Полина Жеребцова

Ослиная порода

В далекую и прекрасную пору детства меня мучили неразрешимые проблемы, захватывающие тайны и непростые головоломки.

Вся последующая жизнь, полная хаоса и войны, в мире, где все – иллюзия, где правда глубоко законспирирована, а ложь, наоборот, пользуется всеобщим почетом, натолкнула меня на мысль написать эту автобиографическую повесть. Думается, детство – самое лучшее, что дается каждому из нас. В дальнейшем мы ищем дорогу, что ведет обратно, но не видим ее, сбиваемся и ковыляем в темноте.

Посвящается маме Елене и ее знаменитой теории

Вступление

Моя мама делила рожденных на этот свет детей на три породы: ангельская; «от чертей остатки»; ослиная.

К ангельской породе она причисляла кротких и послушных мальчиков и девочек. Они оставались там, где их бросили взрослые, которые нередко вспоминали о своих отпрысках за полночь, находясь в другом городе. Такие детки не требовали еды громким плачем, а посасывали палец руки, представляя себе, что это вкусная каша, толстели и были красивыми. Они полностью владели реальностью, эти верховные жрецы своей доморощенной Шамбалы, и палец не казался, а был для них материнской грудью или миской каши.

По ночам ангелята крепко спали, им даже в голову не приходило проснуться из-за мокрой простыни или обкаканного одеяла и разбудить любимую мамочку. Когда мама болела, они ползли на кухню, путаясь в слюнявчике и ползунках, и приносили ей чай и бутерброды. Трех лет от роду ангелята уже чистили коту горшок, выгуливали собаку и убирали квартиру.

К породе от чертей остатки причислялись маленькие негодяи. Они, по версии мамы, носились по квартире с утра до ночи, злобно хихикая, сшибая все на своем пути, ломая мебель, переворачивая китайские вазы и отдирая от стен обои. Есть просили, противно завывая и кусаясь. Ели чересчур много, потом чересчур много какали, писали и требовали поменять им штанишки.

Если их наказывали – а маленьких негодяев обязательно следовало отшлепать, – то включалась их самая главная черта: они мстили. Причем мстили, как и положено от чертей остаткам. Сначала родителям едва удавалось их поймать, потому что шустрые малыши умели ловко прятаться. Когда же удача улыбалась взрослым и озорники были наказаны, начиналось совершенно непонятное: вдруг на голову незадачливым родителям прыгала со шкафа кошка или падала ваза, а иногда и то и другое сразу! Вот тут-то родители и понимали, кто к ним «подселился».

Совсем иной была ослиная порода. В этой породе в тело малыша при рождении подселялся осел. Он уверенно занимал свое место, отчего малыш становился невыносимым для окружающих. Ребенок не был ангелом, как дети первой породы, хотя черты его лица могли быть прекрасны, он не буйствовал, как от чертей остатки, но его отличало три ужасных качества: упрямство – всегда и везде такой малыш настаивал на своем; справедливость – он подмечал малейшие ошибки; бесстрашие – никакой ремень не мог отвратить его от преступной деятельности познания.

Дети ослиной породы обычно достаются родителям либо как тяжелое испытание, либо за грехи их – была уверена моя мама – и встречаются в природе крайне редко. Взрослый в таком случае обречен – он должен попытаться изгнать осла из своего малыша. А значит, последнего нужно как можно чаще лупить.

Руками или тем, что под руку попадется, то есть полотенцем, ремнем, ковшом, линейкой, тетрадками, подушками, обувью… Также разрешалось бросать в ослят чашки с чаем, тарелки с супом, а иногда бить их головой об стену.

Ногами. Увесистые пинки нужно сопровождать словами: «Ох, надоело ослиное упрямство!»

Все это следовало делать исключительно во благо родного чада. Ведь ангелята могли вырасти хорошими людьми, от чертей остатки выбирали путь разбойников и бандитов, но осел не менялся, его невозможно было изгнать из малыша! Только с помощью тычков и затрещин удавалось понижать ослиную составляющую в сознании. Поэтому нужно было строго следить за таким ребенком и выдавать ему положенные шлепки вовремя, чтобы когда-нибудь он стал писателем или бродягой-поэтом.

Благие намерения

Когда я родилась, мама с важным видом прогуливалась со мной по аллеям парка под мелодичный шелест фонтанов.

– Какой ангелочек! – в восхищении шептали знакомые, рассматривая сверток в колясочке, похожей на люльку.

Мама недовольно хмурилась. Она прожила на свете тридцать три года и была мудрой и проницательной женщиной.

– Вся в родителей! – продолжали мамины подружки, пытаясь потрогать мой нос, щеки или покачать колясочку.

Мама все попытки пресекала бойкими шлепками по рукам и, вздыхая, говорила:

– Родилась девочка с глазами бирюзовой воды, как принцесса. Все врачи роддома приходили на нее любоваться! Но характер не сахар. Чувствую, воспитывать придется строго…

– Не придумывай! – утешали маму друзья.

Дома, вытащив меня из красивой белой коляски, поменяв пеленки и сетуя, что девчонка досталась наверняка не ангельской породы, мама укладывала меня в деревянную кроватку и подвешивала над ней игрушки на веревочке. Яркие бубенчики, колесики, погремушки были куплены в магазине для новорожденных. Они естественно смещались в середину веревки, и я, спеленатая по рукам и ногам, как и учили в советские времена, разглядывала их до тех пор, пока не засыпала.

Так продолжалось некоторое время, пока однажды не пришли к нам гости.

– Да она у тебя косая как заяц! – ахнули они.

– Ничего подобного! – возразила мама. – Врач сказал, все в норме!

Но, заглянув в мои глаза, которые смотрели в одну точку – на кончик носа, мама схватилась за голову. Оказалось, это из-за игрушек, постоянно свисающих гирляндой над кроваткой. Игрушки убрали. И, как гневно я ни хныкала, назад не вернули. Работа глаз постепенно восстановилась, и они перестали косить.

Но следом произошел еще более забавный случай, который едва не довел матушку до сердечного приступа: я заснула с яркими, словно синие сапфиры, глазами, а проснулась с карими.

Мама долго меня трясла, пытаясь таким образом восстановить первоначальный цвет глаз, а потом оставила в покое, села на стул и горько заплакала.

Из синеглазой розовощекой принцессы я стала самой обыкновенной девочкой с карими глазами.

Бабайка

Нить жизни, вплетенную в ткань моего времени, я начала ощущать с полутора лет.

Помню, как лежала в деревянной кроватке, похожей на клетку для хищника. Из такой кроватки нельзя было выбраться, а кричать – бесполезно: дома практически никогда никого не было. Зато при мне всегда находилась персональная нянька – кошка Ксюша. Едва я начинала плакать, не найдя бутылочку с жидкой манной кашей, кошка подходила к кроватке, и, встав на задние лапки, просовывала переднюю лапку сквозь деревянные прутья, и ласково гладила меня по лицу, тщательно пряча когти. Под громкое кошачье урчание я затихала, рассматривая стены и потолок. Потолок у мамы всегда был чистый, свежевыбеленный. Вглядываясь в него часами, я иногда замечала удивительный прозрачный шар, летающий по воздуху. Шар был похож на огромный светло-сиреневый глаз с ослепительным золотом внутри. Признаюсь, меня светящийся шар радовал, и я следила за его полетом, лежа в пеленках с веселыми зайчиками и тигрятами.

Мама, наклоняясь над моей кроваткой, иногда говорила:

– Если человек поверит в себя, ему доступны чудеса! – и смеялась.

Потом появилась бабушка. Бабушка Галя приехала издалека, чтобы помогать меня нянчить, ибо маме нужно было работать. Таким образом, она стала помощницей кошке Ксюше.

Однажды, когда мне исполнилось два года, бабушка качала меня на руках и беседовала с соседкой, седой старушкой в цветастом платке. Я видела рыжие волосы и большие зеленые глаза бабушки Гали. Лежать спокойно не получалось, мне все время хотелось вертеться и скакать.

– Будешь баловаться, – сказала бабушка, когда я задрыгала ногами, – придет бабайка и унесет тебя в подземные пещеры!

Этим непонятным существом в СССР часто пугали детей. Кто такой бабайка, никто не знал, но считалось, что это коварный злой дух вроде лешего.

Услышав незнакомое имя впервые в жизни, я почувствовала страх и зажмурилась. Передо мной возникло из воздуха нечто черное, похожее на баранью шапку пастуха, и начало окутывать меня. Оно не имело четкой формы, но диковинные темные щупальца, вроде тех что бывают у осьминога, потянулись ко мне.

Я в ужасе закричала:

– Мама!

– Зачем пугаешь ребенка? – спросила соседка бабушку. – Вдруг она его видит?!

Бабушка Галя перекрестила меня, пробормотав молитву, и черная косматая туча, изогнувшись в воздухе, растаяла.

Так я поняла, что существуют не только люди, но и еще кто-то непонятный – совсем рядом с нами.

Ослик, которого путали с «остатками»

Я была непослушным ребенком, и маме со мной приходилось трудно. Именно поэтому существовали временные интервалы, когда она причисляла меня ко второй породе детей.

«Вот от чертей остатки!» – горестно вскрикивала мама каждый раз, когда я пыталась дернуть за хвост кошку, доверчиво подошедшую ко мне, или «отдавала обратно» свой только что съеденный завтрак.

А если кто-нибудь из соседей или родственников говорил, пораженный моим внешним видом: «Да это же ангел!» – мама приходила в негодование и начинала подробный рассказ про породу, которая ко мне подселилась.

«Кусается! Представляете, кусается! А хотела шлепнуть – так сама ударилась об шкаф! Как думаете, кто это?!» – и заговоривший человек быстренько ретировался восвояси.

Демонические проделки действительно занимали меня. Странное дело – никто ведь не учит ребенка врать. Или воровать. Никто не говорит ему: «Раздави муравья!» В детях самих скрыта непреодолимая жестокость познания. Так было и в моем случае. Впервые разбив вазу в два с половиной года, я замотала головой и забубнила: «Нет! Не я!», – и досталось пушистой добродушной кошке Ксюше.

Читали мне в детстве рассказ о добром мальчике по имени Володя Ленин. Он тоже вазу разбил, но сознался в содеянном. Все-таки ангельской породы был ребенок.

Моя порода дала о себе знать как нельзя некстати.

Мне было уже три года, а я, ничего подобного с полутора лет не делавшая, написала в штаны. Мама, как положено отшлепав меня, спросила:

– Почему ты не пошла на горшок?

– Не хочу! – сказала вдруг я, сама себе удивляясь.

– Что?! – В мамином голосе я уловила вторую порцию «награды», но сдаваться и не подумала.

– Я играла в комнате.

– А стирать, по-твоему, кто должен? Я?!

На это у меня ответа не имелось, но зато я вставила:

– Игра моя хорошая, я построила лодку из листьев, и она плыла по ручейку…

«Награда» в виде пары тумаков была тут же получена, а потом у мамы возник весьма резонный вопрос:

– По какому еще ручейку?

После этого я оказалась на коленях в мрачном, темном углу, преимущество которого заключалась в том, что, пока никто не видит, можно ковырять обои, представляя себе, что ты узник, и очень скоро твоя рука найдет клад, и ты обретешь свободу.

Через некоторое время появилась мама:

– Ты знаешь, что сделала плохо?

– Нет.

– Ты сделала плохо!

– Нет.

– Ах ты упрямое животное! Ты сделала плохо!

– Нет!

– Я тебя ремнем накажу!

– Нет! Нет! Нет!

И тут наконец все прояснилось:

– Да ты ослиной породы!

– Нет!

– В тебе говорит осел!

– Нет!

– Все ясно. Он вселился в тебя при рождении.

– Нет!

Мама даже повеселела:

– Можешь идти играть, ты свободна!

– Нет!

Последнее слово вырвалось у меня по инерции, хотя я, конечно, не хотела стоять в углу, да еще коленями на горохе, зато мама сияла – ее теория подтвердилась неоспоримыми фактами.

– Вот и прекрасно, стой там до вечера!

– Не-е-ет!

Но мама уже вышла из комнаты.

Таинственные грибы

В детстве все воспринимается по-другому. Ты легко переносишься в волшебные страны, где водопады из живых ароматных цветов, а под ногами – лазурное небо. Ты смотришь вверх и видишь там бушующий океан и бегущих по нему лошадей… Может быть, этот мир из твоих снов, а может быть, из моих, но, когда тебе нет еще четырех, ты способен оказаться там в любую минуту – стоит только закрыть глаза.

Сидя на маленьком коврике у своей деревянной кроватки, я незаметно погрузилась в мечты.

Мне пришлось немного задержаться у водопада, чтобы собрать цветы. Попались тяжелые водяные лилии, которые я видела однажды на старинной гравюре. Подумав о выцветших страницах книг, бережно хранящихся в дедушкиной библиотеке, я заметила танцующих эльфов в траве и птиц с радужным оперением, летящих ко мне по небесному океану.

– Привет, друзья! – крикнула я эльфам, а они, взявшись за руки, продолжали кружиться.

Мне тоже очень захотелось повеселиться, и я заплясала вместе с эльфами, отбросив корзинку и рассыпав лилии. Нежная музыка и вкусные запахи наполнили воздух. Было совсем не страшно. Но неожиданно из высоких зеленых трав вынырнул странный зверек и торопливо сказал:

– Я Тики! Иди за мной!

Подумав, что это тот самый зверь, который спас мальчика от змеи, я побежала за ним, забыв о корзинке.

Но он о ней вспомнил:

– Придется вернуться. Она нам понадобится!

Взяв в руки корзинку, я увидела, что мои прекрасные лилии бесследно исчезли, оставив после себя только капельки росы, пропал и волшебный водопад, и теперь на том месте стоял непроходимый мрачный лес.

– Нам туда! – махнул лапкой Тики, показывая на чащу.

Идти было жутковато: где-то в ветвях деревьев ухал филин, совсем как в сказках о Бабе-яге. Но я пошла. Стараясь не отставать от шустрого зверька, отдаленно напоминающего то ли кролика, то ли мангуста, я пыталась не оцарапаться о ветки берез, буков и кленов, преграждавших нам путь.

Через какое-то время я поняла, что мы идем на свет, совсем как бабочки летят на огонь. Лес со всех сторон окутывала ночь, и звезды смотрели вниз, как глаза гигантского дракона.

– Мы пришли, – сказал Тики. – Мне дальше нельзя. Пойдешь на Лучистую опушку одна.

– Почему?

– Я могу показать дорогу. Но найдешь их сама!

– Кого найду?

– Грибы.

– Грибы? – Я, конечно, видела на картинках грибы и могла четко, не запнувшись на букве «р», произнести «гриб», но никогда их не ела. – Зачем они мне?

– Это необычные грибы, – сказал шустрый зверек. – Кто их соберет, будет все видеть и знать.

Я решила, что мне обязательно нужно все видеть и знать, иначе окружающие подумают, что я дурочка или, чего доброго, настоящий осел (так говорит мама).

Шагнула вперед.

Лучистая опушка с виду оказалась самой обычной: там летали мотыльки и росли полевые цветочки. А вот грибов не было. Я совершенно без толку бродила по краю леса, а потом отчаялась и позвала:

– Грибочки! Грибочки!

Травинки затрепетали, и, к моему удивлению, из-под земли показалось солидное грибное семейство. Шляпки у волшебных грибов переливались золотом, а ножки светились густо-сиреневым. Я, обрадовавшись, собирала их и складывала в корзинку. Скорее, скорее! Мне показалось, что грибы могут исчезнуть так же внезапно, как и появились. Нужно было торопиться.

Подумав, что могу не справиться с возложенным на меня заданием, я заволновалась и вдруг увидела ножик. Он был миниатюрный и блестящий. Срезать грибочки им получалось легко и быстро. Вот моя корзинка уже почти полна… Счастье переполняет меня!

Но откуда-то из океана, в котором бушуют волны, раздался голос:

– Что же ты делаешь, злобное существо?

Оглянувшись в поисках злобного существа, я поняла, что нахожусь не на лесной полянке; в глазах мелькало что-то светло-коричневое, мягкое.

А голос свыше продолжал заходиться в истерике:

– Вы только посмотрите, что творит! Суп на кухне нельзя сварить! Где же это видано! Где это слыхано! У всех дети как дети, а у меня осел! – В мое ухо вцепилась рука, приводя меня в чувство. – Посмотри, ослиная порода, что ты натворила!

– Что я сделала? Что?

– Смотри! Смотри!

Взглянув под ноги, я обнаружила, что симпатичный коврик у моей кровати изорван. И даже лишен шерсти! Аккуратная горка шерстяных нитей лежит рядом и тут же отвертка, которой дед недавно чинил телевизор.

– Последний раз спрашиваю – что это такое?! – Мама едва сдерживалась.

Я постаралась объяснить как можно понятней:

– Ковер – это полянка в лесу. Я собирала грибы. Грибы вот здесь, – показываю на выдранную из ковра шерсть. – Для того чтобы собрать грибочки, я взяла ножик. Вот этот! – показываю на дедовскую отвертку. – Эти грибы особенные!

Мама отпустила мое ухо, чтобы освободить руку, после чего дала мне такую звонкую оплеуху, что я отлетела под кровать.

– А теперь слушай меня, – сказала она. – Понятное дело, что ты – осел и будешь на своем настаивать, но заруби себе на носу: этот ковер – не лес. Это обычный ковер. Я купила его в магазине, отдав всю свою зарплату. Купила, чтобы у тебя ноги не мерзли. Ты же взяла и плюнула мне в душу.

Обиженная, мама повернулась и ушла на кухню варить суп.

Я лежала под кроватью и думала: как это – «плюнуть в душу»? Набрать полный рот слюней и плюнуть? А куда нужно плевать, чтобы попасть? Где у человека душа? Неужели в ковре, который человек стелет под ноги около кровати?

И еще я подумала, что, когда вырасту, расскажу всем, что ковер может быть лесом и за это никого не надо наказывать!

Старый холодильник

То ли дело были прогулки! Обычно мы начинали собираться, когда на улице было светло и ясно, а выходили гулять, когда все малыши во дворе шли спать. Ведь детей ослиной породы обязательно следует приучать к самостоятельности, иначе им не выжить в нашем суровом мире. Для этого начиная с трех лет они должны самостоятельно искать в шкафу свою одежду и, разумеется, самостоятельно одеваться. Ничего, если пару раз на них опрокинется полка с носками или пижамами – это им только на пользу. Ведь тогда придется вещи в шкаф складывать – благодаря чему знания расширятся, время прогулки сократится и дети узнают, каково это – быть неаккуратным.

Вот и в тот знаменательный день все шло по плану. На мне уже кое-как был застегнут красный, отороченный мехом комбинезончик, голову украшала белая вязаная шапочка. А нога побаливала – от удара ящика с колготками, коварно свалившегося на меня, когда я полезла в шкаф за шарфиком. Оставалось только ботинки надеть.

Тут я позволю себе краткое отступление. Дело в том, что в моей замечательной семье, о дворянском происхождении которой ходили необыкновенные легенды, был обычай – обувь хранить в холодильнике. Нет, любезные читатели, не подумайте, что это шутка! Наш дом располагался в местности, где обитало много крыс, и, естественно, крысы могли погрызть обувь. Поэтому у нас в доме было два холодильника: в одном из них, мы называли его «новый», хранились продукты, а в холодильнике под названием «старый» – обувь. Старый холодильник не был подключен к розетке и представлял собой шкаф, железный и прочный, в который не могли попасть грызуны.

Подойдя к старому холодильнику, я изо всех сил дернула ручку. Дверца была довольно тугой и не поддавалась с первого раза даже взрослым. Холодильник страшно затрясся, загудел, словно ожившая машина будущего, и на меня сверху что-то посыпалось. С удивлением я обнаружила, что это вовсе не мамины тычки. Подняв голову, я увидела, что на холодильнике лежит мешок с картошкой. Видимо, его положили туда с той же целью, что и обувь, – защитить от крыс. Мешок был в сеточку, и из-за того, что я дернула ручку на себя, маленькие картофелины начали выскакивать и больно лупить меня. Мне пришло в голову, что старый холодильник не одобряет моей прогулки.

Но тут появилась мама с вопросом:

– Что, копуша, достала свои сапожки?

От испуга я словно язык проглотила. Но мама оказалась доброй – она открыла жутко скрипучую дверцу холодильника и достала мои красные, под цвет комбинезона, сапожки. Несколько вреднющих картофелин еще пару раз стукнули меня по спине и укатились.

– Чего стоишь? – спросила меня мама и велела: – Обувайся!

Правая нога послушно влезла в сапожок, мама в это время надела свое пальто – на улице был февраль и завывала метель. Но левая нога отказывалась обуваться! Сколько я ни пыталась ее туда впихнуть, ничего не получалось.

– Опять упрямишься, как осел! – стала кричать на меня родительница. – Его бьешь палкой, а он ни с места!

– Я не могу надеть сапог.

– Врешь! Просто не хочешь!

– Не могу!

– Ты надо мной издеваешься!

– Нет!

– Ага, споришь, значит…

Тумаки посыпались на меня со всех сторон. Бабушки дома не было, дедушки тоже, и спасти меня никто не мог. В мои три года мне было страшно, но я старалась не подавать виду, а наоборот, попыталась еще раз объяснить:

– Мамочка, я не могу его надеть!

Мои слова странным образом обозлили мать. Совершенно впав в ярость, причины которой были мне неизвестны, она стала пинать меня ногами и дергать за руки так, как злые дети породы «от чертей остатки» дергают за лапки жуков. Поняв, что единственным и последним выходом остается бегство, я ринулась под шкаф – прятаться.

Мама ушла на кухню, выпила чай и успокоилась.

– Вылезай, ослик! Не буду больше ругаться, – пообещала она.

Я недоверчиво выглянула из-под шкафа. Бывало, ласковый голос мог обмануть и выманить для очередного наказания, но на этот раз я решила поверить.

Мама раздела меня и уложила спать, но на этом история о прогулке не закончилась.

На следующее утро мама проснулась в прекрасном настроении, много шутила, пела, и я даже заподозрила, что у меня две мамы. Одна как новый холодильник, от нее приятно пахнет, она веселая и радостная, а другая как старый, который дребезжит, обзывается и норовит стукнуть побольнее при каждой оплошности.

– Пойдем гулять, пока на улице солнышко! – позвала меня мама. – Будем на санках кататься! Уууух!

Быстро натянув комбинезон и шапочку, я подбежала к старому холодильнику и замерла в ужасе. Вдруг он опять не даст мне надеть мой маленький сапожок? И точно – левую ногу словно заколдовали.

– Мама, я не могу его надеть… – и зажмурилась.

Но ничего страшного не произошло. Мама вдруг сказала:

– Да что там не так? – и взяла сапожок в руки.

Она потрясла его, проверяя, не замялась ли стелька, и тут, к моему величайшему удивлению, из сапожка вывалилась малюсенькая картофелина. Вот что мешало мне вчера! Вероятно, она упала со старого холодильника!

– Ха-ха-ха-ха! – расхохоталась мама. – Вот это чудеса! Картофелина закатилась в сапожок!

Я ждала. Для меня это было так важно, как никогда больше в моей жизни. Я ждала, что мама повернется ко мне, возьмет за руку и скажет: «Прости меня, пожалуйста! Я вчера наказала тебя ни за что. Я так впредь делать не буду».

Я ждала.

Но мама, продолжая смеяться, взяла санки и крикнула:

– Ну что ты стоишь столбом? Идем!

Танец с горшком

Приближался мой четвертый день рождения. Вначале я не знала, что это такое – день рождения, но потом мне объяснили, что это такой день в году, когда все мамы вспоминают про аиста, принесшего им в клюве малыша, и радуются своему ребенку.

– Тебя, не забывай, притащил осел на хвосте! – на всякий случай напомнила мама.

Дедушка пытался ее ругать, но моя мама никак не хотела расставаться со своей знаменитой теорией, и в конце концов все перестали обращать на это внимание, кроме меня, понятное дело.

Мне же пришла в голову дикая мысль, что, раз меня притащил осел, я обязательно стану на него похожа, и я тайком каждый день подходила к зеркалу и смотрела – не выросли ли у меня уши, как у Маленького Мука? О, это было по-настоящему страшно!

А в тот мартовский день я очень радовалась. Ведь завтра мой день рождения! Это значит, мне приготовили подарок! На третий день рождения мне подарили набор пластмассовых букв, и я выучила их все и даже научилась составлять из них простые слова.

Больше всего на свете я мечтала о кукле Барби! Такую куклу я видела в детском журнале, и жила она в далекой стране Америке. Чтобы добраться туда, нужно переплыть океан. Барби стала пределом моих мечтаний, потому что она была словно живая. Замерев, я представляла себе, как стала бы расчесывать ее волосы, наряжать в платья… Моя полка с игрушками была завалена пупсиками и матрешками, ничуть не напоминавшими прекрасную Барби.

И вот, сидя на горшке и занимаясь очень серьезным делом, я повторяла, как заклинание: «Барби! Барби! О Барби!» Было ясно, что не видать мне такой изумительной куклы, но сердце начинало стучать сильнее, едва я произносила ее имя.

– Как можно так долго сидеть на горшке! – возмущалась мама из коридора. Там она клеила обои. – Вставай, а то попа заболит! Целый час сидишь!

Надо сказать в мамино оправдание – она два раза в год делала ремонт. Квартира наша всегда сверкала и блестела. Наверное, поэтому так трудно было в ней жить ребенку, который принимал обычный ковер за полянку в лесу.

В комнате, где я сидела на горшке, поставив его в центр, словно королевский трон, на стенах висели дагестанские ковры ручной работы, стояла старинная мебель, которой мама неимоверно гордилась, и отражались друг в друге зеркала. Новые розоватые обои сияли серебристыми узорами, подобно цветам поднебесного царства.

– Я купила тебе подарок, – как бы невзначай сказала мама, шурша обоями.

Сердце заколотилось еще сильнее: «Барби!» Я знала, что такая кукла стоит дорого и мама не может ее купить. А вдруг? Подарят! Мне! Барби! Мою Барби!

– Что молчишь? Сама в горшок провалилась? Вставай уже, ослиная порода! Кстати, попробуй угадать, что я тебе завтра подарю, – крикнула мама.

Понимая, как хрупко мое счастье, я не стала сразу говорить «Барби! Барби!», хотя мне хотелось сделать именно это. Я сказала:

– Мячик.

– Нет.

– Пластилин.

– Нет.

– Собачку.

– Не угадала.

– Но… но это то, что я желаю сильнее всего?

– Да… наверное.

И тут случилось невероятное. Моя мечта сбылась – в этом нет никаких сомнений, ведь мама сказала, что это то, что я больше всего хотела! Я вскочила с насиженного места и, схватив первое, что попалось в руки, а это был мой злополучный горшок, пустилась в пляс. Закружилась в лезгинке. Конечно, содержимое емкости тут же оказалось на зеркалах, обоях, диване и потолке. Поняв, что натворила, я остановилась. Ужас сковал меня.

А тут еще мама зашла посмотреть, чем это пахнет…

Не буду продолжать, ибо самое милосердное из всего, что потом случилось, заключалось в том, что я, разумеется, все отмывала и чистила. Особенно диванные подушки, куда содержимое горшка замечательно впиталось. Ушло на это не менее десяти дней. Праздник был загублен.

Но подарок мне все же подарили.

Это оказалась книжка. Я до сих пор помню ее название – «Темная комната», про двух мальчишек – искателей приключений.

Настоящей куклы Барби у меня никогда не было.

Зато был зажигательный танец с горшком!

Кто это?

Весной в нашем городе Грозном пели птицы и звенели лучезарные фонтаны, в которых пряталась радуга. В нежном персиковом платье, расшитом цветами и бабочками, я была очень красива. Платье сшила бабушка-рукодельница и прислала в подарок из города Ростова-на-Дону. На моих каштановых волосах мама завязала розовый бант, а в руках я держала леденец в виде красного петушка. Это было состояние абсолютного счастья.

Купаясь в солнечных лучах, пронизывающих троллейбус, мы с мамой ехали в городской парк кататься на качелях. В троллейбусе было много пассажиров. Мама взяла меня на руки, и мы сели около прохода. Вокруг стояли мужчины и женщины, а старички, старушки и мамы с детьми сидели. Рядом с нами примостился молодой мужчина, и, перебирая в кармане ириски, я задумчиво разглядывала незнакомца.

– Прекрасная леди вас заметила! – пошутил какой-то пожилой господин с тросточкой, сидящий сзади. Он улыбался.

Невольные слушатели тоже обратили внимание на маленькую девочку в ярком платье и объект ее пристального внимания.

– Ой, какая у вас пушистая кошка! – сказала я незнакомцу.

Тот слегка смутился, но ответил добродушно:

– Ты ошибаешься, девочка, у меня нет кошки!

– Есть! У вас есть кошка! – громко возразила я.

Люди в троллейбусе начали переглядываться и улыбаться.

– Где же кошка? – спросил мужчина. И на всякий случай оглянулся, ища поддержки у других пассажиров.

– Вот! – я показала пальцем.

Смех вокруг нарастал, ибо, разумеется, никакой кошки не было и в помине.

– Она у меня упрямая как ослик! – поделилась своей бедой с окружающими моя мама. – Если пристала к кому-то, так просто не отстанет.

И, повернув меня к себе, строго сказала:

– Хватит говорить глупости! Нет у этого человека никакой кошки! Замолчи сейчас же! Мне за тебя стыдно!

– Ну конечно! – вскричала я на весь троллейбус. – У него нет кошки! Я перепутала! Это мышка! – и еще раз указала на подмышку мужчины, который ехал в общественном транспорте в одной майке и был не брит.

Троллейбус содрогнулся от смеха.

Едва дождавшись следующей остановки, молодой человек, красный как рак, выскочил и побежал прочь.

Лечение

Если обычные детишки пожелают себе мячик, как у соседского мальчика, или бантик, как у лучшей подружки, они закатывают истерику: стучат кулачками, топают ногами, прыгают на месте, и все это делается только ради того, чтобы родители поняли требования ребенка и начали с первых дней уважать его права.

Когда родители успокаивают шалунов (а ангелочков и остатки от чертей обязательно следует утешать, ибо родителям за обиду таких чад прилетит «награда» с небес или из-под земли), те старательно вытирают об материнскую юбку и отцовские штаны козюли, слюни и слезы. В итоге, поработив старшее поколение, малыши добиваются своего, и через какое-то время бантик и мячик валяются в углу детской комнаты без всякой надобности.

Но ослиная порода имеет преимущества! Особенно в достижении цели.

И данная история прямое тому подтверждение.

В витрине сувенирной лавки, расположенной в центре нашего города, стояла шкатулка-сундучок. На крышке драгоценной коробочки, открытой на радость публике, была нарисована гора с маленькими деревцами и синеокий ручей, а на горизонтальной площадке шкатулки происходили настоящие чудеса: там под музыку двигались крошечные пластмассовые фигурки. Действо, по задумке неизвестного мастера, происходило в парке королевского дворца: садовник поливал из лейки райские яблоки; рядом с ним бодро маршировал солдат, а звездочет настраивал свой телескоп, чтобы разглядеть секреты Вселенной. Чуть поодаль на солидном мешке, из которого сыпались золотые монетки, восседал старый король, мальчик-пастух играл на свирели рядом со своими барашками. Хрупкая принцесса в бальном платье кружилась в танце, иногда останавливаясь, чтобы сделать изящный поклон.

Я как завороженная смотрела на витрину.

– Очнись! Очнись! – Через какое-то время мама дернула меня за руку. – Почему ты застыла, как памятник Ленину?! Ну-ка, идем!

Мама и ее подруга Люся разговаривали между собой, но я не слышала их, погрузившись в мир сказки и музыки.

Это все продолжалось до той поры, пока я не поняла, что волшебная музыкальная шкатулка продается.

– Ее можно купить и унести домой! – сообщил продавец сувенирной лавки, заметив меня у витрины.

– Можно купить?!

– Да, – подтвердил продавец.

– Мама! Хочу, чтобы мне купили эту шкатулку! – обрадованная новостью, потребовала я.

– И не мечтай!

Судя по маминому тону, мечтать действительно не следовало, однако я продолжила:

– Купи сейчас же!

– Смотри, Люся, – сказала мама, – вот он – источник упрямства! Сейчас нам явятся уши и хвост!

– Лена, ты преувеличиваешь! Поля – хорошая девочка. – Добрая тетя Люся, как всегда, защищала меня.

– Купите игрушку немедленно! – завизжала я, топнув ногой.

Мама и тетя Люся расхохотались.

Видя, что это не помогает убедить родительницу в наиважнейшей покупке, я приняла решение идти в своих требованиях до конца.

С утра шел дождик, но затем тучи разбежались по небу, и солнце отражалось в огромных грязных лужах яркими фонариками. Упав на дорогу, где рытвины, ямы и канавы были обычным делом, я начала крутиться в чистом выстиранном и наглаженном платьице, словно юла. Какое-то время я барахталась посреди лужи, стуча кулачками, а когда подняла голову, чтобы посмотреть на маму и тетю Люсю, то увидела их мрачные лица. По моим прогнозам, взрослым следовало незамедлительно сдаться и купить мне шкатулку.

Но вместо этого тетя Люся сказала моей маме:

– Ты должна пообещать мне, Лена, что не будешь вмешиваться ровно две минуты!

– Обещаю, – грустно вздохнула мама.

– Это лечение называется «Эффект тапка»! – Тетя Люся сняла с ноги тапочек, которые женщины носят на моей родине летом, и, подбежав, занесла надо мной руку в боевой готовности.

Я и опомниться не успела, как тапок заколотил по моему мягкому месту. Продолжая лежать в луже, я слышала шлепки и видела сотни искрящихся брызг. От моего визга закладывало уши, но тетя Люся не останавливалась. Даже когда мама попыталась робко вступиться, подруга строго сказала:

– Две минуты! Иначе не вылечить!

Действительно, как только время вышло, меня схватили за шкирку, словно нашкодившего котенка, встряхнули и поставили на ноги. Моя голова шла кругом, с платьица лилась мутная вода, руки и ноги были в грязи, бантик с головы упал, а про требования что-то купить я и вовсе забыла.

Тетя Люся спросила:

– Может быть, ты хочешь еще посмотреть на шкатулку? Или тебе нужно что-то купить?

– Нет! Нет! – воскликнула я. – Идем быстрее отсюда!

Мама взяла меня за руку, и мы пошли домой.

Игрушки

Погружаясь в игру, я научилась останавливать время. Закрывала глаза и видела странные вещи. Например, я была птицей и парила в воздушных потоках, забавляясь с лучистым диском. Я чувствовала, что лечу, а внизу подо мной деревья, река и город.

Когда мне разрешали на часик отложить прописи, я высыпала игрушки из огромной коробки на пол, раскладывала их и сидела, не шевелясь.

– Почему ты не играешь? – спросила как-то мама.

– Играю, – ответила я, неподвижно восседая на диванной подушке. – Сейчас пингвин и такса идут покупать эскимо.

– Они валяются под кроватью! Возьми их в руки! – подсказала мама.

– Такса завязала шарфик, потому что у нее болит горло, а пингвин надел ботинки, – объяснила я. – Скоро лето!

Мама не видела мою игру. Наверное, никто, кроме меня, не видел, так уж сложилось.

Придя из кухни и застав меня за внешним ничегонеделанием, мама сказала:

– Собери-ка ты все игрушки обратно в коробку и поставь на место!

Может быть, она слишком тихо это произнесла, а я, устремленная в мир фантазий, ее не услышала, а может быть, действительно «включился» осел, но очнулась я от хорошей затрещины.

– Почему ты до сих пор не убрала игрушки?!

Вокруг меня лежали куклы, зайчики, машинки.

– Я играю.

– Если ты сейчас же не уберешь их, я соберу все эти игрушки и отдам чужим детям во дворе! Все твои игрушки! У тебя их больше не будет! – предупредила мама.

– Почему?

– Ты должна быть послушной!

После этого мама опять куда-то ушла, а я опять задумалась, рассматривая своих плюшевых друзей, и тут мне показалось, что пластмассовая такса съела слишком много мороженого и у нее может начаться ангина. Неповоротливый пингвин, наоборот, остался без сладкого, и поэтому следовало купить ему шоколадных конфет.

Сидя около кровати на коврике, который по моей вине лишился шерсти, я погрозила таксе пальцем и сказала:

– Ай-ай-ай!

Такса завиляла хвостом и пообещала, что будет пить чай с медом и горло у нее не разболится. После этого мы вместе пошли к реке, где жили индейцы. Я собиралась попросить их научить меня стрелять из лука.

– Ты хочешь посмотреть, на что я способна? – словно из другого мира раздался мамин вопль. – Ты пожалеешь, что посмела ослушаться меня!

Пока я соображала, что происходит, живая такса на моих глазах превратилась в обычный кусок пластмассы, а мама собрала все игрушки в большую картонную коробку. Закончив, она гордо взяла мое имущество в руки и заявила:

– Теперь ты можешь проститься со всеми своими игрушками! Хватит! Наигралась! Пора книги читать.

– Я не хочу прощаться, – сказала я.

– Придется! Я отдаю их другим детям. У этих детей никогда не было таких дорогих игрушек! Им родители не покупают. Их родители покупают себе украшения, выпивку и закуску, а на детях экономят. Мы же в тебя всю душу вкладываем, а ты неблагодарная скотина. Поэтому я все подарю чужим малышам!

– Хорошо.

– Что?! – Мама оторопела. – Ты должна рыдать… и умолять меня этого не делать! Правда, я все равно поступлю по-своему.

Но плакать мне не хотелось.

– Я не хочу плакать…

– Странно. Но мне пора… – Мама хлопнула дверью и вышла.

Из подъезда на улицу вело шесть ступенек, так как мы жили на первом этаже.

Я, подбежав к двери, открыла ее и увидела залитый солнцем подъезд. Отчего-то мне вдруг показалось, что все происходящее какая-то сущая нелепица, будто смотришь в грязное стекло и не можешь увидеть реальность.

Мама стояла посередине нашего двора и раздавала мои игрушки соседским детям, у которых никогда не было таких замечательных кукол, мячиков, паровозиков и таксы, как у меня.

– Я вам все дарю! – говорила мама. – Моя дочка меня не слушалась, не убрала игрушки вовремя, и за это я наказала ее! Теперь все это ваше!

Увидев, что я вышла из подъезда, мама стала кричать громче:

– Подходите! Подходите! Забирайте игрушки! Моя дочь их недостойна!

Чумазые соседские малыши хватали мои игрушки из коробки, счастливо смеялись, издали строили мне злобные рожицы и, дразнясь, высовывали язык.

Некоторые выкрикивали:

– Теперь это моя машинка!

– Мой слоненок!

– Моя посуда: чайник и чашки! Никогда их тебе не отдам!

Я стояла и смотрела на происходящее, не предпринимая никаких действий, чтобы забрать назад свои сокровища.

– Теперь кубики и пупсики – не твои игрушки! – Громкий мамин голос был обращен ко мне. – Это я их тебе покупала… ну и дедушка кое-что… Поэтому я могу подарить игрушки кому захочу.

«Действительно, – подумала я. – А почему бы и нет?» – и сама себе удивилась, что не расстроилась.

Раздав все игрушки, мама с пустой коробкой пошла назад.

Соседки, сидевшие на скамейках, шептались:

– Опять чудит! Воспитывает! – и подсказывали маме: – Дорого тебе обойдется каждый раз дочкины игрушки раздаривать. Дешевле – по попе ремнем!

– Не помогает, – жаловалась мама, довольная поддержкой.

Дома я села на диванную подушку, лежащую около кровати, и стала смотреть на коврик.

– Тебе что, совсем не грустно? – удивленно спросила мама.

– Нет!

– Ах ты упрямый осел! Все любуешься ковриком, который испортила? – и она стукнула меня по плечу.

Я вспомнила маленькую таксу, которой не избежать ангины, ведь никто не догадается дать ей чай с медом, и на глаза навернулись слезы.

– Плачешь? – Мама была довольна. – Посиди и подумай над своим поведением! – добавила она и ушла на кухню.

Вечером пришел дедушка и принес мне книжку-панорамку про корову.

Она стала моей новой игрушкой.

Гусеница-дракон

На Кавказе, где я родилась, очень тепло. Урожай картошки жители собирают два раза в год, а бывает, даже и три, если повезет! Фрукты, овощи и ягоды растут на каждом шагу.

Старики знают удивительные легенды о нашем крае.

– Когда Бог раздавал землю, – рассказывал старый сапожник Идрис в нашем многонациональном дворе, – все народы пришли вовремя, а ингуши и чеченцы опоздали. В пути они пели и танцевали, оттого и задержались. Бог разгневался и сказал: «У меня нет больше земли! Грекам я отдал Грецию, французам – Францию, туркам – Турцию. Уходите ни с чем!»

Но вайнахи[1] искренне молились и просили прощения, поэтому через какое-то время Бог смилостивился: «Я отдам вам красивое, но опасное место среди синих гор, ибо горы ближе всего к моему небесному престолу». Так мы оказались здесь!

Дворовые ребятишки слушали каждое слово дедушки Идриса, затаив дыхание, а он угощал их пряниками и уходил домой.

Около нашего подъезда росли три клена, большие, зеленые, под ними стояли деревянные скамейки, на которых все время кто-то сидел: мужчины, женщины или старики. Вокруг бегали малыши, играли в догонялки. Казалось, ничто и никогда не нарушит идиллию.

Однажды я услышала удивленные возгласы, взрослые вскочили с насиженных мест, и мне пришлось минут пять расталкивать детвору локтями, чтобы пробраться в центр толпы и понять, что произошло.

Мальчишки нашли гусеницу!

Надо сказать, что каждое лето с деревьев за воротник падали десятки гусениц, отчего девчонки пищали и визжали, а мальчишки радовались и, отряхивая гусениц, били их палками. Гусеницы нескончаемым потоком пересекали дорожки, и особо злостные хулиганы давили их ногами, при этом их сандалики окрашивались в зеленый цвет. Да-да, дорогие читатели, у гусениц королевская кровь – зеленого цвета!

Но все гусеницы, которых я видела раньше, были не больше спички. Другие в наших краях не водились. Однако то, на что сейчас смотрели взрослые и дети, поразило всех: это был зверь, размером с тюльпан, мохнатый и разноцветный! Но… но это была гусеница! Каким образом она появилась на ветке клена?

– Тропическая красавица! – шептали соседи. – Такие живут исключительно в Африке! В нашей стране подобных гусениц никто никогда не видел!

Гусеница была в ширину со спичечный коробок. Все ее тело украшали разноцветные ворсинки: синие, красные, черные, зеленые, желтые, оранжевые.

Гусеницу посадили обратно на дерево и разошлись. Я догадалась, что мальчишки задумали недоброе. Я прочитала это по их глазам.

Семи-восьмилетние сорванцы взяли целлофановые пакеты и расстелили их на железной крышке канализационного люка, сверху положили тропическую гусеницу.

– Тащите спички! – распорядился один из них.

– Отпустите ее! – сказала я.

– Пошла отсюда, малявка! – закричали мне.

Я, четырехлетняя, попыталась отобрать гусеницу, которая уже почти доползла до края люка, но мальчишки оттолкнули меня, и я упала. Кто-то из них принес спички.

– Сейчас мы ее спалим! Сожжем! – радовались проказники.

Я побежала к взрослым, сидевшим на скамейке. Среди них я узнала бабушку своего друга Сашки.

– Помогите! – попросила я. – Помогите!

– Что такое? Где твоя мама? – спросила Сашкина бабушка.

– В магазин пошла за хлебом! Помогите!

– Да что случилось?

– Мальчишки хотят сжечь гусеницу! – заплакала я.

– Вот дурочка! А тебе какое дело? – искренне удивилась старушка.

– Помогите! Ее еще можно спасти!

– Не говори глупости! Кому нужен этот вредитель?!

Со слезами на глазах я побежала обратно к люку, где пылал огонь, в котором горела ни в чем не повинная гусеница. Мальчишки, взявшись за руки, приплясывали рядом. Увидев меня, они издали победный клич и, как только я приблизилась, толкнули меня. Не удержав равновесия, я упала. Тем временем языки пламени сделались меньше, а черный пепел, бывший некогда прекрасным созданием, развеял ветер.

– Что ты лежишь на земле?! – Подошла мать с булкой хлеба в авоське. – Быстро иди домой!

Я была очень подавлена и молчала.

– Ни звука не издаешь! Уж не заболела ли ты? – поинтересовалась она, отправляя меня спать после обеда.

Хотела я или нет, но два часа после обеда полагалось лежать молча, закрыв глаза, чтобы не вызвать гнева и шлепков. Однако на этот раз я действительно заснула. И приснилось мне, что гусеница жива, что она не умерла, не сгорела, а превратилась в маленького дракона. Пушистый дракон с множеством лапок летал вокруг моей деревянной кроватки: он извивался в воздухе, прыгал и танцевал. Я долго наблюдала за ним, пока не поняла, что проснулась. Но несмотря на это гусеница, которую сожгли злые мальчишки, никуда не исчезла. Я громко и страшно заревела.

Испуганный дедушка Анатолий прибежал из кухни. Он и мама пили на кухне чай.

– Что случилось? Что такое? – спросил он.

Даже когда в комнате появился дедушка, гусеница продолжала парить в воздухе! Она сделала еще пару кругов вокруг моей кроватки, и только затем побледнела, словно на старом выцветшем фото, и растворилась в воздухе.

Давясь слезами, я начала выкладывать деду запутанную историю про удивительное пушистое создание, любопытных, но равнодушных людей и злых мальчишек.

– Так она тебе привиделась? – догадался дедушка.

– Да! Она была здесь… Летала! – обрадовалась я тому, что мне кто-то верит.

– Это она помина просит! – сообразил дед. – Пойдем на кухню. Ты съешь печенье и шоколадку за помин ее души. Гусеница останется довольна!

И дед Анатолий, посадив на свои плечи, понес меня на кухню на огромной высоте, как настоящий великан.

Надежда

Дедушка купил мне диаскоп – этакую серую пластмассовую коробочку, внутрь которой вставлялись слайды. Я называла это фотоаппаратом.

Кадры с изображениями поражали разнообразием: фонтаны, ручейки, музеи, замки, скалы, озера и дворцы. Это были миниатюрные фотографии в квадратных картонных рамочках. Переставляя их, я мучила маму вопросом:

– Если я буду сильно желать, диаскоп превратится в настоящий фотоаппарат?

– Настоящий фотоаппарат и настоящая видеокамера есть у дедушки Анатолия, – уклончиво отвечала мама.

– Я тебя не об этом спрашиваю!

– Твой – нет, не станет настоящим. Он игрушечный!

– Но ты же сама сказала, что если человек мечтает, то его мечта сбывается. Значит, игрушечный фотоаппарат может превратиться…

– Эх, ослица, – по-доброму говорила мама, – есть мечты реальные, а есть как у тебя – ослиные! Ослиные мечты не могут сбыться по причине их нереальности.

Мы с мамой шли по тропинке, поднимающейся от трассы в сторону домов на улице Заветы Ильича, а я через диаскоп любовалась слайдом северного сияния.

В будние дни по вечерам приходил дедушка Анатолий, он открывал свой сундучок, где находился монтажный столик, и начинал работать над фильмами. Пленка коричневой змейкой ползла по квартире, а мама ругалась, что опять нет покоя и дедушка не отдыхает. Дедушка, казалось, ее не слышал: он создавал кино. Вместе со своей съемочной группой он снимал горы, людей с длинными бородами в строгих папахах, смешных барашков, пасущихся на горных лугах, машущий ветвями лес и был по-своему счастлив.

Я сидела рядом и крутила в руках серую пластмассовую коробочку.

– Дедушка, а мой фотоаппарат когда-нибудь станет настоящим?

Он взял мою игрушку, рассмотрел ее со всех сторон и высказал свою точку зрения:

– Несомненно!

Сложный сюжет

По выходным мы с мамой всегда ходили в кинотеатр и смотрели детские сказки.

В них принцессу похищали злодеи, но обязательно появлялся добрый рыцарь и спасал красавицу. И я не боялась смотреть такие фильмы, ведь сразу было понятно, что все закончится хорошо.

Но однажды мама взяла меня на необычный фильм. Для меня, четырехлетней, сюжет был довольно сложен. На экране расхаживали мужчина и женщина, совсем как мои соседи по подъезду. Они угощались фруктами, затем прогуливались по парку и разговаривали. В результате этих разговоров они перестали быть друзьями. Женщина плакала, мужчина с черными кудрями ругался, совсем как моя мама в пылу гнева. Женщине иногда по телефону звонил мужчина со светлыми волосами. Чем чаще он звонил, тем громче кричал черноволосый. Потом вредному дядьке показалось мало ругаться словами и он перешел к тому, что мама называла кузькиной тетей. Черноволосый стал бить женщину. Она побежала прятаться под кровать: там удобнее всего спастись от ремня – уж я-то знала, но бедняжка поскользнулась на лестнице, подвернула ногу, упала и больше не открывала глаза. Мужчина в изумлении подбежал к ней, тряс ее, плакал, но безрезультатно.

Я стала беспокоиться, что с тетей что-то не так, и довольно громко спросила у мамы:

– Когда она проснется?

Люди в зрительном зале начали вертеть головами, удивляясь, что на этом просмотре присутствует маленький ребенок.

– Тише ты, а то получишь по загривку! – доходчиво объяснила мама.

Поэтому до конца сеанса пришлось терпеливо молчать.

Я видела, что черноволосый мужчина стоит у земляного холмика, бормочет непонятные слова и воздевает руки к небу. Накрапывает дождик, видимо, оттого мужчина и плачет, что вокруг сырость и тоска.

Когда мы вышли из кинотеатра, моим вопросам не было конца:

– Почему дядя стоял у холмика? Почему тетя упала и не открыла глаза?

Мама шла домой сердитая и грустная.

Она ответила хмуро:

– Тетя умерла, и ангелы отвели ее к Богу. А дядя ходил на могилу молить о прощении.

– Куда он ходил?! Почему я не видела ангелов? Когда тетя будет здорова?!

– Ангелов никто не видит. Это и так понятно.

– Нет, непонятно!

– Тетя уже никогда не будет здорова.

– Как это?

– Она умерла!

Мне мамино утверждение не понравилось: что значит умерла?! Конечно, я спросила и об этом. Но мама буркнула:

– Поговорим в другой раз. – Вздохнула и прибавила: – Рано тебе еще смотреть взрослые фильмы!

Синие горы

Наш дом из красного кирпича, высотой в четыре этажа казался мне огромным, словно пиратский корабль. В нем жили люди, говорившие на разных языках, каждый в своей квартире, как в каюте.

Бегать за угол дома мне категорически воспрещалось, но я делала это каждый день. За углом я видела горы. Горы были синими! Их вершины манили к себе, солнце, отражаясь в жестяных крышах частных домов, слепило глаза. Я дала тысячи клятв, что обязательно вскарабкаюсь на вершины гор, когда вырасту.

Не застав меня около подъезда, мама знала куда идти. Обычно она подкрадывалась ко мне сзади, сняв с ноги шлепанец и взяв его в правую руку. Дворовые дети сдержанно, чтобы жертва не очнулась раньше времени и не избежала тумаков, хихикали в предвкушении нагоняя, но мне было все равно: я не замечала их. Открыв рот от восхищения, я любовалась горами. И только после того, как мамин шлепанец хлопал меня по мягкому месту, а толпа детишек вопила от восторга, я понимала, что время смотреть на горы истекло.

Если мне удавалось, я удирала на середину двора, и мама довольно смешно бегала за мной не в силах догнать. Когда удача поворачивалась ко мне спиной, мое ухо горело: за него меня волокли домой. Мама приговаривала:

– Сколько можно повторять упрямому созданию: за углом дорога и машины! Машина собьет тебя – и все, поминай как звали! У всех дети как дети, а у меня осел непослушный! Почему ты не жалеешь мое сердце?

Я старалась поддержать философскую беседу:

– Раньше здесь было море, а теперь наш город. Горы вокруг него словно кольцо. Мама, а может быть, мы – русалки и на самом деле здесь до сих пор море?

– Пожалуй, оставлю тебя на месяц без сладкого, – парировала мама, задыхаясь от усердия, так как я упиралась. – Ишь как фантазия разыгралась! Это, вероятно, от шоколада.

Иногда нам встречалась соседка – тетя Марьям или дедушка Анатолий: они преграждали маме путь, требуя освободить пленницу.

И мне удавалось ускользнуть.

Снова за угол.

Мяу!

Я заболела, да так сильно, что чуть не умерла. Вернее, умерла немножко, а потом ожила под капельницами. Что такое смерть, я совсем не понимала, поэтому просто повторяла чужие и незнакомые слова за взрослыми, когда мне было особенно плохо.

Времена грянули тяжелые: правительство считало, что ребенку, которому исполнилось четыре года, никакая мама не нужна. И мам выгоняли за двери больничной палаты.

– Только в часы посещений приходите! – истошно кричал врач в застиранном сером халате.

Часы посещений длились недолго, а ночевать в палате одним детишкам было страшно.

Я лежала распятая под капельницами, по тонким трубкам сквозь иглы и дальше – по венам обеих рук бежали спасительные лекарства. Главная моя мечта заключалась в том, чтобы мама осталась со мной. Каждый раз, когда она уходила, я плакала:

– Ты ведь вернешься? Я не останусь здесь одна? Когда ты придешь?

Мама говорила, что скоро.

И вот что она придумала: она заключила с врачами тайный договор. Согласилась убирать, мыть и чистить больничные коридоры и палаты, готовить еду на больничной кухне, относить вещи в прачечную и не получать за это ни копейки. Никто не платил ей зарплату. Зато ей разрешили находиться в больнице, ночевать на старой поломанной кровати в подсобке и видеть меня.

Мама делала чужую работу, но никому и в голову не приходило удивляться этому факту.

– Привет! – Между многочисленными делами мама забегала в палату. – Смотрите, что я принесла!

И, пока не видит врач, быстро давала мне и другим детям по конфете.

– Ешьте! Ешьте быстрее! А то строгий доктор отнимет сладости и меня отругает!

Дети усиленно жевали.

Мои маленькие соседи по палате подолгу не видели своих родителей и очень скучали. Они были в восторге, что моя мать играет с нами. Иногда дети окружали ее, просились на руки, и тогда я начинала истошно реветь.

– Тише, ослик, – успокаивала меня мама, – я ведь пришла к тебе, а они по две-три недели не видели родных!

Некоторые дети были из горных сел, и приезжать в город их родители не могли.

Как же мы боялись капельниц и уколов! Мы пытались кусаться, драться с медсестрами и врачами, но они всегда побеждали, приходя по нескольку человек и безжалостно награждая непослушных пациентов тумаками.

– Всех вылечим, хотите вы того или нет! – говорила строгая медсестра Даша, грузная и неповоротливая. От нее всегда пахло сигаретами.

– Мяу! Мяу! – вопила я.

От страха вместо «мама» у меня почему-то получалось «мяу». Остальные дети подхватывали мяукание, и вскоре наша палата походила на питомник несчастных больных кошек.

В больнице я пробыла довольно долго – около полугода. Большая часть лета была пропущена, осень тоже, и вернулась домой я посередине зимы.

Врачи собирались сделать мне еще одно обследование, но выставили нас с мамой из «гиппократовых кущ» совершенно неожиданно, после того как мама спасла чеченскую девочку.

Врачи перепутали лекарство, сделали укол – девочка побледнела, закричала и потеряла сознание, однако никакой помощи ей не оказывали в течение часа. Моя мама требовала срочно отправить ребенка в реанимацию, понимая, что девочка умирает. Но маме посоветовали заткнуться. Тогда она по телефону-автомату вызвала «скорую помощь». «Скорая помощь» приехала, забрала ребенка, и в другой больнице девочку спасли. Маме этого не простили: главный врач в сером халате выгнал нас буквально на следующий день, объявив, что я абсолютно здорова.

Матрас

Мою деревянную кроватку-клетку продали, чтобы другая мама укачивала там своего малыша. А моя мама пошла в магазин и купила матрас для новой железной кровати. После этого она похвасталась удачной покупкой соседям. Вначале тете Марьям и тете Вале, затем тете Амине, потом Розе, а после этого уже бабушке Нине и пожилой Настасье.

– Вот какой замечательный матрас! – гордо сказала мама. – Все, что заработала за месяц, отдала за него. Дочка у меня неблагодарная, как известно, ослик вмешался при рождении, однако даже она оценит его мягкость и воздушность!

По случаю покупки все соседки пили лимонад, грызли сухари, охали и ахали.

Я, проснувшись посреди ночи, вспомнила, что меня покормить забыли, и решила не будить любимую мамочку.

На кухне я нашла недоеденный бутерброд с вареньем и, налив в стакан молока из бутылки, решила покушать на новой кровати.

Наутро обнаружив, что матрас сырой и на нем красуется яркое пятно от малинового варенья, мама впала в ярость. Мало того что она осыпала меня проклятиями и тумаками, предполагалось, что матрас я смогу отстирать.

– Вот тебе таз, мыло и тряпка! – бросила рассерженная родительница. – И чтобы чисто было!

Я чувствовала себя отвратительно. Болели уши, после того как за них мама протащила меня по комнате и ткнула носом в содеянное, зудела попа, отхлестанная ремешком, а еще я боялась, что мама выполнит главную угрозу – выгонит меня жить на улицу.

Матрас я терла тряпкой и мылом и даже поливала его водой, но маме все равно это не нравилось, поэтому она периодически заглядывала в комнату и охаживала меня полотенцем по спине. При ее приближении мне заранее хотелось плакать, но я сдерживалась, понимая, что бежать некуда.

– Вот негодница! – кипятилась мама, становясь похожей на большого красного рака. – Чтоб ты провалилась, гадюка! Матрас стоил дорого, а ты ничего не стоишь, только на шее сидишь! Все время болеешь, и мне приходится из-за тебя по больницам жить!

«И вовсе я не сижу на шее, – грустно думалось мне, – стою вот коленями на полу, тру матрас из последних сил».

– Ладно! – наконец смирилась мать. – Высохнет – посмотрим, как отчистила. Иди есть!

Я была рада, что меня простили.

День прошел как всегда в начале зимы: я была дома, строила замок из кубиков, рисовала и читала книги, а вечером мама решила проверить, что стало с матрасом. Оказалось, что его изначально сделали некачественным: от воды вата внутри свалялась, сбилась, превратилась в ком, и теперь лечь на него и уснуть было невозможно.

– Ох, ужас! – пощупав матрас, мама вновь разозлилась.

И тут ей в голову пришел план мести, который она незамедлительно осуществила: матрас скатала, а мне приказала спать на голой железной сетке, которая больно впивалась в кожу.

– Теперь ты узнаешь, что значит портить хорошие вещи! – сказала мама.

Так я и легла на железную сетку: без подушки, одеяла, простыни и матраса. Промучившись два часа, я не смогла уснуть, хотя полученные тумаки напоминали, что плакать бесполезно и нужно лежать тихо. Но тут случилось чудо: приехала бабушка.

– Что здесь происходит?! – с порога спросила она, строго посмотрев на маму.

Та, сделав вид, что не понимает вопроса, постелила мне чистую постель, правда, со стареньким матрасом.

Лошадка

Несколько раз меня отводили в детский сад, и я устраивала там «концерт по заявкам» – то есть кричала изо всех сил и плакала до прихода мамы. Я не просто заливалась горючими слезами, а кусалась, лягалась и плевалась, подобно злобному верблюжонку. Поэтому тетеньки-воспитательницы меня усердно шлепали и ставили в угол. Однако это не спасало их от жутчайшей серенады.

Мама, когда ей вечером жаловались на мое бессовестное поведение, спокойно пожимала плечами, вспоминала свою знаменитую теорию и делилась ею со всеми жаждущими познать истину.

Однажды, придя в детский сад раньше положенного времени, мама застала такую картину: на улице бушевала вьюга, а воспитатели открыли окна в группе и заставили детей ходить по кругу, как заключенных!

– Так вот почему дети болеют! – закричала мама. – Вы не хотите работать и открываете окна в морозный декабрьский день, когда на детях нет теплой одежды!

Воспитателям возразить было нечего. Они смутились оттого, что их поймали с поличным.

Мама со скандалом забрала меня, и мы ушли из этого государственного садика.

После этого маме пришлось бросить хорошую работу – о чем она сочла своим долгом ежедневно мне напоминать, найти простую низкооплачиваемую должность и сидеть по большей части дома, занимаясь моим воспитанием.

Но один раз меня все-таки отправили в другой детский сад. Он находился рядом с больницей, где делали прививки.

Отпустить маму я очень боялась, так как думала, что она ко мне не вернется из-за моего непослушания. Поэтому я хватала ее за платье и, не разжимая кулачки, повизгивала что есть мочи, несмотря на оплеухи, щедро сыплющиеся сверху.

К нам подошла воспитательница и сказала:

– Если отпустишь маму, деточка, я покажу тебе секрет!

Променять маму на секрет я не решалась минут пятнадцать, но потом сообразила, что посмотреть все-таки стоит, тем более что мама уже сняла сапоги и приготовилась биться со мной до победного конца. Отпустив ее подол, я пошла за воспитательницей и оказалась в комнате с игрушками. Учитывая, что мои собственные игрушки отправились к чужим детям, я изумленно рассматривала пупсиков, пищалки, дудочки и кубики. Внезапно мой взгляд остановился на белой лошадке с золотой гривой. Я подбежала, схватила ее и сразу успокоилась.

День прошел хорошо: я съела кашу, поспала. Разумеется, не выпуская из рук приглянувшуюся игрушку.

Вечером пришла мама, чтобы отвезти меня домой, и тут возникла проблема.

– Лошадку домой забрать нельзя, – сказала воспитательница.

– Нет! Не отдам! – закричала я в ужасе, что меня лишат игрушки. Она показалась мне драгоценностью, с которой невозможно расстаться.

– Отдай сейчас же! – устало потребовала мама. – Завтра придешь и снова будешь с ней играть!

– Нет! Нет! – плакала я. – Не могу оставить! Не могу!

Лошадку пытались отнять по очереди: то воспитательница, то мама, то прибежавшие им на помощь дети из старшей группы. Но все было тщетно. Я сжала руками лошадку, упала на живот, а ногами брыкалась.

Выбившись из сил, мама предложила:

– Оставьте вы ей эту лошадь! Я куплю для садика несколько других игрушек в детском магазине.

Но тут пришла старшая воспитательница и строго заявила:

– Это собственность детского сада! Ваше предложение не обсуждается! Заберите немедленно у вредной девчонки коня с золотой гривой!

В стране, которая называлась СССР, все игрушки были чьей-то собственностью, кроме детей, разумеется.

Я рыдала в голос, но взрослые, скрутив мне руки и ноги, отняли лошадку и куда-то унесли. Даже мама, которая обычно списывала подобное поведение на проделки осла, на этот раз встала на мою сторону и попыталась воззвать к совести работников детского сада:

– Дочка недавно чуть не умерла, еле спасли. Полгода под капельницами! Может, вы разрешите мне купить для нее эту игрушку?

Но работники детского сада оказались непреклонны.

– Много вас тут ходят и просят! – сказали они. – Не дадим!

Мы ушли, хлопнув дверью.

– Больше ты в этот сад не пойдешь! – пообещала мама. – Дома будешь сидеть! Совсем совесть потеряли! Бесстыжие люди!

И мы зашагали через сугробы домой.

Однако история на этом не закончилась. Через два дня возвращаясь поздно вечером с базара «Березка», куда мы отправлялись за крупой и хлебом, мы с мамой разглядывали созвездия.

– Видишь ковш Большой Медведицы? – спросила мама. – А там, в глубине неба, сияет Полярная звезда!

– И точно, ковшик! – Я задрала голову вверх.

Внезапно мы заметили бегущую навстречу собаку. В нашем городе было полным-полно бродячих собак, поэтому мы нисколько не удивились ее появлению. Но эта собака что-то несла в зубах. Мама испугалась, что собака схватила кошку и бросилась наперерез:

– Отдай! Сейчас же отдай котенка! Выплюнь!

Собака, бегущая от железной дороги, где то и дело мелькали поезда, поравнявшись с нами, разжала зубы и побежала дальше. Каково же было наше изумление, когда мы подняли белую пластмассовую лошадку с золотой гривой!

– Да это же чудеса! – воскликнула мама.

А я прижала лошадку к себе.

На следующее утро мама рассказала эту невероятную историю жителям нашего двора, и люди долго качали головами, всплескивали руками, смеялись и плакали от того, что никак не могли объяснить произошедшее.

Только дворничиха тетя Надя заметила:

– Тоже мне чудо! Вчера в детском саду была генеральная уборка. Сотрудники с утра до позднего вечера все чистили и мыли. Игрушки в ящиках поставили на улицу, вот бродячие собаки часть игрушек и растащили.

Все было логично, кроме одного: действительно, собака могла стащить лошадку и унести ее в зубах, словно косточку. Но как объяснить то, что именно мы встретили ее на своем пути?

Ход истории

Утром мама уходила на новую работу. Дедушка продолжал снимать документальное кино, а бабушка Галя уехала обратно в Ростов-на-Дону к своей маме, моей прабабушке Юле-Малике.

Скрашивали мое одиночество кошки и книжки. Но иногда, достаточно редко, мне разрешали включать телевизор. Это был большой прямоугольный ящик, обшитый фанерой, который иногда искрил синими молниями электрического тока и показывал извилистые полосы вместо изображения. Он почти все время не работал, скорбно покрываясь пылью из открытого окна, а я считала его чем-то вроде волшебного зеркала, которое показывает далекий и удивительный мир.

Надо сказать, что в нашей семье взрослые не любили телевизор и говорили, что «поганый ящик» умеет «красть время». Поэтому его редко включали. Но мне повезло: я посмотрела фильм о юности ученого Ломоносова. После этого я представляла себе, как пойду в школу, когда упадут осенние листья, и с нетерпением ждала этого момента.

Однажды по телевизору шел фильм «Последние дни Помпеи». События происходили в местечке, где все время тепло: горожане носили легкие белоснежные одежды. Я с интересом всматривалась в лица незнакомых людей. Они то увеличивались на экране, то уменьшались, но от этого были мне не менее симпатичны. Внезапно проснулся древний вулкан, мирно спавший до этого внутри горы, и прекрасный город Помпеи погиб!

В этот момент я поняла, что настала пора вмешаться. Я спрыгнула с дивана, подбежала к телевизору и попыталась вытащить маленьких людей, мечущихся среди руин, к нам в комнату. Но мои руки коснулись холодного экрана.

Мама как раз вернулась с работы и застала эту картину.

– Что это еще за выходки?! – спросила она.

– Люди пропадают в огне! – объяснила я. – Давай помоги мне. Мы заберем их к себе домой, и они будут тут жить!

– Что?! – У мамы дар речи пропал. Глаза стали огромными-огромными, и авоська с продуктами выпала из рук.

– Я хочу их спасти! – сказала я. – Почему ты не помогаешь мне?

Мама, застыв посреди комнаты, видимо, пыталась сообразить, что к чему. Она то открывала рот, то закрывала, но ни звука не издала.

Затем схватилась за голову и с трудом произнесла:

– Это ход истории! Его не изменить!

– Какой такой «ход»? – Мои руки блуждали по экрану. – Иди сюда! Иди скорей! Мы еще успеем!

– Но это ненастоящие люди! – твердила мама, расхаживая по комнате. – Их не существует! Они – ненастоящие!

– Как так «ненастоящие»? Что за ерунда? У них есть глаза, руки и ноги!

– Это актеры, которые играют в фильме! А сам фильм – история, которая случилась давным-давно!

– Но огонь настоящий…

– Нет, огонь тоже ненастоящий, придуманный. И спасти ты их не можешь. Увы. С тех пор как случилась эта трагедия, прошли сотни лет! Ты еще не родилась, когда они погибли!

– Тогда я не хочу больше смотреть телевизор, – грустно сказала я, – раз там показывают неправду, а спасти все равно никого нельзя. Поганый ящик, ворующий время!

– По телевизору можно смотреть детские сказки, – ответила мама. А потом неожиданно прибавила: – Пойдем на кухню печь пирог с клубничным вареньем. Угостим соседей!

И мы дружно отправились творить добрые дела.

Дверь

Когда провинности сидевшего во мне осла достигали предела маминого терпения, она выгоняла меня из дома. Открывала дверь и говорила:

– Иди отсюда! Убирайся!

Я стала задумываться, как мне лучше поступить: уйти или остаться. Оставаться – плохо, потому что каждый день я получала тумаки и подзатыльники. Но куда идти?

Однажды, признаюсь, я все же попыталась. Мне было четыре года, и ближе к ночи я чем-то сильно разозлила родительницу. Ее предложение поступило, когда наш четырехэтажный дом замело снегом и вокруг него кружила метель.

С гордо поднятой головой я вышла на лестницу – в ночной рубашке, на которой атласные розы тянулись к солнечным лучам, а мама захлопнула за мной дверь.

Плохо понимая, куда отправиться, я задумалась о родных. Родные – это такие люди, которые обычно окружали других детей. Папу своего я никогда не видела и даже спросить о нем боялась – это вызывало невероятный гнев мамы. Бабушка жила далеко, и к ней нужно было лететь самолетом, так сказал дедушка. А дедушка жил где-то в одном городе со мной, но совсем в другом доме, и я не знала туда дорогу. Улицы увязли в сугробах, а я была босиком.

Я осознала, что, вероятнее всего, замерзну. И решила переждать непогоду в подъезде. Втайне, конечно, я надеялась, что мама откроет дверь и позовет меня обратно. Шли минуты, часы… Я плохо понимала тогда, как движется время в этом мире. Но никто нашу дверь не открывал.

Зато я увидела соседку, тетю Марьям.

Тетя Марьям была хорошей. Она часто угощала меня вкусным печеньем и никогда не давала подзатыльников, за что пользовалась моей безграничной любовью и преданностью.

Скорее всего, мой вид ее поразил, потому что тетя Марьям спросила:

– Что ты тут делаешь, деточка?

– Мне мама сказала «уходи», и я ушла.

– Как «уходи»? Куда «уходи»?!

– Я не слушалась вначале…

– Понятно.

Тетя Марьям знала характер моей мамы. Знала, каковы обычаи на Кавказе и как строго тут воспитывают детей. Она не стала продолжать расспросы, а постучала в нашу дверь:

– Лена, открывай сейчас же! Ты что творишь?! У тебя ребенок от холода околеет скоро!

Дверь открылась, и на пороге возникла мама:

– Она сама хотела уйти. Вот и поняла, как это – маму не слушаться. Ну что, поняла? – Последняя фраза была обращена ко мне.

– Она поняла, – твердо сказала тетя Марьям. – Но и ты так больше не делай! А то я заберу ее! Будет моя дочка!

Мама впустила меня и молча закрыла дверь. Тетя Марьям ушла к себе. Она жила рядом с нами, за стеной.

В ту ночь меня никто не ругал. Все было на удивление спокойно. Я заснула, зная, что тетя Марьям недалеко и, если что, придет на помощь.

Мне снились яркие и счастливые сны.

Добрые времена

Не надо думать, что меня каждый день нещадно лупили и выгоняли из дома. Просто мне доставалось больше обычного, так как я не принадлежала к ангелам. Я баловалась, пыталась водить на прогулки кота Пыжика, сына Ксюши, вместо ошейника используя прыгалки, и делала мелкие гадости не хуже других детей.

Случались, конечно, и добрые времена. Я ждала их, как ожидают особого торжества. В такие дни мама пела песни, читала мне вслух, пекла пироги, а иногда мы брали салазки и катались с самых опасных горок.

Великая гора в нашем районе протянулась на четыре квартала. Она начиналась от трассы и заканчивалась у магазина «Хлеб». Нужно было управлять санками, круто поворачивая и умело объезжая фонарные столбы, дабы не оставить на них отпечатки своего носа, лба или подбородка.

Однажды в «добрые времена» мама взяла кошелек и мы покатились за хлебом. Мама уселась на санки позади меня и смешно выкрикивала: «уууух!» на каждом повороте, когда мы пролетали с успехом мимо очередного столба. На огромной скорости мы проносились мимо сугробов и замерзших деревьев, склонивших к земле свои обледеневшие ветви. Спускались мы вниз достаточно долго и, когда добрались до булочной живыми, очень обрадовались.

Но в этот самый момент мама обнаружила, что из сумки пропал кошелек.

– Куда же он исчез?! – возмутилась она и дернула меня за капюшон. – Это ты виновата, что он потерялся!

Я в страхе прижалась к салазкам. Но маме нужны были силы, поэтому дело ограничилось лишь несколькими шлепками.

– А теперь ищи! – скомандовала она.

Мой взгляд устремился к вершине горы, но, увы, она даже не была видна, теряясь за деревьями, укрытыми снегом.

Я пошла искать. Пару часов я ползала по сугробам и тщательно проверяла, не провалился ли в них мамин кошелек, коварно выскочив из сумки. Плакала и даже звала его, будто собаку или кошку: «Иди сюда! Иди, кошелечек! Вернись!»

– Это ты захотела кататься, поэтому и кошелька нет! – кричала в отчаянии мама. – А зарплата в конце месяца! С голода пропадем!

Что тут было возразить?

Поиски оказались безуспешными. Без хлеба, замерзшие, мы поплелись домой, а по дороге мама выдвинула теорию, что во всем виновата магия.

– Мы на санках проскочили три перекрещенных деревянных столба[2]! – возбужденно говорила она. – Там энергетика темная! Вот и нет кошелька!

Однако в моей душе теплилась надежда, что хорошие времена так не заканчиваются и кошелек обязательно найдется, а мама вновь станет доброй.

Едва мы оказались на пороге дома, выглянула тетя Марьям. Увидев, что я заплаканная, она посмотрела на мать вопросительно.

– За хлебом поехали на санках, – объяснила мама. – А кошелек-то тю-тю! Улетел, пока мы спускались с горки! Вот и нянчись с этой неблагодарной породой! И хлеба теперь не будет!

– Идите сюда, – сказала тетя Марьям.

У нее дома было тепло. Мне она дала горячий чай с мятой и вкусный бублик, а маму посадила среди своих многочисленных сестер и стала что-то объяснять. Потом она открыла шифоньер с поломанной дверцей и вытащила оттуда кошелек! Новый красивый кошелек! Его она вручила маме. А когда мама открыла его, там были деньги.

– Кошелек я тебе дарю! – торжественно сказала тетя Марьям. – А деньги – в долг, до зарплаты!

Мама очень обрадовалась. Она сразу перестала злиться, повеселела.

Вот что значит магия!

Домашние дела

Когда мне исполнилось пять лет, мама решила, что пора учить непослушное дитя работать по дому.

– Позавтракала – вымой посуду! – сформулировала она важное правило.

Чтобы достать до раковины, мне следовало вскарабкаться на громадную деревянную табуретку.

Как только я оказалась наверху и оттуда испуганно посмотрела на гору грязных тарелок и чашек, мама вспомнила:

– Слезай! Вначале нужно фартук надеть, недотепа!

В фартуке, с губкой для мытья посуды, под пристальным взглядом родительницы, я приступила к исполнению своих обязанностей.

– Попробуй разбить хоть одно блюдце из сервиза, – предупредила мама. – Пожалеешь, что на свет родилась.

Признаться, иногда я жалела. Но приходила мысль, что все происходящее лишь игра, и от этого становилось весело. Тогда я не знала, как жестоко умеют шутить древние боги!

Намыленная чашка звякнула о тарелку, и, получив по затылку для профилактики, я принялась философствовать, что для первого раза неплохо справляюсь с делами.

– Здесь, на Кавказе, девочки рано выходят замуж! – сказала мама, примостившись на стуле. – Поэтому с пяти лет они умеют нянчить детей, готовить и убирать. Ты тоже всему научишься! А в четырнадцать-пятнадцать лет замуж тебя отдадим.

– Можно мне пойти на улицу? – робко спросила я, скребя щеткой кастрюльку из-под пюре.

– Ишь чего захотела?! Вначале подметешь палас!

Протерев полотенцем чистую посуду, я отправилась в комнату. Там на полу лежал бардовый палас. Его я не любила. Этот палас появился после того, как исчез прикроватный коврик, лишенный, по моей вине, шерсти: об этом мне ежедневно напоминали, «награждая» за новые проступки.

Палас отличался от старого доброго коврика хитрым и гнусным нравом: стоило его вычистить, как через пять минут он, по мнению мамы, становился грязным. Он собирал пыль и соринки, за что носил неофициальное прозвище «пылесборник».

– На! – Мама торжественно вручила мне веник. Взяв орудие труда, я поняла, что мы с веником одинакового роста. – А теперь подметай!

Шоркать гигантским веником было тяжело, и создавалось впечатление, что я с ним танцую. Из дедушкиного радиоприемника звучали нежные ноты вальса.

– Принц, вы рады оказаться на весеннем балу в заколдованном замке? – произнесла я, вспомнив одну из любимых сказок.

– Смотри, чтобы ни соринки не осталось, а то носом твоим проведу по паласу! – поучительно вставила мамаша, возвращая меня к реальности. – Теперь каждый день будешь подметать! И посуду мыть!

Принц исчез, и вместо него передо мной оказались колкие прутики веника.

– Запомни, – продолжала мама, – твое лицо совсем не то, что отражается в зеркале. Там вообще ничего не отражается, кроме ослиных ушей. Твое лицо – это блестящий кафель в ванной комнате, начищенный ароматный унитаз, сияющая посуда и чистейший палас! А если забудешь об этом, берегись!

– Можно мне на улице поиграть? – повторила я свой вопрос, добравшись до середины гигантского паласа.

– Для этого я не должна найти на «пылесборнике» ни одной соринки!

Часы шевелили усами, кошки бегали на кухню и обратно, пылинки в лучах заката весело влетали из окна в комнату, и когда я закончила подметать, нужно было начинать заново.

В вечном колесе перерождений плакала душа Сизифа и танцевала с веником.

Ящик

В нашей квартире был ящик, по форме напоминающий цилиндр. Его деревянный корпус переплетали прочные ремни синего цвета. Он был намного выше меня, поэтому я не могла в него заглянуть, чтобы узнать о том, что спрятано внутри. Пару раз я пробовала его перевернуть, желая, чтобы он рухнул, и тогда, возможно, мне бы открылась какая-нибудь семейная тайна, но ящик оказался устойчивым, благодаря особым подпоркам по бокам, поэтому ничего выяснить мне не удалось.

На какое-то время я даже перестала замечать его, так как в нашей квартире было полным-полно книжных шкафов, шифоньеров, полок, старинных шкатулок и рисунков, нарисованных прабабушкой, бабушкой и дедушкой в их далекой молодости, так что мне всегда было чем заняться.

В три с половиной года я научилась читать медленно, в четыре – быстро, а в пять с половиной читала запоем одну книгу за другой. Книг у нас было несколько тысяч, а у дедушки еще больше. Чтобы все книги поместились, дедушка сам сделал полки и обставил ими свое жилище с пола до потолка. У нас полки были из орехового дерева, стояли на шкафах и шифоньерах, и мы доверили им хранение нашего литературного богатства.

Книги для малышей мне быстро наскучили, и я решила, что нужно брать иную высоту.

– Почитаю вам «Золушку»! – объявляла я Ксюше и Пыжику. Если кошки садились рядом со мной на диване, это воспринималось как знак одобрения. Когда же они продолжали бегать по огромному бордовому паласу или деловито прыгать со шкафа на шкаф, я искала новые варианты.

– Хотите послушать «Муху-Цокотуху»? Или, может быть, сегодня пересказать вам «Сказку о Юппи»?

В конце концов усатые разбойники успокаивались, и я принималась за чтение или устный рассказ.

Поверьте, кошки – самые лучшие друзья!

Как-то мне случилось пообещать прочитать им книгу, которую мама, убегая на работу, поставила на самую верхнюю полку. Это были «Алые паруса» Грина с яркими красочными картинками.

Задрав голову, некоторое время я соображала, как быть. У нас на Кавказе если ты дал слово – должен сдержать! Иначе величайший позор! А я, едва проснувшись, дала слово кошкам!

Придвинув кухонный табурет к шкафу, я поняла, что не хватает еще три раза по столько же. Подозревая, что маме не понравятся мои манипуляции, я все же решила действовать, стараясь не нарушить домашний порядок. Табуретку я водрузила на стол, сверху поставила большую шкатулку и вскарабкалась на нее, зажмурившись от ужаса. Оказалось, что книга почти рядом, ее можно коснуться рукой… Но взять нельзя. Следовало сократить расстояние еще на чуточку.

Целый час, спустившись, я сетовала на несправедливость мира: ведь мама приходила на закате, когда солнце пряталось за синие горы, и нужно было ждать ее целый день! Кошка Ксюша, зевнув, отправилась спать, устав от моей болтовни, а Пыжик неожиданно подобрался к синему ящику, стоявшему сбоку от шкафа и начал точить об него когти.

– Теперь мне ясно, что делать! – обрадовалась я и поцеловала Пыжика в нос. Он недовольно топорщил усы, обиженный, что я не сдержала слово.

Я снова влезла на стол, на крышку ящика поставила табуретку и, наступив одной ногой на открытую полку с любимым маминым сервизом, оказалась под самым потолком. Никогда еще я не была на такой высоте! Это было выше, чем когда дедушка катал меня на своих плечах!

Схватив книгу, я гордо глянула вниз: видят ли кошки, куда я забралась? И тут у меня закружилась голова.

Табуретка накренилась, крышка ящика коварно сдвинулась, и за какие-то доли секунды, успев испустить жуткий вопль «а-а-а-а-а!», я оказалась внутри него.

В полете я удержала самое важное – книгу «Алые паруса». Прижав ее к себе двумя руками, я пыталась сообразить, что же произошло. Оказалось, что я сижу на дне совершенно пустого ящика и мне виден потолок. Болели рука и нога, но обращать внимание на такие мелочи я не стала. Встав на цыпочки, я вцепилась в его края, подтянулась и поняла, что ничего у меня не получится: я не могу выбраться наружу. Попытки раскачать ящик изнутри также не имели успеха: он оказался прочно прикреплен к полу.

Громко заплакав, я пожаловалась кошкам, как единственным свидетелям моего несчастья:

– Пропала я! Теперь мне несдобровать!

Ксюша и Пыжик уселись по краям ящика и смешно поводили мордочками, а потом решились и прыгнули ко мне.

Рядом с ними я успокоилась. Правда, я не могла пообедать или сходить в туалет, к тому же понимала, какие примерно слова скажет вернувшаяся с работы уставшая мама.

– Так уж и быть! – объявила я. – Пока не стемнело, буду читать! – И, поймав поток солнечных лучей, открыла книгу «Алые паруса».

Разбудил меня громкий смех.

– Что ты тут делаешь? – спросила мама, обнаружив меня и кошек, уснувших рядом.

– За книгой полезла, – ответила я.

– И давно?

– Утром, когда ты ушла.

– Значит, не убирала квартиру?!

– Нет.

– Вот они – ослиные хитрости!

– Я не нарочно, мамочка!

– Честное слово, в следующий раз не стану вытаскивать тебя из ящика – так и будешь тут жить, подобно хомяку в банке! – пообещала мама. – Первый и последний раз спасаю тебя! – И она вытащила меня за шкирку, не забыв, конечно, о хорошей оплеухе.

Землетрясение

Иногда случались землетрясения. Были они едва заметны и угрозы для людей не представляли. Однако жители все время рассказывали друг другу о том, что нас ждет участь города Помпеи, покрывшегося пеплом.

– Так все и начиналось! – вещала тетя Дуся с железными бигудями на рыжей макушке. – Вначале земля покачивалась туда-сюда, а потом так тряхануло, что все полетели в бездну к чертям, а следом, будто апельсиновой коркой, грешников накрыло лавой!

– Да-да, – вторила ей многодетная соседка Роза. – Мы помним страшные землетрясения, видели по телевизору! Если начинаются подземные толчки и дом идет в пляс, следует незамедлительно выйти на открытое пространство!

– Держитесь подальше от стен! Лестничные проемы рухнут первыми! – предупреждал старый дворник Миша.

– Мы сумку собрали. Положили запасные рейтузы, носки и валидол. Если что, схватим ее и побежим на поляну! – добродушно сообщала со своего балкона баба Нина.

Действительно, едва стены начинали дрожать, все соседи с воплями и визгом выскакивали из квартир и неслись на поляну. Поляной называлось небольшое поле у детского сада с зеленым забором. Не было на поляне ни огородов, ни садов. Дома стояли совсем рядом, но все надеялись, что в случае землетрясения здания обрушатся в другую сторону. Пару раз жильцы даже ночевали на поляне, притащив туда раскладушки и матрасы.

– Зачем они это делают? – спросила я маму.

– Если дома упадут, то люди задохнутся под завалами! Вот они и боятся, – объяснила мама, связывая узелок с моими колготками и своими платьями.

Узелок следовало хватать в случае землетрясения и спасаться.

– Мы на первом этаже живем, – сказала мама. – Здесь безопаснее всего. Сильно трясет верхние этажи. Там качаются люстры, бьется посуда, сдвигаются шкафы. Поэтому соседи в такой панике.

– Понятно, – вздохнула я. – Не забудь мои игрушки!

– Какие еще игрушки?! – возмутилась мама. – Что в руки схватишь, с тем и останешься!

Лето сменилось зимой, а землетрясений люди ждали с такой же надеждой. Несколько раз в месяц жители ночевали на улице, смотрели на звезды и думали о том, как город рухнет, а мы спасемся, сумеем обхитрить смерть.

Как-то звездным январским вечером, когда на улицах горели фонари, а мы мирно сидели на кухне и ели гречневую кашу, слегка сдобренную вишневым вареньем, стол подпрыгнул, посуда задребезжала, а картины попадали со стен. Как только это произошло, соседи, подобно слонам в диких джунглях, с охами и воплями помчались с верхних этажей на улицу.

– Быстро выбегаем! – скомандовала мама.

– А кошки? – спросила я, стараясь впихнуть ноги в сапоги, стоявшие в коридоре.

– Кошки сами убегут. Они знаешь какие умные! Они землетрясения чуют издалека!

– Ага, умные. Ксюша забилась под шкаф и дрожит, – недоверчиво сказала я.

– Значит, там сейчас безопаснее всего. Бежим! Если лестницы рухнут, нам не спастись!

Нахлобучив шапку кое-как, мама схватила узелок, все время лежавший на стуле у входной двери, и мы побежали.

Надо сказать, что у меня была кукла по имени Алиса, с белыми волосами и синими глазами. Купила ее мама, чтобы извиниться за содеянное с моими игрушками. Я взяла куклу на руки, и в расстегнутой нараспашку куртке выскочила за порог.

Весь двор был полон соседями. Люди не знали, что делать. Вокруг лежал снег, переливаясь под светом фонарей и луны.

– Мама, Алисе нужно пальто! – сказала я.

– Что?! Кому? Кукле?! – не поняла мама.

– Да! Она замерзнет, здесь ветрено!

– Не говори глупости! Это кукла! Она не человек! Мы все идем на поляну! Там переждем опасность!

– Мне нужно пальто для Алисы…

Дело в том, что у куклы имелось добротное пальто. Настоящее. С пуговицами. Его сшила моя бабушка Галина до своего отъезда. Пальто осталось на полке письменного стола.

– Давай руку! – потребовала мама.

В этот момент земля под ногами еще раз дрогнула, фонари замигали, люди завопили и, не сговариваясь, побежали к поляне.

Мама так и не схватила меня за руку, пропав в водовороте соседей, а я решила, что это знак свыше и припустилась бежать назад, домой.

Около письменного стола крутились наши перепуганные кошки.

– Вам нужно идти на поляну, – сообщила я им, после чего поочередно выпихнула Ксюшу и Пыжика через окно. С мяуканьем, они нырнули в темноту и растворились в снежных садах.

Пальто я нашла быстро. Одела Алису и вышла из подъезда. На улице никого не было. Народ толпился на поляне. Я побежала туда.

Издали стало понятно, что мама ищет меня среди людей. Она тормошила Аленку и спрашивала:

– Где Полина? Куда она спряталась?

– Я тут! – закричала я издали.

– Ну, слава богу! Я испугалась, что тебя потеряла! – Мама взяла меня за руку.

Я решила, что умнее всего промолчать во избежание недоразумений. Алисе уже не было холодно.

Все стояли и смотрели на наш дом, который при свете полной луны казался черным прямоугольником.

– Ой, смотрите! Смотрите! – внезапно закричал Салман, дядька, живший в нашем дворе.

Все начали вертеть головами, а потом заметили в небе большое зеленое пятно. Будто бы самолет, но не самолет, а что-то круглое.

– Это неопознанный летающий объект! – обрадовалась мама.

– НЛО! НЛО! – подхватили дети. – Там колбаски полкило!

– А не хочет ли оно забрать нас в другой мир? – спросила соседка Дуся, тряхнув рыжей гривой. Отчего одна из бигудей, которые были постоянным атрибутом ее прически, соскочила с волос, больно стукнув меня по макушке.

– НЛО! НЛО! – продолжали кричать дети. – Там и сухо, и тепло!

– Тише! Тише! Не зовите их! – испугалась соседка Нина, бабушка Башира.

Небесная машина, мигнув зелеными огнями, растворилась в воздухе.

Мы еще постояли часик на поляне, а когда замерзли окончательно, пошли спать.

– Если будет новое землетрясение, собираемся на этом же месте! – говорили друг другу люди на прощание. – Как зазвенят люстры, выбегаем!

Полет

К бабушке и прабабушке мы летали на самолете. Мама брала дорожный чемодан, и мы ехали в аэропорт.

Самолеты казались мне огромными, к ним подъезжала длинная белая лестница, которую взрослые называли «трап». По лестнице пассажиры поднимались внутрь.

– От работы у меня билеты недорогие! – радовалась мама. – Родных проведаем и обратно вернемся!

– Какая милая у вас девочка! – говорила обычно какая-нибудь бабуля, угощая меня пирожком или пряником.

– Чистый ангел! – подтверждал ее спутник, похожий на лохматого Деда Мороза.

– А внутри у нее живет осел! – хмуро возражала мама.

Полет продолжался два часа. Не знаю почему, но мне все время чудилось, что самолет упадет.

До взлета я с энтузиазмом бегала и прыгала вокруг мамы, периодически спрашивая с надеждой:

– Самолет ведь разобьется? Мы все умрем?

Пассажиры, ожидавшие посадки, испуганно вздрагивали.

Мама, награждая меня легкими тумаками, объясняла:

– Никто не разобьется! Все будет в порядке!

Но главное начиналось в салоне.

Сон пассажиров, летевших ночным рейсом, как рукой снимало. Едва самолет начинал набирать высоту, я вырывалась от мамы и пробовала скакать у кресла.

– Он упадет! Я точно знаю! – громко объявляла я.

Никакие уговоры поспать, замолчать или поиграть на меня не действовали.

– Мы уже падаем? – каждые пять минут спрашивала я.

Пассажиры некоторое время напряженно улыбались, а затем просили у бортпроводницы успокоительные капли и холодной воды.

– Дайте валидол! – кряхтела добрая бабуля в хвосте самолета.

– Нашатыря! – требовал лохматый дед.

Мамино терпение к середине полета заканчивалось и, отвесив мне пару настоящих звонких затрещин, она говорила:

– Если ты сейчас же не замолчишь, я покажу тебе кузькину тетю!

Это было кодовое слово, которое означало порку ремнем и последующее многочасовое стояние в углу.

– Но самолет разобьется! – настаивала я. – А потом будет темно и спокойно. Тогда все смогут спать, сколько захотят!

Прорицательница, к счастью, из меня была никудышная, и когда мы благополучно приземлялись в Ростове-на-Дону, пассажиры, летевшие вместе с нами из Грозного, выстраивались в очередь, чтобы дать моей маме советы по изгнанию злобного и вредного осла, подселившегося в мое сознание.

Мама кивала, благодарила и обещала испробовать.

Конфетка

У моей бабушки в Ростове-на-Дону, конечно, были соседи. Обитали они в старых домиках общежития в центре города. К моему величайшему изумлению, несмотря на рассказы о полетах Гагарина в космос и цитаты из научной фантастики Беляева, на деле оказалось, что у людей в жилье нет туалета.

Нет, и все тут!

Чтобы справить большую или малую нужду, люди, проживающие в Газетном переулке, стремились на специальные для такого случая ведерки, а те, что отличались особой спортивностью, могли даже среди ночи добежать до деревянного сарая, одиноко стоящего в центре построек, и сходить в туалет там.

Жизнерадостностью обитатели общежития не отличались. Ходили с понурыми лицами. А когда я спросила, почему в моем городе есть в квартирах туалеты и ванны, а в бабушкином городе Ростове-на-Дону в самом центре их нет, все испуганно зашептали что-то про старые времена, доносы и Сталина.

Из вышесказанного я поняла только одно: жаловаться и роптать народ боялся и предпочитал пачкать иногда в подъезде, иногда под деревьями. Порой людям удавалось добежать до заветного ведерка, или они чинно сиживали в общем вонючем клозете, но главное было – молчать.

– Эх, – вздыхала мама, – жили бы здесь чеченцы, быстро бы все отстроили! Они любят труд! Здесь такие дома были до Второй мировой, как поместья, а потом сделали общежитие, а коммуникации не провели!

Увы, сами местные жители, как подремонтировали комнаты после войны с фашистами, так и жили в них без удобств.

Вечерами они собирались на покосившихся от старости скамейках, чтобы полузгать семечки, поделиться увиденным за день да помечтать о лучшей доле.

Дети крутились рядом. Любимой игрой у них было чертить на асфальте мелом квадраты и играть в классики, прыгая на одной ножке. Взрослые не обращали на ребятню внимания, лишь изредка, если начиналась драка среди малышей, поворачивали головы, но со скамеек не вставали и не вмешивались.

Как-то вечером я оказалась среди местной ростовской детворы. Малыши сразу приняли меня в друзья, словно знали всю жизнь, и я весело заскакала и запрыгала.

– Давай играть в догонялки! – предложил кто-то.

– Чур, не я вожу! – наперебой закричали остальные.

Время летело быстро, о чем предупреждали желтоглазые фонари. Мама и бабушка не сидели во дворе со всеми, были заняты домашними делами; а взрослые ростовчане неожиданно подозвали нас к себе.

– Это тебе! – вручали они каждому карамельку. – А это – тебе!

Я близко не подходила, думая, что, приехав издалека, не имею права брать конфетки у тех, кто живет здесь давным-давно.

– А чего ты стесняешься, девочка? Откуда ты? – спросила меня какая-то тетя со светлыми волосами.

Я смутилась еще больше от ее ласкового голоса, но ответила:

– Мы только вчера с мамой прилетели бабушку проведать. Я из Грозного.

Взрослые переглянулись.

– У нас на всех конфет хватит! – сказала женщина. – На! Возьми конфетку!

Я доверчиво протянула руку и получила карамельку.

– Спасибо! – поблагодарила я, как учила мама.

Дошколята, такие же как и я, радовались сладостям, ведь конфеты были в дефиците. Мы собирали фантики, выменивали их друг у друга, иногда играли на них, словно на деньги.

– Такая вкусная конфетка! – радовался какой-то мальчик. Потом он спросил меня: – А почему ты не ешь?

– Дома съем, – ответила я. – Мне надо с мамой поделиться.

– Конфетка маленькая, ешь сама, – сказала тетя, которая меня угостила. – Маме мы тоже дадим!

Преисполненная впечатлениями от всеобщего великодушия, я развернула фантик и чуть было не проглотила… крошечный белый камешек!

Взрослые довольно хохотали. Они прямо-таки визжали от смеха и чуть не попадали со скамеек.

– Она подумала, что это настоящая конфета! – хлопая руками по своим выдающимся бокам и животам, говорили они.

– Она поверила, что мы угостим ее!

Надо сказать, что я слегка оторопела. Мне исполнилось пять лет, но я догадалась, что надо мной глупо пошутили.

Дети не смеялись. Они с удивлением разглядывали камень в моей руке.

– Это не конфетка! – сказала одна из девочек. – Мама, ты завернула камень в бумажку и дала Полине!

Взрослые отреагировали на это так:

– Брысь отсюда! Это была шутка. Нет больше карамелек!

– А больше и не надо, – ответила девочка с двумя хвостиками. – Я отдам ей кусочек своей конфетки! Потому что ваша шутка очень плохая!

И, раскусив свою карамельку, она протянула мне половину.

Собака-бака-бака

Жил-был на свете черный пудель, злой-презлой, гавкучий, вреднющий.

И случилось так, что мы с мамой шли по улице, а пудель с хозяйкой бежали нам навстречу. Встретились мы у подъезда, в котором жили мои бабушка и прабабушка. Мы с мамой думали, как бы поскорее заскочить в подъезд, но пудель преградил нам путь и грозно залаял.

Я, признаться, очень испугалась.

Хозяйка пуделя закричала:

– Хватит! – и дернула его за хвост.

Пудель на секунду оторопел от такой наглости, а потом бросился на меня и укусил за коленку.

– Мама! – Я заплакала.

Пуделя оттащили, но поздно: на коленке остались отпечатки собачьих зубов и выступила кровь. Хозяйка, подхватив пса на руки, ретировалась на свой этаж, а мама пошла к бабушке и прабабушке – перевязывать раненого бойца.

– Успокойся, не плачь! – говорила мне бабушка Галина. – Я испеку тебе калач с изюмом!

– Лена, расскажи ей про Гришку, – напомнила маме прабабушка Юля-Малика.

Но я громко ревела, глядя на свою коленку, и никаких историй слушать не желала.

– Вот рева-корова! – сказала мама. – Не то что мой друг Гришка. Было ему тогда восемь лет, и ходил он во второй класс. А во дворе у гаражей жил кусачий барбос по кличке Тузик. Однажды Гришка возвращался из школы, а Тузик выскочил из будки, свирепо гавкнул, а потом больно-пребольно укусил его. Как ты думаешь, что сделал мой приятель?

– Ч-ч-ч-то-о он с-де-ла-лал?

– Он крепко прижал к себе Тузика и укусил его в ответ! И не просто укусил! А отгрыз ему ухо. С тех пор жил Тузик с одним ухом и не гавкал. Вот как дело было!

– Будешь чай с малиной? – спросила бабушка, заметив, что я перестала плакать.

– А е-е-е-сть пи-и-и-рог?

– Что такое? Ты заикаешься, что ли? – нахмурилась моя мама, а потом велела: – Давай скажи что-нибудь! Что угодно!

– Я хо-чу в ту-у-а-лет.

– Боже мой! Загубили ребенка! И так никакого таланта, а теперь еще стала заикой!

Мама побежала бить дверь соседке. Но соседка и пудель заперлись и никому не открывали, притворившись, что их нет дома.

Вернувшись с лестничной площадки, рассерженная мама каждые пять минут просила меня сказать какое-нибудь слово, но у меня все выходило неправильно, бабушка и прабабушка всплескивали руками и тоже бегали стучать к соседке, за дверью которой царила мертвая тишина.

Доктор в поликлинике, куда меня привели на следующий день, сообщил:

– Заикание вызвано испугом. Пройдет.

Соседка, спрятав собаку и спрятавшись сама, передала мне через сторожа в подарок куклу в платье в горошек. Куклу мама разрешила оставить, хотя мне она не понравилась: у нее были растрепанные седые волосы, совсем как у хозяйки пуделя.

Пришла пора возвращаться в Грозный.

Родной двор встретил нас шутками и смехом, а также советами, как побороть страх перед собаками.

– По кавказскому обычаю, следует положить нож под подушку!

– Нужно еще сильнее напугать ребенка!

– Давайте хором на нее гавкнем…

Но мама разогнала услужливых советчиков.

В нашем городе был рынок словно из восточной сказки. Там продавали золото, изготавливали амулеты и заворачивали в них молитвы и целебные травы, рядом, в соседних рядах, торговали одеждой, килькой, засоленной в гигантских бочках, домашними сырами, медом и даже мебелью.

Мама поспрашивала людей на рынке, как быть, чтобы я перестала заикаться и бояться собак. Старая цыганка ей посоветовала:

– Заведите собаку! Если она ее полюбит, страх уйдет и не вернется!

И мама стала думать, где взять собаку, потому что там, где я родилась, собак дома держать не принято.

Чапа

Осень пришла вместе с капитальным ремонтом. Грязь. Слякоть. Отопление не работает. Дыры в стенах, которые свидетельствовали о том, что рабочие снуют туда-сюда без толку. Тетя Марьям ругалась, жарила пирожки прямо на улице, потому что газ отключили и негде было готовить, а дворовые малыши крутились рядом, высматривая, как бы их стащить.

Поэтому, как только тетя Марьям выкладывала готовые пирожки на тарелку, те исчезали, и ей приходилось заново готовить для своей семьи, но и на новые пирожки тоже шла охота.

Я по-прежнему заикалась, поэтому с детьми дружить перестала. Обзывались. Передразнивали. И пришлось мне читать книжки, да с кошками беседы вести: кошки они ведь все понимают, никогда не рассмеются в лицо, разве только иногда ухмыльнутся в усы, и все.

Дедушка узнал, что мама грустит, и пришел в гости. Принес сметаны и молока в сетке-авоське. Поели мы на ужин пирожки тети Марьям, выпили по стакану молока и легли спать. Все равно электричество отключили и темнота вокруг была беспросветная.

– У-у-у-у-у! – раздался негромкий собачий вой.

Может, конечно, нам показалось. «Из-за дождя», – решили мы, потому что улицы превратились в мелкие бурлящие речки.

– У-у-у-у-у! – Вой донесся снова.

Мама начала прислушиваться, дедушка вышел в подъезд, но никого не обнаружил, и мы опять отправились спать. Мне снился театр, в котором разыгрывали сценки из трагедий Шекспира и говорили стихами.

Под утро я вновь проснулась от собачьего воя.

Дедушка, вооружившись подсвечником, вместе с мамой отправился искать того, кто плачет, а я, надев куртку на ночную рубашку, последовала за ними. Остальным соседям вой, судя по всему, не мешал. Оказалось, кто-то бросил в подвал дома щенка, и, провозившись часа два, деду через дырку в стене удалось спустить вниз сумку на костыле. Щенок забрался внутрь сумки, и мы подняли его наверх.

– Думаю, это мальчик, – сказала мама, взяв его на руки. Щенок был черный с рыжинками, только грудка белая. – Много стало жестоких людей! Ведь кто-то нарочно его сбросил, чтобы он погиб!

– Поспит немного, и отпустим во двор, – решил дедушка, задувая свечу.

Утром я проснулась от смеха. Мама веселилась как никогда. Дедушка сказал щенку:

– Принеси мои тапочки! Они в коридоре!

И щенок принес именно его тапочки, а не мои или мамины. Вначале правый, а затем левый.

– Ай да умница! – восхищался дед.

Щенок оказался девочкой.

– Пу-у-усть жи-и-и-вет у нас, – попросила я.

Мама застыла в нерешительности.

– Пусть живет, – поддержал меня дедушка. – Где три тарелки супа, там и четыре!

С тех пор я перестала заикаться и бояться собак. У меня появилась своя собака по имени Чапа.

Преступница

Дедушка Анатолий и прабабушка Юля-Малика подарили мне старинные открытки с удивительными сюжетами: дети поздравляют верующих с Рождеством; монахини в келье читают псалмы; охотники целятся из ружей в оленят; цветочницы, подбегая к дилижансам, предлагают пассажирам весенние букеты. Спрятавшись ото всех, я могла рассматривать их часами. Необыкновенная хрупкость ушедшего мира казалась мне достойной высшего восхищения.

А самой любимой моей открыткой была «Преступница». На ней у серой скалы стояла невероятная красавица с длинными черными волосами. Ее изящные руки были закованы в кандалы, под ногами плескалась морская волна, и я представляла себе корабль, увозящий молодую женщину от цивилизации на север, в ссылку. И думалось мне, что пострадала она из-за любви.

Конечно, эту идею подсказала мама:

– Ревность пронзила ее сердце. Она убила своего возлюбленного! Преступница обречена на смерть в дремучих лесах.

Мысленно я пыталась сорвать кандалы с несчастной. Но Преступница держала величественную осанку и, слегка наклонив голову, великодушно улыбалась мне, словно не нуждалась в помощи. За это я восхищалась ею и любила ее больше прежнего!

Черно-белая открытка напоминала фотографию из девятнадцатого века, поэтому я хранила ее очень бережно, завернув в носовой платок.

Однажды теплым весенним днем я была отпущена мамой на прогулку. Бог мой! До чего это было прекрасное время! Утром я замечала редкие, едва пробившиеся из-под земли травинки, а к вечеру они наливались силой: это было настоящее волшебство! Я не обманываю вас, милые читатели: действительно, я умела видеть, как растет зеленая, сочная трава.

– Девочка, ты здесь совсем одна? – раздался звонкий голос.

Сидя у кустов крыжовника на пеньке и рассматривая жуков, цветы и травинки, я не заметила, что солнце уже в зените, а утро растворилось вместе с пением соловьев.

– Играю! – сказала я.

Девушку, подошедшую ко мне, я видела впервые. На ней были длинная бархатная юбка и красивая цветастая блузка с кружевом. Ее черные волосы, уложенные вокруг головы косой, напомнили мне царевен из сказок.

– Ты сидишь здесь совсем одна? – повторила она, будто удивляясь этому факту.

– Нет, я не одна, – возразила я. – Со мной кукла Алиса и открытки.

– Ты любишь свою куклу? – спросила незнакомка, ловко усевшись на траву, нагретую апрельским солнцем.

– Она – моя королева! – полушепотом выдала я тайну, а потом добавила: – Жаль, что ее волосы не черного цвета! А вот у тебя черные…

Девушка была смуглой, черноглазой и… улыбчивой. В ней чувствовалось что-то величественное и гордое.

– Тебе нравятся черные волосы? – удивилась она.

– Да! – И чтобы незнакомка все правильно поняла, я достала из-за пазухи платок, развернула его и протянула ей открытку: – Мама говорит, что здесь изображена Преступница. Она убила своего принца. Он ей изменил! Принц полюбил другую девушку. Теперь Преступницу везут в тюрьму… Я так люблю ее…

– Почему? – Девушка перестала улыбаться и посмотрела на меня серьезно: – За что ты любишь ее?

– Она прекрасна! Я хочу быть такой, как она!

Незнакомка засмеялась. Ее смех был грустным и добрым одновременно.

– Не надо! Не мечтай об этом! – сказала она, насмеявшись вдоволь. – В тюрьме плохо! Никого нельзя убивать… А знаешь, – вдруг предложила девушка, – я могу сшить для твоей куклы красивые туфли! Разве можно ходить босиком? Холодно без туфель ходить по траве!

– Но как ты сошьешь их? – теперь удивилась я. – Для этого нужны иголка, нитки и материал!

Незнакомка слегка сдвинула кожаный пояс, вынула из-под него настоящую иголку с белой ниткой, сорвала со своей юбки алый бархатный цветок и уверенно заявила:

– У нас все есть.

Через пять минут у моей Алисы на ногах были потрясающие алые балетки!

– Спасибо! – сказала я в полном изумлении.

– Мне пора. – Девушка наклонилась, поцеловала меня в щеку и ушла.

Немного поиграв с куклой, я поняла, что мне хочется побежать к маме и похвастаться таким невероятным событием. Взяв на руки Алису, я решительно направилась домой.

Мама стояла около подъезда и оживленно обсуждала дворовые новости с соседками.

– Дочка к ней приходила, – объясняла тетя Айза.

– Милиция кинулась ловить, да уже поздно… – сказала баба Нина.

– Вот оно как бывает! – развела руками тетя Варя.

– Чего тебе? – недовольно спросила мама, увидев меня.

– Мама! Мама! Алисе пошили туфли!

– Кто пошил? Кому это надо?

– Одна девушка – она шить умеет!

– Ну, молодец! – Мама продолжила разговаривать с взрослыми, а я зашла домой и первым делом отправилась на кухню в поисках съестного.

Вскоре хлопнула дверь: вернулась мама.

– Что случилось? – спросила я. – О чем говорили тети?

– Беда! – сказала мама. – Цыганка сбежала из тюрьмы. Мать свою проведала, что живет рядом с нами в переулке, переоделась и ушла.

– Она преступница? – спросила я удивленно.

– Еще какая! Убила мужа за измену! Ножом! А ей всего-то девятнадцать лет!

Посмотрев на Алису, я увидела, что одна туфелька потерялась, и побежала ее искать.

«Веселый день»

Надо отдать должное моей маме – она старалась заботиться о своем чаде. Мама всегда проверяла, теплая ли у меня шапка, подстрижены ли ногти, чистила ли я зубы. Далеко не у всех ребят в нашем дворе были такие мамы. Некоторые дети бегали с утра до вечера свободные как ветер! Питались они тем, что бросали им из окон жалостливые соседи. Воду пили прямо на улице из крана для полива и чувствовали себя абсолютно счастливыми.

– Растут как трава! – говорила про них моя мама.

А как по-моему, росли они чумазыми, но довольными: лазили по крышам и чужим садам, спать шли, когда им вздумается, ругаться умели самыми скверными словами.

Таких детей в нашем дворе было много, потому что там, где я родилась, в каждой семье по нескольку ребятишек, и родители не успевали за ними присматривать: мужчинам это вообще не пристало, а женщины заняты самыми маленькими. Поэтому старшие дети предоставлены самим себе.

Как-то проведывая подружку, я увидела такую картину: она просила у своей мамы поесть. Мама понимающе кивнула, дала дочке соленый огурец, который достала из трехлитровой банки, и сказала:

– Это твой обед! Больше не отвлекай меня!

Подружке было четыре годика. Проглотив «обед», она побежала на улицу собирать малину. Ведь ребенку хотелось не только соленого, но и сладкого!

А моей маме хотелось для всех детей во дворе хоть раз в неделю устроить настоящий праздник. Чтобы все дети почувствовали себя сытыми и окруженными заботой. Так появился «Веселый день».

В этот день, который выпадал на субботу или воскресенье, моя мама пекла огромное количество разнообразных пирогов, пирожков и булок и раздавала ребятишкам. Запивали компотом, разлитым в бумажные стаканчики. Когда все наедались, шли в парк кататься на каруселях – моя мама платила мелкую денежку, чтобы каждый ребенок мог разок прокатиться. Потом она покупала нам леденцы и мороженое.

– Вот это да! – шептались соседи. – Надо же, как чудит! Зачем она заботится о чужих детях?!

А дворовые малыши бежали к моей маме, обнимали ее, называли «наша любимая тетя Лена». И я, признаться, сильно ревновала, отпихивала их руками и ногами, повизгивала:

– Это моя мама! Не трогайте! – за что нередко получала подзатыльники.

– Не ревнуй! Ибо ревность и зависть есть страшные грехи человеческие! – учила меня мама.

Она строила всех детей парами, и мы, держась за руки, шли по улице. Прохожие думали, что идет группа из детского сада. Соседки, видя, что раз в неделю можно на целый день избавиться от своего ребенка, души в маме не чаяли и слово «спасибо» кричали из окон на разных языках.

Я обычно держала за руку Аленку, а за нами шагали Башир и Сашка, Катя и Мадина, Алихан и Вася, Денис и Коля.

– Мы все должны поддержать Колю! – говорила моя мама. – У него осталась только бабушка, а больше никого нет. Нет ни папы, ни мамы. Поэтому, если у кого-то есть бублик, нужно поделиться!

Мы отламывали по кусочку своего бублика, отчего у Коли еды становилось много, а у нас мало.

– Но ведь он растолстеет! – бунтовала я. – Получается, что у нас по половинке бублика, а у него целых пять, потому что десять половинок!

– Какая-то бессовестная у тебя математика! – удивлялась мама. – Пусть ест!

Коля послушно кивал и ел.

После прогулки по парку мы, слегка уставшие, успевшие поругаться, подраться и вновь помириться, пили молочный коктейль, похожий на мороженое, но не такой холодный.

– Все ваши? – спрашивал у мамы какой-нибудь изумленный посетитель кафе, в котором располагался наш отряд. И, узнав правду, покупал каждому из нас по пирожному «Корзиночка». Сверху каждое такое пирожное украшали цветочки из разноцветного заварного крема, и мы, урча, как котята, съедали их первыми.

Находился и добродушный шофер автобуса, бесплатно подвозивший всю нашу компанию до остановки рядом с домом, и мы долго махали ему вслед и посылали воздушные поцелуи.

Тетя в белом халате

Я спала на кровати под атласным пододеяльником, расшитым шелковыми лентами. Вокруг лежали подушки с бархатными наволочками, словно я родилась настоящей принцессой. Все это были подарки бабушки Галины.

– Просыпайся! – сказала как-то раз мама. – Время пришло!

– Куда оно пришло? – спросила я, открывая глаза.

С тех пор как я прочитала книжку «Алиса в Стране чудес», время стало представляться мне в виде брюзжащего старика, который с одними людьми дружит, а с другими – нет. Он ходит туда-сюда и никому не дает покоя.

– Живо собирайся! – Мамин голос подсказал, что философские беседы она поддерживать не намерена.

Наскоро проглотив булку с чаем, я начала собираться.

Мама тем временем достала из шкафа сумку, сложила туда бутыль с водой, яблоки и немного печенья. Потом она взяла меня за руку, и мы вышли на улицу.

Я едва успела обуть свои беленькие сандалики.

В городе Грозном весной тепло, поют птицы и волшебный запах разливается от цветущих деревьев. Когда на деревьях созревают фрукты, их можно собирать по всем улицам и садам!

Мы с мамой шли молча: я была погружена в себя. Мне невероятно хотелось встретить цыпленка из детского театра, куда мама водила меня на спектакль.

– Сейчас в поликлинику пойдем, – прервала мама мои мечты о цыпленке. – Зубки твои проверим… Заодно картинки посмотрим.

Надо сказать, мы часто заходили в поликлинику и смотрели на детские рисунки: цветы, дома, кошек и собак. Мне они нравились. На зеленой, плохо покрашенной стене экспозиция менялась постоянно.

Пока я рассматривала рисунки третьеклассников, к нам подошла тетя в белом халате. Она ласково сказала мне:

– Девочка, идем со мной!

Оглянувшись, я поняла, что мамы рядом нет.

– А зачем? – спросила я.

– Доктор Айболит сказал мне посмотреть твои зубки, – бодро сообщила добрая тетя.

– Куда-то мама пропала… – пожаловалась я.

– Сейчас придет, – успокоила меня женщина.

Мы пошли по длинному коридору и оказались в кабинете. Посреди кабинета стояло бордовое кресло. Рядом примостилась большая лампа на ножке и столик с какими-то железными инструментами.

Я волновалась, что мама запутается в коридорах поликлиники и потеряется, совсем как девочка Алиса в кроличьей норе. Но меня отвлекло кресло: оно было мягкое, и я стала вертеться на нем, воображая, что я – царица, а это вовсе не кресло, а трон в какой-то сказочной стране.

– Открой ротик, пожалуйста, – попросила тетя-доктор.

Я открыла.

– Только посмотрю! – сказала она, постучав длинненькой узкой железкой, похожей на спицу для вязания, по моим зубам.

Затем взяла со стола щипцы и как-то задумчиво на меня взглянула.

– Я ничего делать не буду! – зачем-то еще раз сообщила она.

В ответ я кивнула, подумав, что если мама потеряется, то я все равно ее найду и приведу домой.

Тетя-доктор влезла мне щипцами в рот, там что-то зловеще хрустнуло, и я поняла, что происходит самое настоящее воровство! Среди бела дня! Да, да! Именно так вели себя Кот и Лиса, повстречав горемыку Пиноккио. У меня хотят украсть зуб! Эта воровка вовсе не была мне другом!

Я стала вырываться изо всех сил и рычать, стараясь напугать врага и освободиться. Но оказалось, что вырваться невозможно: железные клешни крепко держали мой зуб, и я напрасно отпихивала злодейку.

Через минуту недобрая тетя продемонстрировала огромные щипцы с моим родным зубом.

– Вот и все! – рассмеялась она.

Я в этот момент задохнулась от возмущения. Сердце мое колотилось, словно заячий хвост, в глазах потемнело.

– Отдай! – крикнула я.

– Что отдать? – не поняла доктор.

– Мой зуб! Давай его сюда! – возмущенно потребовала я.

Доктор опешила.

Пока она пыталась сообразить, почему я требую у нее свой малюсенький гнилой зуб, в кабинете показался длинный нос моей мамы. Она протиснулась в дверь и спросила:

– Все в порядке?

– Девочка даже не плакала! Ни одной слезинки!

Это была правда. Я не плакала. Я готова была их поколотить.

– Она украла мой зуб! Воровка! – вскричала я. – Пусть вернет!

– Это был плохой зуб! – заявила мама. – Правильно, что его удалили!

Истина стала очевидна: взрослые сговорились и совершили злодейство сообща! Поняв это, я не просто заплакала, а так завизжала, что мама и доктор охнули и моментально закрыли уши руками.

– Немедленно верните мне зуб! – требовала я сквозь слезы. – Я вставлю его обратно! Это я решаю, хороший он или плохой! Верните, злодейки!

– Ну-ка, пошли! Хватит на сегодня нервотрепки! – Мама схватила меня и потащила на улицу, на бегу извиняясь перед доктором.

Но ничто не могло утешить меня. Не помогли ни пинки, ни тычки, ни печенье.

Я горько плакала. И не потому, что мне было больно, а потому, что впервые в жизни меня обманули.

Сестра

«Почему я одна?» – этот вопрос не давал мне покоя.

– Что тебе надо? – удивлялась мама. – Как не стыдно ныть!

– Я хочу брата или сестренку! – просила я. – У всех подружек есть братья и сестры! С ними можно играть! Почему у меня нет? Я тоже хочу!

Мы шли с рынка, где мама, расщедрившись, купила мне мороженое пломбир.

– Ты не понимаешь! – сказала она. – Еще слишком маленькая! Глупая!

– Чего я не понимаю?

– Братья и сестры с тобой бы дрались, отнимали игрушки, забирали сласти. Радуйся, что ты одна.

Но мне было грустно. Поэтому, оставшись наедине со своими мыслями, я начинала фантазировать, что где-то живут мои сестра и братик: у них другая мама, но общий со мной папа, и мы обязательно когда-нибудь встретимся.

В парках, в автобусах, на рынке я научилась вглядываться в лица, пытаясь отыскать в людях черты близких родственников. Мама на такую ерунду внимания не обращала и даже не отговаривала меня от подобных затей, пока не столкнулась с тем, что в автобусе я подошла к девочке с каштановыми волосами и спросила:

– Ты моя сестра?!

Девочка, ей было годика три, испугалась и заплакала.

– Мы теперь вместе будем играть! Я тебя нашла! Пойдем отсюда! – Я попыталась ее утешить.

– Что ты придумываешь?! – накинулась на меня мама и, извинившись перед недоумевающими родителями малышки, вывела меня на ближайшей остановке. Там она «одарила» меня тумаками, требуя, чтобы я навсегда выбросила подобные мысли из головы.

Домой я вернулась темнее тучи и даже отказалась идти на прогулку с Чапой, хотя наша дружелюбная собака прыгала вокруг и радовалась мне как никто другой.

С собакой ушла мама, а я осталась сидеть на ступеньках подъезда.

Аленка, до этого прыгавшая через скакалку около дома, узнав, в чем дело, взялась меня утешать:

– Мы всегда будем сестрами! Никогда не расстанемся!

Решили скрепить узы кровью.

Однажды мы видели фильм о двух детдомовских мальчишках и узнали оттуда, что, когда люди братаются, нужно смешать кровь. Аленка принесла швейную иголку, но, уколов палец, я взвыла, после чего было принято решение породниться с помощью черешни. Разломив ягоду пополам, мы надкусили каждая свою половинку, а потом обменялись ими.

Дом в крыжовнике

– Станешь плохо себя вести, выгоню! На улице будешь жить! – напоминала мама почти каждый день.

Я знала, что некоторые люди живут без крыши над головой и их называют бездомными, голодными и несчастными. Подобной участи для себя я не хотела.

Награждаемая тумаками за дело и просто так, я стала думать, как быть, если и вправду мама прогонит, а идти мне некуда?

– Не переживай! – подбодрила меня Аленка. – Мы построим тебе особняк. Там и будут твои владения.

За дело мы принялись незамедлительно.

Напротив нашего дома стоял четырехэтажный дом, а рядом с ним росли пышные кусты крыжовника. Эту довольно кислую ягоду мы с Аленкой любили неимоверно. Напрасно гоняла нас баба Лида, покрикивая из окна (согласно дворовой легенде, это был ее крыжовник), мы все равно забирались внутрь и, словно маленькие вредители, подъедали еще не созревшие ягодки.

– Нужно вбить колышки! Помнишь, как наши мамы защищали металлической сеткой огород? – спросила меня подруга.

Она уже вымазалась в грязи, перетаскивая громадные ветки, валяющиеся у проезжей дороги.

– Помню, поэтому схожу за молотком, – ответила я.

Из квартиры помимо слесарных инструментов я захватила еще пластиковую бутылку, проволоку и табуретку.

Для начала вокруг двух больших кустов крыжовника мы решили построить забор из редких колышков и веток, скрепив их проволокой.

– Аллах вам в помощь! – в разгаре работы неожиданно раздался тонкий голосок.

– Что? – не поняли мы.

– Мы бога называем Аллах, – пояснила черноглазая девочка, приехавшая в наш двор из горного села, где плохо знали русский язык.

– Не мешай работать! – прикрикнула на нее Аленка, закручивая плоскогубцами проволоку на железной балке, торчавшей из-под земли.

– А я вам воды принесла! – сказала девочка.

– Где вода? – удивилась я.

Она показала на жестяной кувшинчик, стоящий на земле.

Воду я перелила в пластиковую емкость и, перевернув бутылку крышкой вниз, вставила ее в кольцо проволоки, прикрепленной к балке. Получился рукомойник. Стоило чуть приоткрыть крышечку, и вниз заструилась вода. Аленка и незнакомая девочка смотрели на это в полном восхищении.

– Это точно как в ванной комнате! – воскликнули они.

– Стены должны быть более прочными, – заявила я, хотя никаких стен, разумеется, вообще не было, а были редкие колышки, которые в один круг скрепляла проволока. – Сверху мы натянем клеенку, чтобы дождь не проникал в мое жилище.

– Точно! Так и поступим! – обрадовалась Аленка.

Мы начали обсуждать, из чего сделаем мебель, и упустили из виду бабку Лиду, которая подкралась к нам с хворостиной.

Она взмахнула ею в воздухе, словно саблей, и рассекла воздух.

– Бежи-и-и-им! – завопила Аленка.

Мы припустились наутек, что было духу.

– Ах вы паразитки! Негодницы! Остолопы! – вопила вреднющая старуха. – Что вы мне тут навязали у моего крыжовника!

И обрушив весь наш забор, бабка Лида растоптала его ногами.

– Это был мой дворец! – закричала я ей, отбежав на безопасное расстояние.

– Даже так?! – подбоченилась она и, схватив бутылку с водой, запустила ею прямо в нас.

Мой первый дом, построенный на чужой территории, был разрушен.

Копилка

Утром, наскоро покормив меня, мама убегала на работу. А я оставалась одна-одинешенька в запертой квартире. Я очень боялась и громко плакала, но мама списывала это на проделки осла, которому строго-настрого запретили смотреть телевизор.

Так в тишине запертой квартиры проходило часов десять-двенадцать. Разделяли мое одиночество собака Чапа, кошка Ксюша и кот Пыжик.

Пыжик, после того как я вывела его на прогулку, использовав прыгалки вместо ошейника, держался от меня на приличном расстоянии, а Ксюша любила меня и доверяла мне несмотря ни на что.

Ксюша, пушистая, черно-белая кошка, убаюкивала меня еще в колыбели. Она просовывала сквозь прутья моей кроватки лапу и гладила меня, совсем как человек. Я была младше кошки на полтора года. Я рассказывала ей сказки про плененную драконом принцессу и явно считала ее интеллект достаточно развитым, чтобы понимать стихи Чуковского и Маршака. Я делилась с ней секретами: рассказывала о том, как неслыханно разбогатела, когда мне подарили сорок рублей. И о том, что положила их в копилку. Иногда, чтобы кошка не думала, будто ее обманывают, я доставала деньги и подбрасывала их к потолку. Это были розовые хрустящие десятки с изображением Ленина. Они разлетались в разные стороны, Ксюша пыталась лапой поймать на лету хотя бы одну, а я радостно смеялась и кричала:

– Ты видишь? Видишь, как я богата! Я куплю тебе столько сосисок, сколько ты пожелаешь!

Ксюша довольно урчала.

Но нас постигла беда.

В выходной день я отправилась на улицу. Там соседские девчонки играли в резинку. Это была самая модная игра! Бельевая резинка, вынутая из бабушкиных, а может быть, и дедушкиных панталон, завязывалась в кольцо. Две девочки надевали резинку на щиколотки и расходились в разные стороны, натягивая ее. Третья девочка прыгала. Каждый новый прыжок отличался от предыдущего: через резинку, на резинку, рядом с резинкой.

– Раз! – командовала Аленка.

И я прыгала рядом с натянутыми резинками один раз.

– Два! – вела счет Хава.

Я прижимала ногой резинку к земле и прыгала два раза.

Игра была веселой. Когда главный игрок заканчивал делать все элементы, он должен был уступить свое место следующему участнику.

Мне осталось прыгнуть всего три раза, как, неудачно развернувшись в воздухе, я растянулась на асфальте, после чего громко и противно заревела.

Мама была тут как тут.

– Быстро ступай домой, неумеха! – сказала она.

Аленка и Хава сочувственно вздохнули.

– Топай уже, а то еще и подзатыльник даст! – шепнула мне Хава.

Пришлось идти.

Поначалу все было в порядке: мама сказала, чтобы я не ревела, поела кашу и села читать книжку. Но чуть позже, когда я декламировала стихи Агнии Барто кошке Ксюше, мама задала вроде бы невинный вопрос:

– А колготки ты не порвала, когда упала?

Я приподняла юбку, и на всеобщее обозрение явилась громадная дыра на коленке.

Мама от возмущения не могла найти слов. А когда дар речи к ней вернулся, она завопила:

– Ах ты неблагодарная девчонка! Я покупаю вещи, а ты их рвешь! Вот тебе нитка с иголкой – зашивай!

Если вам скажут, что маленьким детям не дают иголки и нитки, знайте, что это – неправда: все мне дали, после чего вручили порванные колготки, предварительно отхлестав меня ими – видимо, для пущей сообразительности.

Уколов сразу два пальца, я взвыла и была немедленно отшлепана еще и тапочком. Я принялась за кропотливую работу. Шов получился довольно грубым, но дырка была зашита.

Мама придирчиво посмотрела на колготки, которые я ей робко вручила, и вынесла вердикт:

– Плохо шьешь! То, что тебе пять лет, – не оправдание! За то, что испортила хорошую вещь, ты лишишься денег из своей копилки! Я заберу все!

После этих жестоких слов у меня началась истерика.

– Чего ты ревешь?! Будем считать, что ты купила у меня эти колготки: ведь я зарабатываю с большим трудом, чтобы тебя содержать! Ты пока еще не можешь работать!

Мама направилась к копилке и вынула оттуда все мои сбережения.

– Нет! – рыдала я. – Нечестно! Ты говорила, что колготки стоят двадцать рублей, а забрала сорок!

– Остальное – моральная компенсация! – уверенно сказала мама, убирая деньги в свой кошелек.

Кошка Ксюша забилась под шкаф, сообразив, что я никогда не куплю ей сосиски, а я поняла, что мир взрослых очень несправедлив.

Колорадские жуки

В трудные времена, когда прогорклое масло и подмокший сахар можно было купить только по специальным талонам, люди в спорах за землю под огороды перессорились между собой.

– Твой дед был вором-абреком! Лошадей угонял у казаков! – кричала пожилая Настасья бабке Нуран.

– А твой дед был бендеровцем! – вопила в ответ Нуран. – Бендерка! Бендерка!

– Внучка чеченского абрека в папахе!

Недалек был тот момент, когда лопата в руках тетки Настасьи со звоном скрестится с граблями бойкой Нуран, но на помощь подоспел старый сапожник Идрис, разогнав женщин, словно кур:

– Кыш! Кыш! Что удумали? Драться за клочок земли?! До седых волос дожили! Не стыдно вам?

Нуран и Настасья притихли.

Решено было ничейную землю разделить поровну, натянув между участками мелкую железную сетку.

Все огороды были обнесены высокими заборами: люди боялись, что соседи своруют их свеклу или тыкву. В голодное время человек становится недоверчивым.

Мы на своем участке посадили кукурузу, и она колосилась, привлекая соседских детей, пусть даже была еще зеленой и неспелой. Картофель тоже проявил себя с лучшей стороны, и мы ожидали хорошего урожая. Только мама тревожилась, не съест ли все наше добро колорадский жук.

Дело в том, что огромные стаи колорадских жуков, крошечных, с полосатой спинкой, очень полюбили наши огороды: они объедали листья картофеля, оставляя местных жителей без запасов на зиму. Откуда они прилетали, оставалось загадкой. По городу ходили слухи, что колорадский жук – это новое оружие заокеанских стран, специально вырастивших вредителя и наславших его на нас, словно кару небесную.

– Если увидишь жука, следует делать так, – учила меня мама, – в стеклянную банку налить воды, затем поймать жука и бросить его в воду! Чем больше жуков утонет, тем больше картошки нам останется!

– Утонут? Жуки?!

– Вредители!

Спорить с мамой было бесполезно, и, как только, ахая и охая, соседки Настасья и Нуран начали рассказывать о полчищах насекомых, мама поняла – пора!

– Для защиты родного огорода выдаю тебе оружие! К бою! – скомандовала она, а потом добавила: – Мне некогда, я поеду за талонами.

И уехала.

Я осталась с жуками, пустой литровой банкой и ведром воды.

Жуков было жалко. Их пестрые спинки блестели на солнце, и они так забавно перебирали лапками, что я никак не могла понять, почему люди отказываются поделиться с ними картошкой? Мы ведь можем съесть ее пополам: половинку – жуку, половинку – человеку. Но я знала, что взрослых трудно переубедить.

– Что стоишь без дела? – покрикивала на меня через сетку соседка баба Зина. – Топи их! Топи колорадов!

«Как же, – подумала я, – можно топить жуков? У них есть дети! Может быть, один жук решил сегодня сыграть свадьбу с другим жуком? Вот они устроились на стебле баклажана, счастливые и довольные…»

Задумавшись, я не заметила, как баба Зина вошла в нашу калитку. Взяв стеклянную банку, она налила туда воды и бросила пару жуков. Они подрыгали лапками и затихли.

– Теперь ты! – сказала она. – Убивай вредителей, спасай родную землю!

Пришлось собрать горсть жуков и бросить в воду. Бедняжки пытались спастись, но соскальзывали, а бабка Зина, злобно смеясь, устроила им водоворот внутри банки, отчего несчастные испустили дух.

Оставшись довольна собой, соседка объявила:

– Пойду домой, а то умаялась что-то. А ты работай!

Как только за бабой Зиной закрылась калитка, я вылила воду, схватила тряпку и начала сгребать ею жуков. Старалась все сделать как можно быстрее, чтобы взрослые не подоспели: голоса Настасьи и Нуран раздавались неподалеку. Женщины трудились на своих участках. Насобирав полбанки жуков, я было хотела выпустить их в огород бабы Зины, но, поняв, что там полосатиков ждет неминуемая гибель, стряхнула их на другую сторону, где был заброшенный сад.

– Бегите! Спасайтесь! – прошептала я.

Мама осталась довольна: от вредителей к ее приходу не осталось и следа.

Помощь

– Ты должна помогать людям! Всегда! Если видишь, что старушка уронила тросточку, подбеги и подай! – учила мама.

– Ага, – отвечала я, собирая конструктор.

Детали конструктора были разноцветные, яркие, и из них выходил неплохой робот.

– Полетим опять на самолете в Ростов-на-Дону к бабушке и прабабушке! Смотри, и там предлагай свою помощь! – продолжала наставлять меня родительница.

– А незнакомым людям тоже?

– Всем! Какая разница, знакомые, незнакомые, если у них, например, убежала собака или кошка… Поймай и приведи к хозяину!

В один из дней мы собрали чемодан с подарками (это было ароматное мыло, духи и халаты) и полетели на самолете. В салоне, как обычно, я не давала никому ни минуты покоя, но, когда мы приземлились в два часа ночи в ростовском аэропорту, мать не нашла в себе силы меня отшлепать, а просто взяла за руку, и мы поехали на троллейбусе в Газетный переулок.

Бабушка и прабабушка очень обрадовались, тормошили меня, рассматривали, а я неучтиво завалилась спать.

На следующее утро мы с мамой пошли на Дон. Дон – это могучая зеленая река.

– Все детство провела я на его берегу! – рассказывала мама и строго предупреждала: – Здесь полно маньяков, бандитов и разбойников, будь осторожна и никуда не убегай!

Маньяков я опасалась. Ведь маньяки могут напасть на человека: для них это как пирожное скушать – одно удовольствие.

Впереди виднелся большой мост, по которому шумно проезжали машины. Мама купила мне клубничное мороженое, которое не продавалось у нас в Грозном, а продавалось только в этих краях, и я замирала от восторга, ощущая аромат сладкой ягоды.

Нам повстречался какой-то пожилой человек в шляпе и жилетке. Он тянул за собой двухколесную тачку, колеса которой были сделаны из подшипников. В тачке лежала холщовая черная сумка с мелкими зелеными грушами.

– Какой молодец! – сказала про него мама. – Не ленится! В своем саду, наверное, фрукты выращивает! Будет теперь ему чем похрустеть зимой.

Старичок нам улыбнулся и прошел мимо. И тут его тачка накренилась, потеряла одно колесо-подшипник и завалилась на бок, и все груши покатились на трассу.

– Ты помнишь, что нужно делать в таких случаях? – спросила меня мама.

– Что?

– Поспешить на помощь!

Сама мама не двигалась с места.

– А ты почему стоишь? – удивилась я, наблюдая, как старичок, ловко уворачиваясь от машин, несущихся на бешеной скорости, собирает груши.

Груши то и дело падали из его рук и опять оказывались на трассе.

– Я здесь постою посмотрю, как ты умеешь помогать! – ответила мама.

Что было делать? Я бросилась вперед и начала собирать фрукты на тротуаре, не выходя на проезжую часть. Поняв, что насобирала довольно много и в подол платья больше не помещается, я подошла к старичку.

– Вот спасибо, внучка! – поблагодарил меня он.

– Раз я эти грушки собрала, теперь они мои? – спросила я.

– Э-э-э…

Приняв такой ответ за согласие, я подбежала к маме:

– Смотри, какая добыча!

Мама покраснела, набрала в себя побольше воздуха и велела:

– Немедленно верни груши хозяину! Я просила тебя помочь, а не похищать!

– Но ведь это нечестно! Он их потерял, а мы нашли! – кричала я на весь мост.

– Я приказываю!

– Ну уж нет! Дудки!

– Я дарю вам груши из своего сада! – вежливо сказал нам старичок.

Но мама заставила меня вернуть все. Ну, кроме одной зеленой грушки, которую удалось спрятать в карман.

Оладушки

– Будешь готовить оладушки, – сказала мама, когда мы вернулись домой из Ростова-на-Дону.

И надо признаться, я поначалу даже обрадовалась, потому что любила есть оладьи с чаем. Прибежав на кухню, я обнаружила миску, пакет с мукой, яйца, молоко, сахар и дрожжи.

– Что мне с этим делать? – изумилась я.

– Смешивать, – сказала мама и добавила: – И про соль не забудь!

Надев фартук, в котором обычно мыла посуду, я принялась за дело. Мама помогла налить в миску молока, немного теплой воды, развела в этом дрожжи, сахар, щепотку соли, взбила яйца и добавила муку.

Смешивать тесто у меня получалось плохо, и, понаблюдав минут десять с печальной миной за моими потугами, мама выхватила ложку из моих рук и перемешала все сама.

– А теперь начинай жарить оладьи! – раздалась новая команда.

Наша плита с газовыми конфорками была одинакового роста со мной, поэтому мне пришлось влезть на табуретку. Миску поставили рядом с плитой, на старую чугунную сковороду налили масла и дали в руки половник.

– Я ухожу, – неожиданно сказала мама. – Вернусь, проверю твою стряпню: оладьи не должны быть сырыми. И берегись, если они подгорят!

Она хлопнула входной дверью и вышла на улицу.

Дома остались собака Чапа, кошка Ксюша, кот Пыжик и я на табуретке. Подсолнечное масло на сковороде начало щелкать и разбрызгиваться во все стороны, а я почувствовала горе и тоску.

Но делать было нечего: зачерпнув половником тесто, я вылила его на сковороду, отчего капли горячего масла взлетели вверх и больно меня ужалили. Я ойкнула.

Пока я выкладывала неровным кругом тесто на сковороду, первые оладьи начали пропекаться и даже почернели с краев. Сообразив, что их надо перевернуть, я потянулась за лопаточкой, закачалась на табуретке и чуть не упала на пол вместе с миской. В последний момент, ухватившись за плиту, я удержалась, но измазалась мукой, которая мгновенно прилипла к фартуку и домашним тапочкам.

Часть оладушков прямо на моих глазах подгорала, и, с ужасом на них глядя, я осознавала, что тумаков мне не избежать.

Готовые оладьи с раскаленной сковороды следовало снимать вилкой. Пока я отдирала один оладушек, Пыжик съел тесто из миски, громко урча, потому что унюхал там молоко.

Мама вернулась через три часа.

Она придирчиво посмотрела на стопку некрасивых по форме оладий, слегка присыпанных кошачьей шерстью и сахаром, после чего, выбрав румяный и светлый, попробовала его на вкус.

Я к этому времени успела вымыть сковороду, миску и терла железной щеткой плиту, которая остыла.

– Ну ничего, для первого раза сойдет! – сказала мама, внезапно потянувшись за вторым оладушком.

Я выдохнула с облегчением, понимая, что подзатыльники на сегодня отменяются.

Яблочко

– Жил-был Ньютон, – сказала мама, укладывая меня спать. Она принесла чай с медом, чтобы прогнать мою ангину. По семейной традиции каждый вечер мне полагалась какая-нибудь сказка или история. – Однажды Ньютон заснул под деревом, – продолжала она, включая ночник в виде трех разноцветных тюльпанов: красного, синего и желтого. – Ему снились сны, а тем временем на ветку над его головой уселась важная птица.

– Неужели она сделала что-нибудь нехорошее? – спросила я, вспомнив одного невежливого голубя.

– Птица была довольно упитанная, поэтому ветка качнулась под ее весом, спелое, сочное яблоко сорвалось, полетело вниз и больно стукнуло Ньютона по лбу!

– Ой! – схватилась я за голову.

– Вот и Ньютон закричал «ой!», а потом открыл закон всемирного тяготения!

– Что он сделал? – переспросила я.

– Он сообразил, что яблоко упало ему на голову благодаря притяжению земли!

Вид у меня был крайне разочарованный.

– Да? А зачем?

Мама объяснила:

– Закон открыли! Наука продвинулась вперед!

– А что случилось с яблоком? Ньютон его съел?

– Почему ты спрашиваешь?

– Ведь Ньютон сидел под деревом, яблоко упало, значит, он взял его и схрумкал! Это и есть самое главное в истории.

– Осел заставляет тебя спорить?!

– Нет! Справедливость по отношению к яблоку! – заявила я.

– Давай-ка спать.

– Меня также интересует дальнейшая судьба фрукта, – не унималась я, – поэтому продолжай рассказывать. Когда Ньютон съел яблоко, куда оно попало: в спинку или в животик?

– Что ты мелешь?! Как ребенку такое в голову может прийти?! Что значит «яблоко попало в спинку или в животик»?

– Например, я ем яблоко, – сказала я, – откусываю кусочек, жую и проглатываю. Так?

– Ну и что? – нетерпеливо проворчала мама, взбивая свою перьевую подушку.

– Ты на днях сказала, что у человека два горла. Одно «то», а другое «не то», поэтому если еда попадает в «неправильное» горло, человек может поперхнуться и даже умереть. Я поняла, что одно горло ведет в спинку, а другое в животик и путать их никак нельзя. Поэтому возникает вопрос: куда яблочко попало у Ньютона?

Мама повалилась на диван и задрыгала руками и ногами от хохота. Мне же было непонятно, что я сказала такого веселого.

Вдоволь насмеявшись, она заявила:

– Ты понимаешь этот мир неправильно! По-своему! А надо как все люди. Теперь давай спать, а то от смеха у меня колики начнутся!

– Но ведь яблоко было… – хотела продолжить я.

– Ни в какое горло оно не попало! – заявила мама, накрывшись одеялом. – Я вспомнила! После того как яблоко стукнуло Ньютона по лбу, он взял его и отбросил подальше от себя!

Смерть

Вначале я не знала, что такое смерть.

Как-то раз мы шли по осенней улице, где желтые и оранжевые листья легко поднимались вверх хлестким ударом ноги, и мама сказала:

– Если приходит смерть, она забирает того, с кем ты играешь и разговариваешь, уводит далеко-далеко, и больше ты никогда не сможешь его увидеть!

– Почему? – вполне разумно спросила я, а листья закружились вокруг нас в воздушном потоке.

– Когда я была маленькая, – продолжала мама, – мы читали научную фантастику про то, как человек полетит в космос. Потом и вправду человек полетел в космос! Его звали Юрий Гагарин. Весь мир узнал, как выглядит наша планета из космоса. Она круглая, словно мяч! Еще мы верили, что откроют важное лекарство, волшебную витаминку, приняв которую люди перестанут умирать и будут жить вечно! Но витаминку до сих пор не изобрели. Может быть, конечно, что-то пошло не так или же скрыли от народа, засекретили, а правителям и богачам бессмертие продадут!

– А что бывает, когда человек умрет? – Я нашла веточку и теперь подбрасывала ею листья в воздух.

– Непонятно, – сказала мама. – Есть разные философии и притчи, но на самом деле никто точно не знает. Потому что никто не вернулся оттуда, скажем, через полгода. Однако доподлинно известно, что, после того как у человека останавливается сердце, он лежит неподвижно, молча, а потом его закапывают в землю. Иногда сжигают, но это в далекой стране под названием Индия.

– Сжигают? В землю закапывают?! – Я выронила веточку и остановилась с ощущением жуткого страха.

Но мама этого не заметила, она увлеклась:

– Вот сколько раз я тебе повторяла: не трогай провода! Не суй пальцы в розетку! Один любопытный мальчик полез, его ударило током, и мама нашла только мертвого сыночка! Он весь почернел и лежал не шевелясь. Потом его положили в специальный ящик – гроб – и отнесли на кладбище! А там закопали в землю!

Надо сказать, что какое-то время мама уже шла по улице одна, потому что ужас сковал мое тело и я не могла сделать ни шагу. Наконец она это заметила и помахала мне рукой:

– Чего таращишь глаза?! Мальчик тот маму не слушал, вот и получил по заслугам!

– Э-э-э… а из-за чего он стал черным? – Я попыталась поймать маму на недостоверных фактах, чтобы приободрить себя.

– А как же! – громко вскричала мама. – Его ведь током ударило! Это как молния! Он сгорел дотла. Был живой радостный мальчик, а стал словно маленькая черная кукла из пепла!

Дальше мы шли в полном молчании: я то и дело вздрагивала и оглядывалась на стога осенних листьев, оставленные дворниками посередине улиц: нет ли там сгоревшего мальчика, который не слушал свою маму.

Дома я наотрез отказалась щелкать выключателем, ибо мне пришла в голову мысль, что не только из розетки может вырваться электрическая молния и испепелить ребенка. А заставить меня включить пылесос отныне стало настоящей проблемой, потому что даже ремень и горох перестали действовать.

Однако само объяснение смерти я так и не нашла: разговоры со сверстниками четырех и пяти лет не имели успеха. Девочка Тоня рассказала, что ее папа живет в раю, и получалось, что это курорт, где можно кушать одни пирожные и пить сладкий дюшес!

А мальчик Федя и вовсе сообщил, что бабушка уехала в командировку в ящике и вернется оттуда с подарками лет через сто.

Мама опасную тему стала обходить стороной, увидев, как плохи дела с пылесосом и выключателем, поэтому правды было не добиться.

В нашем большом дворе жила русско-чеченская семья алкашей. Это были самые настоящие пьяницы, которые утром покупали водку, днем пели песни или дрались, а вечером за неимением денег выпрашивали у сердобольных соседей спирт или одеколон. Мама запретила мне играть с их сыном, моим ровесником Русиком. Русик всегда был грязный, потому что родители не купали его с мылом и шампунем, и голодный. Мы бросали ему из окна, как и другие соседи, пирожок или помидор, чтобы он не умер с голоду.

В семье Русика водку пили мама и папа, дедушка и бабушка. Никто и никогда не видел их трезвыми. Жили они не в нашем подъезде, а в соседнем, на третьем этаже.

Однажды поздним вечером Русик постучал в нашу дверь и сообщил:

– Дедушка маму убил!

– Что случилось? – не поняла соседка тетя Айза, которая пила чай у нас на кухне.

– Они подрались из-за бутылки водки! Мама мертвая лежит!

Взрослые переглянулись.

– Знаешь, Русик, – сказала моя мама, – посиди-ка с Полей, а мы с тетей Айзой сходим к тебе домой.

Мы с Русиком устроились на диване, и он, ребенок, страдающий дистрофией, спросил:

– У вас есть хлебушек?

– Конечно! Я сделаю тебе бутерброд! – ответила я радостно, сообразив, что смогу его угостить.

Однако пока я резала на кухонном столе булку хлеба, Русик, сжимая двумя руками кусочек колбасы, слопал его, икнув и едва не подавившись.

Для бутербродов ничего не осталось.

Я дала ему вареное яйцо из холодильника, и он съел его с хлебом. После этого вид у него стал совершенно довольный, и тогда, пользуясь отсутствием мамы и возможностью поговорить с мальчиком, с которым разговаривать строго запрещали, я спросила:

– Что такое смерть?

– Мама и дедушка подрались из-за водки, – сообщил Русик, – а потом дедушка ударил маму бутылкой по голове, и она упала. Она теперь мертвая. Лежит, закрыв глаза, но не спит. Не будет больше со мной говорить. Ее душа ушла.

– Куда?

– Я не знаю. Но пока была душа, мама могла говорить, а теперь ее положат в гроб и закопают.

– Кошмар! – Я не нашлась, что сказать, а потом спросила: – Ты боишься?

– Немного, – ответил Русик. – Я боюсь умереть. Ведь тогда я тоже не смогу больше играть!

Мы сидели без света в темной комнате, потому что я боялась дотронуться до выключателя, а когда Русик к нему потянулся, отчаянно закричала:

– Не смей! Ты станешь черной куклой из пепла!

Мальчик так и застыл с вытянутой рукой.

Мама и тетя Айза вернулись в грусти и унынии. У Русика действительно в пылу пьяного спора погибла мама. По решению соседей он остался в нашей семье на несколько дней. Его родных особо не заботило, где мальчик.

Русика искупали в ванной, переодели в мою старую пижаму с ежиками, показали мультики через фильмоскоп, в луче которого разворачивалась целая история. Свет падал на межкомнатную дверь, и, медленно поворачивая рулончик пленки, мама читала нам сказку.

Ночью, едва я закрыла глаза, приснился сон. От обычного он отличался тем, что все было как на самом деле. Я шла по двору, на мне были башмачки с блестящими замочками, в руках я держала зонтик с веселыми зайчиками, а из хмурых облаков обреченно капал дождик.

– Поля! Поля! – кто-то позвал меня, и, задрав голову, я поняла, что это мама Русика, которая махала руками и улыбалась, стоя на балконе третьего этажа.

– Здравствуйте! – прокричала я соседке.

– У меня все в порядке! Скажи Русику, что я его люблю!

В этот момент я поняла, что мама Русика мертвая. Мне стало ясно, что она не может разговаривать, но ведь разговаривает!

– Аааааа! – закричала я и проснулась, разбудив всех обитателей нашего дома.

– Что такое? Что случилось? – бросились ко мне мама и мальчик-сосед.

– Его мама, – показывая пальцем на Русика, сказала я, – передала, что у нее все в порядке! И что она его любит!

– Я это знал! – почему-то улыбаясь, сообщил Русик. – Жаль, ее не будет на моем дне рождения! Мне скоро шесть лет!

– Мама обязательно приедет! – поражаясь самой себе, уверенно сказала я. – Просто она будет невидимой!

«Скорая помощь»

Похороны соседки прошли быстро. За осенью наступила зима, Русика родные отдали в детский дом, и соседи иногда отправляли туда посылки с пряниками. Никто, правда, не знал, доходят ли посылки до адресата и кто на самом деле ест пряники.

Жизнь – это шахматная доска.

Дедушка научил меня играть в шахматы.

Вечерами на резном ореховом столе шли битвы между черными и белыми племенами.

– Я всегда буду играть черными! – заявила я в первый день обучения.

– Вот ослица! – не выдержала мама, натирая до блеска стекла в серванте, хранившем наш китайский фарфоровый сервиз. – Ты даже правил не знаешь. Белые имеют огромное преимущество: они ходят первыми!

– Есть поверье, что давным-давно в шахматы играли несколько человек. Они с четырех сторон стремились вглубь, сражаясь за центр доски, которая олицетворяла собой этот мир. Фигурки были желтыми, красными, черными и белыми. Потом остались только черные и белые. Во времена порабощения негроидной расы белые возомнили себя победителями и, соответственно, обрели право первого хода, – сказал дедушка.

– Вот поэтому я всегда буду играть только черными!

– Да что это за упрямство такое?! – вздохнула мама.

– Мне не нужен первый ход, чтобы стать победителем! Я выиграю в самой трудной битве! – заявила я.

– Вообще-то есть правило игры, – миролюбиво заметил дедушка. – Сейчас я спрячу в ладонях две пешки разных цветов, а ты выберешь одну из них. Это и определит твою сторону.

Он спрятал шахматных солдатиков за спиной, а я закрыла глаза.

Когда мои веки оказались плотно закрыты, словно шторы, с одной стороны на непрозрачном фоне светилось яркое пятнышко, а с другой – темное.

– Эта пешка! – выбрала я, и засмеялась, потому что угадала.

– У тебя есть интуиция. – Мама внимательно наблюдала за мной. – Интуиция – это предчувствие.

После игры мы выпили абрикосовый компот, и дедушка уехал к себе: ему нужно было работать над новым фильмом. Он снимал на видеокамеру горы, жителей поселков, записывал их рассказы о жизни, поэтому приходил к нам довольно редко, особенно после того как перенес монтажный столик в свою квартиру.

Надев ночную рубашку, я поняла, что с мамой что-то случилось: она сидела на кровати и едва шевелила губами.

– Мне нужна «скорая помощь»! – с трудом произнесла она. – Сердце! – и потеряла сознание.

Путаясь в ночной рубашке, расшитой атласными лентами, я бросилась к ближайшей соседке, тете Марьям.

– Маме плохо! – кричала я.

Тетя Марьям, заскочив к нам, потрясла маму за плечо, но мама как будто спала и глаза не открывала. Мне показалось это забавным, а тетя Марьям побледнела. Взяв меня за руку, она побежала на второй этаж к тете Лизе: у той был телефон. Но дверь нам никто не открыл. Тогда мы начали стучать во все двери, некоторые по кавказскому обычаю были даже не заперты.

– Лене плохо! «Скорая помощь» срочно нужна! – твердила тетя Марьям, прижимая молитвенно руки к груди.

К ней подключились тетя Айза и тетя Валя.

Во времена моего детства мобильных телефонов не было, да и стационарные телефоны тоже были редкостью. В нашем подъезде они имелись только в двух квартирах. Добежав до четвертого этажа, мы смогли вызвать «скорую» от тети Катерины.

Но врачи не спешили спасать больную.

Соседи столпились около кровати, но мама не подавала признаков жизни. Тетя Марьям продолжала держать меня за руку, а я спросила:

– Мама умерла?

Все испуганно на меня посмотрели, а тетя Варя прошептала:

– Бедное дитя! Скорее всего, да.

Я подумала, что теперь, если мама действительно умерла, никто не будет меня ругать, шлепать, давать мне подзатыльники, а вечерами никто не будет рассказывать сказки и читать стихи. И упрямо решила, что заранее согласна на все затрещины, пинки и щипки, лишь бы только мама не умирала! Мама не должна умереть! Нет!

И, взывая к высшим силам, я заревела во весь голос.

Как только мой громкий рев перешел в истошный визг, мама открыла глаза и спросила:

– Что ты орешь, паршивая ослица? Ты мертвого из могилы поднимешь!

Соседи ахнули, старушки мелко закрестились, тетя Марьям забормотала молитву из Корана. Мама с бледным лицом попыталась привстать.

– Лежи!

– Не шевелись!

– Ты полчаса была без сознания!

– Это может быть инфаркт! – заголосили соседи.

Мама на нас удивленно посмотрела, а потом спросила:

– А что за женщина приходила, когда здесь никого не было?

– Женщина?! – удивились соседи.

– Да. В черном платье и черном платке. С черной сумкой. Она постояла на пороге минут пять. Помолчала. Потом ушла… Женщина незнакомая, не из нашего двора…

Тетя Валя нараспев читала строки «Отче Наш».

– Слава богу, что ушла! Нечего ей тут ходить! – сказала тетя Катерина с четвертого этажа. – Сейчас «скорая» приедет, все будет хорошо!

«Скорая помощь» действительно приехала – через два часа, когда соседки, напоив маму каплями для поддержки сердца, разошлись по домам, а мы легли спать.

Уля

Мы познакомились у куста малины: это была маленькая серо-белая улитка, неприметная с виду, которая любила солнце и дождик. Ползала она по тонким стебелькам растений в поисках пищи. И я, как мне казалось, войдя к ней в доверие, предложила улитке аренду жилья в разрисованной железной коробке из-под леденцов.

Так она провела лето и теплую осень, а как только наступили холода, я решила забрать ее домой, чтобы она не заснула на всю зиму.

– Эксперименты проводишь! – посетовала мама. – Улитки должны спать до весны!

– А что будет, если она не заснет? – поинтересовалась я.

– Вот ослица! Зачем тебе это?!

– Хочу знать!

В конце концов мама махнула рукой и занялась своими делами, а Уля вместо белого покрова снегов очутилась на нашем круглом столе под лампой.

Выяснилось, что Уля ест сено, и я заготовила его впрок, высушив траву на батарее.

– Всю квартиру захламила! – возмущалась мама. – Вместо того чтобы читать английскую классику, ты возишься с улиткой из огорода! Позор!

Зато Аленка была в восторге. Она приходила покормить Улю свежим листочком салата, белокочанной капустки или приносила ей несколько тонких ломтиков моркови в подарок. Уля по съестному богатству ползала, наслаждалась и засыпать не думала.

А потом все-таки заснула. Перестала выглядывать из домика, и я не знала, что делать. Как спят улитки под землей? Какую нужно выкопать норку?

Дедушка давно не приходил в гости, а мама посоветовала отправить Улю в полет – через окно. Но на это я не согласилась.

Через какое-то время мы про садовую улитку забыли, и она спокойно спала в пластмассовой мисочке оранжевого цвета, внутри которой была постелена соломка.

С каждым днем на улице становилось все холоднее, а под Новый год и вовсе разыгралась метель, а мы наряжали елку, зажигали гирлянды и пели песни.

Мисочку с Улей мама поставила под елку с остальными игрушками.

Когда пришло время торжества, наши соседи, Аленка и ее мама тетя Валя, вдруг заметили:

– Уля проснулась!

Действительно, малюсенькая улитка выползла из своего домика и удивленно покачивала рожками, словно понимая, что она главный гость на этом празднике.

Старые вещи

Старые вещи хранят в себе запахи прошлого. Поверьте, они пахнут иначе, чем новые, они пахнут историями! Когда я приезжала в Ростов-на-Дону к бабушке и прабабушке, то первым делом лезла в шкафы и на полки, которым было по двести лет.

Я пыталась рассмотреть каждую щербинку в массивном важном буфете, украшенном виноградными гроздьями. Он стоял в коридоре.

Когда-то этот старинный буфет орехового дерева был предметом гордости в дворянском поместье. В те годы один из моих прапрадедов заведовал шахтами. Вечерами прислуга зажигала свечи в высоких подсвечниках, которыми служили рога оленей из настоящего серебра, а гувернеры рассказывали детям сказки на французском языке.

Покрытый лаком, переживший несколько войн и революций, буфет казался мне живым персонажем прошлых лет, способным о многом рассказать.

– Что это за вмятина? – спросила я бабушку Галину.

– Бомбу сбросили с немецкого самолета. Крышу здания пробило, вещи разбросало взрывной волной, мраморная ванна раскололась надвое и после Второй мировой ее так и не восстановили, а столик раскрошился, влетев в буфет. Сам буфет тогда не пострадал, только стекла выпали и разбились. Они были из цветного стекла, а теперь обыкновенные, прозрачные…

И вот приоткрылась тайна: когда-то стекла были цветными, яркими, как витражи в соборе Нотр-Дам де Пари, который я видела на открытках!

– А что за глубокая царапина на боку? – продолжала я исследования, сидя на коврике у буфета.

– Ах, царапина… – Прабабушка задумалась. – Это в Гражданскую войну произошло. Голодный и вороватый люд нападал на зажиточную знать, вот тогда-то и ворвался к нам какой-то сумасшедший: хотел топориком жильцов порешить, а досталось буфету! Злодея оглушили лопаткой для угля, и он скатился по лестнице вниз.

В полке, ровеснице Ленина, я нашла ароматную колбочку из-под духов. По форме она походила на силуэт османской султанши. Колба изящной ручной работы от стеклодувов далекой Турции была украшена драгоценными камешками и золотыми цепочками. Я любовалась ею несколько часов.

Порывшись в другом шкафу, я обнаружила шкатулку. Шкатулка показалось мне необыкновенно тяжелой: она была сделана из чугуна. На крышке русская красавица в кокошнике целовала солдата. Внутри шкатулки находилась маленькая стеклянная банка с какой-то жидкостью. Подумав, что это живая вода из сказки, я огляделась по сторонам, дабы убедиться – взрослые далеко и не видят моих действий, и решилась открыть банку. С первого раза пластмассовая крышка не поддалась. Я надавила сильнее. Еще сильнее. Крышка слетела, банка перевернулась в воздухе, и жидкость плеснула мне в лицо.

Как же истошно я завопила! Мать, бабушка и прабабушка бросились бегом в мою сторону.

– Ах ты, ослиная порода! Что ж ты натворила! Ты ослепнуть решила?! – кричала мама.

– Ой-ой-ой! Ай-ай-ай! – причитали бабушка и прабабушка.

– Помогите! – орала я. – Это не живая вода!

– Точно! Это не она! – Мама сняла с ноги чувяк.

– Я ничего не вижу! – продолжала визжать я.

– А что это вообще было? – спросила мама, не забывая яростно шлепать чувяком пониже моей спины.

– Не помним! – ответили бабушка и прабабушка и развели руками.

– Ну-ка пошли! – схватив меня за шиворот, мама побежала к крану. Там она промыла мне глаза и нос. – Больше не трогай старые вещи! Это может быть опасно! – наставляла меня она, и, чтобы я лучше все усвоила, одними словами дело не ограничилось.

Праздники

Лето – это маленькая Вселенная.

На Кавказе оно длится так долго, что порой кажется – мы всегда жили летом.

Лето начиналось с последних дней марта, когда мы сбрасывали с себя свитера и бегали в платьях под палящим солнцем; лето продолжалось в апреле и мае, розовея вместе с первыми созревшими абрикосами. Лето продолжалось в сентябре, теплое, радужное. Небеса были такие же синие, как и в августе. Лето не отпускало нас в октябре, когда начинала желтеть листва, но мы все еще не кутались в плащи и куртки.

Зима на Кавказе мягкая, осень и весна поражают плавностью, поэтому я искренне верила, что лето является главным в круговороте природных циклов.

Утро летом наступает рано, птицы нежно щебечут, радуясь солнцу. Отчетливо слышны соловьиные трели. Вечером солнце долго не гаснет, набрасывая багряный закат, словно шаль, на могучие плечи гор.

Именно в такие летние вечера моя мать собирала всех детей в округе и начинала рассказывать волшебные сказки. Дети вздыхали, смеялись, маму не перебивали и даже не шептались, боясь пропустить истории о рыцарях и королевах.

– Сегодня я расскажу вам о доброй русалочке, – говорила мама.

А в другой вечер объявляла:

– Послушайте о диких лебедях – принцах!

Даже самые отчаянные озорники, услышав названия сказок, умолкали. Часто мама, словно Шахерезада, продолжала сказку, прерванную накануне, если та была чересчур длинной.

Дети собирались в нашем дворе из пяти окрестных многоэтажек, переулков, частного сектора, из района за железной дорогой. Никто не читал им сказки дома. Многие признавались, что ни дедушки, ни бабушки, ни папы, ни мамы не читают книг, да и книжек-то у них нет, разве что пара религиозных да поваренный справочник о супах и салатах.

Мама всех жалела. Старалась преподнести сюжет как можно интереснее, и девочки плакали, сочувствуя сказочным персонажам, или улыбались, если все заканчивалось пышным торжеством.

Когда приходила короткая и яркая зима, мама устраивала игры в нашей квартире. Повалявшись в сугробах, прорыв в них туннели, смастерив снеговика и накатавшись на санках с горки, дети ближайших соседок приходили к нам.

– Будем выигрывать призы! – объявляла мама.

– Призы? – удивлялись дети. – Сувениры?

Обычно ко мне приходили Хава, Аленка, Рада, Ася, Патошка, Аня и Бильяна, а из мальчиков Коля, Димка, Вася, Ислам, Сережа и Магомед.

Мама протягивала через всю комнату бельевую веревку, а на ней закрепляла пакеты с подарками. В пакетах лежали тетрадки, книжки, карандаши, маленькие машинки, пупсики, носки и варежки.

Ребенок надевал повязку на глаза, и под общее веселье и смех его раскручивали, чтобы он заранее не приметил определенный пакет и не нацелился на него. Затем мама торжественно вручала ему пластмассовые ножницы и командовала:

– Выбирай пакет и отрезай!

Ребенок на ощупь выбирал подарок и снимал с глаз повязку. Остальные дети хлопали в ладоши.

Мне лично всегда доставалась какая-нибудь ерунда вроде надувного шарика или пары карандашей, зато гости были довольны. Друзья рассказывали своим родителям о необыкновенных праздниках в нашей квартире. Соседки маму сердечно благодарили, но у себя подобных мероприятий никогда не устраивали.

Перевернутый мир

– Почему все именно так или так и никак иначе? – озадачила я мамашу как-то утром.

Мама как раз собиралась на работу, поэтому, показав издали кулак и таким образом сэкономив время на поимку ослиного создания и положенные шлепки, она ответила:

– С утра надо делами заниматься, а не философствовать! Ты зубы чистила?

– Но кто сказал, что так правильно?

– Ты меня не путай! – Мама начинала злиться. – Опять ослиные дурости? Что значит «так»?

– Как ты говоришь!

– А ты что желаешь? По-своему? По-твоему ничего не будет! Я тебе царь и бог!

– Ха! – Отбежав на безопасное для продолжения спора расстояние и вытираясь полотенцем, я продолжила: – Ты говоришь, что младшие всегда слушают старших, но кто это придумал?

– Закон человеческий! И не тебе попирать его! Иначе каждый божий день будешь получать ремня с железной пряжкой!

– Но…

– Дети с древности повинуются родителям! Люди ходят по земле, а не по небу. Пока ты не разрушишь эту истину, а это еще никому не удавалось со дня Творения, наш мир будет существовать!

– А как ее разрушить? – задумалась я.

– Ах ты мерзавка! Научись ходить по потолку вниз головой, преодолев земное притяжение, тогда, наверное, сможешь.

И, взяв на работу обед, мама закрыла дверь на два оборота ключом. Я осталась одна.

Кот и кошка, покрутившись около мисок с рисовой кашей, презрительно поскребли вокруг них лапами и ушли спать.

«А что будет, если я научусь ходить по потолку? – подумалось мне. – Тогда мама сразу поймет, что в этом мире не все так просто».

Особенность Грозного – решетки на окнах. В моем детстве решетки были повсюду: с первого этажа по самый верхний. Железные прутья ставили на балконы и лоджии, но ловкие спортивные воришки ухитрялись взламывать даже их.

Так все и жили, словно в тюрьме.

Примечательно, что через двери воры заходили крайне редко, поэтому запирать жилье на замок было не принято. Особенно днем, когда соседи заглядывали друг к другу в гости.

Обычно, когда мама уходила, я, посмотрев список дел, написанный, чтобы осел не бездельничал, отправлялась к окну. Сквозь частую решетку я выискивала птиц на дереве и любовалась ими. Кошки и собака составляли мне компанию. Но выйти сквозь железные прутья на волю я не могла.

– Сегодня буду учиться ходить по потолку! – объявила я мирно спавшим кошкам. Они только шевельнули ушами, но не проснулись.

Взяв со стола маленькое зеркальце, я начала расхаживать по комнате, бубня под нос песню, которую часто слышала от матери:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была.

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра…

В зеркальце был виден побеленный потолок, наша «ветвистая» люстра с подвесками, и мне казалось, будто я и впрямь иду по потолку!

Однако минут через пять я решила, что раз в зеркале я не вижу своих ног, то это понарошку, не взаправду, поэтому нужно делать все по-настоящему!

Начать я решила со стены, обклеенной к тому времени зелеными обоями. Мне удалось сделать пару шагов, когда я лежала на полу, но дальше ничего не получалось.

«Я должна внушить себе, что земного притяжения не существует!» – Яркая мысль посетила мой беспокойный ум, и я изо всех сил зашуршала пятками по обоям.

На обоях появилась дырка.

Поняв, что таким образом на потолок не вскарабкаться, я решила немножко передвинуть диван, чтобы скрыть следы преступления. Я напряглась, пыхтя и повизгивая, и потянула диван на себя, но тут боковина дивана, к моему ужасу, отвалилась. Теперь ремень возмездия навис надо мной, как трагическая неизбежность! Вытащив дедушкины отвертки, я кое-как прикрепила боковину дивана на место.

А когда преступление удалось скрыть, опять вспомнила о высоте. Можно было лежать на диване, болтать ногами и представлять себе, что я попала в перевернутый мир, шагая по потолку.

Ксюша подкралась ко мне и замурчала.

– Эврика! – воскликнула я, хватая ее за хвост.

Мне пришло в голову, что тяжесть моего веса слишком велика, а кошка – дело другое, и если первой научится она, потом уже и до меня дело дойдет. Поэтому с целью эксперимента я стала подбрасывать животное вверх, приговаривая:

– Ксюша, главное – настройся на победу! Лапами цепляйся! Лапами! Да не за люстру! Люстру не трогай! Представь себе, что ты – муха!

Ксюша с бодрым мяуканьем взлетала к потолку, дико тараща глаза, а я так увлеклась, что упустила момент, когда мама вернулась с работы. В квартиру она зашла вместе с тетей Айзой.

– Смотри, кто у меня растет! Бандитка! Отдай кошку, паршивка! Отдай! – закричала мама.

От неожиданности я подбросила кошку чуть выше, чем планировала, и она, отскочив от потолка, сделала сальто и вцепилась соседке в волосы.

– Ой! Спасите! Помогите! Убивают! – истошно заорала тетя Айза, беспомощно размахивая руками. Мама стащила с нее кошку вместе с пучком длинных светлых волос, и Ксюша, воспользовавшись ситуацией, моментально исчезла.

– Тебе несдобровать! – предупредила меня родительница, подступая ко мне с недобрыми намерениями.

Пришлось оббежать круглый стол и на всякий случай взять в руки хрустальную вазу для самообороны.

Тетя Айза вытирала кровь, проступившую на царапинах, и плакала.

– Слава богу, глаза целы! Я могу видеть! – восклицала она. – А что ты, деточка, с кошкой делала?! Кошка – это ведь не футбольный мяч!

– Я учила ее ходить по потолку!

– Что ты делала?! – схватилась за сердце соседка.

– Мама сказала, что мир изменит тот, кто научится ходить по небу! Кошка стала пионером! Ее небо – потолок!

Тетя Айза вопросительно посмотрела на мою маму.

– Видишь? – отреагировала мама. – Что и следовало доказать – стопроцентный несгибаемый осел! Будет месяц жить без конфет!

Тетя Айза покачала головой, всхлипнула, пробормотала: «Сумасшедший дом!», потом махнула рукой и ушла.

«Ничего, – подумала я, – в следующий раз результат будет лучше!»

А мама, заметив хрустальную вазу в моих руках, примирительно сказала, как только за соседкой захлопнулась дверь:

– Ишь, притопала без спросу! Будет знать, как мешать научным исследованиям! – и подмигнула мне.

Последний полет

Ангел смерти представлялся мне изможденным мрачным духом, бродящим в своем полинявшем от времени одеянии, поверх которого был наброшен плащ с капюшоном, довольно модный в Средние века. Иногда он посещал ту или иную семью, принимая облик в зависимости от того, какой свет исходил из души человека. Посох, на который он опирался, устав от бесконечной работы, мог превращаться в жезл, в косу для скашивания травы, а мог быть и шваброй. Ведь согласитесь, если очень сильно стукнуть кого-то шваброй, он сможет увидеть мрачного ангела смерти.

– Почему ангел смерти один-одинешенек, а люди умирают миллионами? – спросила меня как-то Аленка.

Мы были на похоронах старушки в соседнем дворе. Всех пришедших проститься угощали бубликами и конфетками за помин ее души, а сама умершая лежала в гробу, обитом золотистым бархатом, в белых одеждах и немножко улыбалась уголками рта. Руки старушки были сложены на груди, как и положено по христианской вере.

Коля, забыв, что это похороны, весело скакал на одной ножке вокруг гроба, а я продолжала думать над Аленкиным вопросом. И вдруг меня осенило.

– Ничего ангел смерти не одинешенек! – громко заявила я. – Ангелов смерти на свете видимо-невидимо, поэтому они все и успевают. Это целое профессиональное подразделение!

Дети и взрослые вытаращили глаза, а мама, услышав сие философское высказывание, угрожающе нахмурила брови.

– Ешь лучше сладкое, – предупредила меня тетя Валя. – А то так и до ремня недалеко! Мать, чай, у тебя не железная! – и соседка протянула мне барбариску.

Похороны проходили по традиции: родные плакали и причитали, кто-то делал распоряжения, соседи разных национальностей толпились вокруг гроба, а сам гроб уже который час стоял на табуретках прямо рядом с подъездом жилого дома.

– Мусульман хоронят не так! – сообщил Ислам.

Этот мальчик жил в соседнем переулке и периодически подбегал с другим сорванцом из нашего двора Баширом за печеньем и бубликами.

– А как? – спросила я.

– Роют яму, делают в ней туннель, сажают покойника туда, обязательно лицом к Каабе[3], а потом закрывают досками и засыпают землей! Мне дядя рассказал!

И, взяв из эмалированного тазика, что стоял рядом с гробом, горсть конфет, Ислам убежал.

– Да уж, – задумчиво произнесла Аленка, – мы живем в разных домах и оказываемся в разных могилах!

– А лучше бы смотрели на звезды и жили вечно… – начала было я, но, увидев, что мама пытается незаметно подобраться, взяв в руки пояс от халата, предпочла отбежать.

Мы с Аленкой решили продолжить рассуждения на скамейке под кленами и ушли с похорон. Разговор вскоре сменился молчанием, потому что конфеты оказались вкусными, а передать свои чувства словами было сложно, мы знали только, что смерть – это страшно.

– Если человек умирает, надо плакать! – сказала вдруг Аленка. – Все плачут! Дедушки плачут, бабушки плачут, мамы и папы!

– А скажи взрослым в то время, когда они были маленькие, что на похоронах положено смеяться и танцевать, ведь смеялись бы, честное слово, – поделилась я предположением.

– Да, – согласилась подружка. – Танцевали бы! И всем бы было веселей.

Потом мы поехали на кладбище вместе с другими соседями, бросили по традиции горсть земли на могилу и позабыли об этом разговоре.

А через неделю пришел дедушка Анатолий.

– Галя умерла! Надо лететь в Ростов! – сообщил он.

Когда мне об этом сказали, я не знала, как реагировать: бабушка со мной нянчилась, шила мне платья, а теперь, говорят, она лежит мертвая и нужно ее хоронить. Хотела заплакать, но получилось как-то несерьезно, и, сев на скамейку, я задумалась о смерти, как о жизни, где все идет своим чередом.

Еще дедушка сказал, что люди стали другие. Их души превратились в камни, и когда прабабушка попросила вызвать «скорую помощь», никто не вызвал. Бабушка умерла у нее на руках. Через два дня мамина одноклассница, тетя Наташа, зашла в общежитие их проведать и увидела, что прабабушку парализовало, а бабушка мертва. Люди, что жили рядом, поклялись, что ни о чем даже не подозревали.

Наташа оказалась там чудом, ведь не заходила несколько месяцев! Именно она вызвала «скорую помощь» и милицию.

Мама отвела к тете Вале нашу собаку Чапу и заторопилась на ночной рейс. Мы улетали хоронить бабушку Галю.

Наверное, впервые в жизни я не скакала по самолету с криками «Мы обязательно разобьемся!», а вглядывалась в ночь и пыталась увидеть в кружевах ее плаща что-то недоступное нам.

Волшебный пинок

Наступили перестроечные времена.

Это такие времена, когда нет пенсий у стариков, нет зарплат у взрослых и нет пособий на детей. Все бродят в поисках еды, но ее тоже нет. Если люди видят на прилавке еду, то купить ее нельзя, потому что в карманах пусто. В этом виноваты власти: цари и президенты! Вначале они ведут войны, грабят и пируют, а потом начинаются для народа голодные времена.

– Денежная единица скачет! – сказала наша соседка с третьего этажа, тетя Айза.

А я подумала: как это «скачет»? Как конь? Или прыгает, играя в резинку? Почему она «скачет»? От радости или от печали?

Как выяснилось, денежная единица скакала от печали.

– Все дорожает, – пояснила мама.

– Вкусностей не будет, – подтвердила тетя Айза, обращаясь ко мне и своей дочке Асе.

Мы с Асей приуныли. Одну-единственную жвачку приходилось месяц выпрашивать, а теперь и этого не светит. Картина получалась безрадостная.

А денежная единица никак не хотела успокаиваться. Она пустилась в пляс.

– Чтобы выжить, будем торговать! – решила мама.

Вид у мамы был интеллигентный, к тому же ее учили, что торговать – это плохо, неправильно, это путь капитализма. Так говорили в стране, которая называлась СССР. Но после того как СССР, по словам мамы, развалился на части, словно гнилая тыква, делать было нечего.

Теперь мы вставали в пять утра, ехали на центральный рынок и покупали самые обычные куриные яйца в лотках. Затем мы перекладывали их в пустое ведро, присыпали землей, перемешивали с травой, и у нас получались «домашние» яйца.

Воистину это были чудеса.

После этих манипуляций мы отправлялись на другой базар с забавным названием «Березка». Там мы накидывали на каждый десяток яиц один рубль и, продав все ведро, могли купить себе хлеба и молока.

На следующее утро нас уже поджидали вчерашние покупатели.

– Какие вкусные домашние яйца! – восхищались они. – Мы только у вас будем покупать!

Мама, подумав, что бизнес пошел в гору, прикупила еще и упаковку жвачек. Трогать ее мне категорически запрещалась.

– Это на продажу, – предупредила она, после чего насыпала в стакан разноцветные пластинки и приказала: – Бери в руки, иди, стучи в двери соседям, предлагай купить!

И выставила меня за порог.

Надо сказать, что я была робким ребенком, не готовым к такому повороту событий. Поэтому я прижалась спиной к закрытой двери и не делала ни шагу. Пустая серая лестница уходила наверх, но я не могла заставить себя подняться по ней. Мне казалось, что дети не должны этим заниматься.

Но моя мама была новатором. Подсмотрев в глазок, что я не делаю решительных шагов в семейной торговле, она распахнула дверь и спросила:

– Ты еще здесь, ослиная порода? Что тебе приказали?

– Никуда я не пойду! – упрямо ответила я. – Не сдвинусь с места!

– Значит так?!

Мама сделала задумчивое лицо, а потом неожиданно дала мне пинок.

Нет, это был не обычный будничный пинок, которым следовало награждать маленьких упрямцев. Этот пинок оказался волшебным! Получив его, я даже не заметила, как оказалась на втором этаже и забарабанила в соседскую дверь.

Открыла мне многодетная женщина в байковом халате.

– Купите жвачку своим детишкам, – зажмурившись, пролепетала я и протянула ей стакан, сгорая от стыда.

Она не сразу поняла, в чем дело, а когда догадалась, вынесла мне денежку.

Так я ступила на путь торговли.

Воровство

Моя бабушка отправилась в рай, потому что машина «скорой помощи» опоздала: бабушку из-под носа у людей забрали ангелы. Люди смогли только написать на бумажке, что ее сердце перестало биться, и отдали эту бумажку моей маме. После этого старенькая прабабушка переехала к нам, а ее комнаты в общежитии забрало себе государство.

Прабабушку я любила. После парализации она наперекор судьбе начала восстанавливаться, стала заново учиться ходить и говорить! Она прожила на свете почти сто лет и казалась мне древней, как динозавр. Прабабушка знала столько историй, что могла, наверное, рассказывать их целую вечность. Она видела, как создавался СССР и как он исчез. Она помнила благородного царя Николая, проворного дедушку Ленина, усатого мужика Сталина и других правителей!

Часто прабабушка сидела в кресле, закрыв глаза, и я наивно полагала, что она спит.

А в серванте за стеклянной дверцей стояла мамина шкатулка, крышка которой напоминала минарет турецкой мечети. В шкатулке лежали деньги. Среди прочих бумажек я высмотрела пять рублей, манивших к себе, будто магнит. На пять рублей можно было купить несколько жвачек «Турбо» и стакан грушевого сока за углом. Это было несметное богатство.

Конечно, мне объясняли, что воровать нехорошо. Порядочные люди так не поступают. Но, оправдывая свой поступок тем, что Бог простит, а мама не заметит, я пошла на дело. К тому же вездесущий осел упрямо внушал мне, что торговля у нас – дело семейное и, значит, часть выручки должна идти на мои удовольствия.

Мама как-то сказала, что обед и ужин, которыми меня кормят за работу по дому, являются, несомненно, убыточными вложениями, но полагаются для ослиных созданий. Меня такое положение дел не устраивало.

Подкравшись к серванту, я открыла громоздкую стеклянную дверцу, засунула руку в глубину шкатулки и, нащупав пять рублей, крепко зажала их в кулаке. Крышка шкатулки предательски звякнула, заставив меня икнуть от страха, однако, оглянувшись, я убедилась, что прабабушка мирно спит, и перевела дух. Пять рублей перекочевали в мой карман.

В этот самый момент в комнату вошла мама.

Маму я боялась как огня, поэтому решила незаметно проскочить в коридор.

– Стоять! – раздался грозный окрик. – Что ты тут делала?!

Левый прабабушкин глаз открылся, и вкрадчивый голос произнес:

– Воровка! Она думала, что я сплю. Прокралась и стащила пять рублей!

Так впервые в жизни я попалась на воровстве. Я была обыскана (быстро спрятать пять рублей под кровать не получилось), загнана в проем между столом и шкафом, где, дрожа от ужаса, выслушала суровый приговор: порка ремнем без всякой жалости.

Это означало следующее: мама держала меня одной рукой за шкирку, а другой рукой хлестала ремнем, монотонно читая лекцию о хорошем поведении.

Когда меня били молча – это еще можно было стерпеть, но вот с лекцией… тут я переходила на дикий вой.

Напрасно добрая соседка Марьям стучала в нашу дверь с криками:

– Лена, отдай ребенка!

Мама была непреклонна.

– Ты хочешь стать воровкой? – спрашивала она и, не дожидаясь ответа, оставляла новый красный след на моей коже. – Не было в нашей семье воров! Но раз ты решила, я дам тебе совет: будь лучшей. А решишь жить как праведник – молись, молись и погибни за человечество! Переквалифицируешься в вора – пусть люди называют тебя главой преступного мира! Добивайся совершенства во всем! Ты меня поняла?!

Поскольку мама увлеклась монологом, то про ремень на какое-то время забыла. Но голос гремел:

– Это же надо так попасться – «прабабушка спит, глаза закрыла»! За это я буду пороть тебя усердней! Потому что с таким подходом ты никогда никем не станешь! – Мама заметила, что философия ее увлекла, и вспомнила про ремень. – Любишь истории и сказки? Может, получится у тебя рассказики писать, только на них не проживешь, не заработаешь на хлеб с маслом… Вот тебе, вот, вот!

Потом, стоя в углу, я ковыряла пальцем штукатурку, ибо обои давно были содраны в этом месте, и думала, что мне, вероятно, не суждено стать такой знаменитой, как Робин Гуд или Багдадский вор.

Голубь

Раз в полгода мама затевала генеральную уборку. От ежедневной уборки генеральная отличалась – притом сильно.

Если каждый день мамино ухо ласкало мое шорканье веником по вредному бордовому паласу-пылесборнику, а глаз услаждали протирка пыли и мытье полов три раза подряд – чтобы каждая паркетная дощечка излучала сияние, во время генеральной уборки нужно было пересмотреть содержимое всех книжных шкафов!

Шкафов и полок у нас дома было много, поэтому обычно такая уборка затягивалась на несколько дней. Все книги тщательно перебирались, порванные страницы – лечились клеем. Документы, фотографии, дневники бабушки и прабабушки, письма за последние сто лет и старинные открытки сначала следовало прочитать и только затем аккуратно сложить.

– Нельзя забывать историю! – твердила мама, когда я пыталась читать переписанный от руки в начале двадцатого века катехизис.

Почерк ветвисто петлял по желтым страницам и завораживал меня.

– Это еще прабабушка писала. Было ей тогда пятнадцать лет…

И я сразу представляла девушку, которая при свечах выводит в тетрадке слова, пытаясь понять смысл жизни…

Иногда мы находили рисунки. Они были сделаны простым карандашом, но являлись произведением искусства: такие можно выставлять в любом музее мира!

– Это прадед рисовал. Еще до армии. До Первой мировой! Какая точность, какие линии! А это – бабушка изобразила юную Татьяну, которая пишет Онегину письмо…

– Я тоже так хочу! – любуясь лицами, озаренными небесным светом, восклицала я.

– Здесь талант. Дар от Бога! Художественная школа! Ты у меня ни петь, ни рисовать не умеешь… Одно наказание! – вздыхала мама.

Как завороженная смотрела я на письма людей, которых давным-давно не было на этом свете: они признавались друг другу в любви, просили прощения, приглашали на именины, поздравляли с Пасхой.

– О делах не забывай! Складывай все аккуратно! – Мамин окрик служил мне хорошим напоминанием, что наступила полночь.

Приготовив поздний ужин и подождав, пока мама заснет, я кралась на кухню с книгой о Паганини или Джордано Бруно.

«Их обвиняли в связи с дьяволом, а меня с осликом», – грустно думалось мне, и слезы капали на страницы старых книг, где буквы отличались от моего букваря: буква «ять» заменяла букву «е».

Утром, обнаружив меня спящей на кухне, мама сообщила новость:

– Вчера вместе с мусором мы квартирные документы выкинули!

– Что?!

– Вот так. Вместе со старыми газетами и ордер на квартиру выбросили! Нет его нигде! Я проверяла!

Это было сурово.

Несколько пакетов макулатуры мы действительно оттащили на свалку за домами: мусорная куча была грандиозна по своим масштабам, к тому же густо усыпана снегом, а за ночь свежего снега намело столько, что свалка скрылась из виду и теперь под утренним солнцем была похожа на зимний альпийский пейзаж.

Работа предстояла нешуточная! Но мама была бодра и полна надежд.

Я надела свое пальтишко, шапку, шарфик, варежки и вместе с мамой направилась к мусорной куче. Во дворе, увидев меня, со всех сторон подбегали ребятишки:

– Поля! Почему ты не выходишь на прогулку?

– Почему ты сидишь дома?!

– Поля, идем кататься с горки!

– Давай играть в снежки! Строить крепость! Где салазки?

Мне очень хотелось пойти с детишками, но миссия, возложенная на меня высшими силами, была неумолима.

– Некогда ей! – заявила мама. – Она идет искать квартирные документы!

– Куда? – удивились ребята.

– На мусорную кучу!

Раздался дружный хохот, потому как дети поначалу не поверили своим ушам. А я готова была зареветь со стыда, но, как и полагается стойкому оловянному солдатику, сжав губы, шагала только вперед.

«Чем крепче нервы, тем ближе цель», – поется в песне о храбрецах.

К мусорной куче мы пришли не одни, а с наблюдателями, потому что пропустить такую потеху никому не хотелось.

– Вперед! – скомандовала мама. – Перебирай мусор, ищи пакет с бумагами!

Я полезла на середину кучи, превышающей мой собственный рост раз в двадцать пять. Пришлось варежками разрывать снег, пересматривать пакеты, кульки и коробки: они попадались с объедками, шелухой, очистками, банками, бутылками. Пакета с документами не было!

Мама искала заветный сверток с другой стороны свалки. Соседские ребятишки, поняв, что все серьезно, начали помогать, перекладывая смерзшийся мусор с места на место.

– Вы запоминайте, где уже искали! – давала им советы моя мама. – Не перемешивайте хлам!

– Хорошо, что зима! – сказала Аленка. – А то как бы нестерпимо воняло!

Хава, найдя какие-то поломанные игрушки, увлеклась ими, остальные продолжали помогать в поисках.

Копались в мусоре мы часа четыре, и гигантская куча стала походить на морские пенящиеся просторы.

– Мы как пророк Моисей! – веселилась моя подруга Аленка. – Посередине лежит наш путь, а вокруг опасность! Мне мама недавно читала Ветхий Завет!

В этот момент сизый голубь сделал над свалкой пару кругов и неожиданно опустился мне на голову. Кривыми красными лапками он намертво вцепился в мою белую вязаную шапочку, и попытки прогнать его успеха не имели.

– Кыш отсюда! – закричала на птицу мама.

Но голубь не улетал.

Дети махали руками, но замерзшая птица, словно прикованная, упрямо грелась на моей голове. Стоя посередине свалки с голубем на шапке, я вспоминала историю с потолком и кошкой Ксюшей, и до меня начало доходить, что все возвращается на круги своя.

Ребятишки, так и не добившись от голубя повиновения, раскатисто смеялись и топали от веселья ногами.

– А может быть, это знак?! – неожиданно вскрикнула мамаша. – Ведь голубь – символ мира! Может быть, ты стоишь на пакете с документами?!

Все бросились ко мне.

Голубь гулькнул, взмахнул крылами и взлетел. Пять минут мы рылись в мусоре, добравшись до верхнего слоя земли. Но документов – не было!

– Что же делать? – запричитала мама.

Дети замерзли и начали расходиться. Мы тоже уныло побрели домой.

От усталости я падала с ног, а предстояло еще готовить обед! Лепить вареники с картошкой.

– Кто не работает – тот не ест! – прозвучала главная заповедь нашего дома.

Сняв промокшую одежду, развесив ее на батарее для просушки, я присела на стул у деревянного комода. Автоматически открыла верхний ящик, чтобы достать сухие носки, и увидела ордер на квартиру. Он аккуратно лежал сверху, словно насмехаясь над нами.

– Мама-а! – закричала я. – Вот она – твоя желтая бумажка!

Мать влетела в комнату, уставилась на ящик, а потом важно заявила:

– Не было тут ничего! Я проверяла! Наверное, это домовой пошутил!

Правила этикета

– Настоящие леди – это не те, кто целыми днями гуляет, играет или спит, – сказала мама, растолкав меня в семь утра. – Леди умеют делать все по дому и готовить вкусную еду. Еще они читают книги и могут поддержать любую беседу: окажись перед ними хоть могущественный царь, хоть безграмотный холоп. И самое главное, они знают правила этикета.

– Этикет?! – недовольно вскрикнула я, с трудом просыпаясь. – Есть хочу!

– Не «есть хочу!», а «пойдемте, матушка, трапезничать. Сейчас я накрою стол для вас» – вот что ты должна сказать мне утром! – И, довольная моим изумленным видом, мама отправилась на кухню.

Сменив пижаму на домашний халат, наскоро умывшись и почистив зубы, я тоже пошла на кухню. Мама сидела за столом, и вид у нее был не очень довольный.

– Почему на столе нет еды? – требовательно спросила она.

Заглянув в холодильник, я обнаружила там сосиски. Решила приготовить их, чтобы покормить родительницу. Наскоро набрав в кастрюльку воды, я поставила ее на плиту.

Однако это было только начало. Мне нужно было открыть газовую конфорку, откуда подобно злобной змее струился невидимый газ, зажечь спичку и поднести ее к шипящему потоку: после этих манипуляций раздавался глухой хлопок, и под кастрюлькой начинали танцевать саламандры.

Страшнее всего было поднести спичку. Рука дрожала, и очередная спичка гасла, так и не исполнив того, для чего предназначалась.

– Ты решила отравить меня газом, фашистка? – сердито покрикивала мама. – Чего медлишь, скоро наша кухня взлетит на воздух!

Никакой помощи она мне при этом не оказывала, а наоборот, всем своим видом давала понять, что теперь жизнь и смерть зависят только от меня.

Зажмурившись, я поднесла шестую по счету спичку к газовой конфорке. Хлопнуло.

– Видишь, ничего страшно не произошло! – резюмировала мама, после чего раздалась следующая команда: – А теперь делай бутерброды!

Резать хлеб следовало тоненькими кусочками, ибо каждый толстый ломоть сопровождался незамедлительным тычком в спину, поэтому научилась я довольно быстро. Дальше нужно было на хлеб намазать сливочное масло и положить сверху сыр.

Тем временем на плите, где разноцветными огоньками горела газовая конфорка, сварились сосиски. Обернув кастрюльку стареньким чайным полотенцем и боясь опрокинуть ее себе на ноги, я с трудом добралась до раковины и слила кипяток. Затем проткнула сосиски вилкой и выложила их на тарелки.

Обрадованная, что мне в общем-то все удалось как нельзя лучше, я налила молока в стаканы и уже собиралась откусить кусочек сосиски, как прогремел мамин голос:

– Это не по этикету!

– Но ведь я ем вилкой! – возразила я, показав мельхиоровую вилку с ветвистыми узорами на рукоятке.

– А нож где?!

– Нож?

– Сосиску следует есть ножом и вилкой!

Мама дала мне нож. Надо сказать, что у нас были мельхиоровые ложки, вилки и ножи на двенадцать персон: мне все время говорили, что ими очень полезно принимать пищу. Хотя мне больше нравилось руками. Сами понимаете почему.

– Осел тебе не поможет! – на всякий случай предупредила мама, увидев, что я собираюсь зареветь.

Пришлось взять в руки нож. Я ловко наколола на него сосиску и откусила немножко.

– Смотрите, что творит! – пожаловалась мама в пустоту, а потом повернулась ко мне: – С ножа едят только охотники! Никогда при мне так не делай! Ты не охотник! Ты – леди. По этикету следует отрезать наколотый на вилку кусочек сосиски ножом, медленно поднести ко рту, задумчиво прожевать, будто ты совсем не голодна, и при этом вежливо говорить о погоде.

– Что?!

– Делай, как я тебе говорю, а то оставлю без обеда и ужина!

Угроза была вполне реальная, и мне пришлось подчиниться.

Я взяла нож в правую руку, а вилку в левую.

– Поменяй их местами! – вскричала мама.

Вилка перекочевала в правую руку, а нож в левую. Сосиски остывали, приобретая унылый вид.

– Ой, перепутала, давай меняй обратно! Это ты меня задурила!

Пришлось опять поменять вилку и нож местами: нож вернулся в правую руку, а вилка в левую.

Больше всего на свете я мечтала в этот момент удрать за угол дома и посмотреть на синие горы или чтобы пришел дедушка и мы отправились в сады, где благоухала сирень.

– Вилкой придерживай сосиску, а ножом отрезай кусочек! – объясняла мама.

Нож вываливался из рук, потому что был слишком тяжелым для меня, и сосиска не хотела разрезаться.

– Ты раньше времени меня в могилу загонишь! Смотреть на это не могу, сердце болит! – вопила мама. – За что Бог послал мне такое наказание?! Никогда не стать тебе настоящей леди, маленькая бродяжка!

Когда она отвернулось посмотреть в окно, мне удалось отломить кусочек сосиски и положить в рот.

– Думаешь меня перехитрить? – Полотенце хлестнуло по моим ушам, что выражало высшую степень маминого негодования. – Разрежь всю сосиску, а потом ешь!

Спустя какое-то время я справилась: кусочки сосиски аккуратно лежали на моей тарелке. Отпив молоко из стакана, я надкусила бутерброд, прожевала и как можно вежливее произнесла:

– Какая восхитительная сегодня погода!

Огрызок

Я прочитала «Букварь» за два дня, после чего мама заявила в школе, что меня следует перевести во второй класс. Но учителя и директор не согласились.

– Ей шесть лет! Она маленькая! – сказали ей.

Мама расстроилась, и дома вслух я читала Шекспира и Кафку. Но душа была в поиске разных знаний, поэтому периодически я, занимаясь уборкой, пересматривала библиотеку.

– Что это за книжка? – спросила я маму, протирая пыль в серванте, на котором громоздилась книжная полка.

– Ты каждый год берешь ее в руки, листаешь, а потом приходится убирать ее обратно! – недовольно сказала мама.

Я настойчиво продолжала стоять с вытянутой вверх рукой посередине комнаты.

– Ладно, – вздохнула мама и достала книгу о восточных единоборствах и философии древних воинов.

– Каратэ! – обрадовалась я, рассматривая пожелтевшие от времени страницы. На одной из гравюр мастер боевых искусств изображал пальцами рук – когти орла, а на другой готовился к прыжку, словно тигр.

Чапа, наша дворняжка, подбежав ко мне, завиляла хвостом.

– Отстань! Я читаю! – попыталась я отогнать собаку, загораживаясь книжкой. Однако получила мокрым носом тычок в шею.

Чапа, взяв в пасть косметическое зеркало с ручкой, которое лежало до этого на столике, упорно протягивала его мне. Вздохнув, я отложила книгу, взяла зеркало и, поймав солнечный луч, приготовилась к игре под названием «Поймай солнечного зайчика». Это была любимая игра Чапы.

Заглядывающие в открытую дверь квартиры соседские детишки хватались за животики, видя, как наша любимица бестолково колотит лапами по пылесборнику, а кошки испуганно прижимают уши и прячутся за вазы с цветами.

Через какое-то время я действительно забыла про книгу боевых искусств и побежала на улицу вместе с собакой.

Во дворе установили новые столики и скамейки, чтобы всем хватало места, потому как солнце падало за синие горы поздно ночью и люди собирались на улице, щелкали семечки, танцевали лезгинку и мечтали.

Дети в предвечернее время устраивали потехи, прыгая со столов на скамейки и обратно, подобно горным козлятам. Иногда это заканчивалось травмами. Мне так играть не разрешали.

– Поля, ме-ме-бе-бе! – злобно закричал Башир, увидев меня.

Он сидел в своих рваных потертых штанах прямо на столе, стоящем посередине двора, свесив грязные босые ноги вниз. Калоши, в которых он вышел на прогулку, валялись в ближайшей луже.

Я показала ему «длинный нос» и отвернулась. «Ишь, разошелся, второгодник!»

– Вот брошу в тебя огрызок! – пообещал он, доедая маленькое зеленое яблоко из чужого сада.

– Только попробуй! – ответила я.

Подбежали подружки – Хава и Аленка, позвали играть в прятки.

– Хорошо, – согласилась я и потянула за поводок. – Только Чапу домой отведу.

На мне был красный сарафанчик с нежными золотистыми цветами и белые сандалики. (Мама в целях экономии накупила таких на много лет вперед. Все сандалики были одинаковые, только разные по размеру, потому что в магазинах никакого ассортимента не было и следовало все покупать впрок.)

Когда я входила в подъезд, что-то холодное и скользкое вдруг стукнуло меня прямо по голове, а затем скатилось за шиворот. Испугавшись, что это жук, я завопила на весь двор и выронила поводок из рук. Собака вбежала в дом одна. А мне пришлось прыгать, дергать себя за сарафан, и в конце концов я вытряхнула огрызок яблока.

Едва взглянув на Башира, я поняла, что ему весело: он упал со стола на землю и катался от смеха! Мои лучшие подруги тоже заливисто хохотали. От такой несправедливости на глаза навернулись слезы, и я бегом побежала к маме, махом перескочив через шесть ступенек.

– Ага, пришла, – закричала мама из кухни. – Нечего прохлаждаться! Нужно готовить ужин!

– Не бу-у-ду! – заявила я, хлюпая носом. – Мне пло-о-хо!

– Ревешь, что ли? Рева-корова, ослиное создание! Зачем сирену включила?

– В меня Башир запустил огрызком яблока! – Я затопала ногами.

– И правильно сделал! – рявкнула мама. – Ты только жалобно скулишь и ничего не делаешь для того, чтобы стать великим воином.

Мама, сидя на табуретке, расчесывала кошку Ксюшу.

– Что-о-о?!

– Ты каждый год просишь достать книгу с верхней полки, а иногда даже лазаешь за ней сама. – Кошка издала свирепый вопль, потому как мама увлеклась и выдернула немалый клок шерсти. – Но толку нет! Иди и постигай искусство боя!

Действительно, открыв книгу в сотый раз, я поняла, что любовалась только иллюстрациями, а мелкие буквы мгновенно сливались в общину жучков и семенили от меня прочь, ибо описания боевых техник не увлекали так, как приключения и рассказы в картинках!

Ксюша продолжала мяукать, а потом вывернулась и сбежала от мамы.

– Даже кошка владеет навыками каратэ! – не унималась мама. – А мое дите на огрызок обращает внимание!

– Да как же не обращать на него внимание? – не выдержала я. – Это ведь и больно, и обидно!

– Великий мастер, запусти в него кто огрызком, этого даже не заметит, ибо слишком мала пакость, прилетевшая от неуча бездуховного. Мастер не станет думать об этом. В схватке он покажет себя. Когда бой закончится, великий воин тут же забудет о противнике.

– Откуда ты это знаешь?

– Я тоже занималась каратэ в юности! – гордо сказала мама и, став в боевую стойку, выдала: – Кия-а-а!

Восстание

Человека можно обмануть только раз. Если человек повторно поверит тому же обманщику, это настоящий глупец. Поэтому маме я больше не верила.

Когда я завтракала манной кашей и у меня отломилась часть молочного зуба, а сам зуб предательски зашатался, я сказала:

– К стоматологу мы не пойдем!

– Еще как пойдем! – Мама погрозила мне пальцем. – И вообще, за столом должно быть тихо. Раньше, в старые времена, если дети болтали во время еды, получали по лбу ложкой! Славная русская традиция! Эх…

Мама радостно посмотрела на столовую ложку в своей руке.

Чапа гавкнула. Кошки замяукали. Покосившись на прабабушку Юлю-Малику, мама вернула ложку в тарелку.

– Все равно не пойду! – твердо сказала я. – И зуб вырывать не дам!

После завтрака мы оделись и вышли на улицу.

– На рынок выдвигаемся, – сообщила мама, размахивая пустой авоськой.

Поразмыслив, что хитрости тут не намечается, поликлиника находилась в другой стороне, я пошла следом за мамой.

По дороге было интересно рассматривать прохожих: кто они? Вот иду я мимо них, а они проходят мимо меня. Мы оставляем след на планете, разматывая нить времени, которую, как я узнала из мифов греков и римлян, даровала нам пряха Клото, богиня судьбы. Кто из этих людей врач? Кто учитель? Есть ли здесь повар? Кто из них бьет своего ребенка? Мысленно я пыталась угадать судьбу человека, заглянуть внутрь, словно в шкатулку.

Мама крепко держала меня за руку и периодически пугала:

– Не убегай! Дети убегают, а потом их находят мертвыми! Нельзя от матери далеко отходить, украдут, и все. Как кота, в мешок засунут – и поминай как звали!

– Угу, – кивала я.

Чтобы сэкономить на транспорте, мы решили несколько остановок пройти пешком. И в тот момент, когда мы уже почти добрались до рынка, раздались громкие хлопки. Мимо неслись иномарки, за машинами бежали старики и дети, мужчины и женщины.

Мама вначале испугалась, а потом успокоилась:

– Это чеченская свадьба! По традиции они стреляют из оружия в воздух!

– Почему люди бегут за машинами? – удивилась я.

– Потому что из окон автомобилей бросают денежки! Вот и бегут! Собирают!

– А мы побежим?

– Нет! Там такая толпа! Нам все равно ничего не достанется…

Мне хлопки очень не понравились, и, вообще, начинало казаться, что день достаточно темный, несмотря на яркий солнечный диск.

Не дойдя до рынка одного квартала, мама внезапно произнесла тоном капризного малыша:

– Мне надо в туалет!

Посмотрев по сторонам, я поняла, что мы стоим возле какого-то здания с вывеской зеленого-желтого цвета.

– Может, там есть? – неуверенно показала я на дверь.

– Пойдем посмотрим, – обрадовалась мама, быстро поднимаясь по ступенькам.

Внутри было прохладно. В холле стоял ободранный кожаный диван коричневого цвета и столик из светлого дерева, на котором лежали журналы.

– Подожди здесь! Я быстро. Туда и обратно! – сказала мама.

Взяв журнал со стола, я увидела на обложке нарисованный зуб. Наверное, это совпадение, подумалось мне. На всякий случай я взяла другой журнал и на нем увидела вставные челюсти, такие же, как у прабабушки.

Я подняла глаза: надо мной висела табличка «Частная клиника».

– О ужас! – завопила я и, подхватив на руки плюшевого щенка, которого носила с собой, как талисман, бросилась к выходу.

Мама догнала меня на улице.

– Неужели в нашей семье выросла такая огромная трусиха?! Врач обещал только посмотреть и сказать, нужно ли вырывать зуб!

– Неправда!

– Правда! Ты просто трусиха!

Когда меня называли трусихой, я никак не могла с этим смириться. Срабатывал внутренний кодекс осла. И хотя какая-то часть меня готова была признать все что угодно, лишь бы не идти к стоматологу, осел победил:

– Кто сказал, что я трушу?! Я не дам вырывать зуб! А показать его могу кому угодно!

– Вот и отлично! – повеселела мама. – Идем!

Мы вернулись и заняли очередь.

Кабинет стоматолога оказался просторным, в нем стояли стеклянные шкафы с множеством банок, склянок и коробочек с разными лекарствами. Посередине кабинета находилось кресло серого цвета, рядом горела яркая лампа. Мама села в кресло и сказала:

– Давай-ка садись на колени! Так тебе не будет страшно.

– А мне и не страшно! – заявила я и открыла рот.

– Здравствуй, девочка, – сказал врач, пожилой чеченец в белом халате и зеленой тюбетейке. У него были борода и усы.

– Зуб я выдернуть не позволю! – нахально предупредила я, за что незамедлительно получила болезненный щипок от мамы.

– Сначала я посмотрю, а потом решим, что делать, – ответил врач.

Мне это не понравилось, так как молочные зубы детям вырывали без укола, а значит, решила я, будет больно.

Доктор направил лампу так, чтобы осмотреть мой рот, постучал тоненькой железочкой по оставшемуся осколку зуба, а затем изрек:

– Будем вырывать!

– Э, нет! – сказала я. – Не будем!

– Будем! Будем! – радостно заявила мама. – Давайте скорее, я ее крепко держу!

Началась борьба, в ходе которой маме удалось скрутить мне руки и удерживать неподвижно, но я закрыла рот и стиснула челюсти.

– Не вижу зуб! – после нескольких неудачных попыток открыть мне рот посетовал врач. – Нам нужна помощь! – И выскочил за дверь.

Я изворачивалась, пытаясь укусить родительницу или хотя бы пнуть ее ногами за злодейские дела, но она не сдавалась и приговаривала:

– Не сражайся, ты все равно проиграешь, маленькая упрямая козявка!

Пожилой врач вернулся не один: его сопровождали две юные медсестры и три медбрата.

– Это очень вредная девочка, – предупредил он. – Она не слушается свою маму! И не слушается доктора! Ей обязательно нужно вырвать зуб!

Услышав такие несправедливые слова, я завопила что было мочи, врач этим воспользовался и попытался схватить огромными железными щипцами осколок зубика.

Братья и сестры по медицине бегали вокруг кресла и пытались меня удержать, чтобы я не шевелилась и позволила свершиться страшному действу. Но оказалось, что в случае опасности силы прибавляются как по волшебству.

Ловко дав локтем по маминым ребрам, я услышала ее стон и освободила правую руку, после чего незамедлительно стукнула доктора кулачком по лбу. От неожиданности он закашлялся и отбежал.

Изо всех сил я также молотила ногами, поэтому медсестрам и медбратьям доставались довольно крепкие пинки.

Так прошло минут пятнадцать; из коридора в кабинет начали заглядывать пациенты, привлеченные несмолкаемым шумом.

– Да что это такое! – отчаянно кричал доктор, награжденный еще одним увесистым тумаком. – Держите противную девчонку крепко-крепко! Не дайте ей вырваться! Сейчас мы покончим с этим делом!

Десять рук схватили меня, и я не могла больше сопротивляться. Мне пришло в голову, что они поступят со мной точно так же, как злые мальчишки поступили с несчастной гусеницей, и я решила сражаться насмерть. Рот мне открыли насильно, врач схватил щипцами осколок зуба, что-то хрустнуло, после чего густая соленая кровь вылилась из ранки.

– Все, слава Аллаху! – выдохнул стоматолог. Он был весь в поту и дрожал.

Помощники меня отпустили, мама громко сетовала на мое бессовестное поведение, и я поняла, что терять мне абсолютно нечего: мое достоинство растоптали и уничтожили. Поэтому на выдохе, как и описывалось в книге боевых искусств, я махнула правой ногой так сильно, как смогла.

Расшитая мелким бисером оранжевая туфелька взлетела на воздух, просвистела мимо медперсонала, и все услышали грандиозный звон и грохот: обрушился стеклянный шкаф с лекарствами.

Этот чудный звон вернул честь моему королевству, и отважный осел внутри меня издал боевой клич: «Иа-иа! Вот вам, людишки!»

Врач схватился за голову, его помощники остолбенели. Медицинский кабинет наполнился запахами неведомых снадобий из разбившихся склянок.

Мама робко спросила доктора:

– Сколько я должна вам за ущерб?

– Нисколько! Нисколько! – подавленным голосом прошептал стоматолог, подавая дрожащей рукой мою оранжевую туфельку. – Только никогда, слышите, больше никогда не приводите сюда свою девчонку!

– Обещаю… клянусь! – заверила его мама и откланялась.

Нападение

Мама стала меня побаиваться. Посмотрит, бывало, сурово – и все, и это, заметьте, если я нарисую на обоях что-нибудь ее губной помадой с ароматом граната. Раньше отлупила бы ремнем или мокрым полотенцем без всякого сострадания, а теперь, после разбитого стеклянного шкафа, мама стала более спокойной и уравновешенной.

Зато меня как подменили. Книгу про каратэ я стала читать каждый день и даже выучила оттуда две подножки и пять чередующихся ударов, способных свалить с ног, что незамедлительно было проверено на лучшей подруге.

Хава упала неожиданно для себя (это произошло в нашем подъезде) и недоуменно спросила:

– Как же так?! Я ведь всегда всем давала по шее!

– Теперь все изменилось! – таинственно произнесла я и не выдала секрета, хотя она и попыталась выспросить, где я узнала такие приемы.

Потом мы обнялись, подергали друг друга за мизинцы и пробормотали:

Мирись, мирись, мирись

И больше не дерись! —

после чего отправились на прогулку.

За нашим домом начинались огороды и сады, в которых росли сливы, абрикосы, смородина, персики, яблоки, груши и айва. Конечно, каждый сад кому-то принадлежал, но перелезть через забор и попробовать чужие фрукты или ягоды считалось среди детворы делом благородным.

Игорь два раза ломал правую руку, когда лазил на абрикосовое дерево высотой с пятиэтажный дом, но даже после этого он приносил нам орехи и персики из сада бабки Лиды.

Мы с Хавой, оказавшись на фруктовых угодьях, занялись кустами сочной черной смородины. Неподалеку крутились мальчишки. У них организовалась банда, в которой предводительствовал Башир.

Увидев нас, Башир, который, конечно, не читал книжек о благородных разбойниках, сразу заявил:

– Пошли отсюда! Здесь наша территория! Мы грабим!

– Никуда мы не уйдем! – ответила я.

– Кукиш тебе с маслом! – добавила Хава.

Подружка облюбовала большую ветку и набивала рот спелой смородиной. Ягоды были настолько сочные, что щеки и руки Хавы измазались соком.

– Ну, я вам устрою! – пообещал Башир, злобно поглядывая сквозь прутья забора, разделявшие нас.

– Попробуй только, – ответила я, понимая, что, пока Хава рядом, дружки Башира ничего не смогут сделать: все знали, что у Хавы есть старший брат, с которым им потом придется иметь дело.

В шайку Башира входили босоногие мальчишки из бедных семей, второгодники, ругающиеся плохими словами и ненавидевшие школу.

– Мы не нападаем, – объяснил Башир, – только потому, что окна тетки Настасьи открыты. Она запалит весь концерт. Но мы еще с вами разберемся!

И мальчишки исчезли в гуще садов: они преодолевали хлипкие заборы так легко, что казалось, это бестелесные духи.

Возвращаясь домой с набитыми животами, мы повстречали тетю Марьям.

– Полина, отнеси домой мой зонтик, – попросила соседка. И вручила мне зонт с острым наконечником и прочной деревянной ручкой, на которую можно было опираться, словно на трость.

– Ладно! – пообещала я и, простившись с Хавой, пошла в свой подъезд.

Напевая песенку, я спокойно миновала первую дверь и оказалась на небольшой площадке перед второй дверью, за которой скрывались шесть ступенек до нашей квартиры. И вдруг из-за нее выскочили Башир и Арсен и молча, без всякого предупреждения набросились на меня. Арсена я оттолкнула ногой, а Башира, тоже молча, огрела по спине зонтиком тети Марьям. Башир ойкнул, но, вжав голову в плечи, опять полез на меня с кулаками. Тогда я встала в стойку и ткнула его наконечником зонтика в бок. Противный второгодник завопил, а его помощник Арсен вцепился мне в волосы, за что получил укол в живот.

– Твоя мамочка тебе не поможет, мы все равно тебя отлупим! – пообещал Башир.

– Это ты будешь звать мою мамочку, чтобы она меня остановила! – заорала я и стала поочередно охаживать хулиганов зонтиком.

Мальчишки, которые били всех девочек в нашем дворе, мгновенно превратились из нападающих в защищающихся. А тут еще моя мама открыла дверь, оценила обстановку и, взяв в руки жесткий колючий веник, начала спускаться по лестнице.

– Отступаем! – испуганно завопил Арсен.

Командир местных хулиганов с позором ретировался.

За ним убежал и помощник.

Чеченские традиции

Моя мама и мой дедушка очень любили чеченские традиции.

– По чеченским традициям, младшие всегда и во всем подчиняются старшим, – не раз говорила мне мама, подсказывая, как надо жить.

– Чеченцы уважают гостеприимство и щедрость! – рассказывал дедушка. – Даже если у тебя совсем мало еды, нужно отдать половину голодному!

– Угу, – кивала я, вспоминая, как отдала бублик Аленке, а она сказала «фу» и бросила его в канаву.

– Кавказские сказки – самые красивые в мире. Они о благородстве и чести! – твердила тетушка Марьям, знакомя меня с новыми историями диких горцев.

И все бы ничего, пока не наступала глубокая осень.

Именно в это время начинала действовать традиция, связанная с мытьем обуви. Да, да! Есть такая славная традиция на Кавказе, в месте, где я родилась.

Если вы подумали, что вам дадут ведро и тряпку, а после заставят вымыть обувь, так как вы бегали по дорожкам, где далеко не всюду лежит асфальт, зато повсеместно непролазная грязь, вы глубоко заблуждаетесь.

Вам действительно дадут ведро и тряпку, но мыть обувь вы будете всем, кто придет в гости. Нужно мыть ботинки и калоши соседям, случайным прохожим, которые ошиблись дверью и задержались на вашей кухне переждать дождик, дорогим гостям, приехавшим издалека, и, разумеется, членам своей семьи.

Обувь моет самый младший в доме, поэтому эта история началась в нашем коридоре с крашенным в темно-красный цвет деревянным полом у тяжелого железного ведра.

Я не любила тряпку для мытья обуви. Мокрая и мерзкая на ощупь, она никогда не высыхала до конца и поэтому в ней гнездились сороконожки – повелители мух. Иногда сороконожки выскакивали из недр тряпки, страшно шевелили первой парой ног, похожих на длинные усы, дрыгали остальными лапками, и мои вопли на предельной высоте оглашали окрестности.

Мама в таких случаях, загнав сороконожку под ванну и нашлепав непослушное дитя той самой мокрой тряпкой, восклицала, что Бог наградил ее трусихой, после чего стыдила свою «награду» и давала новые указания.

Помимо крупных сороконожек, получивших пожизненное убежище в нашей квартире, в ванной комнате жило еще большое семейство мокриц. Вселенная мокриц развивалась со скоростью света благодаря постоянно затопленному водой подвалу, пребывавшему в аварийном состоянии.

Мокриц я не боялась и могла храбро топнуть ногой, чтобы они разбежались в разные стороны. Нередко я ловила их руками и выносила на улицу под удивленные взгляды соседей.

– Давить их надо! – советовали знатоки борьбы с мокрицами.

– Пусть живут на пеньке! – отвечала я, устраивая мокриц поудобнее и на всякий случай прикрывая их кленовым листком, чтобы соседи не объявили им войну без предупреждения.

Осенью многие носили калоши. Калоши похожи на резиновые туфли-лодочки, и каждый житель Грозного имел их в своем гардеробе.

– Значит так, – как-то раз сказала мама, понизив голос и сурово на меня поглядывая, – воду поменяешь в ведре три раза. Первый раз сотрешь грязь, второй раз вымоешь начисто, а в третий раз доведешь обувь до блеска!

Она испекла пирог с яблоками и грецкими орехами и понесла его гостям. Гостей было десять человек: мамины сослуживицы, старый чеченец с внуком, молодая девушка и мужчина.

– А если они спросят, где твоя дочка? – Я попыталась увильнуть от работы.

– Уж не спятила ли ты?! Да кто же спросит? У всех дети убирают и стирают! За столом сидят и разговаривают – гости! Работай, и чтобы было тихо!

Кошки, лежавшие на обувной полке, кивнули в знак покорности, а я взяла в руки орудие труда.

Надо сказать, что в ноябре у нас в Грозном все ходили в калошах, потому что слякоть на улице была ужасная. Среди десяти пар обуви попались ботинки с комьями липкой грязи и туфли, зачерпнувшие воды из глубокой лужи.

На ветхую газету о тайнах мироздания я начала потихоньку счищать подсохшую прилипшую глину, после намочила тряпку и вытерла чьи-то калоши. Перемыв пять пар обуви, я поняла, что пора менять воду, и потащила тяжелое ведро в ванную комнату, дрожа от страха. Но сороконожки спрятались в своих владениях и на глаза мне не показывались.

Набрав чистой воды, я решила облегчить себе работу. Взрослые не обращали на меня никакого внимания: они прикрыли дверь в комнату и пили чай. Схватив недомытую до блеска калошу, я погрузила ее целиком в ведро и поняла, что так мыть обувь гораздо удобней.

«А почему бы не сделать это под краном в ванной?» – подсказал мне внутренний голос, и я, услышав его, несказанно обрадовалась.

Всю обувь я перенесла в ванну, подержала под струей холодной воды, стряхнула и расставила на старых газетах в коридоре. Несколько мокриц исчезли в отверстии для слива, и я помахала им рукой на прощание: нечего было лезть в ведро!

– Пора расходиться по домам! – раздались нестройные голоса гостей. – Поздно уже!

– Давайте еще по чашечке… – уговаривала их мама.

Возгордившись от умения соблюдать традиции, я неожиданно для себя глянула вниз и обнаружила Ксюшу около чужих калош. Она грустно на меня посматривала, а потом провела лапой по обуви.

– Брысь! – сказала я кошке.

И тут сообразила, что вся обувь внутри мокрая и уйти в ней люди не смогут. Меня охватила паника. Ведь теперь не только мама, но и гости, вероятно, смогут предъявить ослу серьезные претензии!

Оглядываясь на дверь в комнату и молясь про себя, чтобы мамины друзья задержались, я потащила калоши и ботинки на кухню. Сушить! В этом я видела спасение подмоченной репутации. Зуб на зуб у меня не попадал от страха. А стрелки часов в коридоре неумолимо бежали вперед.

– Всего доброго!

– Всех благ!

– Мир вашему дому!

Судя по всему, час расплаты настал.

– А где твоя дочка? – раздался вопрос, который в начале вечера был уместным, а сейчас показался мне злой шуткой.

– Она, как и положено, гостям обувь моет! – похвасталась мама. – Традиции, знаете ли!

– Да она у тебя умница! – обрадовались гости.

Однако никто из них в коридоре свои калоши и ботинки не обнаружил. Мама пыталась поймать мой взгляд, но я упрямо гладила кошку и глаз не поднимала.

– Где же обувь? – спросила меня одна из женщин.

– На кухне!

– Что она там делает?! – удивилась мама.

– Сохнет! В нее попала вода.

– Вот спасибо! Молодец! – похвалили меня взрослые.

Мама пошла на кухню. Минуты три ее не было, и гости даже стали переглядываться, а потом показалась родительница. В ее руках было что-то, отдаленно напоминающее калоши. Но это были не они! Это были сморщенные резиновые полоски, которые вначале разбухли от воды, а потом припеклись к горячим конфоркам на раскаленной плите.

– Я тебе сейчас… – издали начала мама, а я быстро спряталась за одного из гостей.

Те в изумлении рассматривали то, что осталось от калош.

Дедушка и внук надели мокрые, но целые ботинки, остальные – что нашлось: мама дала свои шлепанцы, мягкие домашние тапочки, сандалии. Меня гости не ругали, наоборот, говорили:

– Она научится! Твоя дочка еще маленькая!

– Руки у нее растут не из нужного места! Растяпа ослиная! – пробовала шутить мама, открывая дверь навстречу осеннему ливню, принимающему в свои объятия неподобающе обутых людей, и грозила мне кулаком.

Суп эпохи перемен

– Ешь!

– Не хочу!

– Быстро!

– Не буду!

– Ах ты ослиная порода! Ешь давай!

– Плохой суп!

Мы сидели друг напротив друга за белым кухонным столом с красивыми желтыми крапинками. Передо мной стояла тарелка с новым маминым супом. От вкусного старого он сильно отличался: в нем не было курицы, картошки и макарон. Это была обычная вода, в которой плавали когтистые куриные лапы.

– Ничего другого нет! В стране перестройка! – возмущалась мама.

Только вначале могло показаться, что тарелка белая, а ободок у нее синий. Просидев два часа без разрешения встать, пока не доем, я убедилась, что синяя окантовка тарелки состоит из нескольких десятков листиков, и это не просто листики, а именно листья клена, и соединены они между собой тугой и крепкой веткой, похожей на розгу. На той части тарелки, что была обращена на юг, имелась щербинка, и, ловко крутанув тарелку вокруг своей оси, я указала щербинкой на север, немного расплескав суп, что и входило в мои коварные планы.

Я выжидала.

– Это все проделки осла! – кипятилась мама. – Но ты не надейся! Я не выпущу тебя из-за стола!

Куриные лапы были страшными и невкусными. Обычно их грызут кошки или собаки. Но когда в стране нет хлеба и масла, люди дерутся в магазине и покупают куриные лапы, чтобы сварить суп для своих неблагодарных детей, обиженно сообщила мама.

– Есть кто дома? – послышался из коридора голос сердобольной Марьям.

– Ты в гости пришла? – крикнула мама, не собираясь сдавать позиции. Она мыла посуду, не забывая следить за мной.

– Нет! Мне отвертка нужна! Пылесос починить! – пояснила соседка.

Запахло избавлением. Вначале я подумала, что смогу вылить суп в раковину. Но, оценив обстановку, поняла, что противные куриные лапы в раковине застрянут, а мама за ослушание, возможно, выполнит свое обещание и выпорет меня ремнем с тяжелой железной пряжкой.

Медлить было нельзя, решение следовало принять быстро.

Дверь в комнату распахнулась, когда туда вошли мама и тетя Марьям, и ко мне, виляя хвостом, подбежала Чапа. За долю секунды в моей голове родился план.

– Давай, милая, спасай меня! – попросила я и поставила перед ней тарелку.

Чапа мгновенно проглотила куриные лапы, а затем вылакала бульон.

– Спасибо! – донеслось из коридора.

Хлопнула дверь, и тетя Марьям ушла.

– Все еще сидишь? – Мама вернулась на свой наблюдательный пост.

– Нет, поела, – сказала я как можно более грустным голосом.

– Как?! Я ведь мучилась с раннего утра из-за твоего ослиного упрямства! Уж не собаке ли ты отдала свою еду?!

– Проголодалась и съела, – слукавила я.

– Вот и хорошо! – обрадовалась мама. – Супа еще целая кастрюлька. Можешь идти играть!

Я бросилась наутек, а за мной припустилась наша собака, радостно виляя хвостом.

Инопланетный корабль

– Мыши пошли в наступление! – истошно кричала тетя Дуся, жившая в доме напротив. Рано утром она не постеснялась барабанить руками и ногами в нашу обитую черным дерматином дверь. Она была в красном халате и синих тапочках, на ее рыжих волосах гроздьями болтались бигуди. – Мыши атакуют!

Соседи на всех этажах распахнули двери: новость ведь нешуточная! У каждого дома есть мука, чтобы печь хлеб, сахар для варенья, картошка заготовлена на осень и зиму.

– Как это – мыши атакуют?! Кто ими руководит? – спросил мальчик Димка со второго этажа.

– Погрызли все! – продолжала визжать тучная Дуся. – Утром я встала, сунула левую ногу в тапок, а там внутри кусочек луковицы!

– Может, ты не с той ноги встала? – пошутила моя мама.

– Ой, не веруют! Не веруют, люди добрые! – голосила соседка, задрав голову вверх к удивленным слушателям, свесившимся с перил. – А ведь были знаки! Вначале луна спустилась с небес. Большая! Важная! Желтая, точно сыр! Потом ливни шумели неделю! Думала, потоп за грехи наши, как во времена Ноя. Но помиловал Господь! А теперь – мыши! Мыши наступают!

Я и тетя Марьям уже откровенно посмеивались над паникой соседки Дуси, как вдруг отряд серых грызунов прошмыгнул по ступенькам подъезда и пронесся мимо нас в распахнутую дверь квартиры. За ними с метлой в руках, словно Мазай с веслом, вбежал дворник Миша. Но напрасно старик размахивал помелом, мыши успешно проникли в наше жилище.

– А-а-а-а! – закричали соседи и бросились захлопывать свои двери.

– Вот что я говорила?! – победоносным шепотом спросила тетя Дуся, ибо доказанная истина не нуждается в громких речах.

С той поры люди и мыши стали жить вместе. По слухам, к нам мышей привел голод из-за капитального ремонта в окрестных домах. Дескать, мышиную общину потревожили большие шумные машины, и она мигрировала в наш район. Нам от этого было не легче: ловкие серые грызуны воровали оставленные без присмотра продукты, портили обувь и оставляли после себя неприятно пахнущие экскременты.

А по ночам, когда все ложились спать, тоскливый мышиный писк и шорох маленьких лапок под варочными плитками напоминал, что люди не одиноки.

– Фермер обнаружил на своем поле странные узоры, которые появились перед рассветом, – медленно, завораживающим голосом читала мама книгу при свете ночника с лампами в виде трех разноцветных тюльпанов. – Это представители внеземного разума решили оставить землянам напоминание о том, как следует относиться друг к другу. Нужно прощать, быть милосердными и любить! Скромные энлонавты скрылись на своем межпланетном корабле за густыми облаками, когда американский фермер решил сфотографировать их.

– Выдумки! – накрыв голову подушкой, сказала прабабушка. – Спать пора!

– Ничего подобного! – возразила мама. – Все это правда! Я верю! Это документальная книга!

Было видно, что мама обиделась, но перевернула страницу и продолжила чтение:

– Среди инопланетян есть злые: они похищают людей, чтобы проводить бесчеловечные медицинские опыты…

Лежа под одеялом, я думала о том, что быть добрым инопланетянином – хорошо, а злым – плохо. Ведь добрый инопланетянин никогда не обидит мышь или кошку! А злой даст им яду, как сделали дворники – баба Надя и дед Миша! Кошки наелись отравленных мышей и погибли: взрослые собрали их на лопаты и сбросили в огромный мусорный бак.

– Завтра будем мышей травить! – объявила мама, заканчивая читать главу о внеземных существах. – Тараканов вывели и с мышами разберемся!

Все утро я слонялась без дела, но как только прабабушка Юля-Малика задремала в кресле, а мама ушла на рынок покупать яд, решила спасти мышей.

Я давно приметила, что мыши бегают в кухне, если думают, будто их никто не видит. Чтобы мыши так подумали, следовало забраться с ногами на табуретку и сидеть тихо-тихо целый час! На пол я покрошила хлебную корку, в руки взяла большую кастрюлю, в которой мама часто варила суп, и приготовилась ждать.

Вначале из-под плиты показались длинные усы, затем любопытный нос, потом выбежал и сам мышонок, застучал лапками по полу, и я едва удержалась, чтобы не засмеяться от радости: малыш не замечал, что я за ним наблюдаю. За храбрецом последовали остальные: крупные серые мыши с розовыми лапками.

Я, затаив дыхание, выжидала.

Когда часть мышей оказалась около табуретки, где я целый час изображала статую, я в один миг опустила на них алюминиевую кастрюльку. Хлоп! Ловушка захлопнулась!

Нескольким грызунам удалось выбраться и сбежать. Остальные стуком изнутри требовали свободы.

У меня же были другие планы. Взяв заранее приготовленную крышку без ручки, потому что ручка от этой крышки давно отвалилась, я аккуратно подсунула ее под кастрюлю. И ловко перевернула.

– Я отнесу вас в безопасное место! – сказала я вслух, хотя и не была уверена, что мыши меня поймут дословно.

Вначале они скреблись, пытаясь освободиться, но после того как услышали мой голос, притихли.

Надев резиновые сапожки, я вышла на улицу. Накрапывал мелкий дождик.

– Там что-то вкусное у тебя? – спросили любопытные соседи, днюющие и ночующие на лавочках у подъезда.

– Мыши!

– Ха-ха-ха! Ребенок с юмором! Весь в маму!

– Это правда мыши! Я их поймала около плиты!

– Дохлые?

– Живые!

– Живые мыши?!

Поняв, что усатым созданиям грозят неприятности, я бросилась со всех ног за угол дома, куда мне ходить, конечно, воспрещалось. Пробежав метров сто, я оглянулась, но соседи поленились преследовать меня. Дальше я пошла спокойным шагом.

– Это добрый инопланетный корабль, – говорила я мышам. – Пусть он внешне похож на кастрюльку для супа. Но это корабль. Он перенесет вас в такое место, где никто не отравит вас ядом!

Дойдя до следующего квартала, я благополучно вытряхнула мышей в чей-то огород и, проследив, как они, отбежав немного, удивленно попискивают и потирают лапками мордочки, поняла, что можно возвращаться.

Под укоризненные взгляды соседей я вошла в дом, вымыла кастрюльку щеткой и поставила ее на кухонную полку. После чего решила, что могу поиграть с детьми на улице.

– Ты представляешь, Лена…

– Кастрюлька!

– Суп!

– Крышка!

– Мыши! Яд!

– Осел!

– Зараза!

– Они вернутся обратно!

Выйдя из подъезда, я столкнулась с мамой, которую со всех сторон обступили люди. Некоторые показывали на меня пальцами, таким образом подтверждая мою преступную деятельность.

– Знаете что, – резко ответила им мама, – я очень устала! Яда на рынке нет – все раскупили. Травить мышей нечем. Но история, которую вы мне сейчас рассказываете, это уже чересчур! Даже для моей дочки!

– Она сама призналась!

– Мыши!

– Кастрюлька!

– Крышка!

– Вы видели хоть одну мышь в кастрюле? – спросила мама.

Соседи переглянулись и покачали головами.

– Правда, что говорят эти люди? – обернулась она ко мне.

– Это был инопланетный корабль! – ответила я. – Корабль добра!

– Поняли? – гордо сказала родительница. – А вы говорите – осел!

Любимый Кузя

Дядя Султан по праву считался самым лучшим соседом. Когда я хотела сказать «хороший папа», я говорила: «Как дядя Султан!» Он крепко любил свою дочку Хаву.

Матери и отцы ругали детей за провинности, таскали за уши и шлепали прямо во дворе, но дочери Султана было позволено все. Хава росла драчуньей и заводилой. Но что бы балованная девчонка ни натворила, отец никогда ее не ругал.

– Моя Хава самая лучшая! – говорил он. – Я руку на нее не подниму. Мы с женой назвали дочку Хавой, что означает по мусульманским поверьям «Ева». Она всегда и во всем будет первой!

В нашем дворе считалось, что Султан растит бандитку. Но я замирала от восхищения. «Мне бы такого папу! Он ангельской породы!» – думала я.

Выпоротая ремнем, стоя на коленях в углу комнаты, я всегда вспоминала лучезарную улыбку соседа. Но оказалось, что даже ангелы могут пикировать с высоты.

Все началось с того, что мама принесла домой пушистого бело-коричневого котенка с длинными ресницами и гусарскими усами. Соседи, увидев нашего нового питомца, проводили маму завистливыми взглядами: это был самый красивый котенок, которого видел наш двор.

– Кузя… Мы назовем его Кузя! – объявила мама, показывая его прабабушке.

– Чудно! – ответила прабабушка Юля-Малика. – Но пусть под ногами не вертится! Я консервирую!

Прабабушка в свои девяносто два года солила огурцы и помидоры так вкусно, что соседи нередко просили у нее рецепт.

Кузя, в отличие от Ксюши и Пыжика, считался чуть ли не царской крови, поэтому играть с ним особо не разрешалось, а вот кормить, расчесывать и выходить на прогулку с котенком мама позволила.

– Травинки ему показывай! Не тискай! За шкирку не таскай! Проявляй уважение! – доносились из подъезда мамины ценные указания.

Аленка со своей неизменной спутницей, настоящей живой медведкой, играла рядом.

– Как ты можешь любить такое жуткое насекомое? – спросила я.

– Хочешь, я Машеньку поцелую? – Аленка вытащила из желтого пластмассового ведерка страшного монстра, похожего на скорпиона.

– Нет! Убери сейчас же! – заорала я на весь двор.

Остальные соседи на пристрастие моей подруги к странным огородным существам внимания не обращали, а мне это казалось чем-то ненормальным.

– Заведи себе щенка, – советовала я.

– У меня Машенька есть! – Аленка ласково поглаживала по спинке свою питомицу. Рядом с ней в игрушечном ведерке всегда лежал сочный капустный лист.

– А что твоя мама говорит?

– Чтобы я на ковер ее не выпускала. Говорит, чтобы Машка жила в ведерке.

Я так увлеклась разговором о медведке, что перестала следить за Кузей. Спохватившись через какое-то время, я поняла, что котенок пропал. Мы с мамой, Аленка и другие дети искали его весь вечер. И на следующий день. Все было безрезультатно.

– Украли Кузю! – сокрушалась мама.

По прошествии недели зазвонил колокольчик.

Железный колокольчик был прикреплен к нашей оконной решетке, от него вокруг четырехэтажного дома вилась рыболовная леска, другой конец которой крепился на колокольчик на Аленкином балконе. Начитавших книг из домашней библиотеки, я придумала эту систему оповещения вместо телефона: если у Аленки была важная информация, она дергала за леску у себя дома, а у меня звонил колокольчик. За этим следовала скорая встреча и обмен данными.

– Беги! – мгновенно отпустила меня мама. – Послушай, что подруга скажет!

Все мои мысли были о пропавшем котенке.

– Я заглянула в окно, – зашептала Аленка с порога, – Кузя у Хавы. Это она его стащила и теперь прячет!

– Что?!

Хава жила на первом этаже, через подъезд от нас. Проводив меня до ее квартиры, Аленка спряталась, а я постучала. Ничего не подозревая, Хава открыла дверь.

– Давай сюда кота! – потребовала я.

– Ничего не знаю. Какого такого кота? – Хава сделала круглые глаза.

– Кузю! Видели в окно – кот у тебя!

– Ах, Цезарь! У меня. Спит.

– Цезарь?!

– Мы с папой его так назвали. Мы нашли его в кустах, подумали, вам не нужен…

– Кота неси сейчас же!

Хава закрыла дверь. Послышались шаги в глубине квартиры. Я опять постучала.

– Видишь ли, – сказала Хава, снова открывая дверь, – у нас, у мусульман, есть традиция. По легенде, много веков назад кот заснул на одежде пророка Магомеда. Чтобы не разбудить его, Магомед отрезал часть своего плаща и ушел! С тех пор котов будить нельзя!

– Зачем ты мне это говоришь?

– Потому, что Кузя-Цезарь спит. Когда проснется, я сама его вам принесу.

– Ладно! – Я поверила.

Дома я все рассказала маме, и мы стали ждать.

Но Хава не принесла котенка. Ни на следующий день, ни через день, ни через три дня. При виде моей мамы дядя Султан убегал по улице вприпрыжку так быстро, что становилось ясно: Хава плачет и уговаривает отца оставить котенка себе. Каждый раз, когда моя мама требовала вернуть Кузю, Хава клялась, что он только что заснул, и добавляла, что разбудить его – наистрашнейший грех.

– Ингуши – большие хитрецы! Хитрее них только евреи! – сказала тетя Марьям за вечерним чаем с плюшками. – Я сама ингушка и все про ингушей знаю! Конечно, кота будить запрещено, но у нас, у мусульман, много справедливых решений.

И она рассказала несколько хадисов[4].

На следующий день мы с мамой решили схитрить: спрятались в своем подъезде и стали наблюдать, вынесет Хава нашего Кузю на прогулку или нет.

Оглядываясь, как настоящий воришка, Хава понесла котенка на лужайку. Следом за дочкой вышел ее отец и тоже стал поглядывать по сторонам.

– Действуем! – сказала мне мама.

Она побежала к Хаве, но та успела ее заметить и, схватив нашего питомца, бросилась наутек. Дядя Султан перегородил дорогу моей маме для того, чтобы вежливо поздороваться. Он начал шутить, что дети не поделили Кузю, а взрослые не должны вмешиваться в эту ситуацию.

Однако я успела перекрыть отход Хавы в подъезд. Загораживая дверь грудью, я протянула руки и сказала:

– Кузя! Ко мне!

– Он спит! – Крупные слезы потекли из огромных зеленых глаз Хавы. Она изо всех сил трясла котенка, баюкая его, как младенца. – Он закрыл глаза! Нельзя! Нельзя!

– Он их вытаращил с перепугу! Давай котенка сюда!

– Нет! Традиции! Грех!

– Традиции гласят, что вору-мусульманину по закону отрубают руку!

– Что?! – Хава с ужасом посмотрела на свою правую руку.

– Отрубают топором, – медленно повторила я, – как и велит хадис!

– Руку? Мне?

– Да! Ты взяла то, что тебе не принадлежит!

Хава знала строгие законы шариата. Она протянула мне котенка.

– Это правда, – сквозь слезы сказала она. – Но мы так его полюбили!

– Ты можешь приходить с ним играть! – К нам подошла моя мама.

– Спасибо! – ответила девочка.

– Может, чаю? – предложил дядя Султан. – С тортом! Приглашаем вас в гости!

– И молока Кузе! – заявила я.

– И колбасы! – добавила мама.

– Даже котлетку! – расцвела Хава, захлопав в ладоши. – Ура-а-а!

Похищение

Как только с ингушами был заключен нерушимый мир, а Кузя, став большим и умным, начал гулять сам по себе, нависла новая угроза.

Несколько раз его пытались похитить русские и чеченцы. Они хватали нашего красивого кота, прижимали его к сердцу и уносили домой. Там они кормили Кузю самыми вкусными лакомствами, расчесывали его шерсть специальными кошачьими расческами, пели ему песни, но наш питомец от них убегал и возвращался к нам!

Попытки краж не прекращались. Мама нервничала, прабабушка то и дело выглядывала в окно, а я старалась не упустить из виду новых людей, якобы случайно появившихся в нашем дворе, и, по возможности, запомнить номера их машин.

– Если запомнить автомобильный номер, можно вычислить похитителя! – учила меня мама.

Однажды она устроила в подъезде генеральную уборку: мыла полы шваброй, громыхая ведром. Я делала вид, что занимаюсь по школьным прописям. И вдруг заметила, как прямо перед нашим окном, выходящим на сады-огороды, остановилась «Волга» с молодыми людьми внутри.

– Бог мой, какой удивительный кот! Красавец! – воскликнула незнакомая девушка в платке.

Кузя в это время сидел на открытой форточке и наслаждался прохладным ветерком.

Расстояние между прутьями решетки в этом месте было такое, что позволяло коту свободно перемещаться на улицу и обратно.

– Нравится? Хочешь себе? – спросил ее высокий бравый джигит и, подбежав к нашему окну, взял Кузю на руки.

– Да! – обрадовалась девушка.

Его спутники довольно закивали головами: кот им тоже приглянулся.

– Мама! Мама! – Я бросилась в подъезд. – Кузю увозят!

– Кто увозит?

– Дядьки на машине. И с ними девушка!

– Может, погладят и отпустят?

– «Волга» уезжает! Беги! Беги!

Мама со шваброй в руках, как копьеносец, бросилась за дом и застала тот самый момент, когда компания молодых людей садилась в машину. Я бежала следом, прихватив ведро с водой. Чем больше оружия, тем мы ближе к победе – так я рассуждала.

– Что вы делаете?! – закричала издали мама и бросила в автомобиль швабру – та ударила по лобовому стеклу, заставив пассажиров выскочить наружу.

– А? – не поняла молодежь. – Чего?

– Что вы творите, тетенька?! – возмутилась девушка.

– Наш кот! Не дадим похитить! – Выхватив ведро из моих рук, мама окатила незнакомцев с ног до головы грязной водой.

Однако кот по-прежнему оставался у них.

– По традиции вы должны уважать старших! – громко сообщила я, беспокоясь, что чеченцы могут не соблюсти древних законов и сейчас мама схлопочет в ответ.

– Так это ваш кот? – удивился парень с четками на шее, выжимая свою футболку.

– Наш! – гордо ответила мама.

– За такого и мы бы побили кого угодно! – сказала девушка в платке. – Вы молодцы!

После этого они несколько раз извинились перед мамой и уехали, пообещав привезти Кузе подарок.

– Есть еще в наших краях люди, для которых традиции не пустой звук! – сказала мама. Она была очень довольна. – Учись!

Прутики от веника

– Хочешь, чтобы тебе прокололи уши? – спросила меня мама и, не дождавшись ответа, заявила: – Конечно, хочешь! В сентябре пойдешь в школу в сережках! – И мама отправилась в «Золотой магазин» покупать мне украшение.

Посоветовавшись с тетей Марьям, она выбрала изящные серьги с камешками фиолетового цвета.

– Это аметисты, – пояснила мама. – Они приносят любовь и удачу.

Но, как выяснилось, чтобы их надеть, нужно было ждать долгое время.

– Вначале я проколю тебе уши иголкой для шитья. Потом вставлю в мочки ушей обычную нитку, чтобы проколы не заросли, а когда все заживет, можно будет примерить сережки, – сообщила она.

Сказано – сделано.

Мы подошли к шторам, распахнули их, чтобы дневной свет наполнил комнату. Кошки от любопытства притихли и сидели как изваяния на белой скатерти круглого стола.

Мама нарисовала шариковой ручкой на мочках ушей точки, как ей показалось, в нужном месте и, оттянув правое ухо, вонзила в него иголку. Ухо запылало, задергалось, и, вывернувшись от мамы, я бросилась наутек.

– Стой, кому говорят! – закричала мамаша, пытаясь меня поймать. – Стой! Куда ты побежала с иголкой в ухе!

В коридоре я опомнилась, подумала, что с иголкой в ухе жить непросто: соседские ребятишки засмеют. Подоспела мама и опять потащила меня к окну. Кошки катали по столу катушку ниток.

– Брысь! – рявкнула на них родительница, грозно размахивая руками.

Иголку из уха она вытащила, отчего ухо не только заболело, но и окрасилось в красный цвет. В иголку была вдета обычная белая нитка.

Проделав в моем ухе дырочку, мама вдела туда нитку, после чего завязала ее концы между собой. Получилась круглая сережка из нитки.

– Теперь, пока ранка не заживет, тяни нитку вперед-назад каждый день! – посоветовала она. – Это старый проверенный способ!

И она принялась за второе ухо. Ухо № 2 прокалываться отказывалось. Я плакала и вырывалась, вызывая мамин гнев, поэтому ухо прокололи дважды, и оба раза не там, где нужно. После чего я получила щипок, пинок и подзатыльник. Третья попытка увенчалась успехом

Плача, я убежала во двор и увидела там других девочек: русских, чеченок, украинок и ингушку Хаву. У всех были проколоты уши, как у меня. Хава даже похвасталась, что у нее мочки уже зажили и сережки с бриллиантами наденут завтра.

Покрутившись на лужайке, где летом стояли ванночки, наполненные водой и все дети могли в них плескаться, так как жара в нашем городе обычно превышала сорок градусов по Цельсию, я пошла обратно домой. Уши болели.

На следующий день мочки воспалились, стали красными, и мама, протирая их едким одеколоном, покачала головой.

Вечером пришла тетя Марьям.

– Надо немедленно нитки вытаскивать! – ахнула она.

– Как же так? – удивилась мама. – Всем девочкам во дворе так прокололи уши!

– Но у нее другая реакция! Ты хочешь сережки? – спросила меня соседка.

– Нет, – сказала я. – Не хочу…

– Хочет! – перебила мама. – Просто она еще не знает об этом!

– Ладно, принесу прутики от веника!

– Зачем это? – удивилась мама.

– Чтобы вставить их вместо ниток.

Взрослые срезали нитки, завязанные узелками, и попытались продеть мне в уши прутики от веника. Но улизнув от такого проявления заботы, я забилась под диван и не поддалась ни на какие уговоры. Так и просидела там до утра.

Утром следующего дня меня повели к бабушке Оле. Она умела прокалывать уши лучше всех в нашем большом многонациональном дворе. Если возникали проблемы, женщины пекли кекс или пирог, брали за руку дочек и вели к бабе Оле.

Я упиралась, как могла.

– Да она только посмотрит! – твердила мама, не глядя мне в глаза.

– Так я тебе и поверила! – огрызалась я, припоминая историю с гнилым зубом. – Врунья!

– Иди давай, ослиный потомок! – подгоняла меня мама. – А то возьму в руки розгу!

Баба Оля жила на четвертом этаже в доме без лифта.

– Мы в гости к вам, принесли пирожки с повидлом! – с порога объявила мама.

– Все ясно, – посмотрев опытным взглядом сквозь толстые очки, сказала баба Оля. – Уши воспалились потому, что нитка была обыкновенная, а нужна шелковая.

После этого старуха вытащила моток ниток и принялась вдевать шелк в иголку.

– Только попробуй в чужом доме устроить концерт! – предупредила меня мама, поправляя шаль на плечах. – Будет тебе на орехи.

Мочки болели нестерпимо, но баба Оля быстро и ловко сделала в них новые дырочки и закрепила шелковую нить.

– Все! – сказала она. – Готово!

И мы пошли домой.

Мама отправилась к соседке Марьям делиться новостями, а я к зеркалу – крутить ниточки.

Через неделю за семейным ужином зашел разговор о моих сережках.

– Сколько нервов я испортила! Сколько переживаний выдержала! – жаловалась мама. – Но все-таки пойдет она в школу на следующий учебный год в сережках, как все девочки! Покажи-ка уши!

Последнее обращение было адресовано мне, но я упрямо смотрела в тарелку.

– Оглохла ты, что ли?! – вскричала мама. – Уши свои яви миру! Тебе же бабка Ольга проколола их за корзинку пирожков!

Я, наклонившись над тарелкой, продолжала искать в бульоне сокровища Атлантиды. Мать, вскочив с места, подбежала ко мне, убрала волосы с одного уха, потом с другого и остолбенела: никаких следов от проколов не было и серьги вдевать оказалось некуда.

– Что ты натворила?! – нашлась через минуту родительница.

– Я сняла нитки.

– Зачем?!

– Я не хочу серьги!

– Ах ты бессовестная негодяйка! – заголосила мама. – Я горбачусь, зарабатываю, а ты вот так, значит… Вот тебе! Вот!

Дедушка вступился за меня, и пара крепких затрещин, предназначавшихся ослу, перепала ему, а один хук слева достался прабабушке. Прабабушка охнула, но позиций не сдала, а дедушка отругал маму.

Мама не могла успокоиться еще полчаса, пока не нашла себе утешение:

– Никогда больше не буду прокалывать тебе уши! Когда вырастешь, сама, если захочешь, проколешь! Твои серьги я продам и куплю себе новые сапоги с мехом! Из натуральной кожи! Вот что я сделаю!

Так у нас наступил кратковременный мир.

Секретный ингредиент

– Отдай, это мое! – кричал на всю улицу чумазый мальчишка.

– Нет! Мое!

Двое смуглых пацанят ругались из-за свежей коровьей лепешки, которая лежала прямо посреди нашего двора. Мальчишки собирали коровий навоз на тачки с тщательным рвением.

– Зачем им это? – спросила меня Аленка.

Мы грелись на солнышке и поглядывали на недавно приехавших из горных аулов соседей.

Рядом с нами паслись козы, которых новые жильцы частного сектора выгоняли утром на выпас. Козы щипали траву и оставляли после себя мелкие коричневые «орешки». В отличие от бодливых коров козы казались нам вполне безобидными животными.

– Кыш! Пошел! – Я прогнала козленка от кустов черной смородины. Он посмотрел на меня с обидой, мекнул, но отошел.

Проходящая мимо бабка Лида топнула ногой и выругалась:

– Басурмане! Спустились с гор в столицу и животных за собой привели! Во что наш город превратился?! Повсюду ядрено пахнущие кучи! Из окон на тротуар летят огрызки и кожура! Мусор не вывозится годами!

Но нам с Аленкой было все равно. Мы не разделяли возмущения соседки, с любовью воспринимая этот изменчивый мир, и с искренним удивлением разглядывали барашков, козликов и телят, начавших бродить по улицам Грозного в начале девяностых годов. Никогда не жившие в селах, мы изучали крупный и мелкий рогатый скот вблизи. Это было довольно занимательно.

Черный козел, бесспорный лидер в группе нескольких десятков рогатых, заслужил наше уважение. Именно он властным меканьем мог заставить отару изменить направление пути, он учил козлят прыгать через пеньки и бодаться. Вечером старый козел приводил стадо домой, и хозяева, осознав его мудрость, оставили мысли избавиться от него.

– Какой красивый у нас дом. Большой! Из кирпичей! – сказала я подружке.

– А частные домики из чего строят? – спросила Аленка.

Маленькие домики, строящиеся в переулках, действительно были не из камней.

Догнав бабку Лиду, мы задали этот вопрос ей. Ответ нас шокировал:

– Мальчишки собирают навоз, потому что домики строят из говна, – сообщила бабка Лида.

Мы не могли в это поверить и разразились хохотом, приняв заявление соседки за шутку.

– Не верим, – отсмеявшись, сказала я.

– Мать говорит, что ты осел. Точно! Так и есть.

– Это не так!

– Я чистую правду говорю, – заявила бабка Лида. – Знайте, такие дома очень теплые. Коровий навоз тщательно смешивают с соломой и глиной, делают специальные квадратные кирпичи, сушат их на солнце, благо здесь жаркое лето без дождей, и строят домик. Так и живут!

Наша соседка была в пестром ситцевом халате, синих тапочках и оранжевом платочке. Она тяжело дышала из-за сухого воздуха. Постояв немного в тени деревьев, соседка пошла в свой подъезд. А мы остались во дворе и, желая помочь новым соседям, собрали в пакет немного козьих «орешков», но, как выяснилось, они для строительства жилья абсолютно непригодны.

Остановка

Мне было шесть с половиной лет, когда случилось так, что целых полгода понадобилось посещать больницу.

Доктор усаживал меня в специальный аппарат, похожий на гигантское страусиное яйцо, и заставлял часами смотреть на картинки через трубу-телескоп.

– Что ты видишь? – спрашивал он вежливо.

– Кошку!

– А сейчас?

– Двух кошек и солнце! Ой, белка подбежала к орешку!

– Отлично! Зрение восстанавливается. – Светоч медицины улыбался, обращаясь к моей матери, которая сидела в углу кабинета и листала познавательную брошюру.

– Не случись идиотской истории с веткой, не пришлось бы к вам ходить, – обронила мама.

А история вышла такая: мы с Аленкой сидели в деревянной песочнице и мастерили замок. Подруга с любимой медведкой Машкой, а я с куклой, которую смастерила из одуванчика.

У цветочной куклы были волнистые волосы, потому что стебель одуванчика можно было поделить на «пряди», а после намочить их в ближайшей луже. И получалась завивка. Шляпка цветка накалывалась на веточку, и выходило туловище куклы, завернутое в зеленый листик. Аленка пыталась смастерить такую же красавицу, как у меня, но у нее ничего не получилось. Поэтому она разозлилась.

– Никуда твоя кукла не годится! – буркнула Аленка.

– Врешь ты все! Это твоя медведка плохая! – сразу нашлась я.

– А вот и нет!

– А вот и да!

В Аленку с размаха полетел песок, а она, схватив ветку с земли, сунула ее в мой правый глаз. После этого раздался истошный вой, нас обеих нашлепали, медведка Машка в суматохе сбежала из желтого пластмассового ведерка, Аленка закатила истерику, а для восстановления моего зрения потребовался длительный курс лечения.

Утром пятницы, которая на моей родине считается святым днем, мы с мамой опять собирались к врачу, а кот Пыжик неожиданно опрофанился.

– Что это такое?! – гневно спросила мама, оглядывая со всех сторон свою блузку, только что выглаженную на гладильной доске.

Судя по запаху, Пыжик мамину блузку хорошенько пометил. Мама и сама это поняла, понюхав ее со всех сторон. Все-таки не «Шанель № 5».

Не на шутку разозлившись, ибо наши культурные коты никогда не позволяли себе таких необдуманных поступков, мама гонялась за Пыжиком по квартире, намереваясь наказать его мокрой тряпкой. И пока она ловила кота под шифоньером, мне удалось запереть его в не работающей временно духовке.

Не поймав виновника трагедии, мама перенесла негодование на меня.

– Это ты во всем виновата! Ты не следишь за животными! Я тебе сейчас покажу кузькину тетю! – В меня полетели носки, полотенца, веник и диванные подушки.

Гладильная доска и письменный стол служили какое-то время неплохой баррикадой, а потом пришлось переместиться на улицу.

– Что ты опять кричишь, Лена? – выскочила из своей квартиры тетя Марьям, услышав шум в подъезде. И примирительно добавила: – Не поехали утром на прием к доктору, поедете вечером!

После этих слов мама притихла, видимо, поняв, что можно и так сделать. Я тайком выпустила Пыжика из укрытия.

Вечером мы поехали к врачу, не разговаривая друг с другом, так как мама все еще таила на меня обиду за то, что я недоглядела за домашним питомцем.

Доктор в тот день был рассеян и вместо кошки показал мне на восстанавливающем зрение аппарате противного ежа, который никак не мог найти гриб и недовольно фыркал.

– А где кошки? – спросила я.

– Сегодня их нет.

– Почему?

– Да замолчи же! – рявкнула мама из угла.

И доктор не сделал ей замечание, что с детьми нельзя так обращаться. Хотя я рассчитывала в глубине души на его поддержку.

Грустная, что день не удался, я поплелась по окончании сеанса к двери, а доктор тихо произнес:

– Честное слово, я думал, вы погибли.

– Не поняла, – сказала мама.

– Сегодня утром в то время, когда вы обычно приезжаете, около больницы грузовик задавил женщину и девочку. Насмерть! Не спасли!

– Ужас! – Мама побледнела.

Дорога от больницы до остановки была длинной, проходила через заросший крапивой пустырь, поэтому у нас оказалось достаточно времени для философских размышлений.

– Ведь если бы Пыжик не пописал на мою блузку… – Мама представила себе мрачную картину. – Мы бы умерли! Погибли!

– Ну да.

– Ты в этом ничего не понимаешь, вот и дадакаешь. Если бы не Пыжик! О, Пыжик – спаситель!

На остановке стояли девушка с книжкой, женщина с мальчиком и старик. Автобусы ходили плохо, и ждать пришлось долго.

Мама села на скамейку, взялась за сердце и сказала:

– Валидол!

Но у меня не было валидола. Ни в одном кармашке. А он обязательно нужен, если человеку плохо с сердцем!

Я заметалась.

Странно было видеть, что люди не подошли к маме, а стояли и думали каждый о своем. Ребенком я была робким, даже сказать «здрасте!» соседям для меня было проблемой. Но тут, решившись на отчаянный шаг, я бросилась к незнакомой женщине.

– Мама умирает! Ей нужен валидол! – Я заплакала.

– У меня нет, – сухо ответила женщина и отошла в сторону.

– У вас нет валидола? – спросила я старика.

– Нет, – ответил тот. – Увы.

В этот момент подошел автобус, старый тарантас оранжевого цвета. Женщина с мальчиком и старик поспешили войти.

Девушка сделала к автобусу несколько шагов, но остановилась.

– Не уезжайте! – Я вцепилась в подол ее юбки. – Моя мама умирает! Ей нужно лекарство!

От страха у меня зуб на зуб не попадал.

Девушка с книгой в руках сказала водителю, что остается. Автобус уехал.

Мы стали с ней смотреть по сторонам: до больницы бежать минут пятнадцать, то есть очень далеко, поблизости ни одного дома. По трассе проезжали редкие машины, но они и не собирались останавливаться.

– Подожди здесь, – сказала девушка. – Я сбегаю в аптеку, она на другой стороне дороги, и принесу воды.

Я осталась одна, держа маму за руку. Мама не могла говорить, она задыхалась.

Девушка побежала через трассу.

Каждая минута казалась мне вечностью, где я ничего не могла изменить, чтобы помочь своей маме.

Валидол, к счастью, в аптеке был. Еще девушка принесла воды в стеклянной банке. От холодной воды мама пришла в себя и открыла глаза.

Бумажная крепость

– Кем ты хочешь быть, когда вырастешь? – поинтересовалась тетя Валя, Аленкина мама.

– А кем надо быть? – спросила я.

– Поваром, например. Повар делает торты, – сказала Аленка, густо намазывая варенье на кусок хлеба. – Или разбойником. Разбойник может торты украсть!

Я сидела у них дома в светлой лоджии, куда заглядывало солнышко, и растерянно смотрела на свои руки.

– Руками человек должен что-то делать! – объяснила тетя Валя.

– А если я хочу только есть и спать?

– Так не пойдет. Нужно чему-то научиться и приносить обществу пользу. Можно стать моряком или учительницей, а можно работать архитектором!

– Аркхтэ… – попыталась повторить я.

– Техтором! – выпалила Аленка, надеясь на похвалу матери.

– Архитектор – это человек, который придумывает новый облик зданий. Когда-то архитекторы проектировали замки, а теперь строят дома в городах, – пояснила тетя Валя.

Она дала мне хлеб с вареньем и выпроводила нас на улицу.

– Я буду архитектором! – сказала я Аленке. – Построю крепость!

– Ха! – ответила та. – Так я тебе и поверила!

Бросив подружку посреди детской площадки, я побежала домой. Стремглав залетев в квартиру, я полезла в шкаф, вытащила бумагу, клей, нитки, иголки и принялась за дело. Подумав, что мне еще понадобится ржавый железный таз, я достала его из-под ванны.

Фантазия детей безгранична!

Нарезав бумагу треугольниками и прямоугольниками, я скрутила их в трубочки и склеила. Из цветного картона получились неприступные стены крепости. Матерчатые купола, вырезанные из старого дедушкиного носка, были украшены пришитыми на них пуговицами. Заколки для волос стали княжескими гербами. Получился шедевр, равного которому еще никто в нашем дворе не видывал!

Я вырезала в замке окошки со ставнями, чтобы ночью обитатели крепости закрывали их, охраняя свой покой, а днем открывали и любовались ясной погодой. Человечков я сделала из тетрадных листов и раскрасила их одежду цветными карандашами.

– Ух ты! Что это такое? – восхищенно спросила мама, вернувшись с работы.

Денег ей на работе не платили, но она упрямо туда ходила в надежде, что когда-нибудь долг отдадут.

– Это моя бумажная крепость! – сказала я.

Мама даже за носки и тетрадки не поругала. Взяла в руки таз, в котором я разместила свое творение, и побежала к тете Марьям – хвастаться.

После того как она наслушалась от соседок комплиментов в адрес гения, случайно спустившегося к ней с небес, я с тазом вышла во двор. Меня обступили дети.

– Я – архитектор! – разъясняла я малышам мудреное слово.

– А что если рядом поставить кастрюльку с водой? – спросила Катя. – Там может плавать кораблик!

– Точно! И еще мы построим мост! – заявила я.

Пришлось вернуться домой. Пока я искала кастрюльку, наливала в нее воды, во двор прибежали балованные мальчишки. У Башира была зажигалка. И, выйдя из подъезда, я обнаружила, что моя крепость пылает.

– Ах ты негодяй! – вскричала я, плеснув в него водой.

– Дурак! – вопила Аленка, оказывая мне поддержку.

– Мы еще тебя поймаем, злодей! – пообещала Хава. – И отлупим!

Слезы сами собой наворачивались на глаза, и вовсе не от едкого дыма, который пошел от куполов, сшитых из дедушкиного носка.

– Я так хотела быть архитектором, – грустно сказала я.

– А я – разбойником! – заявил Башир.

Он забрался на дерево и корчил нам оттуда злые рожицы.

Тайна старой котельной

– Будем ловить привидения! – таинственно сообщил Денис, у которого все лицо и руки были в веснушках.

– Для этого нам нужна команда! – заявила Аленка.

– И командир, – поддакнула Хава. – Я могу быть командиром!

Дело в том, что мы посмотрели фильм «Охотники за привидениями» и решили, что, поскольку привидений в наших местах видимо-невидимо, стоит перенять опыт американских коллег.

– Вначале определимся с ловушками, – сказала я.

Мы собрались у сухого пня, что находился за кустами крыжовника, и, поскольку все идеи требуют вдохновения, я принесла из дома фломастер и лист бумаги, чтобы написать план действий.

– Ловушки? – удивилась Аленка. – Но у нас нет никаких ловушек! Откуда мы их возьмем?

– Как это нет? – возразила я. – У меня есть одна с давних времен, а остальным придется добыть.

– У тебя есть ловушка для привидений?! – вскричали Денис и Хава, вытаращив от изумления глаза.

– Не говорила вам, чтобы не напугать. Но я – старый охотник за привидениями. – Я перешла на шепот. – Эта ловушка досталась мне по наследству от бабушки, ей от ее прабабушки и так далее.

Дети на минуту-другую потеряли дар речи. Первой от неожиданного известия пришла в себя Хава.

– Быть такого не может! Мы же только что фильм посмотрели! – Зеленые глаза Хавы сверкнули, а длинные черные косички извернулись, как две змейки.

– А почему я ничего не знала про ловушку для призраков? – обиженно промямлила Аленка. – Сок черешни породнил нас. Мы сестры!

– Покажи, коли не врешь! – потребовал Денис. – И если это правда, ты станешь нашим капитаном!

Мысли в моей голове перемещались со скоростью света, и друзьям показалось, что прошла пара минут, а я перебрала уже несколько сотен вариантов, что именно можно выдать за столь ценный предмет. Особо яркая мысль явила мне картинку нашего стола из черного стекла, на котором стояла семейная реликвия: огромная морская раковина из глубин океана.

– Пойдемте! – сказала я. – Только никому не рассказывайте, ибо это страшная тайна!

– Клянемся! – торжественно пообещали Хава, Денис и Аленка.

– Если нарушите клятву, вас заберут к себе в услужение призраки котельной!

Увидев на лицах ребят выражение лютого страха, я осталась довольна: все в нашем дворе знали, что в старой котельной обитает тьма-тьмущая привидений, гулко завывающих по ночам. Их стенания были особенно хорошо слышны в ветреные дни, и хотя тетушка Марьям уверяла, что это северный ветер воет среди разбитых стекол и труб, ей никто не верил.

Котельная была давно заброшена, и все дети верили, что в ее трубе живут потусторонние сущности.

Тайна заключалась в том, что как только котельную хотели починить, каждый раз случалась авария, и разруха оставалась на месте.

Подтверждали версию о призраках и окрестные жители, которые боялись по вечерам в пасмурную погоду ходить на свои огороды. Там, над чесноком и луком, зависали белесые тени. Только моя мама решалась в такую пору ходить туда, а остальные читали молитвы под защитой родных стен.

Войдя в наш дом, дети с недоумением уставились на розоватую ребристую ракушку.

– Это ловушка?! – спросила Хава. – Она может поймать призраков?

– Да, – ответила я. – Ловушка из океана!

– Но с виду это всего лишь ракушка, просто большая. Как ты ловишь ею привидения?

– Для этого нужно быть охотником! – заявила я с умным видом. После чего взяла в руки морскую раковину и, показав на ее прожилки, объяснила: – Ракушка имеет особую структуру! Попробуйте засунуть в нее пальцы!

Каждый из ребят по очереди попробовал это сделать.

– Видите? – торжествующе сказала я. – Вашу руку словно засасывает внутрь. Привидения попадают туда точно так же, по спирали, а выбраться наружу не могут.

Надо было видеть лица моих друзей! Обрадованная, что мне верят, и убежденная в своей правоте, я продолжила:

– Еще я знаю специальные заклинания и очищаю ловушку, превращая призраков в туман. Вы ведь видите густой туман по утрам, когда смотрите в окна?!

– Мамочка! Я пошел домой! – завопил Денис и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, ринулся наутек.

– Научи меня ловить привидения! – попросила Аленка.

– Мы признаем тебя своим капитаном! – торжественно произнесла Хава. И отсалютовала.

– На сегодня все. Остальное сообщу завтра. Найдите маленькие ракушки, и я смогу превратить их в орудие защиты от призраков! – пообещала я, провожая подружек до двери.

– Есть! – ответили они на мой приказ.

Когда девочки ушли, мама спросила:

– Что ты нафантазировала про ракушку?

– Мы охотники за привидениями. Это моя главная ловушка.

– Вообще-то нет, – сказала мама. – Капитан дальнего плавания, друг твоей бабушки Галины, подарил ей морскую раковину много лет назад. Это обычная океанская ракушка.

– Но Хаве и Аленке это знать необязательно, – попросила я.

– Ну ладно! – вздохнула мама. – Только не сломайте и не разбейте, а так – играйте!

– Завтра на рассвете мы отправимся в старую котельную ловить привидения.

– Понятно. Но ты дашь мне слово, что вы всех там поймаете. Потому как мне надоело, что малыши во дворе боятся туда ходить. Ты сама объявишь им об успешной операции, раз уж ты капитан.

И я обещала.

Призраки

Не успела я встать и почистить зубы, как в дверь постучали.

– Наверное, это за тобой, – предположила мама. – Скажи, пусть подождут.

Я открыла дверь. Хава и Аленка были во всеоружии: из их карманов торчали ракушки, и зачем-то они еще притащили с собой круг от унитаза.

– Это еще что такое? – спросила я.

– Для захвата призраков-острозубов! – парировала Аленка.

– Что?!

– Есть такие! Они особо опасны, когда объявляешь на них охоту. Ничего, кроме гигантской подковы, их не берет!

– А при чем тут деревянный круг от унитаза?

– Он в виде подковы, – объяснила Хава. – Мы решили попробовать.

Я покачала головой.

– Ты идешь завтракать или нет?! – донесся из кухни мамин голос. Она варила манную кашу на медленном огне, помешивая ее ложкой. Если кашу не помешивать, она подгорает и есть ее потом невозможно.

– Ждем тебя на ступеньках подъезда, – понимающе сказали девчонки, и я прикрыла дверь.

Манную кашу я не любила. Не видела в ней никакой пользы, мама же, наоборот, только пользу от нее и признавала, даже если манка была сварена на воде ввиду отсутствия молока.

– Не вози ложку по тарелке, тащи ее в рот! – кипятилась мать. – Два часа в очереди билась, чтобы купить пакет! До сих пор спина болит, потому что об машину ударилась, когда люди у магазина дрались за продукты.

– Но она мне не нравится…

– Нет таких слов! «Нравится» или «не нравится»! В нашей стране есть слово «надо»! И все выполняют. Тебе надо есть кашу!

Подозревая, что, увидев мое неповиновение, мать быстро сообразит, как меня наказать, я давилась кашей, но ела. И была отпущена на волю довольно быстро.

– Возвращайся к обеду, – сказала мама. – Будем печенье печь!

Конечно, подумалось мне, в магазине печенья не купить, вот и печем.

Взяв ракушку со стола, надев шлепанцы, в шортах и майке, я вышла в лето.

Кроны деревьев дарили прохладу, и девочки из моей команды терпеливо ждали меня, устроившись под ними.

– Я еще вот что принесла, – сказала Аленка. – Это обруч, который я кручу во время зарядки.

Действительно, это был синий пластмассовый обруч.

– Ну и хлам! – заявила я. – Нужны только ракушки!

– Вот они. Теперь преврати их в ловушки для привидений! – попросила Хава.

– Потребуются волшебные слова. – Взяв горсть мелких ракушек в руки и оставив свою большую раковину на ступеньках, я, придумывая на ходу стишки, забормотала:

– Привидения – берегитесь!

Убежать от нас стремитесь!

Кто в ракушку попадет,

Выход к людям не найдет!

– Что это было? – спросила Хава.

– Заклинание! Кто сейчас не убежит, будет пойман и заточен в глубину ракушки!

– Позовем Дениса! Нам лишние руки понадобятся, – сказала Аленка, и мы, вооруженные до зубов, отправились в дом напротив.

Нам открыла бабушка Дениса.

– Внука нет, – с порога сообщила она.

– А где он?

– С мамой ушел на рынок. – И старушка закрыла дверь.

Выходя из подъезда, я оглянулась и заметила в окне Дениса какую-то тень за шторами. Зачем я все это придумываю с привидениями?

– Веди нас! – поторопили девчонки.

Мы перебежали через двор к гаражам, а оттуда – к старому разрушенному зданию котельной.

– Расставляем ловушки! – сказала я, как только мы оказались внутри.

Ветхие стены и развалившийся пол требовали от нас осмотрительности, чтобы не оступиться и не поломать ногу или руку.

– Как мы узнаем, где призраки? – спросила Аленка. Красные капроновые бантики дрожали на ее русых хвостиках, словно бубенчики.

– Их надо выманить! Для этого понадобится дым. Только сквозь него человеческий глаз может разглядеть призрака!

– А в кино про это не было! – заспорила Хава.

– Потому что это древний шаманский метод, – произнесла я с видом знатока, вспомнив одну из дедушкиных историй.

Вытащив из-за пазухи картонку, а из кармана спички, я велела девчонкам поджигать.

– Что-то мне не по себе. – Аленка испугалась. – Мы ведь просто играем?

– Как это играем?! – удивилась я. – Все по-настоящему! Играли мы, когда маленькими были, в песочнице. Теперь будем работать. И пойми, страшно не только нам, представь себе, как испугались привидения, увидев столько охотников и ловушек!

Мы разложили на дощатом прогнившем полу ракушки, пластмассовый обруч, круг от унитаза и стали наблюдать, что увидим сквозь дым.

Глаза слезились, и, хлюпая носом, я объявила:

– Ловлю! Ловлю! Вы видите, какое злобное привидение попало в мою ловушку?

– Видим! Видим! – закричали подружки и запрыгали от радости.

– Оно больше не будет пугать малышей! В ваши ловушки тоже попали мелкие призраки. Теперь нужно выбираться отсюда.

Как только я произнесла эти слова, в черной от копоти трубе котельной что-то задребезжало, зашуршало и начало издавать звуки, похожие на кашель.

– Помогите! Там черти! – завопила Аленка и бросилась наутек.

За ней помчалась и Хава, на ходу взывая к Аллаху от злобных шайтанов.

– Куда вы?! Подождите меня! – От страха я чуть не поскользнулась, но схватила семейную реликвию под мышку, прежде чем покинуть опасное место.

Выбежав на залитый солнцем двор, мы увидели тетушку Марьям. Она выбивала хлопушкой ковер на лужайке.

– Как успехи? – поинтересовалась соседка.

– Еле ноги унесли! – ответила Хава. – Там черти!

– Вот те на! Всегда обычные привидения были… – рассмеялась тетя Марьям.

– Черти им на подмогу пришли, – пояснила Аленка. – Они там кашляют и чихают в трубе!

– Эх вы, охотнички! Пойдемте, я докажу вам, что все это ваши глупые выдумки, – сказала соседка.

Собравшись с духом, мы повернули обратно.

В котельной было тихо.

– Кто здесь? – спросила тетушка Марьям и приободрила нас: – Никаких призраков не существует!

– Но мы слышали кашель, – с опаской оглядываясь по сторонам, сказала я.

Стоило мне произнести эти слова, как из круглого кирпичного дымохода вывалился некто чумазый и страшный, похожий на персонажа из повести Гоголя «Ночь перед Рождеством».

Завопив от ужаса, мы помчались сломя голову и пришли в себя только у моего подъезда.

– Мама! Мама! Тетя Лена! – Мы плакали и кричали сквозь слезы. – Спасай тетю Марьям! Беги в котельную! Ее похитили бесы!

Мама храбро выскочила с половником в руках.

В это время из-за гаражей показалась тетя Марьям. Рядом с ней, весь в копоти и саже, шагал Денис.

– Он решил посмотреть, как вы хоть одно привидение поймаете, – звонко смеялась соседка. – А вы его самого за привидение приняли! Несите воду, будем отмывать трубочиста! Если бабушка увидит его в таком виде, то всыплет отборного ремня!

И мы из охотников за привидениями мгновенно превратились в спасателей.

Легенда о белом платье

Мама рассказывала по вечерам предания старины и часто добавляла в них что-то от себя.

Осенняя слякоть не оставила шансов, и я заболела ангиной.

– Во времена Ромео и Джульетты, – начала мама, – кошки выходили на прогулку в ошейниках и на поводках.

– Вот уж неправда. Кошки на поводках не ходят! – возразила я. – Ходят только собаки!

У меня была температура, першило в горле, но тому, что кошки могут позволить вывести себя на поводке, я, конечно, не поверила. Все домашние кошки бродили, где им вздумается, а бездомные, жившие огромными семьями на чердаках и в подвалах, никогда бы не позволили надеть на себя ошейник!

– Это были другие времена. К тому же Европа! – спокойно продолжила мама. – Тогда в своих роскошных домах дамы держали горностаев и всех зверюшек водили по улицам на поводке!

– Ну надо же! – удивилась я. – Почему мы не живем в том времени? А вообще-то, я думаю, что ты меня обманываешь.

– Ложь бывает разная, – задумчиво произнесла мама. – Бывает ложь во спасение, чтобы дитя не огорчить.

– Всегда хороша только правда! – Ослиному упрямству стоило только дать зерно для прорастания.

– Я расскажу тебе историю о правде и лжи, – сказала мама. – Это вроде как сказка, но произошла она на самом деле…

И я, отпив горячего молока из кружки, приготовилась слушать.

– Когда-то давно в одной стране произошло восстание. Храбрый юноша со своими преданными друзьями противостоял злобному тирану и варвару, восседавшему на троне. Юноша очень хотел, чтобы его народ не превращали в рабов. Он желал для своей родины процветания, благоденствия, хорошей жизни! Ради этого он взял в руки меч и стал бороться с несправедливостью как умел.

Однако злых людей в этом мире хватает, и нашелся предатель, выдавший храбреца. Царь немедленно приказал казнить непокорного гражданина!

– Жутковатое начало! – Я почувствовала, что задыхаюсь от температуры. – Но скажи мне, ведь преданные друзья спасли героя?

– Царь повелел его казнить, – продолжила мама, – чтобы никто не покушался на власть, не менял законы диктаторов и тиранов, а друзья оказались слабы и не сумели помочь. Ведь у царя была армия, а его подданные были запуганы и приходили на площадь смотреть казни, если им приказывали. Среди них не было героев.

– Значит, это плохая история! Не хочу ее слушать! Не желаю! – сказала я, отвернувшись к стене, где горел ночник с лампами в виде разноцветных тюльпанов.

– Плохая она или хорошая, решать тебе. Но эта история не про царя и не про юношу. Она о правде и лжи.

– Ладно, тогда рассказывай дальше! – разрешила я, насупившись.

– Перед казнью к храброму юноше пропустили мать, чтобы они могли попрощаться. Юноша боялся смерти, но старался не показывать этого. Он сказал: «Мама, мы видимся с тобой в последний раз, завтра я умру», – но мать возразила: «Нет, дорогой сын, все будет хорошо. Я пойду к царю, упаду ему в ноги, заплачу и попрошу, чтобы тебя помиловали. Когда палач захочет тебя убить, не верь ему; в этот момент он произнесет, что царь дарует тебе жизнь и свободу!» Юноша, конечно, обрадовался, но спросил: «Как я узнаю, помиловал меня царь или нет?»

На это мать ответила так: «Когда тебя поведут на казнь, взгляни на меня. Если на мне будет траурное платье, платье скорби и слез, знай, что я не смогла вымолить для тебя жизнь у злого царя, но если я буду улыбаться и на мне будет красивое белое платье, значит, ты не умрешь».

После этого пришла стража, мать увели, а юноша со спокойной душой лег спать, и ему снились прекрасные, волшебные сны.

– Его мама вымолила прощение? – обрадовалась я.

– Когда наступил час казни, собрался весь город, – возобновила рассказ мама. – Люди пришли проститься с храбрым юношей. Многие из них жалели его, плакали навзрыд, облачившись в черные одежды. Это был печальный хмурый день.

Но юноша никого не замечал, он искал глазами свою мать, а когда нашел, то возликовал. Его мать стояла нарядная, словно невеста, в белом, расшитом жемчугом платье, с белым покрывалом на голове. Она помахала ему рукой и улыбнулась.

Бесстрашно он шел навстречу палачу и пытался утешить людей, которые громко рыдали. Жители города, наоборот, поступка матери не поняли, они осуждающе качали головой и шептались, что женщина помутилась рассудком, что глупее ее нет на свете.

«Разве можно так наряжаться, когда провожаешь единственного сына на казнь?!» – возмущались горожане.

Юноша стоял на помосте, палач делал последние приготовления, готовясь лишить его жизни, но молодой человек был спокоен, потому что точно знал: сейчас казнь отменят.

– Он вместе с мамой пошел домой? – Я захлопала в ладоши.

– Палач набросил ему петлю на шею и столкнул вниз. Толпа охнула, заволновалась, а юноша умер.

– Но… но… Как же белое платье? – оторопела я.

Жар сменился ознобом.

– Мать его обманула! Когда она пришла к царю, тот не стал ее слушать, приказал своим воинам прогнать бедную женщину. И мать поняла, что ее сын погибнет. Но она хотела, чтобы он не испугался смерти и умер как герой. Она надела лучшее платье, была веселой, несмотря на то что ее сердце разрывалось от страдания!

Когда юноша покинул наш мир, люди увидели, как почернело белое платье, как потемнели от слез глаза матери и страшное горе исказило лицо несчастной. Только тогда они поняли, что материнская любовь вечна, и перестали осуждать женщину за благородную и святую ложь.

Дом тараканов

Дело было так.

Тараканий барон со своей свитой поселился в нашей плите с четырьмя газовыми конфорками, из которых работало только две. А мы на этой плите готовили еду!

Шевеля усами, тараканий барон нагонял нешуточный страх на прабабушку, мама гоняла его тряпкой, а мне он даже нравился, потому что пару раз позволил погладить себя по спинке.

– Это тараканы-русаки! Они захватили наши кухни! – жаловались соседки.

Прошлое нашествие закончилось год назад, и тогда тараканы ушли в подполье довольно быстро. На этот раз мама решила, что с ними справится мелок «Машенька», который продавался на рынке в сине-белой картонной коробочке. В такой коробочке было два брусочка, похожие на те, которыми рисуют на асфальте.

– Только они ядовитые! – предупредила мама. – Мы прочертим ими границы в доме, и, задев их своими лапками, тараканы понесут серьезные потери!

– Неужели они умрут? – спросила я.

– Переселятся в мир иной, – философски ответила мама. – А мы вновь будем включать плиту, не боясь, что сотня тараканов, выползет из ее глубин и под звуки дедушкиного радиоприемника станцует нам танго!

Мама принялась за дело. Целый день она ползала на коленях по коридору и кухне и чертила невидимые, но смертоносные границы для вредных насекомых.

А на следующее утро тараканы вновь сновали туда-сюда, совершенно не замечая чудодейственных свойств «Машеньки».

– Наверное, несвежий мел был, – расстроилась прабабушка.

– Они сдадутся перед «Дихлофосом»! – решила мама. – Я пойду на рынок и куплю его на последние деньги!

И она ушла.

Я смотрела на маленьких рыжих тараканчиков, которые прыгали у газовых конфорок, и вспоминала стихи из детской азбуки Маршака:

Таракан живет за печкой, —

То-то теплое местечко!

– Прабабушка, а почему люди и тараканы не умеют дружить? – спросила я.

– Тараканы – разносчики инфекции. Нельзя с ними дружить! – ответила прабабушка.

– Но они ведь такие милые.

– Не выдумывай!

Пока мы крутились на кухне, занимаясь готовкой, кошка Ксюша поймала несколько тараканов и съела.

– Эх ты! – поругала я кошку. – Злодейка хвостатая!

– Молодец, не зря Ксюшу в доме держим! – похвалила ее прабабушка. – Только смотри, хищница, не отравись ядовитыми тараканами.

Ксюша в ответ облизнулась.

А через пару часов пришла мама с баллончиком «Дихлофоса». Он шипел, пыхтел и разбрызгивал свой яд на тараканьи угодья.

Так начался тараканий исход.

Печенье

Я родилась на Северном Кавказе, в колыбели синих гор, в месте силы. Здесь, на перекрестке мира, встречались разные народы, и, в итоге, именно сюда приплыл Ноев ковчег и зацепился за гору Арарат.

Сказки и легенды живут среди трав и цветов. Они прячутся в росинках и в клекоте орла, взлетают вместе с ветром и опадают снегом на вершины.

Местные жители рассказывали, например, что Лев Толстой принял ислам, и божились, словно видели это своими глазами, хотя русский классик умер задолго до их рождения. Я слышала от взрослых в нашем дворе, что Лермонтов и Пушкин на самом деле были чеченцами, а французский писатель Эмиль Золя породнился с кланом вайнахов, полюбив прекрасную черноокую горянку.

В общем, подобные чудеса и метаморфозы случались нередко. Наши люди никогда не сдаются. Они шутят, пляшут и поют веселые песни в таких обстоятельствах, при которых иные в дальних землях пребывали бы в унынии и грусти.

Вот и мы с мамой не унывали. Откуда-то она притащила пакет муки: то ли выменяла его на старый вредный палас, то ли обменяла на хрустальную вазу. Все это происходило во времена перестройки, поэтому мы каждый день что-то выносили из дома, так как ни пенсий, ни пособий, ни зарплат не было, а кушать нам хотелось.

В муку мама насыпала сахар, налила воды, бросила туда щепотку дрожжей, и мы стали лепить печенье.

Радости моей не было предела! Вся в муке с головы до пят, я вырезала металлическими формочками звездочки, собачек, кошек, сердечки и даже башенки. Такие башенки стоят в наших синих горах и раньше служили маяками – сигналили при приближении врага. На них зажигали огонь, если вдалеке замечали неприятеля или начиналась война.

Духовка у нас была довольно старая, газовые язычки пламени горели неравномерно, тараканы, восставшие против депортации при посредстве «Дихлофоса», разбегались кто куда. Я с благоговением смотрела сквозь тусклую стеклянную дверцу плиты, как печенье обретает золотистый цвет.

На запах выпечки собрались соседские дети с четырех этажей нашего подъезда. Они не могли пропустить событие подобного масштаба:

– Тетя Лена, дайте!

– Дайте и мне!

– Печенье сладенькое?

– Вы польете его сиропом от кашля?

Мама вздохнула, надела чистый фартук и, дождавшись, когда печенье остынет, дала всем по половинке. Каждая половинка была крохотная, едва больше мизинчика. Однако все остались довольны. Нам с мамой тоже досталось одно печенье на двоих.

Это было маленькое сердечко.

Шарик

Как-то раз к нам во двор приехала машина для отлова собак. Вначале мы не знали, что это за машина. Но все объяснил старый дворник дядя Миша, любитель тройного одеколона.

В сером пальто, в шапке-ушанке, с огромной метлой из сухих веток в руке, он сказал:

– Собак убивают на мыло!

Дядя Миша сметал желтые опавшие листья в кучу, чтобы они не шуршали под ногами, и мы, дворовая детвора, мешали ему, как могли.

– На мыло?! – в ужасе воскликнула Ася. – Собак убивают, чтобы сварить из них мыло, которым мы умываемся по утрам?!

– Мыло, которым стираем носки по вечерам! Хозяйственное! – рявкнул дядя Миша.

На Асе была синяя шапочка, новенькие зеленые резиновые сапожки и розовый шарфик поверх демисезонной курточки.

– Из собачьего жира делают хозяйственное мыло. Им можно стирать, – безжалостно продолжал дворник, пару раз громко икнув.

Многие дети заплакали.

– Машина, в которую отлавливают бездомных собак, голубого цвета, – сообщил дядя Миша. – Скоро дойдет очередь и до нашего двора.

После этих откровений, едва заслышав гул грузовой машины с большим кузовом, ребятишки выбегали во двор, чтобы защитить четвероногих. Мы не знали, правду ли сказал старый дворник или пошутил. Местные дворняжки пользовались любовью малышей: с ними делились остатками еды, чесали за ухом, позволяли ночевать в подъездах, когда наступали холода. Нам не хотелось, чтобы собак превратили в мыло.

Однажды, когда мамы не было, а мы с Аленкой топали по лужам, во двор въехала машина голубого цвета. Из нее вышли двое мужчин с палками, похожими на удочки.

– Это они! Убийцы! – закричала Ася, показывая на них пальцем.

– Не трогайте наших друзей! – завопили мы с Аленкой.

Но мужчины слушать нас не стали, пригрозили нашлепать и, поймав дружелюбную собачку Лайку за шею чем-то вроде лассо, затащили ее в фургон.

Остальные собаки лаяли, рычали, но не убегали от смерти, надеясь, что добрые люди защитят их. Но взрослые, посмотрев на происходящее из окон, равнодушно пошли пить чай, а детей, протестовавших против ловли собак, быстро разогнали.

– Надо Шарика спасать! – подсказали мне подружки.

Мы не могли спасти всех, но маленький, черно-белый, с рыжим ухом Шарик был нашим любимцем. Он сразу прибежал к нам, и мы спрятали его у меня дома.

Когда пришла мама, мы наперебой рассказали ей ужасы дня: как увезли на мыло целую машину собак и как несчастные скулили. Шарика было решено «занести». Это означало, что я и мама отвезем и оставим пса в другом районе, где его не найдут какое-то время. Иногда мы так спасали бездомных собак. Никаких приютов для них не существовало. Некоторые люди, болеющие страшной болезнью – туберкулезом, тоже ловили песиков и питались ими. Туберкулезников с каждым годом становилось все больше, и мать запрещала мне пить в гостях из чужих чашек, чему я свято следовала, понимая, что эта болезнь приводит к смерти.

Шарика мы посадили в сумку, сели на автобус и поехали. Решили поселить его в подъезде, где жил мой дедушка. Оставили Шарику миску с едой, налили воды в кастрюльку. Он вилял на прощание хвостом, надеясь, что мы за ним вернемся.

– Бежим! – полушепотом скомандовала мама, закрыв дверь, чтобы пес не смог нас догнать.

И мы побежали. Успели вскочить в автобус. И отвернулись друг от друга. Нам стыдно было смотреть друг другу в глаза.

Взять Шарика к себе мы не могли по ряду причин: соседи с третьего этажа, ненавидящие собак, уже отравили нашу добрую Чапу, и мы похоронили ее в старом заброшенном колодце.

Отношение к животным во времена перестройки становилось все более жестоким. Появились радикальные противники собак, убежденные, что «нечисть» не достойна жить в домах и квартирах.

Помимо этого в наш двор приезжала голубая машина с мужчинами, от которых веяло алкоголем и смертью. Шарика мы считали спасенным от участи пойти на мыло, которым по вечерам стирают носки.

А через пару дней мы отправились на базар «Березка», чтобы купить картошки. Каково же было наше удивление, когда мы обнаружили Шарика там! Он искал свой родной двор, хотя мы отвезли его за несколько остановок. Пес увидел нас, когда мы переходили трассу, и бросился наперерез… Мы застыли в ужасе, понимая, что случится неизбежное. Но ведь порой так хочется, чтобы произошло чудо!

Но чудо не произошло.

На большой скорости по трассе ехали машины.

Наш любимый Шарик погиб под колесами грузовика. Похоронив его у дороги, опечаленные, мы поплелись домой.

Ящик с апельсинами

Поздним осенним вечером разгорелась на кухне дискуссия, хорошо ли было жить в СССР. Баба Нина заявила, что неплохо: колхозы, огороды, а тетя Тамара сказала, что всегда СССР ненавидела. Соседи пили чай у нас дома.

Для меня что СССР, что Карабас-Барабас – все едино, никакого смысла я совершенно в этом не видела. Правда, как-то проходя по улице мимо плаката с Лениным в окружении детей, спросила:

– Это все дети Ленина? Многодетный отец!

– Нет! – сказала мама. – Он их просто вокруг себя собрал. Дети революции – его порождение. Но лично у него, по официальной версии, детей не было.

– То есть он чужими детишками прикрылся? – спросила я.

– Тише ты! – оглядываясь на всякий случай, ответила мама. – А то еще кто услышит! Раньше люди друг на друга доносы писали и отправляли соседей и знакомых в тюрьму или на расстрел! А в школе все носили значки с дедушкой Лениным.

– Ты носила?

– Я никогда в комсомоле не была! – почему-то гордо ответила мама и повторила: – В школе всех заставляли носить значки с его физиономией.

На этом мои познания о Ленине закончились.

Потом из книг я узнала, что в Ленина попали отравленные пули, он долго болел и умер и на его место пришел Сталин, которого все почему-то боялись еще больше и совсем потеряли рассудок, строча донос за доносом.

– Железный занавес, – твердила тетя Тамара. – Люди были как подопытные крысы!

– Мы песни в колхозе пели, когда шли в четыре утра коров доить! Красота! – радовалась чему-то баба Нина.

– Тридцать седьмой год! Гулаг! Штрафбаты! – Тетя Тамара раскраснелась от нараставшего гнева.

– Оттепель! Проект БАМ! Беломорканал! Гагарин! Балет! Кукуруза!

– Ботинком по столу! Позор на весь мир! И любви нет!

– Ну знаете, я в этом дурном разговоре не участвую, – сказал мой дедушка и ушел покурить.

– Конечно, твой-то самолет улетел, – прокричала ему вслед тетя Тамара.

Потом спорщицы посмотрели на мою маму, словно она должна была принять чью-то сторону.

– Когда я была маленькая, то училась в Ростове-на-Дону. – Мама начала издалека. – И у нас в классе был мальчишка. Его звали Тарас. В свои двенадцать лет он уже курил сигареты, пил пиво и приставал к девчонкам. Тарас был абсолютным двоечником, оставался три раза на второй год и таким образом однажды попал в наш класс. Случилось это в начале шестидесятых… У Тараса была мечта, о которой он каждый день рассказывал в школе: сбежать из СССР. Ничего-то этот второгодник не умел, кроме как немножко играть на трубе. «Вот вырасту и стану музыкальной звездой в Америке!» – хвастался он. Родителей Тараса вызывали в школу, стыдили на всех собраниях. Английского языка в образовательной программе тогда не было, учили мы французский язык. Какая там Америка?! Но Тарас, несмотря на насмешки, каждый день упорно рассказывал, как убежит из СССР. И однажды – исчез!

Милиция искала, родные плакали, только его не нашли.

Потом, через несколько лет, установили, что мальчишка из Ростова-на-Дону добрался на попутках в Крым, проник зайцем на торговый корабль, везущий в ящиках апельсины, и уплыл в Америку! Он сделал это в двенадцать лет! И трубу свою не забыл, захватил с собой!

– Неужели он стал музыкальной звездой? – спросила бабка Нина, поправляя круглые очки, которые от удивления съехали ей на нос.

– Нет, не стал. Но он узнал, что в Крыму есть большой порт, куда приходят корабли из Индии, идет транспортировка грузов, часть товара везут в Америку, и он нашел нужный ему корабль.

Через четверть века его сестра получила письмо. Мать Тараса к тому времени умерла, не дождалась весточки от сына и ничего не знала о его судьбе. Тарас написал, что забрался в огромный ящик с апельсинами и ел их всю дорогу до Америки.

– А в туалет он как ходил? – спросила я.

– Там же и ходил… в ящике! Отощал, заболел, попал в шторм, но доплыл! Увидел статую Свободы! Убежал с корабля. Языка не знал совершенно. Трубу какая-то шпана сразу по приезде в порту отобрала, а его хорошенько избили. Так он выучил свои первые слова на английском. Слова были нелитературные, прямо скажем. И в придачу к ним нехороший жест.

– Ух ты! Класс! – Я захлопала в ладоши, не очень, правда, представляя себе, о чем идет речь.

– Долгие годы Тарас воровал, просил милостыню, жил в порту, выучил язык улиц, но получил американский паспорт, сочинив какую-то легенду, и с таким же бродягой-мальчишкой, как сам, начал работать на городской заправке.

Зарплату им вообще не платили. Но чаевые оставляли. Ребята протирали стекла, заливали в машины бензин. Тарас написал в письме, что много лет подряд покупал себе в день кружку пива и несколько пирожков. И все. Никакой другой еды! Он накопил деньги и выкупил заправку. Потом с тем же другом они построили рядом гостиницу. Тарас, конечно, сменил имя. Женился на американке.

На фотографии, что показала его сестра, Тарас – респектабельный, солидный мужчина лет сорока – стоит рядом со своим домом и машиной, возле него двое сыновей и жена. Такой оказалась его американская мечта. Только музыкантом он не стал…

– Вот жизнь! – Тетя Тамара задумалась. – Впору фильм снимать!

– Каждый сворует отмычку от рая, если сумеет, – вздохнула баба Нина. – Кто не сумеет, останется жить в аду.

Мама налила соседкам еще по чашечке чая и угостила домашним печеньем.

А я, убежав от взрослых, закрыла глаза и представила себе мальчика в коробке с апельсинами, попавшего в шторм, и больше всего на свете завидовала его безрассудной храбрости.

Третий глаз

Мне говорили, что игрушки существуют для того, чтобы дети были счастливы.

Любая игрушка представляла для меня ценность, словно настоящее сокровище. Я могла часами смотреть на кукол или на поезд без одного колеса. Прыгать с разбега в мечты и плыть!

Наслушавшись рассказов об Индии, о мудрых йогах и реке Ганг, я представляла свою куклу Алису женой бога Шивы. У Алисы были белые волосы и яркие синие глаза. Она носила розовое платье и розовые башмачки, которые ей однажды сшила молодая цыганка. Глядя на Алису, я представляла себе, как она танцует волшебные танцы и творит взглядом невероятные вещи.

Мама рассказала мне, что индийскому йогу не обязательно прикасаться рукой, чтобы исцелить человека. Йоги могут сотворить чудо взглядом. Например, посмотрят на засохшую корягу, подумают, что это цветущий куст, и коряга на глазах изумленной публики расцветет.

– А еще у йогов есть третий глаз, – поведала мама.

– Третий глаз?! – удивилась я.

– Да. Это особый глаз! Им можно увидеть все, что скрыто от обычных людей.

С тех пор я стала бегать к зеркалу гораздо чаще: мало того что мне нужно было следить за ростом ослиных ушей, теперь я еще с надеждой ждала, не откроется ли у меня третий глаз.

Через какое-то время, не дождавшись его появления, я вновь привязалась к матери:

– Мама! Когда у меня появится третий глаз?

– Ты думаешь, все так просто? – сказала она. – Осел повелел, и будет? Нет! Чтобы у человека открылся третий глаз, он должен ежедневно заниматься йогой, делать специальные дыхательные упражнения, медитировать и быть очень внимательным!

Мама вручила мне книгу, которая называлась «Индийская культура древних йогов». Книга была напечатана мелким шрифтом, к тому же она была невероятно сложна: все, что я смогла понять оттуда, – картинки с упражнениями. Поэтому я решила, что вначале кукла Алиса займется йогой, научится творить чудеса, а потом и я присоединюсь к ней, как только подрасту.

Я нарисовала на лбу куклы третий глаз обычной шариковой ручкой и начала ждать.

С этого момента кукла стала для меня не просто другом, а символом волшебства. Каждый день, подходя к полке, где она сидела, я молитвенно складывала руки, почтительно кланялась и говорила:

– Алиса, научи меня мудрости! – после чего шла заниматься домашними делами.

Вечером, ложась спать, я желала ей спокойной ночи.

Играть с Алисой я перестала и любовалась куклой издали, чтобы ее не рассердить.

Мама долгое время не замечала никаких перемен.

Наступила моя седьмая зима. И я ждала с нетерпением свой день рождения, заглядывая в календарь при всяком удобном случае.

Днем, если было ясно, мы катались на салазках по заснеженным городским улицам. Мама сажала меня на теплое одеяло и тянула за веревку, а я визжала от радости. Так продолжалось много дней. Дома, приходя с мороза, мы пили чай с хрустящими подсоленными сухариками.

Однажды на улице мама спросила:

– А где твоя Алиса? Почему ты совсем не играешь с ней?

– Она теперь стала очень важной, и у нее много дел, – уклончиво объяснила я.

– Может быть, она согласится прокатиться с тобой на салазках? – весело спросила мама.

– Я спрошу у нее.

Мы вернулись за куклой. Я вбежала в комнату в пальто и шапке, с сапожков на рыжие доски паркета падал снег. За мной к шкафу подошла мама, чтобы помочь достать куклу. Но, протянув руку, мама застыла неподвижно, а потом раздался металлический голос:

– Что ты, ослиная негодяйка, натворила?!

– Ничего я не делала! – уверенная в своей полной невиновности, громко ответила я.

С тех пор как я стала убирать и готовить, провинностей за мной не замечалось и какое-то время я даже жила без тумаков.

– Ты испортила мое имущество! Ну, держись!

– Да ничего я не портила!

– А это что? – Мама ткнула мне в лицо Алису. – Что, я тебя спрашиваю?!

– Это моя кукла! – Я совершенно растерялась.

– На лбу у нее что?! Как ты посмела разрисовать ее ручкой?!

– Это третий глаз!

От возмущения мама покраснела, затем побледнела, а потом накинулась на меня с таким остервенением, что у куклы оторвалась рука, а с меня слетела шапка с помпоном.

– Вот тебе! Вот! – кричала мама. – Получай! Ты узнаешь, как портить вещи, которые я покупаю!

Обычно я пряталась под кроватью, но тут просто стояла под градом тумаков и плакала.

Мама воспринимала мои слезы за признак раскаяния, но плакала я вовсе не поэтому, а из-за йоги, разумеется.

– Теперь эта кукла не твоя! – сказала мама. – Один раз я уже выкинула все твои игрушки, но ты очень упряма и не усвоила урок. Ты можешь играть с куклами, но не имеешь права их портить! Эту куклу ты никогда больше пальцем не тронешь! Теперь это моя кукла. Чернильное пятно на ее лбу я выведу и продам ее на рынке другим детям.

Алиса оказалась на самой верхней полке под потолком. Закрыв глаза, она сидела там как ни в чем не бывало. И только третий волшебный глаз был открыт. Он все видел.

Подумав об этом, я улыбнулась сквозь слезы.

Сон прабабушки

Аленкин папа погиб в огне, бросившись на помощь чужим людям, и тетя Валя не могла прийти в себя от горя. Соседи ходили с алюминиевым подносом и стучали в двери. Люди разных национальностей и религий были заняты одним делом: они собирали деньги на похороны. На третий день после трагедии я встретила тетю Валю во дворе: она шла с пустым мусорным ведром.

Вместе с другими детишками я подбежала к ней, чтобы сказать слова соболезнования, но мама Аленки, улыбнувшись странной улыбкой, спросила, где ее подъезд. Учитывая, что она стояла в десяти шагах от него, мы не на шутку испугались. Оказалось, что женщина отправилась выносить мусор пару часов назад и не могла найти дорогу домой, погруженная в свои печальные мысли.

Моя мать, узнав об этом, постаралась не оставлять Валентину в одиночестве и проводила с ней как можно больше времени. Аленка жила у нас, а присматривала за нами моя старенькая прабабушка.

Прабабушка часто болела и на улицу не выходила, но подгоняла нас, когда мы ели кашу и читала по памяти эпические поэмы.

После обеда мы были на похоронах, бросили горсть земли на могилу Аленкиного отца, а вернувшись, грустно слонялись без дела. Я старалась занять подружку разными играми, придумывала, как хорошо живется в раю, слегка поеживаясь от мысли, что мы тоже можем там оказаться, и смешила ее анекдотами.

Аленка словно и впрямь была моей сестрой. Она ночевала у нас, а соседка Марьям помогала нам с готовкой.

Однажды вечером мы играли на улице, прыгая по лужам в резиновых сапожках, а тетушка Марьям, выглянув в форточку, прокричала:

– Ужин! Ужин!

Я и Аленка бросились наперегонки, поднимая вокруг себя брызги. Тетушка Марьям приготовила картошку с рыбными котлетами. Уписывая еду за обе щеки, мы услышали слабый голосок из соседней комнаты: там отдыхала прабабушка Юля-Малика.

– Он пришел и сказал мне, – твердила она, – пришел и сообщил!

– Кто пришел? – допытывалась моя мама.

Прабабушка не была на улице уже полгода, поэтому все очень удивились ее словам.

– Я задремала и увидела, как он пришел! – стояла на своем прабабушка.

– Да кто пришел?!

– Ее отец! – Она говорила об Аленке.

Все изумились еще больше: при жизни Юля-Малика никогда не видела отца девочки.

– У него густые черные волосы кольцами вьются. Высокий, черноглазый мужчина. Красивый! – описала его прабабушка.

Действительно, при жизни отец Аленки выглядел именно так.

– Расстроен он, – продолжала старуха. – В гроб его положили, а волосы расчесать забыли.

– Что? – не поняла тетя Марьям. – Как такое могло произойти?!

– Не знаю, – ответила мама. – Я пойду к Вале.

Мы с Аленкой решили не отставать и отправились следом.

Мама долго не знала, с чего начать, но потом все-таки рассказала сон прабабушки.

– Точно! – Тетя Валя, охнув, села в кресло. – Забыли! Я ведь в шоке была, не могла поверить, что такое несчастье случилось… Как теперь поступить?

– Ты не переживай! – успокоила ее мама. – На кладбище поедем и расческу отвезем. Положим на могилку.

Так и сделали.

Через пару дней отец Аленки вновь приснился моей прабабушке. Поблагодарил.

На спор

В нашем многонациональном шумном дворе всегда кто-то спорил.

И не просто так, а чтобы выиграть, например, фантик от конфетки, или право дать своему лучшему другу щелбан по лбу, или отвоевать таким образом бутерброд с колбасой.

То и дело раздавалось: «Спорим!», «Спорим!», «Проиграл!» После чего наступал момент расплаты, и несчастный, увлекшийся спором и убежденный в своей правоте, отдавал последнее, что у него имелось: игрушку, леденец – или обещал подстроить соседям злую шутку.

Однажды я проспорила шалость и потом под пристальным наблюдением Хавы и Аленки каждые пять минут стучала в двери к соседке и убегала, как только старушка отпирала. Особый цинизм заключался в том, что старая соседка сломала ногу и ходить ей было очень тяжело.

Но проследив в дверной глазок за действиями маленькой бессовестной хулиганки, старушка заковыляла прямиком к моей матери, которая, выслушав ее жалобы и мой бессвязный лепет в свое оправдание, выдала ослу хорошую порцию тумаков, после чего Аленка и Хава освободили меня от проигрыша в споре.

– Попробуй еще поспорить на что-нибудь! – пригрозила мне мама, после чего скрылась в подъезде.

Как только она ушла, появилась Ася с пышной и вкусной булкой в руке. Ася жила на третьем этаже. Поглядывая на булку с маком и потирая ушибленные места, я сказала:

– Спорим, ты сто раз не сможешь подпрыгнуть на месте!

– Смогу! – ответила Ася, откусывая очередной кусочек.

– Вот и не сможешь!

Булка становилась все меньше, и терять время было никак нельзя.

– А на что спорим? – доверчиво спросила Ася.

– На булку! – хором ответили Хава и Аленка, которые крутились неподалеку. Подразумевалось, что я отломлю им по кусочку в случае успешно завершенной операции.

– Ладно, – согласилась Ася и, передав оставшуюся часть булки незаинтересованному лицу, а именно Коле из переулка, начала прыгать. – Один, два, три… – считала девочка.

– Ты не должна останавливаться, – сказала Хава.

– Мы тоже будем вести свой счет, чтобы ты не обманула, – заявила Аленка, важно усевшись на скамейку у подъезда.

Мы внимательно следили за Асей и, когда она, сказав «девяносто два», решила передохнуть, торжествующе закричали:

– Проспорила!

– Устала! – махнула рукой Ася. – Так и быть, булка ваша!

Обрадованные таким поворотом дел, мы оглянулись, чтобы забрать у Коли свой выигрыш, но оказалось, что мальчишка потихоньку съел всю булочку, отщипывая по кусочку. В смущении он протянул нам на ладони несколько маковых зернышек.

– Эх ты! – укоризненно сказали мы, но ругаться не стали, потому что у Коли не было ни папы, ни мамы, а была только старая бабушка, которая не могла покупать ему сладости.

Мы подсели на скамейку к Аленке и стали смотреть на облака. До обеда было далеко.

– Спорим! Спорим! – раздались громкие голоса из моего родного подъезда.

– Опять спорят, – сказала Хава. – Сейчас их тетя Лена разгонит.

– Угу, – кивнула я. – Или тетя Марьям.

Но голоса не смолкали.

– А я смогу!

– А вот и не сможешь!

– Пойдем посмотрим? – предложила Аленка.

Поднявшись на шесть ступенек, каждая из которых была частично отколота, мы очутились на площадке первого этажа и, растолкав малышей, увидели следующую картину: на лестничном пролете второго этажа спорили старшие мальчики. Им было по девять-десять лет.

– Ничего у тебя не получится, – хмуро говорил Денис.

– Так нельзя сделать! – вторил ему Димка.

– Я уже так делал! – красный от возмущения, бубнил рыжий Генка, сын тети Дуси.

Оказалось, спор заключается в том, что Гена сможет просунуть голову между железными прутьями перил, а потом вытащить ее обратно. Сделать это было крайне сложно, почти невозможно, хотя все прутья были разной извилистой формы и рука свободно проходила сквозь них.

– Дайте мне кусок мыла! – с видом знатока сказал Генка.

Кто-то из ребятишек протянул ему обмылок, и, намочив его из бутыли с водой, которая стояла на верхней ступеньке, мальчик принялся за дело. Вначале он натер лоб, уши и шею мыльной пеной, потом намылил прутья перил, затем перекрестился. Все затаили дыхание. Генкины друзья по мере сил пытались раздвинуть прутья, а сам Гена пыхтел и пружинил ногами от стены, пока не раздалось всеобщее ликующее «ох!» и голова мальчика не выскользнула с другой стороны.

– Теперь давай вылезай обратно! – сказал Дима. – Проспорил я тебе свой гербарий! В прошлом году его для школы собирал… и кленовые листья, и одуванчики – все отдам… Эх.

Гена сделал движение назад, но голова не проходила. Мальчишки бросились на помощь, но оказалось, что освободиться куда труднее.

– Застрял! – обреченно сказал Денис. – Он застрял!

Гена, сделав еще несколько попыток выбраться и поняв, что ничего не получается, встал на колени и схватился руками за прутья, которые плотно держали его голову.

– Позовите бабушку! – попросил мальчик.

– А может, лучше не надо? – робко спросила Аленка. – Ведь отшлепает, а ты даже убежать не сможешь.

– Надо! Надо! – обрадовались дворовые ребятишки и резво побежали в дом напротив, предвкушая новое развлечение.

Бабушка Лида явилась не с пустыми руками. При себе у нее был ремень от мужских брюк, на лице – свирепое выражение, поэтому половина детишек сразу ретировались, не желая оставаться с ней в одном подъезде. Грузная, в темно-красном халате из хлопка, с волнистыми седыми волосами, бабушка Лида слыла одной из самых строгих и властных соседок.

Подойдя к внуку, она спросила:

– Это кто ж тебя надоумил?!

Генка, по мере возможности, вжал голову в плечи и молчал.

– Сколько раз я тебе говорила не совать голову в прутья лестницы! Не спорить! Приходить домой вовремя! Делать уроки!

– Бабушка-а-а-а! – потеряв всякое мужество, завопил шкодник Генка.

– Побудь теперь в таком положении, подумай над своими поступками, – сурово сказала баба Лида и хлопнула внука по попе ремешком. – Мне даже шлепать тебя так сподручнее!

Гена заплакал, а все вокруг засмеялись. Что может быть веселее, чем горе лучшего друга!

Я забарабанила в свою дверь.

– Поспать не дают! Ни минуты покоя! Что стряслось? – Зевая, мама открыла мне дверь, быстро оценила обстановку и, когда бабушка Лида уже в четвертый раз занесла над внуком ремень, рявкнула: – Что ты делаешь, старая карга?

– Да вот полюбуйся, Лена! – с вызовом ответила Генкина бабка. – Полез на спор, а вылезти не может! Хоть ремнем отхожу!

– Ага. – Мама согласно кивнула. – И впрямь удобно! Но давай лучше подумаем, как его, дурака, освободить.

– Натрите мне мылом шею! – подсказывал Генка, крутя головой туда-сюда. – Раздвиньте прутья!

Мама, бабка Лида и другие соседи старались полчаса, но бесполезно: мальчик так и оставался в плену.

– А вы брысь отсюда! Хватит хохотать! – Взрослые разогнали детей.

Я, спрятав Аленку и Хаву у себя дома, наблюдала в глазок за мытарствами Генки: он по-прежнему стоял на коленях, держась руками за перила, а бабка Лида периодически отвешивала ему оплеухи и охаживала ремешком.

Потом мама зашла в квартиру и, увидев у нас в коридоре Хаву и Аленку, велела:

– Идите по домам! Генку не тревожьте, ему и так не сладко. Будет в подъезде сидеть, пока перила автогеном не распилят.

Аленка и Хава побрели домой.

– Что он там есть будет? Сейчас ведь обед, – сказала я маме.

И, словно в ответ на мои слова, в подъезде раздались возгласы:

– Ешь давай! Он еще морду воротит! Глотай суп, кому говорят!

Оказалось, что тетя Дуся, мать Генки, принесла в мисочке суп и кормит сыночка из ложки, стоя с другой стороны перил.

– Поняла, как это – спорить без устали? Генка теперь там и в туалет ходить будет, и умываться, и спать! – перечисляла мама. – Вот поспорь мне еще хоть разок! Я тебя тоже рядом с Геной через прутья просуну! Место там еще есть!

Испуганно тараща глаза, я молча доела сваренный с морковкой горох и выскребла тарелку кусочком хлеба.

А вечером пришли слесари, принесли «болгарку» и, рассыпая вокруг искры, разрезали железо. Генка под всеобщее улюлюканье был освобожден из заточения.

После этой истории споры в нашем дворе на какое-то время прекратились, а на лестнице навсегда остался след от данного происшествия в виде распиленных прутьев.

Храм Судьбы

– Есть великая медитация! – сказала мама. – Закроешь глаза и увидишь будущее!

– Да ну!

– Вот тебе и «да ну»! – Мама читала эзотерический журнал, в котором были нарисованы мудрые слоны и золотые статуэтки Будды.

– Может быть, ты и права, – ответила я, зашивая свои порванные сандалии. – Но если бы люди знали будущее, они бы не совершали столько ошибок! Зачем я побежала с горки? Не побеги я, не порвалась бы летняя обувь!

Твердая подошва сандалия никак не хотела прошиваться, и я старалась изо всех сил пропихнуть иголку железным наперстком.

– Ошибки происходят потому, что люди стали бездуховны и примитивны! Раньше, в далекие времена, жители планеты умели читать мысли, летать по воздуху и знали будущее! Так написано в древнеиндийском эпосе «Махабхарате».

– Вот если бы ты знала наше будущее, наверняка бы купила три буханки хлеба, а не одну! – сказала я.

– Ты духовную пищу с набитым брюхом не путай! Йоги вообще не едят по полгода, и ничего… Китайцы пару рисинок съедят и сыты! – возразила мама.

Неожиданно железный наперсток, на который я давила, соскользнул, иголка проткнула подошву и впилась с другой стороны в мой палец.

– Ой-ой-ой! Ай-ай-ай! – завопила я.

– Нет, там другие слова для медитации. Кажется, «Ом-Ом-Ом», «Ос-Ос-Ос».

– Да я иголкой палец проколола!

– А все почему? Потому, что не о том думаешь. Не находишься в настоящий момент у драного своего сандалия! Мечтаешь о бубликах!

Перебинтовав палец носовым платком, под укоризненным взглядом матери я снова принялась за починку обуви, а она продолжила чтение.

– Ну и что там за медитация? – спросила прабабушка.

Она лежала на кровати и смотрела в потолок. Кот Кузя сидел на недавно купленном прикроватном коврике, прабабушка ласково гладила его рукой.

– Все элементарно! – объяснила мама. – Когда засыпаешь, нужно с закрытыми глазами представить себе египетскую пирамиду. Войти туда. Отыскать лестницу, подняться наверх и все время считать: один, два, три, четыре, пять, шесть… А когда доберешься до тридцать третьей ступеньки, обязательно нужно остановиться. Остановишься и скажешь мысленно: «Покажите мне храм Судьбы!» Вот здесь-то явится тебе прошлое и будущее! И проникнешь ты в сказочную страну мудрецов – Шамбалу!

– Знала бы я свое будущее, не стала бы жить девяносто лет! – ответила на это прабабушка. – Помню, как при царе тяжело жилось людям, а потом бесконечной вереницей войны прошли по России. Явились миру Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев… и иже с ними! Демоны забыли закрыть ад, и пошла их свита в ГУЛАГ работать. Пропали в вихре времени друзья и любимые… С утра до ночи трудилась я честно, да нет у меня никаких богатств. А ведь когда-то я была счастлива. У матери моей много детей народилось, по очереди мы валенки носили! Но земля в моем детстве была чистая, воздух чарующий! Можно было с грядки морковку вынуть, отряхнуть и съесть! А теперь хоть как намывай морковку – все равно микробы!

Кузя жалобно мяукнул.

– Надо попробовать медитацию на ночь, – решила мама, а затем вспомнила, что наступило время ужина. – Пойду гляну, может, еще немного сухарей осталось, доедим с супом.

Я не любила рано ложиться спать. Но в этот вечер ждала с нетерпением объявления «детского времени». По маминому мнению, оно наступало тогда, когда она отправлялась к тете Марьям поболтать о тяготах этого мира.

Итак, часы пробили девять, мама, указав мне на кровать с железной сеткой, купленной по особому случаю за пять рублей, недвусмысленно дала понять, что пора ложиться.

Коты и кошка бродили недовольные после рисового супа и горелых сухарей, но в конце концов затихли.

Я принялась считать, закрыв глаза: один, два, три, четыре, пять… И увлеклась, рассматривая лестницу, по которой шла: лестница оказалась винтовой и была сделана из холодного мрамора. Опомнилась я на ступеньке под номером тридцать восемь.

«Ох, – всполошилась я, – беда! – Но смекалка меня никогда не подводила, поэтому я быстро спустилась на пять ступенек ниже и потребовала: – Покажите мне храм Судьбы!» Передо мной появились высоченные ворота; не только человек, но даже птица не смогли бы попасть туда, если б не вышел навстречу мудрец в золотисто-сиреневом одеянии. Это оказался старик с белой бородой. Его длинные седые волосы были заплетены в косу, заколотую аграфом в виде изумрудной стрелы.

Хранитель Шамбалы пристально взглянул на меня.

– Хочу будущее знать! – сказала я.

Он сделал шаг назад, а потом рядом с ним появился щенок. Он вилял хвостом. В зубах щенок держал косточку. Не говоря ни слова, старик передал щенка мне, отчего на душе стало радостно.

– А можно войти? – робко спросила я, подозревая, что сейчас мне укажут путь вниз по лестнице.

– Войди, – разрешил мудрец. – Сюда пропускают лишь тех, кто преодолел реки страха, прошел долины грусти и тоски, но пронес в сердце доброту.

Я оказалась в храме Судьбы.

Его страж таинственно исчез, я одна шла по дороге из камешков, расписанных диковинными письменами и выложенных восточными узорами. Рядом бежал веселый щенок. Стены храма были так высоки, что я почти не видела потолка.

Дорога привела меня в круглый мраморный зал. Здесь свет солнца лился сквозь купол цветного стекла и, подобно птицам, летали тысячи книг. Некоторые из них, плавно шурша страницами, взлетали на самый верх, к витражам, другие, более объемные и неповоротливые, парили гораздо ниже. Мозаичный узор на полу был выложен нефритом, в нишах, будто вечные статуи, сидели мудрецы Древнего Китая. Они дремали, перелистывая в сознании сны о будущем.

Я залюбовалась великолепием храма, совсем забыв, зачем напросилась сюда.

Но один из волшебников-мудрецов открыл глаза, улыбнулся и подмигнул мне.

– Здесь так много книг! – восхищенно сказала я. – Сколько из них – мои?

– Сколько поймаешь! – ответил мудрец, после чего хлопнул в ладоши, и у меня в руках оказался легкий сачок, каким летней порой сорванцы ловят бабочек.

Книги доверчиво кружили рядом.

– Эй, эй! – крикнул кто-то позади меня.

– Я ловлю добычу! Отстань! Не мешай! – прошептала я, вытаскивая первый улов.

– Это еще что такое?!

Цветные витражи начали меркнуть, как это и бывает, а мамина физиономия, наоборот, проявилась из темноты.

– Живо вставай! Не дам тебе спать!

– Как это «вставай»? Сейчас ведь ночь!

– Я заглянула в твою тетрадь! Ты пишешь как курица лапой! Будешь переписывать всю домашнюю работу! Сейчас же! – В меня полетели прописи по русскому языку.

Мама отволокла меня вместе с портфелем на кухню. Стрелки часов показывали второй час ночи.

– Твое ближайшее будущее мне прекрасно известно, – уверенно сказала мама и налила себе чай.

Аметистовое кольцо

Мама сдержала слово и вывела ненавистное пятно, нанесенное обычной шариковой ручкой, со лба моей любимой куклы Алисы.

Но втайне я продолжала верить, что у Алисы есть третий глаз и он может видеть – хоть стерли его, хоть нет, и поэтому кукла способна творить чудеса.

– Участились грабежи. Так всегда бывает в эпоху перемен! – сказала хмурым утром мама, рассматривая свои сокровища.

Часть из них мы уже обменяли на хлеб.

– Нам нужно перехитрить бандитов! – добавила она.

С тех пор как умерла моя бабушка Галя, мама продавала золотые украшения, которые собирали несколько поколений. Золота осталось мало, всего несколько колец. Одно из них мама особенно ценила: в золотой оправе сверкал нежный розовый камень – аметист. Я любовалась кольцом издалека, не смея даже примерить его.

Чтобы обмануть воров, которые заходили в дома и отнимали ценности, пугая хозяев ножами и пистолетами, люди придумывали различные хитрости. Например, соседка Тамара, заглянув к нам на чай, рассказала о таком методе:

– Мы отключили пробки, и электричество в квартиру какое-то время не поступало. Затем с помощью отвертки вскрыли розетки и положили золото внутрь. Потом закрутили крышки розеток, включили пробки и стали жить, как раньше. Теперь никто не найдет наши сокровища: они замурованы в стены!

– Как в Древнем Египте! – с восхищением сказала я.

Но маме идея не понравилась:

– Вдруг произойдет замыкание? Что если бы вас ударило током и вы бы погибли? Так делать нельзя!

Соседка Тамара пожала плечами. Она выпила чай из пиалки, съела кусочек плавленого сыра и ушла, а мама, вдохновленная идеей, сообщила:

– Я придумала способ лучше!

Она достала аметистовое кольцо, завернула его в носовой платок, встала на табуретку, взяла мою куклу Алису с самой верхней полки и оторвала ей голову. Затем мама запихнула кольцо внутрь, после чего приделала голову куклы обратно.

– Тебе все равно с ней играть запрещено, – сказала мама. – Отныне она будет хранить мои сокровища!

– Она и так хранила великие знания! У нее был третий глаз! – буркнула я.

– Ах ты упрямый ослиный источник! Умолкни уже!

Шло время.

Летом к нам почти не проникает ветер, оттого что город находится под охраной гор, заслонивших его, подобно щиту. Я играла с детьми во дворе, обливаясь из водяных пистолетиков, собирала фрукты и совсем забыла про куклу.

Наверное, я и впрямь выросла, ведь первого сентября я шла в третий класс и с игрушками теперь играла мало. Шурша страницами книги «Дети капитана Гранта», я покорно согласилась на продажу Алисы. Мое «да» было чистой формальностью. Мама взяла куклу и сказала:

– Пойду продам ее на рынке «Березка»! Ясно?

– Ясно, – ответила я, прижав к себе книгу.

– На вырученные деньги куплю картошки и риса, чтобы мы сварили суп.

– Хорошо.

Мама ушла.

На полке с игрушками почти ничего не осталось: конструктор, который подарил дед, тоже был продан, так как мама давно не получала зарплату, да и мне следовало делать вложения.

«Ведь я продаю свой хрусталь, посуду и книги, чтобы содержать тебя и прабабушку! И ты должна продавать свои игрушки или менять их на еду! В стране голод!» – не раз говорила мама.

Вечером мама пришла с рынка довольная: она купила продукты и еще какие-то мелкие деньги остались.

– Продала старой чеченке для ее внучки, – сообщила мама судьбу Алисы.

Мне было все равно. Я знала, что никогда больше не увижу любимую куклу, а расстраиваться зря не имело смысла. Это я уже поняла.

Мы скромно поужинали, я вымыла посуду, вытерла чашки и тарелки полотенцем и убрала их в кухонный шкаф.

Дом погружался в утешительный сон, как и полагается во времена перемен. Право на сон имеет каждый, когда явь некрасива.

– Боже мой! – Истошный вопль раздался посреди ночи. – Что же я натворила!

Открыв глаза, я сообразила, что кричит мама.

– Тебе плохо с сердцем? – бросилась я к ней босиком, на ходу схватив валидол из тумбочки.

– Нет! – отрезала мама. – Но скоро будет плохо!

– Что случилось? – спросонок спросила прабабушка.

Кошки в недоумении смотрели по сторонам и недовольно дергали своими пушистыми хвостами.

– Я куклу продала вместе с кольцом!

– Не может быть! – ахнули мы.

Мы давным-давно позабыли, как мама хотела перехитрить бандитов.

– Я его не вытащила! Оно ведь не зазвенело, завернутое в носовой платок!

Мама не спала до утра, пытаясь придумать, как вернуть драгоценность.

Но поиски покупательницы ни на следующий день, ни в другие дни не принесли результата.

Аметистовое кольцо навсегда покинуло нас вместе с Алисой.

Потусторонние сущности

– Как ночь прошла? – сочувственно спросила Аленка.

В садах за домами был пожар, погиб ребенок. Заживо сгорел в огне. Два других мальчика, русский и чеченец, закрыли его в сарае, сарай подожгли, а сами, веселясь, убежали. Деревянная постройка вспыхнула моментально. А помощь пришла слишком поздно.

– Ох, – вздохнула я и обняла подружку, – страшно было! Всю ночь снились кошмары.

Действительно, сны в нашем доме были особенные: они либо рассказывали о прошлом, перенося нас на рыцарские турниры Средневековья, либо предупреждали о будущем, когда оружием нарекут лазерные мечи.

– Мама провела рукой по груди и не смогла вздохнуть, ее домовой душил! Мы поставили ему кружку молока и положили кусок хлеба под плиту, – поделилась впечатлениями прошедшего дня Аленка.

– Ты веришь в домовых? – спросила я, потому как не думала, что в нашей квартире тоже живет домовой.

– А как же! – удивилась Аленка. – Домовой – это маленький злобный дух квартиры, которого надо задобрить, чтобы он не натворил бед!

– Вы думаете, он успокоится?

– Посмотрим! – Аленка была полна надежд.

Она посидела еще немного со мной, а потом ушла. Оставшись одна, я начала рассуждать, что призраки куда опасней, чем домовые. Призраки воют, скитаются без дела и любят сладкое.

В квартире, где мы проживали, творилось такое, что не поверить в потусторонние миры было невозможно.

Однажды мама купила несколько заварных пирожных и строго предупредила:

– Не трогать до обеда!

Понятное дело, что пирожные очень хотелось попробовать. Но я знала мамин характер. Поэтому просто ходила вокруг стола, принюхивалась и вспоминала, что прошлый раз видела такое великолепие год назад.

От грустных мыслей меня отвлек страшный грохот в комнате. Как будто упало что-то тяжелое, а когда я вбежала, чтобы это проверить, оказалось, что дверца шифоньера открылась и ударилась о кровать. Я начала высматривать кошек, подозревая их в баловстве. Ведь они так любили прыгать со шкафа на шкаф.

Мама вернулась со двора и поставила варить макароны. И тут я заметила, что одно пирожное надкушено! У меня даже дыхание перехватило от ужаса. Я ведь не прикасалась к нему, а мамы не было, кто это мог сделать, если не привидения?

– Ага, попалась! – Мама тоже заметила непорядок. – Раз ты нарушила мой приказ, не видать тебе пирожных!

И она запихнула в рот сначала надкушенное, а потом и целехонькое.

– Это… это призраки… – только и смогла сказать я.

– Рассказывай сказки! – усмехнулась мама. – Пирожных еще год не куплю!

Макароны слегка подгорели, прилипнув к дну кастрюльки, а я позавидовала Аленке и тете Вале. У них домовой ел хлеб и на большее не претендовал.

Безмен

В перестроечные времена кто бы что вам ни рассказывал, благородные читатели, но в республике Чечено-Ингушетия было так же трудно жить, как и всюду по стране.

С продуктами происходили регулярные перебои, очереди за сахаром и маслом в магазинах виднелись издалека. Спасали жителей огороды, плодородная земля и климат. Природа щедро одарила Кавказский край: иди по улице и собирай фрукты на компот или варенье, если ты не ленив. Ленивых в моем детстве не было. Даже самые кислые мелкие яблоки народы чеченской земли бережно собирали, сушили, варили и парили, так как разносолов никто не видел.

На рынках продавались нутрии. Этих худеньких зверьков называли еще болотными бобрами. Мы с мамой стояли в гигантских очередях, чтобы купить нутрию и сварить суп, который и есть-то не хотелось, но он был немного лучше, чем бульон из когтистых куриных лап. Только не путайте, пожалуйста, куриные лапы, о которых пишу я, и куриные окорочка из далекой Америки, появившиеся после падения железного занавеса.

– Мясо! – кричали люди при виде этого «деликатеса».

До этого в магазинах покупателям предлагали «плоть кита». Это было печальное зрелище.

Когда в стране хаос, нет ни моющих средств, ни модной одежды. Стирали мы, к слову, хозяйственным мылом, которое производили, по городскому поверью, из жира бродячих собак. Живодеры довольно часто заглядывали на нашу улицу. Но при каждом удобном случае мы вставали на защиту животных.

Полы в квартирах мыли «Белизной»: это была ужасная едкая жидкость, один запах которой вызывал тошноту и рвоту, от нее кружилась голова, и она разъедала кожу. Но иных средств чистоты не было.

Чтобы выжить в новом перестроечном мире, продавцы научились ловко обманывать покупателей. Например, человек платил за целый килограмм сахара, но сахара в пакете оказывалось всего шестьсот или семьсот граммов. То же самое происходило на рынках при покупке картошки, свеклы, риса или огурцов. На весовые гири продавцы прикрепляли магнитики и камешки, чтобы обвесить покупателя. Выглядело это как некое соревнование, кто обвесит больше и получит главный билет в знойные земли ада.

В моей стране люди совсем потеряли веру во что бы то ни было, кроме денег.

И в этот самый момент в продаже появились безмены.

«Безмен» по-тюркски – «батман», «мера веса». Обычно это были маленькие железные весы, удобные, чтобы носить их в холщовой сумке или кармане пальто.

Все соседи ходили с безменами и друг друга проверяли, нередко устраивая потасовки и разбирательства прямо на месте жульничества.

Когда продавец взвешивал нам свой товар на рынке, моя мама ловко разворачивала авоську, в которую был завернут безмен, и говорила:

– Сейчас мы узнаем всю правду!

И если до этого продавец с улыбкой уверял всех окружающих в своей кристальной честности, после маминых слов он побыстрее старался запихнуть в нашу сумку еще пару картофелин или досыпать полстакана сахара.

– Все равно здесь только восемьсот граммов, – громко говорила мама, доказывающая с помощью безмена свою правоту.

– Понимаете, – продавец, заметно погрустневший от неожиданного внимания толпы, начинал объяснять, – я за что купил, за то и продаю, только один рубль накидываю. Семью кормить нечем. Что недовешу, то и смогу забрать своим детям.

– Жирно тебе с каждого по триста граммов забирать! – не сдавалась мама. – Хватит и по пятьдесят!

И обычно, сказав это, она хватала еще пару помидор, картофелин или горсть сахара.

Продавец не спорил.

После удачной покупки мы шли домой радостные.

Много лет нас выручал безмен.

Мысль

Иногда, лежа в темноте, я смотрела на мириады светящихся в пространстве точек и меня посещали загадочные мысли.

– Мам, ты видишь, как вокруг нас летают галактики? – спросила я из кровати, словно из гамака, провалившись в середину железной сетки.

– Что ты такое говоришь? – удивилась мама, уже засыпая на нашем мягком диване, обитом красным велюром.

– Да оглянись вокруг! Взгляни! – твердила неугомонная я. – Если внимательно присмотреться, вокруг нас миллиарды синих, красных, золотых, зеленых, оранжевых и фиолетовых точек! Они кружатся в темноте.

– Это у тебя в глазах мерцает от лампы.

– Ничего подобного! Когда люстра была включена, я видела вокруг нее свет, похожий на ауру. Это все видят. Но сейчас, в темноте, над нами будто разлилось северное сияние.

Мама предпочла натянуть одеяло на голову и сонно пробормотала:

– А бабайку ты там не видишь?

Мало того что бабушка Галя однажды напугала меня этим страшным существом невиданной породы, так еще и мама стала повторять.

– Нет! – злобно взвизгнула я. – Не вижу!

Светящиеся точки в пространстве мигнули, рассеялись, и я почувствовала холод. Это был страх.

– Зачем ты это сказала? – Пришлось вскочить с кровати и пойти к маме. – Теперь все изменилось, и я не могу спать одна.

– Еще как можешь! – отозвалась мама. – Ты уже взрослая и прекрасно знаешь, что этой страшилкой пугают глупых маленьких детей. Никакого бабайки не существует!

Стоя посреди комнаты в нерешительности, я поняла, что после маминых слов темнота просияла и золотых огоньков внутри нее стало гораздо больше. Можно было возвращаться в кровать.

«Наверное, мама сейчас пожелает мне спокойной ночи», – подумала я.

– Спокойной ночи! – сказала мама.

А я еще час или два не могла уснуть: мне было интересно узнать, что окружает нас в темноте и почему слова можно угадать.

Утром мы пили чай из пиалок, которые были вручную расписаны листьями лотоса, и я спросила:

– Мама, что такое «мысль»?

– Мысль? – Мама задумалась на долю секунды, а затем ответила: – Это энергия! Говорят, что мысль витает в воздухе. Кто ее поймает, тот озаряется идеей.

– Все мысли хорошие?

– Разные. Бывают плохие мысли. Они, конечно, нужны разбойникам и бандитам, жуликам и аферистам. Хорошие мысли, наоборот, посещают добрых и милосердных людей.

– Понятно, – ответила я. – Спасибо!

Теперь мне стало совершенно ясно, что голова у человека пустая, как надутый воздушный шарик, а мысли туда залетают извне, словно мотыльки.

Я начала подозревать, что светящиеся точки в темном пространстве и есть мысли! Сонмы мыслей, которые никому не принадлежат до определенного срока, пока однажды ловкий охотник не вытащит свой замечательный улов.

Отправившись раз на прогулку, я решила проверить свою теорию. Она заключалась в том, что мысль, которая уже принадлежит кому-то, например мне, может самостоятельно перемещаться в пространстве. Если мысль отпустить на пару-тройку секунд, то она, вероятнее всего, проникнет в чужую голову.

Мимо шла Аленка.

«Вчера я видела смешной мультик “Ну, погоди!”», – подумала я и запрыгала через скакалку.

– Пошли в гости к Сашке! – позвала меня Аленка.

Это было совсем не то, что я хотела услышать. Я подумала свою мысль о мультике еще раз. И еще. Оказалось, что проблемой для меня является моментально забыть свою мысль. Ведь именно это следовало сделать, чтобы она перекочевала в голову к подружке: мысль нужно отпустить и забыть.

– Чего ты прыгаешь?! – возмутилась Аленка. – Так идешь или нет? Там бублики будут! Обещали!

Понимая, как хрупки мои суждения о Вселенной, я лихорадочно искала выход, чтобы отпустить мысль: ведь Аленка находилась ближе всех ко мне, а это значит, что по воздуху мысль может переместиться довольно быстро.

Положив прыгалки на скамейку и сняв серебряное колечко с безымянного пальца, подаренное мне тетушкой Марьям, я размахнулась и бросила его.

– Что ты делаешь?! Совсем ку-ку?! – Аленка схватилась за щеки от возмущения.

– Это игра такая! Кто первый колечко найдет, тот его себе и заберет, – объяснила я.

Как только кольцо звякнуло об асфальт, мы начали искать. Прошло пять минут, десять, пятнадцать, но найти мы его не могли. Сказать по правде, я этого не ожидала и действительно испугалась, ведь бросила колечко не в траву, а на асфальт у подъезда, но оно будто растворилось в воздухе.

– Нет его нигде! – Аленка расстроилась не меньше меня.

– Ты иди, иди в гости, а я буду искать, пока не найду! – Мой голос дрожал от слез.

Я и думать забыла о своих теориях, потеряв дорогую памятную вещицу.

– Не переживай, – поддержала меня Аленка, а потом неожиданно сказала: – Вчера такой мультик был смешной по телевизору. «Ну, погоди!» называется, – и пошла в Сашкин подъезд.

Колечко блеснуло у камня, что лежал рядом с кленом. Подняв его, я познала древнюю истину: мысль может перекочевать, куда угодно, словно караван верблюдов через пустыню.

Ультиматум

Когда маме исполнилось сорок два года, она вдруг решила начать курить.

Мама отправилась в магазин на углу и купила пачку сигарет, которые назывались «Космос». Пачка была темно-синяя, ее украшала красная звездочка и хвост метеора, разрывающего небесное пространство.

Несмотря на несомненную философию упаковки, я, почуяв в доме сигаретный дым, сразу восстала против курения.

Силы в борьбе с табачными изделиями были неравными. Поэтому мне пришлось заняться партизанской деятельностью: запасы сигарет таинственным образом исчезали, тонули в ведрах с водой, припасенных на случай перебоев с водоснабжением, падали за широкий книжный шкаф или оказывались в любом другом труднодоступном месте.

Мама поначалу списывала это на досадные совпадения, не подозревая, что творится в ее владениях. Однако когда я, преисполненная праведного гнева, дерзко сломала несколько сигарет прямо у нее на глазах, она сообразила, в чем дело. Мне был сделан строгий выговор с элементами насилия, а после этого мама объявила, что курить или не курить – ее личный выбор.

Наученная книгами из дедушкиной библиотеки, я знала, что у всех революционеров, мушкетеров и пиратов были союзники. У мамы союзником была соседка – тетя Валя, которая и научила ее курить. А моим союзником и оруженосцем стала Аленка, дочь той самой Вали, выбранная мной вовсе не случайно, а из соображений справедливости.

Аленка была младше меня, и подговорить ее на опасные приключения не составило никакого труда. Для начала я растолковала ей, что курение – это очень-очень плохо. Она каждый день видела свою маму с сигаретами в зубах и привыкла к тому, что подобное является нормой.

Взяв старенький красный плед, Аленка под моим строгим командованием принялась укладывать в него игрушки.

– Мы убежим навсегда! Мы им покажем! И они, эти взрослые, пожалеют, что не слушали нас! – громко заявила я. – Наш девиз: «Никогда не сдаваться!»

– А где мы будем жить? – спросила Аленка, оглядывая свою уютную спаленку.

– Как где?! Ты – мой оруженосец! Мы будем спать в землянках, в лесах и полях!

– Там не холодно? – испуганно спросила Аленка.

С балкона было видно, что накрапывает дождик.

– Мы привыкнем! – бодро сообщила я, надевая куртку с капюшоном.

Провизию мы собрали, очистив шкафы и буфеты на обеих кухнях: у нас и в квартире тети Вали. Набралось не так уж и много: яблоки, изюм, хлеб и домашний сыр. Завернув припасы в заплатанный холщовый мешок, найденный в кладовке, мы тронулись в путь.

– Куда мы идем? – иногда останавливаясь, чтобы отдышаться, спрашивала Аленка.

– За синие горы! – решительно отвечала я.

– Если я оруженосец, у меня должно быть оружие. Почему же я тащу мешок с едой?

– Это и есть наше главное оружие! Печенья бы еще достать…

Судя по выражению Аленкиных глаз, она не до конца верила в происходящее. Именно это придавало мне невероятную уверенность в собственных силах, и в глубине моей души прорастала бесшабашная удаль как дань всем храбрецам, бросившим вызов судьбе.

Мы шли вдоль трассы мимо многоэтажных домов, и я размышляла над тем, что не зря прихватила с собой дочь соседки: моя мать, известная своим нравом, может вовсе и не искать меня, устав от проделок упрямого осла, но тетя Валя непременно будет беспокоиться об Аленке. Значит, надежда, что после долгих и тщательных поисков нас найдут, была обоснована и реальна.

Когда мы вернемся, я предъявлю взрослым ультиматум.

Таков был мой план.

Через две транспортные остановки Аленка начала ныть, требуя привал.

– Переночуем в каком-нибудь подъезде, – сказала я и решительным шагом направилась в незнакомый двор, где стояло несколько пятиэтажных домов.

Мы зашли в крайний подъезд кирпичного здания и на площадке между первым и вторым этажами расстелили плед. После разложили еду, игрушки и сели рядышком. Я рассказывала Аленке истории из книг, а она удивленно цокала языком, слушая о подводных вулканах и спиральных галактиках.

Мимо нас несколько раз проходили люди. Какой-то мужчина с детьми спросил:

– Что вы тут делаете?

– Мы здесь живем! – ответила я.

И они пошли на третий этаж.

Следом за ними в подъезде появились женщина и бабушка.

– Девочки, почему вы сидите на одеяле в подъезде?! – спросили они.

– Вы не видите? Это наше жилище! – отрезала я.

Аленка промолчала.

Мы проголодались и развернули наши запасы.

– Долго будем так жить? – спросила Аленка.

– Мамы должны взволноваться и позвонить в милицию! – выложила я ей свой план.

– Ой, а не получим ли мы после этого серьезного ремня? – испугалась подружка.

– Мы должны идти на жертвы!

– Но я не хочу! Не хочу ремня! – закричала Аленка. – Пусть мама курит, но не бьет ремнем!

Предательство было налицо.

Проклиная мир за человеческую слабость, я постаралась убедить подругу примерами древнегреческих героев, погибших ради справедливости. С большим трудом мне удалось уговорить Аленку переночевать в подъезде. За это я пообещала, что на Олимпе ее встретит сам Геракл.

Свернувшись калачиком на тоненьком пледе, мы поняли, что холодный бетонный пол совсем не похож на мягкую кровать. Темная беззвездная ночь падала на город с высоты.

– Ой! Ой! – раздалось, когда я уже начала было дремать.

– Что случилось?

– Я Тосю забыла!

– Что?! Как ты могла?!

Дело в том, что у Аленки была любимая кукла Тося. Тося, в отличие от других игрушек, имела статус неприкосновенности. Она сидела за столом вместе с Аленкой, и только ей шили на заказ у местных бабушек шелковые платья. Куклу Тосю на день рождения подарила Аленке старшая сестра.

– Как ты могла быть такой невнимательной?! – воскликнула я, припоминая, что держала Тосю в руках первый раз по случаю праздника Пасхи, а второй раз, когда закрыла Аленку в туалете и удерживала дверь ногой.

– Боже мой! – трагически причитала Аленка, рассматривая наш скарб, как будто Тося могла появиться там по волшебству. – Без нее я умру!

Подруга легла на бетонный пол, сложила руки на груди и закрыла глаза.

– Ты это, смотри, не совершай глупостей! – прикрикнула я. – Мою Алису продали как рабыню на невольничьем рынке в «Хижине дяди Тома»… И ничего! Жизнь продолжается.

– Наверное, Тося сидела верхом на чайнике, – не слушая меня, сказала Аленка. – На заварном чайнике. Чайник и чашки стояли рядом с сахарницей… Мама утром разрешила посадить ее туда, пока я ела рисовую кашу.

– Назад не вернемся!

– Вернемся! – Аленка вскочила со своего места.

– Нет!

– Пожалуйста, Полиночка. Мы тихо на цыпочках прокрадемся ко мне домой. Мамы ведь уже спят, а у меня есть ключ. Мы снимем Тосю с чайника и убежим хоть за синие горы, хоть за синие моря!

– Нет!

Молитвенно воздев руки, Аленка заплакала. И я сдалась.

Конечно, я знала, что ни в коем случае нельзя возвращаться. Но что бы вы сделали на моем месте?

– Покараулю за углом дома. Запомни, у тебя десять минут. Если не успеешь, я уйду без тебя, – предупредила я.

– Хорошо!

Поздней ночью мы побрели назад в свой родной двор.

Я, как и условились, ждала подругу неподалеку, сетуя на коварное милосердие.

«Уж лучше бы за куклой пошла я, – думалось мне. – Эту неумеху быстро схватят. Вот досада! Зачем мы вернулись?»

Не успела я додумать свою мысль, как донесся Аленкин вопль:

– А-а-а-а! Полина там, за углом!

Судя по визгу, тетя Валя бежала за блудной дочерью с чем-то тяжелым в руке.

Поняв, что на спасение у меня остались считанные минуты, я отпрыгнула от фонарей в темноту и, словно заяц, засеменила по дорожке сада, позабыв о призраках. Плед бросать в жирную слякоть было жалко, поэтому под грузом ценностей удалялась я от родного жилища не очень проворно.

– Вот она! Лови! Держи! – раздались крики, и дорогу мне заступила бабка Нюра, выскочив из ближайшего огорода.

– Попалась, паршивка! – Мама бежала следом. За ней, задыхаясь и чертыхаясь, семенили бабки Нина и Лида.

– Мы их ищем всем двором! Ночью! Уже в милиции были, а Поля еще и убегает! – визжала тетя Айза, потрясая садовым фонарем, который раскачивался от ее негодования. – Где вас носило?!

– Это все она! Зачинщица! Заговорщица! – показала на меня пальцем крепко схваченная тетей Валей Аленка. – Поля из-за сигарет решила предъявить нашим мамам ули… утли… мульти… В общем, матом!

– Ультиматум! Не смейте курить при детях! – заорала я, бросая вещи в ближайшую канаву. И ловко увернувшись от мамаши, побежала изо всех сил, надеясь удрать, но была схвачена тетей Марьям.

– Ну я тебе покажу! Ну держись! Ты на свой «ультиматум» неделю сесть не сможешь! – Праведный гнев охватил родительницу.

На Кавказе если что-то случается в одном доме, об этом вся улица знает, а потом и весь район, а затем уже и весь город.

Оказалось, что все только обо мне и Аленке говорили, когда мы пропали, а поздним вечером люди отправились искать нас в сады и огороды.

Мама решила не откладывая дело в долгий ящик отстегать меня туфлей, но тетя Марьям не дала ей даже приблизиться.

– Начнем с того, – сказала она, – что девочек за побег никто не накажет.

– Еще какие требования?! – Мама не думала сдаваться.

– При детях больше никто не курит!

Тетя Валя и мама переглянулись.

– А то что?! – удивленно спросила тетя Валя.

– А то мы опять убежим. Только уже навсегда! – заявила я, выглянув из-за широкой юбки тетушки Марьям.

И мамам под пристальными взглядами соседей пришлось согласиться.

По ту сторону Земли

Посреди моего двора возвышалась гора битого кирпича. Взрослые возмущались, что наши дома пришли в полное запустение, кругом грязь и беспорядок, капитальный ремонт затягивается, а рабочие пьют водку. К кирпичам через какое-то время добавились длинные ржавые трубы, битое стекло, металлический лом, и все это вызывало у нас, местной детворы, огромный интерес.

– Уйди оттуда! – кричали обеспокоенные мамаши. – Не трогай! Руки поранишь! Не подходи! Ноги со стекла убери!

Но мы своих родителей не слушались.

Устроив убежище за кучей ремонтного мусора, Аленка, Хава и я начали совещаться, что бы такое сотворить, чего раньше мы еще никогда не совершали.

– Знаю! – Мое лицо озарилось радостью. – Мы пророем многокилометровый туннель и окажемся по ту сторону Земли!

– Ух ты! – Глаза Аленки стали размером с чайное блюдце. – Копаем! Копаем! Вперед!

Но Хава охладила наш пыл:

– Мы ведь упадем в небо.

– Как это «в небо?» – удивилась Аленка.

– Сейчас небо над нами, сверху, а пророем туннель, вылезем, и небо будет внизу! Ведь Земля – это шар! Так сказал папа Султан.

Мы задумались. А потом я сказала:

– Нельзя же быть такими трусихами! Придумаем что-нибудь. В конце концов нет ничего плохого в том, чтобы нырнуть в облака!

И мы стали копать.

Пластмассовая лопатка Аленки быстро сломалась, и она взяла осколок стекла. Нам с Хавой тоже пришлось несладко: она притащила настоящие лопаты с огородов, а копать ими было непросто.

Моя мать, не обнаружив нас на игровой площадке, по старой привычке пошла со шлепанцем в руке за угол дома, но не нашла меня и озадаченно всматривалась вдаль.

– Не видит, – успокоила меня Аленка, роя землю, подобно кроту. – А когда мы окажемся на другой стороне Земли?

– Не знаю! Работай давай. Меньше слов, больше дела!

Мы добрались до какой-то твердой поверхности.

– Дальше не получается, – сказала Хава, стукнув лопатой по чему-то металлическому. – А вдруг это клад?

– Клад! – обрадовалась Аленка. – Мы нашли сокровища пиратов! Купим курицу и пирожков! На всех!

– Тс-с-с! – остановила ее я. – Молчи! Выкапываем тихо и сразу же несем ко мне, а то деньги могут и отобрать, и мы ничего не купим.

Мы сидели на краю метровой ямы и ломали головы, как поднять наверх сокровища.

– Думаю, – сказала я, – когда-то на месте города было море. Тогда под землю и попал сундук с драгоценностями. Наверное, пираты украли их у короля и королевы, а потом разбойничий корабль потерпел крушение!

– Вытащить сундук целиком не получится. Попробуем его сломать и достать золотые монеты и драгоценные камни частями! – предложила Аленка.

Она взяла лопату и начала стучать: бум, бух, бах.

Мы помогали ей.

Бух! Бах! Бах!

– Что вы творите, окаянные?! – Мамаша отправилась на звук и не ошиблась.

На ее голос слетелись женщины, которые находились во дворе.

– Ой, – сказала Аленка, – что-то пошло не так!

Яма от нашего усердия начала наполняться чем-то дурно пахнущим

– Ах вы балованные девчонки! – закричала мама. – Вы опять натворили бед! Топайте отсюда!

Мы бросились врассыпную.

Взрослые позвали рабочих и, пообещав им за труды выпивку и закуску, заставили починить поломанные ржавые канализационные трубы.

А мы так и не попали на другую сторону Земли.

Шалость

Однажды вечером мама и тетя Валя решили вспомнить, как они шалили в детстве.

– Мы с подружками подкладывали соседям на подоконник хлопушки под Новый год, – поделилась воспоминаниями моя мама. – Хлопушка бабахнет – стекло треснет! Соседи кричат, визжат, а нам, шкодникам, весело. Правда, разок меня родители высекли, и желание баловаться как рукой сняло.

– А из чего делают хлопушки? – оживились мы с Аленкой.

– Из марганца и пороха. Но у вас ничего не получится. Секрет я вам не открою. Это опасная шалость.

Мы приуныли.

– А мы в детстве, – напыжившись от гордости, произнесла тетя Валя, – шутили над простаками на кошелек и денежку.

– Расскажи! Расскажи! – закричали мы.

Тетя Валя приготовила сладкие вареники из спелых вишен, и мы ели их со сметаной и сахаром.

– Делается это так… – начала тетя Валя. – Нужно взять кошелек и привязать к нему леску. Так, чтобы было незаметно. Положить кошелек на дорожку, например, у подъезда. Потом одному человеку нужно сесть на скамейку, чтобы наблюдать за обстановкой, а другому спрятаться. Тот, кто прячется, крепко сжимает тонкую, как волос, леску. Как только какая-нибудь подслеповатая старушка или ребенок, увидев кошелек, начинают оглядываться, и, подумав, что их никто не видит, стараются его схватить, кошелек «уползает». Человек, нашедший кошелек, не знает, что денег внутри нет, и наивно бежит за собственным иллюзорным представлением!

– Ха-ха-ха! – развеселились мы, похожие на мартовских кошек благодаря усам из сметаны и вишневого сока.

На следующий день в нашем с Аленкой арсенале появился мамин кошелек черного цвета, леска из рыбацкой коллекции моего деда и уверенность, что у нас все получится.

Кошелек мы положили на солнечной стороне, и я спряталась за дерево, а подружке досталась роль наблюдателя.

Вскоре из-за угла показалась бабка Лида, которая в свое время не давала нам отведать ягод крыжовника. Увидев на земле кошелек, она прибавила шагу.

– Внимание! – предупредила меня Аленка.

Я приготовилась.

Бабка Лида, подбежав, хотела сразу схватить наживку, но кошелек дернулся и пополз. Она засеменила следом. Кошелек еще немного отполз, и, нагнувшись, бабка Лида схватила руками воздух.

Аленка звонко рассмеялась. Я продолжала тянуть леску.

Бабка Лида приноровилась и в какой-то момент, разбежавшись, прыгнула и приземлилась на кошелек обеими ногами в шлепанцах. При этом она победно крикнула:

– Ура!

Я дернула посильнее, и, о ужас, тонкая леска оборвалась.

Баба Лида подняла добычу и запихнула в карман халата.

Аленка встала со скамейки, а я вышла из укрытия.

– Отдайте! – закричали мы.

– Что?! – спросила бабка. – Что я должна вам отдать?

– Кошелек!

– Нашли дурочку! Он на дороге лежал! Значит, ничейный! – возразила бабка Лида, и лицо ее довольно просияло.

– Мы хотели над вами пошутить, – призналась Аленка. – За веревочку дергали…

– А вы думаете, я не догадалась? – сказала соседка. – Догадалась! Сама так делала! Но кошелек-то мне нужен, мой порвался совсем. Теперь он принадлежит мне по праву!

И она гордо пошла домой с черным лакированным кошельком.

Своих не выдаем

Игнатия Михайловича Скворцова школьники побаивались. Обычно он садился на стул посередине класса и, настроив баян, начинал играть тихо, нудно и долго, а нам хотелось веселья и скорости.

Игнатий Михайлович отличался суровым нравом, и если какой-то нерадивый ученик засыпал на уроке музыки, он мог без зазрения совести разбудить его, постучав деревянной указкой по спине. Мы даже шептаться не смели в его присутствии, потому что непоседливых и шумных детей Игнатий Михайлович не любил. Все четыре угла в классе во время музыкального часа заполнялись непослушными учениками, а тем, кому не доставалось места в углу, выдавалась путевка за дверь или, что еще хуже, грозило безрадостное стояние у классной доски. У доски можно было погрызть мел. Но если учитель замечал это, то пресекал сие действие шлепками по рукам.

– Все вы – олухи царя небесного! – торжественно объявлял Игнатий Михайлович, едва войдя в наш третий «А». – Иуде, предателю Иисуса, хоть стыдно стало, и он на осине повесился, а вы балуетесь, ябедничаете и живете как ни в чем не бывало!

Именно учитель музыки внушил нам, что ябедничать нельзя. Бывало, кто-то с задней парты возьмет свою шариковую ручку, раскрутит ее, вынет пружинку и стержень, а потом оторвет от тетрадки кусочек бумажки, послюнявит, скатает шарик и в половинку шариковой ручки вложит. Затем воздуха наберет в молодецкие легкие, дунет со всей силы, и слюнявый бумажный «привет» запутается в волосах отличницы Юли с первой парты.

– Кто это сделал? – спросит Василиса Ивановна, которая иногда замещала нашу классную руководительницу.

– Он! – скажет Федя.

– Молодец! – похвалит учительница доносчика, схватит за ухо проказника и поведет к директору.

Совсем иное дело, если об этом узнает Игнатий Михайлович.

– Ябеде первый кнут! – грозно и медленно произнесет он. – Зачем предаешь? Видел – останови! Закрой собой жертву обстрела! Но не предавай! Учитель сам должен найти виновного, заставить его сознаться и покарать! Вот раньше розгами пороли в школах, и правильно! А теперь совсем дети стыд потеряли!

Мама, узнав о методах нашего музыкального руководителя, вздохнула с облегчением, ведь на его уроках я сидела ни жива ни мертва.

А когда он говорил:

– Иди, Поля, к доске и пой! – без всякого намека на слух, шла я на ватных ногах к «месту славы».

– Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет солнце… – шептала я, тараща глаза, как рыба, выброшенная из воды.

– Хорошо, хорошо, только надо громче, – улыбался учитель.

Одноклассники внимательно слушали.

Несмотря на общее смирение, в нашем классе было два заводилы: Ваня и Славик. Второгодник Ваня умел курить и лихо затягивался за углом школы папиросами деда, ветерана войны, а Славик рассказывал, что по ночам видит бесов с копытами. Поэтому бабушка отвела его в церковь и повесила на шею серебряный крестик. Сообща мальчишки чего только не придумывали: подкладывали на учительский стул кнопки, разводили водой зубной порошок и обливали девчонок, рисовали каракули в чужих тетрадках. В дневниках Вани и Славика стояли исключительно двойки, чего, правда, мальчишки не стыдились, а даже наоборот – гордились этим.

Разузнав у старших братьев, как из марганцовки и сухой краски-серебрянки сделать петарду, они ее соорудили. Приделали к взрывчатке длинный фитиль, протянули его под столом учителя, и когда ничего не подозревающий Игнатий Михайлович произнес свои знаменитые слова об олухах и, усевшись на стул, растянул меха баяна, фитиль подожгли.

Бабахнуло знатно: весь класс заволокло дымом, нервные барышни с бантиками на хвостиках громко завизжали, мальчишки закашлялись, а когда дым рассеялся, стало понятно, что учитель отлетел в одну сторону, а его баян и очки – в другую.

Ничего не сказал олухам царя небесного Игнатий Михайлович, выбегая в коридор.

– К директору пойдет! Жаловаться будет! – закричал Славик.

– Нас выгонят из школы! Караул! – испугался второгодник Ваня.

Девочки открыли окно, мальчики ликвидировали остатки взрывпакета, и, когда пришел директор, а за ним взъерошенный Игнатий Михайлович, от взрыва не осталось и следа.

– Кто это сделал?! – От возмущения директор покраснел и постукивал правой ногой в лакированной туфле об пол. – Я спрашиваю, кто это натворил?!

Наш третий «А» погрузился в гробовое молчание. Все знали, что два лодыря с последней парты сделали это, но никто не показал на них пальцем.

– Отлично! – резюмировал директор. – Раз вы молчите, все получат по заслугам! Давайте дневники! Я вызываю ваших родителей в школу!

Одноклассницы тоненько заплакали, а я горько разрыдалась, ибо понимала, как мама воспримет эту новость.

Директор по очереди писал каждому: «Двойка по поведению и немедленное появление родителей в школе!» Когда очередь дошла до Славика и Вани, они заявили, что забыли дневники дома. Игнатий Михайлович посмотрел на них внимательно, потом еще более внимательно оглядел наш класс, в котором было тридцать человек, но никто опять не проронил слова.

– Молодцы! – почему-то сказал учитель музыки.

– Вы их хвалите что ли? – удивился директор и поднял брови.

– За одно – похвалю, за другое – отругаю, – таинственно ответил Игнатий Михайлович. – Главное, баян целехонек! Завтра они у меня запоют всем классом «Выходила на берег Катюша…»

Дома я побоялась показать дневник, но мама все равно отыскала его в портфеле, все прочитала, затем отхлестала меня поясом от халата и отлупила дуршлагом, а на следующий день пришла в школу.

– Это не я! – пыталась я в сотый раз доказать свою невиновность. – Не делала я этого!

– А кто еще?! – шипела мама. – Конечно, ты, ослиная бандитка! Из-за тебя всех наказали!

– Это не она, – сказал кто-то из девчонок в классе. – Это Славик и Ваня, но ведь ябеде первый кнут, поэтому мы никому не говорили.

После этого мама наконец оставила меня в покое, перестав дергать за воротник и волосы. Развернувшись, она увидела в дверях директора.

– Здравствуйте! – приветливо поздоровался тот. – У нас вчера такое случилось, а виновников так и не нашли. Вы случайно не знаете, кто эти хулиганы, которых нужно исключить из школы?

Славик и Ваня при словах директора вжались в парту.

– Э… – запнулась мама, оглядывая класс, – да кто их знает… – Она сурово погрозила пальцем задним рядам. – Дети!..

– Хорошо, что Игнатий Михайлович не пострадал, – сказал директор.

– Он еще с фашистами воевал, что ему этот взрыв, – махнула рукой мама. – Он молодец!

И они ушли.

А у нас начался урок музыки.

Учимся курить

– Может быть, не все так плохо во взрослой жизни, – сказала как-то поздним вечером Аленка.

Мы сидели на полу в ее комнате и играли в домино.

– Ты о чем? – уточнила я.

– Помнишь, мы устроили бунт, когда мамы начали курить?

– Да, – ответила я, преисполнившись гордости за наш поступок. – Теперь они спрятали все сигареты, курят втихую, бояться попасться нам на глаза, и это – отлично!

– А вдруг в этом что-то есть?

– Что?! Что есть?

– Что-то вкусное, как в мороженом с орешками! Куришь, например, и все думают, что ты крут! Ты взрослый, и тебе все можно! А маленьким ничего нельзя! – доказывала подруга.

Я задумалась.

Надо признаться, что я всегда считала себя умнее, изобретательнее и хитрее Аленки по праву старшинства, но ее соображения показались мне вполне разумными.

– И что ты предлагаешь? – спросила я.

– Когда мамы уйдут на рынок, мы перероем весь дом, найдем сигареты, возьмем две и попробуем! Как тебе идея?

– Не очень, – скривилась я.

– Почему?!

– Сигареты дорогие. Мамы знают, сколько штук в пачке. Не досчитаются двух или, не дай бог, унюхают дым, и нам крышка.

– Профессор! – уважительно кивнула Аленка. – Как же быть?

– Следить за ними. Увидим открытую пачку, стащим незаметно одну сигарету. Подождем, заметят или нет. Одну сигарету всегда можно вернуть, сказав, что она выпала случайно. Если все обойдется, раскурим, оставшись вдвоем.

Так и решили.

А вскоре представился и удобный случай, немного отличающийся от первоначального плана: мамы пошли в гости к соседу по имени Эдик. Это был старенький армянин, который любил вести беседы. Мы с Аленкой, увязавшись за родителями, набили карманы леденцами и печеньем, которыми он нас угостил, и отправились исследовать его двухэтажный дом. В одной из комнат на столе лежала открытая пачка сигарет. Обрадовавшись такой удаче, мы стащили целых четыре штуки и спрятали за кирпичами у ворот.

– Ты отвечаешь за доставку продукции в квартиру.

– Есть! – кратко ответила Аленка на мой приказ.

Затем мы увлеклись конфетами, цветами и гипотезами о строении Вселенной. Мамы позвали нас, когда стемнело, и вспомнили мы о сигаретах только через два дня.

Я и Аленка сидели на балконе.

– Давай неси, – сказала я. – Сейчас раскурим!

Аленка беспомощно развела руками, обиженно запыхтела, а потом созналась:

– Я про них забыла.

– Да ты что! – возмутилась я. – Как ты могла?! Это была секретная операция! Ты маленькая и глупая девчонка! Ты не способна на великие дела!

Аленка заревела.

– Ладно, – более спокойно сказала я. – Сходим вместе и заберем наш запас.

Надев сандалики, мы побежали вниз по лестнице к дому дяди Эдика, но, увы, нас ждало горькое разочарование: ночью шел дождь и сигареты размокли и раскрошились.

Назад возвращались молча.

– Может, все-таки в квартире поискать? – робко предложила Аленка.

– Нет! – сказала я. – Не пойдет!

У Аленки мы сварили макароны и, посыпав их сахаром, пообедали. После чего сели играть в карты на балконе. Мысли беспокойным роем носились в моей голове, пока одна не стала особенно яркой и не проявилась в виде идеи.

– Я кое-что вспомнила! – заявила я Аленке.

– А что это «что»? – обрадовалась она.

– Почему мы хотим покурить? – ответила я вопросом на вопрос.

– Чтобы понять, нравится нам это или нет, – сказала сообразительная Аленка.

– Правильно! И мы покурим! Но для этого необязательно курить сигареты!

– Да ну! – Аленкины глаза округлились. – А что надо курить?

– Веник!

– Что-о-о?

– Тетя Марьям сказала, что накричала на детей, потому что они курили веник. Веник признается взрослыми за сигареты! Ведь иначе она бы не отругала мальчишек.

– А как курят веник? – спросила Аленка.

– Не знаю. Для начала тащи его сюда, и будем думать.

Обычный веник, которым люди подметали ковры и полы, сделанный из жестких золотистых ветвей сорго, был принесен Аленкой из туалета. Разглядывая его со всех сторон, я подумала, что если настричь немного с той стороны, которой метут пол, а потом завернуть это в папиросную бумагу, может быть, что-то похожее на сигарету и выйдет, но все-таки остановилась на ручке веника. Я отломила два толстых прута, похожих на дорогие кубинские сигары. Кубинские сигары любили гангстеры в черно-белых фильмах начала двадцатого века, поэтому попробовать стоило.

Шпильками тети Вали мы проделали отверстия в каждой из наших будущих «сигар» и подожгли их с одного конца спичкой.

– Теперь надо затянуться, – сказала я.

– Как это? – глядя на свою «сигару», спросила Аленка.

– Ты хотела покурить, вот и кури на здоровье! Затянуться – это значит вдохнуть дым в себя! Давай на раз, два, три.

– Кха-кха-кха-кха! – закашлялась Аленка.

– Кхе-кхе-кхе-кхе! – задохнулась я.

Мне показалось, что весь воздух пропал, в горле запершило, а в мой нос насыпали жгучего черного перца, и, бросив дымящийся прут на бетонную плиту балкона, я затопала по нему ногами.

– Кхе-кха-кхе-кхи! – не переставала кашлять Аленка. Она упала на четвереньки и пыталась глотнуть свежего воздуха.

– Фу! – сказала я, отдышавшись. – Ну и гадость! Чтобы я еще курила… Да никогда!

– Что это вы тут учудили? – Тетя Валя открыла балконную дверь и, заметив рядом с дочкой тлеющий прутик от веника, перевела взгляд на меня. – Лена, иди-ка сюда! Полина опять подала скверную идею моей малышке!

– Я чувствую это по запаху. – Сначала показался длинный нос моей мамы, а потом и она сама. – Ага, веник. Нам курить, значит, запрещено, а они тут балуются!

– Вообще-то, мы поняли, что нам это не нравится! – выпалила я в возмущении.

Аленка поднялась на ноги и жадно глотала воздух, ее глаза слезились и были красными.

– Очень хорошо, – строго сказала мама. – Потому что мы не будем с вами делиться настоящими вкусными сигаретами! И не надейтесь!

Папа

Я никогда не знала отца. Не ощущала его любви, поддержки и защиты.

Иногда меня даже посещала мысль, что я внеземного происхождения и прибыла на Землю с далекой звезды исключительно для того, чтобы мать колошматила меня ради научного межгалактического эксперимента.

– Почему у всех детей папы есть, а у меня нет? – спросила я впервые, когда мне исполнилось четыре года.

После того как вопрос прозвучал, мне незамедлительно выдали приличный пинок пониже спины, хлесткую оплеуху по загривку и тычок в плечо такой мощности, что я преодолела расстояние между коридором и креслом за долю секунды.

– Ты мне еще поговори! Еще поспрашивай! – разъярилась мамаша.

И я поняла, что «папа» – это запретная тема.

Но жить без отца мне не хотелось. Я искала в толпе того, кто бы мог оказаться моим отцом, и нередко приводила маму в ярость, потому что спрашивала незнакомых мужчин на рынке:

– Вы мой папа? Вы на меня похожи! Признайтесь, это вы?

– Ее отец умер, когда она была малюткой! – объясняла мать, краснея от моей бестактности. – Разбился в автокатастрофе. Простите ее.

Отойдя на пару шагов от застывших в изумлении людей, мама хватала меня за ухо и шептала:

– Ох и не поздоровится сегодня ослу! Берегись!

После такого заявления, по возможности, следовало убегать.

Много раз за свою жизнь я повторяла матери вопрос об отце: вежливо и просительно, грубо и гневно, но ответ оставался точно таким же, как и в первый раз. Разве только с той разницей, что в подростковом возрасте я научилась уворачиваться от шлепков и пинков.

Не знаю, чем так насолил мой папа моей маме, но в доме не было его фотографий. Ни одного снимка, на который я могла бы взглянуть и увидеть родные черты. А те фото, что хранились в альбомах, были обрезаны: на них осталась только мама. Признаться, я из-за этого очень страдала, пыталась угадать, каким он был, но поделать ничего не могла.

Я вспоминала, как однажды, когда мама возила меня еще в колясочке, мы оказались в магазине в центре города. Мама кого-то увидела, потому что, наклонившись ко мне, сказала:

– Держись крепче, за нами погоня! – и начала делать довольно резкие виражи, такие, что у меня появилось опасение, что я вылечу кубарем на асфальт.

За нами бежал какой-то мужчина.

– Постой! Постой! Нам надо поговорить! – кричал он.

Но мама, протиснувшись мимо любопытных прохожих, ловко сбежала через другую дверь магазина.

На этом таинственное происшествие закончилось, и через какое-то время мама объявила, что мой папа умер. Сказать, что я ей поверила, было бы глупо. Но отыскать и увидеть отца мне не удалось.

Подрастая, я слышала истории из его жизни, и, если судить по ним, мой отец был образованным, добрым и воспитанным человеком. Только мою маму он не всегда слушал, что было, конечно, по ее мнению, недопустимо и за что следовало суровое наказание.

Я узнала, что в нашем городе живет бабушка по отцовской линии и ее зовут Элизабет. С ней мама дружила, общалась, но меня в гости не отпускала.

Однажды я увидела сон: высокий синеглазый мужчина с каштановыми волосами шел мне навстречу по бульвару, где благоухали тюльпаны и гиацинты.

– Я действительно умер, – сказал отец и рассмеялся. – Ты у меня очень красивая и талантливая. Не переживай ни о чем!

На нем был светлый спортивный костюм, матерчатые кеды, и производил он впечатление человека, любящего спорт.

– Что есть сны? – спросил он меня.

– Это вторая жизнь, – ответила я. – Здесь я тебя сразу узнала, хотя никогда не видела твоих фотографий.

– Ты видишь сердцем, – сказал отец.

Когда я проснулась и рассказала сон маме, она подтвердила, что отец выглядел именно так, когда они познакомились.

Запас провианта

Я жила в суровые времена. Потом перестройка канула в Лету, однако доподлинно известно, что история ходит по кругу, поэтому я решила рассказать о повидле, соленьях и абрикосовых косточках.

На рынке нам с мамой порой удавалось заполучить пакет гречки или риса. Мы бережно приносили это богатство домой, рассыпали на гладкой поверхности кухонного стола и начинали перебирать по крупинке. Каждая крупинка подушечкой пальца перемещалась в одну сторону, а мелкие камешки, песок и прочий мусор – в другую. Когда через пару часов работа была окончена, оказывалось, что камешков и мусора примерно поровну. Но мы чувствовали радость. Ведь половину пакета все-таки составляла крупа, а это означало, что с голоду мы не умрем.

Не было такого шкафа или кровати, под которым не стояли бы банки с засоленными огурцами и помидорами, икрой из баклажанов и кабачков, баночки с повидлом и вареньем. Все это съедалось вприкуску с хлебом по осени, подъедалось зимой и доедалось весной.

Домашние консервы бережно хранились, открывались исключительно по праздникам и особым дням, а в начале лета все в нашем городе спешили делать новые запасы.

– Надо посмотреть на рынке раздавленные фрукты, их обычно вечером торговцы выбрасывают или продают по дешевке, – говорила мама.

И мы шли с пустыми ведрами на рынок в поисках слив или абрикосов, чтобы наварить варенья на зиму. Иногда удача улыбалась нам и мы набирали полное ведро раздавленных томатов, из них мама варила в алюминиевом тазу на газовой конфорке аджику – острый соус с чесноком: зимой его можно было мазать на лепешки.

Аленкина бабушка не выбрасывала абрикосовые косточки, а сушила их под солнцем, расстелив на балконе прозрачную клеенку. Семья Аленки считалась зажиточной: у них был свой сад, в котором росли фруктовые деревья, и большой огород.

Гараж, погреб и квартира тети Вали всегда были заставлены банками с провиантом. Летом бабушка Аленки выносила во двор мешок с абрикосовыми косточками и насыпала детям полные горсти. Мы кололи высушенные косточки камнями, чтобы вытащить и съесть невероятно вкусные ядрышки.

Никаких фиников, инжира или экзотических фруктов мы не видели, на обед матери варили нам макароны, которые были такого низкого качества, что разваривались и превращались в кашу.

Потом, правда, открыли железный занавес и появились заморские лакомства – шоколадки «Сникерс» и «Марс», что сделало нашу жизнь намного счастливее, но варенье никуда не делось.

Я научилась варить повидло в шесть лет, потом стала солить огурцы и помидоры и делала это так виртуозно, что соседки звали меня в помощницы.

По вечерам мы лежали на кроватях и смотрели на перевернутые трехлитровые банки. Они стояли крышками вниз, чтобы все помидоры внутри просолились. Через какое-то время их следовало перевернуть и спрятать подальше от любопытных соседских глаз.

Иногда среди ночи раздавался хлопок. Дзынь!

– Где-то крышка соскочила с банки! – волновалась мама.

И мы принимались искать, откуда именно упала крышка, которую до этого долго и упорно, разогрев в кипятке, закручивали специальной машинкой, чтобы сохранить продукты на длительный срок.

– Нашла! Это айвовое варенье взорвалось! – Мама сокрушалась в темноте, так как ради экономии электричество в годы перестройки включали редко. – Ну, ничего. Забродило немножко, выкинем верхушку, а остальное – съедобно.

Мы с Аленкой начинали ждать шоколадок с весны по зиму, и поэтому праздник Новый год был у нас самым любимым. Еще мы жгли сахар, чтобы приготовить хоть какие-то сладости. Делалось это так: насыпали в ложку сахар и добавляли в него немного воды, а затем брали эту ложку плоскогубцами, обмотанными синей изолентой, дабы не обжечь руку над газовой конфоркой. Растапливаясь, сахар бурлил, приобретал желтый цвет и превращался в конфету. Когда не было сахара, собирали березовую смолу и жевали ее. А если удавалось раздобыть апельсин или мандарин, матери бережно хранили ароматную кожуру, чтобы высушенные корочки раскрошить и добавить в пирог на Рождество.

А как мы радовались, если видели мороженое в стаканчике! Сколько было счастья, когда родители покупали нам шоколадное печенье или карамельку! Иногда удавалось добыть банку сгущеного молока, и это воспринималось как торжество. Шпротами угощались только раз в год.

Сейчас люди живут иначе и сложно себе представить, что едой являлись лапки кур, нутрии, макароны плохого качества, подгнившие рис и перловка.

В самые тяжелые времена мама, после того как припасенное варенье заканчивалось, добывала сироп от кашля. Сироп продавали по рецепту, а я часто болела ангиной. Мы брели по извилистой улочке до аптеки, и, посмотрев на рецепт, женщина в белом халатике давала маме пузырек и предупреждала:

– Одна ложка в день!

Мама кивала.

О, это было замечательно!

Мама действительно давала мне одну ложку, но она намазывала ее на хлеб вместо джема, и я весь день ждала «сладкого момента».

По вечерам к нам прибегали соседские ребятишки:

– Тетя Лена! И нам! Это так вкусно! Это как конфетка!

И мама им тоже давала по маленькой ложечке.

Первая любовь

Впервые я влюбилась в восемь лет. Мой голубоглазый сосед Павлик со второго этажа жил с бабушкой и дедушкой. В их семье была непоседливая, ласковая такса Кнопка. Если кто-то звал ее по имени, она радостно виляла тоненьким хвостом.

Павлик отличался от других мальчишек. Он читал книги, в то время как его ровесники лазили по чужим садам и устраивали побоища. Павлик заступался за младших, которых обижали балованные и жестокие хулиганы. Еще он был добрым: храбро таскал у бабушки пирожки, оладьи и булочки и щедро угощал всех в нашем дворе. Последнее свойство его души поставило окончательную точку в моих сомнениях. За трубочки с заварным кремом и пирожки с квашеной капустой можно полюбить на всю жизнь.

И я решилась!

Да, такова истинная любовь, думала я, вдыхая запахи сдобы под его балконом. Шустрая бабушка Павлика постоянно что-то пекла или жарила.

Павлик был старше меня на целых два года и учился в пятом классе. Самым важным, чтобы укрепить отношения, было приоткрыть завесу тайны и рассказать о своих чувствах мальчику. Ведь иначе получалось, что я умею любить, но Павлик об этом ничего не знает и делится вкусностями только из дружеских соображений.

– Мама, как мне признаться Павлику в любви? – спросила я.

Мама возле овального зеркала в коридоре надевала сережки.

– Ха-ха-ха! – громко рассмеялась она, отчего сережка долго не хотела застегиваться на правом ухе.

Потом мама заперла меня на ключ, и я начала расспрашивать старенькую кошку Ксюшу, от которой ответа тоже было не добиться.

Вечерами мама отпускала меня во двор, и я, воспользовавшись этим, немедленно отправлялась к березе, растущей у соседнего подъезда. Под ее золотисто-зелеными листьями Павлик рассказывал забавные истории, вычитанные из библиотечных книг, а дети и взрослые внимательно слушали.

Это было прекрасное время. Только признаться в любви я не могла, словно ощущая невидимую преграду. Каждый раз, когда я готовилась произнести заветную фразу, слова застревали в горле. И я смеялась.

– Настоящее лошадиное ржание! – «подбадривала» меня мама, если находилась поблизости: – Иго-го! Го-го-го!

Я на ее шутки старалась внимания не обращать и была благодарна, что она не выдает мой секрет.

Ближе к середине лета бабушка и дедушка Павлика объявили, что в Грозном, спрятанном в кольце гор, жить становится небезопасно и они отправят внука в Подмосковье, а сами останутся.

– Ты навсегда уедешь от нас? – спросила я, выскочив из своей квартиры, когда Павлик вывел Кнопку на прогулку.

– Скорее всего, да – ответил он.

Потрясенная, я смотрела на солнце, на зеленые листья могучих кленов, стороживших покой у нашего подъезда, и думала о том, что мы живем в прекрасном волшебном месте и уезжать отсюда никому не нужно.

Павлик и Кнопка гуляли по двору: от клена к березе и обратно.

– Пожалуйста, останься! Не уезжай! – Я догнала их. – Мы будем играть в прятки и есть мороженое, придумывать сказки, смотреть на закат и синие горы, мы будем…

– Я тоже тебя люблю! – Павлик улыбнулся.

– Что?! – Я решила, что мне показалось, померещилось. Ведь этого быть не могло! Потому что не могло, и все тут!

– Я тоже тебя люблю, – повторил он. – Но поделать ничего нельзя. Бабушка и дедушка уже купили мне билет на самолет. Через два дня я улетаю. Возможно, мы когда-нибудь встретимся. Есть другие города и другие вселенные. Ты ведь знаешь!

Павлик взял меня за руку:

– Это было самое чудесное лето. Я так рад, что приехал сюда и прожил три года в вашем городе.

– Как же я буду без тебя? – Я совсем упала духом.

– У тебя появятся новые друзья!

– Но тебя больше не будет рядом. Не улетай!

Павлик слегка сжал мою руку.

– Ты будешь знать, что где-то живет человек, который помнит о тебе.

Кнопка крутилась рядом и пыталась лизнуть мои сандалии.

И тут я заметила, что мой сосед со второго этажа плачет. Не зная, что еще сказать, я тоже заплакала, закрыв лицо ладонями.

Сильнее всего в этот момент я ненавидела самолеты.

Вода и огонь

Лето – время приключений. Мы с друзьями успели с утра стащить из дома несколько картофелин, запечь их в углях прогоревшего костра, очистить пахнущую дымком кожуру и съесть золотистую мякоть. Довольные, мы оседлали поваленное дерево, у которого в случае землетрясения собирались соседи.

Я вслух рассуждала о том, что по закону подлости все дома в случае катастрофы рухнут как раз именно сюда, на поляну, а Аленка, Генка и Сашка возражали.

– Бог все видит! Он такого не допустит, – таким был главный аргумент маленького большеглазого Сашки.

– Мы все равно спасемся. – Аленка зевнула. – Ты сама и придумаешь, как это сделать, профессор!

Генка хмурился, отчего рыжие веснушки на его лице собирались в таинственные галактики.

Спор прервал Башир, сын тети Вари, решительным шагом приближающийся к нашей компании. Это был один из тех злостных хулиганов, от которых в ужасе шарахались порядочные жильцы.

– У меня кое-что есть! – Он помахал издали пластиковой бутылкой.

– Наркотики? – спросила Аленка.

Мамы категорически запрещали девочкам общаться с этим мальчишкой.

– Ага, – кивнул Башир. – Сейчас мы их и попробуем.

– Я пас. – Аленка мгновенно встрепенулась. – Что будем делать, Поля? Уносим ноги?

Рыжий Генка быстро засеменил в свой подъезд, к бабушке Лиде, Сашка тоже приготовился удирать.

– Да подождите вы, – лениво сказала я. – Все равно ведь скучно. Пусть Башир покажет нам что-нибудь веселое.

– Это я могу, – хвастливо заявил Башир. – Хотите, сниму штаны?

– Конечно, – кивнула я, – снимай. Вот какая у меня отличная розга!

Взглянув на ветку, предусмотрительно отломленную мной от поваленного дерева, Башир от своей мерзкой затеи отказался и загадочно взглянул на принесенную бутылку с жидкостью.

– Может, пойдем отсюда? – тихонько спросил меня первоклассник Сашка.

– Топай, топай, малец! Спрячься под лавку! – захохотал Башир.

Сашка поднялся и, кивнув нам на прощание, пошел следом за Генкой, а мы с Аленкой остались.

Не то чтобы мы были очень храбрыми и не боялись Башира, но нам и вправду было нечего делать.

Торговать на рынок мы с мамой не пошли, поэтому весь день был в моем распоряжении.

– Есть что пожрать? – Башир, он был в грязных штанах и майке, уселся прямо на землю.

– Есть! – бодро ответила Аленка. – Хочешь печеную картошку? Она в золе.

Башир молниеносно выкопал ее из пепла и съел без соли.

– Красота! – сказал он, испачкавшись сажей.

На поляне цвели васильки, маки, одуванчики и гречиха. Воздух был наполнен ароматами летних трав, душистых и пряных. Пели птицы, им вторил широкий чистый ручей. Ручей делил поляну пополам, и вода в нем бежала неизвестно откуда и неизвестно куда.

– Что ты собираешься делать со своей бутылкой? – спросили мы.

– Пить нельзя! – предупредил он. – Это не водка! Это круче!

– Да что же это? – заинтересовалась Аленка.

– Хотите узнать? – спросил Башир и довольно захохотал. – Давайте, вы ведь уже нарушили столько правил! Вы, праведницы, самые противные люди: у вас всегда для всего есть правила. Мама сказала: «Туда нельзя», мама сказала: «Это не делай». А я свободный человек, я давно всех отправил погулять… Ну что, девочки, сегодня мой день!

– Выдумщик и хвастун! – сказала я.

– Но тебе именно такие нравятся! – нашелся Башир.

От этих слов мое сердце преступно екнуло в груди, и я пожалела, что не ушла вместе с Сашкой и Генкой. Но отступать было поздно.

– Если ты предлагаешь что-то такое, из-за чего мама скажет «это очень плохо» и даст подзатыльник, – ладно, попробуем. Но если мама ничего не скажет, а отлупит ремнем и не выпустит из дома неделю, на это мы не согласны! – твердо сказала Аленка.

– Первый вариант! – заверил нас Башир и прищурил левый глаз, отчего стал похож на кота-разбойника. Из кармана он достал зажигалку и задумался: – Спички есть?

– Найдутся! – Я бросила ему коробок. – Хочешь покурить?

Башир ничего не ответил, встряхнул бутылку несколько раз, а затем спросил:

– Бывают вместе огонь и вода?

– Нет! – воскликнула Аленка. – Вода потушит огонь.

– А ты что про это думаешь? – спросил меня Башир.

– А я верю в чудеса.

– Это правильно. Так сложнее прогадать.

В этот момент к нам подбежала Аня. Ее светлые косички были перехвачены голубыми бантиками под цвет платья. Аня училась с Аленкой в одном классе.

– Вода и огонь бывают вместе? – повторил вопрос Башир.

– Никогда.

– А если я докажу?

– Врешь! – храбро сказала Аня. – И отстань уже со своими выдумками!

– Если я докажу, то мне – поцелуй. Настоящий! – Теперь оба зеленых глаза Башира хищно прищурились.

– Что?! – Я пришла в сильное негодование. – Ты придумываешь глупости, чтобы затем делать всякие гадости?

– Завидуй молча! – погрозил мне пальцем Башир и, подойдя к синеглазой Ане, повторил: – Ты поняла? Если я докажу свою теорию, то ты меня поцелуешь!

– А вот и не докажешь! – ответила Аня, презрительно поджав губки.

– Если что, убегай, – прошептала ей Аленка. – Мы его задержим!

Башир перестал обращать на нас внимание. Он тряс бутылку со странным содержимым и поглядывал при этом на ручей.

– Подойдите-ка поближе! – наконец сказал он.

Аленка и Аня подошли, а я нет: я хорошо помнила, как Башир кидал в костры зажигалки и как они хлопали и взрывались.

Башир вылил из бутылки жидкость в ручей и бросил туда зажженную спичку.

К моему удивлению, спичка не погасла, а, наоборот, стала гореть ярче, вода вспыхнула, и часть ручья сделалась огненной. Ручей и впрямь загорелся!

Надо сказать, что я видела такое впервые и с трудом верила своим глазам. Девочки тоже были потрясены.

– Это бензин. – Башир был счастлив. – Видите, как ярко горит вода?

– Что ты делаешь, паразит?! – Дикий окрик донесся со двора. Всевидящая бабка Лида бежала в нашу сторону с хлопушкой для мух в руках.

Испуганный Генка выглядывал из подъезда и делал нам тревожные знаки.

– Расходимся, – сказал Башир и, видя, что мы остолбенели, прикрикнул: – Ну, бегите! Живо! А к тебе, – глядя в глаза Анне, произнес он, – я приду за наградой!

Макароны

В тот ясный день мама и ее подруга тетя Валя ушли на базар «Березка».

На несколько часов мы с Аленкой стали полноправными хозяйками трехкомнатной квартиры. Целый дворец! Мало у кого в нашем дворе была такая квартира, полная всякого добра, хрустальной посуды, зеркал и сувениров.

Мы прыгали и плясали под музыку из радиоприемника, а потом решили выйти на улицу. Именно с этого момента и началась история, которую я хочу рассказать. Для того чтобы беспрепятственно выйти во двор, нужно было знать наверняка, есть ли там кто-то из банды мальчишек, чтобы не нарваться на драку. Мой приятель Павлик уехал из города, а за углом, в переулке, поселился Али, который быстро стал грозой нашего района.

Поэтому мы решили выглянуть с балкона второго этажа и оценить обстановку.

Выход из подъезда оказался свободен, никаких опасных мальчишек в поле зрения не было, но зато был какой-то мужчина в джинсовом комбинезоне. Он подъехал на мотоцикле и как раз снимал с головы защитный шлем. Мы затаили дыхание. Кто это? Когда шлем был снят, мы засмеялись: под ним сверкала огромная лысина.

– Ах, – хохотала Аленка, – его лысина блестит, словно солнце!

– А помнишь, – давилась смехом я, – книжку «Приключения Тома Сойера»? Как ловко маленькие сорванцы заставили кошку стащить парик с учителя и показали его лысину всем!

– Нам не добиться такого успеха! – еле выдавила Аленка. – Это ведь уже написано Марком Твеном! Нам нужен новый коварный план!

Поистине мы в тот миг были злодейками.

Я оглянулась по сторонам. Действовать следовало решительно. В голове крутились сюжеты с кошками, но Аленка категорически покачала головой, услышав версию о полосатом коте Торе, который, поддерживаемый прыгалками, должен был вцепиться незнакомцу в плечи.

Прибежав на кухню, мы обнаружили кошачью миску, а в ней суп с длинными макаронами, похожими на спагетти.

Кошки в СССР не знали, что такое специальный кошачий корм из индейки или кролика и питались чем придется: гороховым супом, кашей, картошкой… Вот и тети-Валины кошки – Тор и Лили – довольствовались остатками слегка прокисшего и явно невкусного супа. К миске голодные кошки даже не притрагивались. Но нам это было на руку.

– Кто бросит на лысину незнакомца макароны из супа? – спросила я.

– Считаемся! – сказала Аленка. – Нужна считалка!

– Ехала белка на тележке,

раздавала всем орешки,

кому два, а кому три,

выходи из круга – ты! —

пробормотала я дворовую считалку, в которой можно было схитрить, но я не стала: первая очередь оказалась за мной.

Схватив миску с супом, мы подползли к открытому балкону так, чтобы с улицы нас никто не заметил.

– Что-то я боюсь, – прошептала Аленка. – Может, не надо?

– Чем мы хуже Тома Сойера и Гекльберри Финна?

Аленка удрученно вздохнула.

Увидев, что жертва на месте и разговаривает с кем-то из взрослых, я выловила из супа скользкие макароны и, прицелившись, швырнула их вниз.

Мы затаились.

Несчастный охнул и схватился за голову, кто-то из ребят засмеялся, многодетная соседка прокричала с улицы:

– Паршивцы!

Выглянув через пару минут из укрытия, мы увидели, что мужчина вытирает голову носовым платком, и от радости пожали друг другу руки.

– Теперь твоя очередь, – сказала я.

– Зачем? – Аленка округлила глаза. – Ему ведь уже прилетела лапша на лысину!

– Трусишь?

– Нет! – гордо ответила Аленка и, взяв миску с остатками супа, опрокинула ее вниз.

Раздался истошный вопль, а затем по лестнице прогремели шаги.

– Прячемся! – скомандовала я.

Мы опрометью ринулись в спальню – под кровать тети Вали.

– Лежим тихо! Здесь не найдут! – сказала я Аленке.

– Из-за тебя опять проблемы. Я с тобой больше не дружу! Если тебя найдут, пусть наказывают. А я в другое место спрячусь! – И подруга выскочила из укрытия, несмотря на то что я пыталась ее удержать. Через несколько секунд она залезла в тумбочку, где лежали чувяки.

Надо ли напоминать, что двери по местной традиции никогда не запирались на замок. Вот и сейчас дверь в квартиру тети Вали была только прикрыта, но даже не заперта на цепочку.

Облитый супом человек вбежал в квартиру. За ним поднялись возмущенные соседки. Мое убежище было надежным, так как широкий плед скрывал меня полностью, позволяя рассматривать при этом жертву.

Незнакомец вместе с соседками заметался по квартире.

– Я видел! Это сделали дети со второго этажа!

– Но тут никого нет!

– Они спрятались! – раздавались голоса.

Под кроватью стояли трехлитровые банки с огурцами и помидорами, законсервированными на зиму. Я постучала по банке с аджикой.

– Слышите?! – взвизгнул мужчина. – Эти негодники находятся здесь и сейчас получат по шее!

Кто-то распахнул дверцы тумбочки, и я услышала истошный вой Аленки.

– Это ты обливала меня супом, девочка? – вскричал лысый дядька, закатывая рукава рубашки.

– Нет! Я вас не знаю! – завопила насмерть перепуганная Аленка.

– Сейчас, девочка, я тебя нашлепаю!

Видимо, это придало моей подруге решимости.

– Вы меня напугали! – еще громче закричала она и заплакала: – Придет мама, и вам не сносить головы! Мама! Мамочка-а-а! Помоги-и-и!

«Молодец, не подвела!» – подумалось мне.

Взрослые ушли: вину Аленки еще следовало доказать, а их пребывание в чужой квартире было налицо.

Я вылезла из-под кровати и поплелась к подруге мириться.

Мурик

– У меня появились котята! – Аленка вбежала такая радостная, что едва не опрокинула ведро с ягодами, которые мы насобирали в саду.

– Ага, мы очень рады, – пробурчала моя мама, успев схватить подружку за шкирку. Аленка на мгновение зависла в воздухе, но не упала.

– Их зовут Мурик и Мурка! – прокричала она.

– Это отличная новость! – обрадовалась я.

У нас котят всегда было много, а тетя Валя запрещала Аленке приносить животных с улицы. У них был только попугай Кеша, старый кот Тор и кошка Лили, тоже немолодая, страдающая от ревматизма.

– Котята черные-пречерные от носа до хвоста. Это брат и сестра! Мама нашла их в коробке. Они мокли под дождем, – взахлеб рассказывала Аленка.

Действительно, котята оказались похожи на крохотных чертенят, только у них не было рожек, и они были довольно веселыми. Первое, что они сделали, когда немножко подросли, – раскачивались на шторах и гардинах, между играми помечая тапочки и углы. Тетя Валя приучала их к порядку, как и принято у нас в Чечне, – хлестким веником и мокрой тряпкой. Но это мало помогало: любимцы они и есть любимцы, и большую часть проделок им прощали. Мы целовали котят в носик, гладили и кормили украдкой сосисками и сыром.

Маленькая Мурка вскоре заболела и умерла. Остался один котик.

– Горе-то какое! – перебивая слова молитвы, всхлипывала Аленка. – Пусть ее душа будет в раю! Мурка, иди на небо!

Рядом с нами у могилки крутился Мурик. Он плакал. Крупные слезы катились по его морде, и нам, сказать по правде, было не по себе.

Аленкина любовь перешла на Мурика. Но и его счастье было недолгим: какой-то негодяй подбросил отравленную еду, и кот тяжело захворал. Напрасно мы просили Бога сотворить чудо, а тетя Валя и моя мать давали ему лекарства. Кот испустил дух, и мы похоронили его в саду под ветвистой черешней.

На девятый день после смерти Мурика разыгралась чудовищная гроза. Молнии били с такой силой, что казалось, четыре всадника Апокалипсиса совещаются, начинать ли им свое грозное дело, и недалек конец света.

Соседей, собравшихся у Аленки дома, отвлекал от грустных мыслей бразильский сериал. Мы с мамой тоже пришли в гости. Тетя Валя щедро угощала всех ватрушками с творогом, поминая безвременно ушедших котят.

Внезапно произошло замыкание. В первые секунды взрослые тешили себя надеждой, что это поломка нескольких минут, но у людей перехватило дыхание, когда они услышали отчетливое и громкое «мяу!», а электричество так и не восстановилось. Никаких кошек не было на всем этаже, Тор и Лили были отправлены на дачу ловить мышей, да и голос любимого Мурика мы узнали сразу. Подняться и сбежать никто не смог: пятнадцать взрослых и четверых детей словно парализовало.

– Мяу! Мяу! Мяу! – громко кричал невидимый голос.

Баба Надя забормотала молитву «Отче наш…», но это не помогло. Невидимый дух черного кота бродил по комнатам.

– Мяу! Мяу! Мяу! – требовательно кричал он. – Мяу! Мяу! Мяу!

Аленка заплакала. Я закрыла уши руками и прижалась к маме. Надо сказать, что моя мать также пребывала в растерянности, потому что поверить в реальность происходящего можно было с трудом.

– Мурик, ты кошачий дух, – наконец нашлась моя мама. – Ты умер, и мы тебя похоронили. Иди, милый, в сад-огород. Под ветвистой черешней закопали твой прах. Мы тебя не видим! Ты кот-призрак! Ты кричишь «мяу!», а дети пугаются. Им не по себе! Видишь, как плачут?

Надо сказать, мама лукавила: от страха плакали все присутствующие.

Мурик послушался. Кошачий голос стал раздаваться тише, тише, а потом и вовсе смолк вдали, словно эхо, пришедшее из параллельного мира.

А мы еще полчаса сидели в темноте, которую пронзали только зигзаги молний, и слушали грозу.

Побивание камнями

Младшие всегда подчиняются старшим – таков самый главный закон той земли, где я родилась. Скажу честно: мне это никогда не нравилось. Не один раз я наблюдала, как старший брат беспощадно колотит младшую сестренку или братика, воспользовавшись своим преимуществом. В семьях, где много детей, родители вечно заняты и никто не будет вникать и разбираться, поэтому юные тираны пользуются своим положением и остаются безнаказанными.

Сила становится культом. Тот, кто бежит быстрее, бьет больнее, является победителем.

В таком обществе философия и литература – нежеланные гости. Ведь чем ты сильнее и круче, тем больше тебя боятся, и все, начиная с младых лет, стремятся к такому положению. Кроме тех редких созданий, что пришли в этот мир, наивно веря в чудеса.

Дети всегда копируют модель взрослой жизни. Они, словно зеркала, отражают увиденное и услышанное в своих семьях. Мы делали так же.

В теплый летний вечер мы с Аленкой сидели на подоконнике и читали сонеты Шекспира.

– Я наблюдал, как солнечный восход

Ласкает горы взором благосклонным,

Потом улыбку шлет лугам зеленым

И золотит поверхность бледных вод, —

звонким певучим голосом произносила Аленка.

– Но часто позволяет небосвод

Слоняться тучам перед светлым троном.

Они ползут над миром омраченным,

Лишая землю царственных щедрот[5], —

продолжала я.

Закончить мы не успели, так как за окном послышались грубые ругательства, шум и крики. Начиналась драка. Вернее, даже не драка, а настоящее избиение: Али ударил по лицу свою сестренку Зару. Малышка Зара заплакала, а он, старший брат, приказал ей немедленно вернуться домой. Окружившие Али хулиганы довольно улюлюкали, мы с Аленкой переглянулись.

– Вот сволочи! – сказала подружка. – Они девчонок ни во что не ставят!

– Бандиты! – согласилась я.

За зелеными кронами деревьев мальчишки нас не заметили. Они остановились у дороги, что-то горячо обсуждая. На их чумазых лицах было написано презрение к слабым, в руках они держали палки, которыми то и дело награждали нерасторопных ботаников, пробегавших мимо. Своей территорией банда Али считала сады и весь наш двор.

Мы продолжали наблюдать за мальчиками из распахнутого окна, на которое, чтобы спрятаться от жары, тетя Валя повесила тонкое цветастое покрывало.

– У меня родилась мысль, – сказала я.

– Опасная? – уточнила подружка.

– Как знать! Думаю, можно пописать в детский горшок, затем набрать мочу в водяной пистолет и опрыскать эту кампанию. Как тебе?

Судя по Аленкиным сверкнувшим глазам, идея понравилась.

– Только мне писать не хочется, – заявила Аленка.

– Не беда! Я чай люблю. Целых две кружки могу выпить! – успокоила я ее.

Через пять минут оружие было готово к бою.

Спрятавшись за покрывалом, мы навели водяной пистолет на кампанию Али, и я прицелилась.

– Только не промахнись! – наставляла меня подружка.

– А где наши мамы? – спросила я на всякий случай.

– Ушли в гости к тете Марьям.

– Понятно.

Это означало, что все обозримое пространство принадлежит нам.

Тонкая струя угодила прямо за шиворот рубашки Али, затем досталось Баширу и остальным.

Мы затаились.

Мальчишки начали крутиться, словно ужи, обнюхивать друг друга и в конце концов догадались, что их облили не обычной водой, а кое-чем другим.

– Кто это сделал?! – гневно выкрикивали они. – Нас оскорбили! Это карается смертью! Мы покараем неверных!

Мы веселились от души.

– Может, добавки? – предложила Аленка.

– Хватит с них, – ответила я, вспомнив о лысом незнакомце.

– Ну, ладно, – слегка разочарованно протянула Аленка.

В этот самый момент по закону подлости покрывало упало с окна, и мы оказались на виду у банды.

– Вот они! – завопил Башир. – Ату их! Ату! Это они сделали!

– Какие хитрые! – Али прищурился. – Но мы до них доберемся!

– Забросаем камнями! – кричали мальчишки. – Никакой пощады!

Набрав полные пригоршни мелких камней, они стали бросать их в окно.

Камни влетали в квартиру с жутким грохотом, попадали в шкафы, залетали на кровати, осыпались на игрушки… Только настежь распахнутые рамы позволили сохранить стекла целыми. Мы, пригнувшись к полу под самым подоконником, не могли пошевелиться, понимая, что камень может пробить голову или ударить по спине. И убить.

– Мы отомстим! – кипятился под окнами Башир. – Забросать их камнями! Ату! Ату!

Минут через десять старый сапожник Идрис подошел к своему окну и, судя по всему, пригрозил хулиганам. Его квартира располагалась по соседству с квартирой тети Вали.

Мальчишки начали расходиться.

А мы принялись за уборку: намели вениками целую груду камешков и быстро их выкинули, не дожидаясь прихода мам. Для них эта история так и осталась секретом.

Свадьба и похороны

Чеченская свадьба есть нечто особенное, поэтому не советую вам пропускать это событие ни под каким предлогом. По обычаю невеста в знак согласия, чтобы ее украли, должна подарить жениху золотое кольцо. Встретиться они могут только на людях, но колечко она отдаст незаметно, а потом будет ждать машину с его друзьями: именно они похищают девушку и привозят в дом будущего мужа.

Сам жених несколько дней прячется и не показывается ни на свадьбе, ни дома. Он приедет только на третий день, когда все родные и друзья повеселятся на празднике и уйдут.

Мужчины и женщины за одним столом не сидят, потому что не положено, а дети бегают везде и хватают конфетки, булочки, халву как с «женской», так и с «мужской» стороны.

Я, Аленка, Хава, Анна и Бильяна всегда ходили на такие мероприятия, ибо двери не бывают заперты и на свадьбу может попасть любой человек, даже незнакомый.

Правда, бородатые горцы стреляли из пистолетов в воздух, но мы закрывали уши, берегли барабанные перепонки. По чеченской традиции, без выстрелов совсем нельзя. Нужно стрелять!

– Иначе злые духи не убегут. Злые духи боятся грохота, – объясняла соседка Марьям.

И мы ей верили.

От громкой пальбы нам и самим хотелось сбежать подальше, но любовь к сладостям побеждала.

Чеченская невеста стояла под покрывалом в углу и не шевелилась. Она была похожа на одинокий молчаливый манекен в магазине одежды. К ней подходили гости, смеялись, шутили:

– Ой, какая страшненькая! Хуже не нашли? Где вы откопали эту барашку?

– Скажи хоть слово! Что, язык проглотила, лягушенция?

Но невеста хранила молчание и смотрела в пол. По обычаю только к вечеру первого дня свадьбы могла она ответить отцу своего будущего мужа или старому его дяде. Такой вот экзамен на выдержку и стойкость!

Нас, детей, это невероятно забавляло.

Рассмотрев и обсудив платье невесты, мы бегали за кошками, прятались от резких ружейных и пистолетных выстрелов, набивали карманы печеньем.

– А знаете, что я сделал? – сказал Мурад из переулка. Он недавно приехал из аула, где в горной реке водилась форель.

Мы сидели на заднем дворе чужого праздничного дома и рассматривали фантики от конфет.

– Что ты сделал? – спросила я.

– Мы на днях с отцом ездили в горное село на похороны…

– Про похороны на свадьбе говорить нехорошо, – перебила его Аленка. – Не к добру это!

– По русской примете нельзя, а по нашей можно, – ответил мальчик.

Вечер медленно превращался в ночь, солнце багровело, словно сладкая сердцевина арбуза.

– Ну, так что там было-то на похоронах? Я знаю, что покойников следует хоронить в первый же день до заката, – сказала я.

– Да причем тут покойник! – отмахнулся Мурад. – У нас ведь все мужчины, и молодые, и старые, читают молитву и бегают по кругу. Так положено!

– И что? – нетерпеливо буркнула Анна. Она принесла мороженое в стаканчиках.

– А то! – Мурад счастливо захохотал. – Я подсыпал перцу! Перцу! Ох они и запрыгали!

Мы ничего не поняли, какой такой перец, отчего в этой истории появился перец и почему все от него запрыгали.

– Люди ходят в туалет на улице, а там кувшин с водой вместо бумаги. Дядьки помылись, а потом у них в штанах зажгло от перца! – смеясь, объяснял нам Мурад. – Они стали подпрыгивать. Пританцовывать.

– Ох и натворил ты дел! – сказала Аленка.

– Дурачок! – бросила Бильяна.

– Не кажется ли тебе, что это грех? – спросила я, не сдержав улыбку.

– Еще чего! – надулся Мурад. – Ведь никто ничего не узнал!

Плохой парень

Как говорила Аленка, пора было влюбиться по-настоящему.

Али был старше всех в своей банде; остальные мальчишки ему свято верили и во всем подчинялись. Правой рукой Али, обойдя на этом поприще товарищей, стал Башир, выполнявший роль наводчика и боевого офицера одновременно.

Каждый день они устраивали засады, нападали на прохожих, отнимали яблоки, пирожки и понравившиеся игрушки. Поскольку родители не занимались их воспитанием, жаловаться было бесполезно. Нужно было или спасаться бегством, или при неминуемой драке сражаться до конца, зная, что будешь побежден их численным преимуществом, но не уронив при этом отчей чести.

Надо сказать, что булочку или пирожок у меня лично им никогда не удавалось отнять. Видимо, любовь к выпечке побеждала всякий страх перед врагом, и враг ретировался, с позором потирая ушибленные места. Но у других девочек игрушки или жвачку отобрать могли запросто. Командовал всем Али, он же придумывал бесконечные набеги, драки и потасовки.

Если нужно было что-то вернуть из личных вещей, требовалось набраться храбрости, пойти и постучать в старые ворота дома на углу. Обычно более робкие девочки просили меня, и как бы мне ни было страшно, приходилось идти.

Девочки прятались за моей спиной.

– Опять пришла! Не боишься? – кричал с порога Али, грозно сверкая черными глазами. На его худом смуглом лице глаза смотрелись, как два агата.

Потом он бормотал что-то по-чеченски и обычно отдавал куклу или мячик, отобранные у жертвы.

Али был главным абреком нашего двора. Он жил по законам гор, где больше всего презирают трусость. Первыми помощниками Али стали Димка и Башир. Вместе они наводили ужас на всю округу.

Башир, сын тети Вари, был принят в банду за бесшабашность, а Димку взяли за способность придумывать планы набегов. Остальные юные разбойники только выполняли приказы, били мальчиков и таскали за косички девчонок. Истории о призраках в садах и огородах Али презирал, однажды переночевав в старой котельной на спор.

Вечерами стало опасно бродить за домом, где безраздельно властвовал черноглазый Али.

Мы с Аленкой даже за черешней в родной сад ходить перестали. Лежали вечером в ее спальне и рассуждали о жизни.

– Мне кажется, он тебе нравится, – сказала как-то Аленка.

И я безошибочно поняла, о ком она говорит.

– А тебе? – спросила я.

– И мне!

– Странное дело, – сказала я, – мы ведь читали книги. Мы знаем, что он очень злой, ему даже Башир, хулиган и разбойник, прислуживает. Почему он нам нравится?!

– Ему двенадцать лет, – принялась рассуждать Аленка. – Он старше нас и может делать все, что нам запрещают. К тому же он красив.

– Да, – согласилась я. – Это правда.

– Его никто не может победить в драке, и каждая девочка в нашем дворе хочет, чтобы он стал ее другом.

– Но у него нет девочки!

– Вот это и странно!

На следующий день мы с подружкой отправились на прогулку: мама в виде снисхождения после уборки отпустила меня на полчаса. Не успела я выйти из подъезда, как услышала истошные вопли: банда Али окружила какого-то незнакомого мальчика и потребовала отдать велосипед.

В наш двор все время приезжали новые соседи, поэтому мы подошли поближе, чтобы понять, что происходит.

– Кто тут главный? – смело спросил новенький.

Все затаили дыхание.

– Я! – сказал Али. – Я все решаю. Я главный!

– Ты наглец и трус. – У мальчишки были пепельные волосы и синие глаза. – Ты прячешься за своих ребят. Можешь выйти один на один?

– Могу! – ответил Али. – Я так тебе накостыляю, что ты едва уползешь отсюда.

Драка была неизбежна.

Новенький слез с велосипеда. Он был явно младше Али, но выглядел совершенно спокойным.

Али замахнулся, и от страха, что сейчас незнакомца поколотят, девчонки завизжали, я зажмурилась, но когда открыла глаза, увидела, что Али лежит ничком, а новенький садится на свой велосипед.

Банда ошарашенно замерла, видя поражение своего главаря.

– Меня зовут Тимур! – представился мальчик. – Я уже три года занимаюсь ушу. Меня и моих братьев учит папа. У него черный пояс!

И он укатил по дорожке.

А наш Али поднялся и, не сказав ни слова, поплелся домой. Его власть была повержена.

Прабабушка

Юля-Малика заболела в самом конце лета. Когда мама уходила на работу, она лежала и думала о чем-то своем, поглаживая Кузю. Кот не отходил от прабабушки ни на шаг, дежуря на коврике у ее кровати.

Иногда, оставшись наедине с прабабушкой, я сидела молча, а если она чувствовала себя хорошо, мы разговаривали.

Шторы шевелились от потоков ветра, словно привидениям нашего дома было неспокойно и они блуждали в поисках райских кущ.

В тот день я размышляла о жизни, сидя с книгой «Дон Кихот», и мысли уводили меня куда-то далеко, но по уже знакомой дороге.

Нужно ли отправляться в путешествие и сражаться с ветряными мельницами?

Конечно!

Мир создан для поиска себя.

Мама должна была вернуться через пару часов, меня клонило в сон, а прабабушка, укутавшись одеялом, отвернулась к стене и задремала.

Неожиданно дверь из коридора в комнату распахнулась. При этом никого, кто мог бы это сделать, я не увидела, однако почувствовала такой леденящий душу страх, что зажмурилась. В квартире, кроме меня и прабабушки, никого не было. Приоткрыв правый глаз, я увидела, что Кузя повернул голову в сторону распахнувшейся с шумом двери и замер. Он, не мигая, смотрел в пустоту. А через пару секунд кот подпрыгнул, сделал в воздухе сальто и упал.

Я снова зажмурилась и даже закрыла глаза руками.

– Что там с Кузей? – спросила прабабушка.

– Не знаю, – ответила я.

От ужаса у меня зуб на зуб не попадал.

– Так посмотри!

– Он не шевелится, я боюсь!

– Значит, заснул…

Но я знала наверняка, что прабабушка даже не догадывается, как все плохо.

С дивана я так и не решилась слезть, а когда пришла мама, она обнаружила, что наш питомец мертв.

– Это был здоровый веселый кот! – сокрушалась мама. – Что случилось?

Мы пересказали ей загадочную историю с распахнутой дверью.

– Понятно, – сказала мама. – Это смерть за прабабушкой приходила. Но Кузя принял удар на себя.

Прабабушка прожила еще два месяца перед походом на небо.

Айсберги во Вселенной

– Пойдемте со мной! – сказал черный Кот, поклонившись и галантно подав мне лапу.

На его голове был изящный восточный тюрбан, а роскошный кафтан, надетый поверх гладкой шерсти, украшала пурпурная тесьма. Мне понравилось, что господин Кот обратился ко мне на вы, так как люди, узнав, что мне скоро исполнится девять лет, обычно говорили «малявка» или «мелочь пузатая».

– Весь вечер читала книгу о вас, – призналась я. – Вот вы мне и снитесь.

– Несомненно, милая донна, несомненно, – промурлыкал Кот. – Ведь я могу присниться кому пожелаю!

– Вас придумал Михаил Булгаков! Я знаю!

– Не стоит так заблуждаться. Я сам по себе существую, а написать обо мне может каждый. И Михаил Афанасьевич в том числе! – заявил Кот, важно подкручивая лапой усы.

– А ко мне зачем пришел? – строго спросила я. – Знаю, с кем дружбу водишь, и на бал туда не собираюсь!

– Да кто тебя туда приглашал? – обиженно мяукнул Кот, тоже переходя на ты.

Мы сидели на моей кровати с железной пружинистой сеткой, и все было по-настоящему: лунная ночь убаюкивала город, сквозь шторы струился ее бледный свет, мама спала на диване у окна. Оглядев себя, я поняла, что на мне ночная рубашка, расшитая атласными лентами. Кошачий кафтан вместе с тюрбаном внезапно исчезли. Кот остался в чем кошка родила. Его шерсть была похожа на мамину норковую шубу, доставшуюся в наследство от бабушки. Мама шубой невероятно гордилась и не продавала.

– Сейчас мама проснется, – сказала я, кивнув на диван.

– Не проснется. Давай руку!

Я взяла Кота за мягкую лапу и поднялась в воздух.

– Лети самостоятельно, – сказал Кот недовольно. – Я не могу тащить тебя на себе! Какая же ты упитанная!

– Нужно лететь?! – неуверенно переспросила я.

– Перемещайся по лунному лучу, как по канату!

Посмотрев на свет, струящийся из окна, я почувствовала, что полетела. Сила, помогавшая мне, была невероятной и волнующей. Оглянувшись, я увидела, что сплю в своей кроватке. Меня словно ударило током, я выпустила лапу Кота и замерла с открытым ртом.

– Что такое? – ворчливо спросил Кот.

– Но я… я… Я там сплю! – показала я пальцем на свою кровать.

– Нет! Ты тут, со мной. А там спит девочка Поля.

– А я кто?

– Ты это ты! Душа! Мысль! Энергия! Отблеск на глади речной! – сказал Кот, недовольно пошевелив ушами, после чего схватил меня за руку и прыгнул ввысь.

Мой дом вначале стал размером со спичечный коробок, а потом и вовсе пропал под ногами, слившись с пространством рек, гор и лесов. Ветер холодил руки и ноги, и чем выше мы поднимались, тем становилось холодней.

– Все будет правильно, как и должно быть! – успокаивал меня черный Кот. – Но нам нужно успеть вернуться до рассвета.

На его лапе сверкнули массивные часы, циферблат которых не был похож ни на одни часы в мире и показывал совершенную чепуху: большая стрелка находилась на цифре семьдесят два, а маленькая указывала на девяносто восемь. Вокруг обеих стрелок вращались планеты Солнечной системы, и сквозь них просвечивала цифра сто девятнадцать, загоравшаяся синими огоньками.

– Мы переместимся очень быстро, – громко промяукал Кот, после чего я зажмурилась от страха, а когда открыла глаза, то увидела, что нахожусь посреди галактики.

Под ногами не было никакой опоры. Да и как ее найти, когда все вращается и твои координаты относительны и весьма условны. Я поняла, что для тех, кто хочет путешествовать в глубины космоса, нужен опытный проводник!

– На границе вашей Вселенной есть место, которое ты непременно должна увидеть! – сказал черный Кот. – И запомнить!

– Что это за место? – поинтересовалась я.

– Мы называем его обителью ледяных высот!

Вокруг мелькали астероиды, планеты, звезды и не было ничего, кроме этой великой пустоты, кристаллической и холодной и вместе с тем плавной и живой, содержащей в себе все. Совершенное творение единого Мастера.

Впереди появилось нечто, издали напоминающее гигантский айсберг, зависший между миллиардами светил.

– Нам туда, – указал на него лапой Кот и беспокойно глянул на часы.

Наверное, подумалось мне, в его часах есть компас, который не дает нам сбиться с пути.

Чем стремительней мы летели вперед, тем становилось очевидней, что айсберг превышает размеры нашего Солнца. Я читала в книгах, что Солнце грандиозно и велико по сравнению с Землей. Но в космосе есть нечто более значительное, и это был как раз такой случай.

– Белая глыба преграждает вход в другую Вселенную! – заявил мой спутник. – Нам нужно обнаружить туннели!

Приблизившись к белой глыбе, мы перестали видеть ее очертания, теперь перед нами возвышалась безграничная стена из бледно-зеленого льда. Внутрь уводили извилистые пещеры, и, выбрав одну, Кот влетел под своды. А я за ним.

Вокруг росли гигантские сталактиты, в них вмерзли существа, отдаленно напоминающие осьминогов. Они смотрели на нас, не мигая.

– Мне страшно! – шепнула я, вцепившись в кошачью лапу.

– Нужно быть храбрым, чтобы оказаться на другой стороне ледяных высот!

– Зачем?

– Ты увидишь!

Это оказалось невероятно сложно: мы перемещались бросками, как будто прыгая в пространстве на огромные расстояния, но никак не могли достичь его предела. А когда достигли и вышли на обратную сторону, я поняла все без слов: свечение звезд и планет там было совсем иным – более сильным и ярким, чем в нашей Вселенной.

– Вот территория, которую в ваших преданиях называют раем! – гордо сказал черный Кот. – Трудно смотреть на эти планеты – такое сияние разливается вокруг!

Свет и впрямь был волшебным, он притягивал и успокаивал, дарил радость. Мне показалось, что я вижу свет всего несколько секунд, а нам уже пора было возвращаться домой.

Мы полетели через туннели назад к Земле. У самой крыши красной кирпичной четырехэтажки Кот галантно поцеловал мне руку, и я открыла глаза.

Мама стояла у моей кровати с железной кружкой в руке. Набрав в рот холодной воды, она надула щеки, а после изо всех сил дунула, обрызгав меня с головы до пят.

– Сколько можно спать, я тебя спрашиваю?! – закричала она.

– Я была в космосе!

– А должна быть в коридоре и мыть грязную обувь!

Будний день на маленькой планете Земля начался.

Темнота

Я боялась находиться дома одна.

Электричество отключалось все чаще, и вскоре жители к этому привыкли, как и к продуктам по талонам, которые выдавали в магазине за углом. Раз в полгода мне перепадала жвачка «Турбо» или «Love is…», и тогда я радовалась, прыгала от счастья и понимала, что жизнь прекрасна.

Мы с мамой торговали жевательной резинкой, но мне запрещалось ее трогать, так как это был наш товар. Продав сто жвачек чужим детям, мы могли на вырученные деньги купить себе килограмм риса или банку сметаны.

Возвращаясь с рынка поздно вечером, я просила маму:

– Не оставляй меня одну! Не уходи!

А у мамы появилась привычка меня запирать, отпихивая ногами и награждая подзатыльниками. Даже если она шла к тете Марьям на чай. Брать меня с собой она категорически не хотела, чтобы я не путалась под ногами и не мешала.

– Я буду сидеть тихо в углу, только не оставляй меня одну! – Я начинала плакать уже по дороге домой, нагруженная коробками с товаром. Наш дом маячил вдали среди садов и огородов.

– Посидишь часик! Что с тобой будет? – говорила мама и строго добавляла: – Перестань капризничать!

Я боялась темноты и одиночества, и мне казалось, что, если мама уйдет, случится непоправимое.

Вот и в этот раз я пыталась удержать дверь руками, просовывала в дверной проем ногу, но мама, пнув меня в живот, все-таки захлопнула ее, повернула ключ, и я осталась одна.

Однажды мне приснился сон: черная пантера выглянула из-за шторы болотного цвета и показала когтистую лапу.

– Пора спать! – человеческим голосом сказала она и подмигнула мне.

Проснулась я в холодном поту.

И теперь, оставшись одна, прислонившись спиной к входной двери, за которой находился подъезд, я молилась, чтобы не отключилось электричество. Но, как говорится, если чего-то боишься, жди, оно уже направляется в твою сторону.

Сначала свет в лампах мигнул, стал ярко-белым, потом темно-оранжевым и наконец потух, оставляя меня наедине с тяжелыми думами.

Спиной я чувствовала холод, потому что в подъезд задувал ветер, но от двери не отходила. Ведь не было другого места, чем это, ближе к матери, которая сидела через стену у соседки за столом.

Я пугалась шорохов и звуков, ведь было непонятно, это пробежала кошка или пролетел призрак. Поэтому я закрывала уши руками.

У меня в кармане всегда лежал тонкий резиновый кругляш, который я вынула из-под железной крышки бутылочки с соком. Как и многие советские дети, я жевала маленькую эластичную прокладку вместо жвачки, а потом бережно убирала ее обратно. Таким образом, безвкусная «жвачка» служила мне долгоиграющим утешением. Выдохнув от ужаса, я полезла в карман и поняла, что потеряла ее. Это было настоящее горе! Найти другую крышку от бутылки лимонада было делом сложным, требующим терпения и многодневных поисков.

«Страх не оставит меня, он проберется внутрь и захватит изнутри, и тогда я погибну, – подумала я. – Может быть, получится не бояться?» Раньше подобные мысли казались мне глупыми, но сейчас, вспоминая, как мать оттолкнула меня и ушла пить чай, я слушала громкий стук сердца и принимала решение. Важно было встать, подойти к зеркалу и посмотреть в его глубину.

Лунный свет заливал комнату.

Я встала и сделала шаг.

Кошка Ксюша выбежала ко мне откуда-то из-под шкафа, и я перевела дух.

Еще два шага.

Пыжик мяукнул с дивана.

Еще один шаг. И вот я у зеркала.

Я силилась открыть глаза, которые были закрыты от страха.

Выдохнув, я сделала это. Ужас отступил.

– Как она могла так поступить со мной?! – спросила я кошек.

И, взглянув на свое отражение, решительно подошла к коробкам с товаром. Я знала, где лежит новая, нетронутая упаковка жвачек «Love is…»

Их было сто штук. Мама категорически запрещала дотрагиваться до коробки. Разворачивая одну жвачку за другой, я клала их в рот, жевала пару секунд и выплевывала на пол. Когда через полчаса лампы в люстрах зажглись и озарили все золотистым светом, открылась довольно неприглядная картина.

Ключ в дверях повернулся.

– Это еще что такое?! – спросила мама.

– Я больше не боюсь темноты и одиночества, – сказала я.

И отправилась спать.

Белый конверт

Когда прабабушка Юля-Малика была жива, она часто рассматривала фотографии, на которых были запечатлены ее родные и друзья. Фотографиям этим было несколько десятков лет, и люди на них были словно окутаны дымкой.

– На что ты смотришь? – спрашивала я.

– На судьбы! – говорила прабабушка. – Вот на этой фотографии я вижу девушку, которая отдыхает на пляже у Черного моря. Улыбается. Это двадцатые годы двадцатого века. Девушка еще не знает, что ее муж будет расстрелян во времена репрессий, родители сосланы в тюрьму по лживому доносу, здесь она еще так счастлива и молода!

– Лучше пойдем посидим на улице, – просила я. – Там солнышко, кошки бегают…

– Ты иди, иди, – отвечала прабабушка. – А я еще на фотографии посмотрю.

После смерти прабабушки стало грустно. Поговорить было не с кем.

Похоронили ее в самом начале зимы, перед днем рождения: прабабушке должно было исполниться девяносто четыре года. Юля-Малика родилась четырнадцатого января в одна тысяча девятисотом году и, стало быть, являлась ровесницей века, вместе с эпохой переживала все тяготы и лишения.

Пока прабабушку хоронили, я три дня жила у Аленки, чему была несказанно рада, так как мне разрешали баловаться и делать все то, что мама никогда бы не позволила: целыми днями играть, а не читать, убирать квартиру или торговать.

Мы с Аленкой лазили в тайники тети Вали: на шкафы, под кровать, и хотя ничего, кроме пыли да банок с засоленными огурцами и помидорами, там не было, мы все равно остались довольны.

Но похороны, во время которых моей маме помогали все соседи, закончились. И после поминок я вернулась домой.

А под утро мне привиделся сон о том, что прабабушка явилась и попросила белый конверт.

Что это был за белый конверт? Загадка!

Я проснулась и рассказала сон маме. Мы стали думать, как быть.

«Вскоре умрет сосед, – сказала во сне прабабушка. – С ним белый конверт нужно передать!»

Мы забеспокоились. Мама начала генеральную уборку, поручив мне проверить все уголки, полки, папки и книги. В ходе тщательных поисков за матрасом был обнаружен небольшой белый квадратик из бумаги. В нем лежало несколько фотографий из молодости прабабушки. В полном изумлении мама рассматривала их, так как до этого никогда не видела.

Через неделю в соседнем доме умер старик. Его хоронили по-христиански в прочном деревянном гробу. Туда, с разрешения родных, положили маленький белый конверт, надеясь, что мертвые договорятся при встрече ничуть не хуже, чем это могут делать живые.

Дух самурая

Маленькие девочки любят играть с большими мечами. Особенно если мечи старинные, с серебряными рукоятками, лежат высоко на шкафу и трогать их категорически запрещается.

Руслан, за которого моя мама вышла замуж, купил мечи в высокогорном селе у стариков и хотел перепродать на рынке по более высокой цене, чтобы заработать на жизнь. Он почистил наждачной бумагой острые кинжалы, длинные кривые сабли и широкие мечи, протер их маслом из бутылочки и, положив на самую верхнюю полку с книгами, строго посмотрел на меня.

– Ты знаешь, что их трогать нельзя? – спросил отчим.

– Знаю, – кивнула я, всей душой надеясь, что, увидев мою покорность, он побыстрее пойдет к своему другу мулле на чай с оладушками.

Руслан покрутился дома еще немного, словно опасался оставить меня наедине с раритетными саблями и мечами, но, понимая, что вскоре придет моя мать, все-таки ушел, еще раз напомнив, чтобы к клинкам я не прикасалась.

Ксюша и ее сын Пыжик крутились возле меня и громким мяуканьем подбадривали на подвиги.

Неправда, что ошибки человека не учат. Учат! Припомнив историю с синим ящиком, в который однажды провалилась, я решила поставить табуретку на стул и таким образом вскарабкаться наверх. Конечно, одна бы я не справилась. Но великий дух самурая поведал мне о несчастных, которые звали меня на помощь.

Мысли кружили, как лепестки сакуры на ветру: «В древнем японском мире мастер боевых искусств скажет:

– Покажи, на что ты способна!

И я покажу ему свою доблесть. Затем он поклонится мне и назовет великим воином!»

Исчезли книжные полки и настольная лампа, обитый бархатом стул растворился в воздухе, и оказалось, что в нашей комнате никогда не было резных ореховых шкафов. Да и самого дома не существовало! Передо мной возвышалась отвесная скала, вершиной уходящая в густые облака, за спиной росли низкие корявые деревья, и несчастные молили спасти их от злого и коварного Змея – повелителя хрустального диска. Змей прилетал раз в тысячу лет и забирал у родителей юных таракашек к себе в услужение, пугая усатое племя банкой «Дихлофоса». Он приказывал им войти в хрустальный диск и уносил прочь от родных хлебных крошек и теплой плиты. До самой смерти родители надеялись, что любимые детки вернутся к ним. Но они никогда не возвращались, повинуясь грозному господину. Через тысячу лет все повторялось в мире, полном несправедливости и уныния.

– Я смогу защитить вас! – воскликнула я, преисполнившись чувством долга, и начала карабкаться по неприступной скале.

Там, на самом верху лежал оставленный Чародеем волшебный острый меч. Его ковали циклопы в горах Кавказа, искры от ударов их молотов превращались в метеорные потоки. Этот меч изменял огонь и воду, обращал землю в воздух. От его удара дрожали небеса и отступал океан.

Я надеялась с помощью этого меча победить Змея, прилетевшего на хрустальном диске из глубин космоса. Пару раз я едва не свалилась со скалы и чуть было не сорвалась в пропасть. Но в последнюю секунду мне удалось ухватиться за острый выступ и повиснуть над пустотой. Сверху со страшным грохотом летели камни, каждый размером с большую книгу, но отступать я не собиралась.

Мне удалось отыскать меч Чародея и спуститься вниз со своей добычей. Он был так тяжел, что я едва удерживала его в руках.

Я начала высматривать Змея, но хитрая рептилия не рискнула показаться из своего укрытия. Заметив, что мне помогает дух самурая, коварный Змей спрятался. Тогда я напала первой. Взмахнула мечом прямо перед кораблем, принесшим злодея. Хрустальный диск зазвенел, закачался и дрогнул.

Поняв, что атака была правильной, я выждала и еще раз взмахнула мечом. Змей, заметив, как лихо и бесстрашно я сражаюсь, передумал забирать маленьких таракашек к себе в услужение и взлетел на своем летучем аппарате повыше.

Я рубила мечом из последних сил. От хрустального диска отскакивали осколки, и наконец он стал невидимой точкой. Возгордившись своей победой, я начала принимать поздравления от счастливых таракашек…

– Ах ты ослиная негодяйка! – совершенно неожиданно раздался громкий возглас.

Но я была так увлечена боем, что не сразу остановилась.

– Я победила Змея и познала славу великого мастера! – гордо произнесла я.

– Да что ты говоришь?! – Голос сделался более грозным. – Да как ты смеешь шинковать саблей мою хрустальную люстру! Ты ее покупала? Ты ее покупала, я тебя спрашиваю?!

Оторопев от этих слов, я оглянулась и поняла, что мама, очень сердитая, стоит посреди комнаты. Длинные сверкающие подвески нашей хрустальной люстры валяются на полу, а настольная лампа разбита вдребезги.

Мама, взяв в руки полотенце, приготовилась меня атаковать.

– Мир вашему дому! – В этот момент к нам вошел мулла, а за ним и мой отчим Руслан.

Дух самурая спешно покинул меня, ловко улетев через открытую форточку.

Понедельник

Какой же плохой день понедельник. По русской традиции, этот день называют тяжелым, сложным, скверным и стараются ничего не делать.

Нам, детям, после двух выходных – субботы и воскресенья – именно по понедельникам следовало вставать в школу. Одеваться. Умываться. Есть кашу.

И терпеть, пока сонная мама больно-пребольно заплетала косички, потом вручала портфель, давала увесистый пинок, и я оказывалась на заснеженной улице.

До школы было две остановки.

Зиму на Кавказе можно назвать южной. Воздух нежный, хрустящий, какой бывает только в детстве; небо синее, а не серое, солнце яркое, словно сочный апельсин.

Чтобы впитать все это волшебство, я стягивала с себя шапку, заботливо завязанную мамой, и запихивала ее в портфель. После развязывала шарфик, расстегивала пуговицы на пальто и, проявляя таким образом независимость, шла на горку кататься на портфеле, прогуливая несколько уроков подряд.

Компанию мне составляли Сережа, Катя, Аленка и Коля из переулка.

Иногда мы так увлекались игрой в снежки, что не замечали, как проходил день, и домой возвращались в мокрой одежде, что вызывало недоумение родителей, разговоры на повышенные тонах и прочие неприятности.

Тогда я решила, что нужно следить за временем.

– Поиграем часик, и в школу, – сказала я, вытащив из портфеля будильник и потрясая им в воздухе. – Мамы ни о чем не догадаются! Он прозвенит вовремя!

– Профессор! – уважительно отозвалась обо мне Аленка. – Ты все продумала!

– А меня бабушка не наказывает! – похвастался Коля. Он был в коричневой шапке-ушанке и старой голубой куртке с мехом.

– Да не о тебе речь! – сказала черноглазая хохотушка Катя. – Нам прогулы не прощают!

И она, зачерпнув красными варежками снег, скатала его в шарик и запустила в мальчика. Коля отскочил, спрятался за дерево и тоже бросился снежком.

– А давайте сегодня просто покатаемся с горки, – предложил Сережа.

– Хорошо, – согласились мы, потому что в школу мокрыми от снега идти не хотелось.

Увлеченные игрой, мы едва услышали слабенький звон будильника.

– Пора! – сказала я. – Школа ждет!

– А если учитель спросит, почему мы опоздали? – удрученно вздохнул Коля, который учился во втором классе.

– Сделай вид, что не понял вопроса. Например, в ответ скажи, что бабушка утром сварила тебе манную кашу.

– При чем тут манная каша? – удивился Коля.

Сережа, Катя и Аленка собирали разбросанные сумки, книжки и шапки.

– Вот именно! Так тебя учитель и спросит! Тогда ты грустно вздохнешь и скажешь, что, когда бабушка варила кашу, она обожгла руку, и снова задумаешься. Поверь, прокатит.

– Профессор! – повторила Аленка, с восхищением глядя на меня. – А мне как быть?

– Ты молчи и следи за жестикуляцией учителя, тогда он примет тебя за кошку, а какой с кошки спрос?

Все засмеялись.

Хорошо быть душой компании, даже по понедельникам!

Веселые и довольные, мы шли по улице. Я, как и подобает великим полководцам, шагала чуть впереди с будильником в руке.

Мы завернули за угол длинного серого дома под номером восемьдесят восемь и лоб в лоб столкнулись с моей мамой. Она возвращалась с базара «Березка». Мама не поверила своим глазам, встретив нашу компанию без шапок, в расстегнутых куртках и пальто, а свою родную дочку еще и в роли предводителя.

– О небо! – первое, что произнесла она. – Упади ты им на голову, охламонам!

Мы в страхе задрали головы вверх, потому что мама рассердилась не на шутку. Но аквамариновое небо падать вниз не собиралось, а мирно висело на своем месте.

Оценив обстановку, мама бросила авоську с луком и картошкой прямо на снег и помчалась по сугробам за мной, а я от нее, понимая, что, кроме бегства, ничего другого не остается.

– Я тебе сейчас покажу! – кричала мама. – Я тебя так отлуплю перед всеми, что этого никто не забудет!

Ребята бросились врассыпную, дико повизгивая, и только Сережа вступился за меня:

– Тетя Лена, не надо! Поля ни в чем не виновата!

– Надо, Сережа, надо! С твоими родителями я тоже поговорю!

Меня она вскоре поймала, схватила за ухо и потащила домой.

– Тетя Лена, вы авоську забыли! – Аленка и Катя бежали за нами с сеткой.

– Школу прогуливаете, бессовестные! – Мама выхватила у них авоську, вытащила оттуда несколько картофелин и начала бросаться ими, как снежками. – Немедленно идите на уроки!

– А Поля? – спросили, уворачиваясь, девочки.

– А Поля отправится со мной, до вечера постоит в углу и подумает над своим поведением!

Потом мама отпустила мое ухо, дала подзатыльник, вытащила шапку из портфеля и с размаху надела на меня.

– Понедельник – день тяжелый! – вздохнула Аленка, помахав на прощание рукой.

– Для рожденных под знаком Осла все дни недели тяжелые! – парировала мама, крепко держа одной рукой меня, а другой заметно полегчавшую авоську.

Святочные гадания

После Рождества, которое православные христиане справляют седьмого января, наступали особенные волшебные дни.

По вечерам наши дома в Грозном наполнялись легендами и колдовством. Женщины отыскивали на пожелтевших листках, переживших долгие годы войны и мира, старинные святочные гадания. По традиции гадать следовало до девятнадцатого января, до праздника Крещения, когда, согласно преданиям, силы добра одерживали победу над злом.

– В эти две недели ангелы и демоны ведут борьбу меж собой, поэтому открываются врата времени и каждый человек может заглянуть в будущее! – повторяли старухи в нашем дворе.

Ближе к полуночи, когда звезды следили за делами людей, тетя Зина, грузная дама в годах, принесла две свечи и решила налить воды в стакан без граней. Я хотела подсунуть ей обычный граненый стакан, за что немедленно получила щипок от мамы. К которому прилагалось нравоучение:

– Ты, ослиная порода, свое не выдумывай! Все должно быть правильно. Иначе никакая магия не сработает!

Первое правило колдовства гласило, что стакан должен быть прозрачен и чист. Иначе смотри в него, не смотри, а будущего не узреть.

На дно стакана опускали золотое обручальное кольцо. Это должна была сделать женщина, которая венчалась под сводами храма. По краям стола зажигали две свечи.

– Если кольцо не из церкви, оно соврет! – повторяла тетя Дуся.

Но у соседки Зины правильное кольцо было.

Каждому, кто хотел заглянуть в калейдоскоп времени, следовало смотреть только в середину золотого ободка и медленно поворачивать стакан против часовой стрелки.

– Аккуратней! – подсказали мне, когда пришел мой черед.

– Кто будет моим мужем? – спросила я, ученица третьего класса.

И увидела внутри кольца, как на телевизионном экране, волка, горы и цветы[6].

– Да помилует меня Аллах! – вздыхала тетушка Марьям, пришедшая к нам с другими соседками.

Через какое-то время мама предложила новый способ заглянуть сквозь время.

Нужно было оторвать от газеты клочок, потереть его, смять, а потом поджечь, положив на тарелку. Когда бумага сгорала, «корчась в агонии», тарелку придвигали к стене и смотрели, какую тень отбрасывает пепел.

Тетя Марьям ясно видела телегу, что было растолковано, как хороший урожай картошки в будущем году. Мне мерещились кошки и книги; Аленка разглядела маленькую худую собачку, на что мама сказала: «Это к новому другу!», а Башир обнаружил в играх теней лук и стрелы. Он тоже пришел к нам в гости с бабушкой, мамой и старшим братом по имени Мансур.

После гаданий все пили чай с пирогом, в который мать добавила осенние, слегка подмороженные яблоки, и рассказывали разные истории.

– Вы мне можете не верить, – сказала Аленкина мама. – Но есть гадание, гораздо более опасное, чем эти детские игры с воображением.

– Верим! Верим! – хором закричали женщины. – Всякое в жизни бывает!

– Было мне шестнадцать лет, жила я тогда в Подмосковье и в крещенский вечерок решила погадать у зеркала, – продолжила тетя Валя. – Подружка согласилась помочь. Нас многие отговаривали, ибо это гадание требует бесстрашия и хладнокровия. Говорят, бывали печальные случаи: человек глянет в зеркало – и с ума сойти может. Но мы все-таки решились. По молодости…

– Расскажи! Расскажи! – раздался нестройный хор голосов. – Интересно!

– Электричества в деревне в те годы еще не было, – начала свой рассказ тетя Валя. – Зажгли мы свечку, поставили ее у зеркала и заспорили, кто из нас первой будет смотреть на жениха. Гадающая девушка должна находиться в комнате одна за крепко запертой дверью. Молодая красавица читает заговор, чтобы показался ей суженый, а сама смотрит в зеркало на дверь, что отражается за спиной. Дух жениха придет и отопрет дверь. Отворачиваться от зеркала ни в коем случае нельзя. Прерывать гадание категорически запрещается! Дух должен поговорить и уйти. Бросили мы жребий. Первой выпало гадать мне. Села. Зуб на зуб от страха не попадает. Свечу зажгла. Жду!

Все дети в комнате затаили дыхание, а я даже почувствовала, как бьется мое сердце: бух-бух-бух.

– И тут, – таинственно произнесла тетя Валя, – вижу: дверь распахнулась настежь. Конечно, я понимала, что этого не может быть, не всерьез это, но не могла оторвать глаз от зеркала. Вошел кто-то в черном длинном плаще. Я не могла разглядеть черты его лица, дрожала словно лист на ветру и про себя невольно начала читать «Отче наш…». Вздрогнул пришедший, но не исчез.

Не зная, как прервать страшное гадание, опрокинула я зеркало. От этого и свеча погасла. Не в силах оставаться наедине со странными видениями, я закричала. Подружка, дежурившая за дверью, бросилась ко мне. Больше мы решили не рисковать. Пили чай и говорили о том, какая это все-таки глупость – святочные гадания.

Тетя Валя замолчала и сделала глубокий вдох.

Мы сидели в потемках, так как электричество снова отключили, и нам было не по себе.

– Все на этом и закончилось? – спросил второгодник Башир, уткнувшись в колени бабушки Нины.

– Нет! В том-то и дело! – оглядываясь по сторонам, прошептала мама Аленки. – Наутро, убирая дом, я обнаружила под перевернутым овальным зеркалом обрывок ткани. Это был маленький зеленый клочок, похожий на брезент. Ничего похожего у нас в доме до этого не видели. Подружка не знала, как объяснить его появление. Тетушка пожала плечами и бросила лоскут в ящик стола. Потом об этом и вовсе забыли. Столько трудиться приходилось! Работа в поле, тяжелый труд, учеба. Через десять лет встретила я парня, полюбила его и вышла замуж. Переехала на юг. Родилась первая дочка Ангелина, сестра Аленки. Горе постучалось – померла тетушка, и поехали мы на похороны. Когда все закончилось, решила я в доме убраться и обрывок ткани нашла.

Вечером за ужином мужу рассказала, как шестнадцатилетней девчонкой гадала на святки: духа звала через зеркала, хотела спросить, кто моим суженым будет, да какой профессии, да как узнать мне его? Муж ткань увидел – в лице переменился. Спросил, в какой день это произошло. А я уже и не помнила.

«Уж не девятого ли в ночь?» – спросил он меня.

«Точно, – говорю, – девятого. У подружки еще день рождения восьмого января, а мы на следующий день гадали».

Муж за голову схватился, на ткань глядит, а я не пойму, в чем дело.

«Я, – объяснил муж, – на Дальнем Востоке служил. И девятого в ночь отправили меня и товарища в дозор. Границу мы охраняли. Холодно. На мне был плащ. Ночь лунная, ветер кусачий, цепкий, как пес. Плащ мой за проволоку зацепился. Попытался отцепить его, он и порвался. Пришлось на следующий день латать. Это мой лоскут, с моего плаща!»

Как объяснить, что за тысячи километров сквозь зеркала можно передать знак? Ни у кого ответа не было, но тете Вале все поверили.

Когда соседи разошлись, я взяла расческу и, проведя ей по волосам, произнесла:

– Во сне жених приходи, волосы расчеши!

И, положив расческу под подушку, легла спать, чтобы увидеть своего суженого.

Пощечина

– Что ты знаешь про русскую историю? – спросила мама, когда я чистила картошку на борщ.

Иногда мы варили борщ и ели его со сметаной, которая продавалась в картонных стаканчиках и была по своему составу больше похожа на молоко.

– Раньше были цари, а теперь их нет, – ответила я, очищая картофельную кожуру.

– Куда же они делись? – сделала круглые глаза мама. – Ведь правили! Была же Российская империя!

Я поняла, что запахло жареным и отвечать нужно нейтрально, так как у мамы начался приступ исторической справедливости, и не было понятно, куда это может привести.

– Жили на Руси цари и царицы, – вспоминала я школьные книжки за прошлый год, но на ум почему-то приходил только «Дон Кихот». – А потом исчезли!

– Конечно, – согласилась мама, внимательно следя, чтобы кожура с картошки счищалась очень тонко, ибо картошка была в дефиците и следовало ее экономить, как мы экономили дурно пахнущее подсолнечное масло, купленное на рынке из огромных темных бочек.

Кошка Ксюша крутилась рядом в надежде на то, что ей перепадет хоть одна когтистая куриная лапа, но, увы, мы сами давно их не видели. Зато у нас появился вилок капусты, который мама обменяла на хрустальную салатницу.

– А кто тебе больше нравится – красные или белые? – спросила мама.

Картофелины были почищены, вилок капусты мелко порублен, и я принялась за маленькую луковицу, отчего глаза наполнились слезами, а мысли «Донскими рассказами» Шолохова.

– Наверное, красные, – ответила я и горько заплакала, вдохнув запах лука.

– Хм… – Судя по маминому голосу, ответ оказался неправильным. – У нас в роду все прадеды были белые, все дворянского рода, офицеры… Откуда ты, крестьянка, взялась?

– Не знаю! Может, меня в роддоме подменили? – Нож соскользнул, и я едва не порезала руку. – Мы песню в школе учили о борьбе за правое дело, конь там остался грустить у реки, молодой командир умирал на траве, а Ленин сказал: «Смерть буржуям!»

– Точно, подменили в роддоме! Чужое дитя подсунули, а нашу принцессу отдали простолюдинам! – Мама не на шутку разволновалась. – Еще и Ленина цитируешь?! Не стыдно тебе?!

– Нам на уроке Василиса Ивановна рассказывала, – оправдывалась я, ища взглядом половинку морковки, чтобы натереть ее на терке. – Ленин влез на броневик и объявил о власти советов!

– Ох, что мелет! – Мама стукнула меня половинкой морковки по лбу. – Ты знаешь, что Ленин виноват в том, что расстреляли царскую семью?

На это я предпочла не отвечать, так как уже понимала, что такое смерть, а если кто-то кого-то убивает, это, вероятно, настоящий злодей.

– Жил-был в России царь. Добрый, умный. Звали его Николай Александрович. Была у него супруга – императрица Александра Федоровна, прекрасная женщина, и пятеро детей: сыночек Алексей и дочки, красавицы, умницы, сердечной доброты девушки – Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия.

В начале двадцатого века пришла в Россию смута и революция, исчадия ада, голодные и злые, показали свои звериные морды. Ленин проповедовать взялся, призывать к свержению царской власти.

Семье последнего царя эмигрировать бы, спасти себя и детей. А они родину любили! Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия все сами по хозяйству умели делать, не как принцессы-белоручки, а как настоящие дочери своего народа. Они и за ранеными ухаживали в госпитале. Даже солдат, что их арестовали, царевны угощали и вежливо с ними беседы вели. А июльской ночью царской семье вместе с преданными помощниками приказали спуститься в подвал Ипатьевского дома. Тридцать три ступени вниз. И те, кого они считали людьми, навели на них оружие. И расстреляли… и детей, и царя, и царицу!

Мама так увлеклась леденящей кровь историей, что не видела: Ксюша следит за ее эмоциональной жестикуляцией, и когда мама подняла указательный палец вверх, дабы показать на небо, где всех праведников и святых ждет рай, наша престарелая подслеповатая кошка, приняв палец за сардельку, подпрыгнула и попыталась его схватить.

– Ха-ха-ха-ха! – рассмеялась я, видя жалкую попытку Ксюши добыть вкусной еды.

– Ах ты ослиная дуреха! – обиженно вскричала мама. – Ты еще и смеяться можешь над такими чудовищными событиями!

И она со всего размаху влепила мне пощечину.

Уж как меня только не колотили, но пощечин никогда не давали, потому что пощечины дают только подлецам и мерзавцам. А я ведь хоть и непослушная, но ни в каких подлостях не была замечена.

От обиды и несправедливости я заревела на всю кухню.

– Поплачь, поплачь! – сказала мама, сменив меня у плиты. – Царской семье слезы не помогли! Добивали их штыками. Цесаревичу Алексею всего тринадцать лет было! Подумай, можно ли улыбаться, когда рассказывают о таком горе.

И, выпихнув меня из кухни, мама закрыла дверь.

Предупреждения

До мусульманского праздника оставался еще месяц, а мы уже начали его ждать.

Как и христианская Пасха, праздник Ураза-Байрам славился деликатесами. Всем детям раздавали сладости, лепешки с вареньем, конфеты и мелкие денежки.

Мы с Аленкой и Хавой надеялись набить карманы жвачками и шоколадками.

Взрослые мусульмане держали перед праздником пост: они ничего не ели и не пили в дневное время суток, а питались только по ночам. И было в этом что-то загадочное, мистическое и таинственное. Как говорил мой одноклассник Славик: «Если хочешь быть здоров – ешь один и в темноте!»

Подкараулив на улице дедушку Идриса, мы попытались его расспросить, почему существует традиция поста и нельзя принимать пищу при свете дня. Старик рассказал нам о молитвах, священных книгах и мудрецах.

– Ангел Джабраил, по-русски Гавриил, сказал Пророку: «Читай! Читай! Читай!»

– Читать нужно больше! – сказала я Аленке.

Неспешно текла речь Идриса, словно горный ручеек.

Перед самым праздником старик отдыхал на скамье под березой, что росла в центре нашего двора. Рядом с Идрисом сидели моя мама, бабушка Нина и тетя Марьям.

– Я видела сон! – твердила мама. – Один и тот же сон проникает к нам в души!

– Это точно, – говорила баба Нина, поправляя очки. – Сны блуждают сквозь время.

– Почему снится война? – удивлялась тетя Марьям. – Ведь скоро праздник!

Оказалось, им всем приснились танки, солдаты и бомбы, летящие на город.

– Фу! – шепнула мне Аленка. – Опять валяют дурака! Лучше бы блинчиков нажарили со сметаной.

– Пирожков, – поправила я подругу.

– Тише вы! – оборвала нас моя мама. – Война снится не к добру.

– Но, конечно, никакой войны не будет, – миролюбиво сказал старик Идрис. – Глупости это. Плохие сны нужно выбрасывать в мусорное ведро, будто ворох ненужных газет.

В войну не верилось. Война ассоциировалась только со старыми черно-белыми фильмами, которые показывали по телевизору.

Однажды мы смотрели с Аленкой кинофильм про татаро-монгольское иго. Захватчики пришли на Русь за данью, а не получив ее, жестоко сожгли деревни, убили детей, забрали в рабство красивых женщин. Враги оказались превосходными наездниками, у них были длинные усы и раскосые злые глаза. Люди на Руси плакали и молились, но Бог не помог им.

Мы с Аленкой после этого задумались о том, что Бог все видит, но не вмешивается, чтобы остановить зло. А может быть, он делает добро, но так, что мы все равно ничего не понимаем.

– Войны ведь не будет? – на всякий случай переспросила я.

– Нет! Нет! Не будет в нашем краю войны! – Дед Идрис начал рыться в карманах. – У меня для вас сюрприз!

Мы увидели на его ладони несколько мятных пряников.

– Ура-а-а! – закричали мы.

И запрыгали от радости.

Большие деревья

Наш подъезд охраняли три клена-великана. Чуть поодаль росли тонкие изящные тополя, а за ними тянула к солнцу свои нежные ветви кудрявая береза.

У других домов росли вишни, липы, орехи, абрикосы, айва и сливы, но больше всего я любила три могучих дерева. Они, словно братья-воины, спасали наш мир от несправедливости и зла. В непогоду клены укрывали от дождя и ветра, в зной закрывали собой от обжигающих лучей.

Под деревьями у подъезда жильцы сколотили удобные деревянные скамьи, где оживленно беседовали по вечерам. Рядом находилась площадка для танцев. На ней под гармошку плясали лезгинку взрослые и дети. Ритм, отбиваемый ладонями рук, знаком каждому рожденному на Кавказе. Иногда, если веселье долго не утихало, со второго этажа выглядывал фронтовик Юрий Михайлович и недовольно говорил:

– Хватит грохотать! Спать пора! – И все расходились по домам.

Женщины тихонько переговаривались, пересказывая друг дружке события за день.

– Как это странно, – сказала я, задрав голову. Было это в августе тысяча девятьсот девяносто четвертого года. – Луна раньше была белая.

– Эта луна особенная! – ответила Аленка. – Она поменяла цвет!

– Осенью луна становится желтой, – сообщил Генка.

– А может быть, кто-то покрасил ее для нас? – рассмеялся Башир.

– Не знаю. – Хава зевнула. – Но мне это не нравится!

– Вы уверены, что это луна? – спросила я. – От нее исходит яркий свет. В каком-нибудь темном царстве такую луну приняли бы за солнце.

Чтобы получить объяснение, почему ночное светило внезапно стало бордово-красным, мы отправились к мамам, сидящим под кленами. Но они не знали ответа на эту загадку.

– Луна становится красной к землетрясению… Не дай бог! – И старушки Нина и Лида перекрестились.

Внезапно я вспомнила свой сон. Он приснился мне накануне того дня, когда я увидела красную луну.

В наш район прилетели два межпланетных корабля. Первый корабль светился зелеными бортовыми огнями и имел металлический корпус в виде конуса. Из него выбежали существа, похожие на первобытных людей: в руках они сжимали заточенные боевые копья, их шеи украшали ожерелья, в которые были вплетены кусочки золота и зубы хищных рыб. Наряд дикарей составляли длинные юбки, перья из хвостов павлинов развевались в их волосах, словно знамена. Смешно задрыгав ногами, пришельцы пустились в пляс, после чего объявили наш двор своей территорией. Жители взирали на их копья не без опасения.

Затем вновь вздрогнуло небо. И появился гигантский пылающий шар, похожий на хвостатую комету, летящую издалека.

Присмотревшись, люди поняли, что это другой инопланетный корабль. Он был мощнее корабля дикарей: из его иллюминаторов выглядывали остроконечные дула пушек, на блестящем корпусе сверкали загадочные символы, а пилоты в серо-голубом камуфляже оказались роботами. Не вступая в переговоры, они начали стрелять.

Дикари быстро сообразили, какая им грозит опасность, и бросились наутек. За ними, спасая жизни, побежали мои соседи.

Сильно стучало сердце. Я еще раз посмотрела на луну. Это точно не огненный корабль?

Дед Идрис пробормотал молитву из Корана, а Аленка сказала:

– Не бойся! Нас защитят большие деревья! Если что, мы спрячемся под ними, как в тот день, когда был ураган, а мы не хотели идти домой.

– Надо беречь клены, – решила Хава.

Ася кивнула, и Бильяна, и Анна. И даже Башир с Али пообещали не давать деревья в обиду. Они подружились с Тимуром, который научил их элементам ушу, и стали взрослее и благородней.

Мы отправились спать, убежденные, что все будет хорошо, несмотря на тревожные сны и красную луну, что появилась среди россыпи звезд в небе над нашим городом Грозным.

Коптилка

Коптилка – источник света, когда электричество отключили, а свечки закончились.

Темнота приходит вместе с войной, она – украшение на манжетах камзола Смерти, спрятавшей свой оскал за черной повязкой.

Души помнят немного из прошлых рождений. Но когда-то во времена других войн мы уже научились делать коптилки: в стеклянную баночку из-под детского питания или маринованных огурчиков нужно налить керосин, легко воспламеняющуюся жидкость, которую продают вдоль дорог, а затем пробить в крышечке отверстие, настолько крошечное, чтобы фитиль застрял в ней и не провалился в банку. Фитиль легко получается из ниток старого каната, в общем, из любого материала, что есть под рукой.

Довольно быстро мы с Аленкой одолели эту науку чеченской войны. Старики, живущие по соседству, просили нас помочь им изготовить свечи и коптилки, и в затишье между перестрелками мы помогали.

В середине осени тысяча девятьсот девяносто четвертого года с гор потянулись вереницы первых беженцев. Эти люди потом рассказывали в Европе и Москве, какие они на самом деле патриоты чеченской земли. Хотя без всяких очков можно было разглядеть след цвета детской неожиданности, что тянулся за ними.

Мы остались дома, чтобы жить там, где родились. Мы настойчиво ждали мира.

– Смотрите внимательно! Раз-два! Раз-два! – Тетя Валя показывала, как правильно рубить дрова топором. – Главное, чтобы щепки не попали в глаза! Раз-два!

Я и Аленка подбрасывали поленья в буржуйку, печку, сложенную из битых кирпичей.

Однажды вечером так громыхнули снаряды, что мы и наши соседи моментально укрылись в коридоре, надеясь уберечься от осколков. Когда приходит война, самое хорошее место для пряток – коридор и ниши в комнатах. Там мало окон и больше стен. Рядом с нами на полу стояла коптилка с керосином. В какой-то момент фитиль начал проваливаться вниз, и мы испугались, что сейчас коптилка взорвется и бабахнет.

– Ой, ой! – завопила Аленка. – Я боюсь! Боюсь!

– А я боюсь еще больше! – вторила я подруге.

За окнами стоял неимоверный грохот и сверкали радужные всполохи смертельного фейерверка.

– Тише вы! – прикрикнула на нас тетя Валя. – Не галдите!

Взрослые не знали, что делать: огонь вплотную подходил к керосину, а это очень опасно, но так стреляли, что выйти из коридора мы не могли. Тогда моя мама схватила горящую крышку рукой и вместе с фитилем бросила на пол, потом затоптала огонь ногами в чувяках.

Едкий дым заполнил комнату.

Мы остались в полной темноте.

Сказка о русалочке

Рисовать сказку о русалочке, слыша канонаду из гулких орудий, потревоживших наш покой в короне гор, оказалось делом наиболее важным, чем, скажем, думать о еде.

Мысль господина Андерсена облачена в печаль и траур, поэтому я решила придумать иную сказку, в которой после всех испытаний для любознательной русалочки все заканчивается благополучно. Морская дева, занимаясь йогой, должна сохранить здоровье и стать счастливой.

Понимая, что рисовать придется долгие годы, я начала с того момента, когда юная русалочка с бирюзовыми волосами разглядела сквозь толщу океанской воды лицо любимого и поплыла вслед за парусным кораблем, еще не подозревая о том, что ее ждет. Она чувствовала дыхание шторма и знала, что людям это сулит гибель.

Когда разыгралась стихия, отважные моряки пошли ко дну, на корм океанским чудищам и только принца спасла юная красавица. Ей помогали добродушные дельфины, морские коньки и звезды.

Всем сердцем полюбила русалочка человека. И даже слова мудрого пророка Коралла о несовершенстве верхнего мира не остановили любящую душу от намерения оказаться в нем.

Родные сочли безумием затею перемещения в пространстве. Лишь ручная рыбка и ящер с плавниками, похожими на листья пальмы, поддержали упрямицу.

– Твоя жизнь принадлежит тебе! Даже если ты потеряешь ее на пути к мечте, рискни! – говорили они.

В мрачных пещерах, далеко от сверкающих изумрудами и рубинами башен дворца, жила могущественная океанская ведьма. Спруты и осьминоги охраняли ее жилище, чтобы никто не нарушал покой ведьмы и не мешал колдовству.

Русалочка оказалась перед выбором: остаться в сказке, где волны серебрятся под лунным светом, где мечты о принце всего лишь сон, или попасть в мир людей, туда, где война и смерть.

Напрасно отговаривали упрямицу сестренки, русалочка шла путем сердца, начертав себе испытания на огненных скрижалях.

Маленький ящер, выпив горького магического зелья, стал рыжим котом, чтобы появиться посреди города Грозного в Чечне и попасть в переделку. Ведь именно здесь, в краю гор, жил сказочный принц с вьющимися волосами и белоснежной улыбкой.

Аленке моя затея не нравилась.

– Почему у русалочки пулемет? – спросила подружка, перебирая сотню альбомных листов.

– Она сражается.

– А на чьей стороне? – полюбопытствовала Аленка.

– На стороне добра!

– А где сторона добра? Это какой цвет военной формы?

– Сторона добра там, где есть сердце, а форма тут ни при чем.

– Запутанно как-то. Почему рыжий кот подает ей патроны зубами?

– Он еще помнит о том, что был морским ящером.

– Художники – люди с приветом! – Подружка покрутила пальцем у виска. – Может, не нужно переделывать сказку Андерсена?

– Я вижу все иначе и хочу нарисовать, что чувствовала русалочка на войне.

– Ослики не становятся художниками, даже если рисуют копытцем, – встряла мама, принеся охапку дров для костра.

Газ уже отключили, и готовить мы учились, разводя костер между кирпичами в подъезде.

Собрав мои рисунки, мама хотела выбросить их в корзину для мусора. Но осенний ветер, влетевший в нашу комнату через разбитое от взрыва окно, вырвал альбомные листы из ее рук и разбросал по паркету, подобно мозаичным плиткам.

«Град»

Самолеты и вертолеты несли бомбы вместо подарков.

Дети во дворе узнали, что пулемет разговаривает так: бух-бух-бух, а автомат так: тра-та-та-та-та-та!

Если прислушаться, пистолет хлопает: пих-пах, пих-пах!

А пушка басит: ду-дув! Ду-дув!

– Можно вычислить, куда летит снаряд из пушки, если посчитать его полет по секундам… – учили нас взрослые.

Подобные расчеты быстро заменили нам уроки математики.

Жизнь шла своим чередом.

Дедушка Анатолий погиб под обстрелом в больнице. Мы хотели забрать его домой, но из-за стрельбы не смогли, и мама плакала.

– С фашистами воевал во Вторую мировую и жив остался, а погиб стариком под бомбежкой в Грозном! – вздыхали соседи.

Оказалось, что помимо кошек, цветов и школы, в которую, как теперь выяснилось, ходить было совсем необязательно, есть на этом свете «русские солдаты» и «чеченские боевики». А еще есть мужчины, женщины, старики и дети, которые хотят мира и ненавидят стрельбу. Именно они устраивают марши и протестуют против войны!

Но их никто не слышит.

Поздней осенью одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года чеченские боевики что-то перепутали, когда заряжали боевую установку «Град». Куда они изначально хотели направить реактивные снаряды, неизвестно, но попали в соседний дом, в квартиру бабы Нины. Чудом наша соседка, ее дочь – тетя Варя и внуки – Мансур, Башир и Юрочка остались живы!

Баба Нина мыла голову, и в момент обстрела ее, намыленную, в костюме Евы, вынесло вместе с тазом горячей воды взрывной волной в общий подъезд на площадку третьего этажа. Она искрометно по этому поводу шутила, а мы смеялись.

Через пару часов после обстрела к нам во двор приехали чеченские боевики. Они извинились за оплошность, спросили, никто ли не ранен. Успокоились, что их промашка не обернулась трагедией, и уехали обратно за холмы на зеленом тарахтящем уазике.

Моя мама позвала семью бабы Нины к себе и, сидя у маленькой зажженной коптилки в своем доме на улице Заветы Ильича, мы слушали грохочущую канонаду – симфонию войны.

Башир, выпив компота из банки, спросил:

– Что на улице так противно гудит? Опять самолеты?

– Не знаю, – ответила я, уткнувшись в книгу.

Виктор Гюго и судьбы отверженных были мне куда интересней, чем надвигающаяся со всех сторон тьма.

– Это русские танки! – заявил Мансур, старший брат Башира. – Они видны на холмах. Сейчас ночь, и в темноте сверкают их огни.

– Мы должны умереть? – спросила Аленка. И убедительно добавила: – Я не хочу! Не желаю умирать!

– Бог даст, останемся в живых! – ответила моя мама, а затем предложила: – Давайте поднимемся и посмотрим с высоты, что же там происходит.

И мы, на что-то надеясь, поднялись на крышу нашей гибнущей кирпичной вселенной.

Права

© Полина Жеребцова, 2017

© Валерий Калныньш, оформление, 2017

© ООО «Издательство «Время», 2017

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2017

Примечания

1

«Вайнахи» – означает «наши люди». Так себя называют ингуши и чеченцы.

2

Три перекрещенных деревянных столба – опора линии электропередачи.

3

Кааба – главная святыня ислама, здание, в направлении которого молятся все мусульмане мира. По-арабски, слово «кааба» означает «куб».

4

Мусульманские предания о жизни пророка Магомеда.

5

Шекспир У. Сонет 33. Перевод С. Маршака.

6

Здесь язык символов: волк – чеченец, горы – дом, цветы – юность.

Content

Полина Жеребцова
Ослиная порода

Вступление

Благие намерения

Бабайка

Ослик, которого путали с «остатками»

Таинственные грибы

Старый холодильник

Танец с горшком

Кто это?

Лечение

Игрушки

Гусеница-дракон

Надежда

Сложный сюжет

Синие горы

Мяу!

Матрас

Лошадка

Ход истории

Дверь

Добрые времена

Домашние дела

Ящик

Землетрясение

Полет

Конфетка

Собака-бака-бака

Чапа

Преступница

«Веселый день»

Тетя в белом халате

Сестра

Дом в крыжовнике

Копилка

Колорадские жуки

Помощь

Оладушки

Яблочко

Смерть

«Скорая помощь»

Уля

Старые вещи

Праздники

Перевернутый мир

Последний полет

Волшебный пинок

Воровство

Голубь

Правила этикета

Огрызок

Восстание

Нападение

Чеченские традиции

Суп эпохи перемен

Инопланетный корабль

Любимый Кузя

Похищение

Прутики от веника

Секретный ингредиент

Остановка

Бумажная крепость

Тайна старой котельной

Призраки

Легенда о белом платье

Дом тараканов

Печенье

Шарик

Ящик с апельсинами

Третий глаз

Сон прабабушки

На спор

Храм Судьбы

Аметистовое кольцо

Потусторонние сущности

Безмен

Мысль

Ультиматум

По ту сторону Земли

Шалость

Своих не выдаем

Учимся курить

Папа

Запас провианта

Первая любовь

Вода и огонь

Макароны

Мурик

Побивание камнями

Свадьба и похороны

Плохой парень

Прабабушка

Айсберги во Вселенной

Темнота

Белый конверт

Дух самурая

Понедельник

Святочные гадания

Пощечина

Предупреждения

Большие деревья

Коптилка

Сказка о русалочке

«Град»

Права

Примечания