум. Великая цель общественной жизни, как вам известно, состоит в том, чтобы скрыть все неистовые страсти и бытовые разногласия от взоров вульгарной толпы. Вы можете быть настолько безнравственны, насколько вам заблагорассудится, наедине с собой – все видит только Бог – а это не имеет значения!

В его глазах был насмешливый блеск, – бренча на мандолине, он напевал себе под нос:

Если мне она неверна,

То плевать, что прекрасна она!

– Вот истинный дух, Джеффри, – продолжал он. – Это, без сомнения, звучит легкомысленно для вас в вашем нынешнем трагическом настроении, но это единственный способ обращаться с женщинами, в браке или вне его. Перед всем миром и обществом ваша жена подобна Цезарю и находится вне подозрений. Только вы и я (не будем упоминать Бога) были свидетелями ее истерики…

– Вы называете это истерикой! Она вас любит! – горячо сказал я. – И она всегда любила вас. Она призналась в этом, и вы признались, что всегда это знали!

– Я всегда знал, что она была истеричкой – да, если вы это имеете в виду, – ответил он. – Большинству женщин неведомы настоящие чувства, ничего серьезного, кроме одного – тщеславия. Они не знают, что значит великая любовь, их главное желание – покорять, и потерпев неудачу подобным образом, они расширяют гамму смятенной страсти до уровня неистовой истерии, у некоторых переходящей в хроническую. Леди Сибил страдает именно от этого. А теперь послушайте меня. Я немедленно уеду в Париж, или Москву, или Берлин, – после того, что произошло, я, конечно, не могу здесь оставаться, – и даю вам слово, что больше не буду вторгаться в ваш дом. Через несколько дней вы преодолеете этот разрыв и научитесь мудрости выдерживать разногласия, возникающие в браке, с хладнокровием…

– Невозможно! Я с вами не расстанусь! – яростно вскричал я. – И не буду с ней жить! Настоящий друг лучше неверной жены!

Он поднял брови с озадаченным, полушутливым выражением лица – затем пожал плечами, как человек, проигравший в нелегком споре. Поднявшись, он отложил мандолину и подошел ко мне, его высокая внушительная фигура отбрасывала гигантскую тень в ярких лунных лучах.

– Клянусь, вы ставите меня в очень неловкое положение, Джеффри, что же делать? Вы можете добиться раздельного проживания в судебном порядке, если пожелате, но я думаю, что это было бы неразумно после всего четырех месяцев брака. Весь свет сразу же заговорил бы об этом. На самом деле лучше сделать все, что угодно, нежели дать сплетникам шанс затеять скандал. Послушайте, не принимайте поспешных решений, поезжайте со мной в город на денек, и пусть ваша жена спокойно поразмыслит над собственной глупостью и возможных последствиях – тогда вы сможете лучше судить о своих дальнейших действиях. Идите к себе и поспите до утра.

– Спать! – откликнулся я с содроганием. – В одной комнате с ней… – Я подавил вскрик и умоляюще посмотрел на него. – Может, я схожу с ума?! Мой мозг, кажется, пылает! Если бы я мог забыть!.. если бы я мог все забыть! Лучо, если бы вы, мой верный друг, обманули меня, я бы умер, но ваша искренность, ваша честь спасли меня!

Он улыбнулся – странной, циничной улыбкой.

– Ну, я не хвалюсь добродетелью, – возразил он. – Если бы красота этой дамы была для меня хоть каким-то искушением, я, возможно, поддался бы ее чарам, – при этом я был бы не более чем мужчиной, как она сама предположила. Но, возможно, я больше, чем человек! во всяком случае, телесная красота женщины не производит на меня никакого впечатления, если только она не сопровождается красотой души, – тогда она действительно производит эффект, и весьма экстраординарный. Это провоцирует меня проверить всю глубину красоты – непроницаема ли она или уязвима. Какой я ее нахожу, такой я ее и оставляю.

Я устало разглядывал узоры лунного света на полу.

– Что же мне делать? – спросил я его. – Что бы вы посоветовали?

– Поедемте со мной в город, – ответил он. – Вы можете оставить записку своей жене, объяснив свое отсутствие, и в одном из клубов мы спокойно обсудим этот вопрос и решим, как лучше избежать публичного скандала. А пока идите спать. Если вы не хотите возвращаться в свою спальню, займите свободную, рядом с моей.

Я машинально поднялся и приготовился повиноваться ему. Он украдкой наблюдал за мной.

– Вы не откажетесь от микстуры, если я смешаю ее для вас? – спросил он. – Это безвредно и даст вам несколько часов сна.

– Из ваших рук я принял бы даже яд! – ответил я опрометчиво. – Почему бы вам не дать его мне? – и тогда… тогда я действительно усну и забуду эту ужасную ночь!

– Нет, к сожалению, вы ее не забудете! – сказал он, подходя к своему туалетному столику и доставая маленький белый порошок, который постепенно растворил в стакане воды. – Это самое худшее в том, что люди называют смертью. Постепенно я научу вас, как отвлечься. Научная часть смерти – то, что происходит за кулисами, – вас очень заинтересует – это в высшей степени поучительно, особенно тот раздел, который я имею право назвать регенерацией атомов. Клетки мозга – это атомы, и внутри них находятся другие атомы, называемые воспоминаниями, удивительно живые и удивительно плодовитые! Выпейте вот это, – и он протянул мне приготовленную им микстуру. – Для временных целей это гораздо лучше, чем смерть, потому что это действительно на некоторое время оглушает и парализует атомы сознания, тогда как смерть лишь высвобождает их для большей и менее восприимчивой жизненной силы.

Я был слишком поглощен собой, чтобы прислушаться к нему или вдуматься в его слова, но я покорно выпил то, что он мне дал, и вернул стакан, – он все еще пристально наблюдал за мной около минуты, затем открыл дверь комнаты, примыкавшей к его собственной.

– Ложитесь на эту кровать и закройте глаза, – продолжил он отчасти повелительным тоном. – До рассвета я даю вам передышку, – и он странно улыбнулся, – как от снов, так и от воспоминаний! Погрузитесь в забвение, мой друг! Каким бы кратким оно ни было и каким оно всегда пребудет, оно сладостно! Даже для миллионера!

Ироничный тон его голоса раздосадовал меня, – я посмотрел на него с легким упреком и увидел, как его гордое красивое лицо, бледное, как мрамор, четкое, как камея, смягчилось, когда я встретился с ним взглядом, – я почувствовал, что ему жаль меня, несмотря на его любовь к насмешкам, – и, схватив его за руку, я горячо пожал ее, более ничего не ответив. Затем, пройдя в соседнюю комнату, как он мне велел, я лег и, почти мгновенно заснув, больше ничего не помнил.

XXXIII

Настало утро, а с ним вернулась и память; я с горечью осознал все, что произошло, но больше не был склонен оплакивать свою судьбу. Мои чувства были поражены, и как мне казалось, притупились и застыли, не в силах вновь вспыхнуть страстью. Место оскорбленного чувства заняла жесткая черствость; и, хотя отчаяние было в моем сердце, мой разум был полон суровой решимости – я больше не удостою Сибил ни единым взглядом. Никогда больше это прекрасное лицо, лживая маска фальшивой натуры, не должно прельщать мой взор и вызывать во мне жалость или прощение, – так я решил. Выйдя из комнаты, в которой я провел ночь, я направился в свой кабинет и написал следующее письмо:

«Сибил!

После унизительного и позорного скандала прошлой ночи ты должна отдавать себе отчет в том, что любые дальнейшие отношения между нами невозможны. Мы с князем Риманезом уезжаем в Лондон; мы не вернемся. Можешь по-прежнему жить в Уиллоусмире – дом твой, – и половина моего состояния, безоговорочно переданная тебе в день нашей свадьбы, позволит тебе соответствовать моде твоего «общества» и жить в той роскоши и экстравагантности, которую ты полагаешь необходимой для твоего «аристократического» положения. Я решил отправиться в путешествие, и я намерен принять меры, способные, по возможности, предотвратить нашу новую встречу, хотя я, конечно, сделаю все возможное ради себя, чтобы избежать любого скандала. Упрекать тебя за твое поведение было бы бесполезно; ты утратила всякое чувство стыда. Ты унизилась в порочной страсти перед человеком, который презирает тебя, – который по своей верной и благородной натуре ненавидит тебя за твою неверность и лицемерие, – и я не могу найти в себе прощения за то зло, которое ты таким образом причинила мне, и за то, как ты опорочила мое имя. Я оставляю тебя на суд твоей собственной совести, – если она у тебя есть, что сомнительно. Таких женщин, как ты, редко мучают угрызения совести. Вряд ли ты когда-нибудь снова увидишь меня или мужчину, которому ты предложила свою нежеланную любовь, – делай со своей жизнью все, что можешь или пожелаешь, я безразличен к твоим действиям и, со своей стороны, постараюсь, насколько это возможно, забыть о твоем существовании.

Твой муж Джеффри Темпест».

Это письмо, сложенное и запечатанное, я отправил своей жене в ее комнаты через ее горничную, – девушка вернулась и сказала, что доставила его, но ответа не последовало. У ее светлости была сильная головная боль, и она намеревалась этим утром не покидать комнату. Я выразил столько вежливого сожаления, сколько верная горничная, естественно, ожидала бы от новоиспеченного мужа своей хозяйки, – а затем, дав указания моему слуге Моррису упаковать мой чемодан, я наскоро позавтракал с Лучо в более или менее молчаливом и скованном состоянии, потому что при этом присутствовали слуги, и я не хотел, чтобы они заподозрили что-то неладное. Для их же блага я сообщил, что меня и моего друга внезапно вызвали в город по срочному делу, – что мы можем отсутствовать пару дней, возможно, дольше, – и что любое специальное сообщение или телеграмму можно отправить мне в клуб Артура. Я был рад, когда мы наконец уехали, – когда высокие живописные красные фронтоны Уиллоусмира скрылись из виду, – и когда, наконец, сели в железнодорожный вагон для курящих, откуда вдвоем мы могли наблюдать, как расстояние постепенно увеличивается между нами и прекрасными осенними лесами излюбленного поэтами Уорвикшира. Долгое время мы хранили молчание, перелистывая утренние газеты и притворяясь, что читаем, – пока, наконец, я не отбросил скучный и утомительный номер «Таймс», тяжело вздохнул и, откинувшись на спинку стула, закрыл глаза.

– Все это действительно весьма огорчает меня, – сказал тогда Лучо с чрезвычайной мягкостью и учтивостью. – Мне кажется, что я являюсь неблагоприятным элементом в этом деле. Если бы леди Сибил никогда не увидела меня…

– Что ж, тогда я никогда бы не повстречался с ней! – ответил я с горечью. – Именно благодаря вам я познакомился с ней впервые.

– Верно! – И он задумчиво посмотрел на меня. – Я в очень неловком положении! – почти как если бы я был виноват, хотя никто не мог бы быть более невинным или благонамеренным, чем я! – Он улыбнулся, а затем продолжил со всей серьезностью: – На вашем месте я бы действительно избегал скандальных сплетен, – я не говорю о своей невольной причастности к катастрофе, – то, что люди говорят обо мне, совершенно несущественно; но ради леди…

– Я постараюсь избежать этого ради самого себя, – резко ответил я, и его глаза странно сверкнули. – Больше всего я должен думать о себе. Я собираюсь, как я намекнул вам сегодня утром, путешествовать в течение нескольких лет.

– Да, отправляйтесь в экспедицию по охоте на тигров в Индию, – предложил он, – или убивайте слонов в Африке. Это то, что делают очень многие мужчины, когда их жены забываются. Несколько известных мужей сейчас находятся за границей!

Снова ослепительная загадочная улыбка мелькнула на его лице, но я не смог улыбнуться в ответ. Я угрюмо смотрел в окно на голые осенние поля, мимо которых пролетал поезд, – без урожая, без листвы – как моя собственная жалкая жизнь.

– Приезжайте перезимовать со мной в Египте, – продолжил он. Поплывем на моей яхте «Пламя» – мы поведем ее в Александрию, – а затем прокатимся по Нилу на дахабии и забудем, что такие легкомысленные куклы, как женщины, существуют только для того, чтобы мы, высшие существа, играли с ними и отбрасывали в сторону.

– Египет… Нил! – пробормотал я. Почему-то эта идея мне понравилась. – Да, почему бы и нет?

– В самом деле, почему бы и нет! – эхом отозвался он. – Я уверен, что это предложение вас устроит. Приезжайте и взгляните на страну старых богов, – землю, где раньше жила моя принцесса и мучила души людей! – Возможно, мы обнаружим останки ее последней жертвы, – кто знает!

Я избегал его взгляда; воспоминание об ужасной крылатой твари, которую он упорно считал вместилищем переселившейся души злой женщины, было мне отвратительно. Мне почти показалось, что между этим ненавистным созданием и моей женой Сибил существует какая-то неуловимая связь. Я был рад, когда поезд добрался до Лондона, и мы, сев в экипаж, окунулись в самый водоворот человеческой жизни. Непрекращающийся шум уличного движения, пестрые толпы людей, крики разносчиков газет и кондукторов омнибусов – весь этот гвалт был приятен для моего слуха, и по крайней мере на какое-то время мысленно я отвлекся. Мы пообедали в «Савое» и развлекались тем, что отмечали городскую моду: глупый молодой человек в оковах жесткого высокого воротника и кандалах из столь же жестких и чрезмерно раздутых манжет, настоящий узник на скамье подсудимых глупых обычаев; легкомысленная дурочка, раскрашенная и напудренная, с накладными волосами и крашеными бровями, старающаяся как можно больше походить на продажную куртизанку; пожилая матрона, скачущая на высоких каблуках и пытающаяся, притворяясь юной и грациозной, прикрыть и замаскировать навязчивые факты слишком очевидного брюшка и обвисшей груди; мнимый денди и кавалер семидесяти лет, странным образом одержимый юношескими желаниями и проявляющий то же самое козлиными прыжками по пятам молодых замужних женщин, – эти и другие, подобные им, презренные единицы презренного светского роя проходили перед нами, как марионетки на сельской ярмарке, и вызывали у нас, в свою очередь, смех или презрение. Пока мы еще потягивали вино, вошел мужчина в одиночестве и сел за столик рядом с нашим. – У него была с собой книга, которую, отдав распоряжения насчет обеда, он сразу же открыл на отмеченном месте и начал читать с поглощенным вниманием. Я узнал обложку тома и понял, что это «Противоречия» Мэйвис Клэр. Перед моим взором поплыла дымка, к горлу подступили слезы, я увидел прекрасное лицо, серьезные глаза и милую улыбку Мэйвис, этой женщины, носящей лавровый венок, хранительницы лилий чистоты и покоя. Увы, эти лилии! – они были для меня

…цветами странными,

подобны видом жезлам ангелов;

Светящимся тирсам в руках серафимов,

Как тонки ароматы, и как нетерпимы![19]

Я прикрыл глаза рукой, но под ее тенью я чувствовал, что Лучо внимательно наблюдал за мной. Вскоре он тихо заговорил, как будто прочел мои мысли:

– Учитывая, какой эффект совершенно невинная женщина оказывает на разум даже злого мужчины, не правда ли странно, что их так мало!

Я не ответил.

– В наши дни, – продолжал он, – существует множество женщин, которые кричат, как ненормальные куры на скотном дворе, о своих «правах» и «заблуждениях». Их величайшее право, их высшая привилегия – направлять и охранять души людей. Их они, по большей части, отбрасывают как нечто бесполезное. Женщины-аристократки, даже королевские особы, передают своих детей на попечение наемных слуг и подчиненных, а затем удивляются и обижаются, когда эти дети становятся либо дураками, либо негодяями. Если бы я был государственным ревизором, я бы издал закон, согласно которому каждая мать обязана самостоятельно нянчить и охранять своих детей, как задумано природой, если только этому не препятствует плохое самочувствие, и в этом случае ей пришлось бы получить пару свидетельств врачей для подтверждения данного факта. В противном случае любая женщина, отказывающаяся соблюдать закон, должна быть приговорена к тюремному заключению и каторжным работам. Это привело бы их в чувство. Праздность, порочность, экстравагантность и эгоизм женщин делают мужчин грубыми и эгоистичными, какими они и являются.

Я поднял глаза.

– Во всем этом кроется дьявол, – сказал я с горечью. – Если бы женщины были хорошими, мужчины не имели бы с ними ничего общего. Оглянитесь вокруг на то, что называется «обществом»! Сколько существует мужчин, сознательно выбирающих себе в жены испорченных женщин и оставляющих невинных без присмотра! Взять хотя бы Мэйвис Клэр…

– О, вы думали о Мэйвис Клэр, не так ли? – заметил он, бросив на меня быстрый взгляд. – Но она была бы непростой добычей для любого мужчины. Она не стремится выйти замуж, и о ней не забывают, поскольку весь мир заботится о ней.

– Это своего рода безличная любовь, – ответил я. – Это не дает ей защиты, в которой нуждается такая женщина и которую она должна получить.

– Вы хотите стать ее любовником? – спросил он с легкой улыбкой. – Боюсь, у вас нет ни единого шанса.

– Я! Ее любовником! Боже милостивый! – воскликнул я, и кровь горячо прилила к моему лицу при одной лишь мысли об этом. – Что за нечестивая идея!

– Вы правы, это непристойно, – согласился он, все еще улыбаясь. – Это все равно, как если бы я предложил вам украсть чашу для причастия из церкви, с той лишь разницей, что с чашей вам, возможно, удастся сбежать, потому что это собственность одной только церкви, но вам никогда не удастся завоевать Мэйвис Клэр, поскольку она принадлежит Богу. Вам известно, что на этот счет говорил Мильтон:

Так Небесам святая чистота

Мила, что душу искреннюю встретив,

Сонм ангелов в ливреях служит ей,

Прочь все греховное гоня и муки,

И в ясном сне, в торжественном виденьи

Поведает ей тайны, для глухих

Неслышимые, и от тех бесед

На тело ее свет святой падет,

Храм разума, что чист и незапятнан,

Плоть духом напитает постепенно,

Покуда не дарует ей бессмертье!

Он процитировал эти строки тихо и с невероятной серьезностью.

– Это то, что вы видите в Мэйвис Клэр, – продолжил он, – тот «свет святой на теле», что «плоть духом напитает постепенно» и делает ее красивой без того, что похотливые мужчины зовут красотой.

Я нетерпеливо пошевелился и взглянул в окно, возле которого мы сидели, на желтую гладь текущей внизу Темзы.

– Красота, согласно обычным человеческим стандартам, – продолжал Лучо, – означает просто хорошую плоть, и ничего больше. Мясо, красиво уложенное и круглящееся на всегда уродливом скелете под ним – плоть, изысканно окрашенная и мягкая на ощупь, без шрамов или пятен. Ее избыток в нужных местах. Это самый скоропортящийся товар: болезнь портит его, суровый климат портит его, возраст морщит его, смерть разрушает его, но это все, что большинство мужчин ищут в своих сделках с прекрасным полом. Самый отъявленный шестидесятилетний повеса, что когда-либо бодро прогуливался по Пикадилли, притворяясь тридцатилетним, ожидает, словно Шейлок, своего «фунта» или нескольких фунтов юной плоти. Это желание не является ни утонченным, ни интеллектуальным, но оно есть, и исключительно по этой причине «дамочки» мюзик-холла становятся негодной частью и будущими матерями аристократии.

– Дамочкам из мюзик-холла не вымарать то, что уже испорчено! – сказал я в ответ.

– Верно! – Взгляд его был добрым и сочувствующим. – Давайте спишем все это зло на «новую» беллетристику!

Покончив с завтраком, мы встали и, покинув «Савой», отправились к Артуру. Здесь мы заняли тихий уголок и начали говорить о наших планах на будущее. Мне потребовалось очень мало времени, чтобы принять решение, – все уголки мира были для меня одинаковы, и мне было действительно безразлично, куда отправиться. Тем не менее всегда есть что-то соблазнительное и завораживающее в идее в первую очередь отправиться в Египет, и я охотно согласился сопровождать Лучо туда и остаться там на зиму.

– Мы будем избегать общества, – сказал он. – Благовоспитанные, хорошо образованные пижоны, что швыряют бутылки из-под шампанского в Сфинкса и считают ослиные бега «сногсшибательным развлечением», не заслуживают чести быть в нашей компании. В Каире полно таких франтов, поэтому мы там не останемся. На Старом Ниле много достопримечательностей, а ленивая роскошь дахабии успокоит ваши перенапряженные нервы. Я предлагаю нам покинуть Англию в течение недели.

Я согласился, и пока он подходил к столу и писал несколько писем, готовясь к нашему путешествию, я просмотрел сегодняшние газеты. Читать в них было нечего, поскольку, хотя все мировые новости просачиваются в Великобританию по послушно пульсирующим электрическим проводам, каждый редактор каждой грошовой газетенки, завидуя любому другому редактору любой другой грошовой газетенки, допускает в свои колонки только то, что соответствует его убеждениям или его вкусу, и интересы общественности в целом едва ли принимаются во внимание. Бедная, одураченная, терпеливая публика! Неудивительно, что она начинает думать, что полпенни, потраченные на газету, которая покупается только для того, чтобы быть выброшенной, достаточно, и более чем достаточно. Я все еще поглядывал вверх и вниз на массивные колонны американизированной «Пэлл Мэлл Газетт», и Лучо все еще писал, когда вошел мальчик-посыльный с телеграммой.

– Мистер Темпест?

– Да. – И я схватил желтый конверт, разорвал его и прочел несколько слов, содержащихся в нем, почти ничего не понимая. Прочел же я следующее:

«Возвращайтесь немедленно. Случилось нечто тревожное. Боюсь что-либо предпринимать без вас. Мэйвис Клэр».

Странный холодок пробежал по поему телу, – телеграмма выпала из моих рук на стол. Лучо взял ее и взглянул на нее. Затем, пристально посмотрев на меня, он сказал:

– Конечно, вы должны ехать. Вы можете успеть на поезд в четыре сорок, если возьмете кэб.

– А вы? – пробормотал я. У меня пересохло в горле, и я едва мог говорить.

– Я останусь в «Гранд-отеле» и буду ждать новостей. Не медлите ни минуты, – мисс Клэр не взяла бы на себя смелость отправить эту телеграмму без серьезной причины.

– Как вы считаете… как вы думаете, что случилось?

Он остановил меня легким повелительным жестом.

– Я ничего не думаю… я ничего не предполагаю. Я лишь настоятельно призываю вас отправляться немедленно. Идемте!

И почти прежде, чем я осознал это, он повел меня за собой в холл клуба, где помог мне надеть пальто, дал шляпу и послал за кэбом, чтобы отвезти меня на железнодорожную станцию. Мы едва попрощались – ошеломленный внезапностью неожиданного вызова обратно в дом, покинутый мной утром, как мне казалось, навсегда, я едва сознавал, что делаю и куда направляюсь, пока не оказался один в поезде, возвращающемся в Уорвикшир так быстро, как только мог нести меня пар, во мраке сгущающихся сумерек вокруг, и в сердце моем царил такой страх и ужас, что я не осмеливался ни думать о них, ни давать им определение. Что «тревожного» могло случиться? Как вышло, что Мэйвис Клэр отправила мне телеграмму? Эти и другие бесконечные вопросы мучили мой разум, и я боялся думать об ответе на любой из них. Когда я прибыл на знакомую станцию, там меня никто не ждал, поэтому я нанял экипаж, и меня отвезли к моему собственному дому как раз в тот момент, когда короткий вечер сменился ночью. Беспокойно, как блуждающая в муках душа, вздыхал тихий осенний ветер среди деревьев – ни одна звезда не сияла в черной бездне неба. Лишь только экипаж остановился, с крыльца мне навстречу вышла стройная фигура в белом – то была Мэйвис, ее ангельское личико было серьезным и бледным от волнения.

– Наконец-то, это вы! – сказала она дрожащим голосом. – Слава богу, вы приехали!

XXXIV

Я крепко стиснул ее руки.

– Что случилось? – заговорил было я. Затем, оглядевшись, я увидел, что холл полон охваченных паникой слуг; некоторые из них вышли вперед, смущенно бормоча что-то о том, что они напуганы и не знают, что делать. Я жестом отослал их назад и снова повернулся к Мэйвис Клэр.

– Скорее скажите мне, что не так?

– Мы опасаемся, что с леди Сибил что-то случилось, – сразу же ответила она. – Ее комнаты заперты, и мы не можем до нее достучаться. Ее горничная встревожилась и побежала ко мне домой, чтобы спросить, что можно предпринять. – Я сразу же пришла, и стучалась, и звала ее, но не получила никакого ответа. Вы знаете, что окна слишком высоки, чтобы дотянуться до них с земли, – в помещении нет лестницы, достаточно длинной для этого, и никто не может взобраться на ту сторону здания. Я умоляла кого-нибудь из слуг выломать дверь силой, но они не захотели, все они были напуганы, а мне не хотелось действовать под свою ответственность, поэтому я телеграфировала вам…

Я отскочил от нее прежде, чем она закончила говорить, и сразу же поспешил наверх, за дверь приемной, что вела в роскошные комнаты моей жены, где остановился, задыхаясь.

– Сибил! – крикнул я ей.

Не было слышно ни звука. Мэйвис последовала за мной и стояла рядом, слегка дрожа. Двое или трое слуг тоже поднялись по лестнице и, вцепившись в перила, нервно прислушивались.

– Сибил! – прокричал я еще раз. По-прежнему абсолютная тишина. Я повернулся к ожидающим и встревоженным слугам с напускным спокойствием. –  Леди Сибил, вероятно, вообще нет в ее комнатах, – сказал я им. – Возможно, она вышла незамеченной. У этой двери в приемную пружинный замок – он может легко и быстро захлопнуться из-за малейшей случайности. Принесите крепкий молоток, или лом, или что-нибудь, что поможет его вскрыть, – если бы у вас хватило ума, вы бы послушались мисс Клэр и сделали это пару часов назад.

И я ждал с вынужденным спокойствием, пока мои инструкции выполнялись настолько быстро, насколько это было возможно. Появились двое слуг с необходимыми инструментами, и очень скоро дом огласился грохотом – в массивную дубовую дверь некоторое время безуспешно наносили удар за ударом – пружинный замок не поддавался, прочные петли тоже не поддавались. Однако вскоре, после десяти минут напряженной работы, одна из изящно вырезанных панелей была разбита, затем другая, и, перепрыгивая через обломки, я бросился через приемную в будуар, затем остановился, прислушиваясь, и снова позвал: «Сибил!» Никто не последовал за мной – какой-то неопределимый инстинкт, какой-то безымянный страх удерживал и слуг, и Мэйвис Клэр. Я был один… и в полной темноте. Ощупью, с бешено колотящимся сердцем, я искал на стене кнопку из слоновой кости, которая при нажатии зажгла бы в комнатах электрический свет, но почему-то не мог ее найти. Моя рука соприкасалась с различными знакомыми вещами, которые я узнал на ощупь, – редкими предметами фарфора, бронзой, вазами, картинами, дорогими безделушками, которыми, как я знал, были набиты этих комнаты с расточительной роскошью и пренебрежением к затратам, подобающими распутной восточной императрице старых времен. Осторожно нащупывая путь, я вздрогнул от ужаса, увидев, как мне показалось, внезапно возникшую на фоне темноты высокую фигуру, – белая, призрачная и светящаяся фигура, которая, пока я в ужасе смотрел на нее, подняла бледную руку и, полная презрения и угрозы, указала мне вперед. Охваченный ужасом перед этим видением или галлюцинацией, я споткнулся о тяжелые ниспадающие складки бархатной портьеры и понял, что прошел из будуара в соседнюю спальню. Я снова остановился, крикнув: «Сибил!» – но моему голосу едва хватило силы возвыситься до шепота. Каким бы легкомысленным и сбитым с толку я ни был, я вспомнил, что выключатель в этой комнате был сбоку от туалетного столика, и поспешно шагнул в том направлении, как вдруг в густом мраке я коснулся чего-то липкого и холодного, похожего на мертвую плоть, и задел одежду, источавшую слабый аромат и зашуршавшую от моего прикосновения, словно шелк. Это встревожило меня сильнее, чем привидение, которое, как мне показалось, я только что видел, – я с содроганием отпрянул к стене, – и при этом мои пальцы непроизвольно сомкнулись на полированной кнопке из слоновой кости, которая, подобно волшебному талисману современной цивилизации, излучает свет по желанию владельца. Со страхом я нажал на нее, – свет пробился сквозь розовые раковины, которые затеняли ее ослепительную чистоту, и показал мне, где я стоял… на расстоянии вытянутой руки от странного, неподвижного белого создания, что сидело, уставившись на себя в обрамленное серебром зеркало широко открытыми, неподвижными, остекленевшими глазами.

– Сибил! – вырвалось у меня. – Моя жена!.. – но слова застряли у меня в горле. Неужели это действительно была моя жена? – Эта застывшая статуя женщины, так пристально наблюдающая за своим собственным бесстрастным отражением! Я смотрел на нее с удивлением, с сомнением, словно она была какой-то незнакомкой. Потребовалось немного времени, чтобы я успел узнать ее черты и бронзово-золотые длинные волосы, свободно ниспадающие на ее тело пышными волнами… ее левая рука безвольно свисала с подлокотника кресла, где, словно на троне, она восседала, подобно резной богине из слоновой кости. Весь дрожа, я медленно и неохотно подошел ближе и взял ее за руку. Холодная, как лед, она лежала в моей руке, словно восковая копия самой себя; она сверкала драгоценными камнями, и я изучал каждое кольцо на нем со странным, туповатым упорством, как человек, ищущий ключ к опознанию. Эта крупная бирюза в бриллиантовой оправе была свадебным подарком герцогини, этот опал ей подарил отец – блестящий круг из сапфиров и бриллиантов, венчающий ее обручальное кольцо, был моим подарком, – этот рубин, кажется, был мне знаком, – надо же! какая масса сверкающих драгоценностей растрачена впустую ради столь хрупкой глины! Я вгляделся в ее лицо, – потом в отражение этого лица в зеркале, – и снова пришел в замешательство, – неужели, неужели это все-таки Сибил? Сибил была прекрасна, – но на этих мертвых полуоткрытых синих губах застыла дьявольская улыбка, и безумный ужас отражался в ее глазах! Внезапно в моем напряженном мозгу, казалось, что-то оборвалось, он поддался, – уронив холодные пальцы, что я сжимал в своей руке, я громко вскричал:

– Мэйвис! Мэйвис Клэр!

Через мгновение она была со мной, – бросив один лишь взгляд, она все поняла.

Упав на колени рядом с мертвой женщиной, она разразилась неистовыми рыданиями.

– О, бедная девочка! – воскликнула она. – О, бедная, несчастная, заблудшая девочка!

Я мрачно уставился на нее. Мне показалось весьма странным, что она оплакивает чужое горе. В моем мозгу вспыхнул пожар, в мыслях царила неразбериха, я смотрел на свою мертвую жену с застывшим взглядом и злобной улыбкой, сидевшую прямо, одетую в насмешливо сверкавший розовый шелковый пеньюар, украшенный старинными кружевами, по самой дорогой парижской моде, – затем на живое, искреннее создание с нежной душой, чей гений прославил ее на весь мир; она стояла на коленях, рыдая над окоченевшей рукой, на которой насмешливо блестело столько редких драгоценных камней, – и во мне поднялся импульс, более сильный, чем я сам, двигающий меня к словам неистовым и сумбурным.

– Встаньте, Мэйвис! – закричал я. – Не становитесь на колени! Уходите прочь из этой комнаты – с глаз моих долой! Вы не знаете, кем она была – эта женщина, на которой я женился, – я считал ее ангелом, но она была исчадием ада, – да, Мэйвис, исчадием ада! Взгляните, как она смотрит на собственное отражение в зеркале, – вы не посмеете назвать ее красивой – не сейчас! Видите ли, она улыбается – точно так же, как улыбалась прошлой ночью, когда… о, вы ничего не знаете о прошлой ночи! Уходите же, говорю вам! – и я почти в ярости топнул ногой. – Этот воздух нечист, он отравит вас! Ароматов Парижа и миазмов смерти, смешанных воедино, достаточно, чтобы породить эпидемию! Идите же скорее, – сообщите всем в доме, что их хозяйка мертва, – опустите шторы, – проявите все внешние признаки приличествующего моде горя, – и я захохотал, как безумец. – Скажите слугам, что они могут рассчитывать на роскошную панихиду, ибо все, что могут сделать деньги, будет сделано в знак уважения к царственной Смерти! Пусть все в этом доме едят и пьют столько, сколько смогут или захотят, – и спят, или спленичают, как подобает слугам, о катафалках, могилах и внезапных несчастьях, но пусть меня оставят в покое, – наедине с ней – нам есть что сказать друг другу!

Бледная и дрожащая, Мэйвис поднялась и стояла, глядя на меня со страхом и жалостью.

– Наедине? – запинаясь, спросила она. – Вы не в том состоянии, чтобы остаться с ней наедине.

– Да, я не гожусь для этого, но так надо, – поспешно и резко возразил я. –  Мы с этой женщиной любили друг друга, как подобает животным, и поженились или, скорее, совокупились подобным образом, хотя архиепископ благословил нас и призвал Небеса засвидетельствовать ее святость! И все же мы расстались плохими друзьями, – и хотя она мертва, я решил провести с ней ночь, ее молчание многому меня научит. Завтра могила и могильщики могут забрать ее, но этой ночью она моя.

Милые глаза девушки наполнились слезами.

– О, вы не в себе, вы не понимаете, что говорите! – пробормотала она. – Вы даже не пытаетесь выяснить, как она умерла!

– Об этом нетрудно догадаться, – быстро ответил я и взял маленький темный флакон, помеченный надписью «Яд», уже замеченный мною на туалетном столике. – Он открыт и пуст. Что было в нем, я не знаю, – но, конечно, должно быть проведено расследование, людям должно быть позволено заработать деньги на опрометчивом поступке ее светлости. Взгляните сюда… – тут я указал ей на несколько разрозненных листов почтовой бумаги, исписанных и частично скрытых тонким кружевным носовым платком, который, очевидно, был наспех брошен поперек них; рядом были ручка и чернильница. –  Несомненно, мне уготовано замечательное чтение! – последнее послание от покойной возлюбленной свято, Мэйвис Клэр; несомненно, вы, автор нежных романов, можете это понять! – и, осознав это, вы сделаете то, о чем я вас прошу, – оставите меня!

Она посмотрела на меня с глубоким состраданием и медленно повернулась, чтобы уйти.

– Да поможет вам Бог! – всхлипывая, сказала она. – Да утешит вас Бог!

При этих словах какой-то демон во мне вырвался на свободу, и, подскочив к ней, я схватил ее за руки.

– Не смейте говорить о Боге! – вскричал я неистово. – Не здесь, не в присутствии этого. Почему вы призываете на меня проклятия? Помощь Божья означает наказание, а утешения Его ужасны! Ибо сильный должен признать себя слабым, прежде чем Он поможет ему, – и сердце должно быть разбито, прежде чем Он утешит его. Но о чем это я! – Я не верю ни в какого Бога! Я верю в неведомую силу, что окружает меня и преследует до самого гроба, но не более того! Она думала так же, как и я, – и не без оснований, – и что же Бог сделал для нее? Она была сотворена злой с самого начала, – рождена ловушкой Сатаны…

Тут у меня почему-то перехватило дыхание – я остановился, не в силах вымолвить ни слова больше. Мэйвис испуганно уставилась на меня, и я снова взглянул на нее.

– Что с вами? – встревоженно прошептала она.

Я изо всех сил пытался заговорить; наконец, с трудом ответил ей:

– Ничего!

И жестом, полным мольбы, я отослал ее прочь. Выражение моего лица, должно быть, испугало ее, потому как она поспешно ретировалась, и я смотрел, как она исчезает, словно призрак из сна, – затем, когда она вышла из будуара, я задернул за ней бархатную портьеру и запер дверь. Покончив с этим, я медленно вернулся к своей мертвой жене.

– Теперь, Сибил, – сказал я вслух, – мы одни, ты и я – наедине с нашими собственными отражениями; ты мертва, а я жив. В твоем нынешнем состоянии ты меня не пугаешь – твоя красота исчезла. Твоя улыбка, твои глаза, твои прикосновения не могут пробудить во мне той страсти, что ты жаждала, но от которой устала. Что ты хочешь сказать мне? – Я слышал, что мертвые иногда могут говорить, – и ты должна возместить мне ущерб за все то зло, что ты мне причинила, за ложь, на которой ты основала наш брак с чувством вины, лелея его в своем сердце. Прочту ли я здесь твое прошение о прощении?

И я собрал исписанные листы бумаги, скорее ощущая их, чем видя, потому что мои глаза были прикованы к бледному телу в розовом шелковом неглиже и драгоценностях, так настойчиво разглядывавшему себя в сияющем зеркале. Я придвинул стул поближе к нему и сел, наблюдая за отражением моего собственного изможденного лица в зеркале рядом с лицом покончившей с собой женщины. Повернувшись, я принялся внимательнее разглядывать свою неподвижную супругу – и заметил, что она очень легко одета, – под шелковым пеньюаром было только ниспадающее белое одеяние из мягкого тонкого богато расшитого материала, сквозь которое отчетливо просматривались застывшие очертания ее тела. Склонившись к ней, я коснулся ее груди – я знал, что ее сердце не бьется; и все же я наполовину воображал, что должен ощутить его биение. Когда я убрал руку, что-то чешуйчатое и блестящее привлекло мое внимание, и, присмотревшись, я увидел свадебный подарок Лучо, обвивающий ее талию, – гибкую изумрудную змею с бриллиантовым гребнем и рубиновыми глазами. Она пленяла меня – обвившись вокруг мертвого тела, она казалось живой и разумной, – если бы она подняла свою сверкающую голову и зашипела на меня, я бы вряд ли удивился. Я на мгновение откинулся на спинку стула, почти такой же неподвижный, как труп рядом со мной, – подобно мертвой, я снова уставился в зеркало, где отражались мы оба, мы, «единое целое», как говорят романтики о женатых людях, хотя, по правде говоря, часто случается, что в мире нет двух существ, более далеких друг от друга, чем муж и жена. Я услышал, как кто-то крадется и шепчется в коридоре снаружи, и догадался, что кто-то из слуг наблюдает за мной и ждет, – но меня это не волновало. Я был поглощен ужасной ночной беседой, которую запланировал для себя, и настолько проникся духом происходящего, что включил все электрические лампы в комнате, не считая двух высоких ламп с абажурами по обе стороны туалетного столика. Когда все окружающее таким образом осветилось настолько ярко, насколько это было возможно, оттеняя мертвенную бледность жуткого мертвого тела, я снова сел и приготовился прочитать последнее послание умершей.

– А теперь, Сибил, – пробормотал я, слегка наклоняясь вперед и с болезненным интересом отмечая, что челюсти трупа за последние несколько минут немного расслабились и улыбка на лице стала еще более омерзительной, – исповедуйся в своих грехах, ибо я здесь, чтобы слушать. Столь впечатляющее молчаливое красноречие, как твое, заслуживает внимания!

Ветер, завывая, пронесся по дому, – окна задрожали, затрепетали свечи. Я ждал, пока не стихнет каждый звук, а затем, взглянув на мою покойную жену, поддавшись внезапному впечатлению, что она слышала, что я сказал, и знала, что я делаю, приступил к чтению.

XXXV

Так начиналось «прощальное письмо», внезапно и без предисловий:

«Я приняла решение умереть. Не из страсти или ради каприза, а по осознанному выбору и, как я полагаю, по необходимости. Мой разум устал от проблем, мое тело устало от жизни; лучше всего поставить точку. Мысль о смерти, означающей уничтожение, мне очень приятна. Я рада чувствовать, что своей собственной волей и действием я могу заглушить это тревожное биение моего сердца, это смятение и жар моей крови, эту мучительную боль моих нервов. Как бы я ни была молода, я не испытываю восторга сейчас, когда я существую, я не вижу ничего, кроме сияющих глаз моего любимого, его богоподобных черт, его чарующей улыбки, – все это для меня потеряно. Так недолго он был моим миром, жизнью и временем, – он ушел, – а вместе с ним и вся вселенная. Как я могла сносить медленное, жалкое течение часов, дней, недель, месяцев и лет в одиночестве? – хотя лучше быть одной, чем в скучном обществе самодовольного и заносчивого дурака, которым является мой муж. Он покинул меня навсегда, так он говорит в письме, которое горничная принесла мне час назад. Именно этого я и ждала от него, – какой мужчина его типа мог бы найти прощение за удар по его самолюбию! Если бы он изучил мою натуру, проникся моими чувствами или постарался найти наслаждение в том, чтобы направлять и поддерживать меня, – если бы он дал мне хоть какой-нибудь знак большой, настоящей любви, о которой иногда мечтаешь и которую редко находишь, – я думаю, мне было бы жаль его сейчас, – я должна даже попросить у него прощения за то, что вышла за него замуж. Но он обращался со мной именно так, как мог бы обращаться с платной любовницей, то есть кормил меня, одевал и взамен снабжал деньгами и драгоценностями за то, что сделал меня игрушкой своих страстей, – но он не проявил ко мне ни капли сочувствия, ни одного доказательства самоотречения или гуманной снисходительности.

Следовательно, я ему ничего не должна. И теперь он и мой возлюбленный, что не станет моим, оставили меня; я вольна делать все, что захочу, с этим ничтожным биением внутри меня, называемым жизнью, который, в конце концов, всего лишь нить, которую легко оборвать. Нет никого, кто сказал бы мне «нет» или удержал бы меня от того, чтобы дать себе последний покой. Хорошо, что у меня нет друзей; хорошо, что я познала лицемерие и притворство высшего света и что я усвоила следующие суровые истины жизни: что нет любви без похоти, нет дружбы без своекорыстия, нет религии без алчности и нет так называемой добродетели без сопутствующего ей более сильного порока. Кто, зная об этих вещах, захотел бы принять в них участие! На пороге могилы я оглядываюсь назад, на короткую перспективу своих лет, и вижу себя ребенком в этом самом месте, среди лесов Уиллоусмира; я могу вспомнить, как началась та жизнь, которой я собираюсь положить конец. Избалованная, обласканная девочка, которой говорили, что она должна «хорошо выглядеть» и получать удовольствие от своей одежды, я даже в десятилетнем возрасте была способна на определенную долю кокетства. Старые развратники, пахнущие вином и табаком, жаждали посадить меня на колени и ущипнуть за мою нежную плоть; они прижимались к моим невинным губам своими увядшими губами, увядшими и оскверненными поцелуями кокоток и городских потаскух! – Я часто удивлялась, как эти мужчины могут осмеливаться прикасаться к губам маленького ребенка, зная, сколько в них скотства! Я вижу свою няню, – опытную лгунью и временщицу, напускавшую на себя царственный вид и запрещавшую мне разговаривать с тем или иным ребенком, потому что они были «ниже» меня; затем появилась моя гувернантка, полная похотливого ханжества, самая дурная из женщин на свете, но при этом с отличными рекомендациями и носящая вид строжайшей добродетели, как многие столь же распутные жены святош, которых я знала. Вскоре я лучше узнала ее, – ибо даже в детстве я была болезненно наблюдательной, – и историй, которые она и мамина горничная-француженка рассказывали, понизив голос, время от времени прерываемый грубым смехом, было достаточно, чтобы просветить меня относительно ее истинного характера. И все же, помимо глубочайшего презрения к женщине, которая внешне практиковала религиозный аскетизм, а в душе была развратницей, я мало задумывалась о трудностях, таившихся за такой натурой. Я жила, – как странно кажется, что я должна сейчас писать о себе, как о прошлом, с которым покончено! – да, я жила в мечтательном, более или менее идиллическом состоянии духа, думая, но не сознавая, полная фантазий о цветах, деревьях и птицах, желающая того, о чем я ничего не знала, временами воображая себя королевой, а потом снова крестьянкой. Я была всеядной читательницей и особенно любила поэзию. Раньше я корпела над мистическими стихами Шелли и судила о нем тогда как о ком-то вроде полубога; и никогда, даже когда я узнала все о его жизни, я не могла представить его мужчиной с тонким, визгливым фальцетом и распутными представлениями о женщинах. Но я совершенно уверена, что это пошло на пользу его славе – он утонул в ранней юности в таком меланхоличном и драматичном окружении, – я считаю, это спасло его от, возможно, порочной и отталкивающей старости. Я обожала Китса, пока не узнала, что он растратил свою страсть на Фанни Браун, – и все его очарование исчезло. Я не могу привести никаких причин для этого, я просто констатирую факт. Моим героем стал лорд Байрон, – на самом деле он всегда был для меня единственным героическим типом поэта. Сильный сам по себе и безжалостный в своей любви к женщинам, он обращался с ними по большей части так, как они того заслуживали, считая исключительными и недостойными представительницами прекрасного пола, с чем он, к несчастью, и столкнулся. Читая любовные строки этих мужчин, я часто задавалась вопросом, придет ли ко мне когда-нибудь любовь и каким блаженством я стану тогда наслаждаться. Затем наступило тяжелое пробуждение от всех моих мечтаний – детство растворилось в женственности, – и в шестнадцать лет меня отвезли с родителями в город, чтобы «узнать кое-что о нравах общества», прежде чем, наконец, «выйти в свет». О, эти манеры! Я выучила их в совершенстве! Сначала удивленная, затем сбитая с толку и не имевшая времени составить какое-либо суждение об увиденном, я поспешила получить общее смутное впечатление о таких вещах, что я никогда не могла ни представить их, ни мечтать о них. Пока я все еще пребывала в изумлении и постоянно общалась с молодыми девушками моего положения и возраста, которые, тем не менее, казались гораздо более продвинутыми в познании мира, чем я, мой отец внезапно сообщил мне, что Уиллоусмир был потерян для нас, что он не мог позволить себе продолжать жить в том же духе и что мы больше не должны туда возвращаться, Ах, сколько слез я пролила! Каким яростным было поглотившее меня горе! Тогда я не понимала трудностей, связанных ни с богатством, ни с бедностью – все, что я могла осознать, это то, что двери моего дорогого старого дома были закрыты для меня навсегда. После этого, я думаю, я стала холодной и очерствела; я никогда особенно не любила свою мать – на самом деле я очень мало ее видела, так как она всегда была в отъезде, и навещала кого-то, если не принимала гостей, и я редко бывала у нее, – так что, когда ее внезапно сразил первый удар, я почти не страдала. У нее были свои врачи и сиделки, со мной все еще была моя гувернантка и сестра моей матери, тетя Шарлотта, что занялась хозяйством, поэтому я начала анализировать общество, никак не выражая своего мнения о том, что я видела. Я еще не была свободной, но я ходила везде, куда приглашали девушек моего возраста, и воспринимала все, не показывая, что обладаю какой-либо способностью к восприятию. Вести себя я стала бесстрастно и холодно – вяло, незаинтересованно и безразлично, – поскольку обнаружила, что многие люди воспринимают это как проявление глупости и что, принимая такой облик, некоторые хитрецы при мне становятся разговорчивее и выдают себя и свои пороки с головой. Так началось мое «социальное воспитание», со всей серьезностью – титулованные, знаменитые особы приглашали меня на свои «тихие чаепития», потому что я была той, кого они с удовольствием звали «безобидной девушкой» – «довольно хорошенькой, но скучноватой», – и позволяли мне помогать им развлекать любовников, навещавших их, пока их мужья были в отлучке. Я помню, как однажды знатная дама, известная двумя вещами – своими бриллиантами и близостью к королеве, самозабвенно поцеловала своего любовника, известного графа-щеголя, в моем присутствии. Он пробормотал что-то насчет меня – я услышала это, но его любовница просто ответила шепотом: «О, это всего лишь Сибил Элтон, – она ничего не понимает». Однако потом, когда он ушел, она повернулась ко мне с улыбкой и заметила: «Ты видела, как я целовала Берти, не так ли? Я часто так делаю; он мне совсем как брат!» Я ничего не ответила, лишь неопределенно улыбнулась; и на следующий день она прислала мне дорогое кольцо с бриллиантом, которое я сразу же вернула ей с чопорной запиской, в которой говорилось, что я очень признательна, но что мой отец считает, что я еще слишком молода, чтобы носить бриллианты. Интересно, почему я думаю об этих пустяках сейчас! Сейчас, когда я собираюсь распрощаться с жизнью и всей ее ложью!.. За окном моей спальни поет маленькая птичка, такое милое создание. Я полагаю, она счастлива? – так и должно быть, поскольку она – не человек… Слезы стоят у меня в глазах, когда я слушаю ее сладкую трель, и я думаю, что она будет жить и петь сегодня, на закате, когда я умру!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Последняя строка была всего лишь проявлением сентиментальности, ведь мне не жаль умирать. Если бы я испытывала хоть малейшее сожаление по этому поводу, мне не следовало бы осуществлять свое намерение. Я должна возобновить свой рассказ, поскольку это анализ, который я пытаюсь провести сама, чтобы выяснить, если смогу, можно ли найти оправдание особенностям моей натуры, – не благодаря ли всем полученным знаниям я стала тем, кто я есть, и действительно ли я была рождена порочной. Обстоятельства, которые меня окружали, во всяком случае, не имели тенденции смягчать или улучшать мой характер. Мне едва исполнилось семнадцать, когда однажды утром отец позвал меня в свою библиотеку и рассказал об истинном положении своих дел. Я узнала, что он был со всех сторон обременен долгами, что он жил в кредит, предоставленный ему евреями-ростовщиками, и что эти средства были вверены ему исключительно в расчете на то, что я, его единственная дочь, выйду замуж за достаточно богатого человека, чтобы дать ему возможность погасить все кредиты с большими процентами. Далее он сказал, что надеется на мою разумность и что когда какие-либо мужчины проявят признаки желания стать претендентами на мою руку, я, прежде чем поощрять их, сообщу ему, чтобы он мог с пристрастием расспросить их о том, насколько они богаты. Тогда я впервые поняла, что выставлена на продажу. Я молча слушала, пока он не закончил, затем я спросила его: «Любовь, я полагаю, не играет роли в этом вопросе?» Он рассмеялся и заверил меня, что гораздо легче любить богатого мужчину, чем бедного, в чем я убедилась после небольшого опыта. Он добавил, с некоторым колебанием, что, чтобы свести концы с концами, поскольку расходы на городскую жизнь были значительными, он договорился взять под свою опеку молодую американку, мисс Диану Чесни, желавшую быть представленной английскому обществу и готовую платить ему две тысячи гиней в год за эту привилегию и за услуги тети Шарлотты в качестве компаньонки. Я не могу вспомнить, что именно я сказала ему, услышав это, но помню, что мои долго подавляемые чувства вырвались наружу яростной бурей, и на мгновение он был совершенно ошеломлен силой моего негодования. Нахлебница-американка в нашем доме! Мне это показалось таким же возмутительным и недостойным, как поведение женщины, которую я когда-то знала, что, пользуясь покровительством королевы и «бесплатными» апартаментами в Кенсингтонском дворце, время от времени потихоньку приглашала к себе американца или «гостя за плату» из колоний, сразу же менявших свой собственный адрес на место рождения ее величества, тем самым сводя на нет весь престиж этого исторического дома. Мой гнев, однако, был бесполезен – сделка была заключена, – мой отец, несмотря на свое гордое происхождение и общественное достоинство своего положения, опустился, по моему мнению, до уровня своего рода хозяина постоялого двора, – и с этого времени я утратила все былое уважение к нему. Конечно, можно возразить, что я была неправа, что я должна была оказать ему честь за то, что он обратил свое родовое имя в денежный счет, одолжив его в качестве щита и доспехов для американки с одними лишь долларами вульгарного «железнодорожного короля», чтобы поддержать ее в обществе, – но я не могла видеть это в таком свете. Я замкнулась в себе больше, чем когда-либо, и стала более чем известна своей холодностью, сдержанностью и высокомерием. Приехала мисс Чесни и изо всех сил старалась подружиться со мной, но вскоре поняла, что это невозможно. Я верю, что она добросердечное создание, но она дурно воспитана и плохо обучена, как и все ее соотечественники, в большей или меньшей степени, несмотря на их поверхностное европейское образование. Я с самого начала невзлюбила ее и не жалела никаких сил, чтобы это продемонстрировать. И все же я знаю, что она станет графиней Элтон, как только позволят приличия, – скажем, после того, как истечет годичный траур по моей матери и, возможно, три месяца моего лицемерного траура, – мой отец считает себя все еще молодым и внешне сносным, и он совершенно не способен пртивиться стоящему за ней богатству. Когда она поселилась в нашем доме на постоянной основе, а тетя Шарлотта стала ее платной компаньонкой, я редко ходила на какие-либо общественные мероприятия, потому что не могла вынести мысли о том, что меня увидят в ее обществе. Я много времени проводила в своей комнате и, уединяясь таким образом, прочла много книг. Вся модная художественная литература того времени проходила через мои руки, способствуя моему постепенному просветлению, если не назиданию. Однажды, в день, запечатлевшийся в моей памяти как своего рода поворотный момент в моей жизни, я прочитала роман женщины, который сперва не вполне поняла, – но, перечитав некоторые его отрывки во второй раз, я с ужасом осознала, насколько он вульгарен и исполнилась столь неподдельного отвращения, что, охваченная презрением, швырнула его на землю. И все же я видела, как его восхваляли во всех ведущих журналах того времени; на его непристойности намекали как на «дерзость», – его вульгарности цитировались как на «блестящее остроумие», – фактически, о нем было написано так много хвалебных отзывов в прессе, что я решилась прочесть его еще раз. Поощряемая тогдашними «литературными цензорами», я так и сделала, и мало-помалу его коварная мерзость просочилась в мой разум и угнездилась там. Я начала думать об этом и мало-помалу мысли эти стали для меня приятными. Я послала за другими книгами, написанными той же порочной рукой, и мой аппетит к подобной похотливой романтике усилился. В тот самый день, по воле случая или судьбы, моя знакомая, дочь маркизы, девушка с большими черными глазами и полными выпяченными губами, невольно наводившими на мысли о свином рыле, принесла мне два или три старых томика стихотворений Суинберна. Всегда преданная поэзии и считающая ее высшим из искусств, и до того не будучи знакомой с творчеством этого поэта, я с жадностью перелистывала книги, ожидая насладиться обычными возвышенными эмоциями, которые славные поэты по праву порождают в смертных, менее одаренных Богом, чем они сами, обращаясь к нему «за помощью, чтобы подняться выше высочайших вершин времени».

Теперь я хотела бы, если сумею, четко объяснить, какое влияние оказал на меня этот песнопевец-сатир, ибо я верю, что есть много женщин, для кого его произведения стали смертоноснее самого смертоносного яда и гораздо более развратили их души, чем любая книга Золя или самые пагубные из современных французских писателей. Сначала я прочла стихи быстро, находя некое удовольствие в их колеблющейся ритмике и не обращая особого внимания на тему, но вскоре будто яркая вспышка молнии сверкнула, сорвав с прекрасного дерева украшающие его листья, и внезапно я ощутила жестокость и дьявольскую чувственность, скрытые под витиеватым языком и убедительными рифмами, – и на мгновение я прервала чтение и закрыла глаза, содрогаясь и чувствуя боль в сердце. Была ли человеческая природа такой же низменной и беспутной, какой ее представлял этот человек? Неужели не было никакого Бога, кроме Похоти? Были ли мужчины и женщины ниже и развращеннее в своих страстях и аппетитах, чем животные? Я размышляла и мечтала, я корпела над «Хвалой Венере», «Фаустиной» и «Анакторией», пока я не почувствовала, что нисхожу до скотства разума, что замышлял подобные надругательства над приличиями. Я упивалась дьявольским презрением Суинберна к Богу, и вновь и вновь перечитывала его стихи «Перед распятием», пока не выучила их наизусть; пока они не зазвенели в моем мозгу так же настойчиво, как любая детская песенка, и не привели мои мысли к высокомерному презрению к Христу и Его учению, как и любого неверующего еврея. Сейчас для меня это ничего не значит, сейчас, когда без надежды, веры или любви я вот-вот окончательное погружусь в вечную тьму и безмолвие, но ради тех, у кого есть утешение в религии, я спрашиваю, почему в так называемой христианской стране такому отвратительному богохульству, как «Перед распятием» позволено распространяться среди людей без единого упрека со стороны тех, кто избирает себя судьями литературы? Я видела, как многие благородные писатели были незаслуженно забыты, – многих обвинили в богохульстве, хотя их произведения были совсем иного рода, но этим строкам было позволено беспрепятственно творить свое жестокое зло, и их автор прославляется так, как если бы он был благодетелем человечества, а не растлителем. Я привожу их здесь по горькой памяти, чтобы не показалось, что я преувеличиваю их истинную суть —

Когда мы на тебя глядим,

Мы видим церкви торс зловонный:

Ты от нее неотделим,

От этой шлюхи прокаженной,

Ты в поцелуе сросся с ней,

И с нею сгнил ты до костей.

Господь! Воскресни и твори!

Разрушь забрызганные кровью

Заржавленные алтари!

Прерви молитвы пустословье!

Взгляни: окутал землю смрад

И капает с распятья яд.

Твоею тенью правды свет

Затмил священник – твой ходатай.

На все мольбы – ответа нет

От этой падали распятой,

Лишь гной течет из рук и ног.

Так ты ль Спаситель? Ты ли Бог?

Нет! Будь ты Богом и Творцом,

Ты солнца должен устыдиться:

При самом имени твоем

Оно спешит за тучи скрыться.

Оставь наш мир, с креста сойди,

Умри, исчезни, пропади!  [20]

С тех пор, как я прочла это, я привыкла думать о Христе как о «распятой падали» – если я вообще о нем вспоминала. Я узнала, что никто никогда не упрекал мистера Суинберна за эту метафору, что это не повлияло на его шансы стать лауреатом, и что даже ни один священник не был достаточно смелым или ревностным в деле своего Учителя, чтобы публично осудить это бесстыдное надругательство. Итак, я пришла к выводу, что Суинберн, должно быть, прав в своих мнениях, и следовала ленивому и бездумному курсу общественного мнения, проводя свои дни с подобной литературой, что наполнила мой мозг знанием о предметах злых и пагубных. Та душа, которая была во мне, была убита; свежесть моего ума исчезла – Суинберн, среди прочих, помог мне познать в мыслях, если не физически, порок, что навсегда отравил мой разум. Я понимаю, что существует какой-то расплывчатый закон о наложении запрета на определенные книги, которые считаются наносящими ущерб общественной морали, если такое правило и существует, то оно было на удивление слабым в отношении автора «Анактории», благодаря тому, что он поэт, без спроса проникавший во многие дома, пятная умы, что когда-то были чистыми и простыми. Что же до меня, то после того, как я изучила его стихи, для меня не осталось ничего святого. Я считала мужчин животными, а женщин немногим лучше, – у меня не было веры в честь, добродетель или истину, и я была абсолютно равнодушна ко всем вещам, кроме одной, и это было моим решением поступать по-своему в том, что касалось любви. Возможно, я была бы вынуждена выйти замуж без любви исключительно из-за денег, но все же у меня была бы любовь, или то, что я называла любовью; ни в коем случае не «идеальная» страсть, но именно то, что мистер Суинберн и несколько самых прославленных романистов того времени научили меня считать любовью. Я начала задаваться вопросом, когда и как я встречу своего возлюбленного, – мысли, посещавшие меня тогда, действительно заставили бы моралистов вытаращить глаза и в ужасе всплеснуть руками, но для внешнего мира я была само совершенство и образец девического этикета, сдержанности и гордости. Люди желали меня, но боялись, ибо я никогда не поощряла их, еще не встретив среди них никого, кого бы я сочла достойной любви, какую могла бы подарить. Большинство из них напоминали тщательно выдрессированных бабуинов – респектабельно одетых и со вкусом выбритых – но, тем не менее, все как один, с судорожной ухмылкой, плотоядным взглядом и неуклюжестью волосатого лесного чудища. Когда мне было всего восемнадцать, я «вышла в свет» по-настоящему, то есть была представлена ко двору со всей дурацкой и напускной пышностью, практикуемой в подобных случаях. Перед отъездом мне сказали, что быть дебютанткой – это великая и необходимая вещь, что это гарантия положения и, прежде всего, репутации, – королева не принимала никого, чье поведение не было бы строго корректным и добродетельным. Каким вздором все это было! Я рассмеялась тогда и могу улыбнуться сейчас, думая об этом, – ведь у той самой женщины, что представила меня, было двое внебрачных сыновей, неизвестных ее законному мужу, и она была не единственной фривольной грешницей в придворной комедии! В тот день там были несколько женщин, которых даже я не стала бы принимать – настолько откровенно позорным был образ их жизни и характеры, и все же они делали скромные реверансы перед троном в установленное время и считали себя образцом добродетели и аскетизма. Иногда, если найдется необычайно красивая женщина, которой завидуют все остальные, вполне возможно, что за ее несущественные проступки ее выберут в качестве «примера» и отлучат от двора, в то время как ее более некрасивые сестры, хотя и согрешили семьдесят раз по семь против всех законов приличия и морали, все равно будут приняты, но так или иначе мало кого по-настоящему заботит нрав и репутация женщин, которых принимает королева. Если кому-то из них будет отказано, то, несомненно, она добавит к своему социальному положению еще большее преступление – свою красоту, иначе некому было бы распускать слухи о ее репутации.

В день моего дебюта я, что называется, «имела успех». То есть, на меня пялились и мне открыто льстили некоторые представительницы моего пола, слишком старые и уродливые, чтобы ревновать и относиться с наглым презрением к тем, кто был достаточно молод, чтобы с ними соперничать. Перед аудиенцией в тронном зале была большая давка, и некоторые дамы употребляли довольно крепкие выражения. Одна герцогиня, прямо передо мной, сказала своей спутнице: «Делай, как я, – пинайся! Пинай их в голени со всей силы, тогда мы управимся быстрее!» Это отборное замечание сопровождалось ухмылкой торговки рыбой и взглядом зануды. И все же это были слова величественной леди, не с той стороны Атлантики, но женщины высокородной и со связями. Ее замечание, однако, было лишь одним из многих подобных, которые я слышала со всех сторон во время столь примечательной свалки, – совершенно разнузданной толчеи, которая показалась мне в высшей степени вульгарной и совершенно не соответствующей достоинству нашего монарха. Когда я, наконец, присела в реверансе перед троном и увидела величие Империи в лице пожилой дамы с добрым лицом, выглядевшей очень усталой и скучающей, чья рука была холодной как лед, когда я поцеловала ее, я ощутила сильное чувство жалости к той, что занимала столь высокое положение.

Кто стал бы монархом, если бы был обречен вечно принимать толпы идиотов! Я быстро справилась со своими обязанностями и вернулась домой более или менее уставшей и с отвращением ко всему происходившему на церемонии, – и на следующий день я обнаружила, что мой дебют обеспечил мне положение «ведущей красавицы»; иными словами, теперь я была официально выставлена на продажу. Это действительно то, что подразумевается под бытностью дебютантки – это причудливые термины аукциониста-родителя. Теперь моя жизнь проходила в примерке нарядов, фотографировании, «посиделках» с начинающими модными художниками и смотринах у мужчин с целью вступления в брак. В обществе было ясно понято, что я не продавалась ни под каким предлогом кроме определенной суммы дохода в год, – и цена была слишком высока для большинства потенциальных покупателей. Как же мне надоело постоянно выставляться на брачном рынке! Какое презрение и ненависть воспитывались во мне к низкому и жалкому лицемерию моего окружения! Вскоре я обнаружила, что деньги являются главной движущей силой любого социального успеха, что самых гордых и высокопоставленных особ в мире можно легко собрать под крышей любого вульгарного плебея, у которого оказалось достаточно денег, чтобы накормить и развлечь их. В качестве примера этого я вспоминаю женщину, некрасивую, отцветшую и косоглазую, которой при жизни ее отца разрешалось получать на карманные расходы всего полкроны в неделю вплоть до ее сорокалетия и которая, когда ее отец умер, оставив ей половину своего состояния (другая половина досталась незаконнорожденным детям, о которых она никогда не слышала, ведь он всегда изображал из себя образец безупречной добродетели), внезапно превратилась в первейшую модницу и преуспела, благодаря осторожным интригам и беззастенчивому подхалимству, в том, что собрала под своей крышей некоторых из самых высокопоставленных людей страны. Несмотря на то, что она была некрасивой и заурядной, ей было под пятьдесят, и она не обладала ни изяществом, ни остроумием, ни интеллигентностью, только благодаря своим деньгам она приглашала герцогов королевской крови и титулованных особ вообще на свои обеды и танцы – и, к их стыду, они действительно принимали ее приглашения. Я никогда не могла понять такого добровольного унижения со стороны людей с действительно хорошими связями – это не значит, что они на самом деле испытывали недостаток в еде или развлечениях, потому что и того, и другого у них в избытке в любое время года, – и мне кажется, что они должны были бы подавать лучший пример, нежели толпами ходить на развлечения к заурядному, скучному и уродливому ничтожеству лишь потому, что оно случайно обзавелось деньгами. Сама я никогда не посещала ее дом, хотя у нее хватило наглости пригласить меня, – более того, я узнала, что она пообещала моей подруге сто гиней, если ей удастся убедить меня хоть раз появиться в ее комнатах. Ибо моя слава «красавицы» в сочетании с моей гордостью и исключительностью придали бы ее вечеринкам престиж, больший, чем могли бы обеспечить даже члены королевской семьи, – она знала это как и я; и, зная это, я никогда не снизошла бы до того, чтобы удостоить ее хотя бы поклоном. Но хотя я получала определенное удовлетворение в отмщении за чудовищную вульгарность парвеню и выскочек, я сильно устала от однообразия и пустоты того, что светские люди называют «развлечениями», вскоре заболела нервной лихорадкой, и для перемены обстановки меня отправили на несколько недель на побережье с моей юной кузиной, девушкой, которая мне очень нравилась, потому что она была такой непохожей на меня. Ее звали Ева Мейтленд – ей было всего шестнадцать, и она была чрезвычайно хрупкой – бедняжка умерла за два месяца до моей свадьбы. Мы с ней и сопровождавшая нас горничная отправились в Кромер, и однажды, сидя вдвоем на утесах, она робко спросила меня, знаю ли я писательницу по имени Мэйвис Клэр? Я сказала ей «нет», после чего она протянула мне книгу под названием «Крылья Психеи».

«Прочти это! – искренне попросила она. – Это заставит тебя почувствовать себя такой счастливой!»

Я рассмеялась. Идея о том, что современный автор пишет что-либо, чтобы человек чувствовал себя счастливым, казалась мне довольно нелепой, поскольку цель большинства из них – пробудить отвращение к жизни и ненависть к своим собратьям. Однако чтобы доставить удовольствие Еве, я прочла «Крылья Психеи», и если это не сделало меня по-настоящему счастливой, то привело в великое изумление и глубокое почтение к женщине – автору этой книги. Я узнала о ней все: что она молода, хороша собой, с благородным нравом и незапятнанной репутацией, и что ее единственные враги – критики. Это последнее замечание было настолько в ее пользу, что я сразу же купила все, что она когда-либо написала, и ее работы стали, так сказать, моим прибежищем. Ее жизненные идеи странны, поэтичны, идеальны и прекрасны, – хотя я не была в состоянии принять их или воплотить в жизнь, сам факт того, что я желала, чтобы они были правдой, приносил мне покой и утешение. И эта женщина похожа на свои книги – странная, поэтичная, идеальная и прекрасная, – как странно думать, что она сейчас всего в десяти минутах ходьбы от меня! – Я могла бы послать за ней, если бы захотела, и рассказать ей все, но она помешала бы мне осуществить мое решение. Она бы обняла меня по-женски, целовала меня, держала за руки и сказала: «Нет, Сибил, нет! Вы не в себе, вы должны пойти ко мне и отдохнуть!» Странная фантазия овладела мной… Я открою окно и тихонько позову ее, – возможно, она в саду, идет сюда, чтобы увидеть меня, и если она услышит и ответит, как знать! – возможно, мои представления изменятся, и моя судьба проложит новый курс!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Что ж, я позвала ее. Я трижды тихо произнесла ее имя: «Мэйвис!» в солнечном и неподвижном воздухе, и только ее маленький смуглый тезка, дрозд, качаясь на еловой ветке, ответил мне своим тихим осенним пением. Мэйвис! Она не придет сегодня – Бог не сделает ее своей посланницей. Она не сможет догадаться – она не знает о трагедии моего сердца, более великой и пронзительной, чем все трагедии художественной литературы. Если бы она знала меня такой, какая я есть, интересно, что бы она подумала обо мне!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Позвольте мне вернуться в то время, когда ко мне пришла любовь, – любовь пылкая, страстная и вечная! Ах, какая дикая радость захлестнула меня! какой безумный экстаз воспламенил мою кровь! – какие бредовые сны овладели моим разумом! Я увидела Лучо, и мне показалось, что великолепные глаза какого-то великого ангела озарили мою душу сиянием! С ним был его друг, амальгама его красоты – высокомерный, самодовольный глупец, миллионер Джеффри Темпест, – тот, кто купил меня и в силу своей покупки имеет право зваться моим законным мужем…»

Здесь я прервал чтение и поднял глаза. Глаза покойной женщины, казалось, теперь смотрели на меня так же пристально, как и на ее отражение в зеркале напротив, – голова еще немного склонилась на грудь, а лицо ее весьма напоминало лицо покойной графини Элтон, когда последний приступ паралича окончательно обезобразил ее.

– Подумать только, и это я любил! – сказал я вслух, указывая на жуткое отражение покойной. – Каким же, в самом деле, я был идиотом! – таким же невероятным дураком, как и все мужчины, что меняют свою жизнь всего лишь ради обладания женским телом! Ведь если бы существовала жизнь после смерти, если бы у такого существа была душа, хотя бы отдаленно напоминающая эту отравленную глину, сами демоны могли бы в ужасе отвернуться от столь отвратительного собрата!

Свечи мерцали, и казалось, что на лице покойницы играет улыбка. В соседней комнате пробили часы, но я не следил за временем, я лишь методично разложил страницы рукописи, которые держал в руках, и продолжил читать с удвоенным вниманием.

XXXVI

«С того момента, как я увидела Лучо Риманеза, – продолжала Сибил свою «предсмертную речь», – я отдалась любви и желанию любви. Я слышала о нем раньше от своего отца, который (как я узнала, к своему стыду) был обязан ему денежной помощью. В тот самый вечер, когда мы встретились, мой отец совершенно ясно сказал мне, что сейчас у меня есть шанс «устроиться» в жизни. «Выходи замуж за Риманеза или Темпеста, кого тебе легче будет заполучить, – сказал он. – Князь сказочно богат, но… он личность загадочная, и никто не знает, откуда он на самом деле родом, – кроме того, ему не нравятся женщины, а вот у Темпеста пять миллионов, и он кажется покладистым дурачком, я бы сказал, что тебе лучше выбрать Темпеста». Так или иначе, я ничего не ответила и не стала давать никаких обещаний. Однако вскоре я узнала, что Лучо не собирался жениться, и пришла к выводу, что он предпочитает быть любовником многих женщин, а не мужем одной. От этого я не стала любить его меньше – я только решила, что, по крайней мере, буду одной из тех, кто был достаточно счастлив, чтобы разделить его страсть. Я вышла замуж за мужчину по имени Темпест, чувствуя, что, как и многие женщины, которых я знала, я должна, выйдя замуж в безопасности, иметь большую свободу действий, я знала, что большинство современных мужчин предпочитают любовные отношения с замужней женщиной любому другому виду связи, – и я думала, что Лучо с готовностью согласился бы на заранее разработанный мной план. Но я ошиблась, – и из этой ошибки проистекает все мое недоумение, боль и растерянность. Я не могу понять, почему мой возлюбленный, любимый превыше всяких слов и мыслей, должен презирать меня и отталкивать с таким горьким отвращением! В наши дни для замужней женщины так часто иметь собственного любовника отдельно от своего мужа – таков обычай! Авторы книг советуют это, я видела, что обычай этот не только оправдывается, но и отстаивается снова и снова в длинных научных статьях, открыто публикуемых в ведущих журналах.

Почему же тогда меня следует обвинять или считать мои желания преступными? Пока не разразится публичный скандал, какой от этого вред? Я не вижу в этом вреда, – и вряд ли существует Бог, которого это должно волновать, – ученые говорят, что Бога нет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сейчас я так испугалась! Мне показалось, я услышала голос Лучо, зовущий меня. Я прошлась по комнатам, заглядывая повсюду, и открыла свою дверь, чтобы прислушаться, но там никого нет. Я одна. Я велела слуге не беспокоить меня, пока я не позвоню… Я никогда не позвоню! Теперь, когда я думаю об этом, странно, что я никогда не знала, кто такой Лучо на самом деле. Он говорит, что князь – и я вполне могу в это поверить, – хотя на самом деле нынешние князья настолько плебейские и заурядные по внешности и манерам, что он кажется слишком величественным, чтобы принадлежать к столь убогому братству. Где его княжество? К каком народу он принадлежит? Это вопросы, на которые он никогда не отвечает иначе, как двусмысленно.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Здесь я делаю паузу и смотрю на себя в зеркало. Как я прекрасна! Я с восхищением отмечаю глубокий и влажный блеск моих глаз и их темную шелковистую кайму, – я вижу нежный цвет моих щек и губ, – милый округлый подбородок с прелестной ямочкой, – чистые линии моей тонкой и белоснежной шеи, – сверкающую роскошь моих длинных волос. Все это было дано мне для привлечения и заманивания мужчин, но моя любовь, которую я люблю всем своим живым, дышащим, изысканным существом, не видит во мне красоты и отвергает меня с таким презрением, что пронзает саму мою душу. Я преклоняла перед ним колени, – я умоляла его, – я поклонялась ему, – напрасно! Отсюда следует, что я должна умереть. Только одно прозвучало с надеждой, хотя слова его были яростными, а его взгляд жестоким: «Терпение! – прошептал он. – Мы скоро встретимся!» Что он имел в виду? – О какой возможной встрече может идти речь сейчас, когда смерть должна закрыть врата жизни, и даже любовь пришла бы слишком поздно!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я открыла свою шкатулку с драгоценностями и достала из нее смертельно опасную вещь, спрятанную там, – яд, доверенный мне одним из врачей, недавно посещавших мою мать. «Храните это под замком, – сказал он, – и применяйте его только наружно. В этой фляжке достаточно яда, чтобы убить десять человек, если проглотить его по ошибке». Я с удивлением смотрю на него. Он бесцветный, и его недостаточно, чтобы наполнить чайную ложку… И все же он обрушит на меня вечную тьму и навсегда скроет чудеса вселенной! Такая малость способна сделать так много! Я обвязала вокруг талии свадебный подарок Лучо – прекрасную змею из драгоценных камней, которая льнет ко мне, как будто заряжена его объятиями, – о, если бы я только могла обманывать себя, поддавшись столь приятной фантазии! … Я дрожу, но не от холода или страха, – это просто нервное возбуждение, инстинктивное отвращение плоти и крови от близкой перспективы смерти… Как ярко солнце светит в мое окно! – его бездушный золотой взгляд наблюдал за смертью стольких замученных существ, и ни одно облачко не затуманило его сияние, ни единого намека на жалость! Если бы Бог существовал, полагаю, он был бы подобен солнцу – великолепному, неизменному, неприступному, прекрасному, но безжалостному!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Думаю, из всех различных типов человеческих существ я больше всего ненавижу тех, что зовутся поэтами. Раньше я любила их и верила в них; но теперь я знаю, что они всего лишь плетут лживые сети, возводят замки в облаках, где не может дышать трепещущая жизнь, и ни одно усталое сердце не находит покоя. Любовь – их главный мотив, – они либо идеализируют, либо принижают ее, – а о любви, которой мы, женщины, жаждем больше всего, они не имеют понятия.

Они могут петь только о грубой страсти или этических невозможностях – о взаимном великом сочувствии, о беззаветной терпеливой нежности, что делает любовь милой сердцу, им нечего сказать. Между их натянутым эстетизмом и необузданной чувственностью разрывалась моя душа, словно распятая на дыбе и колесованная… Я думаю, что многие несчастные женщины, потерпевшие крушение среди любовных разочарований, должны проклинать их так же, как проклинаю я!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Думаю, теперь я готова. Больше мне нечего сказать. Я не ищу себе оправданий. Я такая, какой меня создали, – гордая и непокорная женщина, своевольная и чувственная, не видящая зла в свободной любви и преступления в супружеской неверности, – и если я порочна, то могу честно заявить, что мои пороки поощрялись и взращивались во мне большинством литературных учителей моего времени. Я вышла замуж, как большинство женщин моего круга, просто из-за денег, – я любила, как большинство женщин моего круга, просто из-за физического влечения, – я умру, как умрет большинство женщин моего круга, либо от естественной причины, либо убив себя, в абсолютном безбожии, радуясь тому, что нет ни Бога, ни загробной жизни.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мгновение назад я держала яд в руке, готовая принять его, как вдруг почувствовала, что кто-то крадучись приближается ко мне сзади, и, быстро взглянув в зеркало, увидела… мою мать! Ее лицо, такое же отвратительное, каким оно было во время ее последнего приступа, отражалось в стекле, и она заглядывала мне через плечо! Я вскочила и столкнулась с ней лицом к лицу, – она исчезла! И теперь я дрожу от холода и чувствую холодный пот на лбу. Машинально я намочила носовой платок духами из одного из серебряных флакончиков на туалетном столике и провела им по вискам, чтобы помочь себе оправиться от этого болезненного ощущения обморока. Чтобы оправиться! – как глупо с моей стороны, ведь я вот-вот умру. Я не верю в привидения, – и все же я могла бы поклясться, что моя мать только что действительно была здесь, – конечно, это был оптический обман моего собственного воспаленного сознания. Сильный аромат моего носового платка напоминает мне о Париже – я вижу магазин, где купила именно эти духи, и хорошо одетого красавца, что меня обслуживал, с маленькими навощенными усиками и непередаваемой французской манерой без единого слова сделать комплимент при оформлении счета… Смеясь над этим воспоминанием, я вижу, как мое лицо отражается в зеркале, – мои глаза вспыхивают ярким блеском, а ямочки возле губ появляются и исчезают, придавая моему облику чарующую нежность. Но через несколько часов эта красота будет уничтожена, а через несколько дней черви станут извиваться там, где сейчас улыбка!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мне пришла в голову мысль, что, возможно, мне следует помолиться. Это было бы лицемерием, но так принято. Чтобы умереть модно, нужно сказать несколько слов церкви. И все же… встать на колени со сложенными руками и сказать бездеятельному, бесчувственному, эгоистичному, оплачиваемому сообществу, называемому церковью, что я собираюсь покончить с собой ради любви и отчаяния, и что поэтому я смиренно прошу у него прощения за этот поступок, кажется абсурдным, – таким же абсурдным, как сказать то же самое несуществующему божеству. Я полагаю, что ученые не думают о том, в какое странное и затруднительное положение их передовые теории ставят человеческий разум в смертный час. Они забывают, что на краю могилы приходят мысли, которые невозможно опровергнуть и нельзя унять заученным тезисом… Однако я не стану молиться, – мне самой показалось бы трусостью, что я, с детства ни разу не молившаяся, должна сейчас повторять их в глупой попытке угодить незримым силам, – я не могу, просто по ассоциации, обратиться к «распятой падали» мистера Суинберна! Кроме того, я вообще не верю в незримые силы, – я чувствую, что за пределами этой жизни «лишь тишина», как сказал Гамлет.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я мечтательно и в каком-то оцепенении смотрела на маленькую склянку с ядом в своей руке. Сейчас она совсем пуста. Я проглотила все ее содержимое до капли, – я приняла яд быстро и решительно, как принимают лекарство от тошноты, не давая себе ни минуты времени на раздумья или колебания. У меня на языке был едкий и жгучий привкус, но в настоящее время я не ощущаю никакого странного или болезненного результата. Я буду наблюдать за своим лицом в зеркале и следить за приближением смерти, – во всяком случае, это будет новое ощущение, не лишенное интереса.

Моя мать здесь, здесь, со мной, в этой комнате! Она беспокойно движется, делает дикие жесты руками и пытается что-то сказать. Она выглядит так же, как и при смерти, – только более живой, более разумной. Я ходила за ней, но не могла дотронуться до нее, – она ускользала из моих рук. Я звала ее: «Мама! Мама!», но с ее побелевших губ не слетает ни звука. Ее лицо настолько пугающе, что минуту назад меня охватила судорога ужаса, и я упала перед ней на колени, умоляя оставить меня, – и тогда она остановилась и улыбнулась мне! Что это была за отвратительная улыбка? Мне кажется, я потеряла сознание… потому что обнаружила, что лежу на полу. Острая и ужасная боль, пронзившая меня, заставила меня вскочить на ноги… и я до крови прикусила губы, чтобы не закричать вслух от муки и не переполошить весь дом. Когда приступ прошел, я увидела, что моя мать стоит совсем рядом со мной, молча наблюдая за мной со странным выражением удивления и раскаяния. Я, пошатываясь, прошла мимо нее и вернулась к этому креслу, где сейчас сижу… я стала спокойнее, теперь я понимаю, что она всего лишь призрак моего собственного воображения – и мне только кажется, что она здесь, хотя я знаю, что она мертва.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Неописуемая пытка за последние несколько минут превратила меня в корчащееся, стонущее, беспомощное существо. Действительно, этот яд был смертельным, – боль ужасна… ужасна!.. она заставила меня дрожать всем телом и трепетать каждым нервом. Глядя на свое лицо в зеркале, я вижу, что оно уже изменилось. Оно осунулось и посинело, – весь свежий розовый оттенок моих губ исчез, – мои глаза неестественно выкатились из орбит… в уголках рта и впадинах на висках появились тусклые синие пятна, и я наблюдаю странную быструю пульсацию в венах моей шеи. Какими бы ни были мои мучения, теперь лекарства нет, и я полна решимости сидеть здесь и изучать свои собственные черты до конца. «Жнец, имя которому Смерть», несомненно, должен быть рядом, готовый собрать мои длинные волосы в свою костлявую руку, как сноп спелой кукурузы… мои бедные прекрасные волосы! – как я любила их блестящие волны, и расчесывала их, и крутила в пальцах… и как скоро они будет лежать в плесени, словно сырой сорняк!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Всепожирающий огонь горит в моем мозгу и теле, – я сгораю от жара и изнываю от жажды, – я сделала несколько больших глотков холодной воды, но это не принесло мне облегчения. Солнце слепит меня, как раскаленная печь, – я попыталась встать и закрыть шторы, но обнаружила, что у меня нет сил стоять прямо. Сильное сияние ослепляет меня – серебряные коробочки на моем туалетном столике сверкают, словно множество острых мечей. Лишь мощным усилием воли я могу продолжать писать, – у меня кружится голова, а в горле возникает ощущение удушья.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мгновение назад я думала, что умираю. Раздираемая на части самыми мучительными муками, я могла бы позвать на помощь – и сделала бы это, если бы голос не покинул меня. Я могу говорить лишь шепотом – я шепчу про себя свое собственное имя, «Сибил! Сибил!» и почти не слышу этого. Моя мать стоит рядом со мной, очевидно, ожидая меня. Некоторое время назад мне показалось, что я слышала, как она сказала: «Иди сюда, Сибил! Приди к своему избраннику!» Теперь я ощущаю повсюду великую тишину… На меня снизошло оцепенение и восхитительная передышка от боли, – но я вижу свое лицо в зеркале и знаю, что это лицо мертвеца. Скоро все закончится, – еще несколько прерывистых вздохов, – и я обрету покой. Я рада, потому что мы с миром никогда не были хорошими друзьями – я уверена, что, если бы мы могли знать до своего рождения, что такое жизнь на самом деле, мы никогда не стали бы утруждать себя тем, чтобы жить.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ужасный страх внезапно охватил меня. Что, если смерть не такая, какой ее считают ученые, – предположим, есть и иная форма жизни? Может быть, я теряю рассудок и мужество одновременно?.. что за ужасное предчувствие овладевает мной?.. Я начинаю колебаться… Странное чувство гордости овладевает мной… Я больше не чувствую боли, но что-то худшее, чем боль, угнетает меня… чувство, которое я не могу определить. Я умираю… умираю! – Я повторяю это про себя, чтобы успокоиться… через какое-то время оглохну, ослепну и лишусь сознания… почему же тогда в тишине вокруг меня сейчас что-то звучит? Я прислушиваюсь и отчетливо слышу шум диких голосов, смешанный с грозным раскатом, похожим на отдаленный гром!.. Моя мать стоит ближе ко мне… она протягивает свою руку, чтобы коснуться моей!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

О Боже!.. Дай мне писать – писать – пока еще могу! Позволь мне все еще крепко держаться за нить, которая привязывает меня к земле, – дай мне время – время, прежде чем я уплыву, затерявшись в этой тьме и пламени! Позволь мне записать для других ужасную правду, какой я ее вижу, – смерти нет! Нет-нет! – Я не могу умереть! Я покидаю свое тело, – меня вырывают из него дюйм за дюймом в необъяснимой таинственной пытке, – но я не умираю, – меня несут вперед, в новую жизнь, смутную и необъятную… Я вижу новый мир, полный темных форм, наполовину сформированных, но бесформенных, – они плывут навстречу мне, манят меня вперед! Я активно осознаю – я слышу, я думаю, я знаю! Смерть – это всего лишь человеческий сон, утешительная фантазия; у нее нет реального существования, во Вселенной нет ничего, кроме Жизни. О, отвратительное страдание! – Я не могу умереть! Мое бренное тело едва способно дышать, перо, которое я пытаюсь держать, пишет само по себе, а не моей дрожащей рукой, но эти муки – муки рождения, а не смерти!.. Я сдерживаюсь, всеми силами своей души я стараюсь не погрузиться в ту черную бездну, что вижу перед собой, но моя мать тянет меня за собой, я не могу от нее избавиться. Я слышу ее голос; она говорит отчетливо и смеется, как будто сквозь слезы… «Идем, Сибил! Душа ребенка, которого я родила, приди и познакомься со своим возлюбленным! Приди и посмотри, в кого ты уверовала! Душа женщины, которую я взрастила, возвращайся туда, откуда ты пришла!» Я все еще сдерживаюсь, обнаженная и дрожащая, я смотрю в темную пустоту, и теперь вокруг меня крылья, – огненно-алые крылья! Они заполняют пространство, они окутывают меня, они толкают меня, – они проносятся мимо и кружатся вокруг меня, жаля меня, словно градом стрел!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Позволь мне писать дальше, – писать дальше этой мертвой рукой из плоти… еще мгновение, ужасный Бог!.. Всего лишь миг, чтобы записать Истину – ужасную правду о смерти, самая темная тайна которой, Жизнь, неизвестна людям. Я живу! – Новая, сильная, стремительная жизненная сила овладевает мной, несмотря на то, что мое бренное тело почти мертво. Слабые вздохи и конвульсии все еще чувствуются в нем, и я, вне его и больше не принадлежа ему, толкаю его гибнущую руку, чтобы записать эти последние слова – я живу! В отчаянии и ужасе, в раскаянии и муке, я живу! О, невыразимое страдание этой новой жизни! И хуже всего то, что Бог, в ком я сомневалась, Бог, которого меня учили отрицать, этот оскорбленный, поруганный и оклеветанный Бог СУЩЕСТВУЕТ! И я могла бы найти Его, выбрать Его – это знание навязано мне, когда я вырвана отсюда, это кричат мне тысячи вопящих голосов!.. Слишком поздно! Слишком поздно! Алые крылья низвергли меня вниз. Эти странные бесформенные создания смыкаются вокруг и гонят меня в темную бездну… средь бурь и огня!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Послужи мне еще лишь раз, о мертвая рука, прежде чем я уйду… мой измученный дух должен схватить тебя и заставить написать о том, чему нет имени, чтобы земные глаза могли прочесть об этом, а земные души вовремя получили предупреждение!.. Наконец-то я знаю, КОГО я любила! Кого я избрала, кому я поклонялась!.. О Боже, помилуй меня!.. Я знаю, КТО теперь требует моего поклонения и тянет меня в тот кружащийся мир, что объят огнем!.. Его зовут…»

На этом рукопись заканчивалась – незаконченная и резко оборванная, и на последнем предложении была клякса, как будто перо с силой вырвали из руки умирающей и поспешно бросили вниз.

Часы в западной комнате снова пробили час. Я неловко поднялся со стула, дрожа, самообладание покидало меня, и я наконец начал нервничать. Я искоса взглянул на свою покойную жену – ту, что сверхчеловеческим предсмертным усилием объявила, что все еще жива, которая каким-то невообразимым образом, казалось, написала это после смерти, в неистовом желании рассказать о чем-то кошмарном, чему, тем не менее, не суждено было сбыться. Неподвижное мертвое тело теперь внушало мне настоящий ужас, я не осмеливался прикоснуться к ней, я едва осмеливался взглянуть на нее… каким-то смутным, непостижимым образом я чувствовал, как будто «алые крылья» окружили ее, сбивая меня с ног, но в то же время толкают меня, и что настанет и моя очередь. Крепко сжимая рукопись в руке, я нервно наклонился вперед, чтобы задуть свечи на туалетном столике… и увидел на полу носовой платок, пахнущий французскими духами, о которых писала покойница, я взял его и положил рядом с ней, отвратительно ухмылявшейся собственному отражению в зеркале. Блистающая драгоценная змея, обвившаяся вокруг ее талии, снова привлекла мое внимание, когда я делал это, и я на мгновение уставился на ее изумрудный блеск в безмолвном очаровании, затем, крадучись, чувствуя, как холодный пот струится по моей спине, а пульс во мне слабеет от ужаса, я повернулся, чтобы уйти. Когда я подошел к портьере и приподнял ее, какой-то инстинкт заставил меня оглянуться на ужасное зрелище: первая из светских красавиц, мертвенно-бледная, застыла перед своим неподвижным и мертвенно-бледным отражением в зеркале…

«Какая бы получилась обложка для модного дамского журнала, легкомысленного и лицемерного!» – подумал я.

– Ты говоришь, что не умерла, Сибил! – пробормотал я вслух. – Что ты не мертвая, а живая. Но если ты жива, то где же ты, Сибил? Где ты?

Тяжелая тишина казалась исполненной страшного смысла, свет электрических ламп на трупе и на обернутом вокруг него мерцающем шелковом одеянии казался неземным, а в комнате стоял могильный землистый запах. Паника охватила меня, и, отчаянно задернув портьеру, пока все ее бархатные складки не сомкнулись, я поспешил скрыть от своего взора чудовищный труп женщины, прекрасное тело которой я похотливо вожделел, и покинул ее, даже не попрощавшись, не запечатлев из жалости прощальный поцелуй на холодном челе. Ибо… в конце концов, мне нужно было думать о себе… а она была мертва!

XXXVII

Я опускаю все подробности вежливого «шока», притворной скорби и мнимого сочувствия общества внезапной кончине моей жены. Никто не горевал по-настоящему – мужчины подняли брови, пожали плечами, закурили по второй сигарете и оставили тему как слишком неприятную и удручающую, чтобы на ней зацикливаться, – женщины были рады устранению слишком красивой и вызывающей слишком большое восхищение соперницы, а большинство модниц были в восторге от того, что у них появилась хоть какая-то волнующая тема для сплетен в виде трагических обстоятельств ее смерти. Как правило, люди редко или никогда не бывают настолько бескорыстны, чтобы искренне сожалеть об уходе какой-нибудь ведущей или блистательной фигуры из их среды – остается вакантное место для сошки помельче. Будьте уверены, что если вас, к несчастью, прославляют либо за красоту, остроумие, интеллект, либо за все вместе взятое, половина общества уже желает вам смерти, а другая половина пытается сделать вас как можно более несчастным, пока вы еще живы. Чтобы вас кому-то не хватало, когда вы умрете, кто-то должен любить вас очень глубоко и бескорыстно, а глубокая бескорыстная любовь среди смертных встречается реже, чем жемчужина в корзине для мусора.

Благодаря моему изобилию наличных, все, что касалось самоубийства Сибил, было организовано превосходно. Принимая во внимание ее социальное положение как дочери графа, два врача подтвердили (за это я заплатил им очень солидные гонорары), что ее смерть наступила «в результате несчастного случая», а именно в результате случайной передозировки сильнодействующего снотворного. Это был лучший ответ, который можно было дать, и самый уважительный. Это дало газете «Пенни пресс» возможность порезонерствовать об опасностях, таящихся в снотворных средствах вообще; все, кому не лень, написали письма в свои любимые периодические издания (подписавшись полностью), в которых изложили свое мнение о природе снотворного, так что по крайней мере с неделю обычная серость газет была несколько разбавлена прилагающимся полуграмотным бесплатным экземпляром.

Везде скрупулезно соблюдались нормы закона, приличия и порядка – всем платили (что было главным), и все, я полагаю, были довольны тем, что им удалось поиметь на этой смерти. Похороны подарили радость душам всех могильщиков – настолько дорогими и впечатляющими они были. Торговля флористок получила определенный импульс благодаря бесчисленным заказам на венки и кресты, сделанные из самых дорогих цветов. Когда гроб несли к могиле, его не было видно из-за множества цветов, которые покрывали его. И среди всех этих открыток, знаков любви, прощальных подарков и «не-потерянных-но-ушедших-так-рано», что украшали белые букеты из лилий, гардений и роз, символизирующих невинность и сладость отравленного трупа, украшению которого они служили, не было ни одного искреннего сожаления, ни одного непритворного выражения истинной скорби. Лорд Элтон представлял собой достаточно яркий образец родительской скорби, но в целом, я думаю, он не сожалел о смерти своей дочери, поскольку единственная помеха на пути его брака с Дианой Чесни теперь была устранена. Мне кажется, сама Диана сожалела об этом, насколько такая легкомысленная маленькая американка вообще способна о чем-то сожалеть, возможно, однако, было бы правильнее сказать, что она была напугана. Внезапный конец Сибил потряс и встревожил ее, но я не уверен, что это ее огорчило. Сколь велика разница между бескорыстным горем и простым нервным потрясением! Мисс Шарлотта Фицрой восприняла известие о смерти своей племянницы с той замечательной стойкостью, что часто свойственна религиозным старым девам определенного возраста. Она отложила вязание, сказав: «На все воля Божья!» – и послала за своим любимым священником. Он пришел, пробыл с ней несколько часов, попивая крепкий чай, – и на следующее утро в церкви причастил ее. Покончив с этим, мисс Фицрой продолжила свое безупречное и ровное существование, сохраняя то же добродетельно-огорченное выражение лица, что и обычно, и больше не проявляя никаких признаков чувств. Я, как убитый горем муж-миллионер, был, без сомнения, самой интересной фигурой на сцене; я знаю, что был очень хорошо одет благодаря моему портному и нежной заботе главного гробовщика, который с подобострастной заботливостью вручил мне мои черные перчатки в день похорон, но в глубине души я чувствовал себя гораздо лучшим актером, чем Генри Ирвинг, и, хотя бы из-за моей восхитительной имитации разбитого сердца, более достойным звания рыцаря. Лучо не присутствовал на похоронах – он прислал из города короткую записку с выражением сочувствия и намекнул, что уверен, что я могу понять причины его отсутствия. Я, конечно, понимал и ценил его уважение, как мне казалось, ко мне и моим чувствам, но, как это ни странно и неуместно, я никогда так сильно не жаждал его общества! Однако то были славные похороны моей прекрасной и лживой супруги: гарцующие лошади влекли увенчанные коронами экипажи по длинным улочкам Уорвикшира к серой старой церкви, живописной и мирной, где священник и его помощники в свежевыстиранных стихарях встретили усыпанный цветами гроб и, по обыкновению что-то пробубнив, предали его земле. Присутствовали даже репортеры, которые не только описали сцену такой, какой она не была, но и прислали в свои соответствующие журналы причудливые наброски церкви, не соответствующие действительности. Я упоминаю об этом просто для того, чтобы показать, насколько тщательно были соблюдены все надлежащие формальности. После церемонии все мы, скорбящие, вернулись в Уиллоусмир на обед, и я хорошо помню, что лорд Элтон рассказал мне новый сальный анекдот за бокалом портвейна перед окончанием трапезы. Похоронщики устроили нечто вроде праздничного банкета в зале для прислуги, и, принимая все во внимание, смерть моей жены доставила огромное удовольствие многим людям и набила деньгами множество открытых карманов. Она не оставила в обществе невосполнимой утраты – она была всего лишь одной бабочкой из тысяч, возможно, более изысканно окрашенной и более трепетной в полете, но никогда не ценилась выше бабочки. Я упоминал, что никто не выразил ей искреннего сожаления, но я был неправ. Мэйвис Клэр была искренне, почти страстно опечалена. Она не прислала цветов к гробу, но пришла на похороны одна и стояла немного в стороне, молча ожидая, пока могилу засыплют, а затем, как раз в тот момент, когда вереница скорбящих модников покидала церковный двор, она подошла и поставила белый крест из собственных садовых лилий поверх свежей земли. Я заметил это и решил, что перед тем, как покинуть Уиллоусмир, отправляясь на Восток с Лучо (поскольку моя поездка была отложена всего на неделю или две из-за смерти Сибил), она должна все узнать.

Настал день, когда я осуществил это намерение. День был дождливый и холодный, и я обнаружил Мэйвис в ее кабинете, у пылающего камина со своим маленьким терьером на коленях и своим верным сенбернаром, растянувшимся у ее ног. Она была поглощена книгой, – а за ней наблюдала мраморная Паллада, непреклонная и суровая. Когда я вошел, она встала и, отложив книгу и свою любимую собачку, пошла мне навстречу с выражением глубокого сочувствия в ясных глазах и безмолвной жалостью в трепетных уголках милого рта. Это было очаровательно – видеть, как ей жаль меня, – и было странно, что сам я не испытывал к себе жалости. После нескольких смущенных приветственных слов я сел и молча наблюдал за ней, пока она подбрасывала поленья в огонь, чтобы тот горел ярче, и избегала смотреть мне в глаза.

– Полагаю, вы знаете, – начал я резко и отрывисто, – что история о снотворном – всего лишь удобный вымысел? Известно ли вам, что моя жена отравилась намеренно?

Мэйвис посмотрела на меня с беспокойством и состраданием на лице.

– Я боялась, что это так… – нервно начала она.

– О, здесь нечего бояться и не на что надеяться, – сказал я с нажимом. – Она сделала это. И можете ли вы догадаться, почему она это сделала? Потому что она сошла с ума от собственной порочности и похоти, потому что она любила преступной любовью моего друга Лучо Риманеза.

Мэйвис негромко вскрикнула, как от боли, и села, бледная и дрожащая.

– Я уверен, вы умеете быстро читать, – продолжал я. – Частью профессии литератора является способность быстро просматривать книги и рукописи и схватывать их суть за несколько минут – прочтите это, – и я протянул ей свернутые страницы предсмертного письма Сибил. – Позвольте мне остаться здесь, пока вы не узнаете, какой она была женщиной, и рассудите, стоит ли, несмотря на ее красоту, сожалеть о ней.

– Простите меня, – мягко сказала Мэйвис, – я бы предпочла не читать то, что не предназначено для моих глаз.

– Но это предназначено для ваших глаз, – нетерпеливо возразил я. – По-видимому, это предназначено для всеобщего ознакомления – оно не адресовано никому в частности. Здесь есть упоминание о вас. Я прошу – нет, я приказываю вам прочитать это! Мне нужно знать, что вы об этом думаете, ваш совет; возможно, после прочтения вы скажете, какую эпитафию мне следует поместить на надгробии в честь священной и дорогой памяти о ней.

Я прикрыл лицо рукой, чтобы скрыть горькую улыбку, которая, как я знал, выдала бы мои мысли, и подтолкнул рукопись к ней. Очень неохотно она взяла ее и, медленно развернув, начала читать. На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине и ровным дыханием собак, что удобно растянулись у огня. Я украдкой взглянул на женщину, чьей славе я завидовал, – на девичью фигуру, венец мягких волос, – изящное, склоненное чувственное лицо, – маленькую белую классическую ручку, которая так твердо и в то же время так нежно держала исписанные листы бумаги, – руку самой Психеи из греческого мрамора – и я подумал, насколько недальновидны некоторые ослы-литераторы, полагающие, что им удастся помешать таким женщинам, как Мэйвис Клэр, завоевать все, что могут предложить слава или состояние. Подобная головка, хоть и светлокудрая, словно ждущая ласки, маленькая, с идеальными чертами, не предназначалась для того, чтобы склоняться перед низшими существами, будь то мужчины или женщины, этот решительный маленький подбородок, изящно подчеркнутый светом камина, был наглядным свидетельством силы воли и неукротимо высоких амбиций его обладательницы, – и все же… нежные глаза, нежный рот – разве это не свидетельствовало о самой сладкой любви, самой чистой страсти, которая когда-либо находила место в женском сердце? Я погрузился в мечтательные размышления, я думал о многих вещах, которые не имели отношения ни к моему собственному прошлому, ни к настоящему. Я понял, что иногда Бог создает гениальную женщину с разумом мыслителя и душой ангела и что такая женщина обязательно станет судьбоносной для всех смертных, менее одаренных Богом, и прославит мир, в котором обитает. Размышляя таким образом, я изучал лицо и фигуру Мэйвис Клэр, я видел, как ее глаза наполнялись слезами, когда она читала дальше – интересно, почему она должна плакать над этим «прощальным письмом», оставившим меня равнодушным и черствым? Я вздрогнул, словно очнувшись ото сна, когда ее дрожащий от боли голос нарушил тишину, она вскочила, уставившись на меня так, словно увидела нечто ужасное.

– О, неужели вы настолько слепы, – воскликнула она, – что не видите, что это значит? Неужели вы не понимаете? Разве вы не знаете, кто ваш злейший враг?

– Мой злейший враг? – изумленно повторил я. – Вы удивляете меня, Мэйвис, – какое отношение я, мои враги или друзья имеем к последнему признанию моей жены? Она бредила – от яда и страсти, она не могла сказать, как вы видите по ее последним словам, мертва она или жива, – то, что она вообще могла это написать при таких обстоятельствах, само по себе явилось феноменальным усилием, но лично ко мне это не имеет никакого отношения.

– Ради бога, не будьте таким жестокосердным, – страстно сказала Мэйвис. – Для меня последние слова Сибил, бедной, измученной, несчастной девушки, являются невыразимо ужасными и омерзительными. Вы хотите сказать, что не верите в загробную жизнь?

– Ничуть, – уверенно ответил я.

– Значит, для вас это ничего не значит? Ее торжественное заверение в том, что она не умерла, а снова живет, – и живет в неописуемых страданиях! – вы в него не верите?

– Неужели кто-нибудь поверит бреду умирающего? – ответил я ей. – Она, как я уже сказал, испытывала муки от яда и страсти, – и в этих муках писала, как под пыткой…

– Неужели вас невозможно убедить в правде? – торжественно спросила Мэйвис. – Неужели вы настолько больны и не можете без сомнений принять душой, что этот мир всего лишь тень иных миров, ожидающих нас? Уверяю вас, пока я жива, когда-нибудь вам откроется это ужасное знание! Я в курсе ваших теорий, у вашей жены были те же убеждения или, скорее, то же неверие, что и у вас, и все же она наконец убедилась в обратном. Я не буду пытаться спорить с вами. Если это последнее письмо несчастной девушки, на которой вы женились, не может открыть вам глаза на вечные факты, которые вы предпочитаете игнорировать, вам ничто и никогда не поможет. Вы во власти своего врага!

– О ком вы говорите, Мэйвис? – удивленно спросил я, заметив, что она стоит, как человек, внезапно очнувшийся от кошмара, глаза ее задумчиво устремлены в пустоту, а губы дрожат.

– Ваш враг… ваш враг! – с жаром повторила она. – Мне кажется, что его тень сейчас стоит рядом с вами! Услышьте голос мертвой Сибил! Что она говорит? – «О Боже, помилуй меня!.. Я знаю, КТО теперь требует моего поклонения и тянет меня в тот кружащийся мир, что объят огнем!.. его зовут…»

– Что же! – нетерпеливо перебил я ее. – На этом все обрывается; его зовут…

– Лучо Риманез! – взволнованно воскликнула Мэйвис. – Я не знаю, откуда он явился, но я беру Бога в свидетели своей веры в то, что он – творец зла, дьявол в прекрасном человеческом обличье, разрушитель и растлитель! Его проклятие пало на Сибил в тот миг, когда она встретила его, – то же проклятие лежит и на вас! Оставьте его, если вы мудры, – воспользуйтесь шансом спастись, пока он у вас есть, и никогда больше не позволяйте ему видеть ваше лицо!

Она говорила задыхаясь, с какой-то поспешностью, словно не по своей воле. Я уставился на нее с изумлением и некоторым раздражением.

– Подобное для меня невозможно, Мэйвис, – сказал я несколько холодно. – Князь Риманез – мой лучший друг, лучшего ни у кого никогда не было, и его верность мне подверглась суровому испытанию, где большинство мужчин потерпели бы неудачу. Я еще не обо всем вам рассказал.

И я вкратце рассказал о сцене между моей женой и Лучо в галерее Уиллоусмира, свидетелем которой я стал. Она выслушала, но с явным усилием, и, откинув со лба спутавшиеся волосы, тяжело вздохнула.

– Мне жаль, но это не меняет моих убеждений, – сказала она. – Я смотрю на вашего лучшего друга как на вашего злейшего врага. И я чувствую, что вы не осознаете ужасного бедствия, вызванного смертью вашей жены, в его истинном аспекте. Вы простите меня, если я попрошу вас оставить меня? –  Письмо леди Сибил ужасно повлияло на меня – я чувствую, что больше не могу говорить об этом… Если бы только я не читала его…

Она замолчала, едва сдерживая слезы, – я видел, что она нервничает, и, взяв рукопись у нее из рук, сказал полушутя:

– Значит, вы не можете предложить эпитафию для памятника моей жене?

Она повернулась ко мне с широким жестом упрека.

– Да, могу! – ответила она с тихим возмущением. – Напишите следующее: «От безжалостной руки разбитому сердцу!» Это подойдет мертвой девушке и вам – живущему мужчине!

Ее шуршащее платье коснулось моих ног, – она прошла мимо меня и исчезла. Ошеломленный ее внезапным гневом и столь же внезапным уходом, я стоял неподвижно – сенбернар поднялся с коврика у камина и подозрительно уставился на меня, очевидно желая, чтобы я откланялся. Афина Паллада, как обычно, смотрела сквозь меня с безграничным презрением – все разнообразные предметы в этом тихом кабинете, казалось, молча желали изгнать меня как незваного гостя. Еще один раз я с тоской оглядел все вокруг, словно усталый изгнанник, что смотрит на мирный сад и тщетно желает войти.

– Как, в конце концов, она похожа на представительниц своего пола! – сказал я вполголоса. – Она обвиняет меня в безжалостности и забывает, что грешницей была Сибил, а не я! Нет, какой бы виноватой ни была женщина, ей обычно удается вызвать определенное сочувствие – мужчина всегда остается в стороне.

Я содрогнулся от охватившего меня одиночества, когда обвел взглядом тихую комнату. В воздухе витал аромат лилий, исходивший, как мне показалось, от нежной и утонченной натуры самой Мэйвис.

– Если бы я только узнал ее раньше и полюбил ее! – пробормотал я, наконец поворачиваясь и выходя из дома.

Но потом я вспомнил, что возненавидел ее еще до того, как встретил, и не только возненавидел, но и оскорбил, и представил в ложном свете в непристойной статье под прикрытием анонимности из чистой злобы, тем самым выставляя на всеобщее обозрение величайшее доказательство гениальности, которое только может снискать одаренная женщина, – мужскую зависть!

XXXVIII

Две недели спустя я стоял на палубе яхты Лучо «Пламя» – судна, великолепие которого наполнило меня, как и всех остальных зрителей, недоумением и восхищением. Она была чудесно быстрой, ее движущей силой было электричество, а электрические двигатели, которыми она была оснащена, были настолько сложными и замечательными, что ставили в тупик всех потенциальных исследователей тайны их устройства и мощи. Большая толпа зрителей собралась, чтобы посмотреть на нее, когда она выходила из Саутгемптона, привлеченная красотой ее очертаний, а некоторые смельчаки даже приплыли на буксирах и гребных лодках, надеясь, что им разрешат совершить инспекционный визит на борт, но матросы, крепко сложенные мужчины чужеземного и несколько неприятного вида, вскоре намекнули, что общество подобных любознательных личностей нежелательно. С распущенными белыми парусами и алым флагом, развевающимся на мачте, она снялась с якоря на закате в тот день, когда мы с ее владельцем ступили на ее борт, и, двигаясь по водам с восхитительной бесшумностью и невероятной быстротой, вскоре оставила далеко позади английский берег, похожий на белую линию в тумане или бледный призрак земли, явившийся из прошлого. Я совершил несколько донкихотских поступков перед отъездом из моей родной страны, – например, я безвозмездно подарил свой дом, Уиллоусмир, его бывшему владельцу лорду Элтону, испытывая своего рода мрачное удовольствие от мысли, что он, расточительный аристократ, обязан мне восстановлением своей собственности – мне, который никогда не был ни успешным портным, ни мебельщиком, а просто был писателем, одним из тех людей, к которым милорд и миледи могли относиться свысока и пренебрегать ими в свое удовольствие без вреда для себя. Самонадеянные глупцы неизменно забывают, какая месть может последовать за незаслуженное пренебрежение обладателем блистательного пера! В каком-то смысле я радовался и мысли о том, что дочь американского железнодорожного магната привезут в величественный старый дом, чтобы она ощутила себя графиней и посмотрела на свое прелестное дерзкое личико в том самом зеркале, в котором Сибил наблюдала за своей смертью. Я не знаю, почему эта мысль понравилась мне, потому что я не таил никаких обид на Диану Чесни – она была вульгарной, но безобидной и, вероятно, стала бы гораздо лучшей хозяйкой Уиллоусмир-Корта, чем моя жена. Помимо всего прочего, я уволил своего слугу Морриса, чем он был необычайно расстроен, но я подарил ему тысячу фунтов, чтобы он женился и открыл свое дело. Он был несчастен, потому что не мог решить, какому делу посвятить себя; его беспокоило то, что он должен был выбрать профессию, которая лучше всего окупалась, – а также то, что, хотя он положил глаз на нескольких молодых женщин, он не мог сказать, которая из них скорее всего окажется наименее экстравагантной и наиболее пригодной в качестве кухарки и экономки. Любовь к деньгам и заботы о них омрачали его дни, как это омрачает дни большинства людей, а моя неожиданная щедрость по отношению к нему взвалила на него такой груз забот, что лишила его естественного сна и аппетита. Однако мне было плевать на его трудности, и я не давал ему никаких советов, ни хороших, ни плохих. Остальных моих слуг я отпустил, каждого одарив значительной суммой денег, не для их пользы, а просто потому, что я хотел, чтобы они хорошо отзывались обо мне. И в этом мире совершенно очевидно, что единственный способ получить хорошее мнение – это заплатить за него! Я заказал известному итальянскому скульптору памятник для Сибил, поскольку английские скульпторы понятия не имели о скульптуре, – она должна была быть изысканной, выполненной из чистейшего белого мрамора, главным украшением должна была стать центральная фигура ангела, готового к полету, с лицом Сибил, точно скопированным с ее портрета. Потому что, каким бы демоном ни была женщина при жизни, по всем канонам социального лицемерия, следовало сделать из нее ангела, как только она умрет! Незадолго до моего отъезда из Лондона я услышал, что мой старый друг по колледжу «Боффлз» Джон Кэррингтон внезапно скончался. Занятый перегонкой своего золота, он задохнулся ртутными парами и умер в ужасных мучениях. Когда-то эта новость глубоко потрясла бы меня, но сейчас я почти не испытывал жалости. Я ничего не слышал о нем с тех пор, как получил свое состояние, – он даже не написал, чтобы поздравить меня. Всегда преисполненный сознания собственной важности, я расценил это как знак пренебрежения с его стороны, и теперь, когда он умер, я чувствовал не больше, чем любой из нас сейчас чувствует при потере друзей. А это чувство очень мало – у нас действительно нет времени сожалеть – так много людей умирает! – и мы сами так отчаянно спешим броситься навстречу смерти! Казалось, меня не касалось ничего, что не касалось бы непосредственно моих личных интересов, – и у меня не осталось никаких привязанностей, если только я не могу назвать смутной нежностью то, что я испытывал к Мэйвис Клэр. Но, честно говоря, само это чувство в конце концов было не чем иным, как желанием, чтобы она утешила, пожалела и полюбила меня, – иметь возможность повернуться к миру и сказать: «Вот женщина, которую вы подняли на свой щит чести и увенчали лаврами, – она любит меня – она не ваша, а моя!» Это страстное желание было чистым проявлением себялюбия, и оно не заслуживало иного названия, кроме эгоизма.

В это время мои чувства к Риманезу также начали претерпевать любопытные изменения. Очарование, которое я испытывал к нему, власть, которую он оказывал надо мной, оставались такими же великими, как и прежде, но я часто ловил себя на том, что внимательно изучаю его, как ни странно, против собственной воли. Иногда каждый его взгляд казался исполненным смысла, каждый жест свидетельствовал о почти потрясающей власти. Он всегда был для меня самым привлекательным из существ, – тем не менее в моем сознании росло неприятное ощущение сомнения и страха относительно него, мучительное желание узнать о нем больше, чем он когда-либо рассказывал мне, – и в редких случаях я испытывал внезапное потрясение от необъяснимого отвращения к нему, которое, подобно огромной волне, с силой отбросило меня назад и оставило наполовину ошеломленным страхом перед неизвестным. Наедине с ним, в бескрайнем море, я был отрезан на время от всякого общения, кроме нашего, и эти чувства во мне были очень сильны. Я начал замечать многие вещи, заметить которые раньше не мог в силу собственной слепоты или поглощенности своими собственными делами; оскорбительное присутствие Амиэля, исполнявшего обязанности главного стюарда на борту яхты, наполняло меня теперь не только неприязнью, но и нервным предчувствием – мрачные и более или менее отталкивающие лица экипажа преследовали меня в моих снах, и однажды, перегнувшись через борт судна и тупо глядя вниз, в бездонную воду внизу, я задумался о странных чарах Востока, преданиях о магах, что, применяя запретные знания, делали людей своими жертвами и вводили их в заблуждение, что их воля была полностью извращена и больше им не принадлежала. Я не знаю, почему эта мимолетная мысль внезапно пришла мне в голову и меня охватила глубокая подавленность, но когда я поднял глаза, мне показалось, что небо потемнело, а лицо одного из матросов, который рядом со мной полировал медные поручни, показалось мне необычайно угрожающим и зловещим. Я двинулся, чтобы перейти на другую сторону палубы, когда сзади мне на плечо мягко легла рука, и, обернувшись, я встретился взглядом с печальными и прекрасными глазами Лучо.

– Вы начинаете уставать от путешествия, Джеффри? – спросил он. – Устали от этих двух представлений о вечности – бесконечного неба, бесконечного моря? Я боюсь, что это так! Мужчина легко устает от собственной ничтожности и бессилия, когда он находится на плаву на доске между воздухом и океаном. И все же мы путешествуем так быстро, как только позволяет нам электричество, и это судно несет нас с гораздо большей скоростью, чем вы, возможно, осознаете или воображаете.

Я не сразу ответил, но, взяв его под руку, медленно прошелся взад-вперед. Я чувствовал, что он смотрит на меня, но избегал встречаться с ним взглядом.

– Вы думали о своей жене? – спросил он тихо и, как мне показалось, сочувственно. – Я избегал говорить о ней по причинам, которые вам известны, – я намекаю на трагический конец столь прелестного создания. Красавицы, увы, так часто подвержены истерии! И все же… если бы в вас была хоть капля веры, вы бы поверили в то, что сейчас она стала ангелом.

Услышав это, я резко остановился и посмотрел прямо на него. На его тонких губах играла прекрасная улыбка.

– Ангел! – медленно повторил я. – Или демон? Кто она, по-вашему? Вы иногда заявляли, что верите в рай и ад.

Он молчал, но мечтательная улыбка все еще играла на его губах.

– Ну же, говорите! – грубо сказал я. – Вы можете быть откровенны со мной, знаете ли, так кто же она, ангел или демон?

– Мой дорогой Джеффри! – мягко и серьезно возразил он. – Женщина всегда ангел, как в этой, так и в другой жизни!

Я горько усмехнулся.

– Если это часть вашей веры, то мне вас жаль!

– Я не говорил о своей вере, – возразил он более холодным тоном, поднимая свои сверкающие глаза к темнеющему небу. – Я не проповедник, чтобы выкрикивать догматы веры под звуки труб и барабанов.

– Тем не менее вы во что-то верите, – настаивал я, – и я полагаю, верите в нечто странное! Если вы помните, вы обещали объясниться…

– А вы готовы услышать такое объяснение? – спросил он несколько иронично. – Нет, мой дорогой друг! Позвольте мне сказать, что вы не готовы – не сейчас! Мои убеждения слишком верны, чтобы им можно было позволить соприкоснуться с вашими противоречиями, – слишком пугающе реальны, чтобы хоть на мгновение уступить вашим сомнениям. Вы сразу же начали бы возвращаться к жалким, изношенным старым аргументам Вольтера, Шопенгауэра и Хаксли, – ничтожные теории атома подобны пылинкам в вихре моего знания! Я могу сказать вам, что я верю в Бога как в подлинное, вполне определенное создание – и это, по-видимому, первый из церковных догматов.

– Вы верите в Бога! – Я повторил его слова, тупо уставившись на него.

Казалось, он говорил серьезно. На самом деле мне казалось, что он всегда серьезно относился к вопросу о Божестве. Я смутно подумал об одной светской даме, с кем был немного знаком, – особе некрасивой, непривлекательной и подлой, что проводила свое время, развлекаясь с вельможными полукровками и пытаясь пробиться в их ряды. Однажды она сказала мне: «Я ненавижу людей, которые верят в Бога, а вы? Меня тошнит от одной мысли о Боге!»

– Вы верите в Бога! – с сомнением повторил я еще раз.

– Смотрите! – сказал он, поднимая руку к небу. – Там несколько плывущих облаков скрывают миллионы миров, непроницаемых, таинственных, но в то же время реальных; там, внизу, – и он указал на море, – скрываются тысячи вещей, природу которых, хотя океан и является частью земли, люди еще не познали. Между этими верхним и нижним пространствами Непостижимого, но Абсолютного стоите вы, конечный атом с ограниченными возможностями, неуверенный в том, как долго протянется хрупкая нить вашей жизни, но высокомерно взвешивающий своими собственными бедными мозгами вопрос о том, снизойдете ли вы в своей крайней ничтожности и некомпетентности до принятия Бога или нет! Признаюсь, что из всех удивительных вещей во Вселенной именно такое отношение современного человечества поражает меня больше всего!

– А как к этому относитесь вы?

– Я с неохотой принял навязанное мне ужасающее знание, – ответил он с мрачной улыбкой. – Не скажу, что я был способным или прилежным учеником, – мне пришлось страдать, чтобы познать то, что я знаю!

– Вы верите в ад? – внезапно спросил я его – В Сатану, в заклятого врага человечества?

Он молчал так долго, что я удивился; более того, он побледнел до самых губ, а странная, почти мертвенная жесткость черт придавала его облику что-то призрачное и ужасное.

Помолчав, он перевел на меня взгляд – в них отражалось сильное, жгучее страдание, хотя он и улыбался.

– Совершенно верно, я верю в ад! Как я могу поступить иначе, если я верю в небеса? Если есть Верх, то должен быть и Низ; если есть Свет, то должна быть Тьма. И… что касается заклятого врага человечества, – если хотя бы половина рассказанных о нем историй правдива, он, должно быть, самое жалкое и достойное жалости создание во Вселенной! Что значили бы скорби тысячи миллионов миров по сравнению со скорбью Сатаны!

– Скорбью! – эхом отозвался я. – Предполагается, что он должен радоваться, творя зло!

– Ни ангел, ни дьявол не способны на это, – медленно произнес он. – Радоваться злу – это временная мания, которая поражает только человека. Чтобы зло приносило настоящую радость, хаос должен наступить снова, и Бог должен погасить свой собственный свет. – Он уставился на темное море – солнце зашло, и лишь одна звезда слабо мерцала сквозь облака. – И поэтому я снова говорю о том, как скорбит Сатана! Скорби, неизмеримые, как сама вечность, – только представьте! Быть изгнанным с Небес! Слышать на протяжении бесконечных миллиардов лет далекие голоса ангелов, которых он когда-то знал и любил! Быть странником среди пустынь тьмы и тосковать по небесному свету, который раньше был воздухом и пищей для его существа, – и знать, что это человеческая глупость, абсолютный эгоизм человека, жестокость человека, держит его в изгнании, лишенным прощения и покоя! Человеческое благородство может поднять Заблудший Дух почти вплотную к его утраченным радостям, – но человеческая низость снова тянет его вниз, – легкой была пытка Сизифа в сравнении с пыткой Сатаны! Неудивительно, что он ненавидит человечество! Невелика его вина, если он стремится навеки уничтожить ничтожное племя, – неудивительно, что он неохотно отдает им их долю бессмертия! Думайте об этом просто как о легенде, – и он повернулся ко мне почти свирепо. Христос искупил человека и своим учением показал, как человек может искупить дьявола!

– Я вас не понимаю, – слабо произнес я, пораженный странной болью и страстью в его словах.

– Не понимаете? И все же смысл моих слов едва ли неясен! Если бы мужчины были верны своим бессмертным инстинктам и создавшему их Богу, если бы они были щедрыми, честными, бесстрашными, верными, благоговейными, бескорыстными… если бы женщины были чистыми, храбрыми, нежными и любящими, – разве вы не можете себе представить, что при такой силе и справедливости в мире Люцифер, сын зари, был бы движим любовью вместо ненависти? что закрытые двери Рая были бы не заперты и что он, вознесенный к своему Создателю молитвами чистых жизней, снова надел бы свой ангельский венец? Неужели вы не способны это понять, даже с помощью легенды?

– Почему бы и нет, эта легенда прекрасна, – признал я, – и для меня, как я уже говорил вам однажды, совершенно нова. И все же, поскольку мужчины вряд ли будут честными, а женщины непорочными, я боюсь, что у бедняги мало шансов когда-либо заслужить прощение!

– Я тоже этого боюсь! – и он посмотрел на меня со странной насмешкой. – Я очень этого боюсь! И поскольку его шансы так малы, я скорее уважаю его за то, что он заклятый враг столь никчемного племени! – Он помолчал немного, затем добавил: – Интересно, как нам удалось перейти к такой абсурдной теме разговора? Это скучно и неинтересно, как и все духовные темы. Моя цель, отправив вас в это путешествие, состоит не в том, чтобы предаваться субъективным спорам, а в том, чтобы заставить вас забыть о своих проблемах настолько, насколько это возможно, и наслаждаться настоящим, пока оно длится.

В его голосе звучали ноты сострадательной доброты, которая сразу же пробудила во мне острое чувство жалости к себе, что сильнее всего ослабляет силу воли. Я тяжко вздохнул. – Воистину, я страдал, – сказал я, – больше, чем большинство людей!

– Даже больше, чем большинство миллионеров, что заслуживают страданий! – заявил Лучо с тем неизбежным оттенком сарказма, каким отличались некоторые из его самых дружелюбных замечаний. – Предполагается, что деньги компенсируют мужчине все, и даже богатая жена одного ирландского «патриота» нашла неприемлемым цепляться за свои денежные мешки, когда ее мужа объявили банкротом. Пусть люди говорят, как она его боготворила! Теперь, учитывая ваше изобилие наличности, следует признать, что судьба обошлась с вами несколько недоброжелательно!

Улыбка, которая была наполовину жестокой, наполовину сладкой, сияла в его глазах, когда он говорил, – и снова странное отвращение к нему заставило меня испытывать неприязнь и страх. И все же, какой очаровательной была его компания! Я не мог не признать, что путешествие с ним в Александрию на борту «Пламени» было полно очарования и роскоши на всем пути. В материальном смысле желать было нечего – все, что могло поразить разум или воображение, было продумано на борту этой замечательной яхты, летевшей по волнам, как сказочный корабль. Некоторые из матросов были искусными музыкантами, и тихими ночами или на закате они приносили струнные инструменты, и до наших ушей доносились самые нежные и восхитительные мелодии. Сам Лучо тоже часто пел – его звучный голос, казалось, разносился над всем обозримым морем и небом, с такой страстью, что могла бы привлечь и слух ангела. Постепенно мой разум пропитался этими обрывками скорбных, яростных или странных печальных мелодий, и я начал молча страдать от необъяснимой подавленности и предчувствия несчастья, а также от другого ужасного чувства, которому я едва мог дать название, – ужасной неуверенности в себе, как бывает с человеком, заблудившимся в дикой местности и близким к смерти. Я терпел эти приступы душевных мук в одиночестве, и в такие тоскливые, жгучие моменты мне казалось, что я схожу с ума. Я становился все более и более угрюмым и неразговорчивым, и когда мы наконец прибыли в Александрию, это не доставило мне никакого удовольствия. Место было для меня новым, но я не ощущал новизны – все казалось плоским, скучным и совершенно неинтересным. Тяжелое, почти летаргическое оцепенение сковало мой разум, и когда мы оставили яхту в гавани и отправились в Каир, я не ощущал никакого удовольствия от путешествия или интереса к тому, что видел. Я пришел в себя лишь частично, когда мы вступили во владение роскошной дахабией, со свитой сопровождающих специально зафрахтованной для нас, и подобно лотосу начали путешествие вверх по Нилу. Поросшая тростником, медлительная желтая река завораживала меня, я проводил долгие часы, вытянувшись во весь рост в шезлонге, глядя на плоские берега, песчаные холмы, разрушенные колонны и изуродованные храмы мертвых царств прошлого. Однажды вечером, размышляя таким образом, в то время как огромная золотая луна лениво поднималась в небо, чтобы взглянуть на обломки земных эпох, я сказал:

– Если бы только можно было увидеть эти древние города такими, какими они были когда-то, какие удивительные открытия можно было бы сделать! В конце концов, наши современные чудеса цивилизации и прогресса могут показаться мелкими пустяками, ибо я верю, что в наши дни мы лишь заново открываем то, что знали народы древности.

Лучо вынул сигару изо рта и задумчиво посмотрел на нее. Затем он взглянул на меня с полуулыбкой:

– Хотели бы вы увидеть возрожденный город? – спросил он. – Здесь, на этом самом месте, около шести тысяч лет назад правил царь с женщиной, не королевой, но его фавориткой (вполне в согласии с законами тех времен), которая была так же знаменита своей красотой и добродетелью, как эта река своим плодоносящим приливом. Здесь цивилизация достигла огромного прогресса – с тем единственным исключением, что она не переросла веру.

Современные Франция и Англия превзошли древних в своем презрении к Богу и вероучению, в своем презрении к божественному, в невыразимой похоти и богохульстве. – Этим городом, – и он махнул рукой в сторону безлюдного участка берега, где колыхались заросли высокого тростника над чудовищным фрагментом упавшей колонны – правила сильная чистая вера его народа, и властительницей общественных дум в нем была женщина. Фаворитка короля была чем-то похожа на Мэйвис Клэр в том, что обладала гениальностью, а также такими качествами, как справедливость, ум, любовь, правдивость и самое благородное бескорыстие, – благодаря ей здесь царило счастье. Пока она жила, здесь был рай на земле, но, когда она умерла, его великолепию пришел конец. Женщина, если захочет, может добиться столь многого! И как мало делает она по обыкновению, проживая свою жизнь, как корова!

– Откуда вам известно все то, о чем вы мне рассказываете? – спросил я его.

– Я изучал архивы, – ответил он. – Современные мужчины заявляют, что у них нет времени читать то, что читаю я. Вы правы в том, что все новое – это всего лишь старое, заново изобретенное или заново открытое, – если бы вы пошли на шаг дальше и сказали, что нынешняя жизнь некоторых людей – это всего лишь продолжение их прошлого, вы бы не ошиблись. Теперь, если хотите, я могу, с помощью своей науки, показать вам город, стоявший здесь давным-давно, – «Прекрасный Город», как переводится его название с древнего языка.

Я вскинулся и удивленно посмотрел на него. Он невозмутимо встретил мой взгляд.

– Вы можете показать это мне? – воскликнул я. – Как вы можете сделать невозможное?

– Позвольте мне загипнотизировать вас, – ответил он, улыбаясь. – Моя система гипноза, к счастью, еще не открыта назойливыми исследователями оккультных материй, но она никогда не теряет своего эффекта, и я обещаю вам, что под моим влиянием вы увидите не только само место, но и людей.

Мое любопытство было сильно возбуждено, и мне хотелось попробовать предложенный эксперимент, больше, чем я мог показать.

Однако я рассмеялся с притворным безразличием.

– Я согласен! – ответил я. – Все равно я не думаю, что вы сможете меня загипнотизировать, у меня слишком сильная воля, – при этом замечании я увидел улыбку, темную и мрачную, появившуюся на его губах, – но вы можете попытаться.

Он сразу же встал и сделал знак одному из наших египетских слуг.

– Останови дахабию, Азима, – сказал он. – Мы остановимся здесь на ночь.

Азима, великолепный араб в живописных белых одеждах, приложил руки к голове в знак покорности и удалился, чтобы отдать приказ. Еще через несколько мгновений дахабия остановилась. Вокруг нас царила великая тишина, лунный свет лился на палубу, как желтое вино, вдалеке, за темными песками, одинокая колонна вырисовывалась на фоне неба так четко, что на ней почти можно было различить очертания чудовищного лица. Лучо стоял неподвижно, глядя мне прямо в лицо, ничего не говоря, но пристально разглядывая меня своим удивительно загадочным, меланхоличным взглядом, что, казалось, проникал насквозь и обжигал саму плоть. Словно птицу, очарованную взглядом василиска или змеи, манили меня его глаза – и все же я попытался улыбнуться и сказать что-нибудь безразличное. Мои усилия были бесполезны, – сознание быстро ускользало от меня, – небо, вода и луна кружились вокруг в погоне за первенством – я не мог пошевелиться, потому что мои конечности, казалось, были прикованы к креслу железными гирями, и несколько минут я был неподвижен и абсолютно бессилен. Затем внезапно мое зрение прояснилось (как мне показалось), мои чувства обострились и насторожились… я услышал звук торжественного марша, и там, – там, в свете полной луны, с тысячью огней, мерцающих на башнях и куполах, сиял «Прекрасный Город»!

XXXIX

И мне явилось видение величественных зданий, огромных, роскошных и исполинских, улиц, запруженных мужчинами и женщинами в белых и цветных одеждах, украшенных драгоценными камнями, цветов, которые росли на крышах дворцов и свисали с террасы на террасу лентами и гирляндами фантастического цвета, деревьев, широких, ветвистых и покрытых густой листвой, мраморных набережных, возвышающихся над рекой, лилий и лотосов, густо растущих внизу, у кромки воды, музыки, которая серебряным и медным звоном отдавалась эхом из укрытия тенистых садов и крытых балконов, каждая прекрасная деталь вставала передо мной еще отчетливее, чем резьба по слоновой кости, установленная на щите из черного дерева. Прямо напротив того места, где я стоял (или воображал, что стою), на палубе судна в оживленной гавани, тянулся широкий проспект, переходящий в огромные площади, украшенные странными статуями гранитных богов и животных, – я видел сверкающие в лунном свете брызги множества фонтанов и слышал низкий настойчивый гул беспокойных человеческих толп, которые заполонили это место так же густо, как пчелы, собравшиеся в улье. Слева я мог различить огромные бронзовые ворота, охраняемые сфинксами; за ними был сад, и из глубины тени до меня донесся девичий голос, напевающий неведомую причудливую песнь, принесенную бризом. Тем временем марш, эхо которого я уловил в первую очередь, звучал все ближе и ближе, и вскоре я увидел приближающуюся огромную толпу с зажженными факелами и гирляндами цветов. Затем я увидел группу священников в блестящих одеждах, которые буквально искрились драгоценными камнями, подобными солнцу, – они двигались к реке, а с ними шли дети – маленькие мальчики и девочки; по обе стороны от них девы в белых вуалях и венках из роз скромно расхаживали, качая серебряными кадилами. После процессии жрецов между рядами рабов и слуг шла царственная фигура – я знал, что это царь этого «Прекрасного Города», и был почти тронут, присоединившись к громовым возгласам, приветствовавшим его шествие. А тот белоснежный паланкин, который несли увенчанные лилиями девушки, следовавшие за его кортежем, – кто в нем был?.. Какая жемчужина этой земли была так бережно охраняема? Я был поглощен необычайным желанием узнать это, я наблюдал, как белая ноша приближается к моему наблюдательному пункту, я увидел, как священники выстроились полукругом на набережной реки, царь посреди них, а вокруг бушующая, кричащая толпа, затем раздался медный звон множества колоколов, смешанный с грохотом барабанов и пронзительным звуком тростниковых свирелей, и среди пламени пылающих факелов белый паланкин был опущен на землю. Женщина, одетая в какую-то серебристо поблескивающую ткань, выступила из нее, как сильфида из морской пены, но она была скрыта вуалью, я не мог разглядеть даже очертаний ее лица, и острое разочарование от этого было для меня настоящей пыткой. Если бы я только мог увидеть ее, подумал я, я бы узнал то, о чем до сих пор даже не догадывался! «Подними, о, подними окутывающую тебя завесу, Дух прекрасного города! – мысленно молился я. – Потому что я чувствую, что прочту в твоих глазах секрет счастья!» Но завеса не была снята… музыка варварски гремела в моих ушах… вспышка яркого света и красок ослепила меня… и я почувствовал, что погружаюсь в темный хаос, где, как я себе представлял, я гнался за луной, когда она летела передо мной на серебряных крыльях, – и тогда… звук богатого баритона, исполняющего легкую песенку из знакомой современной оперы-буффа, смутил и испугал меня, а в следующую секунду я поймал себя на том, что диким взглядом смотрю на Лучо, который, откинувшись на спинку шезлонга, радостно пел гимны тихой ночи и бескрайнему песчаному берегу, перед которым неподвижно покоилась наша дахабия. С криком я бросился к нему.

– Где она? – воскликнул я. – Кто она такая?

Он посмотрел на меня, не отвечая, и, насмешливо улыбнувшись, высвободился из моих внезапных объятий. Я отпрянул, дрожащий и сбитый с толку.

– Я все это видел! – пробормотал я. – Город, священников, народ, царя! Все, кроме Ее лица! Почему оно было скрыто от меня?

И у меня на глаза непроизвольно навернулись настоящие слезы, – Лучо разглядывал меня с явным весельем.

– Какой находкой вы стали бы для первоклассного самозванца-спиритуалиста, разыгрывающего свои трюки в культурном и легко поддающемся обману лондонском обществе! – заметил он. – Похоже, это мимолетное видение на вас произвело самое сильное впечатление!

– Вы хотите сказать мне, – сказал я серьезно, – что то, что я только что увидел, было всего лишь образом, что ваше сознание перенесло в мой мозг?

– Вот именно! – ответил он. – Я знаю, каким был «Прекрасный Город», и я смог нарисовать его для вас на холсте своей памяти и представить вашему внутреннему взору как целостную картину. Ибо у вас есть внутренний взор, хотя, как и большинство людей, вы живете, не подозревая об этой забытой способности.

– Но… кем же Она была? – упрямо повторил я.

– Она, я полагаю, была фавориткой царя. Если вы жалеете о том, что она скрыла свое лицо от вас, мне очень жаль! – но уверяю вас, в том не было моей вины! Ложитесь спать, Джеффри, вы выглядите ошеломленным. Видения плохо на вас влияют, но они лучше реальности, поверьте мне!

Почему-то я не мог ему ответить. Я поспешно оставил его и спустился вниз, чтобы попытаться заснуть, но все мои мысли были жестоко спутаны, и меня больше, чем когда-либо, начало охватывать чувство усиливающегося ужаса – ощущение, что мной командует, меня контролирует и, так сказать, ведет за собой сила, что никогда раньше не была столь сильна; в ней было что-то неземное. Это было самое неприятное ощущение, – временами я съеживался от взгляда Лучо, – время от времени я действительно почти съеживался перед ним, настолько сильным становился мой необъяснимый страх перед его присутствием. Не столько странное видение «Прекрасного Города» было причиной этого, – ведь, в конце концов, по его словам, это был всего лишь гипнотический трюк, и поскольку я был сам в этом убежден, но весь его облик внезапно начал меняться, производя на меня такое впечатление, какого никогда раньше не бывало. Если в моих чувствах к нему медленно происходили какие-то перемены, то, несомненно, казалось, что меняется и он сам в равной степени по отношению ко мне. Его властные манеры стали более повелительными, его сарказм – более язвительным, его презрение к человечеству проявлялось более открыто, и он чаще говорил о нем вслух. И все же я восхищался им с прежней силой, – я получал удовольствие от беседы с ним, будь она остроумной, философской или циничной, – я не мог представить себя без его общества. Тем не менее сознание мое все больше омрачалось – наше путешествие по Нилу стало для меня бесконечно утомительным, настолько, что почти до того, как мы прошли половину пути вверх по реке, мне захотелось снова повернуть назад, и я желал, чтобы путешествие поскорее закончилось. Инцидента, произошедшего в Луксоре, было более чем достаточно, чтобы усилить это желание. Мы пробыли там несколько дней, исследуя район и посетив руины Фив и Карнака, где шли раскопки гробниц. В один из дней на свет извлекли нетронутый саркофаг из красного гранита – в нем находился богато расписанный гроб, который был вскрыт в нашем присутствии, и оказалось, что в нем находится искусно украшенная мумия женщины. Лучо проявил свою способность разбираться в иероглифах и вкратце и с поразительной точностью перевел историю трупа в том виде, в каком она был изображена внутри гробницы.

– Танцовщица при дворе королевы Аменартес, – объявил он нескольким заинтересованным зрителям, что вместе со мной стояли вокруг саркофага, – которая из-за своих многочисленных грехов и тайной вины, сделавших ее жизнь невыносимой, а дни полными разврата, умерла от яда, что приняла сама, по приказу царя и в присутствии служителей закона. Такова история этой дамы в сжатом виде. Конечно, есть много других подробностей. На вид ей было всего двадцать лет. Что ж! – и он улыбнулся, оглядывая свою маленькую аудиторию. – Мы можем поздравить себя с тем, что продвинулись вперед со времен этих чрезмерно строгих древних египтян! Грехи танцовщиц у нас не принимают всерьез! Посмотрим, на кого она похожа?

Представители власти, заинтересованные в этих открытиях, не выдвинули никаких возражений, и я, до этого дня никогда не видевший, как распеленывают мумии, наблюдал за процессом с большим интересом и любопытством. Когда одна за другой были сняты душистые бинты, стала видна длинная прядь орехово-каштановых волос, тогда те, кто занимался этим, стали работать осторожнее и со всевозможной деликатностью.

Сам Лучо помогал им раскрыть лицо. Когда это было сделано, меня охватил какой-то болезненный ужас – хотя черты лица были коричневыми и жесткими, как пергамент, их контуры были узнаваемы, и когда все лицо предстало моему взору, я чуть не выкрикнул вслух имя Сибил! Потому что это было похоже на нее! – каким чудовищным было сходство! – и когда в воздухе до меня донесся слабый, наполовину ароматный, наполовину гнилостный запах развернутого савана, я отшатнулся и прикрыл глаза. Мне невольно вспомнился тонкий аромат французских духов, исходивший от одежды Сибил, когда я нашел ее мертвой. Как эти тошнотворные испарения были похожи друг на друга! Мужчина, стоявший рядом со мной, увидел, что я покачнулся, словно собираясь упасть, и подхватил меня под руку.

– Боюсь, вы перегрелись на солнце? – ласково спросил он. – Этот климат не всем подходит.

Я выдавил улыбку и пробормотал что-то о мимолетном приступе головокружения, затем, придя в себя, со страхом посмотрел на Лучо, который внимательно изучал мумию с любопытной улыбкой. Вскоре, склонившись над гробом, он достал из него золотой медальон тонкой работы.

– Я полагаю, это, должно быть, портрет прекрасной танцовщицы, – сказал он, показывая его всем нетерпеливым и восторженно восклицающим зрителям. – Настоящее сокровище! Замечательное изделие мастеров древности, к тому же на нем изображена очень красивая женщина. Вы так не считаете, Джеффри?

Он протянул мне медальон, и я вгляделся в него с роковым интересом – лицо было изысканно красивым – и, несомненно, это было лицо Сибил!

Я не помню, как я провел остаток того дня. Ночью, как только у меня появилась возможность поговорить с Риманезом наедине, я спросил его:

– Вы видели? Разве вы не узнали?..

– Что мертвая египетская танцовщица была похожа на вашу покойную жену? – спокойно продолжил он. – Да, я сразу это заметил. Но это не должно вас касаться. История повторяется, почему бы прекрасным женщинам не повториться? У красоты всегда где-то есть свой двойник, либо в прошлом, либо в будущем.

Я больше ничего не сказал, но на следующее утро мне было очень плохо, настолько плохо, что я не мог подняться с постели и проводил часы в беспокойных стонах и раздражительной боли, которая была не столько физической, сколько душевной. В отеле Луксора жил врач, и Лучо, всегда проявлявший особую заботу о моем личном комфорте, немедленно послал за ним. Он пощупал мой пульс, покачал головой и после долгих сомнительных размышлений посоветовал мне немедленно покинуть Египет. Я услышал, как он дал поручение, с радостью, которую едва мог скрыть. Мое желание поскорее убраться подальше от этой «страны древних богов» было сильным и лихорадочным – я ненавидел бескрайнюю и ужасную пустынную тишину, где Сфинкс с мрачным презрением взирает на ничтожество человечества, где вскрытые могилы и гробы вновь выставляют на свет божий лица, очень похожие на тех, кого мы сами знали и любили, и где нарисованная история рассказывает нам именно о том, о чем говорит хроника современных нам газет, хоть и в иной форме. Риманез был готов выполнить указания доктора и организовал наше возвращение в Каир, а оттуда в Александрию с такой быстротой, что у меня не осталось никаких желаний, и я исполнился благодарностью за его очевидное сочувствие. Настолько быстро, насколько позволяло изобилие наличных, мы вернулись на борт «Пламени» и направились, как я думал, во Францию или Англию. Мы не совсем определились с пунктом назначения, имея некоторое представление о путешествии вдоль побережья Ривьеры, но моя прежняя уверенность в Риманезе теперь почти восстановилась, и я предоставил ему решать это, достаточно уверившись в том, что мне не суждено было оставить свои кости в жутком Египте. И я пробыл на борту около недели или десяти дней и добился значительного прогресса в восстановлении здоровья, когда начало конца этого незабываемого путешествия было предсказано мне таким ужасающим образом, что едва не погрузило меня во мрак смерти, или, скорее, позволю заметить (я хорошо усвоил свой горький урок), в беспощадное сияние той жизни, которую мы отказываемся признавать или осознавать до тех пор, пока нас не закружит в ее славном или ужасном водовороте!

Однажды вечером, после яркого дня быстрого и приятного плавания по спокойному и залитому солнцем морю, я удалился отдохнуть в свою каюту, чувствуя себя почти счастливым. Мой разум был совершенно спокоен, мое доверие к моему другу Лучо вновь вернулось, так же как и мои прежние высокомерие и самоуверенность. Мой доступ к богатству до сих пор не принес мне ни особой радости, ни отличия, но мне было еще не поздно сорвать золотые яблоки Гесперид. Различные неприятности, которые я пережил, хотя и произошли так недавно, начали приобретать в моем сознании размытую расплывчатость, как будто с ними было давно покончено, – я снова с удовлетворением подумал о прочности своего финансового положения, вплоть до того, что меня посетила мысль о втором браке – с Мэйвис Клэр! Никакая другая женщина не должна быть моей женой, мысленно поклялся я, – она, и только она должна быть моей! Я не предвидел никаких трудностей на своем пути, и, полный приятных грез и самообмана, я устроился на своей койке и легко заснул. Около полуночи я проснулся со смутным ужасом и увидел, что каюта полна сильного красного света и яростного сияния. Сперва было я подумал, что яхта охвачена огнем, в следующее мгновение я оцепенел и лишился дара речи от ужаса. Сибил стояла передо мной!.. Сибил, безумная, страшная, измученная, корчащаяся, полунагая, заламывала руки и отчаянно жестикулировала, ее лицо было таким, каким я видел его в последний раз, когда она умерла, мертвенно-бледным и отвратительным… Во взгляде ее горящих глаз, устремленных на меня, читалась смесь угрозы, отчаяния и предупреждения! Язык пламени обвивал ее, подобно живой змее… Ее губы шевелились, словно она пыталась заговорить, но с них не слетало ни звука, и пока я смотрел на нее, она исчезла! Должно быть, тогда я потерял сознание, потому что когда я проснулся, уже стоял день. Но это ужасное посещение было лишь первым из многих подобных, и, наконец, каждую ночь она стала являться мне, окутанная пламенем, пока я не почувствовал, что вот-вот сойду с ума от страха и горя. Мои мучения были неописуемы, но я ничего не сказал Лучо, который, как мне казалось, пристально наблюдал за мной, я принимал снотворное в надежде обрести непрерывный покой, но тщетно – я постоянно просыпался в определенный момент, и каждый раз видел этот пылающий призрак моей покойной жены, с отчаянием в глазах и невысказанным предупреждением на ее губах. Но это было еще не все. Однажды тихим солнечным днем я в одиночестве вошел в салон яхты и с изумлением отшатнулся, увидев моего старого друга Джона Кэррингтона, сидящего за столом с ручкой в руке и что-то считавшего. Он внимательно склонился над своими бумагами, лицо его было нахмурено и очень бледно, но он выглядел таким живым, казался таким осязаемым, что я окликнул его по имени, на что он поднял глаза, тоскливо улыбнулся и исчез! Дрожа всем телом, я понял, что к бремени моего ужаса добавился еще один призрак; сев, я попытался собрать свои силы и обдумать, как лучше всего поступить. Не было никаких сомнений, что я был очень болен; эти призраки были предупреждением о болезни мозга. Я подумал, что должен постараться держать себя в руках, пока не доберусь до Англии, там я решил проконсультироваться с лучшими врачами и отдать себя под их опеку до полного выздоровления.

– А пока, – пробормотал я себе под нос, – я ничего не скажу… даже Лучо. Он бы только улыбнулся в ответ… и я бы возненавидел его!..

Я замолчал, дивясь собственным мыслям. Ибо возможно ли было, чтобы я когда-нибудь возненавидел его? Конечно, нет!

В ту ночь, для разнообразия, я поспал в гамаке на палубе, надеясь развеять полуночные иллюзии, отдохнув на свежем воздухе. Но мои страдания лишь усилились. Я проснулся, как обычно… и увидел не только Сибил, но и, к моему смертельному страху, трех темных призраков, являвшихся мне в моей комнате в Лондоне в ночь, когда виконт Линтон покончил с собой. Вот они, передо мной – те же самые, совершенно те же, только на этот раз все их мертвенно-бледные лица были подняты и обращены ко мне, и хотя их губы оставались бездвижными, слово «Горе!», казалось, сорвалось с них, потому что я слышал его звон, подобный звону погребального колокола, в воздухе и над волнами!.. А Сибил, ее мертвенный лик в кольцах безмолвного пламени… Сибил… улыбнулась мне! – улыбкой муки и раскаяния!.. Боже! Я больше не мог этого выносить! Выскочив из гамака, я подбежал к борту судна… Всего один прыжок в прохладные волны… ха! – там стоял Амиэль, с непроницаемым смуглым лицом и глазами хорька.

– Могу я чем-нибудь помочь вам, сэр? – почтительно осведомился он.

Я уставился на него, а потом разразился смехом.

– Помочь мне? Нет! Вы ничего не можете сделать. Я хочу отдохнуть… и я не могу здесь спать… воздух слишком спертый и сернистый, даже звезды раскалены!.. – Я умолк, он посмотрел на меня со своим обычным серьезно-насмешливым выражением лица.

– Я спущусь в свою каюту, – продолжал я, стараясь говорить как можно спокойнее, – быть может там я останусь один… – Я снова дико и непроизвольно захохотал и, пошатываясь, побрел прочь от него вниз по трапу, боясь оглянуться, чтобы не увидеть, как три ужасных, роковых тени следуют за мной.

Оказавшись в безопасности в своей каюте, я яростно захлопнул дверь и в лихорадочной спешке схватил мой кейс с пистолетами. Я достал один и зарядил его. Сердце мое бешено колотилось, я не отрывал глаз от пола, чтобы они не встретились с мертвыми глазами Сибил.

– Один щелчок спускового крючка, – прошептал я, – и все кончено! Я познаю покой – ни чувств, ни образов, ни боли. Ужасы больше не смогут преследовать меня… и я усну!

Я твердо приставил оружие к своему правому виску… как вдруг дверь моей каюты открылась, и в комнату заглянул Лучо.

– Простите меня! – сказал он, оглядев меня. – Я понятия не имел, что вы были заняты! Я удалюсь. Я бы ни за что на свете не стал вам мешать!

В его тонкой насмешке было что-то дьявольское; движимый внезапным чувством отвращения, я повернул пистолет дулом вниз и крепко прижал его дуло к столу.

– И это говорите вы! – воскликнул я в великой тоске. – Вы говорите так, хоть видите, что со мной! Я считал вас своим другом!

Он пристально посмотрел на меня… его глаза стали огромными и великолепно засияли со смесью презрения, страсти и печали.

– Правда? – И снова ужасающая улыбка осветила его бледные черты. – Ты ошибался! Я твой враг!

Последовало ужасное молчание. Что-то зловещее и неземное в выражении его лица повергло меня в ужас… Я задрожал и похолодел от страха. Машинально я вложил пистолет в кейс, затем бессмысленно и жалко уставился на него, увидев, как его темная и мрачная фигура, казалось, увеличивается, возвышаясь надо мной, словно гигантская тень грозовой тучи! Моя кровь застыла от невыразимого тошнотворного ужаса… затем густая тьма застила мой взор, и я рухнул без чувств!

XL

Гром и дикий шум, блеск молнии, сокрушительный рев огромных волн, вздымающихся ввысь, словно горы, и с шипением разрывающихся на части в воздухе, – от этого свирепого буйства диких стихий, выпущенных на волю в кружащемся неистовом танце смерти, я наконец очнулся, содрогаясь всем телом от потрясения. Шатаясь, поднявшись на ноги, я стоял в черном мраке своей каюты, пытаясь собрать свои рассеянные силы, – электрические лампы были погашены, и только молния освещала могильный мрак. Неистовые крики эхом отдавались надо мной на палубе, похожие на вопли демонов, звучавшие то торжественно, то отчаянно, то угрожающе, – яхта металась, как загнанный олень среди яростных волн, и каждый страшный раскат грома, казалось, грозил расколоть ее надвое. Ветер выл, как сам дьявол в муках, – он кричал, стонал и всхлипывал, будто наделенный телом, которое испытывало невыразимые мучения, затем он устремлялся вниз с яростью, как на широких крыльях, и при каждом гневном порыве я думал, что судно непременно должно перевернуться. Забыв обо всем, кроме грозившей мне опасности, я попытался открыть дверь. Она была заперта снаружи! Я был в плену! Мое возмущение этим открытием пересилило все остальные чувства, и, колотя обеими руками по деревянным панелям, я звал, я кричал, я угрожал, я сквернословил, – все напрасно! Дважды сброшенный с ног перевернутой вверх тормашками яхтой, я все еще продолжал отчаянно колотить и звать, стараясь перекричать отвлекающий шум, который, казалось, завладел кораблем от края до края, но все безрезультатно, – и наконец, охрипший и измученный, я остановился и прислонился к неподатливой двери, чтобы восстановить дыхание и силы. Гроза, казалось, набирала силу и шумела все сильнее – молнии сверкали почти непрерывно, а раскаты грома следовали за каждой вспышкой так мгновенно, что не оставляло сомнений в том, что она была прямо над нами. Я прислушался и вскоре услышал исступленный крик:

– Берегись!

За этим последовали раскаты нестройного смеха. Охваченный ужасом, я напрягал слух, прислушиваясь к каждому звуку, и вдруг кто-то рядом заговорил со мной, как будто сама тьма вокруг меня обрела дар речи.

– Берегись! Вокруг буря, опасность и гибель! Рок и смерть! Но после – Жизнь!

То, как прозвучали эти слова, наполнило меня таким неистовым ужасом, что я в полном отчаянии упал на колени и почти взмолился Богу. Всю свою жизнь я не верил в него и отвергал его. Но я слишком обезумел от страха, чтобы подобрать слова; густая темнота, ужасный рев ветра и моря, дикие, смятенные крики – все это представлялось мне так, словно сам ад вырвался на свободу, и я мог лишь стоять на коленях и дрожать. Внезапно над всем остальным шумом послышался свистящий звук, похожий на звук приближающегося чудовищного вихря, – звук, который постепенно превратился в воющий хор тысяч голосов, несущийся вместе с порывистым ветром, – свирепые крики смешались с раскатами грома, и я вскочил, уловив слова:

«СЛАВЬСЯ, САТАНА! СЛАВЬСЯ!»

Выпрямившись, окоченев от ужаса, я стоял, прислушиваясь, волны, казалось, ревели: «СЛАВЬСЯ, САТАНА!», ветер мешал крик с раскатами грома, молния змеящейся огненной линией прочертила это во тьме: «СЛАВЬСЯ, САТАНА!» Моя голова кружилась, готовая взорваться, я сходил с ума, – несомненно, сходил с ума! Почему я так отчетливо слышал эти бессмысленные звуки? С внезапным приливом нечеловеческой силы я навалился всем весом своего тела на дверь моей каюты в безумной попытке выломать ее. Она слегка поддалась, и я приготовился к другому рывку и повторной попытке, когда внезапно она широко распахнулась, впуская поток бледного света, и передо мной предстал Лучо, закутанный в тяжелое облачение.

– Следуй за мной, Джеффри Темпест, – сказал он тихим, ясным голосом. – Твой час настал!

Пока он говорил, все самообладание покинуло меня – ужас перед бурей, а теперь и ужас от его появления переполнили меня, и я умоляюще протянул к нему руки, не сознавая, что делаю и говорю.

– Ради бога!.. – начал я в отчаянии.

Он повелительным жестом заставил меня замолчать.

– Избавь меня от своих молитв! Ради бога, ради себя и ради меня! Следуй за мной!

Он двигался передо мной, как черный призрак, в бледном странном свете, окружавшем его, и я, ослепленный, ошеломленный и охваченный ужасом, следовал за ним по пятам, двигался, казалось, против воли, пока не оказался с ним наедине в салоне яхты, где волны с шипением бились в окна, как живые змеи, готовые ужалить. Дрожа и едва держась на ногах, я опустился на стул. Он обернулся и мгновение задумчиво смотрел на меня. Затем он распахнул одно из окон – огромная волна ворвалась внутрь и обдала меня горькими солеными брызгами, но я ничего не замечал, мой полный муки взгляд был устремлен на Него – то создание, что так долго было спутником моих дней. Подняв руку властным жестом, он сказал:

– Назад, вы, демоны моря и ветра! Вы, не Божьи стихии, но Мои слуги, нераскаявшиеся души людей! Затерянные в волнах или разметанные ураганом, какой бы ни была ваша судьба, убирайтесь отсюда и прекратите свои вопли! Этот час принадлежит Мне!

Охваченный паникой, я услышал и в ужасе увидел, как гигантские волны, мириадами окружавшие судно, внезапно рухнули, завывающий ветер стих, яхта заскользила плавно и ровно, как будто по спокойному озеру, – и почти прежде чем я успел это осознать, свет полной луны ослепительно засиял и широким потоком заструился по полу салона. Но едва оборвалась буря, слова «СЛАВЬСЯ, САТАНА!» затрепетали, будто достигая моих ушей из морской бездны, и затихли вдали, подобно прощальному эху грома. Затем Лучо повернулся ко мне – каким возвышенно прекрасным и ужасающим было его лицо!

– Теперь ты узнаешь Меня, человек, которого мои бренные миллионы сделали несчастным? Или нужно, чтобы я сказал тебе, КТО я такой?

Мои губы шевелились, но я не мог говорить; смутная и ужасная мысль, зародившаяся в моем сознании, казалась еще слишком безумной, слишком выходящей за рамки материального смысла, чтобы ее мог высказать смертный.

– Будь нем, будь бездвижен! Но слушай и внимай! – продолжил он. – Верховной силой Бога, – ибо нет другой Силы ни в одном мире, ни в одних небесах, – я господствую над тобой и приказываю тебе в этот миг, и твоя собственная ничтожная воля на этот раз отброшена прочь. Я выбираю тебя как одного из миллионов, чтобы ты усвоил в этой жизни урок, который все должны усвоить в будущей жизни – пусть каждая способность твоего разума будет готова воспринять то, что Я передам, и научи этому своих ближних, если ты обладаешь совестью так же, как и душой!

Я снова попытался заговорить – он казался таким человечным, он все еще был моим другом, хотя и объявил себя моим врагом, – и все же… что за венец окружал его чело? Что за пылающее сияние неуклонно разрасталось и вспыхивало в его глазах?

– Ты один из самых богатых людей в мире, – продолжал он, глядя на меня прямо и безжалостно. – Так что по крайней мере этот мир судит тебя, потому что ты можешь купить его благосклонность. Но Силы, управляющие всеми мирами, не судят о тебе по таким меркам, – ты не способен купить их добрую волю, хотя все церкви должны предлагать продать ее тебе. Они воспринимают тебя таким, какой ты есть, с обнаженной душой, а не таким, каким ты кажешься. Они видят в тебе бесстыдного эгоиста, упорно занимающегося искажением их божественного бессмертного облика, и за этот грех нет оправдания и нет спасения, кроме наказания. Тот, кто предпочитает Себя Богу, и в высокомерии своего «Я» позволяет себе сомневаться и отрицать Бога, призывает другую силу вершить его судьбу, – силу Зла, сотворенную злой и являющуюся злой лишь благодаря непослушанию и порочности человека, – ту силу, что смертные зовут Сатаной, князем Тьмы, но ангелы некогда знали ее как Люцифера, князя Света!.. – Он осекся, помолчал, и его пылающий взгляд полностью завладел мной. – Узнаешь ли ты Меня теперь?

Я сидел, оцепенев от страха, тупо уставившись на него… был ли этот человек – ведь он казался человеком! безумцем, раз намекал на нечто слишком безумное и ужасное, чтобы об этом можно было говорить?

– Если ты не знаешь Меня, если ты не чувствуешь своей обреченной душой, что не знаешь обо Мне, то потому, что ты не признаешь меня! Ведь Я нежданно являюсь к людям, когда они радуются своей добровольной слепоте и тщеславию! Так я становлюсь их постоянным спутником, потакая их порокам, что они любят больше всего! Так я принимаю облик, угодный им, и подстраиваюсь под их настроение! Они делают меня таким, какой я есть; они формируют мой облик в соответствии с модой своего времени. Сквозь все их меняющиеся и повторяющиеся эпохи они находили для меня странные имена и титулы, а их вероучения и церкви сделали из меня чудовище, как будто воображение может представить себе чудовище хуже дьявола в человеке!

Застыв, онемев, я услышал… мертвую тишину, и его звучный голос, вибрирующий в ней, казался ужасней, чем самая страшная буря.

– Ты – Божье творение, наделенное, как наделен каждый сознательный атом Его творения, бесконечным зародышем бессмертия, ты, поглощенный накоплением тленного мусора, каким ты считаешь благо для себя на этой планете, ты осмеливаешься ничтожным усилием своего смертного разума оспаривать и подвергать сомнению вечное и незримое! Тебе, по воле Творца, позволено видеть Естественную Вселенную, но из милости к тебе завеса над Сверхъестественным закрыта! Ибо то, что существует там, разрушило бы твой ничтожный земной мозг, как колесо давит хрупкую скорлупку, и поскольку ты не способен видеть, ты сомневаешься! Сомневаешься не только в превосходящей Любви и Мудрости, которые держат тебя в невежестве до тех пор, пока ты не обретешь достаточной силы, чтобы вынести полное знание, но ты сомневаешься в самом факте существования другой вселенной! Высокомерный глупец! Твои часы отсчитываются по Сверхъестественному времени, твои дни исчисляются Сверхъестественным законом, каждая твоя мысль, слово, поступок и взгляд должны составлять суть и форму твоего существа в Сверхъестественной жизни после смерти, и то, чем ты был в Душе здесь, должно быть и будет аспектом твоей Души там! Этот закон не изменить!

Сияние его лица стало ярче, он продолжал говорить, и ясный голос его вибрировал, подобно причудливой музыке.

– Люди делают свой собственный выбор и формируют свое собственное будущее, – сказал он. – Никто не осмелится сказать, что они не свободны в своем выборе! С самых дальних пределов высоких Небес Дух Божий снизошел к ним как Человек – из неизмеримых бездн Ада явился я, Дух Неповиновения, – в равной степени как Человек! Но Бог-в-Человеке был отвергнут и убит, – я, Дьявол-в-Человеке, живу дальше, и все принимают меня, и все обожают меня! Так выбрал человек – не Бог, не я! Если бы эта эгоистичная человеческая раса однажды полностью отвергла меня, я прекратил бы свое существование в этом облике, и прекратили бы существовать те, что со мной. Слушай, пока я говорю о твоем жизненном пути! Это копия жизни многих людей, и посуди сам, как мало в ней от Небесных сил и сколько от сил Ада!

Я невольно вздрогнул; смутно я начал осознавать ужасную природу этого жуткого разговора.

– Ты, Джеффри Темпест, человек, в которого когда-то была вложена Мысль о Боге – тот неуловимый огонь или нота небесной музыки, что называется Гениальностью. Столь великий дар редко даруется кому-либо из смертных, и горе тому, кто, получив его, относится к нему как к собственности, которую нужно использовать для себя, а не для Бога! Божественные законы мягко направляли вас по правильному пути – пути страданий, разочарований, самоотречения и бедности, ибо только благодаря этим вещам человечество становится благородным и встает на путь совершенства. Через боль и непрестанный труд душа вооружается для битвы и укрепляется для завоеваний. Ибо труднее достойно принять победу, чем вынести многие удары войны! Но ты, – ты отверг Благоволение Небес, – Долина унижения не пришлась тебе по нраву. Бедность свела тебя с ума, голод вызывал у тебя отвращение. И все же бедность лучше, чем высокомерное богатство, а голод полезнее, чем потакание своим желаниям! Ты не мог ждать – твои собственные беды казались тебе неимоверными, твои собственные усилия достойными похвалы и необыкновенными, беды и усилия других были для тебя ничем – ты был готов проклясть Бога и умереть. Сострадая себе, восхищаясь собой и никем другим, с сердцем, полным горечи, и ртом, полным проклятий, ты стремился как можно быстрее разрушить как свою гениальность, так и свою душу. По этой причине к тебе пришли миллионы – и я вместе с ними!

Стоя теперь во весь рост, он повернулся ко мне лицом, – его глаза уже не сверкали так нестерпимо, но в их мрачном великолепии отражались страстное презрение и скорбь.

О, глупец! Самым своим появлением я предупреждал тебя! В тот самый день, когда мы встретились, я сказал тебе, что я не тот, кем кажусь! Божьи стихии возмутились, когда мы заключили наш договор о дружбе! И когда я увидел слабый, последний протест твоей еще не до конца оцепеневшей души, сомневавшейся во мне и не доверявшей мне, разве я не убеждал тебя позволить этому благому инстинкту взять свое? Тебя, глупца, наделенного неземным! Тебя, подло насмехавшегося над Христом! Тебе была дана тысяча намеков, тысяча возможностей сделать что-то хорошее, что заставило бы меня покинуть тебя, что принесло бы мне долгожданную передышку от скорби, и я бы на мгновение освободился от пытки!

Его брови мрачно сдвинулись, он на мгновение замолчал, затем продолжил:

– Теперь послушай, как сплелась паутина, в которую ты так охотно попался! Твои миллионы были моими! Человек, что оставил тебе их в наследство, был жалким скрягой, порочным до глубины души! Благодаря его собственным деяниям я заполучил и его, и его презренные деньги! И, лишившись рассудка от стяжательства, он покончил с собой в припадке безумия. Он снова живет в новой и гораздо более реалистичной фазе существования и знает реальную ценность человеческих денег! Тебе еще предстоит это узнать!

Он приблизился на шаг или два, пристальнее вглядываясь в меня.

– Богатство подобно гению, даруемому не для личного удовлетворения, а на благо тех, кому его не хватает. Что ты сделал для своих ближних? Ту самую книгу, которую ты написал, ты опубликовал посредством взяток и коррупции с намерением снискать похвалу для себя, а не ради того, чтобы помочь или утешить других. Твой брак был плодом похоти и честолюбия, и женившись на сладострастной красавице, ты получил по заслугам! В этом союзе не было любви, он был освящен благословением моды, но не благословением Божьим. Ты думал, что обойдешься без Бога! Каждое действие твоего существования было направлено на угождение и потакание самому себе, и именно поэтому я выбрал тебя, чтобы ты услышал и увидел то, что немногие из смертных когда-либо услышат или увидят, пока не перейдут черту между этой жизнью и следующей. Я выбрал тебя, потому что ты относишься к типу внешне уважаемого и безупречного человека, ты не тот, кого мир называет преступником, ты никого не убивал, – ты не крал чужого имущества, твои распутства и прелюбодеяния присущи любому «модному» торговцу пороками, а твои богохульства против Божественного не хуже, чем в самом авторитетном современном журнале. Тем не менее ты виновен в главном преступлении века – чувственном эгоизме, а это самый черный из грехов, известный и ангелам, и дьяволам, так как он неисправим. Убийца может покаяться и спасти сотню жизней, чтобы компенсировать ту, которую он отнял, вор может искупить вину честным трудом, прелюбодей может подвергнуть свою плоть бичеванию и понести суровую кару ради запоздалого прощения, богохульник может отказаться от своих богохульств, но для эгоиста нет никаких шансов на полноценное раскаяние, поскольку себя он считает совершенным, а своего Создателя ставит ниже себя! В нынешние дни мир дышит эгоизмом – порочность «Я», отвратительное поклонение деньгам разъедает всю жизнь, все мысли, все чувства. За вульгарные деньги самые прекрасные и благородные картины природы бессмысленно уничтожаются без протеста[21] – земля, созданная прекрасной, становится отвратительной, родители и дети, жены и мужья готовы убить друг друга за пригоршню золота, Небеса закрыты, Бог отвергнут, и Разрушение сгущается над этой планетой, известной всем ангелам как Скорбная звезда! Прозрей, миллионер, чьи миллионы служили твоему «Я», не облегчая горя! ибо когда мир полностью развращен, когда доминирует Эго, когда хитрость вытесняет честность, когда золото является главным стремлением человека, когда чистота осуждается, когда поэты учат распутству, а ученые богохульствуют, когда любовь осмеяна, а Бог забыт, – конец близок! И Я принимаю в этом участие! ибо души человечества не погибают, покидая свои плотские вместилища! Когда эта планета разрушится, как лопнувший пузырь, души мужчин и женщин продолжат жить – как продолжает жить душа женщины, которую ты любил, как продолжает жить душа матери, которая родила ее, – да! – как продолжают жить все почитающие Меня, прожив мириады миров, мириады фаз, пока не направят свою судьбу на служение Небесам! И я вместе с ними продолжаю жить – во многих формах, многими способами! –  когда они вернутся к Богу очищенными и совершенными, вернусь и я! – но не раньше!

Он снова сделал паузу, и я услышал повсюду слабые вздохи, похожие на плачущие голоса, и имя «Ариман» внезапно прозвучало в тишине. Я начал прислушиваться, каждый нерв был напряжен – Ариман? Или Риманез? Я со страхом смотрел на него… вечно прекрасного; его лицо теперь было возвышенным, и его глаза сияли ярким пламенем.

– Ты считал меня другом! – сказал он. – Ты должен был знать, что я твой враг! Ибо каждый, кто льстит человеку за его добродетели или потакает ему в его пороках, является злейшим врагом этого человека, будь то демон или ангел! Но ты счел меня подходящим товарищем, следовательно, я был обязан служить тебе – я и те, что следуют за мной. У тебя не хватило проницательности, чтобы осознать это, ты, величайший презиратель Сверхъестественного! Ты и подумать не мог о тех ужасающих созданиях, что творили чудеса на празднике в честь вашей помолвки в Уиллоусмире! Тебе и в голову не могло прийти, что демоны служили вам на роскошном пиршестве и подливали вам вино!

При этих словах у меня вырвался сдавленный стон ужаса – я дико огляделся вокруг, страстно желая найти какую-нибудь глубокую могилу забвенного покоя, куда можно было бы упасть.

– Да! – продолжал он. – Праздник был в духе нынешнего времени! – Общество, пресыщающееся слепо и бессмысленно и сопровождаемое адской свитой! Мои слуги выглядели как люди! – ибо воистину между человеком и дьяволом мало разницы. Это было отменное зрелище! Более удивительного не бывало в Англии за всю ее историю!

Вздыхающие, стенающие крики становились все громче, мои конечности дрожали, и вся сила мысли была парализована в моем мозгу. Он устремил на меня свой пронзительный взгляд, что снова выражал бесконечное удивление, жалость и презрение.

– Что за гротескное создание вы, люди, сделали из меня! – сказал он. – Такое же гротескное, как ваше представление о Боге! Какими ничтожными человеческими качествами вы меня наделили! Разве вы не знаете, что неизменная, но постоянно меняющаяся Сущность Бессмертной Жизни может принимать миллион миллионов форм и все же оставаться неизменной? Если бы я был таким отвратительным, каким меня изображают в ваших церквях, – могла бы вечная красота, которой наделены все ангелы, когда-нибудь смениться на мерзость, что преследует искаженное воображение человечества? Возможно, так было бы лучше, ибо никто не стал бы искать моей дружбы, и никто не стал бы ценить меня как друга. Мой облик соответствует человеческой природе, ибо так предопределено мне судьбой и таково мое наказание. Но даже в этой маске человека, которую я ношу, люди считают меня выше себя, не думаешь ли ты, что, когда Верховный Дух Божий носил ту же маску на земле, люди не признали в Нем своего Учителя? Да, они действительно узнали его, и, узнав, убили Его, как они всегда стремятся убить все божественное, едва признав его божественность. Лицом к лицу я стоял с Ним на вершине горы и там исполнил свой обет искушения. Миры и царства, превосходство и власть! – что они значили для того, кто правил всеми! «Убирайся отсюда, Сатана!» – произнес златозвучный Голос. – О! – славное повеление! Счастливая передышка! Ибо в ту ночь я достиг самых врат Рая и услышал пение ангелов!

Теперь в голосе его слышалась безграничная скорбь.

– Что ваши учителя сделали со Мной и моими вечными горестями? – продолжил он. – Разве они и бездумные церкви не оболгали Меня, утверждая, что я радуюсь злу? О, человек, которому, по воле Божьей и потому, что близится конец света, я приоткрою часть тайны моей судьбы, узнай сейчас раз и навсегда, что зло не может таить в себе радости! Это отчаяние и разлад Вселенной, – это творение человека, – Моя мука, – Божья печаль! Каждый грех каждого человеческого существа увеличивает тяжесть моих мучений и продлевает мою участь, и все же моя клятва перед миром должна быть исполнена. Я поклялся искушать, делать все, что в моих силах, чтобы уничтожить человечество, но человек не поклялся поддаваться моему искушению. Он свободен! Пусть он противится мне, и я уйду, пусть он примет меня, и я останусь! Вечная справедливость изрекла свое слово, Человек, по воле Бога ставший человеком, должен сам искупить свой грех – и мой!

Внезапно приблизившись, он протянул мне руку, его фигура стала выше, больше и величественнее.

– Следуй за мной сейчас же! – сказал он тихим, проникновенным голосом, который звучал сладко, но в то же время угрожающе. – Идем! Ибо сегодня ночью завеса приоткрылась для тебя! Ты поймешь, с КЕМ ты так долго жил в непрочном воздушном замке своей жизни! И с кем ты плавал по бурным морям! – С тем, кто, в своей гордыне и непокорности, подобным твоим, заблуждается меньше, чем ты, и признает БОГА своим Владыкой!

При этих словах до моих ушей донесся оглушительный грохот – все окна салона распахнулись, и показался странный блеск, словно сверкали стальные копья, направленные вверх, к луне… затем, в полуобмороке, я почувствовал, как меня схватили и с силой подняли вверх… и в следующее мгновение я очутился на палубе «Пламени», крепко зажатый, как пленник, в яростной хватке невидимых рук. Подняв глаза в смертельном отчаянии, готовый к адским пыткам, и с ужасным чувством убежденности в душе, что слишком поздно молить Бога о пощаде, я увидел вокруг себя застывший мир! – мир, который, казалось, никогда не освещался солнцем. Могучая стена зеленых льдов окружала судно со всех сторон и заперла его среди неодолимых преград, меж фантастическими дворцами, шпилями, башнями, мостами и ледяными арками, что походили своими архитектурными очертаниями и группировками на подобие величественного города, над всеми холодно сверкающими вершинами возвышалась полная луна, изумрудно-бледная, и смотрела вниз, и я увидел, что напротив меня, у мачты… стоит не Лучо… но Ангел!

XLI

Увенчанная таинственным сиянием, подобным трепещущим огненным звездам, эта величественная фигура возвышалась между мной и залитым лунным светом небом; лицо, суровое, величественное и прекрасное, сияло ослепительной бледностью, глаза были полны неутолимой боли, невыразимого раскаяния, невообразимого отчаяния! Черты, которые я знал так давно и видел изо дня в день, были все те же, – все те же, но преображенные неземным великолепием, хотя и омраченные вечной печалью! Тело мое почти ничего не чувствовало, только моя Душа, доселе дремавшая, пробудилась и трепетала от страха. Постепенно я осознал, что вокруг меня были и другие, и, оглядевшись, я увидел плотную толпу лиц, неистовых и поразительных, умоляющие глаза были обращены на меня в жалобной или суровой муке, и бледные руки простирались ко мне скорее с мольбой, чем с угрозой. И я смотрел, и видел, как пала тень гигантских крыльев, озаривших воздух! Алое пламя, словно крылья, охватило закованное во льдах судно, поднимаясь все выше, пока его языки почти не достигли Луны. И Он, мой враг, стоял возле мачты, расправив пылающие крылья, подобные облакам, окрашенным ярким закатом, ярко струившиеся из его темной фигуры и поднимающие его ввысь в сиянии ослепительной славы. И Голос, бесконечно печальный, но в то же время бесконечно сладостный, торжественной музыкой зазвучал в тишине:

– Правь вперед, Амиэль! Вперед, на край света!

Все духовные чувства во мне пробудились, я взглянул на штурвал рулевого – это был Амиэль?.. Это создание, ужасное, как сама судьба, с черными крыльями и измученным лицом? Если так, то я действительно узнал в нем исчадие ада, раз жгучий ужас и бесконечный стыд могут так преобразить душу человека! История преступлений была написана в его страдальческом взгляде… ни один из живущих смертных не осмелился бы догадаться, что за тайные муки терзали его! Бледными, как у мертвеца, руками он повернул штурвал, и когда тот повернулся, ледяные стены вокруг нас начали с грохотом раскалываться.

– Вперед, Амиэль! – снова произнес величественный печальный Голос. – Вперед, туда, где еще не ступала нога человека, правь на край света!

Толпа странных и ужасных лиц становилась все плотнее, пламя и тень крыльев становились гуще несущихся грозовых туч, разорванных молнией, жалобные крики, стенания и тоскливые звуки рыданий неслись со всех сторон… снова раскалывающийся лед зарокотал, словно землетрясение под водой… и, освободившись из ледяных стен своей тюрьмы, корабль двинулся дальше! Ошеломленный, словно в безумном сне, я видел, как огромные сверкающие айсберги качнулись и наклонились вперед, массивный ледяной город содрогнулся до основания… сверкающие шпили пали и исчезли… башни накренились, разрушились и погрузились в море, огромные горы льда раскололись, как хрупкое стекло, разверзаясь на части с зеленым сиянием в свете луны, когда «Пламя», движимое, как казалось, демоническими крыльями ее невероятной команды, рассекло холодную воду подобно острому клинку, стремительно, как стрела! Куда мы направлялись? Я не смел и думать об этом, я считал себя мертвым. Мир, который я видел, был не тем миром, который я знал, – я верил, что оказался в каком-то загробном мире духов, чьи тайны мне сейчас слишком хорошо известны! Дальше, – а мы шли дальше, – я держал свой напряженный взгляд сосредоточенным по большей части на величественной Фигуре, что стояла передо мной, – на этом Ангеле-Враге, в чьих глазах была неистовая и вечная скорбь! Я стоял лицом к лицу с этим Бессмертным Отчаянием, пораженный и навеки погубленный, – никчемный атом, не заслуживающий ничего, кроме уничтожения. Вопли и стоны прекратились, и мы помчались дальше в ужасной тишине, в то время как бесчисленные трагедии, безымянные горести обрушивались на меня в немом красноречии мрачных лиц вокруг меня и выразительных взглядов их жутких глаз.

Вскоре ледяные барьеры были преодолены, и «Пламя», миновав их, оказалось в водах теплого внутреннего моря, спокойного, как озеро, и яркого, как серебро, в сиянии луны. По обе стороны были холмистые берега, богатые высокой и пышной зеленью, – я видел далекие туманные очертания темно-фиолетовых гор, я слышал плеск волн, что бились о скрытые скалы и шуршали на песке. Восхитительные ароматы наполнили воздух, – подул легкий ветерок… был ли это потерянный рай? – эта земля в субтропиках, скрытая за континентом льда и снега? Внезапно с верхушек темных ветвистых деревьев донеслось птичье пение, и так сладка была песня, так проникновенна была мелодия, что мои воспаленные глаза наполнились слезами. Прекрасные воспоминания нахлынули на меня – ценность и благодать жизни, жизнь на доброй, залитой солнцем земле – как дороги они были моей душе! Все возможное в жизни, все ее радости, чудеса, благословения – все, что изливается на неблагодарное племя любящим Создателем, – все это сразу показалось мне чудесным! О, если бы мне дан был шанс жить снова! – Искупить прошлое, собрать растраченные драгоценности потерянных мгновений, – жить так, как должен жить человек, в согласии с волей Божьей и в братстве со своими ближними!.. Неизвестная птица продолжала петь, словно дрозд весной, только более мелодично, – несомненно, ни один другой лесной певец никогда не пел и вполовину так хорошо! И когда его нежные ноты одна за другой зазвучали в мистической тишине, я увидел, как бледное существо вышло из тени черных и алых крыльев – фигура белой женщины, чьим одеянием были лишь ее длинные волосы. Она медленно подплыла к борту судна и оперлась о него, подняв кверху страдальческое лицо, – это было лицо Сибил! И пока я смотрел на нее, она в отчаянии бросилась на палубу и зарыдала. Моя душа всколыхнулась во мне… Я увидел ее такой, какой она могла бы быть, – я понял, каким ангелом могли бы сделать ее любовь и терпение… и, наконец, я пожалел ее! Я никогда раньше не испытывал к ней жалости!

И теперь многие знакомые лица сияли передо мной, как белые звезды в дождевой дымке, – все лица мертвых, – и на каждом лежала печать неутолимого раскаяния и печали. Одна фигура мечтательно прошла передо мной в оковах, поблескивающих золотом, – я узнал в ней моего старого друга по колледжу; в другой, скорчившейся от страха на земле, я узнал того, кто поставил на кон свое последнее достояние, даже свою бессмертную душу, – я увидел лицо моего отца, измученное и искаженное горем, – и затрепетал, боясь узреть священную красоту той, что умерла, чтобы дать мне жизнь, среди этих ужасных видений. Но нет! – слава богу, я не увидел ее! – ее дух не сбился с пути к Небесам! Мои глаза снова обратились к движущей силе этой мистической сцены, к падшему великолепию, чьи величественные очертания теперь, казалось, заполняли и землю, и небо. Огненный венец озарил его… он поднял руку… корабль остановился, – и мрачный рулевой застыл, опершись на штурвал. Вокруг нас расстилался залитый лунным светом пейзаж, похожий на сверкающую мечту о сказочной стране, – и все еще пела неведомая Божья птица с чарующей нежностью, что могла даровать покой измученным душам в аду.

– Мы остановимся здесь! – произнес повелительный голос. – Здесь, где искаженный облик человека никогда не отбрасывал тени! Здесь, где высокомерный разум человека никогда не замышлял греха! Здесь, где безбожная жадность человека никогда не портила красоты и не убивала лесных существ! Здесь, в последней земле, что осталась неоскверненной присутствием человека! Здесь конец света! Когда эта земля будет найдена и эти берега будут осквернены, – когда Маммона ступит на эту землю, тогда наступит Судный день! Но до тех пор… лишь Бог творит здесь совершенство, и ангелы могут взирать на этот край без страха, и даже демоны находят здесь покой!

Торжественные звуки музыки наполнили воздух, и я, словно в цепях, скованный невидимыми узами и неспособный пошевелиться, внезапно был освобожден. Полностью сознавая свою свободу, я все еще стоял лицом к лицу с темной гигантской фигурой моего врага, ибо его сияющие глаза теперь были устремлены на меня, а его пронзительный голос обращался только ко мне.

– Человек, не обманывай себя! – сказал он мне. – Не думай об ужасах этой ночи – это наваждение сна или ловушка видения! Ты бодрствуешь, а не спишь, – ты не только дух, но и плоть! Это место не является ни адом, ни раем и не лежит меж ними – это уголок твоего собственного мира, в котором ты живешь. А потому знай отныне, что Сверхъестественная Вселенная внутри Естественной и вокруг нее – это не ложь, а главная Реальность, поскольку Бог царит везде! Пробил час твоей судьбы, и в этот час тебе дано выбрать своего владыку. Теперь, по воле Божьей, ты видишь во мне Ангела, но не забывай, что среди людей я подобен Человеку! В человеческом обличье я являюсь всему человечеству сквозь бесконечные века – к королям и советникам, к священникам и ученым, к мыслителям и учителям, к старым и молодым я прихожу в обличье, которого требует их гордость или порок, и я един со всеми! «Я» находит во мне другое «Я», но от чистого сердцем, высокого в вере, совершенного в намерениях я отступаюсь с радостью, не предлагая ничего, кроме благоговения, не требуя ничего, кроме молитвы! Таков я, и таким я должен быть всегда, пока Человек по своей собственной воле не освободит меня и не искупит мой грех. Не ошибись во мне, но знай, кто я! – и выбирай свое будущее ради истины, а не из страха! Выбирай и не меняй свой выбор впредь, – этот час, это мгновение – твое последнее испытание, – выбирай, говорю я тебе! Будешь ли ты служить Себе и Мне? или только Богу?

Вопрос, казалось, прогремел у меня в ушах… Вздрогнув, я посмотрел вокруг и увидел собирающуюся толпу лиц, бледных, задумчивых, удивленных, угрожающих и умоляющих, они подступали ко мне, сверкая глазами и беззвучно шевеля губами. И пока они смотрели на меня, я увидел еще один призрак – то был я сам! – бедное хрупкое создание, жалкое, невежественное и неразборчивое, ограниченное как в способностях, так и в интеллекте, но полное странного эгоизма и еще более странного высокомерия; каждая деталь моей жизни внезапно предстала передо мной как в волшебном зеркале, и я прочитал свою собственную хронику ничтожной гордыни разума, вульгарных амбиций и еще более вульгарного тщеславия. Я со стыдом осознал свои жалкие пороки, свое ничтожное презрение к Богу, свою наглость и богохульство; и во внезапном сильном отвращении и неприятии моего собственного никчемного существования, бытия и характера, я обрел и голос, и речь.

– Только Богу! – вскричал я с жаром. – Лучше погибнуть от Его рук, чем жить без Него! Только Богу! Я сделал выбор!

Мои слова страстно зазвучали в моих собственных ушах… и… едва я произнес их, воздух наполнился чистым опаловым сиянием… вокруг бесчисленным сонмищем взметнулись черные и алые крылья, переливаясь тысячью изменчивых оттенков… и на лицо моего темного Врага упал небесный свет, подобный улыбке зари! Охваченный благоговением и страхом, я посмотрел вверх… и там я увидел нечто еще более великолепное и чудесное… сияющую фигуру на фоне неба такой непревзойденной красоты и сиявшую так ослепительно, что мне показалось, будто само солнце взошло в облике огромного Ангела на радужных крыльях! И с осиянных небес серебром зазвенел Голос чистый, трубный:

– Приди, Люцифер, Сын Зари! Одна душа отвергает тебя, один час радости дарован тебе! А потому приди!

Земля, воздух и море внезапно вспыхнули огненно-золотым сиянием, – ослепленный и потрясенный, я ощутил хватку властных рук, и незримая сила крепко прижала меня к палубе… Яхта медленно погружалась подо мной!

Переполненный неземным ужасом, я все же шептал одними губами:

– Богу! Только Богу! – Небеса сменили цвет с золотого на алый, затем засияли голубым… и на фоне этой массы колеблющихся цветов, что, казалось, образовывали украшенную драгоценными камнями радугу в небе, я увидел Фигуру того, кого знал человеком, стремительно возносящуюся, подобно Богу, на пылающих крыльях, обратив ввысь великолепный лик, подобный видению света во тьме! Вокруг него сгрудились мириады крылатых созданий, но Он, верховный, величественный, чудесный, возвышался над всеми, блистательный, царственный, великолепный, сияние на его челе напоминало огни метеоров в полярную полночь, в глазах его, подобных звездам, пылал восторг, столь великий, что наполовину казался страданием! Задыхаясь, шатаясь, я напряг зрение, чтобы проследить за его вознесением… и услышал музыкальный зов странных сладостных голосов отовсюду, с востока и запада, с севера и юга.

– Люцифер! Любимый и незабвенный! Люцифер, Сын Зари! Приди!.. Приди!..

Напрягая последние силы, я старался увидеть, как исчезает в вышине то величественное сияние, что теперь заполняло всю обозримую Вселенную, – корабль демонов все еще неуклонно погружался… невидимые руки все еще удерживали меня… Я падал, падал в невообразимые бездны, когда другой голос, еще не знакомый мне, торжественный, но в то же время нежный, произнес:

– Свяжите его по рукам и ногам и бросьте в самую дальнюю бездну мира! Пусть там он отыщет Мой Свет!

Я слышал, но не испытывал страха.

– Только Бог! – повторял я, погружаясь в необъятную бездну. И вот пока слова еще дрожали на моих губах, я увидел солнце! Милое земное солнце! – знакомый добрый шар, – светило Божьей защиты, – его золотой край засверкал на востоке, оно поднималось все выше и выше, и на его фоне была могучая Фигура, чьи черные сияющие крылья теперь казались черными грозовыми тучами, простиравшимися до горизонта! Всего лишь раз… в последний раз ангел устремил на меня свой предостерегающий взгляд… я увидел страдальческую улыбку… огромные глаза, горящие бессмертной скорбью!.. Затем что-то потянуло меня вниз и с силой швырнуло в бездонную могилу ледяного холода.

XLII

Синее море, голубое небо! – свет Божьего солнца над всем вокруг! Вот что я увидел, когда очнулся после долгого периода беспамятства и обнаружил, что плыву по бескрайнему океану, крепко привязанный к рангоутному дереву. Мои путы были так крепко завязаны, что я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой… и после одной или двух безуспешных попыток пошевелиться я оставил их и лежал, покорно смирившись со своей судьбой, запрокинув лицо и глядя в бесконечные лазурные глубины надо мной, в то время как тяжелое дыхание моря нежно покачивало меня, как младенца в объятиях материнских рук. Наедине с Богом и Природой я, жалкий, ничтожный человек, дрейфовал – потерянный, но нашедший себя! Затерянный в этом безбрежном море, которое вскоре должно было послужить моему телу гробницей, но обретший себя, поскольку я полностью осознавал существование и пробуждение Бессмертной Души внутри меня, – той божественной, действительной и нетленной сущности, которую теперь я распознал как то единственное, что ценно в человеке пред Господом. Я должен был умереть скоро и наверняка, об этом я думал, пока волны качали меня в своей огромной колыбели, пробегая пенистой рябью по моему связанному телу, и прохладные брызги падали мне на лоб. Что я мог сделать сейчас, каким бы обреченным и беспомощным я ни был, чтобы вернуть свое растраченное впустую прошлое? Ничего, кроме покаяния, и может ли покаяние в столь поздний час соответствовать законам вечной справедливости? Смиренно и печально я размышлял о том, что мне был дан потрясающий и беспрецедентный опыт познания ужасной реальности окружающего нас мира духов, – и теперь, когда я был выброшен в море как бесполезная вещь, я чувствовал, что короткое время, оставшееся мне от жизни в этом мире, действительно было моим последним испытанием, поскольку так объявило Сверхъестественное Нечто, названное Врагом человечества, которого я все еще мысленно называл именем Лучо.

– Если бы после жизни в неведении и богохульстве я осмелился обратиться к Господу, – проговорил я, – неужели Он, Божественный Брат и Друг человека, отверг бы меня?

Я прошептал это небу и морю… Торжественная тишина и удивительное спокойствие царили вокруг. Никакого ответа не последовало… кроме глубокого и чарующего покоя, который незаметно овладел моей истерзанной совестью, моей раскаивающейся душой, моим ноющим сердцем, моим усталым разумом. Я вспомнил слова, услышанные давным-давно и слегка подзабытые: «Того, кто приходит ко Мне, Я никогда не изгоню».

Подняв глаза к ясным небесам и сияющему солнцу, я улыбнулся и, полностью отдав себя и свои страхи Божественной Воле, я прошептал слова, что до сих пор спасали меня от мучительной агонии:

– Только Бог! Все, что Он изберет для меня в жизни, в смерти и после смерти, все будет к лучшему.

И, закрыв глаза, я отдал свою жизнь на милость мягких волн, и, чувствуя, как солнечные лучи согревают мое лицо, уснул. Я снова проснулся от холодной дрожи и крика, грубые веселые голоса звучали у меня в ушах, сильные руки деловито развязывали веревки, которыми я был связан… я был на палубе большого парохода, окруженный группой мужчин, и все великолепие заката освещало море. На меня посыпались вопросы… я не мог на них ответить, потому что мой язык пересох и покрылся волдырями… сильные руки подняли меня на ноги, я не мог стоять от полного изнеможения. Мрачно и с тенью страха я огляделся вокруг – не было ли это огромное судно с дымящимися трубами и скрежещущими двигателями другим дьявольским кораблем, что отправился в кругосветное плавание? Я слишком ослаб и не мог говорить, но в испуге попытался задать вопросы при помощи знаков… широкоплечий, грубоватого вида мужчина вышел вперед, и его проницательные глаза взглянули на меня с добротой и состраданием.

– Это английское судно, – сказал он. – Мы направляемся в Саутгемптон. Наш рулевой увидел, что вы плывете впереди, мы остановились и послали за вами шлюпку. Где вы потерпели крушение? Выжил ли кто-нибудь еще из команды?

Я пристально смотрел на него, но не мог вымолвить ни слова. Самые странные мысли теснились в моем мозгу, доводя меня до диких слез и смеха. Англия! Это слово прозвучало в моем сознании противоречивой музыкой и заставило затрепетать все мои жилы. Англия! Маленькое пятнышко на карте крошечного мира, самое любимое и почитаемое всеми людьми, за исключением ее завистников! Я сделал какой-то жест, не знаю, от радости или безумного изумления, если бы я был в состоянии говорить, я не смог бы рассказать ничего, что эти люди вокруг смогли бы понять или во что поверили бы… затем я снова погрузился в глубокий обморок.

Все английские моряки были очень добры ко мне. Капитан предоставил мне свою каюту, судовой врач усердно ухаживал за мной, и с не меньшим усердием пытался узнать, откуда я родом и какова природа постигшей меня катастрофы. Но я оставался немым и лежал неподвижный и немощный на своей койке, благодарный за оказанную мне заботу, а также за временное истощение, лишившее меня дара речи. Ибо у меня было достаточно забот о собственных мыслях – мыслях слишком торжественных и весомых, чтобы их высказывать. Я был спасен, мне дали еще один шанс на жизнь в этом мире, и я знал почему. Теперь моей единственной всепоглощающей заботой было вернуть потраченное впустую время и активно творить добро там, где до сих пор я ничего не сделал.

Наконец настал день, когда я достаточно оправился, чтобы сидеть на палубе и жадными глазами следить за тем, как приближался берег Англии. Казалось, я прожил столетие с тех пор, как покинул его, – да, почти вечность, – ибо время – это то, что создает Душа, и не более того. Я был объектом интереса и внимания всех пассажиров на борту, поскольку до сих пор не нарушил молчания. Погода была безветренной и ясной, великолепно сияло солнце, и вдали жемчужный край «Счастливого острова» Шекспира сверкал, как драгоценный камень, на краю моря. Подошел капитан, посмотрел на меня, ободряюще кивнул мне и после минутного колебания сказал:

– Рад видеть вас на палубе! Вы почти пришли в себя, да?

Я молча кивнул со слабой улыбкой.

– Может быть, – продолжил он, – поскольку мы так близко от дома, вы сообщите мне свое имя? Нечасто мы находим человека живым и дрейфующим посреди Атлантики.

Посреди Атлантики! Я не осмеливался думать о том, что за сила швырнула меня туда… и была ли ее природа адской или божественной.

– Мое имя? – пробормотал я, удивленный тем, что обрел дар речи, – как странно, что в последнее время я вообще не думал о себе как о человеке, у которого есть имя или что-либо ему принадлежащее! Ну конечно! – Меня зовут Джеффри Темпест.

Глаза капитана широко раскрылись.

– Джеффри Темпест! Боже мой!.. Тот самый мистер Темпест? – бывший великий миллионер?

Теперь настала моя очередь изумиться.

– Бывший? – повторил я. – Что вы имеете в виду?

– Разве вы не слышали? – взволнованно спросил он.

– Слышал? Я ничего не слышал с тех пор, как покинул Англию несколько месяцев назад с другом, на борту его яхты… мы отправились в долгое и… странное путешествие… мы потерпели крушение… остальное вам известно, вы спасли меня, и я обязан вам своей жизнью. Но о новостях я ничего не знаю.

– Боже милостивый! – он быстро перебил меня. – Плохие новости, как правило, распространяются быстро, – так говорят, но вы их пропустили… и, признаюсь, мне не хочется говорить вам об этом…

Он замолчал, и его добродушное лицо приняло озабоченное выражение. Я улыбнулся, но все же задумался.

– Прошу вас, говорите! – попросил я его. – Не думаю, что вы скажете мне что-то, что глубоко затронет меня – не сейчас. Уверяю вас, что я познал почти все лучшее и худшее в мире!

Он с сомнением посмотрел на меня; затем, войдя в свою курительную каюту, он принес мне американскую газету семидневной давности. Он протянул ее мне, молча указав на первые столбцы. Там я увидел крупным шрифтом – «Миллионер разорился! Невероятные махинации! Чудовищные подделки! Грандиозное мошенничество! По следам Бентама и Эллиса».

На минуту у меня в голове все поплыло, затем я стал читать дальше и вскоре понял, что произошло. Пара почтенных юристов, на которых я безоговорочно полагался в ведении всех своих дел в мое отсутствие, поддалась искушению иметь столько наличных и взимать плату за инвестиции, – и превратилась в пару опытных мошенников. Имея дело с тем же банком, что и я, они подделали мою подпись так искусно, что никто даже не заподозрил ее подлинность, – и, вытянув таким образом огромные суммы и вложив их в различные дутые компании, с которыми они были связаны, они в конце концов скрылись, оставив меня почти в такой же бедности, в какой я был, когда впервые услышал о своем унаследованном состоянии. Я отложил газету и поднял глаза на доброго капитана, что стоял рядом и наблюдал за мной с сочувствием и тревогой.

– Спасибо вам! – поблагодарил я его. – Эти воры были моими поверенными, и я могу с радостью сказать, что мне гораздо больше жаль их, чем себя. Вор всегда остается вором, а бедняк, если он честен, во всяком случае выше вора. Украденные ими деньги принесут им скорее страдание, чем удовольствие, – в этом я убежден. Если этот отчет верен, они уже потеряли большие суммы в фиктивных компаниях, а Бентам, которого я считал воплощением проницательной осторожности, вложил огромную сумму капитала в иссякший золотой рудник. Их подделки, должно быть, были выполнены превосходно – печальная трата времени и ума. Похоже также, что мои собственные инвестиции стоят не так уж много, ну что же! – это не имеет большого значения, – я должен начать жизнь сначала, вот и все.

Он выглядел изумленным.

– Я не думаю, что вы до конца осознаете свое собственное несчастье, мистер Темпест, – сказал он. – Вы относитесь к нему слишком спокойно. Скоро вы будете думать об этом иначе.

– Надеюсь, что нет! – ответил я с улыбкой. – Никогда не стоит думать о чем-то худшем. Уверяю вас, я прекрасно все понимаю. Весь мир считает, что я разорился – я вполне это понимаю!

Он пожал плечами с совершенно отчаявшимся видом и оставил меня. Я убежден, что он счел меня сумасшедшим, но я знал, что никогда еще не был таким здравомыслящим. Я действительно полностью осознал свое «несчастье», или, скорее, предоставленный мне великий шанс выиграть нечто гораздо большее, чем все сундуки Маммоны; я увидел в своей потере вмешательство и жалость милосердного провидения, которые дали мне большую надежду, чем любая из тех, что я когда-либо ведал… Передо мной ясно встало видение этой самой божественной и прекрасной необходимости счастья. – Труда! – то был великий и слишком часто недооцениваемый Ангел Труда, который формирует разум человека, делает тверже его руку, направляет разум, избавляет от страстей и укрепляет все его ментальное и физическое существо. Прилив энергии и здоровья наполнил мои вены, – и я искренне возблагодарил Бога за бесценный дар, что я отныне мог принять и использовать. В каждой человеческой душе должна быть благодарность за каждый дар небес, но ничто не заслуживает большей благодарности и восхваления Творца, чем призыв к труду и способность откликнуться на него.

Наконец-то Англия! Я попрощался с добрым кораблем, спасшим меня, и со всеми, кто был на его борту; большинство из них теперь знали мое имя и смотрели на меня с жалостью и любопытством. История о том, как я потерпел крушение на яхте друга, была с готовностью принята, и темы этого приключения избегали, поскольку общее впечатление было таково, что мой друг, кем бы он ни был, утонул вместе со своей командой и что я был единственным выжившим. Я не стал давать никаких дальнейших объяснений и был удовлетворен тем, что это дело было улажено, хотя я позаботился о том, чтобы послать капитану и корабельному врачу солидную компенсацию за их внимательность и доброту. Судя по письмам, которые они мне прислали, у меня есть основания полагать, что они были более чем удовлетворены полученными суммами и что я действительно принес какую-то реальную пользу с помощью этих нескольких последних осколков моего исчезнувшего богатства.

Добравшись до Лондона, я обратился в полицию относительно воров и фальшивомонетчиков Бентама и Эллиса и прекратил все судебные разбирательства против них.

– Называйте меня сумасшедшим, если вам угодно, – сказал я совершенно сбитому с толку начальнику сыскной полиции. – Я не возражаю! Но пусть эти негодяи оставят себе украденный ими мусор. Это станет проклятием для них, как стало для меня. Это дьявольские деньги! Половина состояния была передана моей покойной жене, после ее смерти оно перешло по тому же договору к любым живущим членам ее семьи и теперь принадлежит лорду Элтону. Я жил для того, чтобы позволить вновь разбогатеть благородному графу, который когда-то стал банкротом, и я сомневаюсь, что он одолжил бы мне десятифунтовую банкноту, если бы я попросил! Однако я не буду ни о чем его просить. Остальное кануло во вселенскую помойку коррупции и притворства – пусть там и остается! Я никогда не стану утруждать себя тем, чтобы вернуть все обратно. Я предпочитаю быть свободным человеком.

– Но банк… и закон! – возмущенно воскликнул детектив.

Я улыбнулся.

– Вот именно! Закон был исполнен в совершенстве. Человек, у которого слишком много денег, притягивает фальшивомонетчиков и воров, – он не может рассчитывать на честное знакомство. Пусть банк возбуждает уголовное дело, если ему так нравится, – я этого не сделаю. Я свободен! – свободен зарабатывать себе на жизнь. Я буду наслаждаться тем, что заработаю сам, – свое наследство я возненавидел!

С этими словами я покинул его, озадаченного и разгневанного, – и через день или два газеты были полны странных историй обо мне, а также многочисленной лжи. Меня называли «сумасшедшим», «беспринципным», «препятствующим осуществлению правосудия» и награждали многими другими эпитетами, в то время как непристойные подробности, известные только редакторам грошовых журналов, сыпались на меня десятками. К моему полному удовлетворению, человек, работающий в штате одного из ведущих журналов, откопал мою книгу в подвале Мьюди и разнес ее в пух и прах с горечью и ядом, превосходящими только мою собственную жестокость, когда я анонимно клеветал на творчество Мэйвис Клэр! И результат был замечательным, потому что, поддавшись внезапному порыву каприза, читатели бросились к моему заброшенному литературному детищу, они взяли его в руки, бережно обращались с ним, долго читали, нашли в нем что-то, что им понравилось, и, наконец, купили тысячами!.. после чего проницательный Морджсон, как добродетельный издатель, прислал мне поздравительное удивленное письмо, приложив чек с авторским гонораром на сто фунтов и пообещав еще больше в будущем, если так будет продолжаться. О, сколько прелести было в этой сотне фунтов! Я почувствовал себя независимым, словно сам король! – передо мной открылись сферы амбиций и достижений, – жизнь улыбнулась мне так, как никогда раньше. Что говорить о бедности! Я был богат! – богат на сотню фунтов, заработанных моим собственным умственным трудом, – и я не завидовал ни одному миллионеру, который когда-либо выставлял напоказ свое золото! Я вспомнил о Мэйвис Клэр… но не осмелился слишком долго думать о ее нежном образе. Возможно, со временем… когда я привыкну к своей новой работе… когда я устрою свою жизнь так, как намеревался, в духе веры, твердости и бескорыстия, я напишу ей и расскажу обо всем, обо всем, даже об этом ужасном путешествии в незримые миры, что лежат за гранью неведомой земли вечных снегов! Но сейчас – сейчас я решил остаться один, ведя свою битву так, как и подобает мужчине, не ища ни помощи, ни сочувствия и доверяя не себе, а одному лишь Богу. Более того, я все еще не мог заставить себя снова увидеть Уиллоусмир. Это место наводило на меня ужас, и хотя лорд Элтон со странной снисходительностью (учитывая, что именно мне он был обязан безвозмездным возвращением своей бывшей собственности) пригласил меня погостить у него и выразил некоторое неубедительное сожаление по поводу «тяжелых финансовых потерь», понесенных мной, я понял по тону его послания, что он счел меня сумасшедшим после моего отказа возбудить дело против моих исчезнувших поверенных и что он предпочел бы, чтобы я держался подальше. И я действительно держался в стороне, и даже когда его свадьбу с Дианой Чесни сыграли с большой помпой и великолепием, я отклонил его приглашение. Однако в опубликованном списке гостей, который появился в основных газетах, я почти не удивился, прочитав имя «князь Лучо Риманез».

Теперь я снял скромную комнату и принялся за работу над новым литературным произведением, избегая всех, кого я до сих пор знал, поскольку, будучи теперь бедным человеком, я знал, что светское общество хотело вычеркнуть меня из своего списка. Я жил своими мыслями, размышляя о многих вещах, приучая себя к смирению, послушанию и вере с твердостью духа, день за днем я сражался с чудовищем – эгоизмом, который проявлял себя в тысяче обличий на каждом шагу как в моей собственной жизни, так и в жизнях других людей. Мне пришлось перекроить свой характер – упрямую натуру бунтовщика, и заставить ее упрямство служить достижению более высоких целей, чем мировая слава, – задача была трудной, но с каждым новым усилием я понемногу продвигался вперед.

Я довольно счастливо прожил так несколько месяцев, когда весь читающий мир внезапно был наэлектризован очередной книгой Мэйвис Клэр. Моя недавно полюбившаяся первая работа снова была забыта и отброшена в сторону – ее, которую критики, как обычно, уничтожили, принесла к славе огромная волна искренних читательских похвал и энтузиазма. А я? Я радовался – больше не ворча и не завидуя ее сладостной славе, я как бы стоял особняком, в то время как яркий экипаж ее триумфа проезжал мимо, увенчанный не только лаврами, но и розами – цветами людской любви и благородства. Всей своей душой я преклонялся перед ее гением, всем сердцем чтил ее чистую женственность. И в самый разгар своего блестящего успеха, когда о ней говорил весь мир, она написала мне простое маленькое письмо, такое же милое, как ее собственное прекрасное имя.

«Дорогой мистер Темпест!

На днях я случайно услышала, что вы вернулись в Англию. Поэтому я отправляю это письмо на попечение вашего издателя, чтобы выразить свою искреннюю радость по поводу успеха, которого достигла ваша мудрая книга после этого испытательного срока. Я полагаю, что общественная оценка вашей работы должна быть достаточной, чтобы утешить вас в связи с большими утратами, что вы понесли как в жизни, так и в богатстве; упоминать о них здесь я не буду. Когда вы почувствуете, что сможете снова взглянуть на край, который, я знаю, наверняка пробудит в вашем сознании много печальных и пронзительных воспоминаний, придете ли вы навестить меня?

Ваша подруга Мэйвис Клэр».

Глаза мои застил туман, я почти ощутил ее нежное присутствие в моей комнате, я увидел нежный взгляд, лучезарную улыбку, невинную, но искреннюю радость жизни и любовь к чистоте, которые исходили от прекрасной и самой милой женщины, которую я когда-либо знал. Она называла себя моей подругой!.. я чувствовал себя недостойным. Я сложил письмо и прижал его к сердцу, чтобы оно служило мне талисманом… ей одной из всех святых созданий на свете наверняка был известен секрет счастья. Когда-нибудь… да… Я бы отправился к ней… моей Мэйвис, что пела в своем саду лилий, – однажды, когда у меня хватит силы и мужества рассказать ей обо всем, – кроме моей любви к ней! Я чувствовал, что слова эти никогда не должны быть произнесены, – «Я» должно сопротивляться самому себе и не требовать ничего более у врат утраченного рая. Когда-нибудь я увижу ее… но ненадолго… пока я, по крайней мере частично, не очищу себя покаянием. Пока я сидел, размышляя таким образом, странное воспоминание пришло мне в голову… мне показалось, что я услышал голос, похожий на мой собственный, который сказал:

«Подними, о, подними окутывающую тебя завесу, Дух прекрасного города! Потому что я чувствую, что прочту в твоих глазах секрет счастья!» Холодная дрожь пробежала по мне, я выпрямился от ужаса. Прислонившись к открытому окну, я смотрел вниз, на оживленную улицу внизу, и мои мысли вернулись к странным вещам, которые я видел на Востоке, – лицо мертвой египетской танцовщицы, вновь открытое свету спустя две тысячи лет, лицо Сибил!.. Затем я вспомнил видение «Прекрасного Города», в котором одно лицо оставалось скрытым за вуалью, – лицо, которое я больше всего желал увидеть! – и я дрожал все сильнее и сильнее, когда мой разум, вопреки моей воле, начал сплетать звенья прошлого и настоящего, пока они, казалось, не превратились в единое целое. Неужели мне снова суждено было стать добычей злых сил? Какая новая опасность угрожала мне? – неужели я по какому-то неосознанному злому желанию вызвал новое искушение, чтобы оно поразило меня? Обуреваемый чувствами, я оставил работу и вышел на свежий воздух… Была поздняя ночь, и светила луна. Я нащупал письмо Мэйвис – оно прижималось к моему сердцу, словно щит, что хранил меня от всякой мерзости. Комната, которую я занимал, находилась в доме недалеко от Вестминстерского аббатства, и я инстинктивно направился к этому старому серому святилищу умерших королей и поэтов. Площадь вокруг него была почти пустынна, я замедлил шаг, задумчиво прогуливаясь по узкой мощеной дорожке, которая срезает путь во двор Старого дворца… как вдруг темная тень пересекла мой путь, и, подняв глаза, я лицом к лицу столкнулся с Лучо! Он был таким же, как всегда, – совершенным воплощением совершенной мужественности!.. его лицо, бледное, гордое, печальное и в то же время презрительное, озарило меня, как звезда! Он пристально посмотрел на меня, и вопросительная улыбка заиграла на его губах. Мое сердце почти перестало биться… я сделал быстрый резкий вдох… снова нащупал письмо Мэйвис, а затем… встретившись с ним взглядом, я медленно и в молчании двинулся дальше. Он все понял, – его глаза вспыхнули странным блеском, подобным драгоценному камню, который был мне так хорошо знаком! – и, отступив назад, он посторонился и… дал мне пройти! Я продолжал уверенно идти вперед, хотя и был ошеломлен и шел, словно во сне, пока, дойдя до затененной стороны улицы напротив здания парламента, не остановился на мгновение, чтобы прийти в себя от изумления. Там я снова увидел его! – в теле совершенного человека, с лицом Ангела, завораживающими, великолепными печальными глазами! – Он со своей обычной легкостью и грацией шагал в свете полной луны и остановился, – видимо, кого-то поджидая. Не меня ли он ждал? – О нет! – Имя Божье было на моих устах, – я собрал всю силу веры в своей душе, и хотя я искренне боялся самого себя, мне не был страшен ни один враг! Поэтому я помедлил, наблюдая, и вскоре я увидел нескольких членов парламента, идущих поодиночке и группами к зданию, один или двое приветствовали высокую темную фигуру как друга и знакомого, другие же его не знали. Он все еще ждал… и я тоже. Наконец, едва «Биг Бен» пробил без четверти одиннадцать и человек, в ком я сразу же признал известного члена кабинета министров, быстрым шагом направился к зданию… тогда, и только тогда, Тот, кого я знал как Лучо, улыбаясь, приблизился к нему. Сердечно поприветствовав министра тем музыкальным, звучным голосом, что издавна был мне знаком, он взял его под руку, и оба пошли дальше, оживленно беседуя. Я наблюдал за ними, пока их фигуры не растворились в лунном свете… один – высокий, царственный и повелительный, другой – дородный, крупный, самонадеянный; я видел, как они поднимались по ступеням и, наконец, вместе скрылись в здании правительства Британской Империи – Дьявол и Человек!

Примечания

1

Александр Поуп. Moral Essays, Epistle III (Здесь и далее прим. пер.).

2

Варьете на улице Стрэнд (театр просуществовал с 1890 по 1916 г.).

3

Се – устар., книжн., церк., поэт. То же, что вот.

4

Факт (Прим. авт.)

5

У автора имеется письменное свидетельство мистера Ноулза о реальности услуг подобного рода.

6

«Высшая десятка» (англ. Upper Ten) – термин, употреблявшийся в XIX в. в отношении богатейших десяти тысяч людей из всего городского населения.

7

Певчий дрозд (англ.)

8

Компания, специализировавшаяся на изготовлении элитной мебели на заказ.

9

Временно (лат.).

10

До свидания! (фр.)

11

Не существует (лат.).

12

Существует (лат.).

13

Игнаций Ян Падеревский (1860–1941) – польский пианист и государственный деятель. Аделина Патти (1843–1919) – выдающаяся итальянская оперная певица.

14

Отрывок из предисловия Шелли к «Возмущению Ислама» дан в переводе В. Чарнао.

15

Не дальше пределов; дальше некуда (лат.).

16

Здесь: «знатность обязывает».

17

Вволю, неограниченно (лат.).

18

Фига, пустое место (ит.).

19

Эдмон Ростан. «Принцесса Греза».

20

Стихи приводятся в переводе Георгия Бена (1934–2008).

21

Взгляните, как, к историческому позору Шотландии, разрушают Фойерс. (Прим. авт.)

Content

Мария Корелли
Скорбь Сатаны

Примечания