Валерий Поволяев

Зорге. Под знаком сакуры

Часть первая

ЖИЗНЬ НА ВУЛКАНЕ

До Токио Зорге добирался сложным путем, дальним, кружным — через Запад, а точнее, через Германию. Берлин за несколько последних лет изменился, конечно, сильно: Зорге, сойдя с поезда на перроне Силезского вокзала Шлезишербанхофф, первым делом обратил внимание, что вокзал не то чтобы выцвел или перекрасился — он стал темнее. И хотя каждая частица, каждая деталь блестели, основательно надраенные, вокзал производил мрачное, какое-то могильное впечатление.

Может быть, могильной мрачности ему добавляли длинные красные полотнища, которые ковровыми дорожками свешивались со стен здания вокзала, каждая дорожка была украшена белым кругом, в котором гнездилась черная свастика. Зорге вспомнил, что читал в какой-то книге: свастика — это символ жизни, бесконечного движения, вечности, придумана была когда-то умными индусами для добрых целей, но сейчас вот — оказалась в руках фашистов. И неизвестно еще, во что они превратят этот знак. Тьфу!

Бросив пыльник — дорогой летний плащ, себе на плечо, Зорге подхватил свой саквояж — добротный кожаный баул, и вышел на привокзальную площадь.

Красных дорожек, висевших на стенах зданий, здесь было еще больше, все стреляли белыми бельмами, украшенными черными колючими зрачками-свастиками. Назойливость этих свастик, их количество вызывали невольный холод, впрочем, холод вскоре прошел и сменился раздражением.

Зорге подавил в себе и раздражение — самое лучшее находиться в спокойном, просчитанном до мелочей состоянии, почти заторможенном, тогда можно управлять собою, как неким механизмом, — ну будто автомобилем (Зорге усмехнулся и вспомнил Чана Кайши, великого китайского автомобилиста, и свою деятельность в клубе, руководимом им), скосил взгляд на диск солнца, возникший в прорехе между облаками, улыбнулся неожиданно беззаботно. Вот жизнь — все время приходится с кем-то воевать, если не с фашистами, то с монархистами, либо с тенями их, с поборниками исламизма, вознамерившимися покорить весь мир, или же с кем-нибудь еще.

До поездки в Китай Зорге, например, не знал совершенно, даже не подозревал, что треть этой великой страны — мусульмане, считал китайцев буддистами (из-за близости к Тибету и Индии, конечно же) и был неправ.

Китай — страна загадочная. Впрочем, Европа — штукенция еще более загадочная, хотя стара, как Древний мир с его могучими зверями, — впрочем, звери эти давным-давно изучены детально — от носа до копчика и обратно, каждая косточка обсосана, саблезубым тигром или звероящером ныне не удивишь даже деревенского пастуха, насквозь пропахшего овечьей мочой.

По-барски щелкнув пальцами, Зорге подозвал к себе такси, — вести себя в этом мире надо именно по-барски, надменно, и только так, другую манеру поведения фашисты вряд ли примут, а если примут, то не поймут.

Таксист поспешно подъехал к Рихарду и выскочил из машины, чтобы открыть багажник.

— Не надо, — остановил его Зорге, — у меня нет с собой багажа. А это, — он приподнял легкий саквояж, — не багаж. Простой баул.

Баул он поставил на заднее сиденье, сверху пристроил пыльник, сам сел рядом с водителем.

— Давайте-ка на Унтер-ден-Линден, — сказал он. Водитель ему не понравился: лощеный, похожий на обер-фельдфебеля Миллера, столь памятного по фронту, с такой же наглой физиономией, украшенной усиками, с тусклым оловянным значком (фашистским, естественно), пришпиленным к форменной куртке.

Унтер-ден-Линден — Улица под липами — считалась украшением Берлина, и это было справедливо, — красивее Унтер-ден-Линден в Берлине не было ничего, может быть, только площадь около рейхстага, да и то вряд ли, — ни одна улица, ни одна площадь не могли соревноваться с ней. Здесь же находились самые дорогие отели и самые модные магазины.

Отель для Зорге был заказан. Едва он разместился в номере, как раздался телефонный звонок. Звонила женщина. Разговор был короткий. Ясно было, что дама ошиблась номером, но и нескольких коротких фраз было достаточно, чтобы узнать, куда Зорге должен был явиться завтра в двенадцать часов дня… Женщина, мило извинившись — с кем не бывает, все мы хоть раз в жизни ошибаемся, — повесила трубку. Зорге открыл окно.

Воздух здесь, на Унтер-ден-Линден, действительно пахнул липовым цветом — тягучим, сладким, кружащим голову; на каштанах, которых также было много на этой улице, кое-где слабым сиреневым светом горели высокие прямые свечки — цветы, их было мало, но запах их добавлял в густой, студенисто подрагивающий воздух свое — неповторимую горчину, которую Зорге любил. Он вообще любил берлинские каштаны. Особенно в пору цветения. Впрочем, он не был оригинален.

На столе лежала газета — единственная в номере, больше газет не было — «Ангрифф». На первой полосе был помещен портрет Гитлера: канцлер встречается с немецкими промышленниками. Текст почти ничего не говорил: сухие бесстрастные строки — этакая словесная маскировка, шелуха, прикрывающая содержание разговора. Впрочем, прикрывала шелуха разговор очень надежно. Рихард многое бы дал, чтобы узнать, о чем конкретно шла речь на этой встрече.

«Ангрифф» — газета нацистская, все события рассматривала только с одного угла обзора — Адольфа Гитлера, и если что-то оказывалось не так, корректировала эти события. В общем, делала все, чтобы Адольф пришел к власти. И он пришел: на выборах в марте тридцать третьего года набрал семнадцать миллионов голосов. Каким образом набрал, какими средствами — об этом говорили мало (а ведь и подлоги имели место, и мордобой, и угрозы, и даже убийства — по части беспредела коричневые рубашки Адольфа не знали себе равных; правда, об этом больше молчали, чем говорили). Ближайшие соперники Гитлера коммунисты набрали в три раза меньше голосов, заняли в рейхстаге довольно прочное положение, но буквально через пару недель депутаты от компартии были арестованы, несмотря на пресловутую депутатскую неприкосновенность, которая действительно оказалась пресловутой, точнее — липовой, а их мандаты были демонстративно разорваны. Германия даже вздрогнула от неожиданности. Но к выходкам Гитлера привыкла быстро.

Тем более что он пообещал немцам сытую жизнь.

— Для того чтобы выполнить это обещание, мне надо развязать руки, — сказал Гитлер на одном из обедов в том же промозглом марте тридцать третьего года, поднял бокал с шампанским и предложил за это выпить.

Присутствующие, всё понимая и поглядывая на Гитлера с любовью, выпили. Двадцать третьего марта рейхстаг принял закон о наделении Адольфа чрезвычайными полномочиями.

В общем, с того все и началось…

Впрочем, берлинцы не очень-то верили будущему фюреру — им был хорошо ведом дух баррикад.

Побрившись и освежившись хорошим французским одеколоном, сменив костюм, Зорге вышел на улицу. Первым делом купил в киоске несколько изданий — с «Ангриффом» все было понятно, эту газету можно было больше не покупать, — взял «Берлинер тагеблатт», «Франкфуртер цайтунг», журнал «Цайтшрифт фюр геополитик», к которому он присматривался уже давно, «Дойче цайтунг» — это были более спокойные издания, чем «Ангрифф», и им Рихард верил больше.

Тон статей в них действительно был иным, особенно в «Берлинер тагеблатт». Впрочем, тон любого издания мгновенно становился иным, как только кресло главного редактора занимал другой человек.

На следующий день, как и было условлено, Зорге встретился со связником. Связник был знаком — дважды встречались в кабинете у Берзина, держался он раскованно, по-светски непринужденно, галстук был проколот золотой булавкой, украшенной свастикой — для маскировки, чтобы почтительно козыряли часто встречающиеся на улице штурмовики — такие золотые знаки носили только партийные бонзы. Связник передал Рихарду письмо, подписанное крупным чином из канцелярии Гитлера.

— С этим письмом срочно отправляйтесь во Франкфурт-на-Майне — чем раньше, тем лучше, — сказал связник. — В Берлине очень неспокойно.

Рихарду и самому не нравилась обстановка в Берлине — тут было не то чтобы беспокойно или опасно, тут было душно; он хорошо помнил этот город девятнадцатого года, свой собственный арест на перроне Берлинского вокзала — столичные шуцманы выследили его и препроводили в кутузку, из которой был только один выход — к стенке, где производили расстрелы. Но Берлин в девятнадцатом году был не тот, что, скажем, в году восемнадцатом, когда кайзер Вильгельм Второй бежал за границу — Рихарда освободили. Помогли берлинские друзья. Препроводил Рихарда на вокзал усиленный полицейский конвой.

Кстати, именно в девятнадцатом году Рихард стал членом Коммунистической партии Германии. Членский билет за номером 08678 он получал здесь, в Берлине. Сама компартия к этой поре уже полгода находилась в подполье.

Встреча со связником происходила в довольно шумном и многолюдном заведении под названием «Баварская пивная» — когда вокруг много людей, то и затеряться легче, и уйти от ищеек проще. Рихард оглядел огромный зал — здесь находилось не менее сотни человек. За отдельным столом, недалеко от них, сидели полицейские — пять шуцманов в черной форме, пили пиво и ели сосиски. Присутствие полицейских нисколько не встревожило связника.

Что обрадовало Рихарда, так это рекомендательное письмо, которое он только что получил, письмо было адресовано главному редактору «Франкфуртер цайтунг» — газеты, которую Зорге хорошо знал и в которую иногда посылал материалы из Шанхая, газета охотно печатала их, так что найти общий язык с изданием ему будет нетрудно.

— Газета тесно связана с концерном «Фарбениндустри», защищает его интересы; изредка бьет тяжелым молотом по коммунистам, отличается некой буржуазной чопорностью, но все-таки не впадает в такие крайности, как «Ангрифф», — проговорил связник и неожиданно произнес «постороннюю» фразу: — Вы обратили внимание, что ныне в Берлине очень поздно цветут каштаны?

Зорге понял, что со спины к ним приближается человек, связник его видит, а Рихард нет.

— Да, — сказал Зорге, — я даже хочу написать специальную статью о каштанах Берлина, это интересная тема.

— Чего изволите? — раздался просквоженный голос над головой Рихарда. Это был официант. — Простите, что не мог так долго подойти к вам — слишком много посетителей.

— Ничего страшного, — связник успокаивающе махнул рукой, — принесите нам по паре кружек холодного баварского пива и копченые сосиски с капустой. — Пояснил Рихарду: — Это фирменное здешнее блюдо. Нигде в Берлине так вкусно не готовят копченые сосиски с тушеной капустой. — Махнул рукой официанту: — Быстрее! Одна нога здесь, другая там.

Официант исчез, Рихард перестал ощущать его спиной.

— Говорят, на газету «Франкфуртер цайтунг» имеет особые виды сам Геббельс — он собирается превратить ее в издание, способное влиять на умы интеллигенции. Гитлеру очень важно приручить интеллигенцию, сделать ее карманной, и эту задачу он поручил Геббельсу.

— Скажите, а имела эта газета когда-нибудь собственных корреспондентов в Москве?

— Никогда не имела. Для этого нужны большие деньги, а «Фарбениндустри» не очень-то любит раскошеливаться — это раз, и два — для Москвы эта газета мелковата. Даже если она пошлет в Россию своего корреспондента, Наркоминдел может его не аккредитовать, и это хорошо понимают и в Берлине, и во Франкфурте… Так что, дорогой друг, неожиданная встреча, которой вы опасаетесь, исключена совершенно.

— Все, вопрос снят, — сказал Зорге.

Связник кивнул, потом щелкнул ногтем по золотой заколке, украшенной фашистским значком.

— Вам надо подумать о вступлении в национал-социалистическую партию… Хотя это непросто. — Связник вновь несколько раз стукнул ногтем по золотой заколке.

— Надо, — согласился с ним Зорге, — только я пока не знаю, с какого боку к этому можно подступиться.

— Коричневые рубашки имеют досье на всех членов компартии — им удалось захватить архивы полиции, которые составлял сам Зеверинг, в этом архиве есть и ваше дело, Рихард, это совершенно точно. При вступлении в партию они обязательно извлекут дело…

— Выкрасть его нельзя?

— Исключено.

— Тогда что посоветуете делать?

— Вступить в партию, находясь в Японии. Это будет проще. И куда менее опасно. Раз в шесть, Рихард.

На следующий день Зорге выехал во Франкфурт. Обстановка в этом городе была проще, сердечнее, чем в Берлине, дышалось тут легче, коричневые рубашки встречались реже.

В конце дня Зорге появился в кабинете главного редактора «Франкфуртер цайтунг» — грустного плотного господина в дорогих роговых очках.

— Я читал все ваши статьи, господин Зорге, — сказал главный редактор, — это очень интересные материалы… Готов печатать вас и впредь, готов предоставить свою аккредитацию в Токио, но… Вот тут есть одно «но».

— Какое же? — недоуменно поинтересовался Зорге.

— Все кадровые вопросы ныне решает партийный комиссар, приставленный к газете.

Зорге ощутил, как внутри у него что-то тревожно сжалось, он невольно насторожился — о комиссарах связник ничего не сказал. На лице же его ничего не отразилось, по-прежнему сияла доброжелательная улыбка, хотя через несколько мгновений появилось новое выражение — этакая легкая высокомерность.

— И давно введен этот новый порядок, господин главный редактор? — спросил он построжевшим голосом — Рихард продолжал вести свою игру, выхода у него не было.

— Три дня назад. Берлин потребовал это в обязательном порядке, и мы вынуждены были подчиниться, — проговорил главный редактор виноватым тоном. — Ну что, пойдем к партийному комиссару?

— Пошли. — Зорге сожалеюще кашлянул и поднялся из мягкого кресла, в которое его усадил главный редактор.

Кабинет комиссара находился на этом же этаже, в другом конце коридора, застеленного длинной бежевой дорожкой, и был больше, солиднее кабинета главного редактора и обставлен был богаче.

За огромным столом размером не менее футбольного поля сидел тщедушный большеухий человек с прыщавым лицом, щучьим прикусом узкого рта и бесцветными глазами.

Прежде чем войти в кабинет партийного комиссара, главный редактор робко стукнул костяшками пальцев в дверь один раз, другой, дождался, когда хозяин кабинета ответит и лишь потом удовлетворенно кивнул: начальство разрешило…

При виде Зорге комиссар приподнял одну бровь и презрительно оттопырил нижнюю губу.

Зорге невозмутимо осмотрелся, потом глянул в лицо партийного босса газеты и произнес громко:

— А ты, старый пердун, неплохо, однако, устроился…

Главный редактор, не ожидавший такой фамильярности от человека, который собирался представлять интересы газеты на международной арене, но еще не получил на это «добро», даже съежился невольно, под очками, в выемках глаз, у него замерцал испуганный пот. Комиссар подтянул нижнюю губу, водворил на место бровь и удивленно воззрился на Зорге: таких речей в этом кабинете еще никто себе не позволял…

— И, судя по размерам кабинета, ты трескаешь уже не овсяную кашу, сваренную на воде, которую мы с тобою жрали на фронте во Фландрии, а питаешься форелью, копченым французским сыром, провансальской ветчиной, марокканскими сардинами, египетскими авокадо и свежайшими свиными отбивными, привозимыми из самого «Чрева Парижа». А, старый доходяга Юрген?

Комиссар поспешно, обеими руками замахал на главного редактора, выгоняя его из кабинета: пшел отсюда, пшел! — и главный редактор, вспотев еще больше, поклонился шутовски, будто находился на костюмированном балу, и проворно выкатился за дверь.

— Э-э-э, — обеспокоенно заблеял комиссар, он не мог врубиться в ситуацию, не понимал, что за посетитель появился у него в кабинете, чего ему надо и вообще что происходит, — э-э-э.

— Не блей, не блей, Юрген, тебе это не идет.

— Вы кто? — наконец выдавил из себя комиссар. — Что-то я не пойму…

Зорге оглянулся на дверь — закрыл ли ее главный редактор? Дверь была закрыта.

— А ты чего, забыл уже? Старая жопа, кто тебя, истекающего кровью, выволок с поля боя на Ипре?

Комиссар ойкнул, как ребенок, и стремительно выкатился из-за огромного письменного стола, обежал Рихарда кругом, остановился перед ним, лицом к лицу.

— Значит, говоришь, я — старая жопа? — произнес он бесцветным голосом. Такой голос мог означать что угодно.

— Совершенно верно.

— Это ты — старая жопа, Зорге… Я правильно говорю?

— Правильно, Зорге — это я.

Тут комиссар раскинул руки в стороны, обнял Рихарда. Макушкой он не доставал Зорге даже до подбородка, да и руками своими не мог обхватить широкую спину.

— Зорге, — расслабленным тоном пробормотал партийный комиссар, — я тебя вспоминал… Много раз вспоминал. Однажды даже пробовал искать, но ничего из этого не вышло. — Он откинулся от Зорге, виновато развел руки в стороны. — Извини Юргена Шильке. — Юрген по-щучьи захлопал губами. Выглядел он, конечно, смешно, но Зорге даже улыбаться не думал, не то чтобы смеяться, стукнул партийного комиссара ладонью по плечу:

— Давай не будем сегодня о делах, ладно? Лучше поедем в какой-нибудь ресторан — желательно хороший. Поужинаем, вспомним прошлое, друзей, фронт.

— Вспомним, как ты меня тащил по полю к насыпи, а я, кажется, здорово пищал — ранен ведь был в первый раз, больно было…

— При ранении во второй раз бывает еще больнее. — Зорге хмыкнул. Партийный комиссар задрал конец рукава, глянул на модные квадратные часики — дамские, — украшавшие его запястье.

— А почему бы и не поужинать? Действительно, — он ногтем стукнул по стеклу часиков, — рабочий день на исходе, время позволяет расслабиться. Я знаю одно хорошее местечко, там тебе понравится. Поехали?

— Поехали!

— Там дивно готовят рыбу по-франкфуртски и копченую свинину на аргентинских решетках, — сообщил Юрген, запирая на ключ свой огромный письменный стол.

— А что такое аргентинские решетки и чем они, допустим, отличаются от решеток испанских? — спросил Зорге.

— Ничем. Как я понял, это обычный гриль.

Зорге понимающе наклонил голову. Он пытался вспомнить детали своего пребывания во Фландрии, какую-нибудь бравую историю, но в голову ничего не приходило — пусто было в черепушке, да и самого новобранца Юргена он помнил слабо. Хотя, едва он увидел газетного «партайгеноссе», память услужливо преподнесла ему вырванный откуда-то из душных глубин времени испуганный лик прыщавого мальчишки в глубокой, как кастрюля, каске, натянутой на самый нос, и его имя…

— Машина у тебя есть? — спросил он у Юргена, когда они вышли из здания редакции и окунулись в теплый городской вечер. Высоко в небе летали ласточки.

— Нет, — смущенно пробормотал Юрген, — партия экономит деньги, поэтому мы обязаны пользоваться общественным транспортом.

— Общественный транспорт не для фронтовиков, Юрген, — назидательно произнес Зорге, — особенно тех, которые собираются вспомнить прошлое. — Он поднял руку, помахал ею в воздухе: — Такси!

Через несколько мгновений около них затормозила машина, Рихард распахнул переднюю дверь:

— Прошу, Юрген! Или ты, как большой начальник, предпочитаешь заднее сиденье?

— В нашей партии все равны, — высокомерно произнес Юрген Шильке.

— Тогда сиди впереди, — велел Зорге и уселся на широкое заднее сиденье.

«Хорошее местечко» действительно оказалось хорошим — это был ресторан, расположившийся на берегу голубого уютного озерца, ровную гладь которого бороздили две пары гордых черноклювых лебедей, птиц спокойных и независимых. Посреди озера, поставленные на специальные плотики, красовались деревянные избушки — лебединые домики. Птицы далеко от них не отплывали, ровно бы сторожили, хотя домики были похожи на собачьи конуры.

Комиссара Шильке здесь знали и провели к столику, расположенному в самом удобном месте — на веранде, вынесенной прямо на воду; мелкие волны со звонким шлепаньем подкатывались под настил, веселили слух. Тут и прохладно было, и поговорить можно было без опасения, что кто-нибудь подслушает или внесет сумятицу в беседу своими замечаниями.

— А зачем тебе, Рихард, ехать в какую-то неведомую Японию, когда можно остаться в Германии? — Комиссар Шильке недоуменно наморщил лоб. — В Германии скоро будет не просто хорошо, а очень хорошо, вот только избавимся окончательно от разных Энштейнов и Цвейгов, слишком уж они дурят головы и всем нам, и нашей интеллигенции — тоже всей…

Зорге ощутил, что внутри у него появилось что-то брезгливое — вчера в газете «Ангрифф» он прочитал письмо великого физика Альберта Эйнштейна, направленное германскому посланнику в Брюсселе, где физик отказывался от германского гражданства.

Партайгеноссе Юрген даже исказил фамилию физика, сделал это специально — назвал Эйнштейна Энштейном, более того — поднажав голосом, подчеркнул искажение.

— У всех народов интеллигенция всегда отличалась продажностью, исключений, увы, нет. Ни в Англии, ни во Франции, ни у нас в Германии: наша интеллигенция такая же продажная, как и все остальные, — громко заявил Зорге.

Шильке прикусил зубами нижнюю губу и отрицательно помотал головой.

— Это не немецкая интеллигенция, Рихард, — еврейская.

— Не берусь спорить с тобой, Юрген, — Зорге в успокаивающем движении положил руку на плечо комиссара, — да и не моя это тема. Что скажет наш вождь, то я и буду делать.

Партайгеноссе мигом успокоился, широко растянул в улыбке рот, губы у него стали тонкими, как две гибкие красные бечевки.

— Оставайся во Франкфурте, Рихард, — сказал он, — не отказывайся, а! Прошу тебя. Мы тут славно поработаем вдвоем. Ты даже не представляешь, как славно мы поработаем.

Рихард со вздохом развел руки в стороны.

— Может, чуть позже это и произойдет, а сейчас не могу, Юрген. Ты знаешь, кроме журналистики я занимаюсь наукой. Тема моих научных исследований — Япония. Сменить тему я не могу, тем более, Япония — верная союзница Германии.

— Но после Японии ты же можешь вернуться в Германию, — воскликнул Юрген заведенно, в голосе его послышались горячие нотки, — такие люди нужны рейху.

— Естественно, могу вернуться, — понимающе отозвался Зорге, для убедительности придавил рукою воздух, будто кипу бумаг, — и я это сделаю обязательно.

— Вот тогда мы с тобою и развернемся. — Юрген поплевал на ладони, понюхал их — чем пахнут? — Правда, меня во Франкфурте уже не будет, я скоро перееду работать в Берлин.

Набрались они в тот вечер основательно — все-таки однополчане, а у однополчан всегда найдется много общих тем для разговора, — и выпили много, и съели много, и собрались уже покидать понравившуюся ресторацию, как за соседним столиком нарисовались две соблазнительные девицы. Юрген немедленно сделал на них стойку, у него даже прыщи на физиономии стали огненно-алыми, будто по ним прошли кисточкой с карминной краской.

— Рихард, — заплетающимся языком проговорил он, — а по-моему, эти ссыкухи нам сейчас очень бы здорово подошли. А?

— Нет ничего проще. Можем взять их с собой.

— А куда? — недоуменным тоном пробормотал партайгеноссе. — Куда повезем? В редакцию?

— А спать где будем, Юрген? А? Ты на своем столе, поскольку он огромный, как аэродром, я на столе главного редактора, да?

Юрген поднял указательный палец, отрицательно поводил им туда-сюда…

— Не-а!

— Тогда поедем ко мне в отель.

— Отель — годится. — Партайгеноссе пьяно похрюкал в кулак, на красных губах его появилась слюна: Юрген Шильке любил сладкое.

Через десять минут они уже сидели в автомобиле — Зорге, Шильке, две девушки, — и по опустевшей улице неслись в центр города, в отель, где в роскошном двухкомнатном номере поселился Рихард.

Места в таком номере хватало всем, можно было разместить еще две компании и хором улечься на ковры, ну а хорошего шампанского, как и старого душистого рейнвейна, было хоть залейся в ресторане, расположенном на первом этаже отеля, чем Зорге не замедлил воспользоваться. Он оплачивал веселье всей компании — всей!

Утром партийный комиссар газеты «Франкфуртер цайтунг» Юрген Шильке, распространяя вокруг себя густое алкогольное амбре, вручил Рихарду хрустящую бумагу, сложенную вдвое, украшенную крупной красной печатью.

— Что это? — небрежно поинтересовался Зорге.

— Письмо в Берлин, в канцелярию рейхсминистра Йозефа Геббельса.

— Зачем? — Деланое недоумение возникло в глазах Зорге и тут же исчезло, он все понимал очень хорошо, благожелательно кивнул: — Это очень правильно — все должно находиться под контролем партии.

— Все немецкие журналисты, аккредитованные за рубежом, проходят утверждение у доктора Геббельса. Лично!

Зорге положил письмо в карман, глянул на циферблат наручных часов:

— Пора подкрепиться в каком-нибудь ресторанчике, Юрген.

Юрген также глянул на свои часики и прищурил один глаз, будто смотрел в прицел винтовки. Потом прикрыл второй глаз и произнес согласно:

— Пора.

— Куда поедем?

— Туда, где подают самый вкусный в Германии рейнвейн, его здесь называют золотым.

— О-о, занятно, занятно! Вперед, в атаку на рейнвейн.

— На берегу Майна есть один дивный ресторанчик, я его давно облюбовал, — Шильке с хрустом повернул ключ в столе, сунул в карман, — но хожу, к сожалению, нечасто — денег не хватает…

— Пусть это тебя не беспокоит, Юрген.

— Неудобно все-таки.

— Между однополчанами не может быть неудобств, — голос Рихарда сделался жестким, в него словно бы стремительно натек и тут же отвердел металл, — мы ходим в одних штанах: мои деньги — твои деньги, Юрген.

— Спасибо, — проникновенно произнес партайгеноссе, — я твой всегдашний должник, еще с фронта, — он протянул Рихарду руку, — ты всегда можешь рассчитывать на меня. В любой ситуации.

Они отправились в ресторан на берег Майна: день нынешний должен был стать продолжением дня вчерашнего.

Через два дня Рихард Зорге выехал из Франкфурта в Берлин на скоростном поезде — поезд этот был последним достижением германской технической мысли, — в мягком, ритмично покачивающемся на ходу вагоне. Здесь даже назойливый стук колес, обычно застревающий в ушах как минимум на два дня, был иным, не таким цепким и изматывающе противным.

Только те люди, которые много времени проводят в поездах, могут воспринимать этот звук, способный расколоть любую, даже очень крепкую голову.

По дороге Рихард размышлял о том, что же он скажет деятелям из канцелярии рейхсминистра, если речь зайдет о его прошлом? Скроет, что дрался на баррикадах Берлина, чистил физиономии полицейским так, что только оторванные усы вместе с фуражками летали по воздуху?

А если доки из проверочного ведомства Министерства пропаганды заглянут в его личное дело? — Связник ведь сказал, что всю картотеку коммунистической партии прибрали к своим рукам коричневые рубашки… Значит, это на беседе с Геббельсом скрывать нельзя.

Придется заявить, что участие в баррикадных боях было обычным заблуждением, ошибкой молодости… А кто не делает в молодости ошибок?

Зорге всмотрелся в пейзаж, проносящийся за окнами вагона. Довольно живой, веселый, неестественный какой-то, с кудрявыми, словно бы игрушечными деревьями, ядовито-зелеными, залитыми солнцем лужайками, с невесомыми взболтками облаков, напоминающими мыльную пену… Как все-таки этот пейзаж не похож на российский! Хотя и деревья те же, и воздух, и земля, и зеленеющая трава, на которой пасутся мордастые буренки — все то же, но… Зорге почувствовал, как в горле у него неожиданно возник твердый комок, а на затылок словно бы кто-то положил горячую потную руку, стиснул пальцы…

Российская природа нравилась ему все больше, наверное, всему причина — время: чем дольше не видит он Россию, тем сильнее его тянет к ней. Лицо Зорге было бесстрастным, ничего не отражалось на нем, глаза были спокойны и сосредоточенны. Как вести себя, если его захочет видеть сам Геббельс?

Конечно, у всесильного министра полно и других дел, но всякое может быть. Хотя ежу понятно, как говорят русские, — к Геббельсу лучше не ходить, может быть, даже специально выждать, когда его не будет в Берлине: Геббельс — человек подвижной, как обезьяна, на одном месте не сидит… Скорее всего, так и надо поступить, это раз. А два…

Два — надо бы договориться еще с какой-нибудь газетой, стать и ее корреспондентом в Японии. Не обязательно штатным, можно внештатным.

В общем, как бы там ни было, придется на несколько дней задержаться в Берлине. Хотя этого очень не хотелось.

Берлин был мрачным. В Берлине жгли книги — сразу в нескольких местах, и сизый легкий дым скручивался в пахучие жгуты, щекотал ноздри, выдавливал из глаз слезы. Нацисты, не в силах добраться до авторов, живущих в других странах, уничтожали их творения.

Коричневых рубашек в Берлине стало, кажется, больше, чем наблюдалось в прошлый раз, — куда ни кинь взгляд, всюду эти рубашки, перетянутые ремнями портупей. На поясах болтаются дубинки. Пистолеты имелись только у старших штурмовиков — очень крепких задастых дядьков с литыми затылками. Вели себя штурмовики нагло, особенно дядьки.

На глазах у Зорге один такой дядек вырвал из рук седого интеллигента книгу, которую тот читал — дело происходило на автобусной остановке, — резким жестом подозвал к себе колченогую садовую машиненку, медленно двигавшуюся по обочине тротуара…

— Сюда, камрад! — проорал он горласто, будто попугай, и когда машиненка, тарахтя слабым мотоциклетным мотором, подъехала, швырнул книжку в кузов.

— Как вы… как вы смеете… — пролепетал испуганный интеллигент, взмахнул немощно рукой, но дядек обрезал его, накрыл интеллигенту лицо своей короткопалой широкой лапой.

— На будущее знай, чего можно читать, а чего нет. Понял?

— Это же Шекспир! Великий драматург!

— Еврей он кривозадый, а не великий драматург, — раздраженно воскликнул старшой. — Книги таких драматургов подлежат уничтожению. — Место им — в костре!

— Да вы… вы… — интеллигент задохнулся, голос его увял до писка, — да вы…

— Я! — штурмовик подтвердил, что он — это он, вновь припечатал физиономию интеллигента ладонью. — Хочешь пойти в костер вместе со своим Шекспиром? А, кривоголовый?

Интеллигент опустил руки: перспектива гореть на костре вместе с любимыми книгами его не устраивала.

Садовая машиненка поехала дальше, старшой, оправив на себе рубашку, сшитую из грубой коричневой ткани, презрительно покосился на интеллигента и также проследовал дальше.

Картина, типичная для Германии той поры… У Зорге она вызвала внутреннюю боль, схожую с ожогом. Он мог предположить что угодно, любой иной путь для Германии, но лишь не этот.

Сжигали книги не только англичанина Шекспира, но и великих немцев — своих же.

Один из таких костров — большой, сложенный из целой горы книг, поднявшейся на уровень памятника Вильгельму Первому, плотно вросшему широким задом в седло и продавившему спину коня, — заполыхал на знаменитой площади Оперы, собрал он не менее тысячи человек, словно бы им не хватило в Берлине тепла, и все они пришли сюда погреться. И лица у этих людей были такие порядочные, такие одухотворенные, с ясным светом надежности в глазах, что Зорге сделалось страшно. Он развернулся и медленными шагами побрел с площади Оперы прочь.

Через два дня Геббельс покинул Берлин — ему предстояло принять участие в правительственных переговорах с Италией и «коллегами», живущими там, если, конечно, можно было назвать так истеричных чернорубашечников дуче, наделенных коровьими мозгами, к ним рейхсминистр относился с легким презрением, — Зорге сообщили о визите Геббельса в Рим, и он засобирался в Министерство пропаганды.

Все прошло без сучка и задоринки, на удивление гладко: через час Зорге вышел из здания министерства с аккредитационным удостоверением в кармане.

В тот же день, уже в конце, во время запланированного сеанса связи с Центром Зорге запросил добро на отъезд из Германии — он вполне обоснованно боялся, что попадет здесь под колпак — в любую минуту мог столкнуться с кем-нибудь, кто знал и помнил его по прошлым годам, по Килю, Гамбургу, Аахену, тому же Франкфурту-на-Майне, из которого Зорге вернулся благополучно… А мог бы и не вернуться, старые кадровые полицейские этого города хорошо знают его. «При большом оживлении, которое существует в здешних краях, интерес к моей личности может стать чересчур интенсивным», — написал Зорге в шифровке.

Москва, понимая, в каком напряжении находится руководитель группы, которой предстоит работать в Японии, дала добро: пусть Рамзай (новый оперативный псевдоним Зорге) покидает Берлин — «чересчур интенсивный интерес» к нему надо было гасить.

Но выехать из Германии сразу, по горячим следам, не удалось — предстояло еще появиться на ужине, который будет дан в честь нового зарубежного корреспондента: такой порядок завела служба Геббельса, а Федерация журналистов рейха строго за этим следила. Час от часу не легче, но уклоняться от «желудочного порядка» рейхсминистра было нельзя, иначе он навлечет на себя подозрение.

Ужины эти обычно проводили в Палате печати при большом стечении народа, в том числе руководителей газет и иностранных корреспондентов, не стало исключением и это дежурное, в общем-то, мероприятие. Зорге потом признался себе, что шел на ужин с сосущим чувством тревоги, он что-то ощущал, что-то должно было произойти, — причем неожиданно, но что именно, не ведал и вычислить не мог.

По спокойному внешнему виду Рихарда трудно было понять, о чем он думает, и вообще понять что-либо — на лице ни тревоги, ни внутреннего смятения, ни даже слабенькой тени озабоченности не было, Зорге прекрасно владел собою. Надо было ждать. И не подавать вида, что внутри что-то есть.

Все объяснилось просто. На ужине, начало которого отодвинулось на целых сорок минут, неожиданно появились эсэсовцы, они возникли словно бы из ничего, поднялись из-под земли, встали в конвойное каре около дверей. Зал мигом затих, присутствующие вытянулись, будто отставные офицеры, увидевшие генерала.

Было слышно, как где-то за окнами, в кронах деревьев, кричат кем-то вспугнутые птицы.

Через несколько минут в зале появились несколько важных персон, лица их Зорге знал по публикациям портретов в газетах: низенький, с живыми темными глазами, смахивающий на мумию, доктор Геббельс, следом — огромный верзила, которому имперский министр едва доставал до подбородка, Эрнст Боле — заведующий иностранным отделом в гитлеровской партии и одновременно государственный секретарь МИДа, человек, с которым старались заигрывать все послы, аккредитованные в Берлине — все без исключения, даже строптивый советский посланник, и тот становился в терпеливо ожидающий рядок, желающих одного — пожать руку «длинному Эрнсту», замыкал свиту Геббельса Функ — начальник отдела прессы имперского правительства.

Геббельс уселся в кресло с выражением нетерпения на лице, поднял хрустальный бокал, официант стремительно подскочил к нему с бутылкой французского шампанского наперевес, наполнил бокал, Геббельс с ходу, без паузы, начал говорить.

— Мы собрались на дружеский ужин, чтобы проводить в Японию нашего талантливого коллегу доктора Зорге. Уверен, он достойно будет представлять в дружественной нам стране восходящего солнца великую Германию. За будущие успехи доктора Зорге, за кропотливую, очень нужную всем нам работу, которую будет проводить он, сближая наши страны, Германию и Японию. Прозит!

Присутствующие дружно рявкнули:

— Прозит!

У Зорге отлегло на душе — он не ожидал, что провожать его будет столь высокое гитлеровское начальство: надо же, какой уровень доверия! Он усмехнулся про себя.

Как бы там ни было, старт по меркам коричневых рубашек получился очень высоким. 30 июля 1933 года Зорге сообщил в Москву следующее: «Я не могу утверждать, что поставленная мною цель достигнута на все сто процентов, но большего просто невозможно было сделать, а оставаться здесь дольше для того, чтобы добиться еще других газетных представительств, было бы бессмысленно. Так или иначе надо попробовать, надо взяться за дело. Мне опротивело пребывать в роли праздношатающегося. Пока что могу лишь сказать, что предпосылки для будущей работы более или менее созданы. Рамзай».

Зорге сумел за эти дни создать толстый представительский пакет: получил аккредитацию не только от «Франкфуртер цайтунг», а и от «Берлинер берзенцайтунг», считавшейся самой влиятельной биржевой газетой в столице рейха Берлине, — более толкового издания по части денег и бирж в Берлине не было, от редакции «Теглихе рундшау» и — самое главное — от журнала «Цайтшрифт фюр геополитик».

Главный редактор этого журнала Карл Хаусхофер — генерал, профессор, ярый приверженец Гитлера, был одержим идеей вселенского нацизма.

— Германия превыше всего, — орал он на каждом редакционном заседании, — в конце концов мы добьемся своего: рейх будет править всем миром.

Такой человек тоже дал аккредитационное письмо Рихарду Зорге, велел присылать из Токио «убедительные материалы, рассказывающие о росте нацизма в Азии и на Дальнем Востоке». Именно это письмо сыграло едва ли не самую значительную роль в укреплении положения Зорге в большой немецкой колонии, проживавшей в Токио.

Знал бы генерал Хаузхофер, кому вручил свою вверительную грамоту, половину бумаг в своем кабинете проглотил бы вместе с чернильницами и ручками.

Вскоре пришла новая шифровка из Москвы: Центр давал Рихарду второе добро на отъезд, Зорге удовлетворенно улыбнулся — завтра же он отбудет из Берлина, задерживаться здесь нельзя.

Вечером, сидя в ресторане, он прочитал небольшой материал в «Фелькишер беобахтер» о визите министра народного хозяйства рейха Гугенберга на всемирную экономическую конференцию в Лондон. Министр этот был, конечно же, не один — на конференцию с ним приехали советники, идеологические прилипалы и, естественно, обычные прихлебатели, люди, которых бывает около всякого министра не меньше, чем мух подле кучи навоза, — окружение немедленно подсадило Гугенберга на трибуну, с которой тот не замедлил произнести воинственную речь. Текст министр читал по бумажке.

Два постулата из речи Гугенберга потрясли собравшихся. Первый — «Германии должны быть возвращены ее колонии в Африке». Второй — «Территории СССР и Восточной Европы должны быть доступными для колонизации с тем, чтобы на этих землях энергичная германская раса могла осуществлять великие мирные предприятия и применять великие достижения мира».

Странно, почему никто из присутствующих не швырнул в министра Гугенберга пару тухлых яиц или хотя бы не выплеснул в физиономию чашку кофе. Но этого не было, наоборот — министру аплодировали. Выходит, Европа согласна с тем, что предлагает этот «порядочный немец».

Оркестр тем временем заиграл печальную, хватающую за душу мелодию, на маленькую эстраду выдвинулся аккордеонист — невысокий, седой, с крепкими загорелыми руками, проворно пробежался пальцами по черно-белым планкам клавиатуры, похожим на длинные, хорошо ухоженные зубы, аккордеон послушно отозвался на бег пальцев горькими звуками, в просторном зале ресторана словно бы что-то дрогнуло, в пространстве произошло невидимое смещение, но хоть смещение это и невидимым было, а очень хорошо ощущалось. Зорге невольно задержал дыхание.

Только Всевышний знал, как сложится дальнейшая жизнь Зорге, больше никто, ни один человек — ни в Москве, ни в Берлине, ни в Токио, — но может случиться так, что он никогда больше не вернется в этот город, не увидит того, что видит сейчас.

В висках у Рихарда что-то защемило, голова сделалась тяжелой. Оркестр доиграл мелодию до конца, сидевшие в зале люди устроили овацию аккордеонисту, тот грустно улыбнулся в ответ, проехался пальцами по клавишам аккордеона, как по длинным планкам рояля, потом прихлопнул ладонью меха.

Через мгновение этот стареющий человек запел, и в ресторане словно бы теплее сделалось, уютнее — он умел петь так, что менялся даже воздух.

Хороший был тот вечер — последний вечер, проведенный в Берлине тридцать третьего года…

Но разлука, в какой бы колер ни была окрашена, всегда имеет один цвет — печальный.

Самый короткий путь в Японию лежал, конечно же, через Россию — по Транссибу в мягком вагоне скорого поезда во Владивосток, оттуда — пароходом в один из японских портов, — скорее всего, в Йокогаму, а из Йокогамы — прямая дорога в Токио. Но этот путь обязательно вызвал бы подозрение у японцев и у немцев — людей, которые побывали в Советском Союзе, обязательно брали под колпак. Хотя бы на короткое время, но брали: такой человек непременно должен пройти проверку, и пока какой-нибудь ответственный чиновник не поставит фиолетовый штамп, свидетельствующий о благонадежности, глаз с проверяемого не спускали.

Другой путь — длинный, их, собственно, много — можно двигаться через Атлантику, с заездом в Канаду или в Штаты, через Индийский океан по маршруту печально известной эскадры вице-адмирала Рожественского, были и другие дороги, тоже морские, но все они съедали уйму времени.

Берзин, отправлявший Зорге, принял решение: надо идти длинным, кружным путем, так будет вернее, безопаснее. Берзин вздохнул и, словно бы утверждая это решение окончательно, наклонил тяжелую крупную голову, украшенную седеющим, словно бы присыпанном солью бобриком:

— Береженого Бог бережет.

Тяжелым было прощание с Катей. Та улыбалась, произносила какие-то слова, потом из горла у нее вдруг вырвался сдавленный взрыд, забивал речь, дыхание, перекрывал что-то внутри, а на глазах появлялись слезы. У Зорге боль стискивала сердце, он прижимал к себе Катину голову:

— Ну что ты, Катюш, что ты! Я же вернусь, я вернусь. А потом, возможно, дело образуется так, что в следующий раз ты поедешь со мной. Не плачь, Катюша. — Он платком промокал ее глаза, но слезы возникали вновь. Зорге ощущал, что и у него самого внутри скапливаются слезы, собираются в озерцо, и это озерцо вот-вот прольется… Но мужчина на то и мужчина, чтобы не плакать, — плакать было нельзя. И Рихард держался, хотя глотку ему все сильнее и сильнее забивали слезы. Собственные слезы, не чьи-нибудь.

Из Москвы он выехал в Одессу, из Одессы морем — в Марсель (знакомый путь, по нему он уже ходил), из Марселя на огромном, будто город, лайнере отплыл в Америку. В Европе стало модным плавать на таких гигантах, океанский лайнер бывает велик и самостоятелен, словно современное государство: на нем и власть своя есть, и суд, и законы, и жизнь, и министерство иностранных дел собственное имеется, и банк — все свое, автономное, иногда ни на что не похожее, земным правилам не подчиняющееся.

Остановка в Нью-Йорке была обязательна, Зорге там предстояло провести сложную операцию — ему во что бы то ни стало надо было получить новый паспорт — старый-де он утратил во время долгого океанского перехода…

Поселился Рихард в престижном отеле на Пятой авеню, отдал прислуге два своих костюма, их нужно было тщательно отутюжить, свести на нет все заломы, складки, убрать примятости и фальшивый неприятный блеск, остающийся после долго сидения в креслах, отдал и сорочки, которые требовали стирки.

Погода в Нью-Йорке стояла душная, жара не только выдавливала из людей последнюю влагу — она стискивала глотки и мешала дышать, ходить можно было только в легчайших теннисках — рубашках, не имеющих рукавов, и, конечно, было бы полным безумием облачаться в такую пору в костюм, но выхода не было: завтра утром Зорге заявится в германское консульство, где на человека, который будет его принимать, надо было произвести впечатление… Зорге тщательно обдумал разговор с консулом.

В консульстве он предъявил свое корреспондентское удостоверение, выданное в Берлине, и произнес просто и тихо, с виноватыми нотками в голосе:

— Со мной произошла беда — у меня исчез паспорт.

Консул — стареющий дородный человек с лохматыми бровями, из-под которых водянисто проблескивали два холодных колючих зрачка, нагнал на лоб частую лесенку морщин:

— Где это произошло и при каких обстоятельствах?

— На пароходе. Думаю, что паспортом могли заинтересоваться несколько человек — стюарды, которые обслуживали мою каюту, трое американцев, которые постоянно приглашали меня играть с ними в покер…

— Обыграли?

— Они? Нет, — эхом отозвался Зорге и недоуменно приподнял одно плечо, — мозгов для этого дела у них оказалось маловато, — он снова приподнял одно плечо, — среди них был профессор, с которым я разошелся во взглядах на нашего любимого фюрера, и мы повздорили.

— Американец?

— Профессор? Да. Но живет он, по-моему, в Мексике, — Зорге развел руки в стороны, — в общем, чувствую я себя без паспорта хуже некуда.

— Все — иностранцы, — проговорил консул про себя, недовольно сморщился, словно бы на зубы ему попала щепоть песка, — все…

— Что? — сделал непонимающее лицо Зорге.

— Все иностранцы, говорю, ни одного немца, не у кого спросить…

— Вы мне не верите? — голос Зорге дрогнул.

— Да как сказать. — Чиновник скривился кисло. — В общем, мне надо запрашивать Берлин.

— У меня совершенно нет времени, чтобы ждать ответа на запрос, господин консул, мне надо как можно быстрее оказаться в Токио — у меня на руках целый ряд ответственнейших поручений, даденных мне в Берлине. Чтобы их выполнить, нужно много времени.

— Что за поручения?

— Об этом я, к сожалению, не имею права говорить, господин консул. — Зорге вытащил из кармана кожаную книжицу. — Вот мое корреспондентское удостоверение, подписанное лично доктором Геббельсом. — Он передал удостоверение консулу. Тот с недоверчивым интересом раскрыл его, внимательно прочитал, недоверие, возникшее было в глазах, погасло, уступив место почтению. — Кроме того, вот рекомендательное письмо одного из руководителей Министерства иностранных дел рейха послу в Токио. — Зорге вытащил из кармана конверт с хорошо известной консулу мидовской печатью. В таких конвертах в Нью-Йорк приходили письма из Берлина, подписанные самим министром либо кем-то из его заместителей или советников, но никак не ниже… Начальники отделов присылали свои ценные советы совсем в других конвертах.

Чиновник заколебался: доводы Зорге в виде кожаной книжицы и письма, подписанного большим берлинским чином, возымели действие — старый бюрократ попятился, заерзал задом обеспокоенно: а вдруг ему надают за негибкость оплеух либо того хуже — приложат к его заду подошву? Синяк ведь останется на все последующие годы.

Лицо его сделалось растерянным, каким-то жалким, Зорге даже усмехнулся про себя: не должен чиновник иметь такое лицо ни при каких обстоятельствах. Даже если его заразят какой-нибудь неприличной болезнью. Наконец консул сломленно махнул рукой:

— Хорошо, я оформлю вам новый паспорт. В конце концов, вы — гражданин великой Германии! Мы — страна с большой буквы.

Зорге вновь немо, про себя, усмехнулся: «Павиана этого старого неплохо бы прозвать “Мы — страна с большой буквы”, очень уж он похож на сантехника, обслуживающего общественные туалеты у Бранденбургских ворот».

Консул нажал на кнопку, прилаженную к боковине письменного стола, — вызывал к себе помощника…

Через два часа Зорге вышел из здания консульства с новым паспортом в кармане.

Это было очень важно — иметь свежую, нигде не засвеченную, не потревоженную разными штампами паспортину. Зорге был доволен.

Вечером он выехал поездом в Вашингтон — надо было побывать у японского посла, передать ему одно из писем, полученных в Берлине и, если повезет, взять рекомендательное послание в Токио — оно никогда не помешает…

Обустраиваться в Токио надо было основательно.

В столице Японии Рихарда Зорге уже семь месяцев ждал Бранко Вукелич — он приехал в Токио в феврале тридцать третьего года. Здесь также находился радист, включенный Берзиным в группу Рамзая — Бернхард.

Вукелич представлял в Токио известный парижский журнал «Вю», югославскую газету «Политика», а также французское информационное агентство «Гавас», он знал, что разведгруппу должен будет возглавить «человек из Москвы», но кто именно, не ведал совершенно. А интересоваться, спрашивать, кто же появится на горизонте, кого конкретно принесет из советской столицы, в разведке не было принято.

Отец Бранко Вукелича был полковником Королевской армии Югославии, мать тоже была дамой приметной — принадлежала к древнему аристократическому роду.

Сын полковника и известной аристократки одно время учился в Академии художеств, потом — в Высшей технической школе, сумел хорошо познать и искусство, и технику, принимал участие в студенческих волнениях, однажды даже попал в тюрьму. Когда на родине стало нечем дышать, уехал за кордон, учился в Брно, через год переместился во Францию и стал студентом Сорбонны. В Париже он женился на очень красивой девушке, устроился работать на высокооплачиваемую должность в Электрическую компанию. Говорят, что сам граф де ля Рок, глава компании, покровительствовал ему.

Затем Вукелич занялся фотографией и настолько увлекся новым делом, что через некоторое время выступил с богатым фоторепортажем в иллюстрированном журнале «Вю». Друзья аплодировали Бранко:

— Браво!

Он в ответ только улыбался. Молчал и улыбался. Затем был еще один репортаж, потом еще, а потом редакция «Вю» решила выпустить номер, посвященный Дальнему Востоку. Вукелич выступил в этом номере не только с роскошными фотоснимками, но и как пишущий человек, и все признали, что у него неплохое, острое перо, он сумел о тривиальных вещах рассказать нетривиально и ярко, его статьями о Японии парижане просто зачитывались. До дыр замусоливали.

Более того, статьи его стали появляться в Белграде, в газете «Политика», затем — в других изданиях. Друзья, хорошо знавшие его, восхищенно разводили руки в стороны:

— Ну, Бранко, ну, молодец! Кто бы мог ожидать таких выдающихся успехов от рядового революционера-студента, максимум на что способного — воткнуть десяток кнопок в стул главного белградского полицейского. А сейчас смотрите, что он делает — может запросто переплюнуть любого писаку, имеющего европейское имя…

Вукелич, слыша такие отзывы, обычно молчал, он вообще предпочитал больше молчать, чем говорить, — научился этому.

Недаром считается, что молчание золото, а хорошее меткое слово — всего лишь серебро.

Имелось у Бранко еще одно достоинство: кроме своего родного языка он знал также французский, английский, немецкий, испанский, итальянский, японский, венгерский и другие языки.

И последнее. Никто в мире, кроме четырех человек (а это, согласитесь, очень мало), не знал, что французский подданный Бранко Вукелич работает в Четвертом управлении Красной армии, иначе говоря, в советской разведке, является ее штатным сотрудником.

В Токио Вукелич первым делом начал наводить мосты — он знакомился с иностранными корреспондентами, ужинал с ними, ходил в гости к новым знакомым, подобрал себе неплохую квартиру в центре Токио, связался с радистом Бернхардом, помог обустроиться и ему.

Бернхард был неплохим парнем с улыбчивым добрым лицом и крупными руками молотобойца, с неспешной походкой, медлительной речью — он вообще по натуре своей был очень медлительным, Вукелич иногда отпускал в его адрес колючие шпильки: «Бернхард, друг, у тебя шея длиннее, чем у жирафа: слишком долго доходят до головы разные толковые мысли, пока доползут, успевают остыть». Бернхард на такие подковырки не обижался.

Передатчик, который он соорудил, был громоздкий, как одежный шкаф, едкий скрип разве что не издавал только, работал слабенько, не всегда у него хватало сил, чтобы дотянуться даже до Владивостока, не говоря уже о Москве. Но другого передатчика у Бернхарда не было и приходилось работать на этом.

При всем том Бернхард считался очень храбрым парнем. Впрочем, это вызывало у Зорге недоумение: конечно, храбрость — дело нужное, но он командует не ротой, готовящейся ринуться в атаку и перекусить врагу горло, а разведгруппой, вот ведь как. В разведке же ценятся совсем иные качества — аналитические способности, сообразительность, быстрая реакция, умение в считаные секунды найти единственно верное решение, талант перевоплощения и так далее; храбрость, конечно, тоже ценится, но не дуроломная, когда нахрапом берут окопы и зубами ловят пули, а храбрость умная, просчитанная, выверенная не только собственными ощущениями, сердцем и головой, но и сердцами других людей. Лучше было бы, если б Бернхард был просто хорошим радистом и не более того…

Но пока было то, что было, работать нужно было с тем радистом, которого прислала Москва.

Токио невозможно было сравнить с каким-либо другим городом, японская столица была шумной, озабоченной и очень зеленой, здесь, кажется, круглый год цвели деревья, кустарники, клумбы, грядки, газоны, полянки, искусственные горки, в парках и скверах совершенно не было сухотья, ни травы, ни кустов, на всех подоконниках стояли фаянсовые горшки и крынки с цветами, кастрюльки, банки, кюветки, бадейки, украшенные драконами, глиняные горшки здесь устанавливали прямо на асфальт — отовсюду высовывались яркие пахучие метелки, бутоны, гроздья, шары, колосья, ветки, украшенные пятилистниками, семилистниками, звездочками, нежными колокольчиками, сережками, почками, стрелками, над цветами беззвучно порхали неестественно красивые бабочки и дневные мотыльки, жужжали пчелы, шмели… Ни пчел, ни шмелей, ни мотыльков в большом городе, переполненном машинами, быть просто не должно, но они были, приспосабливались к местной жизни, размножались, жили…

В городе было много новых зданий — ничто не напоминало о разрушительном землетрясении, происшедшем здесь десять лет назад, — а тогда японская столица была похожа на огромную кучу мусора, завалилась тогда, превратившись в ничто, половина города — ровно половина. Погибли сто пятьдесят с лишним тысяч человек, более полутора миллионов пострадали.

Сейчас о том страшном землетрясении уже ничто не напоминает, только свежие венки в местах, где погибло особенно много людей.

Вечера в Токио были печальными, фиолетовыми, рождали в душе неясную тоску. Зорге нехорошо удивлялся этой тоске — раньше с ним такого не бывало.

Он много ходил по Токио. Есть одна старая истина — всякий новый город невозможно познать из окна машины или через открытую дверь трамвая, все сольется в одну смазанную картину, совершенно лишенную деталей, познать незнакомый город можно только ногами. Вот Зорге и начал совершать регулярные пешие прогулки.

Каждое утро он выходил из дверей отеля «Тэйкоку», известного на всю Азию своими дорогими номерами и чванливой прислугой, и направлялся к нулевой точке, от которой в Японии велся отсчет — императорскому дворцу Эдо. От этого дворца (точнее, от колонны, установленной подле моста, переброшенного через глубокий тихий канал, защищающий дворец с трех сторон, — величественная колонна эта была украшена боевым трезубцем и тремя фонарями) вообще шел отсчет всем дорогам и всем расстояниям в Японии. Впрочем, не только в Японии, но и во всем мире — так решили японцы. А какой японец не мечтал стать повелителем Вселенной? Да и нынешние жители островов не отказались бы от этого почетного титула, ни один из них… Ну, может быть, отказался бы какой-нибудь нищий рыбак с Окинавы или измотанный работой голозадый плотник с острова Хоккайдо, — и кто знает, может, в будущем Япония покорит весь мир — если не мечами и натиском самураев, то своей техникой, приспособлениями, установленными везде, даже в мусорных ведрах и тюремных парашах, своей финансовой системой и умением объединяться перед лицом беды.

От королевского дворца Эдо, полюбовавшись сытыми лебедями, плавающими в воде рва, обогнув красочную башню, украшенную двухъярусной крышей, углы которой были диковинно загнуты вверх, Зорге шел по одному из намеченных направлений — например, в район Маруноуци. Это — на восток от дворца, через череду ровных чистых кварталов.

Маруноуци — деловой центр не только Токио, но и всей Японии. Именно тут сильные мира сего дергали ниточки, заставляли подниматься в полный рост целые промышленные компании, причем такие могучие, как «Симотомо» и «Мицуи», — впрочем, точно так же они заставляли их опускаться и задирать вверх лытки. В сложных механизмах этих хитроумных процессов Рихарду Зорге предстояло разобраться, понять, куда какая ниточка ведет и кто конкретно ее дергает — ведь от манипуляций, совершаемых в Маруноуци, зависело, какое оружие получит армия и какая доктрина возьмет верх в ближайшие годы — оборонительная или наступательная.

Японская армия была очень сильной, многие страны считали: с нею лучше не связываться, но, как говорится, у страха глаза велики, и если бы пара держав объединилась — например, Штаты с кем-нибудь, — вряд ли Япония устояла бы, спрятала бы свои знамена в надежных местах. Зорге предстояло пристально следить за всеми изменениями, происходящими в японской армии, и секретнейшую информацию эту регулярно передавать в Москву (кодовое название «Мюнхен»). Генерал Араки, очень увлекающийся бряцаньем, готов был стучать саблей по чему угодно, даже по голове собственного императора, лишь бы это было слышно, — захлебываясь слюной, вещал:

— Японский народ стоит выше всех иных народов на земле. Мы заявляем всему миру, что мы — нация милитаристов!

Вот так, ни много ни мало. И — совершенно открыто.

Не будь в районе Маруноуци больших денег, вряд ли генерал стал бы так себя распалять — он скорее проглотил бы собственный язык…

Идеи генерала Араки разделяли не более десяти процентов японцев — в основном те, кто носил военную форму, плюс немногочисленная прослойка крикунов, близких к армии. Остальные же не очень-то и желали, чтобы японский народ был выше всех других народов в мире.

В Маруноуци Зорге побывал несколько раз, прочесал район (он вспомнил хорошее русское выражение «прочесал» и невольно рассмеялся) вдоль и поперек, даже заходил в громоздкий представительский офис концерна «Мицубиси» — интересно было… Знакомых в Маруноуци — никого, ни одного человека. Но это временно, пройдет пара месяцев, и у него здесь обязательно появятся знакомые.

Район Канда, где сохранилось много старых домов, — их пощадило землетрясение, — был самым начитанным районом Токио, тут длинными цветастыми рядами теснились книжные магазины, магазинов этих были сотни, если не десятки сотен, каждый искусно оформлен, каждый украшен искусными графическими полотнами, способными остановить любого впечатлительного человека, заколдовать его, здесь витал дух многих японских божеств и прежде всего — матери всех богов Аматэрасу…

Аматэрасу японцы-синтоисты называли великим сияющим божеством неба и низко кланялись ей. Император Японии считался прямым потомком этой капризной богини.

А богиня действительно была дамочкой с норовом. Как-то она надула губы на какого-то бога, обидевшего ее неосторожным словом, и решила больше не показываться на небосклоне. Ночь наступила. Темная, беззвездная, тоскливая. Холодно сделалось.

И так пробовали выманить богиню из глухой пещеры, и этак — ничего из этой затеи не получалось. Приуныли боги, приуныли люди… Но безвыходных положений, как известно, не бывает. Один из богов, самый шебутной и веселый, нарядился получше, выпил, закусил, взял с собою несколько музыкантов и отправился к Аматэрасу.

Там, перед пустым входом в пещеру, устроил громкое танцевальное представление. Капризничавшей богине стало интересно, что же за шум раздается перед ее жилищем, что за музыка звучит, и она выглянула наружу…

Тут на нее боги и навалились всем скопом, хлопнулись на колени, подползли поближе, чтобы поцеловать подол ее платья, уговаривать начали:

— Останься, солнцеликая Аматэрасу, на небе!

Аматэрасу подумала-подумала и осталась.

А танец, который исполнял перед ее пещерой веселый бог, стал любимым танцем японского народа.

Торговым центром Токио, в котором часто любили появляться европейские дамочки, по праву считалась Серебряная улица. Гиндза. Здесь запросто можно было оставить целое состояние не только человеку среднего достатка, но и миллионеру.

Недаром в «клубе богатых людей», каковым считался пресс-центр, расположенный в здании агентства «Домей Цусин» (это было самое современное здание в Токио, в квартале Ниси-Гиндза), бродила следующая американизированная побасенка:

— Может ли женщина сделать мужчину миллионером?

— Может, если он миллиардер.

Женщины, часто появляющиеся в магазинах Серебряной улицы, запросто могли провести эту операцию и оставить миллиардера, извините, без штанов. Некоторые знатоки сравнивали эту улицу с нью-йоркским Бродвеем — здесь кроме магазинов было немало театров, казино, танцзалов, просто увеселительных точек. Впрочем, в Асакусе — другом токийском районе — увеселительных точек было больше. А вот дорогих магазинов — меньше.

Токио надо было познать как можно быстрее — хотя бы для того, чтобы в нужный момент выскользнуть из-под колпака «кемпетай» (за каждым иностранцем, приехавшим в Японию, обязательно следовал сотрудник «кемпетай» — специальной полиции). Зорге сразу же, едва сошел на берег с борта лайнера «Куин Элизабет» в Йокогаме, обнаружил за собой слежку; отнесся он к ней спокойно, поскольку знал: хвост из сотрудников «кемпетай» будет сопровождать его до самого отъезда из Японии, даже если отъезд этот состоится не раньше, чем через двадцать лет. Таковы были законы игрового поля, на которое он ступил.

Хоть и имелся в группе Зорге радист, хоть и был верный помощник Бранко Вукелич, а группу еще надо было создавать, лепить ее, как лепят из бесформенного куска глины изящную фигурку — слишком много имелось пустот, незаполненных ячеек, которые надо было обязательно заполнить.

В голову все чаще и чаще приходило имя Ходзуми Одзаки: и рассуждать этот человек умел неординарно, и писал интересно, и весом в обществе обладал немалым, — было бы очень здорово привлечь Ходзуми к работе группы.

С момента расставания в Шанхае прошло почти три года — срок немалый. За это время старый друг мог здорово измениться, и совершенно точно, что это произошло — и сам Зорге изменился, а главное — изменился мир. Очень уж много утекло воды…

Зорге попробовал навести справки, где сейчас находится Ходзуми Одзаки. Навел. Оказывается, Ходзуми вернулся из Китая в Японию, написал несколько книг, которые придали еще больший вес его имени и помогли занять видное положение в Токио, но в Токио он появлялся очень редко, продолжал работать в редакции газеты «Осака Асахи симбун», хотя статьи его распечатывались по всей Японии, появлялись даже в газетах отдаленной Окинавы.

…В тот дождливый день Зорге пришел в пресс-клуб рано — было время обеда, отряхнул зонт и сдал его гардеробщику.

— Душно сегодня, господин Зорге, — сказал гардеробщик: Рихарда он уже знал по фамилии и обращался к нему очень почтительно, — но пройдет несколько дней и в Токио наступит жара.

— Лишь бы не мороз, — засмеялся Зорге, взял в руки журнал, выставленный на рекламной полке, находящейся рядом с гардеробом, и, мельком глянув на обложку, развернул его. Это был журнал «Современная Япония», издававшийся на английском языке. Перелистал и неожиданно наткнулся на знакомое имя — попал точно на ту страницу, где начиналась статья Ходзуми Одзаки; статья была посвящена экономике, написана хлестко, и Зорге не удержался — углубился в чтение.

— Рихард, если у вас нет этого журнала, я подарю вам его, — раздался за спиной Зорге знакомый голос.

Рихард закрыл журнал и стремительно обернулся. Перед ним стоял Ходзуми. Он был все такой же, как и три года назад, не изменился совсем — невысокий, плотный, словно был сбит из одних только мускулов, с насмешливым и одновременно строгим взглядом — Зорге знал, что Одзаки смеяться и тем более подначивать, подковыривать кого-то насмешками не любил, всегда был серьезен…

— Ходзуми, — Рихард неверяще покачал головой, — мне хочется протереть глаза: вы ли это?

— Я.

Зорге шагнул к нему, обнял.

— Господи, как давно мы не виделись с вами, — пробормотал он неожиданно растроганно, ощутил, как внутри у него что-то потеплело, в следующее мгновение он увидел человека с настороженными глазами, который возник словно бы из ничего и теперь стоял рядом с гардеробщиком и колюче поглядывал на Рихарда, пояснил ему: — Мы несколько лет проработали вместе в Китае, а это, знаете, многого стоит… Ходзуми, приглашаю вас на чашку хорошего крепкого кофе.

— Не откажусь.

Они прошли в бар, сели в дальнем углу за небольшой чистый столик, накрытый двумя тростниковыми салфетками, Зорге заказал два крепких кофе, два рисовых пирожных и две стопки старого французского коньяка.

— Надо ли? — попробовал воспротивиться коньячному заказу Ходзуми.

— Надо. Мы не виделись три года. А за три года, бывает, исчезают не то чтобы люди — исчезают целые цивилизации.

— Одна стопка такого коньяка стоит целое состояние.

— А подо что же, Ходзуми, ветераны должны вспоминать свое прошлое? Под воду из городского крана?

Ходзуми неловко приподнял одно плечо — он всегда приподнимал одно плечо, когда чувствовал себя смущенно.

— Действительно, коньяк в токийском водопроводе не течет.

— Ваше здоровье, Ходзуми! — Зорге звонко чокнулся своей стопкой со стопкой японского журналиста, стоявшей на столике. — Поднимайте, поднимайте свою посудину, Ходзуми. Коньяк хоть и не прокисает, но когда его долго не берут в руки — портится.

Наконец Ходзуми взял стопку, улыбнулся застенчиво, тихо — у него была своя улыбка, ни на чью иную улыбку не похожая, и вообще Ходзуми Одзаки не был ни на кого похож, — покрутив стопку в пальцах, он произнес вполголоса:

— Прозит, Рихард!

Интересно, как Ходзуми отнесется к тому, что Зорге стал нацистским журналистом, что намерен вступить в гитлеровскую партию (не объяснишь же Ходзуми, что этого требует Москва), и вообще перед ним стоит задача занять в здешней немецкой колонии лидирующее положение. Вдруг это оттолкнет Ходзуми от Зорге?

Нужно все проговорить, просчитать и вообще встретиться в обстановке, где за ними не следили бы цепкие глаза сотрудников «кемпетай».

Ходзуми приехал в Токио на несколько дней по приглашению газеты «Асахи симбун», задумавшей создать общество по изучению восточно-азиатских проблем. Для этого решили провести специальную конференцию. Одзаки играл в ней очень видную роль, более того, ему прочили в будущем обществе место одного из руководителей.

Когда Зорге узнал об этом, то поздравил Ходзуми Одзаки.

— Это решение не окончательное, — ушел от поздравлений Ходзуми.

Встреча Зорге и Ходзуми Одзаки состоялась. С глазу на глаз, без соглядатаев. В разговоре были расставлены все точки над «i». Ходзуми Одзаки продолжал не только симпатизировать Советскому Союзу, более того — хотел жить в нем. Кроме того, он сообщил, что Япония готовится обострить отношения с Россией, старательно укрепляет свой плацдарм в Маньчжурии, чтобы с этой залитой качественным бетоном, который не берут артиллерийские снаряды, земли, плотно ощетинившейся орудийными стволами, творить разные козни против СССР.

— Когда после захвата Японией Маньчжурии нашего министра иностранных дел Уциду выдернули на ковер в Лигу Наций, он заявил, с презрением глядя на членов Лиги: «Японская миссия на земле — руководить миром. До свиданья, господа!» — и хлопнул дверью. Такие вот цветочки, Рихард…

— А после цветочков последовали ягодки, — эхом отозвался Зорге, сжал глаза, будто в лицо ему ветер сыпанул пыли и песка, губы у него сожалеюще дрогнули. — В результате Япония вышла из Лиги наций и теперь вооружается с курьерской скоростью.

— Не за горами стычки на советской границе, — сказал Ходзуми, — руки-то развязаны. Маньчжоу-Го ныне походит на большую строительную площадку. Военные спешно возводят дороги — боеприпасы надо ведь подвозить, строят аэродромы, казармы, раздувают Квантунскую армию, составляют топографические карты. Воздух переполнен запахами войны.

— Да-а, — протянул Зорге тихо, — чем пахнет война, я знаю хорошо, наглотался в свое время до тошноты. Отрава. Очень неплохо бы, Ходзуми, найти подходы к правительственной канцелярии, к аппарату премьер-министра, тогда бы мы точно разобрались во всех хитросплетениях нынешней политики.

— Это очень трудно. Вершину власти охраняют отвесные ледовые поля, по которым без специального оборудования не пройти, полно глубоких трещин, свирепых снежных барсов, обрывов, отрицательных стенок и много чего еще, где запросто можно оставить голову.

— И все-таки, Ходзуми, это нужно. Очень.

— Я далек от этого, Рихард, но мой университетский товарищ Фумико Кадзами работает первым секретарем в аппарате у принца Коноэ. А принц Коноэ, кстати, очень близок к императору, — скоро станет премьер-министром Японии. Думаю, тогда можно будет решить этот вопрос.

— Неплохо бы стать своим человеком в окружении принца Коноэ, — задумчиво произнес Зорге.

— Неплохо бы, — согласно проговорил Ходзуми Одзаки и замолчал — погрузился в свои мысли.

Вскоре Зорге передал в «Мюнхен» следующую радиограмму: «Связался с Одзаки и после основательной проверки опять решил привлечь его к работе. Это очень верный, умный человек. Занимает видное положение в крупной газете, имеет широкий круг знакомств».

Через некоторое время Одзаки переехал в Токио, возглавил исследовательский центр при редакции газеты «Асахи симбун». Центр этот, занимавшийся исследованием дальневосточных проблем и прежде всего японских, получил доступ к правительственным бумагам.

Поскольку Китай был краеугольным камнем Дальнего Востока и его взаимоотношения с Японией определяли обстановку в огромном регионе, а Ходзуми считался лучшим на островах экспертом по Поднебесной, то восемьдесят процентов всех правительственных циркуляров попадали прежде всего в его руки. От него — к Зорге.

Зорге сверял их с бумагами, к которым имел доступ в германском посольстве, анализировал, готовые выкладки, анализы отправлял в Центр.

Работа шла, Москва была довольна Рамзаем.

Более того — была довольна не только Москва. Рихарда Зорге неожиданно вызвали к послу Герберту Дирксену. Про этого человека Зорге знал, что он очень богат, владеет землями и роскошным поместьем недалеко от Берлина, имеет связи в окружении фюрера, и хотя Гитлер произвел опустошительную чистку в аппарате Министерства иностранных дел, Дирксен сумел сохранить свой высокий пост. Сотни других профессиональных дипломатов этот пост сохранить не сумели. Почему же у Дирксена это получилось — при откровенной игре в одни ворота, — а у других нет?

Может, потому, что Дирксен до Токио работал в Москве и там сумел сделать что-то нужное для Гитлера?

Этого не знал никто. Не знал, наверное, и Гитлер.

Что бы означал вызов к Дирксену? Внутри у Зорге возникла и тут же угасла тревога: проколоться Рамзай не мог, это было исключено совершенно. Может, что-то засекла полиция «кемпетай»? И это вряд ли. Может, послу чем-то не понравились материалы, под которыми стояла фамилия Зорге? Тут уж ничего не поделаешь… Вкусы посла Дирксена Рихард Зорге, к сожалению, не знал.

Что же произошло? Может, всплыло что-то из его прошлого, и Берлин потребовал от посла, чтобы тот немедленно выслал Рихарда из Токио в Германию? Зорге усмехнулся недобро — в таком разе не позавидуешь ни послу, ни ему самому.

Ладно… Для начала надо встретиться с Дирксеном, узнать, чем заинтересовала высокого дипломата личность скромного корреспондента «Франкфуртер цайтунг», а уж потом делать выводы.

Дирксен находился в кабинете один. Увидев Зорге, поздоровался и тут же сделал успокаивающий жест рукой:

— Пусть вас не удивляет этот вызов, доктор Зорге. Я решил пригласить к себе по одному всех немецких корреспондентов, аккредитованных в Токио, — хочу переговорить с ними… Что же касается вас, доктор Зорге, то мне нравится, как вы пишете, как вообще преподносите свои материалы, нравится ваш аналитический ум — вы не уклоняетесь от самого трудного, что есть в вашей профессии, — от анализа и выводов, вы очень точно определили себе главного противника — большевизм.

На лице Зорге не дрогнул ни один мускул.

— Советский Союз — это колосс на глиняных ногах, ноги мы ему подрубим, и завалится эта туша за милую душу, только осколки по земле покатятся. Япония в этой борьбе — наш верный союзник. Фюрер призывает рассказывать о союзниках умную правду, и тут, доктор Зорге, я очень рассчитываю на ваше талантливое перо.

Зорге не выдержал, поклонился. С Дирксеном все было понятно. Понятно, почему оставили в дырявом хозяйстве Министерства иностранных дел рейха.

— Что же касается Советского Союза, то мы совместными усилиями раскромсаем этот жирный пирог, — сказал в заключение Дирксен, небрежно вскинул руку: — Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — ответно произнес Зорге и также вскинул руку. Аудиенция была окончена.

Вышел из здания посольства Зорге в неком смятении. То, что Дирксен вызвал его первым из всех немецких корреспондентов, — это хорошо, это плюс на будущее, но то, что он услышал от посла о Японии, — это плохо. Ясно, что Германия стремится создать ось Берлин — Токио и объединить силы в один кулак… Это надо было немедленно передать в «Мюнхен»: в Москве Рихард уже слышал от Берзина такие предположения.

Но то были лишь предположения, сейчас они становятся явью.

Мир, похоже, начинает окончательно катиться под откос. Любая война, даже малая, может перевернуть земной шарик вверх ногами, и он, шарик этот, казавшийся таким огромным, тяжелым, незыблемым, на деле весит не больше пустого куриного яйца: ткни в него пальцем — рассыпется на обычные невесомые скорлупки.

Ночью в Центр ушло сообщение, подписанное коротким выразительным псевдонимом «Рамзай».

Работать с Бернхардом становилось все труднее — его громоздкий передатчик, который надо было возить на грузовике, часто ломался, заниматься починкой радист не любил, негодовал, хныкал. Зорге только морщился, глядя на Бернхарда, но не произносил ни единого упрека. Лишь вспоминал Макса Клаузена. Тот был полной противоположностью Бернхарду — всегда сам искал работу, у Бернхарда было все наоборот: работа искала его.

Жаловаться в Москву не хотелось, Зорге вообще не любил жаловаться, считал это доносительством, не признавал также ни заявлений, ни бумажных просьб, прочей словесной ерундистики, а с другой стороны, ведь и его терпению когда-нибудь придет конец: один сорванный сеанс Центр еще проглотит, и второй сорванный сеанс проглотит, — но уже с трудом, — а вот после третьего сорванного сеанса связи придется подставлять спину для наказания.

В общем, надо было ехать в Москву, решать вопрос с радистом. И не только с ним: группу надо было пополнять. На этот счет у Зорге был кое-кто на примете. В общем, в Москву! Тем более оттуда поступила свежая весть: Берзина переводили на новую должность, он теперь будет находиться недалеко от Японии, во Владивостоке или в Хабаровске: Ян Карлович стал заместителем командующего Особой Краснознаменной Дальневосточной армии. Командующим же был легендарный Блюхер.

На место Берзина пришел Семен Петрович Урицкий. Большевик. Воевал в Первую мировую, воевал в Гражданскую, награжден двумя орденами Красного Знамени. В петлицах у него, как и у Берзина, три ромба — комкор. Отлично знает языки: немецкий, французский, польский. Командовал дивизией, корпусом, Московской пехотной школой. В разведку пришел из Автобронетанкового управления Красной армии, где занимал приметную должность — был заместителем начальника управления. С разведкой знаком не понаслышке: несколько лет провел за рубежом на нелегальной работе.

Все это — на слуху, известно было всем, кто работал в Четвертом управлении РККА, а вот что таилось за внешней оболочкой Урицкого, за рисунком, предстояло понять каждому в отдельности. В том числе и Зорге.

В общем, надо было ехать в Москву и по этой причине.

Кстати, свой билет члена ВКП(б) Рихард получал в Хамовническом райкоме партии Москвы в ту пору, когда Урицкий был членом бюро райкома. Вот так!

Пятым членом группы Рихарда Зорге стал талантливый художник Иотоку Мияги. Родился Мияги на юге японских островов, на Окинаве — месте загадочном, о которое вдребезги разбиваются свирепые морские ветры, — ни один не уцелевает, с туманным тропическим климатом и людьми, чей язык, считающийся японским, очень мало похож на распространенный японский.

Дед Иотоку Мияги был пахарем, отец — тоже, оба умели выращивать рис, пшеницу, сою, овощи, работали по двадцать четыре часа в сутки; если бы в сутках было двадцать восемь часов — работали бы по двадцать восемь… Раньше жизнь на Окинаве была сытной, хлеба хватало всем, и мяса все имели вдосталь, но вот из Токио стали все чаще и чаще наведываться незваные гости (их Мияги потом охарактеризовал так: «Доктора, юристы, дельцы и отставные военные, очень скоро превратившиеся в алчных ростовщиков»), они-то и загнали окинавских крестьян в нищету.

Сытое прошлое теперь только вспоминалось. Отец Иотоку Мияги снялся с насиженного места и уехал в Америку, надеясь заработать там немного денег. Через некоторое время Мияги-сын отправился к отцу: у него открылся туберкулез, который вылечить на Окинаве оказалось невозможно.

В Штатах Иотоку и здоровье себе поправил, и английский язык выучил. Однажды, находясь на ферме, где работал отец, он нарисовал портрет деда. Карандашом, по памяти. Отец, увидев портрет, даже рот открыл от удивления:

— Ба-ба-ба! — Больше ничего не смог сказать.

Сын нарисовал еще несколько портретов: бабушки, матери, отца — лица людей, которые когда-либо встречались ему, он запоминал навсегда. Портреты увидел фермер, давший работу Иотоку Мияги, восхищенно поцокал языком.

— Це-це-це! А если я тебе закажу портрет своей жены — сможешь нарисовать?

— Смогу.

Мияги сделал два портрета: один карандашный, второй — маслом. Фермер вновь восхищенно поцокал языком.

— Из тебя, парень, выйдет толк. — Он похлопал Иотоку рукой по плечу.

— Толк выйдет, а бестолочь останется, — грустно улыбнулся Мияги. — Вот сделать бы так, чтобы за это платили хотя бы небольшие деньги — очень хорошо было бы. Я бы хотя б немного помог отцу… А так. — Он развел руки в стороны и вздохнул озабоченно.

— Не грусти, парень, — сказал ему фермер, — мы и это дело наладим, как надо наладим, вот увидишь. Будешь иметь деньги за свои картины, обещаю. Доллары.

Он встретился со своими соседями, такими же, как и он, фермерами, поговорил с ними, продемонстрировал работы юного японца, и заказы посыпались на Иотоку как из рога изобилия, один за другим.

Иотоку поступил в художественную школу, имевшую высокую репутацию, — деньги, которые он заработал на портретах, позволили это сделать, — благополучно закончил учебу и занялся творчеством.

Вскоре в одном из ресторанов Лос-Анджелеса была открыта выставка работ Мияги. Открытие проходило бурно, картины покупали, снимая их прямо со стен, горячими, как пирожки; через некоторое время Мияги организовал Добровольное пролетарское общество искусств, — и пошло дело, и пошло. Поскольку политика так или иначе сопровождала деятельность пролетарского общества, то Мияги через некоторое время очутился в околотке — не без этого, как говорится.

Перепугался, конечно, здорово — все-таки сел первый раз в жизни, не хотелось, чтобы такое когда-нибудь повторилось, — а когда вышел, то поспешил уехать к себе домой, в Японию. Полиция Штатов причислила Добровольное пролетарское общество искусств к организациям марксистского толка, и младший Мияги был взят на карандаш. Оставаться в Америке вообще было нельзя.

Но и отходить от борьбы Иотоку не собирался. В Токио он занялся тем, чем занимался в Штатах: стал писать портреты. Рука у него была набита, опыт имелся, работал он добротно, быстро. Как отмечали окружающие, лучше всего у него получались портреты военных: мундиры, ордена, эполеты, погоны, аксельбанты, роскошная кожаная амуниция, золотое шитье… Военные всегда любили блеск, японские вояки не были исключением. В конце концов Мияги отошел от «гражданской» темы, занялся только «военной». Это произошло на глазах у всех, все отметили это, но ни один человек не задался вопросом, почему это произошло.

Иотоку Мияги стал основным поставщиком для Зорге «новостей цвета хаки»: к нему зачастили генералы и полковники, адмиралы и майоры, чиновники военного министерства без погон и лейтенанты, приезжающие в Токио с Сахалина, Мияги никому не отказывал, брал за портреты недорого, поэтому очередь к нему выстроилась длинная.

Никто из художников Японии не мог так искусно, подробно, вкусно выписывать кистью ордена и звезды, как это делал Иотоку.

Во время позирования — а для создания толкового портрета требовалось не менее трех сеансов — модели делались очень разговорчивыми. Большинство секретов военного ведомства Мияги узнал именно в эти часы. Ловко, почти невесомо водил колонковыми кистями по холсту, — а генералы и их подчиненные признавали только масляные портреты, традиционную японскую живопись, творимую акварельными красками, не любили, — и ненавязчиво поддерживал разговор.

Из мастерской озвученные секреты военного ведомства перекочевали к Зорге, а от Зорге — в Москву. Иногда донесения группы целиком, с первого слова до последнего, Рихард составлял по информации, собранной Мияги во время сеансов портретописания. Вклад, который Иотоку внес в деятельность группы Рамзая, оказался неоценимым. Точнее — бесценным.

В Токио Зорге довольно долго жил в отеле «Тэйкоку», добротные номера этой гостиницы съедали половину личного бюджета Рихарда, надо было переходить на более экономичный режим жизни, подыскивать квартиру и перебираться в нее. Зорге полмесяца искал такую квартиру, прикидывал, как можно воспользоваться преимуществами того или иного жилья в пиковой ситуации (Вукелич считал, что во время всякой атаки, даже успешной, надо обязательно думать об отступлении, иметь в запасе отходные пути, Зорге так не считал, но тем не менее к Вукеличу прислушивался), в конце концов остановился на фешенебельном районе Адзабуку.

Там снял небольшой двухэтажный домик на улице Нагадзакамати.

Дом этот — под номером тридцать — имел площадь очень скромную: две комнаты вверху, две комнаты внизу. Наверху Зорге устроил себе кабинет и спальню, внизу, поскольку стены были раздвижными, — гостиную и подсобную комнату-кухню, в которой поначалу заправлял всем сам, безо всякой прислуги — и кофе себе готовил, и яичницу, и закуски, когда в дом являлись гости, но потом, поняв, что дело это — не мужское, нанял служанку.

Так в его доме появилась пожилая горничная. Кроме кухонных забот она занималась уборкой, обихаживала двор, ходила в лавку за продуктами.

В окна второго этажа тихо скреблись ветки разросшейся японской вишни, на небольшом балкончике росли «вечные цветы» — особый сорт, яркий, умеющий распускаться ковром, душистый; из кабинета Рихарду хорошо был виден небольшой дворик, — незамеченным не мог пройти ни один человек, каменная тропка, ведущая к двери, тоже находилась под присмотром. Едва поселившись в доме, Зорге сразу же начал засекать темную фигуру, внезапно возникавшую на противоположной стороне улочки, у стен дома, напряженно пытавшуюся всматриваться в окна кабинета Рихарда.

Иногда он вставал и, приоткрыв дверь балкона, приветственно махал рукой. Фигура, — а это был очередной дежурный сотрудник «кемпетай», — мгновенно исчезала. Зорге возвращался к пишущей машинке и продолжал работу дальше.

Работы было много. Но самое главное — это добыча новой информации для Центра. На втором месте — статьи, аналитические обзоры для газет и журналов, с которыми у Рихарда имелась договоренность в Германии, на третьем — деловые встречи вне письменного стола, в том же пресс-клубе, на четвертом — работа над статьями, которые были интересны Зорге лично, из этих статей можно было бы легко слепить книгу, а книга, как известно, — товар долгоиграющий, статьи сгорают на следующий же день после выхода газеты, книга же работает долго — несколько лет, а то и дольше — несколько десятков лет.

Горничная поднималась на второй этаж в основном только ранним утром, чтобы разбудить хозяина. Обычно это происходило в пять часов, иногда еще даже рассветом не пахло, улицы были скрыты в предрассветной темноте… Зорге поднимался и шел принимать ванну. Часто вспоминал при этом, какие ванны он принимал в России, в Германии, во Франции…

Ванна в Японии той поры — это обычная, плотно сколоченная круглая бочка, причем у Зорге оказалась бочка, которая в первый же день потекла, Рихард выбросил ее и заказал новую «ванну» из дерева душистого, хвойного, скорее всего, из уссурийской лиственницы; внутри бочки мастер соорудил скамеечку. Зорге мог в этой бочке скрыться с головой, целиком.

Он любил принимать «японскую ванну», делал это каждое утро без исключений. После мытья — неизменная сигара, зарядка с парой гирь и завтрак — затяжной завтрак, за которым он просматривал газеты, отмечал наиболее интересные материалы…

В японских газетах, несмотря на закрытость страны и лютую цензуру, — каждую заметку, даже величиной с тыквенное семя, смотрели не менее трех пар глаз, выискивали блох, которые могли бы нанести вред военной мощи островов, — Зорге почти каждый день находил материалы, которые были интересны ему как разведчику.

Потом Рихард поднимался наверх, в кабинет, садился за стол. Зорге любил большие письменные столы, на которых можно было бы не только разложить бумаги и газеты с книгами, но и поставить патефон, поднос с водой и кофе, пару пишущих машинок: на одной машинке он печатал один материал, на второй — другой, поэтому стол в его кабинете был огромен, занимал пространство от стены до стены… Работал Зорге лицом к окну.

Вообще-то мало места ему было не только в этом доме — во всем Токио. Токио — город тесный. Куда ни глянь — всюду все занято. Стены домов, большие горшки с деревьями, горшки поменьше — с цветами, уличные скульптуры, фонари, просто камни, к которым тут относятся так же, как и к скульптурам, скамейки, оградки, небольшие балконы, декоративные решетки и прочее — каждый сантиметр земли освоен, обжит, ухожен, и именно это, как ни странно, создавало ощущение стиснутости, того, что места так мало, что даже дышать нечем, в Токио нет даже воздуха.

Вот Зорге и казалось, что в груди у него все время что-то щемит, все время хочется вздохнуть полной грудью.

Земли мало, народа живет много, плюс ко всему срабатывает так называемая «островная зависимость»…

Первую половину дня Зорге работал, во второй обязательно отправлялся «в народ» — шел в пресс-клуб справляться там с «островной зависимостью», очень хорошо это дело получалось под саке — теплую рисовую водку. Когда много принимал, то на душе делалось точно так же тепло. А под виски становилось еще теплее.

В общем, жизнь шла.

В коридоре посольского здания Зорге неожиданно столкнулся с рослой красивой женщиной, которую раньше не видел. Ухоженное лицо ее имело капризное выражение, взгляд был насмешлив.

При виде Зорге она неожиданно остановилась и проговорила негромко:

— Рихард?

Зорге также остановился, посмотрел вопросительно на даму — не мог понять, когда и где познакомился с ней. Нет, лицо ее было незнакомо.

— Не помните меня?

Неопределенно качнув головой, Зорге развел руки в стороны:

— Простите!

— Ай-ай-ай! Память у вас, Рихард, короткая, как у девушки. — Незнакомая женщина выразительно засмеялась.

— Еще раз простите!

Оказывается, они познакомились лет пятнадцать назад на одной семейной вечеринке. Зорге сидел за столом рядом с этой дамой и ее мужем-архитектором и подливал в их бокалы вино. Вскоре архитектор захотел перейти на шнапс, и Рихард налил ему крепкого вонючего напитка…

В результате архитектора здорово развезло, он так набрался, что даме пришлось волочь его на себе домой. История, конечно, досадная, но не смертельная.

— Помню, помню, — Зорге прижал палец ко лбу, — мы с вашим мужем тогда немного выпили.

— Не преувеличивайте, — женщина вновь засмеялась, — хотя после этого он три года не мог терпеть запаха спиртного.

— Такое со всеми случается. Хоть раз в жизни, но обязательно случается. — Зорге вежливо улыбнулся.

— В конце концов мне пришлось с мужем распрощаться, — заявила женщина, — слишком слаб оказался.

— Сочувствую. А здесь…

— Здесь я со вторым мужем, он — специалист по военным вопросам, подполковник. Я вас обязательно познакомлю с Эйгеном, он будет рад.

— Почту за честь. — Рихард наклонил голову, поцеловал даме руку.

Хотя говорят, что целовать даме руку в присутственном месте — это «моветон», тем более в посольском коридоре, в поступке этом, считается, сокрыто что-то интимное, личное, — впрочем, Зорге сделал это с удовольствием: белокурая женщина ему нравилась.

— А вы здесь, Рихард, в каком качестве?

— Корреспондент нескольких немецких газет, аккредитован от них в Японии.

— О-о, тогда вам с Эйгеном вдвойне будет интересно поговорить. Он скоро вернется с военных учений.

«С военных учений, — обрывок фразы буквально высветился в мозгу узором, — вернется с военных учений». То, что касалось так или иначе ведомства бога Марса, бряцанья оружием и прочее, интересовало Зорге очень.

— Я думаю, — собеседница невесомо коснулась пальцами пиджака Рихарда, — мы соберемся в каком-нибудь европейском ресторане, славно посидим, вспомним нашу старушку Германию и наше недавнее прошлое… А?

Зорге согласно наклонил голову. Знакомство это обещало быть полезным.

Хельма Отт — в девичестве Бодевиг, — была дочерью видного адвоката, ставшего впоследствии приметным государственным деятелем (адвокат умел говорить, как никто в Германии), вращалась в высшем свете, знала многих знаменитостей, расставшись с недотепой-архитектором, она отвергла притязания на ее руку нескольких человек и вышла замуж за Эйгена Отта.

Сведения об Отте, поскольку тот был военным, собрать было трудно, но Зорге сделал это.

Начинал Эйген свою офицерскую карьеру флаг-юнкером, потом служил в полевой артиллерии лейтенантом — в 65-м Вюртембергском полку, во время Мировой войны был полковым адъютантом, затем служил в военном министерстве и в чине подполковника был командирован в японскую армию, в Нагою, в Третий императорский артиллерийский полк, где сразу попал на поле боя, в Маньчжоу-Го. Похоже, сейчас подполковник Отт там и находился, постреливал из пушек, ремонтировал гаубицы и прикидывал, как лучше шандарахнуть по врагу из батареи мортир — подполковник Отт, говорят, был специалистом по прицельной стрельбе именно из мортир.

Похоже, судьба сделала Рихарду подарок в лице капризной белокурой женщины. Подполковник Отт…

То, что узнал Зорге, было, так сказать, только видимой частью биографии Отта, той, которую обычно представляют газетчикам «для публикаций». А была еще невидимая, потайная сторона жизни Отта, о ней Рихард тоже узнал — помог Центр. Несмотря на «артиллерийскую принадлежность», Отт был кадровым разведчиком, всю войну — Первую мировую — занимался только этим, более того, сумел стать приближенным лицом шефа германской разведки Николаи; когда Германия, проиграв войну, подписала мирный договор и у нее не стало не только своей разведки, но и своих пушек, танков, флота, Отт переместился в институт истории новой Германии.

Институт этот на деле был не чем иным, как мощным разведцентром, который проигравшие хозяева страны не очень-то и камуфлировали: в сотрудниках его можно было узнать бравых офицеров — офицерскую косточку ведь ни с чем не спутаешь. И уж тем более в Германии, привыкшей к топоту сапог, подбитых стальными подковами.

Отт звезд с неба не хватал, сотрудником был неприметным, но, как потом выяснилось, — непростым, он ждал своего часа.

И дождался.

Вот как это произошло. Заснеженной зимой тридцать второго года канцлером Германии стал военный — генерал-лейтенант Шлейхер. Человеком он был малоизвестным, поэтому стремился привлечь в свой кабинет людей, имевших вес в стране. К таким выдающимся деятелям Шлейхер отнес и Гитлера, и в самом конце года, в декабре, направил в Веймар, где обосновался будущий фюрер, своего посланца. Этим посланцем был сотрудник Института истории новой Германии подполковник Отт. Отт привез Гитлеру лестное предложение рейхсканцлера: занять второе место в империи и стать вице-канцлером. Будущий фюрер предложение принял.

Шлейхер вскоре вылетел из своего кресла, не успел его даже насидеть и сделать теплым, а Гитлер переместился на верхнюю иерархическую ступеньку.

Надо полагать, Гитлер запомнил Отта. И прибыл подполковник в Японию явно не с целью пострелять в свободное время из мортиры и снести зарядами пару крыш у каких-нибудь старых сараев — он прибыл с другой задачей: наладить сотрудничество между немецкой и японской разведками. К такому выводу пришел Зорге.

Они встретились втроем — Зорге, Эйген Отт и Хельма, — и решили вместе пообедать в старом токийском ресторане, где Рихард предусмотрительно заказал столик.

Погода стояла теплая, со стороны моря приносился легкий свежий ветер, приятно обдувал лицо, руки, шевелил кусты в скверах.

— В этом ресторане настоящая японская кухня, старая, грех с нею не познакомиться, — сказал Зорге Эйгену, затем с полупоклоном повернулся к Хельме: — Вы не против?

Та сделала восхищенный взмах рукой:

— О-о-о! Японская кухня, настоящая — это о-о-о! С удовольствием, господин Зорге! — Хельма игриво глянула на Зорге.

«Бестия еще та, — невольно отметил Зорге, улыбнулся широко. — Было у меня что-нибудь с нею там, во Франкфурте, или нет?» Этого он не помнил. Что-то досадливое мелькнуло у него в глазах, мелькнуло и тут же исчезло, Зорге как был сама учтивость, так самой учтивостью и продолжал оставаться.

Машину вел Зорге. Вел лихо, на это обратили внимание и сама Хельма и ее муж.

— Где вы научились так здорово управлять автомобилем, доктор Зорге? — спросил Отт.

— Как где? В стране настоящих мужчин и истинных патриотов…

— В великой Германии? — рискнул предположить Отт. Квадратный подбородок его, чисто выбритый, лоснящийся, воинственно выпятился.

— Именно там, — подтвердил Зорге, на хорошей скорости вогнал машину в узкий проулок — громоздкий автомобиль вошел в него, будто нитка в ушко иголки, легко, только сверху, с крыш откуда-то, вниз рухнул звуковой пласт, так пространство отозвалось на звук мотора, — подполковник восторженно качнул головой: Рихард ему нравился.

— Завидую вам, доктор Зорге.

Зорге рассмеялся безмятежно:

— Это мы обсудим, доктор Отт, когда будем сидеть за столом.

— Все это время я имел дело с военными, а они в японской кухне смыслят не больше, чем я в астрономии, — пожаловался Отт.

— Ничего страшного. Я расскажу вам все, что знаю о японской кухне.

— Я слышал, что главные у них — два кушанья… Это так?

— Да. Сукияки и тэмпура. Но, если честно, японцы позаимствовали их у других. Об этом в Японии, конечно, нигде не написано, но в Европе, в научных кругах, известно.

— Совсем неожиданно, — засомневался Отт, — даже интересно.

— Сукияки позаимствовали в тринадцатом веке у монголов, а тэмпуру — в шестнадцатом веке у португальцев.

— Португальская-то кухня как сюда, на эти огороды, попала?

— Завезли миссионеры.

— Век живи — век учись, — глубокомысленно заметил Отт.

— Тэмпура — это рыба, либо куски осьминога, кальмаров, медуз, креветок, которые японцы окунают в жидкое тесто и жарят в масле. Очень вкусно и… — Зорге покосился на Отта, сидевшего в машине рядом с ним, Хельма сидела сзади одна, — окинул взглядом его поджарую сильную фигуру и невольно улыбнулся. — На вашей статной комплекции, герр подполковник, это никак не отразится.

— За свою фигуру я не беспокоюсь, — Отт беспечно махнул рукой, — в моем роду никогда не было жирных толстяков. А как, собственно, португальцы умудрились добраться до Японии?

— По воде. В тысяча пятьсот каком-то, точно не помню, году они появились на островах рядом с Нагасаки, и японцы приняли их, доктор Отт.

— Японцы ведь во все времена очень трудно шли на контакт…

— Видать, среди португальцев находился великий дипломат, иначе вряд ли бы они остались живы.

Отт рассмеялся, потом оборвал смех, поглядел на Зорге строго.

— Мне как-то попалась на глаза книга, где красочно расписаны казни, которые древние японцы устраивали над иностранцами. Изобретательность у хозяев островов необыкновенная — мороз по коже бежит.

— Доктор Отт, Хельме наверняка наши речи неинтересны…

— Как сказать, — неопределенно отозвалась Хельма.

— А монголы каким боком сюда залезли? — спросил Отт.

— Внук Чингисхана решил завоевать Японию и чуть было это не сделал.

— Ка-ак? — удивился Отт. — Монголы?

— На вопрос «как?» ответ один — с помощью флота, естественно. Монголы решили подогнать сюда десять тысяч кораблей и поставить их поперек моря, перегородить его. С корабля на корабль перебросить мостки и пустить по ним конницу…

— Очень остроумный план.

— Я тоже так считаю.

— Но на японскую землю монголы так и не проникли, говорят, налетел тайфун и раскидал корабли, а вот способ приготовления мяса проник. Назвали его японцы сукияки. Никогда не пробовали сукияки, герр подполковник?

— Если честно, не знаю. Может быть и пробовал.

Зорге улыбнулся вежливо. Все дело в том, что каждый посетитель ресторана готовит себе сукияки сам, поэтому подполковник не мог не запомнить сковороду, стоящую на шипящей горелке примуса, раскаленное масло, издающее ароматный дух, и нежные тонкие ломтики говядины, мгновенно превращающиеся во вкусную еду.

Располагался облюбованный Рихардом ресторан в небольшом деревянном доме, сработанном под старинную пагоду с резными столбами, окрашенными в малиновый цвет, и таким же резным прямоугольным верхом. Столик уже был приготовлен, гостей встретил сам распорядитель ресторана. Лично. Одет распорядитель был в дорогой черный костюм, по бортам окаймленный блестяще-черной шелковой лентой, белоснежная рубашка была накрахмалена до хруста, под подбородком красовалась бордовая, в горошек, бабочка — модный галстук рестораторов Европы и прежде всего — Парижа — в прежние, естественно, времена. Теперь галстук перекочевал и в Азию, сюда.

На столе, за который их усадил распорядитель, уже тихо потрескивали рыжим пламенем три керосинки. На них стояли небольшие сковородки. Что очень удивило Отта, сковородки были отлиты из плотного темного стекла.

— А почему сковородки стеклянные? — спросил он у подошедшего официанта.

— На них никогда ничего не подгорает, — пояснил тот, — ни мясо, ни рыба. — Добавил: — Сковородки были специально заказаны во Франции.

— М-м-м! — понимающе склонил голову набок Отт.

— Для начала давайте выпьем за знакомство, а потом будем готовить сукияки, — предложил Зорге.

Подполковник одобрительно хмыкнул.

Пили саке из небольших фарфоровых чашечек, разрисованных цветными драконами. Отт высадил чашечку одним глотком — просто вдохнул напиток в себя, а выдыхать не стал. Подергал уголком твердого рта:

— Теплая, зараза.

— Саке всегда подают теплым, — доброжелательным тоном пояснил Зорге, — так положено. Традиция.

— Немецкий шнапс или русская водка вкуснее, — сказал Отт, — особенно, если пить со льдом.

— Что да, то да. — Зорге придвинул к себе керосинку, поправил сковородку и, ловко подцепив палочками тонкий ломтик мяса, опустил его на толстое стеклянное дно сковородки, в раскаленное масло.

Через несколько мгновений ломтик мяса был готов, Зорге посолил, поперчил его и отправил в рот. Отт внимательным взглядом проследил за ним:

— Ну как?

— Превосходно. Лучше не бывает, господин Отт. — Зорге подхватил палочками еще один ломтик мяса, проделал прежнюю операцию. — А главное, ни в одном походе никакой заразы с такой едой не подхватишь. Монголы знали, что делали.

— Предлагаю выпить еще, — сказал Отт, покосился на пузатую фарфоровую бутылку саке, — только, может, нам выпить водки? Сколько градусов в саке?

— Не более тридцати.

— А в водке сорок, либо даже сорок пять.

Подполковник вел себя так, будто жены его вообще не существовало — не замечал ее, Хельма все время молчала, — и решения принимал сам, и просьбы исходили от него одного. «Наверное, в среде немецких военных так заведено», — предположил про себя Зорге. Он оторвался от сковородки, встретился глазами с официантом, стоявшим неподалеку, кивнул, подзывая, — тот, проворный, вышколенный, немедленно устремился к столику.

— У вас есть немецкий шнапс?

В глазах официанта промелькнула тень, словно бы он чего-то испугался, склонив виновато голову, он произнес тихо:

— Нет, к сожалению.

— А русская водка?

Официант горделиво поднял коротко остриженную, с ровным набриолиненным пробором голову:

— Русская водка есть.

— Бутылку на стол! — скомандовал Зорге, повернулся к супруге подполковника: — А вам, Хельма, я предлагаю отведать вина из розовых лепестков либо из плодов молодой черешни…

— Розовых лепестков? — Хельма оживилась. — Забавно.

— Вино совершенно необычное по вкусу. Но «молодая черешня» лучше.

Фрау Отт встрепенулась, на ожившем лице ее заиграла улыбка. В следующий миг она неожиданно рубанула рукой воздух: гулять так гулять.

— Давайте черешневое! — воскликнула она.

— Бутылку черешневого вина на стол! — эхом подхватил Зорге. — И соответственную посуду к вину. — Щелкнул пальцами. — А к водке не забудьте лед.

— Повинуюсь, господин. — Официант послушно наклонил голову.

Подполковник Отт тем временем взял в руки палочки, осторожно повертел их в пальцах и положил на стол.

— Сколько я ни пробовал брать еду этими зубочистками — ничего у меня не получается. Ни разу не взял…

— Ничего страшного. Сейчас мы потребуем вилку и нож, это добро в ресторане тоже имеется.

В зале было тихо, только где-то недалеко, как-то задавленно, глухо, словно бы из-под земли, доносились звуки барабана, создававшие ощущение покоя, отбивавшие ритм, которому должно было следовать сердце, Зорге прислушался к этому звуку и у него дрогнули кончики губ: звуки всякого барабана напоминают ему только об одном — о задымленном, исполосованном выстрелами прошлом, о солдатах, оставшихся лежать во Фландрии, эти ребята никогда не постареют, память их навсегда запечатлела молодыми, о дивной земле, где Рихарду было больно.

— А это удобно — есть вилкой и ножом, когда все вокруг едят палочками?

— Вполне удобно.

Когда официант разлил по стопкам холодную водку, Отт сказал:

— Я предлагаю, Рихард, перейти на «ты» и обращаться друг к другу по именам.

— За это и выпьем, Эйген, — проговорил Зорге согласно, — а следующий наш тост — за Хельму… Что бы мы делали без женщин?

Отт прогукал что-то себе под нос, будто голубь, и махом отправил водку в себя. Пил он, как большинство военных, без всякого смакования, без промедления отправлял любой напиток, даже самый дорогой, в желудок: хлоп — и нету! Только дразнящие остатки, пары винные, в воздухе болтаются. Отт подцепил вилкой ломтик сырого мяса, придержал его ножом и отправил на грозно шкворчавшую сковородку. Через несколько мгновений выдернул, посыпал солью, перцем и отправил в рот.

Восхищенно помотал головой:

— Вкусно!

Хельма, в отличие от мужа, с обеденными палочками справлялась легко — то ли навык был, то ли природная ловкость помогала, скорее всего, все-таки был навык, — подхватила кончиками скрещенных палочек сочащийся сукровицей мясной ломтик и опустила его в фыркающее масло.

— Значит, это и есть древний монгольский метод приготовления мяса? — Подполковник привычно выпятил подбородок. — Однако не дураки были эти монголы.

— Иначе бы не завоевали полмира, — подала голос Хельма, но муж не обратил на нее внимания.

— Что еще, кроме этого ресторана, есть приметного в Японии? — задал Отт неуклюжий вопрос. Как разведчик, он не должен был его задавать, но что произошло, то произошло.

— Советую посетить старую столицу островов Киото, — сказал Зорге, — и тебе, Эйген, и Хельме Киото понравится.

— А что там выдающееся водится?

— Дворец Нидзе, например… Раньше в нем жил сёгун. Дворец целиком сделан из резного дерева, будто шкатулка. Полы во дворце — поющие.

— По-птичьи, что ль, голосят?

— Почти. Поют на все лады… Как скворцы в нашей любимой Германии в весеннюю пору — так же дружно и красиво. Ну-у, еще… как кенари с подоконников домов в городе Магдебурге.

— О-о, Магдебург! — не выдержал Отт, взгляд его затуманился восхищенно. — Предлагаю выпить за нашу великую Германию.

Так и поступили.

— От Японии я в восторге, — заметил захмелевший Отт. — Великолепный флот… Вы знаете, Рихард, какой у Японии мощный флот?

Зорге сделал непонимающее лицо, хотя как молитву знал, сколько у японцев линкоров и линейных крейсеров, каков их тоннаж, сколько авианосцев и кораблей с артиллерией калибром свыше ста пятидесяти пяти миллиметров (такими пушками можно в несколько минут разнести в щепки город средней величины, — например, Киото), сколько находится на плаву подводных лодок, минных заградителей и тральщиков, как организовано управление морскими силами, и так далее — словом, знал все. Или почти все. Во всяком случае, больше, чем подполковник Отт.

— У Японии — великий флот, — произнес Отт громко, — великая авиация, великие сухопутные силы. Япония — страна будущего. Если мы заключим союз, то изменим весь мир, Германия будет владычествовать в Европе, Япония — в Азии.

Сколько раз слышал подобные слова Зорге — не сосчитать, они ему изрядно надоели. С вежливой понимающей улыбкой он наклонил голову:

— Целиком разделяю твою точку зрения, Эйген.

— Еще бы не разделять, — Эйген хмыкнул, — это — точка зрения фюрера.

Хельма в беседе по-прежнему почти не принимала участия — ей это было неинтересно, а вот к вину из молодой черешни она прикладывалась с интересом, щурила глаза довольно, будто многомудрая женщина с картин Тулуз-Лотрека (этого художника Зорге любил особенно), разглядывала его на свет, отпивала по глотку, задерживала во рту, придавливала языком к нёбу. Продолжал раздаваться тихий призывный стук барабана, будил гостей за столом, приглашал куда-то пойти. Посетителей в ресторане было немного — в основном семейные пары.

— Эйген, а в следующий раз давайте-ка отведаем другой японской еды — той, которая имеет португальские корни.

— Буду благодарен, Рихард.

— И я буду благодарна, — неожиданно подала голос Хельма.

Зорге не выдержал, улыбнулся — ну совсем как в гимназии…

— Мы будем тебе очень благодарны, Рихард. — Тяжелое лицо подполковника утяжелилось еще больше, подбородок выпятился угрожающе; несмотря на солидную внешность, подполковник захмелел быстро, очень даже быстро, — где-то в его организме имелась слабина. На лбу Отта выступили мелкие искринки пота, щеки покраснели.

Из ресторана вышли в темноте. Город понемногу успокаивался, в небе подрагивали неровные пятна — следы электрических сполохов, да и само небо имело цвет слабого электрического всплеска, сплошного, затяжного, в этом поле и плавали живые светлые пятна; шум автомобилей, доносившийся до ресторана, был придушенным, он слабел на глазах: город укладывался спать, завтра, рано-рано, у него начинался новый рабочий день. Многим жителям приходилось вставать в четыре часа утра.

— Хорошо тут, — восхищенно пробормотал Отт, — век бы жил в Токио.

— А кто мешает?

— Долг перед великой Германией, Рихард, — Отт хмыкнул, — я — человек военный, хожу по линейке. — Увы! — Он развел в стороны белые изящные руки.

Руки у подполковника были аристократические, это Зорге уже отметил: такие руки бывают только у представителей древних родов либо у высококлассных пианистов.

— Увы, — еще раз развел руки подполковник и спрятал их в карманы.

Зорге отвез супругов Отт домой — на квартиру военного ведомства, которую выделили подполковнику, посигналил на прощание и неспешно покатил дальше.

Обычно перед сном Рихард что-нибудь читал — чаще всего мудрые японские танки (тогда, он полагал не без основания, будет иметь возможность просыпаться утром мудрее, чем он есть на самом деле), а в этот раз словно бы что-то отрубило: в висках стоял звон, в затылке также плескался тяжелый медный звон, в груди никак не рассасывалась что-то плотное, грузное, возникшее после ужина, сердце саднило, Рихард взял в руки книгу, несколько минут подержал ее перед собой, потом положил на пол и выключил ночник — диковинную лампу, сделанную из оболочки большого тропического плода. Что это был за плод, Зорге не знал — во всяком случае, ни в Китае, ни в Гонконге, ни в Индии ему эта невидаль не попадалась.

Уснул он быстро. Во сне, даже в глухом забытьи, он привычно фильтровал звуки: вот мышка, совсем крохотная, едва приметно проскреблась по полу, вот в открытое окно влетел большой ночной мотыль, замолотил крыльями по воздуху, вот машина прошуршала шинами за углом дома… Звуки эти не вызывали у него тревоги. На любой тревожный звук он среагировал бы, но тут не было ничего тревожного — тишина была… Спокойная ночная тишь с посторонними легкими звуками, в которой свободно билось сердце.

В два часа, в вязкой темноте, Зорге проснулся, включил ночник. Сквозь тонкую кожуру тропического плода пробился неяркий свет. Рихард посмотрел на часы, стоявшие на низком, с гнутыми ножками столике. Вздохнул невольно: два часа ночи — не то время, которое способно заставить человека вскинуться на постели и больше не спать.

Успокоенный, Зорге уснул снова. Хотя внутри у него все-таки оставалось что-то мешающее — будто заноза сидела под кожей. Надо бы заснуть поосновательнее, поглубже, так, чтобы к утру проснуться с легкой головой и ясными мыслями, Рихард натянул на голову подушку, плотнее прижал ее, сверху обнял рукой и забылся.

Здорово забылся, словно бы на голове у него не обычная подушка лежала, а целый ворох сена. И пахло от этого сена детством, вот ведь как. Хороший это запах, очищает душу, выскребает из души всякую налипь, грязь, гниль, и Зорге улыбался во сне, радуясь наступающей легкости.

Неожиданно в сон проник дребезжащий, с визгливыми нотками звонок, Зорге встрепенулся, стянул с головы подушку, замер, пытаясь сообразить, наяву он слышал этот звонок или же разболтанный звук этот прозвучал во сне?

Звонок повторился. Старый, ржавый, он ломаной неприятной проволокой ввинчивался в уши, был способен причинить физическую боль. Звонили в калитку, упрямо прижимая пальцем черную глазастую кнопку к боковине ограды. Неужели полиция? Тревога полоснула Рихарда изнутри остро, он поспешно вскочил с кровати и, натянув на себя халат, подошел к окну: что там, на улице, вдруг действительно топчется полицейский наряд с предписанием на руках: арестовать такого-то и препроводить туда-то… Зорге протер глаза — он не верил тому, что видел. На улице стояла женщина. Статная, не лишенная изящества, в шелковом пыльнике с капюшоном, натянутом на голову. Невольно вздохнув — давно у него не было приключений, — Рихард спустился вниз и по влажной от ночной росы дорожке, застеленной шероховатой, чтобы не оскользаться в дождь плиткой, прошел к двери, врезанной в ограду.

За оградой стояла… Хельма Отт.

— Господи, — глухо пробормотал Рихард, помял пальцами горло, — Хельма, это вы? Что-то случилось?

— Случилось, — женщина придушенно засмеялась, — случилось, что я пришла к тебе. — Она впервые обратилась к Зорге на «ты», это что-то значило.

— А Эйген… — пробормотал Зорге смятенно и умолк — все, что он ни скажет сейчас, будет звучать глупо, — вздохнул и открыл калитку, пропуская Хельму во двор.

Она прильнула к нему.

— Я тебя запомнила давным-давно, — прошептала Хельма жарко, — еще там, во Франкфурте… Но ты ускользнул от меня.

— У тебя же был муж-архитектор.

— Верно. Но он мало что значил в моей жизни. Веди меня к себе.

— На чем ты приехала? — Зорге огляделся: нет ли где посольской машины? Машины не было, впрочем, ее и не должно было быть — дом, который снял Рихард, находился в глубоком кармане, пройти сюда машина не могла, свой автомобиль Зорге оставлял, например, за углом…

— На такси, на чем же еще, — проговорила Хельма тихо и нетерпеливо топнула ногой: — Веди меня к себе.

Зорге хотел пробормотать что-то об Эйгене, но потом смятенно махнул рукой… Как там говорят мудрые русские? Чему бывать, того не миновать? Или что-то еще?

Где-то за углом, на соседней улице, прогрохотала запоздалая машина, вонзилась лучами сильных фар в пространство, взревела вновь мотором — видать, водитель был пьяный, и все стихло.

Город спал.

Через несколько дней супруги Отт уезжали в Берлин — с рыбной кухней Японии Рихард так и не успел их познакомить.

— Это ничего, — сказал Эйген Отт уже на аэродроме, сердечно пожал руку Зорге, — мы еще обязательно встретимся, посидим за столом и отведаем сырой рыбы… Как ее тут называют? Сашими?

— Сасими.

— Один черт. — Отт засмеялся.

У Хельмы был цветущий вид. Рихард поцеловал ей руку, произнес громко — самолет, на котором должны были улететь супруги, начал прогревать моторы, почти ничего не было слышно.

— Доброй дороги вам, сударыня. Передайте поклон лучшему городу Германии — Франкфурту-на-Майне.

— Я тоже люблю этот город, очень люблю. Привет обязательно передам.

— А я могу передать кому-нибудь привет, Рихард? — спросил Отт с подначивающей улыбкой. В том, что улыбка Отта имела двойной смысл, Зорге готов был поклясться. — Поручи мне это тоже.

— Да нет, — пробормотал Зорге смущенно, — больше вроде приветов нет.

Супруги двинулись к самолету.

— До встречи! — Хельма поднялась по приставной алюминиевой лесенке наверх, в проеме выпрямилась и выкрикнула вновь, очень многозначительно: — До встречи, Рихард!

Самолет — это был немецкий «юнкерс», транспортный вариант, переделанный в пассажирский, начал выруливать на взлетную полосу.

Было жарко. Япония — страна душная, в году много сырых горячих дней, человек варится в здешнем воздухе, будто в кастрюле, имеющей воды на донышке и поставленной на горелку. Такое в Токио стоит лето. На севере Японии, на малых островах, там дышится легче.

Группа начала работать четко, слаженно, Зорге зарядил ее на долгий ход, — из Токио стали регулярно поступать сведения в Центр. Единственное, что — возникали вопросы с Бернхардом — крутоплечим большеруким радистом, — все-таки он мог бы быть порасторопнее.

Слежка, которую японская полиция «кемпетай» вела за Зорге и иностранцами, входившими в его группу, не прекращалась ни на минуту, но было это делом обычным: «кемпетай» с одинаковым рвением следила за всеми чужеземцами, ни один из них не чувствовал себя в Токио свободно: колпак есть колпак, он ощущается где угодно, даже в деревянной бочке, наполненной водой, которую местные величают ванной.

Надо было собираться в Москву, со дня на день должна была прийти шифровка, дающая добро на это поездку — Зорге ждал ее. И по Москве он соскучился, и по Кате…

Восьмого августа тридцать третьего года был оформлен брак Рихарда Зорге (по документам наш герой проходил как Ика Рихардович Зорге) с Екатериной Александровной Максимовой. Рихарда в это время в Москве не было, он находился в Японии, поэтому документы — и свои собственные, и Зорге — Катя получала на руки одна. С ней даже подруг с завода не было — невозможно было отлучиться, «Точизмеритель» выполнял срочный оборонный заказ (как всегда — «государственной важности»), поэтому с Катей в загс за бумагами поехала Наталья Звонарева, секретарь начальника Четвертого управления РККА.

Здание загса было новеньким, блистало свежей масляной краской, чистыми окнами, в которых виднелись тяжелые гардины, — вид здание имело строгий и одновременно торжественный.

Катя Максимова, счастливо улыбаясь, поклонилась зданию загса, как церковному алтарю, затем вопросительно глянула на Наталью:

— Может, зайдем в кафе, отметим этот день? — Она приподняла сумочку, в которой лежали документы, взгляд у нее неожиданно сделался каким-то жалобным, просящим. — А?

Звонарева улыбнулась понимающе:

— Только по мороженому и кофе, ладно? Я ведь на работе, мне скоро надо быть в управлении.

Так и поступили: съели по вазочке мороженого и выпили по чашке желудевого кофе с «забелкой» — топленым молоком, тем и ограничились.

— Наташа, а где сейчас находится Рихард, — осторожно поинтересовалась Максимова, — в каких краях?

Звонарева отрицательно покачала головой:

— Этого я не знаю. Знаю только, что Ика Рихардович выполняет очень сложное и очень ответственное задание… Правительственное, — добавила она.

— А мне к нему нельзя поехать?

Наталья медленно покачала головой:

— Нет, Катюша… Нельзя.

— И никаких-никаких лазеек нету, чтобы в них можно было прошмыгнуть и поехать к Рихарду, а?

— Нет, Катюша.

Светлое жизнерадостное лицо Кати Максимовой потемнело, взгляд сделался растерянным, но она быстро взяла себя в руки, глянула в окно на трамвайную остановку, плотно забитую людьми, перевела взгляд на рыжевато-серую теснину московских домов, где какие-то комсомолята в летних буденовках расправлялись с большой мусорной кучей, перекладывали ее сразу в три телеги, понимающе улыбнулась и смахнула с глаз слезы.

— Ладно, Наташ, нельзя, так нельзя…

Выйдя из кафе, она поцеловала Звонареву в щеку:

— Спасибо, Наташа…

Звонарева помахала ей рукой, прыгнула в подошедший трамвай, вагон загромыхал железными сочленениями, залязгал буферами и покатил по рельсам дальше.

Оставшись одна, Катя двинулась по каменной, с неряшливо залитыми асфальтом проплешинами мостовой в сторону Никитских ворот, к скверу. Побыть одной — это тоже неплохо, в конце концов, можно поразмышлять о житье-бытье своем, как и о том, почему в самый счастливый день для нее рядышком нет мужа, просто посидеть на скамейке и, глядя на окружающие дома, вспомнить свое прошлое… А мы — все мы, — так тесно связаны с нашим прошлым.

Прошлое сидит в нас, сидит плотно — ничем не выколотишь, — влияет на будущее, и иначе просто быть не может, эта цепь неразрывна, из нее не должно выпасть ни одно звено… Если выпадет — будет плохо.

Она села на скамейку. К ней тотчас устремилось несколько сизых игривых голубей. Впрочем, один голубь был белый, с кирпичными пятнами на крыльях и янтарными петушиными глазами.

— Ах вы, гули, — жалобно проговорила Катя, что-то щемящее возникло в ней, вызвало далекую внутреннюю боль, — чем же мне вас покормить?

В другую пору она, не задумываясь, купила бы в ближайшем киоске пару булочек и скормила бы их голубям, но сейчас, после голодных неурожайных лет, сытое время еще не наступило, люди помнили недавнее прошлое, и булку так просто, в уличном киоске, как раньше, купить было нельзя.

— Ах вы, гули…

Тут Катя вспомнила, что не выложила на работе в тумбочку хлебную пайку, намазанную сливочным маслом, и две печеные картофелины с малосольным огурцом — каждый раз она брала из дома еду про запас — на тот случай, если будет срочная работа и придется ночевать в цеху. В последнее время заказов поступало очень много, в основном из разных технических управлений Красной армии. Военные оснащались, к ним приходила новая техника, технику эту надо было оснащать приборами, чем, собственно, и занимался цех, в котором работала Катя Максимова.

Она достала из сумочки хлеб, намазанный маслом, раскрошила его на мелкие куски.

— Нате вам, гульки, — швырнула птицам куски, потом швырнула крошки. Голуби — птицы боязливые, здорово отличаются, допустим, от отчаянных говорливых воробьев, те чувствуют себя в городе хозяевами, но рядом с Катей голуби вели себя смело — значит, ощущали, что она их не обидит.

Несколько дней назад она видела во сне Рихарда — тот стоял посреди лесной поляны, щедро освещенной солнцем, с блокнотом в руках — что-то писал; на плече, на длинном кожаном ремешке у него висел фотоаппарат — кажется, это была любимая Зорге «лейка» (впрочем, в фотоаппаратах Катя разбиралась не очень), шею Рихарда украшал короткий, завязанный на манер галстука, узлом, модный белый шарф. Зорге отмахнулся от какой-то букашки, мотавшейся около его виска, поднял голову и встретился глазами с Катей.

Лицо его радостно вспыхнуло — он узнал жену.

— Рихард! — закричала Катя, замахала рукой. — Рихард!

Зорге показал пальцем себе на уши: не слышу, мол.

Кате почудилось, что между нею и Рихардом находится плотная стеклянная стенка, которая не пропускает звуков, вот Катя не слышит Рихарда, а Рихард ее.

На глаза Катины навернулись слезы, очень горячие слезы — они обожгли и веки, и сами глаза. Внутри у Кати словно бы жилка какая-то лопнула, в горле задребезжала мокреть.

— Рихард!

Рихард не услышал ее, начал встревоженно оглядываться. Потом поднял указательный палец, привлекая ее внимание, и крупно, очень приметно написал на странице блокнота: «Жди меня, я скоро приеду!»

Катя радостно закивала. Рихард поднял блокнот выше. «Жди меня, я скоро приеду!» Катя кончиками пальцев стерла с глаз слезы, вновь ожесточенно, едва не вывихивая себе кисть, замахала Рихарду рукой. Зорге махнул ей ответно и тут же исчез…

Будто и не было его на залитой режущим неестественным светом лесной поляне.

И вот еще что — Катя не услышала ни единого птичьего писка. Что же это был за лес?

Голуби склевали крошки быстро, вновь подступили к Кате, она, шмыгнув расстроенно носом, скормила им остатки булки.

Если сегодня она задержится на третью смену, то есть ей будет нечего.

Впрочем, остались еще две печеные картофелины и малосольный огурец. В конце концов, она обойдется и этим.

Катя достала из сумки паспорт, открыла на странице, где был поставлен свеженький фиолетовый штамп «Зарегистрирован брак с гр. Зорге Икой Рихардовичем, год рождения 1895»… Полюбовавшись некоторое время штампом, Катя, не удержавшись, поцеловала его и сунула паспорт в сумку.

Пора было бежать на завод.

Сон оказался вещим. В ночной тиши, в одном из домов неподалеку от знаменитого Арбата, хлопнула дверь подъезда — на двери стояла сильная, недавно приколоченная новенькая пружина, которая лупила не хуже орудия — в соседних домах разве что только стекла не вылетали, — Катю Максимову, лишь недавно уснувшую, словно бы что-то подбросило на кровати. Она села, обеспокоенно закрутила головой: что это было?

Непонятно, то ли во сне она услышала этот звук, то ли наяву… И вообще, что это за звук? К орудийному хлопанью недавно починенной двери она еще не успела привыкнуть.

В следующее мгновение она услышала какое-то царапанье в их маленьком коридоре — общем, — звяканье пустой консервной банки, которую сосед выставлял для кошки, иногда наливал ей туда жиденький мясной суп, иногда молоко, вспомнила, что лампочка в коридоре перегорела и ее до сих пор никто не удосужился заменить, поморщилась, словно от зубной боли.

Проговорила звонким, хотя и сонным голосом:

— Кто там?

На возглас никто не отозвался, в коридоре снова звякнула консервная банка — никак не могла расстаться с чьей-то неосторожной ногой, через несколько мгновений кто-то кулаком, — но очень аккуратно, чтобы не разбудить дом, — постучал по дверной ручке. Ручка к Катиной двери была прикреплена массивная.

Что-то кольнуло ей в сердце, боль была радостная, светлая, Катя неверяще прошептала:

— Ика!

Это был он.

Катя, задыхаясь, беспорядочно размахивая руками, рванулась к двери. Кинулась на шею к Зорге и неожиданно для себя заплакала.

— Ну что ты, что ты, Катюш? — пробормотал он смятенно. — Не надо плакать, маленькая. — Он пальцами отер ей слезы, пролившиеся на щеки. Признался смущенно: — Ничего вроде бы на белом свете не боюсь, а вот женских слез боюсь.

Катя откинулась от него, улыбнулась счастливо.

— Неужели это ты, Ика?

— Я.

— Не верю.

— Я это, я!

— Все равно не верю. — В следующее мгновение она словно бы навела на него фокус, увеличила резкость, окончательно разглядела Рихарда и… опять заплакала: что-то надломилось в ней, сошло на нет, если в других женщинах долгое ожидание перекипает, дает им возможность держаться прямо, то с Катей этого не было.

— Ну-у… Опять! — укоризненно проговорил Зорге.

— Не буду, Ика, — шепотом произнесла Катя.

— Все, все. — Зорге прижал ее к себе.

— Ты где был, Рихард?

Зорге погладил ее по голове.

— Там, где был, меня уже нет.

— Иногда ко мне приходят твои письма, но я никак не могу понять, откуда они отправлены.

— И не нужно понимать, Катюш. Это работа.

— Ах, Ика…

— Планы наши, значит, такие. Завтра утром я должен буду явиться на доклад начальству, затем мне понадобится пара дней для составления отчета. А потом… потом я оформлю отпуск, и мы…

— И мы поедем отдыхать, — обрадованно вскричала Катя. — На юг!

— Точно!

— Ой! — Катя кинулась Рихарду на шею, поцеловала мужа в щеку, прижалась к нему — в ней что-то зашлось, остановилось, даже дыхание начало осекаться, будто у девчонки, которой предложил руку принц. Наверное, именно в эту минуту Катя Максимова была счастлива, как никогда — слишком много всего свалилось на нее, и все — хорошее.

Утром Зорге пешком двинулся в Разведуправление, благо Знаменка, где располагался «шоколадный домик» (здание управления было выкрашено во «вкусный» шоколадный цвет), располагалась совсем недалеко от Нижне-Кисловского переулка: минут пятнадцать неторопливой размеренной ходьбы, и Зорге оказывался у дверей управления.

На улице было шумно, народу, кажется, стало еще больше, чем в прошлый его приезд в Москву, дышалось же легко.

Воздух был свежим, сухим, потому и дышалось легко — в Шанхае, в Токио воздух, например, был совсем иным.

Трещали своими назойливыми электрическими звонками трамваи. Отживающий вид транспорта. Вот троллейбус — совсем другое дело. Впрочем, Зорге прочитал в газетах, что Москва уже начала примеряться и к троллейбусу — по Ленинградскому проспекту пустили два чудища, которые народ прозвал «усатыми автобусами» и «рогатыми вагонами», — это были троллейбусы. Получили чудища заводское обозначение «ЛК», что означало «Лазарь Каганович». Народ садился в «ЛК» охотно, сравнивал с трамваями и автобусами. Ну, трамвай ни в какое сравнение не шел, не выдерживал критики, а вот автобус… Одни говорили, что автобус лучше, другие высказывались в пользу «электрического рогоносца».

Рихарду, конечно, больше нравился троллейбус — он и шел плавнее, тише, без автомобильного грохота, и вони от него было меньше — электричество, как известно, не имеет запаха, а главное, в троллейбусе Зорге ощущал себя спокойнее и уютнее… Но, как говорится, кесарю кесарево, а слесарю слесарево.

Что еще? Народ московский одевался, конечно, хуже, чем заграничный — и тут уж ничего не попишешь: Мосшвейпром пока пасует перед парижскими модельными фирмами, перед берлинскими тоже, но наступит момент, и в этом Зорге был уверен твердо, когда москвичи по части одежного форса обгонят и парижан, и берлинцев.

А на Ленинградском проспекте надо побывать обязательно, — специально даже, — чтобы проехаться на московском троллейбусе и сравнить его, скажем, с берлинским: чьи колеса возьмут верх? Зорге невольно рассмеялся — а было бы здорово, если б московский троллейбус оказался лучше берлинского.

Он, как ребенок, потерся носом о плечо: грудь распирало восторженное чувство, ему нравилось нынешнее утро, нравилась жизнь, он провел роскошную ночь, руки его помнили нежность Катиной кожи, губы его — ее губы. Как, оказывается, мало надо человеку для того, чтобы он был счастлив, совсем мало.

Какой-то очкастый гражданин столкнулся с ним, откинулся назад, хотел было выругаться, но, увидев ошалело-радостное лицо Зорге, его сияющие, будто у школьника, получившего пятерку, глаза, пробормотал сконфуженно:

— Извините!

А Зорге даже не заметил этого человека. Пришел он в себя и построжел, посерьезнел, когда до «шоколадного особняка» идти осталось всего метров тридцать. Но и тридцати метров ему хватило, чтобы стереть с лица гимназическую беспечность и сделаться строгим — в соответствии с учреждением, в которое он шел.

Юг пришлось отложить, в Крым, о котором так мечтала Катя и где очень хотел побывать Зорге, они так и не поехали: на первом месте оказалась работа. А отдых — это потом, потом, потом… Так в России было всегда.

В десять ноль-ноль Зорге явился к начальнику Четвертого управления РККА Урицкому Семену Петровичу, а днем, во второй половине, встретился со своим новым радистом — Бернхарда отзывали в Москву: участок в Токио считался очень горячим, и Бернхард со своим старым паровозом, выдаваемым за современный радиопередатчик, работу все больше и больше заваливал.

После подробной беседы с Урицким (комкор Урицкий оказался знатоком своего дела, чувствовалось, что в разведке он, во-первых, не новичок, а во-вторых, за короткое время сумел вникнуть во все детали кропотливой и тонкой работы управления, знал уже каждого своего сотрудника — в общем, комкор новый был не хуже комкора старого), Зорге провели в отдельную комнату, больше похожую на мастерскую, чем на кабинет, где сидел новый радист.

Радист сидел за столом и что-то чинил в небольшом плоском приемнике, в одной руке он держал паяльник, насаженный на толстую кривую проволоку, в другой — блестящую плошку олова, похожую на новенькую монету.

На звук открывающейся двери радист поднял голову.

— Макс! — воскликнул Зорге громко и бросился к столу, обхватил обеими руками плотное тело Клаузена, затряс его обрадованно: — Макс, старый ты койот! Вот сюрприз так сюрприз. Если бы ты знал, как тебя не хватает!

— И для меня это сюрприз. Семен Петрович не сказал, с кем мне придется встретиться.

— Ах ты, Макс, Макс, — растроганно проговорил Зорге, он никак не мог успокоиться.

— Рихард, — влюбленно произнес Клаузен, он тоже не мог успокоиться, сделал несколько восхищенных пасов рукой, хотел сказать что-то еще, но не смог — слова застряли в горле, где-то внутри — ни выковырнуть их, ни проглотить. Да и не нужны они, слова эти. Без них ведь тоже можно обходиться очень легко.

Добираться до Токио им предстояло разными путями: Зорге одним, чете Клаузенов другим, таковы были законы игры.

Перед Катей Рихард чувствовал себя виноватым, очень виноватым, у него в горле даже возникло что-то теплое, зашевелилось, родило жалость к жене и к самому себе, он покрутил головой протестующе, но поделать ничего не мог.

Вечером встал перед женой на колени, обхватил Катю обеими руками за колени, прижался лицом к подолу ее юбки.

— Катя, прости!

Та встревоженно опустилась на кровать.

— Что случилось?

— Мы не сможем поехать в этот раз на юг, поедем в следующий.

Катя вздохнула обиженно, надрывно и затихла. Долго молчала, потом произнесла едва слышно:

— Я так и знала.

— Прости, Катюш, я должен завтра улететь.

— Куда?

Зорге помедлил несколько мгновений — он не имел права этого говорить, потом, махнув рукой, сказал:

— В Берлин.

Как всякий журналист-международник Зорге обладал правом свободного передвижения по миру, имел льготы, или, как принято ныне говорить, «преференции» (модное же обозначилось словечко, прилипло к нашему языку — не отскрести), и это помогало ему уходить от хвостов, да и страховало от всяких мелких разбирательств, которые могли случиться в Германии. Из его проездных документов было видно, что он следует из Японии в Германию через территорию России.

На то, чтобы пересечь в ту пору Россию — из Владивостока до Москвы, — требовалось не менее девяти-десяти суток, а то и больше: слишком велика была страна Россия, точнее — Советский Союз. Никто в Германии не контролировал передвижения Зорге, он мог задержаться где угодно: журналист есть журналист.

Когда Зорге находился в Москве, стало известно, что в Берлине планируется перелет «юнкерса» новой, только что разработанной, но еще неведомой модели, из немецкой столицы в Токио. Стало также известно, что на борт будет приглашено несколько журналистов. Прежде всего тех, чьи имена Германия знает.

В их число надо было попасть во что бы то ни стало. Тем более что имя Зорге в Германии было уже популярно, оно входило в двадцатку наиболее влиятельных журналистских фамилий. Вот Рихарду и поступил приказ немедленно вылететь в Берлин.

Пощупать новый самолет (явно транспортный, предназначенный для военных перевозок, либо того более — способный нести на своем борту бомбы и сбрасывать их на затихшие города), обследовать его своими руками, понять, что за лепешку слепили немецкие конструкторы, было бы неплохо…

Ранним утром Зорге улетел в Берлин. В Берлине обнаружил, что имя его уже включено в списки пассажиров «юнкерса», так что никаких усилий прилагать Рихарду не пришлось: все сложилось само собою и сложилось удачно.

В немецкой печати тем временем появились рекламные статьи о новом «юнкерсе», из них можно было понять, что за машина получилась (совсем немного усилий надобно, чтобы переделать самолет в бомбардировщик) и Зорге стал готовиться к перелету.

На перелет из Берлина в Токио новому «юнкерсу» понадобились сутки, ровно сутки. Естественно, с посадками для заправки.

Сведения о новом «юнкерсе» Зорге незамедлительно передал в Москву. Машина, вышедшая из ангаров конструкторского бюро авиационных заводов «Юнкерс», была приготовлена для войны.

Рихард уже находился в Токио, Москва давно осталась позади, а внутри все еще сидело прочное чувство вины, он ощущал себя виноватым перед Катей — пообещал, что вместе поедут в Крым, а вместо этого очутился на борту немецкого «юнкерса». Жизнь — дама коварная, все время подсовывает какие-то неожиданные штуки, вот и возникают все новые и новые сюжеты…

В один из вечеров он остался один — совсем один в своем маленьком зыбком домике, включил новый приемник, который привез из Берлина, поймал какую-то далекую американскую станцию, передававшую музыку, достал бутылку кальвадоса — французской яблочной водки.

Иногда наступают моменты, когда хочется побыть одному, чтобы рядом не было совершенно никого, осмыслить все, что осталось позади, дать пройденному оценку, привести немного в порядок самого себя, свои мысли, вспомнить прошлое. И чем старше становится человек, тем чаще ощущается в таких уединениях потребность.

Увы, так все мы устроены. Рихард Зорге в этом смысле не был исключением. Водка была вонючей, типично солдатской, только новобранцам ее и дуть. Зорге засунул бутылку в дальний угол бара, достал коньяк. Коньяк должен быть лучше, качественнее кальвадоса, напомнить милую виноградную деревню, в которую они попали после боев во Фландрии, тамошнюю тишь, синее небо и девчонок с пухлыми щеками… Но и коньяк почему-то не пошел — встал в горле поперек, ни туда ни сюда. Ну будто деревяшка. Рихард отодвинул коньяк в сторону, произвел в баре перемещение нескольких посудин и извлек на свет бутылку немецкого грушевого шнапса. Может, он не станет обращаться в деревяшку и не заткнет глотку пробкой?

Интересно, как там Катя в своем купеческом Нижне-Кисловском? По лицу Рихарда пробежала тень, он погрустнел. Неожиданно он услышал, как внизу, на дорожке раздались осторожные мелкие шажки, приподнялся, заглянул в окно, обшарил глазами двор, пробежался глазами по сливовым и вишневым деревьям, росшим на участке, никого не увидел… Неужели звук шагов ему почудился?

Уже дважды, приходя сюда, он обнаруживал, что на столе его кто-то шарил. Служанка шарить не могла, значит, это делал кто-то другой, невидимый, неслышимый, но, несмотря на невидимость и неслышимость, оставляющий следы. Кто же это был? Зорге не выдержал, усмехнулся: ежу понятно, кто…

Рихард уже знал, кто конкретно из сотрудников полиции «кемпетай» сопровождает его в городе — хоть и неприметны были лица, засечь их было несложно. По глазам, например. Несмотря на неприметность, размытость портретов, все сотрудники «кемпетай» имели одинаковые глаза, какие-то замороженные, обращенные внутрь, будто у рыб, которых приготовили для засолки.

Те сотрудники, которые пасли его на улицах Токио, вряд ли могли одновременно забираться в его жилье, шарить там… С другой стороны, Рихарда совершенно не беспокоил интерес «кемпетай» к его персоне. Он специально поинтересовался у Ходзуми Одзаки, что же это за структура — «кемпетай»?

— Очень серьезная организация, — ответил тот, — только почему-то не умеет быть невидимой.

Задача, стоявшая перед этой полицией, могла вызвать недоумение у любого гостя островов: «кемпетай» призвана охранять японский образ жизни от посягательств иностранцев, заботиться о чистоте атмосферы… О «чистоте атмосферы», ни много ни мало. Такой полиции не было ни в одной стране мира. А в Японии была.

Тем временем у двери, врезанной в ограду, выросла темная фигура и, накренившись вперед, начала напряженно всматриваться в окна дома Зорге.

Рихард нажал на выключатель сильной лампы, стоявшей на столе, и приветственно помахал фигуре рукой.

Фигура стремительно исчезла. Рихард выключил лампу.

Вскоре в Токио прибыли супруги Клаузен, Анна и Макс. Участок, который очень беспокоил Зорге, — радиосвязь, слишком много тут было неполадок, — перестал его беспокоить: Макс был раза в четыре расторопнее Бернхарда, технику знал лучше, и главное — был проверен, как никто: все-таки столько лет проработали вместе в Китае.

Ходзуми Одзаки стал своим человеком в правительственных коридорах, его слава лучшего специалиста по Китаю была утверждена официально.

Иотоку Мияги сделался знаменитым художником, на сеансы к нему выстраивались в очередь не только капитаны с майорами — теперь в большинстве своем в очереди толклись генералы: в их среде считалось за честь иметь дома портрет кисти Мияги.

Многие теоретические выкладки, предположения, планы, еще не утвержденные, о которых в правительственных кабинетах узнавал Одзаки, получали подтверждения в беседах художника со своими «натурщиками» — Мияги работал очень плодотворно.

Ну и Бранко Вукелич, который каждый день — с завидной регулярностью — появлялся во французском посольстве, получал там все новейшие сведения из Европы, в том числе и секретные — по части секретов французы проявляли традиционное легкомыслие, иногда бумажку, украшенную жирным грифом «секретно», вообще можно было найти в коридоре, валяющуюся на ковровой дорожке, — Вукелич был еще одной ступенью проверки материалов, которые Зорге отправлял в Центр.

Группа Рамзая работала, как маленький завод, — каждый механизм знал свое место, каждый болт был тщательно смазан, каждая передача (не обязательно зубчатая) находилась под ежеминутным наблюдением.

Из Москвы, от Урицкого иногда в Токио приходили восторженные шифровки: «Молодцы!» Случалось, шифровки были расширенные…

Раз в неделю Зорге ездил на берег моря — купаться. Выбирал у кромки уединенное место, где к воде подступали какие-нибудь кусты, камни, либо нависал круто срезанный земляной откос, облюбованный чайками, расстилал плотное домотканое полотнище, раскладывал на нем вещи и входил в теплую желтоватую воду.

Купаться он предпочитал один — стеснялся искалеченной ноги, синеватых, в багровость, шрамов, хромоты, хотя когда был наряжен в костюм, хромоты своей не стеснялся.

Впрочем, у каждого человека имеются свои слабости. Были они, естественно, и у Зорге.

Впрочем, через некоторое время стеснительность, — Вукелич назвал ее ложной, — отступила назад, и Зорге начал появляться на берегу залива с кем-нибудь из близких людей, с тем же Бранко Вукеличем или Максом Клаузеном.

Эти визиты к морю прибавляли Рихарду сил, у него даже глаза становились иными, делались теплыми, какими-то мягкими, словно бы в них натекал домашний свет… Час, всего один час, проведенный на море, очень много давал Рихарду, в Токио он возвращался другим человеком.

Погода в Токио в том году баловала жителей: дождей летом было мало, токийцы думали, что они возьмут свое осенью — не взяли, осень тоже выдалась сухая и солнечная, пахнущая по-весеннему — распустившимися цветами, медом и еще чем-то, наверное, только одной Японии и присущим.

Зорге, как всегда, приехал в посольство утром — три раза в неделю, ночью, в Токио прибывал самолет из Германии, привозил почту, в том числе и последние немецкие газеты «Франкфуртер цайтунг», «Берлинер берзенцайтунг», «Фелькишер беобахтер», «Ангрифф», «Теглихе рундшау», «Фоссише цайтунг» и много чего еще, на что в Берлине Зорге никогда бы не обратил внимания, а здесь приходилось обращать.

Рихард стремился первым прочитать привезенные газеты, особенно те, в которых были напечатаны его статьи — это было очень важно, как было важно знать и другое: сильно ли его покурочили при редактировании?

В этот раз Зорге появился в посольстве раньше обычного — вчера до двенадцати ночи просидел над большой статьей, заказанной генералом Хаусхофером для журнала «Цайтшрифт фюр геополитик», а потом долго не мог уснуть. Такое бывало с Зорге и раньше, когда выпадали перегрузки (а всякая срочная статья — это перегрузка, иногда ведь приходится работать до середины ночи, чтобы утром передать материал), поэтому без таблетки снотворного уснуть было нельзя.

Иногда же происходило обратное — Рихард засыпал легко, но очень быстро просыпался, будто его кто-то толкал кулаком в бок, и долго лежал с открытыми глазами, хлопал ими впустую, никак не мог забыться. Очень часто так лежал до самого утра.

Произошло это и на сей раз: не смог уснуть до самого светла, когда на небо вскарабкалось чистое, словно только что умытое солнце, улыбнулось ободряюще. Зорге сунул в рот пустую трубку (он чередовал сигары, трубку и сигареты), пососал ее немного, затягиваясь холодным горьким духом, и решительно сбросил ноги с постели на пол. Поскольку уже пришла домработница — птица очень ранняя, то скоро Зорге забрался в бочку с теплой водой, а потом, наскоро позавтракав, сел в машину, разогрел мотор и покатил в посольство.

Первый человек, которого Зорге увидел в посольском коридоре, был… нет, этого быть не может! Зорге неверяще протер глаза, с сомнением качнул головой — не мог прийти в себя от крайнего удивления… Это был Эйген Отт.

Наряжен Отт был в новенький полковничий мундир с витыми погонами на плечах, сработанными из чистого серебра.

— Не верю, — проговорил Зорге, улыбнулся широко, — глазам своим не верю!

— Я это, я, Рихард, — сказал Отт. — Мы с Хельмой вернулись в Токио. Я получил новое назначение.

— Какое же, если не секрет?

— Военный атташе посольства, — с гордостью сообщил Отт.

— Поздравляю, — Рихард с протянутой рукой шагнул к нему, — для меня это очень приятная новость. — Зорге хотел обойтись одним рукопожатием, но Отт потянулся к нему — обнял, обхватил за плечи.

Рихард ответил на объятие, похлопал Отта рукой по спине, ощутил сильный запах одеколона, исходящий от полковника — видать, Хельма вылила на мужа целый душ сладких запахов, — похлопал еще раз.

— Несколько дней мне понадобится на обустройство, — сказал Отт, — а потом мы с Хельмой пригласим тебя на новоселье. Придешь?

— А как же, — произнес Зорге почти автоматически, вспомнил про ночные визиты Хельмы к нему, вспомнил жар, исходивший от ее тела, и по лицу Рихарда пробежала едва приметная тень. — Обязательно приду!

Отт улыбнулся неожиданно торжествующе, приятельски хлопнул Рихарда по плечу и ушел, гордо задрав тяжелый волевой подбородок. Зорге тоже улыбнулся: а ведь он не промахнулся, сделал точный выбор, пойдя на сближение с семьей Отт — Бодевиг — быть приятелем военного атташе для каждого разведчика очень много значит…

Понятный сюрприз ожидал его и при просмотре свежих газет, прибывших из Германии: были опубликованы две его статьи, посвященные Японии и Дальнему Востоку, обе вышли несокращенными, хотя издатели всех газет мира — исключений нет — жалуются на нехватку места на полосах и материалы рубят совершенно нещадно. Рихарда эта напасть обошла. Действительно, очень приятный сюрприз.

Подарок на новоселье Зорге сделал дорогой: преподнес супругам статуэтку, отлитую из тяжелой старой бронзы, литье было очень тонким, с пластичными, какими-то неземными линиями и выразительными формами, рассчитанными на долгое любование этим произведением искусства, статуэтка буквально привораживала к себе, заставляла смотреть и смотреть на нее, и взгляд от этого нисколько не уставал.

Хотя часто — и это присуще европейским работам, — взгляд обычно быстро замыливается, и на прекрасные формы какого-нибудь чугунного испанского или итальянского изображения смотреть долго не хочется.

Это была статуэтка древнего повелителя охоты, который вместе со своим приятелем и двумя собаками решил отметить очередную победу в китайских лесах: завалили гигантского марала…

Отт, приняв статуэтку, несколько минут молчал, потом поцеловал ее и восхищенно поцокал языком.

— Спасибо, Рихард. Этот подарок — самый дорогой из всех, что я получал в последние годы. В китайской миниатюрной скульптуре я кое-что смыслю, поверь мне.

Рихард учтиво наклонил голову, подумал, что Отт немало времени провел в Маньчжоу-Го, воевал там, был советником командира артиллерийского полка, испытывал в деле крупповские пушки — из Маньчжоу-Го через любую щель, даже очень малую, можно было легко протиснуться в Китай… Но чтобы Отт был специалистом по китайскому литью — этого Зорге не обнаружил даже в секретных сведениях, посвященных Отту, которые ему прислали из Москвы.

— Я тоже занимался Китаем, Эйген, — сказал он, — более того — проработал там несколько лет… Это были очень интересные годы.

— Китай был лучшим полигоном для испытания нашей техники, — сделал обычное для себя признание Отт.

Рихард знал это не хуже Отта, но признание полковника оценил. Более того — уловил некий добрый знак: в будущем полковник может оказаться очень ценным информатором.

Новоселье отмечали втроем — Отт не пригласил к себе даже сотрудников военного атташата, видать, имел для этого основания — либо не знал их совсем, не успел этого сделать, либо все они проштрафились перед ним. А сотрудников в военном атташате, как знал Зорге, было немало: кроме полковника еще человек шесть. Половина — с дипломатическими паспортами.

Отт предложил Рихарду посостязаться: кто больше выпьет берлинского шнапса? Зорге удивленно глянул на него: это что, шутка? Увидел тяжелые, совершенно трезвые, с льдинками, застывшими внутри, глаза, понял — это не шутка, и согласился с легким смешком:

— Давай посоревнуемся, Эйген.

— В России я видел, как мужики пьют водку стаканами…

В России Отт бывал проездом и не более того, может быть, задерживался где-нибудь в Сибири на сутки или двое, и все. Неужели он успел увидеть, как пьют водку настоящие русские мужики?

— Я так понял, Эйген, — на лице Зорге возникла вежливая улыбка, — ты предлагаешь нам повторить подвиг русских мужиков?

— А почему бы и нет? — Отт упрямо хмыкнул и взялся за бутылку.

Зорге посмотрел на Хельму. Та молчала, но взгляд ее был наполнен интересом: похоже, она никогда не видела мужа таким.

Отт наполнил два стакана желтоватым, тягучим, как ликер, шнапсом. Рихард подумал, что русскую водку пить все-таки легче, чем немецкий шнапс, пахнущий горелой травой.

— Прозит! — торжественно произнес Отт и поднял свой стакан. Несмотря на торжественность голоса, лицо его ничего не выражало, будто полковник каждый день дул шнапс стаканами.

Тяжело и сосредоточенно — все-таки работенка эта была непривычной — Отт выпил свой стакан и приложил к губам тыльную сторону ладони, промокнул рот.

Раздались громкие хлопки — мужу аплодировала Хельма.

— Браво, Эйген! — Хельма перевела взгляд на Рихарда. — Битте — в порядке очереди.

Зорге поднял свой стакан, удивленно качнул головой, словно бы не верил в происходящее, и неторопливыми глотками осушил свой стакан.

Хельма вновь громко захлопала в ладони:

— Браво!

Приподняв одну бровь, Отт набычил голову и налил по второму стакану шнапса, помял пальцами кадык, словно проверял его надежность, проговорил сиплым от напряжения голосом:

— Чтоб от повторения не было головной боли.

— Хорошее пожелание, — невольно хмыкнул Зорге, — грамотное, — и, опережая Отта, первым взялся за стакан.

— За нашу великую Германию! — произнес Отт.

Кивнув, Зорге поднес стакан ко рту, выпил. Легко выпил, да и нельзя было показать сопернику, что за будущее великой Германии он пьет натуженно, с неохотой, словно бы ожидая, что его вот-вот вывернет наизнанку.

Полковник звонко щелкнул каблуками под столом и, подняв свой стакан, произнес четко:

— Прозит!

Со вторым стаканом Отт справился, как и с первым, без особых приключений, а вот с третьим дело пошло хуже, третий стакан полез из него наружу, полковник не одолел его, вылил на пол, Хельма подвела мужа к дивану, и Отт со всего маху саданулся об него спиной. Через несколько мгновений гулко, давясь собственным языком, захрапел.

Вот и кончилось новоселье. Грубо, примитивно, но зато прозрачно, понятно — все точки, все запятые расставлены по своим местам.

Хельма подсела к столу, положила свою руку на руку Рихарда. Взгляд ее был многозначительным, но Зорге отрицательно помотал перед собой ладонью:

— Не сейчас и не здесь.

На прощание окинул взглядом стол, посреди которого красовалась роскошная старая статуэтка — его подарок, — кто знает, может, ее и не человек изваял, а кто-то другой, гостивший в нашем бренном мире… Такое тоже могло быть. Зорге с тихой улыбкой подмигнул роскошной статуэтке — жалко было расставаться с нею, а с другой стороны, всегда надо дарить вещи, с которыми расставаться жалко, только такие подарки можно считать дорогими, — и, молча поцеловав руку Хельме, ушел.

Сквозь сон Зорге услышал, как совсем недалеко, буквально в соседнем квартале, раздался пистолетный выстрел, за ним второй, потом третий, затем два раза подряд ударили из «арисаки» — японской винтовки, очень неплохой, между прочим, — не такой, правда, неприхотливой, как русская мосинская трехлинейка, но способной спорить с немецким «маузером». Зорге открыл глаза, приподнял голову: непонятно было, что происходит.

Военные учения? Но какие могут быть учения на городских улицах? Сделалось тревожно, внутри возник и тут же исчез холод — Рихард задавил его в себе.

Через несколько секунд вновь зазвучали пистолетные хлопки. Более того, выстрелы звучали не только в квартале, где жил Зорге, они вспарывали темноту и далеко отсюда, в глубине города.

В Токио что-то происходило, но что именно — узнать можно будет только утром. Сейчас узнавать опасно: сунешься, не зная брода, в ночь, и схлопочешь слепую пулю в голову. Такие пули почему-то очень любят смельчаков. Рихард поднес к глазам часы со светящимися фосфорными стрелками: было четыре тридцать утра.

Что происходит в городе?

Выстрелы, раздававшиеся неподалеку, стихли, зато усилилась стрельба в глубине Токио. Она звучала сразу в нескольких местах. Зорге сунул руку в тумбочку — здесь ли его старый верный пистолет? Пистолет находился на месте. Зорге взял его в руку, подержал немного на весу. Правы те, кто говорит, что оружие придает человеку смелость. Невелика штука — карманный пистолет, а Зорге ощутил себя с ним увереннее.

Надо было ждать утра, рассвета. А рассвет в холодном февральском мраке (стояла зима тридцать шестого года) наступает поздно, ночь сопротивляется до упора.

Японская верхушка разбита, как было ведомо Рихарду, на две большие группировки (были еще и маленькие группы, но это так, мелочь, пшено для корма голубей), преследовавшими полярные интересы.

Одна группировка, умеренная, была против войны с Советским Союзом, против немедленного выступления: дескать, Япония еще слабовата, кашляет, может не проглотить большой пряник, и тогда уже никакой врач не вылечит от капитального запора — это надо было обязательно иметь в виду… Пусть вначале вмешается Запад, пусть поразмахивает кулаками Германия, пусть произойдет что-нибудь еще, вот тогда мы и подумаем, что следует сделать… А пока… Руководил этой «спокойной» группировкой князь Сайондзи — главный советник японского императора, человек весьма старый для того, чтобы чем-то или кем-то руководить — ему было девяносто лет.

Второй группировкой, более резкой, настырной, командовал генерал Садако Араки. В прошлом Араки был министром обороны, считался отцом фашизма на островах, потом, отправленный, а точнее, выброшенный пинком в отставку, возглавил горластое движение «Молодое офицерство», которому, как считали старики, моча едва ли не ежедневно била в голову.

Кстати, в отставку Араки ушел не без помощи князя Сайондзи. Для того чтобы ненавидеть Россию, у Араки имелись свои причины: говорят, еще в шестнадцатом году он был арестован в Иркутске по подозрению в шпионаже. Генералу надо бы благодарить русских до конца дней своих, в ноги кланяться, что они его не расстреляли или того пуще — не вздернули на ветке засиженного воронами дерева, — а он вместо благодарности начал размахивать суковатой дубиной… Дур-рак!

С той поры ненависть к России поселилась у Араки в крови. Он разработал план поэтапной, так называемой континентальной войны: для начала захватить Монголию и советское Приморье, а потом все остальное. На юг уйти — вплоть до Индии… Там — вымыть в океане свои ботинки и краги соленой водой, постучать по голубым волнам стальным стеком и с видом властелина мира сунуть в зубы сигару, выкурив ее, снова устремиться на север, крушить Советы. И все было бы ничего, если б Араки сидел у себя дома в бочке с теплой водой и драил намыленной мочалкой лысую голову и никуда за пределы своего двора не совался, но он требовал немедленно начать военные действия.

— Нельзя упускать время, ни минуты нельзя, — орал он оглашенно, — промедление с каждым днем уменьшает шансы Японии на победу.

Любопытствующие интересовались: этот человек что, переел острого перца, и никто не подает ему стакана воды, чтобы погасить в желудке пламя? Если приглядеться повнимательнее, то на губах у него в минуты наиболее громкого ора выступала пена.

Пена на губах генерала появлялась и когда он агитировал за союз Японии с гитлеровской Германией, а уши делались потными. Странная физиологическая особенность была присуща генералу — потеть неимоверно, будто весь он был наполнен потом. И лез пот из него во все поры и щели.

«Если группировка Садао Араки победит — будет война, — печально отметил Зорге, — это понятно даже головастикам в императорских прудах».

Утром Зорге узнал, что «Молодые офицеры», руководимые неугомонным генералом, решились на мятеж и очень быстро захватили несколько центральных районов Токио. Впрочем, через час стало известно, что Араки все-таки не решился открыто возглавить мятеж, руководил им «из-за угла».

«Чует старый скунс, что собака может укусить его за пипку», — невольно усмехнулся Зорге.

Еще через полчаса пришла очередная новость: мятежников не поддержали командные чины военно-морского флота, ни один человек — вплоть до младших офицеров.

Новость была ободряющая, хотя говорить о поражении «старого скунса» было еще рано.

Следующая весть также оказалась ободряющей: большинство провинциальных гарнизонов открестилось от «Молодых офицеров».

Прошло еще немного времени, и стала известна точка зрения магнатов, державших в своих руках всю промышленность и финансы островов, — и эта новость оказалась главной, она подвела черту под мятежом.

— Время большой войны еще не наступило, — заявили «толстые японские кошельки», — надо подождать.

Почти одновременно с этим заявлением — еще одна увесистая оплеуха, загнавшая Араки в замусоренные кусты: его коллеги-генералы заявили, что готовы к войне на Тихом океане — на суше и на море, а вот чтобы лезть на запад, на север, нападать на Советы — тут извините, к такому походу нужно подготовиться. «Лучше мы будем держать оборону на Сахалине до часа “икс”, а там… там посмотрим», — заявили коллеги генерала Араки.

Араки, узнав об этом сидючи в кустах, чуть в брюхо себе столовый ножик не всадил — это был окончательный проигрыш. Вместо Араки животы себе вспороли другие люди — члены организации «Молодые офицеры».

В немецком посольстве не были готовы к такому исходу событий, тут откровенно поддерживали «Молодых офицеров» — сотрудники Отта вначале рвали на себе волосы, а потом стали глушить шнапс. Причем делали это нисколько не хуже своего шефа — правда, так же, как и шеф, могли одолеть не свыше двух стаканов, на большее просто не тянули — отключались. Отключились и на этот раз.

Зорге поспешил встретиться с Ходзуми Одзаки: важно было знать его точку зрения — это раз, и два — наверняка у Ходзуми есть информация, которая еще не дошла до Зорге.

Одзаки был печален, кутался в пальто с поднятым воротником, к носу прикладывал платок.

— Простудился, — пожаловался он, — на ровном месте…

В ответ Зорге понимающе кивнул.

— На ровном месте простужаются точно так же, как и на неровном.

— Ситуация пока еще очень тревожная, — сказал Ходзуми, — захвачены и пока еще не освобождены очень важные объекты: резиденция премьер-министра, телеграф, телефонная станция, полицейское управление. Много убитых. Генералы, адмиралы, министры…

— Премьер-министр жив? — спросил Зорге.

— Да, адмирал Окада жив. Спасся случайно — забрался в гроб своего шурина — у него были похороны. Это и спасло адмирала.

— Ничего себе баварские колбаски, которые подали к пиву вместе с сахаром и повидлом, а про горчицу забыли. — Зорге удрученно покачал головой.

— Убит генерал Дзетаро Ватанабэ — прославленный человек, герой Японии, — об этом имени Зорге слышал много раз, Ватанабэ был главным инспектором обучения японской армии, — убит генерал Тецедзана Нагата, — Ходзуми загнул на левой руке два пальца, глянул на них незряче и печально, Нагата был начальником департамента в военном ведомстве, — убит министр финансов Такахаси и лорд-хранитель печати адмирал Сайто, — Ходзуми загнул на левой руке еще два пальца. — Заговорщики пока не унимаются. Но верх они не возьмут. — Ходзуми отрицательно покачал головой.

— Это и ежу понятно, — произнес Зорге фразу, совсем непонятную для Ходзуми, споткнулся: разные сорные слова прилипают к нему мертво, очень любят Рихарда, он удрученно хмыкнул: нет бы вместо ежа упомянуть Орлеанскую деву, маршала Мюрата, давно лежащих в гробу, или королей делового района Токио Маруноуци, но он зациклился на еже… Тьфу! А жизнь королей понятна всем. В Японии есть милое словечко «дзайбацу», состоящее из двух половинок-иероглифов: «дзай» — это деньги, «бацу» — род, семья, клан, в итоге получается «клан богатых». Бери любое имя из этого клана и используй хоть налево, хоть направо — поубедительнее ежа будет. И чего это привязалась к нему мусорная фраза? Заминка была короткой, Ходзуми ничего не заметил. — Да, ежу понятно, — сказал Зорге, — ведь заговорщиков не поддержал ни один из японских гарнизонов.

— Главное не это, главное — мятеж не поддержал ни один из толстых кошельков. Ни богатеи Гинзы, ни миллиардеры Маруноуци, а это — извините… — Ходзуми красноречиво развел руки в стороны.

Значит, все четыре кита, на которых держится экономика Японии, «Мицубиси», «Мицуи», «Самотомо» и «Ясуда» отвернулись от «Молодых офицеров». А это конец — тем остается только одно: браться за ножи и выпрастывать себе кишки. Финита!

— Ну что, «Молодые офицеры» сами выбрали себе судьбу, заказали харакири и им преподнесли это кушанье на фарфоровом блюде с красной каемкой — под цвет крови. Сверху положили жертвенный ножик.

— Жалко только, Араки себе этого не сделает, — произнес Ходзуми тихо, — молодые дураки при офицерских звездочках это сделают, а он нет. Плохо то, что от этого заговора будет хуже всей Японии. Прежний кабинет министров уйдет в отставку, его место займет новый кабинет — фашистской ориентации.

— Но фашист Араки свою партию проиграл, — не удержался Зорге от восклицания, — у него не осталось ни одной козырной карты…

— И обычных карт нормального достоинства — тоже. Только вот новый кабинет министров — я не знаю, кто станет его главой, — будет обязательно сориентирован на фашизм. Отдаю руку на отсечение, Рихард.

Зорге поскреб пальцами щеку — что-то там начало дергаться: то ли нервы вконец истерлись, то ли еще что-то, следом в висках возникла боль: вначале в правом, потом в левом, — он невольно вздохнул:

— А иного расклада быть не может?

— Не может. Совершенно исключено, Рихард. Если произойдет это, я назову лучшие аналитические умы Японии обычными детскими пустышками.

Они прогуливались по аллее небольшого зеленого сквера. Чем хорош Токио — здесь много зелени, много уютных тихих скверов, всюду расставлены скамейки, где можно посидеть, переговорить. Зелени, в общем, столько, что зимний месяц февраль совсем не чувствуется. Сквозь ветки деревьев была видна высокая, сложенная из красного прокаленного кирпича башня университета Васэда.

Впереди по дорожке шел пожилой японец в песочном шерстяном пальто, держа под руку маленькую скорбную женщину с седой непокрытой головой.

Пара была трогательная, пожилой человек, похоже, был любящим сыном, седая старушка — матерью, сын не отступал от матери ни на шаг, предупреждал каждое ее движение, свои шаги старался подладить под ее мелкую семенящую поступь, Ходзуми даже замолчал, глядя на эту пару, глаза его потеплели. Зорге тоже умолк.

— Сядем на скамейку, — через минуту предложил Ходзуми, шумно втянул в ноздри воздух. — Мимоза цветет… Весна. Честно говоря, я уже забыл, как цветет мимоза, — на лице Одзаки возникло что-то жалобное, словно бы он жалел самого себя, но это выражение тут же исчезло: он был не из тех людей, которые позволяют, чтобы их жалели, — все работа, работа, работа… В детстве я любил мимозу больше всего, много больше других цветов.

По календарю еще была зима, но в Токио цвела уже не только мимоза: подле каждого дома, на каждом пятаке земли, даже если это был голый твердый камень, обязательно что-то цвело — камни обставляли глиняными кюветками, а в кюветке можно вырастить что угодно, даже баобаб. Каких только растений, каких только цветов не было у порогов здешних домов!

Зорге продолжал обдумывать информацию, полученную от Ходзуми. Выходит, любой поворот в политической жизни нынешней Японии, каким бы он ни был, будет хуже для Советского Союза. Все только темное и ничего светлого.

Пожилой японец со старушкой удалялись от них в сторону университета Васэда, к выходу из сквера — ажурная чугунная калитка уже была видна. Неожиданно сбоку, из кустов, на дорожку выскочили двое крепкотелых плечистых людей, одетых в темные рабочие комбинезоны, и выхватили пистолеты.

В то же мгновение прогремели два выстрела, почти слившиеся в один.

Пожилой мужчина остановился, недоуменно повернулся к стрелявшим и, по-птичьи раскинув руки в стороны, упал на дорожку лицом вниз. Седая женщина, сильно кренясь на один бок, проковыляла немного вперед и, сделав несколько кривых угасающих шажков, также ткнулась головой в дорожку.

Люди в комбинезонах подбежали к упавшим, сделали по одному выстрелу в голову и молниеносно исчезли. Ходзуми, сорвавшись со скамейки, подбежал к мужчине, перевернул его.

— Я перевяжу вас, помогу…

А у мужчины на глаза уже начала наползать сизая муть — он был мертв. Ходзаки с побелевшим лицом откинулся от него.

— Ты должен знать этого человека, Рихард.

Зорге отрицательно покачал головой.

— Не знаю.

— Главный редактор профсоюзной газеты. — Ходзуми, сморщившись болезненно, перекатился к седой старушке.

Та также была мертва.

— Вот так «Молодые офицеры» расправляются со своими политическими противниками, — тихо проговорил Одзаки.

В те дни Зорге передал в Москву несколько пространных радиограмм, в том числе и аналитический прогноз на ближайшее будущее: что ждет Японию в марте и апреле и каким боком обернется сложившаяся ситуация для Советского Союза.

Клаузен сумел собрать маленький переноской передатчик, состоящий из трех блоков, новая машинка легко собиралась и так же легко разбиралась, Анна совала ее в продуктовую кошелку, накрывала шелковой салфеткой, сверху укладывала зелень и без особых сложностей добиралась до любого конца города.

Макс, который к этому времени стал солидным бизнесменом, заделался владельцем целой конторы, торгующей дорогими фотоаппаратами (и не только ими), исправно платил налоги, завел массу знакомств, снял — за счет фирмы, естественно, — несколько квартир в различных районах Токио и теперь каждый раз вел передачу с новой точки. Макс, опытный человек, кожей своей, макушкой, затылком ощущал, что с первой же минуты пребывания в Токио находится под плотным колпаком. И неважно, чей колпак это был, политической полиции или полиции нравов, «кемпетай» либо службы охраны императора, важно, что Клаузен ощущал этот колпак, ему было душно, иногда даже было нечем дышать, вот ведь как. И Зорге этот плотный колпак чувствовал, и Анна, и Бранко Вукелич — все, словом (другие иностранцы также не были исключением — их тоже держали под колпаком), и вели себя соответственно — шпиков старались особо не дразнить, но и при случае спуска не давали, всем существом своим показывали, что видят их, слышат, чуют и вообще не намерены подпускать к себе близко — от таких людей надо держаться на расстоянии.

Нужно отдать должное агентам всех мастей и всех служб Токио — на враждебное отношение иностранцев к ним они старались не реагировать, хотя все засекали и запоминали, но до поры до времени все прятали в далекий ящик.

На всякий случай Макс вел себя с агентами аккуратно, при встрече с ними обворожительно улыбался, засовывал себе в рот пустой мундштук и с вкусным чмоканьем посасывал его.

Сообщения по радио он передавал с пулеметной скоростью, делал это раза в три быстрее нерасторопного, невозмутимого, как старая скала, Бернхарда. В Москве не преминули отметить, что с появлением нового радиста (точнее, старого, ведь в Китае Зорге успел съесть с Максом не менее двух пудов соли) группа Рамзая стала работать много продуктивнее.

Из Центра поступило очередное «одобрямс» Семена Петровича Урицкого:

— Молодцы, ребята! — Сообщение это пришло, естественно, зашифрованным.

Хотя «Молодые офицеры» и продули свою партию вчистую, и мятеж был задавлен вроде бы в корне, даже отростков не осталось, а март в Токио выдался беспокойным: по ночам звучали выстрелы, в скверах находили убитых людей, в своих домах были застрелены несколько крупных военных — приверженцев «группы умеренных», было сожжено несколько жилых зданий — жизнь, в общем, была очень тревожной.

Затихло все лишь в апреле, в середине месяца. Уже и правительство новое работало вовсю, и программу свою обнародовало (Одзаки оказался прав — Япония стала ориентироваться на фашистскую Германию, других друзей у нее не оказалось), а выстрелы все звучали и звучали…

А в середине апреля как отрубило, не раздалось больше ни одного пистолетного хлопка, даже случайного.

Глава нового кабинета министров Коки Хирота заявил, что намерен начать серьезные переговоры с Германией — пора заключать с Гитлером пакт. И это будет не просто пакт, а стальная ось «Европа — Азия», на которую окажется насажен весь земной шар, все страны.

Хирота был в Советском Союзе фигурой известной. И взгляды его, и устремления также были хорошо известны. Несколько лет он проработал в Москве в качестве посла, потом получил портфель министра иностранных дел островов, — Урицкий, когда Зорге общался с ним перед последним отъездом на место, сказал, что на этом человеке пробы ставить негде. Увы, так оно и было.

Теплым апрельским вечером в небольшом ресторанчике «Розовое облако, освещенное первыми лучами солнца», славящимся своим домашним пивом, — его варили прямо в подвале ресторана, делал это настоящий умелец, мастер не только по пиву, но и винам — гнал дивные вина из слив, черешни, малины — плодов и ягод известных, а также вина очень редкие, из горной земляники, например.

— Давно мы не виделись, Эйген, — произнес Зорге укоризненно, — а еще, называется, друзья.

— Чертова работа, — Отт выругался, — она перечеркивает всю личную жизнь, — поднял кружку, наполненную темным густым пивом. — Пиво ведь имеет отношение к личной жизни?

— Самое прямое, — ответил Зорге с невозмутимым лицом.

— У меня полным полно очень ответственных заданий, — пожаловался Отт, — оттуда вон, — он потыкал мокрым от пива пальцем вверх, — из канцелярии самого фюрера.

— Это хорошо, Эйген, но про ужины с друзьями все равно не надо забывать.

— Виноват! — Отт поднес кружку ко рту и в один присест, махом, осушил ее до дна. — Критику признаю.

К их столу поспешно подскочил официант и вновь наполнил кружку Отта пивом. Эйген немедленно ухватил кружку за ручку и опять поднес ее к губам, но пить не стал, лишь затянулся дразнящим крепким духом пива и пробормотал восхищенно:

— Ну просто райский запах! Аро-ма-ат.

— Вряд ли рай пахнет пивом, — насмешливо сощурился Зорге, — там, согласно Библии, совсем другие ароматы. А насчет остального все так и есть — здесь варят лучшее в Токио домашнее пиво. Запах у него — соответственный.

— Про заявление Хироты слышал? — спросил Отт.

— Насчет заключения пакта с рейхом? Да. Надо сделать все зависящее, чтобы это произошло как можно скорее.

— Ко мне пришло секретное поручение из Берлина, — Отт понизил голос и оглянулся, — прощупать, насколько серьезны намерения Хироты.

— Мне кажется, Эйген, они серьезны.

— А Берлину так не кажется, Рихард, — проговорил Отт неожиданно обиженно. — Мне нужна твоя помощь.

— Всегда готов, Эйген.

— У тебя большие связи в Токио, Рихард…

— Не преувеличивай, Эйген, — Зорге сделал предостерегающий от захваливаний жест, — перестань!

— Я говорю, что знаю. Помоги мне, Рихард, по своим каналам узнать, насколько Хирота искренен и как далеко готов пойти.

— Нет проблем, Эйген. Сделаю все, что ты скажешь.

— Только имей в виду — об этом поручении не знает даже посол Дирксен.

Это было что-то новое: берлинские вояки действовали в обход даже самого посла, хотя посол был «их» человеком и все уши прожужжал токийцам, рассуждая в своих интервью о «сердечном сближении арийцев и самураев». Значит, в обход посла… Зорге отметил этот факт как особенный — раньше такого не было.

Раз Дирксена исключили из игры, значит, задание Отт получил напрямую от военного министерства либо от генерального штаба. Вполне возможно, об этом поручении знает сам Гитлер.

Залпом выпив вторую кружку пива, — Отт умел делать это очень лихо, чувствовалось: прошел он хорошую школу, — полковник вновь подставил ее под кувшин, с которым поспешно подскочил официант, одобрительно наклонил голову:

— Лей, не жалей!

Официант вылил из стеклянного коричневого кувшина остатки — кружку наполнил всклень, — остатки эти были «самые сладкие», как водится…

— Прошу повторить, — попросил Зорге по-японски.

Официант принес второй кувшин, пиво в нем было ледяным.

— Не пойму, как они умудряются держать пиво таким холодным, — недоуменно пробормотал Отт.

— Здесь в каждом ресторане, даже самом маленьком, есть свой ледник, — пояснил Зорге, — иначе говоря, яма, набитая кусками льда, в ней все и хранится.

— Но ведь лед надо еще где-то достать…

— Его привозят с севера, как правило, с Сахалина.

Отт выпил кружку, попробовал свежего пива, только что принесенного, и вкусно почмокал губами:

— Восхитительно!

Ночью Клаузен передал радиограмму в Москву — сообщение Отта представляло в первую очередь политический интерес и только во вторую — оперативный, и остался ночевать на съемной квартире вместе с радиопередатчиком.

— И так всю жизнь, — с грустной улыбкой произнес он, укладываясь в холодную постель.

О полковнике Осаки в Токио слышали многие, только мало кто знал его в лицо. В военной форме он появлялся на людях очень редко, ходил в основном в штатском, носил небольшие ухоженные усики, этакие две шелковистые нашлепки «а-ля фюрер», дружил с шефом немецкой колонии, который был партийным секретарем и одновременно коллегой Рихарда Зорге — возглавлял отделение германского телеграфного агентства ДНБ, — и вообще преклонялся перед всем немецким.

Полковника легко можно было перепутать со служащим какого-нибудь банка, с крупье малоприметного казино или с владельцем магазинчика свежей рыбы, — внешность его была такова, что запоминалась с большим трудом.

Собственно, люди его профессии просто обязаны иметь такую внешность: Осаки был шефом токийской контрразведки.

Два месяца назад его сотрудники, работавшие на стационарных пеленгаторах, засекли радиопередачу, которую вели из центра города. Передачу записали, подивились многомудрой цифири, которой набралось несколько листов, отдали специалистам по дешифровке, но сделать что-либо большее не сумели: нужна была особая техника — это раз, и два — над шифром надо было очень здорово поломать голову.

Через два дня тот же самый радиопередатчик, с тем же «голосом», был засечен в другом районе Токио.

Передача велась в глухие предутренние часы, перед самым рассветом. Осаки попробовал блокировать район, где был засечен «пианист», но попытка закончилась ничем.

Это вызвало у полковника приступ головной боли, который он погасил несколькими порошками лекарства и двумя стаканами противно теплой воды. Головная боль исчезла, но на смену ей пришло дурное настроение, кроме того — во рту появился какой-то странный свинцовый привкус, будто весь день он ел вредный окислившийся металл… Тьфу!

Он подержал в руках листки с ровными столбиками цифр, расположенными, как иероглифы, поморщился от досады — а ведь эта цифирь несет важный смысл, информацию, от которой, может быть, зависит судьба Японии, может, сухая цифирь эта очень опасна, а он ничего не может сделать.

Вздохнув тяжко, Осаки нажал на кнопку вызова, тяжелая дверь неторопливо приоткрылась, и в проеме показалось бледное лицо секретарши.

— Начальника шифровального отдела ко мне! — потребовал полковник.

Секретарша молча поклонилась и исчезла. Полковник сжал кулаки, постучал ими по столу — он ощущал свою беспомощность, от которой даже тело становилось слабым, чужим, старческим, но поделать ничего не мог. Осаки не узнавал себя — это был он и одновременно не он.

В тяжелую дверь протиснулся начальник шифровального отдела. Дешифровщики — специалисты, способные перевести непонятный набор цифр на знакомый язык иероглифов, находились в его подчинении.

— Сколько времени потребуется на расшифровку этого вот… — полковник поднял над столом несколько исчерканных цифрами листков и разжал пальцы. Листки белыми птицами разлетелись по столу, замерли. Начальник шифровального отдела проследил за ними зачарованными глазами и переступил с ноги на ногу, словно провинившийся школьник.

— Не знаю, господин полковник, — повышенным нервным голосом проговорил он, — работаем. Вся группа работает, но пока… — Он замолчал и красноречиво приподнял плечи.

— Месяца вам хватит? — нетерпеливо произнес Осаки. — Двух месяцев?

Начальник шифровального отдела неопределенно покачал головой — этого он не знал. Осаки с досадою махнул рукой, выпроваживая неумеху из кабинета. Тот едва ли не бегом посеменил к двери — в кабинете шефа было холодно, едва ли не до костей пробирала какая-то сырая могильная студь, от нее по коже бегали колючие насекомые, кусались, в груди застывал холод.

Ясно было, что и в месяц, и в два месяца начальник шифровального отдела не уложится, хотя под его крылом были собраны лучшие специалисты со всей Японии. Что делать?

Что делать, полковник Осаки не знал. Позвонил своему давнему приятелю Накамуре — также полковнику, одному из лучших специалистов по выколачиванию признаний от арестованных — Тонео Накамура работал начальником следственного отдела Токийского суда, имел в своем подчинении не только ловких и хитроумных дознавателей, но и сыщиков, способных выследить кого угодно, даже тени давно умерших императоров, появляющиеся на праздники в городе, и специалистов по расшифровке тайных текстов, и мастеров радиоперехвата… На помощь Накамуры полковник Осаки рассчитывал очень.

— Подошли мне копии шифровок, которые перехватили твои люди, — попросил Накамура.

— Через полтора часа они будут у тебя, — пообещал Осаки.

— Я посмотрю, что можно сделать, — сказал Накамура.

Но и его шифровальщики, как и специалисты по дешифровке, оказались бессильны: проработали несколько суток напролет без перерыва и ничего не сумели сделать.

Язык мудрой цифири, которой пользовался неизвестный радист, оказался им неведом — орешек не был расколот.

События тем временем раскручивались с нарастающей скоростью. Собственно, они были отзвуком событий, происходивших в Берлине. А в Берлине с большим успехом прошли переговоры между министром иностранных дел Германии Риббентропом и послом Японии в рейхе Осимой. Переговоры были настолько секретными, что о них не знали даже заместители Риббентропа. Осима каждый день посылал зашифрованные сообщения в Токио — докладывал детали словесных дипломатических баталий.

Зорге знал о переговорах почти все — ведь большинство материалов для Риббентропа готовил генштаб, а в генштабе Отт был родным человеком, так что сведения Рихард получал наисвежайшие.

В один из дней Отт, довольно потирая руки, сообщил Рихарду:

— Свершилось! Документы об окончательной договоренности между двумя сторонами, германской и японской, положили на стол фюреру. Так что блин, лежащий на сковородке, с обеих сторон смазан маслом, фюреру осталось только налить кофе из кофейника, добавить в чашку сливок и подцепить блин вилкой, — пребывая в Японии, Отт старался выражаться цветисто, иносказаниями — подражал Востоку, здешним мыслителям, и сам ощущал себя мыслителем. — За это стоит выпить коньяку, — Отт поднял указательный палец, — у меня есть старый «курвуазье», вчера доставили две бутылки…

Коньяк был хорош, золотисто-коричневый, душистый, крепкий — от него даже пощипывало язык и нёбо, но это пощипывание было приятным послевкусием. Отт приподнял стопку, почмокал аппетитно:

— Все-таки французы — большие мастера по части аристократических напитков.

— М-да, заставляют одним глазом плакать, а другим смеяться. Умеют это делать, умеют…

— Я так понял, Рихард, к французам ты относишься иронически…

— Ни в коем разе. Просто я воевал там в пятнадцатом году, знаю, кто такие французы, по собственному опыту.

— А я тогда служил в Берлине, в главном генштабе. Каждому свое, Рихард. — Отт поднес стопку к ноздрям, втянул в себя коньячный дух.

Послужной описок Эйгена Отта Зорге знал, как свой собственный.

— Давай выпьем за дружбу, Эйген, — предложил он.

— Дружбу, которая скреплена на войне кровью, — подхватил Отт, тост ему понравился, — хотя и были у нас разные фронты…

Выпили. Коньяк показался еще более вкусным, чем в первый раз.

— Ну, а третью стопку — за то, чтобы у Берлина с Токио как можно скорее был заключен пакт. — Отт бережно, стараясь не пролить ни одной капли, наполнил стопки. — А цвет-то какой, цвет!

— А вкус, а аромат, а послевкусие… А! — Зорге подхватил восторженную игру Отта. Вот уж за что не хотелось пить, так за заключение пакта — ничего хорошего миру он не принесет, а уж Германии с Японией в первую очередь. Интересно, в какой костюм будет одет господин Пакт и что за вывеска будет к нему прикреплена?

— Прозит! — сказал Отт и легонько стукнул своей стопкой о стопку Рихарда. Выпив, он заткнул бутылку пробкой и сунул коньяк в сейф. Сказал, смеясь: — Об этой бутылке не должны знать ни Хельма, ни сам посол. — Следом он убрал резные хрустальные стопки, пить из которых было особенно вкусно. — Все, финита! — Отт запер стопки и добавил, понизив голос до шепота: — Скоро в Токио прибудет посланник фюрера.

Раз прибудет столь высокий чиновник — какой-нибудь дядя с бульдожьим невозмутимым ликом и золотым фашистским значком на лацкане, то значит, бумаги вот-вот будут подписаны. И в Берлине, и в Токио. Во рту долго еще стоял благородный горьковатый привкус, будто солнышком рожденный, Зорге еще о чем-то беседовал с Оттом, а в груди сидела тревога, никак не проходила: если пакт будет подписан, то до новой войны от него — полтора шага. А Отт… Отт этим обстоятельством был доволен — уселся в кресло и с наслаждением вытащил из серебряного портсигара сигарету, чиркнул спичкой.

— И кого же фюрер пошлет к нам с высокой миссией? — равнодушным тоном спросил Рихард.

— Не знаю. Думаю, что это будет не просто чиновник… Поживем — увидим.

Ночью в Москву была отправлена очередная шифровка, подписанная коротко и звучно: «Рамзай». В шифровке шла речь о том, что немецко-японские переговоры о заключении пакта подходят к концу и в Токио ожидается приезд специального представителя Гитлера.

Специальным представителем фюрера оказался долговязый мужчина с тяжелым волевым подбородком и кустистыми бровями, одетый в потертый черный костюм. Лацкан пиджака действительно украшал круглый золотой значок с изображением свастики в центре, из нагрудного кармана торчал зажим ручки-самописки, также золотой. Небедный был господин, словом. И пиджак, хотя и потертый изрядно, был сшит из ткани очень даже недешевой, такая ткань может тридцать лет носиться и не протираться.

Прибыл высокий берлинский чиновник в самолете, уже известном Рихарду, — он сам в последний раз летел в Токио на таком самолете, — новеньком, сияющем свежими заклепками «юнкерсе».

Уже в посольстве выяснилось, что советник Хаак — так величали важного гостя, — представляет все-таки не фюрера, а Риббентропа, что, впрочем, тоже было немало, — особенно для Герберта Дирксена, кадрового дипломата, который карьеру свою сделал задолго до прихода Гитлера к власти. Иоахим Риббентроп — обычный дворник по сравнению с Дирксеном, в молодости нынешний министр был рядовым коммивояжером, не гнушался продавать тряпки, швейные машинки и елочные украшения и ходить в неглаженых брюках с отвисшими коленями, потом переместился в разряд бакалейщиков — способствовал заключению винных и коньячных сделок, отстегивал в карман немалые проценты, и только потом кривая судьбы вывела его в дипломаты.

А Дирксен — это аристократ до седьмого колена, голубая кровь, белая кость, весь светится… И все-таки коммивояжер Риббентроп очутился наверху — видать, здорово подмазал фюрера содержимым своего кошелька, а Дирксен, несмотря на свой внушительный вес в высшем свете рейха и огромные связи в деловом и прочих мирах, остался внизу. Очень показательна эта расстановка сил, не надо объяснять, кто есть кто в Берлине и его дипломатии.

Через некоторое время Зорге узнал, что малоразговорчивый советник Хаак вообще не дипломат, а относится совсем к иному ведомству, к разведке, и, прикрываясь политическими, дипломатическими и другими высокими задачами, постарается поразить цель, вообще не прописанную в документах — военную: сколотить, слепить кулак, который мог бы грохнуть по земному шару так, что дома подпрыгнули бы не только в какой-нибудь Италии, а и в Аргентине с Парагваем.

Чем советник Хаак собственно, и занялся, не откладывая дела в долгий ящик.

Через некоторое время стало известно, что новый блок будет назван Антикоминтерновским пактом, сведения об этом проникли в европейскую печать. Вукелич, который был во французском посольстве своим человеком, сообщил Рихарду, что Париж очень обеспокоен этим обстоятельством, но когда тамошний МИД сделал официальный запрос премьеру Хироте, тот ответил, что переговоры эти направлены лишь против одного государства в мире — Советского Союза, европейские страны могут не тревожиться, Соединенные Штаты тоже могут спать спокойно.

Зорге немедленно передал эту информацию в Москву.

Хаак работал вместе с Оттом — пристегнул его к своей упряжке, показывал Эйгену все документы, приходящие из Берлина, а у Отта не было секретов от Рихарда — так советский разведчик Зорге тоже оказался пристегнутым к упряжке, работающей против Москвы и Советского Союза. Вот такая хитрая получилась комбинация.

Плюс ко всему, через Ходзуми Одзаки Рихард получал самые точные сведения из правительственных коридоров Токио, плюс (частично) — от своих друзей-корреспондентов, представляющих разные страны, суммировал, анализировал сведения, делал выводы и отправлял горячий материал, который дымился, как лепешка, вытащенная из печи, в Москву. Иногда Зорге посылал в Центр даже документы — целиком, с полными текстами, подлинные.

Центр был доволен работой токийской группы. Комкор Урицкий слал в ответ шифровки со скупыми словами одобрения. Зорге и Клаузен были отмечены благодарностями в приказе по Четвертому управлению РККА.

После приезда Хаака в Токио из Германии начала поступать новенькая военная техника, пахнущая краской, еще даже не прошедшая обкатку. Больше всего приходило самолетов.

«Дело пахнет керосином, — невольно отметил про себя Зорге, — а если не керосином, то чем? Иначе к чему на мирных японских островах столько военной техники? Готовить из сырой рыбы вкусное сасими?»

Здесь он засек и знакомый «юнкерс», только если раньше самолет был пассажирским, то сейчас в Японию прибыла целая эскадрилья «чистопородных» бомбардировщиков — рисунок у самолетов был один…

Военные в Токио на все лады обсуждали старое высказывание генерала Мадзаки, размахивали им, как вытертым флагом — генерал озвучил его еще год назад, но высказывание тогда поддержки не получило, сейчас же обрело второе дыхание, каждый более-менее приметный вояка старался подписаться под ним: «Надо смотреть на Запад и искать там друзей для большой войны. Японии одной будет трудно».

Одного друга Япония себе нашла… Кто будет следующий?

Японский журнал «Дайямондо» вообще написал открыто, даже не пытаясь — хотя бы ради приличия — прикрыть наготу происходящего: «Поскольку Советский Союз — чрезвычайно мощная держава, Япония одна не в состоянии выступить против него и поэтому вступила в соглашение со страной, которая также считает СССР своим смертельным врагом».

И еще: «По отношению к СССР может быть проведена только одна линия — оттеснение Советского Союза в скованные льдом районы Севера».

Вот так.

Немцы по части красноречия нисколько не уступали японцам. Для начала отличился сам фюрер. Когда был создан Антикоминтерновский пакт и к нему присоединилась Италия, Гитлер воскликнул патетически — это происходило в Мюнхене:

— Соединились три государства. Сначала была образована европейская ось, теперь — великий мировой треугольник. — Он считал, что старушка Земля с ее народами и богатствами уже находится у него в кармане, осталось только взять вилку с ножом и разделить этот жирный пирог.

Но это произошло позже.

Тревожно было в мире, еще более тревожно было на душе; Зорге не являлся исключением, он считал себя таким же уязвимым человеком, как и все, и был прав.

У Бранко Вукелича завелся новый приятель. В генеральском звании. Это был Френсис Пиготт, военный атташе английского посольства, они стали часто встречаться, вместе ходили на теннис. Вукелич был неплохим игроком, уверенно чувствовал себя на корте, умел с пистолетной скоростью отправить мяч в любой нужный угол, Пиготт этими качествами тоже обладал, но все равно уступал своему новому приятелю. И не мог понять, в чем, собственно, дело… Может, в отсутствии юношеской напористости?

Бранко теперь жил в самом чистом, самом аристократическом районе Токио Усигомэ-ку, это повышало его престиж в глазах коллег, без ботинок можно было остаться и даже без носков только за одно знакомство с элитным жильем, квартиру в Усигомэ-ку мог себе позволить разве что только корреспондент богатой «Нью-Йорк геральд трибюн» Джозеф Ньюман, и больше никто.

Присматривал себе тут апартаменты и шеф токийского отделения Германского телеграфного агентства «Дойче Нахрихтен Бюро» (ДНБ) Виссе, но поскольку он возглавлял еще и партийную нацистскую организацию в Японии, то в Берлине ему погрозили пальцем «Не сметь! Это не положено партийному товарищу», и Виссе поджал хвост, будто нашкодивший кот, затих, а вскоре вообще был отозван в Германию.

Пост руководителя нацистской партии в Токио был предложен Рихарду Зорге, и Зорге от предложения не отказался.

Но вернемся к Бранко Вукеличу. Дважды в неделю Вукелич и Пиготт ездили на теннисный корт, потели там, борясь друг с другом; вместе с отцом на корте часто появлялась и Джульетта Пиготт, красивая и очень капризная девушка.

Будучи натурой увлекающейся, влюбчивой, она положила вначале глаз на Бранко, но тот взаимностью не ответил, да и какой нормальный человек станет ухлестывать за дочерью своего приятеля (а вдруг образуется ребенок, что тогда делать?), и Джульетта увлеклась Рихардом.

Зорге тоже иногда появлялся на корте. Несмотря на хромоту, он мог легко, в считаные миги, переместиться с одного угла площадки на другой, обладал хорошей реакцией и считался сильным игроком. Его крученые удары были хороши особенно, отбить их было просто невозможно.

Пиготт горящими глазами следила за человеком, в чьей постели хотела очутиться, но Зорге относился к ней до обидного снисходительно, будто к гимназисточке младших классов, ни на что не годной, и это злило Джульетту.

Отец Джульетты все понимал, но как всякий умный отец в амурные дела своей дочери не вмешивался — в конце концов сам же виноватым и будешь. Вечером, сидя у Вукелича в гостях, он набивал душистым табаком «Вирджиния» трубку, поудобнее располагался в мягком кожаном кресле, — Бранко обставил свою квартиру богатой мебелью, — и начинал очень толково, остро рассуждать о перипетиях современной политики.

Именно Френсис Пиготт заявил Вукеличу между двумя стаканами крепкого вкусного пойла, именуемого «виски с содовой», следующее:

— Если в Европе начнется крупная заваруха, то Англия, забыв все старые распри, будет, как в четырнадцатом году, стоять рядом с Россией.

…В тот теплый день на корте собрались четверо: Бранко, Пиготт, Зорге и Джульетта, решили играть двое на двое. Рихард не любил, когда на площадке было тесно — сплошная толкучка, не развернуться, но свободных площадок не было, и ему пришлось смириться. Зорге — в кремовых брюках, кремовой шелковой рубашке и кремовых теннисных туфлях — был элегантен настолько, что Джульетта, игравшая с ним в паре, даже пропустила несколько простых мячей — любовалась напарником. Но благодаря Рихарду они не продули ни одной партии — Зорге их вытянул. Он брал такие сложные подачи, что попади они к Джульетте, то выбили бы ракетку из рук, и отпасовывал их так ловко и сильно на противоположную сторону сетки, что мяч обязательно попадал на единственное незащищенное место на площадке: ни Бранко, ни генерал не успевали взять его.

В конце концов Пиготт положил ракетку на землю и зааплодировал громко — понял, что противников не удастся одолеть, этот хромой красавец Зорге заранее знает место, куда упадет его с Вукеличем мяч, и обязательно оказывается там в тот момент, когда удар уже сделан.

— Браво! Ваша взяла!

Когда покидали корт, чтобы перекусить в каком-нибудь небольшом ресторанчике — выпить свежего пива и заесть свежей макрелью, которая еще два часа назад плавала в море, — Джульетта крепко ухватила Рихарда за руку, прижалась жарким боком:

— Зорге, почему вы не обращаете на меня внимания?

Скосив на нее глаза, Рихард ловко поддел ногой морской голыш, неведомо как попавший сюда, проговорил добродушно:

— Потому, что вы еще очень маленькая, Джульетта.

— Не такая уж и маленькая, — обиженно возразила она.

— А я уже старый, много повидавший на свете крокодил.

— Никакой вы не крокодил! С чего вы взяли?

Чему суждено было случиться, то и случилось — Джульетта стала часто бывать в тихом уютном доме Рихарда на улице Нагадзакамати, тридцать, — и потом никогда об этом не жалела.

Хотя много позже, почти тридцать лет спустя, отвечая на вопрос корреспондента одной толстой газеты о Зорге, наморщила недоуменно лоб: «Зорге? С трудом припоминаю. Я, кажется, играла с ним. В теннис. Только в теннис. По вечерам? Ах да, кажется, встречалась и по вечерам. Но так, из девичьего любопытства. Это был яркий мужчина, красавчик. Было интересно взглянуть и понять, в чем же знаменитые его в Токио чары. Встречался ли с ним отец? Не знаю, хотя почему бы и нет? Хотя между немцем и англичанином разговор мог быть не самым лучшим и легким. Но все-таки могу сказать главное, что запомнилось: он в теннис играл лучше других, по крайней мере лучше меня. — Тут бывшая мисс Пиготт на мгновение умолкла, глянула на корреспондента глазами, чуть притуманенными воспоминаниями, и добавила тихо: — Я от него многому научилась».

Отец Джульетты, человек наблюдательный, знал о японской армии очень много, у него имелись свои источники информации, весьма «квалифицированные», как сказали бы сейчас, а тогда говорили «надежные», способные за сотню иен выведать тайну — какого цвета кальсоны носит военный министр в зимнюю пору и могут ли японские танки плавать, поэтому Зорге охотно общался с генералом и каждый раз узнавал что-нибудь новое.

И все равно своими знаниями Зорге перекрывал Пиготта — о новинках он, например, узнавал раньше генерала и иногда делился с ним информацией.

И об оперативных секретах, связанных, допустим, с Квантунской армией, узнавал раньше, и о том, какие перестановки затеваются в японских частях, чем будут заниматься силовики, и какой курс поведет правительство в ближайшее время — все это Рихард узнавал раньше. Возможностей у него было больше, чем у представителя английской разведки генерал-майора Пиготта.

О том, что Зорге и Джульетта стали близки, папаша, конечно, догадывался, но всякий раз при встрече с Рихардом делал вид наивного агнца — так ему было удобно. И Зорге было удобно.

Немецкий военный журнал «Вермахт» попросил Зорге написать статью о японской армии — насколько она сильна, современна, победоносна и вообще, надежный ли союзник — островное государство, выспренно именуемое Страной восходящего солнца?

Из Берлина пришло соответственное письмо, Рихард прочитал его и, не скрывая удовлетворения, явился с ним прямо к начальнику центрального управления военного министерства генералу Муто. Тот расплылся в довольной улыбке.

— Приятно, когда братья по оружию интересуются нами, — и дал указание познакомить «господина корреспондента Зорге» со всем, «что есть в японской армии». — Секретов не делать, — приказал он, — от братьев у нас вообще нет секретов!

В результате Зорге узнал, что танковый парк японской армии увеличен в одиннадцать раз, артиллерийский — в четыре раза, самолетов стало больше почти втрое: раньше императорская армия имела сто восемьдесят машин, сейчас — пятьсот.

— И все это благодаря помощи братской Германии, — сказал в заключительной беседе генерал Муто, картинно поклонился Зорге: Рихард был для него представителем страны-благодетеля.

Зорге также картинно поклонился в ответ.

Но это было еще не все. Квантунская армия, вставшая стеной у советской границы и угрожающе бряцавшая ныне оружием, была увеличена в пять с лишим раз.

Было над чем задуматься.

Через некоторое время в «Вермахте» появилась статья Рихарда Зорге «Японская армия: от самураев к танковым войскам». Статья эта была встречена в Токио более чем одобрительно и очень укрепила позиции Рихарда.

Подробные сведения о том, что увидел Зорге в японских частях и как проходили маневры Квантунской армии около нашей границы, на которых он побывал, легли на стол руководителя Разведуправления РККА.

Работа продолжалась.

— Ну и как впечатления? — спросил генерал Пиготт у Зорге, когда тот вернулся из Маньчжурии, неторопливо раскурил трубку и приготовился слушать рассказ о новостях в рядах потомков самураев, находившихся в штате Квантунской армии. — Что заметило ваше острое журналистское око?

— Око заметило много чего любопытного.

— А именно, Рихард?

— В Маньчжурии японцев ныне в несколько раз больше, чем маньчжуров. Куда ни ткнись — всюду японцы в мятой военной форме, под каждым кустом.

Зорге не скрывал от генерала Пиготта почти ничего, — знал, что генерал ответит тем же самым, и разговоры их, в противовес суждениям Джульетты, были взаимно дружелюбными и легкими. Польза от этих встреч была обоюдная, результаты же, как правило, оказывались в Москве, на столе комкора Урицкого.

Клаузен показывал чудеса мастерства — наверное, не было в мире другого такого радиста, который работал бы столь интенсивно. Почерк Макса, скорость передачи, манеру стучать ключом хорошо знали и в «Мюнхене» (Москве), и в «Висбадене» (Владивостоке), и в Токио, фиксировали каждую передачу, ну а дальше те, кому на стол ложились листы со столбиками цифр, действовали по-разному: одни делали одно, другие — другое.

Полковник Осаки все чаще и чаще хватался за сердце и тяжело серел лицом, комкор Урицкий, довольно покачивая головой, отправлял донесения Рамзая наверх, к руководству Генерального штаба, а оттуда бумаги уже шли к самому Сталину.

В наследство от Бернхарда Клаузену досталась неуклюжая запыленная машина внушительных размеров — этакий локомобиль с трубой, используемый на тяжелых сельскохозяйственных работах. И если на этом локомобиле можно было еще как-то стучать ключом, то прятать его было просто невозможно: куда ни засунь, наружу обязательно высовывается закопченная труба.

Совсем другое дело — передатчик, собранный самим Максом, с ним даже Аня справлялась без особых трудностей… Поскольку за Максом, как за солидным человеком, часто ведущим деловые переговоры, сохранялся номер в отеле, то локомобиль Бернхарда находился там, упакованный в солидный чемодан, украшенный цветными наклейками. Чемодан этот уже несколько месяцев пылился под кроватью, к нему даже уборщицы не прикасались — так велел хозяин…

— Что делать с рацией Бернхарда — ума не приложу, — пожаловался Клаузен шефу.

— Она тебе нужна, рация эта, Макс?

— Примерно так же, как кенгуру лошадиный хомут.

— Уничтожь ее.

— Даешь на это «добро»? Имущество же!

— Даю «добро».

— Фу-у-у, — облегченно выдохнул Макс, — готов по этому поводу заказать в соборе мессу.

— Мессу не надо, а вот виски или коньяк можешь выставить.

— Могу и то и другое, Рихард. Но если настаиваешь на чем-то одном, то что предпочтешь: коньяк или виски?

— И водку тоже.

Клаузен засмеялся, широкое добродушное лицо его сделалось круглым, как у ребенка.

— Осилим и водку. По рукам!

Ударили по рукам.

В субботний вечер к отелю, где находился чемодан с рацией, на машине подъехал Бранко, Клаузен уже ждал его внизу. Бранко вытащил из салона машины две сборных четырехколенных удочки, на виду у всех продемонстрировал их товарищу:

— Ну как?

Макс с удовольствием поцокал языком:

— Вся королевская макрель будет наша. А как по части наживки? Не протухла?

— Наживка наисвежайшая. Ровно десять минут назад куплена в магазине.

— О’кей! — Макс азартно хлопнул в ладони. — Едем! Только… — он в предупреждающем движении поднял указательный палец, — айн момент, майн либер фройнд! Я также кое-что приготовил для успешной рыбалки.

Бранко понимающе улыбнулся.

— Помочь?

— Не надо. Справлюсь сам.

Клаузен поднялся в гостиничный номер, выволок из-под кровати чемодан, где находилась разобранная рация, подумал о том, что, конечно, очень рискованно было держать ее здесь (а вдруг сюда наведались бы агенты «кемпетай»?), но в следующую минуту успокоенно махнул рукой: а ведь не наведались — это раз, и два — этот чемодан остался ведь от старого жильца, который обещал за ним заехать, от Бернхарда… Не будет же он ковыряться в чужих вещах, смотреть, что там — это же неприлично!

Он поднял чемодан и, кряхтя, понес к двери: однако тяжеловата машинка господина Бернхарда!

Когда Клаузен спустился вниз, то к нему поспешно подскочил мальчишка-бой, ухватил чемодан за ручку и тут же удивленно отскочил от него:

— Ого!

Клаузен поставил чемодан у ног и повертел пальцем у носа боя:

— Как ты думаешь, молодой человек, чем занимаются люди на рыбалке? Только ловят рыбу?

— Ну да!

— Неверный ответ. Они еще употребляют в большом количестве виски, водку, коньяк, заедают это чем-нибудь вкусным и запивают пивом. Желательно холодным. Понятно, молодой человек?

— Так точно! — Бой браво пристукнул каблуками ботинок.

— Вот теперь верный ответ, — назидательно произнес Макс и вновь взялся за ручку тяжелого чемодана.

Бранко помог ему, вместе они завалили чемодан в багажник машины. Внутри у Макса все было холодно: а если этот бой — агент «кемпетай»? Ведь так оно и есть — своих негласных помощников агенты «кемпетай» часто вербуют из числа гостиничных и ресторанных служек: эти люди видят очень много и много знают. Макс ощутил, как у него начали дрожать пальцы. Запоздалая реакция. Он приветственно поднял руку, благодаря боя за то, что тот хотел помочь; дрожащие кончики пальцев — это… в общем, хрен с ними, это бывает со всяким и это обязательно пройдет, как много раз проходило и все другое… А если их машину по дороге остановят полицейские и проведут обыск, тогда что?

А с какой стати, собственно, обыск? Во-первых, они иностранцы. А иностранцы в Японии — люди неприкосновенные, для того чтобы обшарить гражданина какого-нибудь Занзибара, нужны очень веские основания. Это — во-вторых. Есть еще и в-третьих, и в-четвертых…

— Ну что, поехали? — усевшись за руль, Бранко весело покосился на Клаузена.

Тот прижал руку к сердцу, растер грудь.

— Погоди. Дай немного отдышаться.

Бранко понимающе кивнул, глянул в одно боковое зеркальце автомобиля, потом в другое — никто не пристраивается к ним в хвост? Вроде бы все чисто, никто не ладится «со стороны кормы», как говорят моряки.

На берегу залива, в дальнем углу Бранко присмотрел небольшой ресторанчик, при котором имелась неплохая лодочная станция и обитал старый рыбак-голландец, неведомо как попавший в Японию, он давал точные советы, в каком месте залива можно поймать «большую жваку», а в каком ничего, кроме кукиша, где лучше всего клюет малиновый окунь — большеголовые яркие рыбы ловятся даже на сигаретные окурки, а где за пятнадцать минут можно взять ведро нежнейшего дальневосточного минтая.

Через час друзья уже находились на месте. Рыбак-голландец ждал их.

— Я приготовил для вас лучшую на станции лодку, — торжественно произнес он, вздернул большой палец, — во лодка! Вся рыба этого залива будет ваша, — голландец обвел рукой пространство.

Бранко сунул ему в ладонь несколько сложенных вчетверо бумажек, голландец, как опытный фокусник, показал ему пустую руку: деньги растаяли, ладонь была пустой, Бранко даже огляделся недоуменно — а не унеслись ли они куда-нибудь? — нет, не унеслись, и Вукелич восхищенно покачал головой:

— Ловко!

Голландец передал ему два крепких, с догладка отполированными ручками весла и небольшой якорь, привязанный к длинному жесткому шнуру, сплетенному из плохо гнущегося сизаля.

— В воде малость намокнет — будет гнуться, как надо, — пообещал голландец.

С тем Макс и Бранко и отчалили от берега. Голландец прокричал им вслед что-то невнятное, махнул рукой, поцеловал воздух и, косолапя, побрел в свою сторожку.

На весла сел Макс. Он греб решительно, толково, сразу видно, что ему и раньше доводилось набивать веслами себе мозоли на ладонях. Когда отплыли метров четыреста, Бранко предложил подменить его, но Макс в ответ только тряхнул своей густой шевелюрой и просипел протестующе:

— Не время, Бранко! Потом, все потом.

Солнце было мягким, искристым, от голубой пузырчатой воды веяло приятной прохладой. Для рыбной ловли день самый раз, лучше не надо: и рыба хорошо клюет, насадку берет надежно, не срывается, и солнце умеренное, не превращает рыбака в банан, готовый в любой миг очиститься донага, и море тихое, плещется ласково, несильно толкает лодку в бок… Хор-рошо!

Бранко оглянулся на берег — далеко ли? Берег был уже далеко, отплыли не менее километра. Вукелич на манер прораба, командующего строительной площадкой, скрестил перед собою руки:

— Макс, можно сушить весла…

— Нет. Надо отплыть еще немного.

— Ну давай еще немного. Может, сменить тебя на веслах, Макс?

— Не надо. Пересаживаться дольше будем. — Макс с силой всадил весла в воду: очень уж хотелось ему отыскать местечко поукромнее, где никто никогда не найдет допотопный передатчик, сооруженный кривыми руками Бернхарда (и как только Бернхард мог сляпать такую допотопную машину с ножным — почти что — управлением, работающую с помощью пара и паровозных рычагов — тьфу! — таких механиков даже в деревенской МТС под Саратовом, где работал Макс совсем недавно, не держат, стараются сплавить их куда-нибудь), и опустить этот древний агрегат на дно морское.

Макс греб и греб, у него был еще один резон: а вдруг кто-то сейчас следит за ними с берега, внимательно рассматривает в бинокль? Надо уйти от кромки земли настолько, чтобы строения, белеющие под деревьями, превратились в обычные, смазанные расстоянием пятна.

Наконец Макс бросил весла и, резко откинувшись назад, потянулся с громким хрустом. Потом поднес к глазам ладони, вгляделся в них.

— Что, набил себе мозоли? — спросил Бранко.

— Пока нет, но скоро могут появиться, — Макс опустил руки в воду, поболтал ими, — мозоли вообще обладают способностью появляться чуть позже.

— Горят руки?

— Пощипывает немного… Реакция на морскую соль.

— Ну что, будем потихоньку разгружаться?

— Давай. — Макс снова поболтал руками в воде.

Нагнувшись к чемодану, Бранко щелкнул роскошными блестящими замками — вначале одним, потом другим, глянул в воду, словно бы хотел засечь кого-то, наблюдающего за ним из морской пучины, и извлек из обшитого шелком кожаного нутра старый, побелевший от старости корпус, украшенный черными, уже вышедшими из строя лампами, включил и выключил прощально тумблер.

— Прощай, брат.

Корпус, поблескивая черными лампами, ушел в пузырчатую бездну, утянув за собой светлый, с противным змеиным шипением лопающийся шлейф. Бранко вдогонку помахал рукою. Следом отправил вторую часть корпуса, затем еще одну, отряхнул ладони. В чемодане еще оставалось полно разных деталей, о назначении которых Бранко ничего не знал, только догадывался, — он со вздохом почесал пальцами лысеющий лоб.

— И это все туда? — Бранко с сомнением глянул в пузырчатую голубую глубь. — Морскому богу на закуску?

— Морскому богу на закуску, — подтвердил Макс, вновь опустил саднящие ладони в воду. — Не жалей, отправляй! Если не хватит — еще добавим.

— Что, существует еще один нераскуроченный презент от господина Бернхарда?

— Если понадобится — найдем.

Бранко хмыкнул, приподнял чемодан над бортом лодки и вытряхнул все в воду, все железки, все стекляшки. Впрочем, там были не только железки со стекляшками — пластмассовые верньеры, каркасы, пакетники, выключатели, запасные лампы, своими черно-фиолетовыми головками похожие на перезрелые баклажаны, сломанный ключ Морзе, смахивающий на старую крокодиловую челюсть, из которой вышелушили половину зубов, плоская машинка непонятного назначения с облохмаченным электрическим шнуром, высовывающимся из-под крышки, еще какие-то детали… Последним в воду бултыхнулся разводной гаечный ключ, который надо было бы сохранить, но слишком поздно дернулся Бранко, чуть было не прыгнул за ним, но ключ тоже скользнул в глубину. Бранко махнул рукой:

— Ладно! Живы будем — заработаем на новый. — Захлопнув чемодан и, с вкусным щелканьем застегнув замки, Бранко повел подбородком в сторону: — Ну что, Макс, это изделие неведомых итальянских мастеров, может быть, также отправим за борт? А?

— Угаси в себе революционный пыл, — потребовал Макс патетически, — оставь чемодан в покое!

Бранко опустил чемодан на дно лодки, недоуменно выпятил нижнюю челюсть, лицо у него приняло брюзгливый вид — Вукелич, когда надо, умел быть хорошим актером.

— Чем тебе не нравится мой революционный пыл? — спросил он и вопросительно приподнял брови.

— А революция уничтожает все, что попадает под ноги — крошит, давит, ломает — страшно становится…

— И пожирает своих детей. Это не мною сказано, — Бранко поднял указательный палец, — не мною — другими умными людьми.

Макс хмыкнул себе под нос, поинтересовался неожиданно:

— Ты считаешь себя умным человеком?

— Я? Себя? Нет.

Клаузен не замедлил похлопать в ладоши.

— Браво! Завидная самокритичность!

Не обращая больше внимания на приятеля, Бранко взял в руки удочку, придирчиво осмотрел ее.

— Глубина тут такая — вряд ли какая леска дна достанет, — заметил Клаузен.

— А нам дно и не надо, — лицо у Бранко сделалось спокойным, каким-то умиротворенным, — наверное, у настоящих рыбаков бывают именно такие лица. Клаузен даже позавидовал ему. — Нам поймать бы какое-нибудь срединное течение, и мы быстро забьем нашу коптильню рыбой.

— У тебя есть коптильня? — изумился Клаузен.

— У меня — нет, а вот у рыжего голландца, что остался на берегу, — есть. Рыбу готовит так — пальчики оближешь. — Бранко вкусно почмокал губами, распахнул железную коробку с красочным лаковым верхом и надписью по-китайски «Целебные лакричные леденцы», извлек жирного, красного, как губная помада, пружинисто извивающегося червяка, быстро и ловко проткнул ему голову крючком.

— Один есть!

Потом точно так же, ловко и быстро насадил второго червяка, поплевал на него:

— Второй есть! — Недоуменно покосился на Клаузена: — Макс, а ты ловить рыбу думаешь?

— Естественно.

— А чего червяков не насаживаешь?

— Пока на тебя смотрю, учусь, как это делается.

— Есть хорошая пословица, Макс: век живи, век учись — все равно дураком помрешь. — Увидев, что Клаузен начал грозно приподниматься в лодке, Вукелич выставил перед собой в защитном движении ладони: — Извини, Макс, шутка! Мы сейчас перевернемся!

Клаузен опустился на скамейку.

— Если мы с тобой, Бранко, вернемся не в полном составе, я скажу, что тебя вообще не было в лодке.

Бранко засмеялся и бросил снасть за борт. Красные червяки, насаженные на крючки, медленно поползли вниз.

— Учись ловить рыбу, пока я жив, — сказал он Клаузену.

— А ты уверен, что на эту снасть попадется хотя бы одна маленькая козявка? — спросил Клаузен.

— Не уверен — убежден!

— Ладно. Слепой сказал: «Посмотрим!» Чье это выражение?

— Спинозы.

— А по-моему, Наполеона.

— Вернемся домой — проверим.

— Ты еще вернись. — Клаузен похмыкал, добавил ехидно: — Не кричи «цурюк», когда уже перепрыгнул через забор и обидел человека, — ткнул себя кулаком в грудь.

— Наоборот. «Цурюк» надо кричать, когда уже перемахнул через забор и только тогда, обиженный человек тут ни при чем.

— А нам, всем, кто родился на северном острове Нордштранд, все равно, что одетых баб в баню затаскивать, что голых оттуда вытаскивать.

— Ловись, рыбка большая и маленькая. — Бранко, не обращая внимания на приятеля, совершил несколько гибких плавных движений, он то поднимал леску, то опускал ее, бормотал что-то про себя, творя ведомую только ему одному молитву, затем резко привстал на скамейке и подсек невидимую рыбеху. Издал ликующий горловой крик. Словно индеец из какого-нибудь неведомого племени, впервые отведавший похлебки из белого человека: — Мити-пити-лити-тю-ю-ю!

— Ты чего? — Клаузен малость опешил.

— Мити-фити-пити-лити-бити-кити-тю-ю! — Бранко начал поспешно вытягивать леску из воды, через несколько мгновений рывком завалил в лодку крупную глазастую рыбу, яростно щелкавшую жаберными крышками.

Макс удивленно привстал и попытался повторить воинственный клич Бранко:

— Мити-фити-пити-лити-тю-ю!

— Молодец! — похвалил его Вукелич. — Пару лет пообщаешься со мною — человеком станешь. — Не выдержал, вскинул над собой рыбеху, висевшую на крючке. — Что положено делать рыбакам после первого улова?

— Вот это, — Клаузен двумя пальцами изобразил наполненную всклень стопку.

— Ты делаешь несомненные успехи, мой юный друг, — похвалил его Бранко вновь, — догадлив стал невероятно, — сунул руку в карман куртки, достал плоскую флягу, обтянутую тонкой кожей, взболтнул лихо, будто заправской бармен, отвинтил высокую крышку-колпачок.

Крышка обратилась в небольшой, граммов на тридцать, стаканчик, стала этакой мензуркой для крепких напитков, Вукелич наполнил стаканчик жидкостью, поблескивавшей на солнце золотыми искрами. Вкусно запахло чем-то крепким.

— Что это? — поинтересовался Макс.

— Не может быть, чтобы ты, мой юный друг, потерял нюх, не верю в это. — Бранко протянул ему мензурку. — Пей, не отравишься!

Макс залпом опрокинул в себя стаканчик, почмокал губами вкусно.

— Коньяк, — изрек он задумчиво.

— О, еще не все потеряно! — заметил Макс.

— Точно коньяк. Только не пойму, какой коньяк, какой марки? То ли «каш», то «лиотард», то ли «хеннесси»…

Бранко похлопал в ладони:

— Браво! Это лучший коньяк Франции — «Наполеон»! — Налил себе, так же залпом выпил и, сунув фляжку в куртку, картинным движением вновь забросил леску в голубую пузырчатую глубь, пошевелил пальцем, проверяя, насколько она ушла в воду, сделал одну резкую подсечку, другую, третью и поспешно потянул леску вверх, по ходу издавая торжествующий крик: — Мити-пити-лити-кити-тю-ю-ю!

— Мити-пити-лити-кити-тю-ю-ю! — в тот же миг гулким эхом отозвался Клаузен, в нем неожиданно взбурлил азарт, ему захотелось подыграть приятелю и так же подурачиться.

— Во! — одобрительно отозвался Бранко. — Человеком становишься! — Через несколько минут он закинул в лодку еще одну рыбину, размером побольше первой. — Бити-кити-фити-пити-тю-ю!

Детский восторг охватил этих двух взрослых, умудренных жизнью людей: какая все-таки хорошая штука рыбалка! Тяжесть, накопившуюся в душе, снимает, будто наждаком, — и вообще очищает не только душу… Рыбалка — это вещь!

Через несколько минут Бранко поймал третью рыбу, она долго носилась с крючком, зажатым в губах, по глубине, сопротивлялась яростно, а потом внезапно ослабла и сдалась. Бранко подтащил ее к лодке, выдернул из голубой, тяжелой, как стекло, громко пузырящейся воды на поверхность и поцеловал в ледяной покатый нос:

— Спасибо тебе, милая моя!

— Смотри, откусит тебе одну ноздрю, будешь тогда инвалидом, — предупредил Клаузен.

— Не-а, инвалидом я не стану.

— Будешь походить на невесть кого… На осьминога. Это я тебе гарантирую.

Бранко засмеялся счастливо и вновь опустил снасть в воду.

Клаузен отогнул рукав куртки, глянул на свои модные серебряные часы, украшенные большим циферблатом — вся Европа тогда увлеклась такими часами, все мужики, считавшие себя модниками, и вот мода дошла и до Дальнего Востока… Клаузен недовольно покачал головой: время-то, оказывается, растянулось, течет медленно-медленно…

На море они пробыли всего час. А надо пробыть хотя бы два часа. На всякий случай. Все ведь может быть. Вдруг на берегу, в кустах, сидит какой-нибудь косоглазый джентльмен и вместо того, чтобы ковыряться в носу, наводит на них бинокль. Таких джентльменов Макс боялся.

Тем временем Бранко выдернул из воды еще одну рыбеху, яркоглазую, с широкими плавниками и зубастым ртом, ловко стащил ее с крючка и бросил на дно лодки.

— Что с рыбой-то делать будем? — спросил Клаузен.

— Скорее всего — возьмем ее с собою в Токио. Можно, конечно, попросить, чтобы ее приготовили здесь, на берегу закоптили, но… — Бранко пнул ногой пустой чемодан, — для остальных мы с тобою вон сколько снеди смолотили. — Добавил с усмешкой: — Два гиганта.

Азарт, только что переливавший через край, угас, Бранко сделался каким-то усталым, квелым, словно бы переработал, даже глаза, и те стали у него тусклыми. Бранко зевнул, похлопал по рту ладонью:

— Сегодня я не выспался — ночью пришлось передавать большой материал в Париж, стенографистке.

— Можно поспать и в лодке.

— Опасно. Лодка перевернется. А я насчет плавать — не очень.

— Сядь на дно лодки, свернись калачиком, голову положи на колени — и храпи, сколько влезет. В такой позе тебя даже девятый вал не перевернет.

Бранко отрицательно качнул головой, припечатал кулак к одному глазу, потер, потом повторил операцию с другим глазом, похлопал веками:

— В глазах рябит что-то…

— Давай леску мне, — Клаузен протянул руку, — теперь ловить буду я. Моя очередь.

Покорно отдав ему леску, Вукелич опустился на дно лодки, на сухой деревянный настил, вытянул ноги, спиной уперся в ребро скамейки и в то же мгновение ровно засопел носом, засвистал, будто неведомая птица, — отключился работяга. Макс поплевал на насадку — немцы, выезжавшие на пикники на берег Волги, поступали так же, и Бранко тем же грешил — кинул снасть за борт.

Подергал ее, дразня рыбу, пошевелил крючки. Но то ли руки у него росли из другого места, то ли пальцы огрубели от ключа Морзе, то ли еще что-то было — в общем, дело это у Клаузена не пошло: ни одной рыбехи он так и не вытянул.

Он смотал удочку и долго сидел неподвижно, тихо, не мигая глядя в воду, печаль тронула его лицо — Макс думал. О чем он думал — не понять. Наверное, об острове Нордшранд, каменным зубом вставшим посреди Северного моря, — на острове все умели ловить рыбу, все в их небольшой деревеньке, кроме сына сельского кузнеца. Бывало, пацаны выходили на берег моря гурьбой, разматывали удочки, состряпанные из крепких суровых ниток, и забрасывали их в воду. У всех обязательно что-то попадалось — юркая нежная навага, треска, покрытая, как щука, пятнами, — у их острова водилась треска особого сорта, иногда на крючок насаживался редкий гость — краснобокий окунь, а у Макса обычно не было ничего — пустые крючки. Почти всегда со съеденной насадкой.

Маленькому Максу хотелось плакать, когда рыболовы возвращались в деревню: все с полными снизками рыбы, а у младшего Клаузена — ничего. Но он не плакал…

Впрочем, то, что он умел держаться, совсем не означало, что он когда-нибудь научится подстерегать тот самый момент, когда надо подсекать рыбу.

Не научился.

Иногда из голубой глуби всплывало большое, круглое, похожее на воздушное пятно, с громким хлопком взрывало поверхность, брызгало моросью, и губы Макса трогала легкая сожалеющая улыбка, а вид его делался еще более скорбным. На фронте он угодил в облако пирита. Рвало его потом так, что вместе с кровью он выхаркивал из себя мелкие куски легких. Страшно было.

Он должен был умереть, но не умер, более того — даже не был демобилизован из армии, хотя других списывали сотнями, тысячами, будто мусор, грузили в вагоны и отправляли домой — доживать те месяцы и годы, что война оставила им. В большинстве своем сроки эти были крохотные, с птичий скок, а то и еще меньше, — и вчерашних солдат пачками оттаскивали на кладбище.

Макс ждал, когда его вызовет к себе командир роты и вручит бумаженцию, дающую право покинуть фронт и поехать на родной остров, к отцу, но не тут-то было — связиста Клаузена отправили в Берлин подавлять восстание рабочих.

Стрелять в людей, которые пошли на солдат с булыжниками и кусками железа в руках, Макс не стал — не поднялась рука. Отец его был таким же работягой с усталым, изрубленным глубокими морщинами лицом, будто боевыми шрамами. Стрелять в изможденного, орущего мужика, вооруженного лишь парой камней, — это все равно, что стрелять в собственного отца… По вечерам Клаузен, прибывая в казарму, засовывал голову под подушку — не хотелось никого видеть, не хотелось никого слышать. Хватит, понажимал он на курок винтовки.

Он тогда не спал целые ночи подряд, а под утро плакал — плохо ему было.

Из морской глубины вымахнул очередной пузырь, большой, как автомобильное колесо, толкнулся в деревянный борт и лопнул с громким гулким звуком, словно кто-то пальнул из базуки. Бранко поднял голову:

— Макс, посмотри на своем «биг-бене», сколько там настукало?

Клаузен задрал рукав куртки, обнажая циферблат «биг-бена», и пробормотал с далекой улыбкой:

— Доброе утро! В море мы находимся два часа двадцать минут.

Бранко зевнул, похлопал по губам ладонью:

— Пора возвращаться. Свое время мы выбрали полностью. — Снова похлопал по рту ладонью. — Неужели я проспал более часа?

Клаузен хмыкнул:

— А ты как думал?

— Тогда мы возвращаемся. Ты не против?

— За!

Задерживаться на берегу они не стали, хотя рыжебородый голландец, заметно повеселевший, — принял не менее двух стаканов саке, как пить дать, — приглашал заглянуть к нему на свежего тунца, но Макс и Бранко дружно замахали руками: нет, нет и нет!

— Мы сыты! — заявил Бранко, голодно поблескивая глазами, и демонстративно поднял чемодан. — Тут ведь и выпивка была, и закуска. Все съели, пока ловили рыбу.

— Клев сегодня что-то не очень, — на всякий случай пожаловался Макс.

Голландец вскинул голову, вгляделся в небо. Солнце, еще полчаса назад сбитое в плотный сливочный комок, способный прожигать насквозь сталь, сейчас растеклось по пространству, будто проколотый желток, увяло…

— К вечеру клева совсем не будет, — объявил голландец, — погода меняется.

Несмотря на смену правительства и то, что специально обученные слесари слишком часто прикручивали к дверям кабинетов новые таблички с именами очередных министров, Ходзуми Одзаки ладил со всеми и был желанным гостем едва ли не во всех правительственных кабинетах.

Одзаки был учтив, приятен в общении, умел давать точные прогнозы и советы, а главное, был умен, знал обстановку не только в Китае и в Маньчжурии, а и в России, в зоне Индийского океана, в Штатах, в Европе.

Свои ходы Одзаки просчитывал далеко вперед, в этом с ним не мог сравниться ни один из аналитиков в Японии; в частности, Одзаки пытался повлиять на политику Коки Хироты, очередного премьера островов — тот буквально кряхтел, выбиваясь из сил, стараясь потуже затянуть гайки на шее Японии и развернуть страну — целиком — лицом к войне, вот ведь как. Одзаки и многие другие советники были против, но оголтелый Хирота никого не хотел слушать.

Обстановка делалась все тревожнее, Зорге предупредил Центр, что ситуация обостряется, в Токио идет открытая подготовка к войне, и пик этого обострения придется на начало или середину 1937 года.

Хирота в премьерском кресле продержался недолго, очень скоро наступил день, когда он вышел из здания правительства на улицу без портфеля, с одной тросточкой в руках, ему даже не подали автомобиль, который доставил бы его домой, лицо у бывшего премьера плаксиво перекосилось, и он, высморкавшись в платок, скрючил палец и подозвал к себе такси…

На следующий день газеты объявили громко, на всю Японию: премьер-министром стал принц Фумимаро Коноэ — государственный деятель умеренных взглядов, председатель палаты пэров. Зорге обрадовался — с принцем Коноэ очень тесно сотрудничал Ходзуми Одзаки, отношения у них сложились самые теплые, личный секретарь принца вообще был близким другом и однокурсником Ходзуми. Судьба улыбалась Рихарду — пока улыбалась…

Ходзуми Одзаки стал бывать в доме правительства в два раза чаще, чем раньше.

Катя Максимова пришла домой с заводской смены поздно, небо уже было покрыто длинными огнистыми полосами: вот-вот должно было взойти тусклое заспанное солнце, но усталая, с тяжело гудящими ногами и руками Катя не видела ни затевающегося дня, ни рыжих проблесков светила — часам к двенадцати солнце вообще очистится от всякой налипи и сна, в Москве сделается тепло, и серых асфальтовых пятен, подползающих под ноги, не станет, — Максимова здорово вымоталась на заводе.

Уснула мгновенно и, казалось, спала совсем немного, когда сквозь вату забытья до нее донесся громкий стук. Она очнулась мгновенно, всплыла на поверхность самой себя.

Стучали в дверь ее комнаты.

— Кто? — спросила Катя сиплым севшим шепотком.

Ответа не было. В дверь постучали снова. Крутя растрепанной головой, стряхивая с себя остатки сна, Катя накинула на плечи халат и выдернула из паза дверного проема латунную щеколду.

На пороге стоял человек в командирской шинели, с двумя шпалами в иссиня-малиновых петлицах. Увидев Катю, он вскинул руку к околышу фуражки.

— Заместитель начальника хозяйственного отдела Четвертого управления РККА Ивановский! Вы — Екатерина Александровна Максимова?

— Да, я. — Катя также потянулась рукой к виску — ей показалось, что там вспыхнула боль: неужели что-то произошло с Рихардом? В следующий миг боль исчезла. Значит, она действительно почудилась ей или, как говорят в Сибири, приблазнилась. Катя опустила руку. Пальцы дрожали. — Это я.

— Екатерина Александровна, вам с Икой Рихардовичем выделено новое жилье, — ласковым тоном произнес военный.

Катя не сразу сообразила, что Ика Рихардович — это ее муж Рихард, а когда сообразила, проговорила удивленно:

— Да-а-а?

— Да, — прозвучало в ответ доброжелательное, — вот смотровой ордер. — Военный достал из кожаной полевой сумки какую-то бумажку, украшенную двумя печатями, синей, прямоугольной и красной, круглой. — Комната в малонаселенной квартире, в очень хорошем доме на Софийской набережной. Два окна. Оба смотрят на Кремль и Москву-реку. Более того — в окна видна сама Спасская башня.

Катя не верила тому, что слышала. Лишь качала головой, да пыталась прикусить зубами задрожавшую нижнюю губу — вела себя, как расстроенная девчонка. А чего расстраиваться-то? Наоборот, радоваться надо.

— Поезжайте на Софийскую набережную сегодня же, номер дома указан в ордере — тридцать четыре, посмотрите комнату и, если она вам подойдет, через два дня выдадим ордер на заселение.

— Подойдет… Отчего же не подойдет. — Катя еще не могла прийти в себя.

— Комната с мебелью, — Ивановский поднял указательный палец, — ничего покупать не надо, там все есть. — Добавил довольным тоном: — Это я постарался.

Нежданный гость ушел, а Катя опустилась на постель и долго сидела неподвижно, словно бы боясь расколоть хрупкую тишь, окутавшую ее. Потом стремительно поднялась, быстро оделась и бегом помчалась на Софийскую набережную, благо это было недалеко от Нижне-Кисловского переулка, — смотреть комнату.

Дышалось ей легко, воздух был тугим, пахнул почему-то свежими яблоками, хотя до яблок было далеко, до нового урожая не менее полугода, слух веселили автомобильные гудки и задорный воробьиный грай — хорошо было на улице!

Комната была что надо — военный с двумя шпалами в петлицах не обманул, воздух в ней был сухой, здоровый, сильно отличался от сырого подвального духа, заполнившего, кажется, все пространство в доме, где обитала Катя, — Катя не сдержала довольной улыбки: хорошо ей будет тут с ребеночком, который родится…

Она ждала ребенка, ощущала его в себе, ловила каждое малое шевеление внутри, радовалась. И тревожилась: сырая подвальная комната в Нижне-Кисловском переулке — не самое лучшее место для малыша… А тут такой подарок!

Катя села на подоконник, вгляделась в высокую кирпичную стену, вставшую на противоположном берегу тихой глубокой реки. Там, за стеной этой, работал главный человек в стране — Сталин. Невольная улыбка возникла на лице Кати — она ведь тоже работает на всю страну, а значит, и на него — на Сталина.

По набережной, с той стороны реки, вдоль стены, одна за другой проехали три большие черные машины. Сердце невольно екнуло — в одной из них явно находился Сталин. На работу проследовал. Катя соскочила с подоконника и, сама не осознавая того, что делает, вытянулась в струнку. Что-то в ней сработало, а что именно, Катя Максимова не знала. Еще она заметила: вдоль линии следования трех автомобилей стояли строгие темные фигурки — часовые.

Значит, это точно был Сталин. У Кати даже дух перехватило — так близко от нее находился этот великий человек… Она не сдержалась, хлопнула ладонью по подоконнику, потом, оглядевшись, остановила взор на красном углу, где обычно висят иконы, перекрестилась:

— Спасибо тебе, Господи!

Через два дня заместитель начальника хозотдела Ивановский приехал в Нижне-Кисловский переулок, нашел нужный дом и позвонил в знакомую подвальную дверь.

На звонок никто не отозвался.

— Что за черт! — недоуменно пробормотал Ивановский. — И где же, скажите, находится разлюбезная Екатерина Александровна? Может, в бакалею за колбасой побежала? — Он подбил указательным пальцем небольшие светлые усы и произнес твердо, будто резолюцию на служебной бумаге поставил: — Подождем минут двадцать.

Но ни через двадцать минут, ни через полчаса, ни через час Катя Максимова не появилась. Ивановский уехал в управление раздосадованный — жаль, не удалось увидеть светлую обрадованную улыбку красивой женщины.

На следующий день он снова приехал к Кате Максимовой, также утром — результат тот же самый: Максимовой не было дома. Попробовал узнать у соседей, где она находится, — соседи ничего толком не смогли сказать.

— На заводе она, — мрачным тоном сообщила усатая бабка с вороньим носом-клювом, сидевшая на лавке у подъезда, — где же еще она может быть!

— А вдруг в булочной?

— Вряд ли, — отрицательно поводила из стороны в сторону клювом бабка.

Обескураженный хозяйственник, удивленно покачивая головой, уехал в управление.

Когда Кати Максимовой не оказалось дома и на третий день, Ивановский решил побывать на заводе, где она столь ударно трудилась. Пройти на строго охраняемую территорию промышленного объекта для него не составило особого труда — в нагрудном кармане гимнастерки у хозяйственника имелся документ, который назывался «вездеходом», на заводе он вместе с кадровиком прошел в цех, где работала Максимова.

Искали ее долго, никак не могли найти, но в конце концов нашли — цех заканчивал выполнение важного оборонного заказа, и Катя находилась на участке сдачи — приемки, где каждый прибор сосредоточенно рассматривали, простукивали и дули в какой-то патрубок двое военных с инженерными молоточками в петлицах. Максимова в красной «кимовской» косынке, повязанной на самые брови, находилась тут же, давала военным пояснения.

Ивановский подошел к ней и проговорил очень тихо и укоризненно:

— Ах, Екатерина Александровна, Екатерина Александровна!

Катя подняла голову и покраснела, будто девчонка, явившаяся в школу с невыполненным домашним заданием. Проговорила виновато:

— Простите меня, пожалуйста, товарищ Ивановский! — Вон, Катя даже фамилию его вспомнила, хозяйственник растянул губы в невольной улыбке. — Я все это время не выхожу отсюда — выполняем срочный оборонный заказ. Вынуждена ночевать в цехе…

Хозяйственник ощутил укор совести, — в ту пору с людьми еще случалось такое, — опустил глаза.

— Это вы меня простите, Екатерина Александровна, но иначе никак нельзя. — Хозяйственник вздохнул. — Ну как, берете комнату? Понравилась?

— Очень понравилась. — В Катиных глазах даже завспыхивали довольные огоньки, на лицо вновь наполз темный здоровый румянец, она повторила: — О-очень!

— Тогда получите, голубушка, въездной ордер, — хозяйственник вручил ей квиток с двумя печатями, красной и синей, как и в прошлый раз, — и большим треугольным штампом. Видать, аляповатый штамп этот и был главным, он давал право на въезд в новую комнату. — И распишитесь вот тут вот, — он подсунул Кате небольшой журнал с разлинованными страницами — похоже, стандартный армейский, предназначенный для учета стрельб на полигоне или выдачи форменной амуниции на складе. Следом протянул ручку-самописку.

Катя поспешно, словно бы боясь, что у нее отнимут ордер, расписалась.

На прощание хозяйственник окинул внимательным взором батарею готовых приборов, запакованных в эбонитовые корпуса, уважительно проговорил:

— Это все ваше?

— Наше, — Катя улыбнулась, — и не только это. — Улыбка у нее была открытая, лучистая, на щеках появлялись две неглубокие ямочки, ровные чистые зубы были такие, что улыбку эту хоть сейчас приклеивай к этикетке популярного зубного порошка под названием «Мятный», которым народ столичный очень охотно драил себе рты… Красивая была женщина Катя Максимова.

— Ежели что, — сказал хозяйственник, натягивая себе на голову форменную фуражку, — обращайтесь — поможем. — И, поймав удивленный взгляд Кати, пояснил: — Мало ли чего… Вдруг в мебели дырка или ножка отскочила… Привезем новую, заменим.

— Вы, товарищ Ивановский, не ругайте меня, — попросила Катя, — задание срочное, а у меня сразу в двух бригадах заболели бригадиры — простуда достала.

— Бывает. — Хозяйственник на прощание тряхнул Кате руку и покинул цех.

В новую комнату Катя Максимова переехала в марте, тринадцатого числа. Чертова дюжина не испугала ее. Старую мебель она оставила в Нижне-Кисловском, сделала это, правда, с сожалением: слишком много воспоминаний было связано с этими вещами — со шкафом, двумя этажерками, круглым столом, над которым обычно очень низко нависал шелковый выцветший абажур, покрытый рисованными цветочками, с разваливающимся диваном, обитом вытершейся тканью под названием «бобрик», — но старая мебель, во-первых, никак не состыковывалась с новой — она была из прошлого века, во-вторых, она просто не вмещалась в комнату на Софийской набережной, в-третьих, очень уж была облезлая…

Катя поплакала-поплакала немного — так устроена женская душа, да и вообще так положено, — и оставила мебель в подвале. Даже занавески, еще очень годные, оставила, вот ведь как. С собой забрала постельное белье, пахнущее чистотой и травами, — она закладывала в белье метелки полыни и чернобыльника, книги — и свои собственные, и книги Ики, в основном на немецком языке, еще забрала статуэтки, которые ей привозил из-за рубежа муж. Большинство из них были очень изящные, занятные. Для статуэток Катя заказала специальную полку наподобие музейной и попросила застеклить ее.

Стоило потом Кате только взглянуть на эту выставку — хотя бы мимолетно, — как перед ней обязательно возникал человек, которого она любила.

Новое жилье даже в сравнение не шло с той подвальной комнатой, что осталась в Нижне-Кисловском переулке: та комната и эта находились в разных измерениях.

Токио все больше и больше нравилось Зорге, город этот не был похож ни на Шанхай, ни на Нанкин, ни тем более на европейские столицы Берлин и Париж.

Высокие здания в Токио имелись только в центре, в районе Маруноуци, еще в Гинзе, где можно было купить что угодно, от красного бриллианта, добытого в африканских копях, до свежего парижского паштета «фуа гра», приготавливаемого из печени циррозных гусей, и подлинников Гойя; остальные улицы состояли в основном из двухэтажных деревянных зданий, обнесенных глухими заборами. Тротуаров на улицах не было, тротуары — это непозволительная роскошь в городе, которому не хватает места.

А высокие здания в Токио не строят не потому, что не могут или нет умения, техники и рук — из-за частых землетрясений, таких частых, что каждый день их регистрируют не менее пяти, иногда — больше… Случались на островах и страшные землетрясения, но японцы не любят рассказывать о них. Даже величественное здание императорского дворца имеет всего три этажа.

Рихард чувствовал, что он все более и более прикипает сердцем к этому городу, островная столица вошла в его душу точно так же, как и Франкфурт, Москва, Берлин… Впрочем, Шанхай, в котором он провел несколько лет, так же прочно сидит у него внутри. Больше всего Рихарду хотелось побывать в домах-малоэтажках, расположенных в проулках, которые даже не имеют названий — интересно, как же в них разбираются почтальоны? — понять, какую часть души японец отводит своему дому, а какую — работе.

Пару раз он уже бывал в гостях в таких домах: один раз у журналиста, который показался Зорге подозрительным, очень уж «специфические» вопросы интересовали его; второй раз у разорившегося фабриканта, собравшегося переезжать в Европу… В общем, оба посещения были неудачными.

И все-таки Рихарду стало понятно, что каждый японский дом, даже самый крохотный, сложенный из спичечных коробков, обязательно имеет свой сад, где растут маленькие — если нет места, а ежели есть место, то настоящие яблони, дающие вкусные золотистые плоды, просвечивающие буквально насквозь, черешни и груши; сад — это обязательный атрибут всякого японского дома. И если места есть немного побольше, то настоящий японец не откажет себе в удовольствии посадить пару карликовых сосен, дающих в жаркую пору тень и терпкий смолистый дух, полезный для легких, а в мокрую погоду хорошо защищающих от влаги — и зонта не надо… Место здесь определяет все, даже количество птиц, которые будут петь в таком миниатюрном саду.

Некоторые японцы умудряются на крохотных участках земли проложить водные артерии с береговыми зарослями и соорудить озера, в которых водится рыба. Правда, воды в таких озерах бывает не больше, чем в обычном ведре, вытащенном из колодца, но зато радости, радости… Иногда столько радости не приносит даже настоящий водоем.

Порой изобретательные хозяева строят на своих наделах гроты, а то и целые пещеры, разводят зверей… За каждым забором обязательно скрывается свой интересный мир, проникнуть в который иностранцу бывает очень трудно, почти невозможно.

В домах японцев всегда бывает много перегородок, чтобы каждый обитатель имел собственное пространство и создавал в нем собственный мир, но если приходят гости, то перегородки мгновенно убираются, и вместо множества маленьких комнат перед глазами гостя предстает большой зал.

Когда Рихарда пригласил к себе журналист одной из токийских газет, стремившийся наладить отношения с иностранными коллегами, Зорге принял приглашение, не раздумывая. Ведь познать до конца страну, в которой находишься, не побывав дома, в семейной обстановке, невозможно.

К приезду Зорге многокомнатный дом журналиста был превращен в однокомнатный, у дверей стояли мягкие, сшитые из нарядного бархата туфли, — для дома была предназначена своя обувь, для улицы своя, — Рихард незамедлительно сменил свои роскошные скрипучие полуботинки на бархатные шлепанцы, прошел в «залу».

Стол был низенький, сработанный из дорогого красного дерева, блестел лаково, у стола лежали две тростниковые циновки: одна для хозяина, другая для гостя.

Едва Зорге опустился на циновку, как жена журналиста, худенькая миловидная японка, подала ему салфетку, смоченную в горячей воде и хорошенько отжатую; обтерев салфеткой лицо и руки, Зорге почувствовал, как усталость, навалившаяся на него, отступает… Салфетка обладала какой-то живительной силой, не иначе. Может, даже существовала какая-нибудь древняя японская молитва, которая и придавала горячей влажной материи эту силу?

Разговор за столом пошел неторопливый, вокруг да около, на самые разные темы, и когда подали третье блюдо — это была курица в сладком соусе с молодыми побегами бамбука, хрустевшими на зубах, как свежая капуста, — Зорге пришел к выводу, что вежливый журналист этот с ласковым урчащим голосом — обычный агент «кемпетай», и о разговоре их подробно доложит сегодня же вечером своему старшому. Или же донесет завтра утром — все зависит от того, как это у них в конторе заведено.

Внутри у Рихарда шевельнулось что-то протестующее, недоброе, но Зорге сдержал себя, приятельски улыбнулся журналисту: пусть будет то, что будет.

Разговор продолжился и закончился уже в саду, в темноте, которую с трудом растолкал небольшой рогатый месяц, бледный спросонья, худой, а у соседей, за забором, голосисто запела неведомая ночная птица — таких ни в России, ни в Германии не было — не водились.

Нет, интересно все-таки побывать в японском доме…

Утром журналист явился к полковнику Осаки. Тот, в новенькой, еще необмятой форме, при блестящей парадной сабле — днем надлежало явиться в военное министерство, в обычной штатской одежде, привычной для полковника, являться было нельзя, и это портило Осаки настроение, — спросил хмуро:

— Ну?

Журналист согнулся в поклоне.

— Для нас ничего интересного, господин полковник. Зорге — человек, до мозга, до последней косточки преданный Гитлеру — только о нем и говорил… На втором месте у него — карьера.

— Какого мнения он о Японии?

— Высокого. Считает, что наши страны должны быть друзьями. Заключение пакта — лишь первый шаг, который надо продолжить, следом должны быть сделаны еще шаги, более решительные…

— Какие? — Осаки хмуро улыбнулся: очень уж трафаретно говорил осведомитель-журналист, будто официальное сообщение, опубликованное в газете, читал — ни одного живого слова, ни одной свежей краски: все сухое, тухлое.

— Шаги по укреплению военного сотрудничества, — сказал журналист.

— Это хорошо. — Осаки одобрительно кивнул. — О чем еще шла речь?

— Больше ни о чем, только об этом.

— Жалобы у него были? Может, этому господину не нравится форма наших полицейских или лицо императора Японии, а?

— Нет, об этом речь не шла.

— Я спрашиваю о жалобах.

— Жалоб не было.

— Ладно, иди, — Осаки вяло махнул рукой, отпуская осведомителя, поморщился недовольно.

Неведомый передатчик продолжал работать в Токио, голос его ловили, столбики цифр тщательно записывали, тем дело и кончалось — сотрудники полковника ни радиста не могли отыскать, ни передачи расшифровать. Ясно было одно — в Токио работала хорошо подготовленная группа. Сколько в ней человек? Два? Три? Четыре? Семь? Этого Осаки не знал и ощущал свою слабость, у него даже правая щека начала дергаться от нервного напряжения.

А дергающаяся щека у самурая — это плохо. Это стыдно. Впору взять да всадить себе в живот ритуальный меч.

Передатчик работает уже целый год, выдает морзянку нагло, открыто, а сотрудники могущественного отдела полковника Осаки ничего не могут сделать, тычутся мокрыми носами в миску, будто слепые кутята, тявкают, да поджимают хвосты. Осаки вновь ощутил, как у него задергалась щека, поспешно приложил к ней ладонь.

Вы только подумайте: передатчик сидит в эфире уже целый год — го-од! Вполне возможно, что до этого неведомый радист засорял пространство своей цифирью еще несколько месяцев, пока его не засекли. Да еще, чтобы организовать работу разведгруппы, надо также немало времени — не менее года. Итого получается, что враги сидят в Токио под носом у Осаки уже два с лишним года.

Полковник раздосадованно постучал себя кулаком по темени: вот безмозглая тыква! Сжал зубы и покрутил головой, словно бы хотел вытряхнуть боль, поселившуюся в черепе.

Несколько минут сидел неподвижно, потом приказал принести карточки иностранцев, появившихся в Токио в последние три года и находящихся в городе до сего времени. Таких карточек оказалось шестьсот тридцать.

Шестьсот тридцать человек. Коммивояжеры, владельцы разных фирм, представители промышленных компаний, журналисты, военные инженеры, прибывающие сюда с новой техникой из Европы, инструкторы, финансисты, налаживающие связи с японскими банками, четырнадцать радиотехников, приехавших из Германии, на которых надо было обратить особое внимание, группа агрономов, изучающая сельское хозяйство островов, тренеры по олимпийским видам спорта, специально выписанные концерном «Мицубиси»… Шведы, немцы, испанцы, американцы, голландцы, три десятка швейцарцев, финны… Сломать можно не только голову, но и ноги. Осаки с мрачным видом подпер кулаком подбородок.

Некоторое время молча изучал большой ящик с карточками, потом нажал на кнопку электрического звонка, устроенную внизу, под крышкой стола.

На пороге кабинета бесшумно возник дежурный офицер с американским кольтом, припечатанным к впалому животу.

— А где секретарша?

— Оформляет в канцелярии отправку почты.

— Аналитический отдел — сюда, — приказал Осаки офицеру, — в полном составе!

Офицер исчез так же бесшумно и незаметно, как и возник.

Через три минуты сотрудники аналитического отдела выстроились в шеренгу в кабинете полковника. Руководил отделом очень неглупый майор с лошадиными зубами, выпирающими из-под нашлепки усов, похожих на большую мохнатую гусеницу. Фамилия майора была Икеда.

Икеда хорошо знал, что беспокоит сейчас полковника, много раз имел беседы по поводу неуловимой группы, пользующейся запрещенным радиопередатчиком, и сочувствовал шефу.

— Майор, возьмите эти карточки, — велел ему Осаки, — и пропустите их несколько раз через фильтры своего отдела… Каждого из этих. — Полковник щелкнул ногтем по ящику. — Работать всему отделу, всем сотрудникам! Ясно? Затем доложите мне по каждой отсеянной кандидатуре и по каждой оставленной в списках. Задача понятна?

Майор вежливо, как-то по-профессорски, будто преподаватель в университете Васэда, поклонился полковнику.

Через мгновение сотрудников аналитического отдела уже не было в кабинете полковника — они будто растворились в воздухе. Словно бы их вообще не существовало.

Через час Осаки отправился в военное ведомство, оттуда — к Кендзи Доихаре. Без вмешательства Доихары не обойтись, это Осаки понимал очень хорошо.

Всякое упоминание о Доихаре вызывало у Осаки завидующую улыбку: генерал Доихара был человеком, который сделал себя сам. Познакомился с ним Осаки, когда будущий генерал занимал должность совершенно штатскую, никакого отношения к богу Марсу и войнам не имеющую — был мэром города Мукдена. В приемной у Доихары тогда сидела секретарша — пальчики оближешь… Персик!

Едва она глянула на своего патрона, как Осаки понял: между этими людьми что-то есть. И очень хорошо просматривается, что именно… Лицо капитана Осаки сделалось каменным: он не поощрял разные шуры-муры на службе. Доихара был низкоросл, наголо острижен, из-под круглых очков на Осаки смотрели глубоко посаженные умные глаза. Уши у Доихары были похожи на две пухлые лепешки, небрежно приклеенные к черепу, оттопыривались вяло. Поговаривали, что когда-то Доихара отморозил уши в Маньчжурии — попал в пургу, с тех пор они так уродливо и выглядят, но было ли это на самом деле или же это обычная легенда, не знал никто.

Сейчас Доихара выбился в люди, сделался очень приметным деятелем, орденов у него было столько, что они не вмещались на мундире, на плечах красовались эполеты генерал-лейтенанта… Похоже, не за горами день, когда он станет полным генералом (так оно, кстати, и случилось, Доихара стал им, как стал кавалером очень почитаемого в Японии ордена «Священное сокровище» всех пяти степеней), но не в орденах и не в эполетах было дело: слово Доихары, его приказы значили не меньше, чем устные веления и письменные приказы военного министра.

Доихара принял полковника не сразу — у него находилась делегация из Германии, секретарша — такая же хорошенькая, как и в Мукдене, — пронесла в кабинет поднос с глиняной бутылочкой саке, тремя стопками и тремя фарфоровыми вазочками, доверху наполненными печеньем, соленым и сладким, и вялеными поросячьими ушами — очень хорошей закуской под саке.

Через сорок минут из кабинета Доихары вышли двое немцев в одинаковых серых костюмах, одинаково сухопарых, с тощими, неловко складывающимися ногами и одинаково длинными конопатыми носами, словно бы люди эти были произведены на одном заводе, на одном конвейере. Осаки неверяще покрутил головой, не мог понять — не мерещится ли ему это? Кто сказал, что двух одинаковых людей не существует в природе? Существует, еще как существует!

Секретарша, засекшая реакцию полковника, сжала в щелочки прекрасные глаза-черешенки, она понимала Осаки и смеялась над ним — впрочем, лицо ее оставалось бесстрастным, так что смеялась она или нет, постороннему человеку понять было не дано. Но полковник Осаки понял красивую секретаршу, раскусил ее.

Через несколько минут на столе у секретарши звякнул электрический звонок, и она поклонилась полковнику:

— Проходите, пожалуйста!

Доихара сидел за длинным столом, украшенным двумя бронзовыми фигурками властителей зверей — льва и львицы, грозные фигурки эти Доихара приобрел в Китае, и с тех пор они сопровождали его, были настольными амулетами, помогали выстраивать шахматные партии и просчитывать ходы. Увидев полковника, Доихара улыбнулся, широкий, расплющенный, как у африканца, нос его сделался еще шире — ну совсем старый негр! А может, и не очень старый.

Не так давно Доихара провел в Маньчжурии блестящую операцию, создал там автономное правительство, подобострастно смотревшее в рот японцам, вывез из Тяньцзиня в Мукден бывшего императора Китая Генриха Пу И, верно рассчитав, что во главе Маньчжурии может удержаться только один человек — Пу И, и народ послушается его. Так оно и получилось.

Доихара подготовил убийство диктатора Чжана Цзолиня, устроив диверсию на Южно-Маньчжурской железной дороге, которая стала поводом, чтобы в Маньчжурию вошли японские войска…

В общем, много чего было на счету генерала Доихары, и все вызывало ныне у Осаки восторг.

Увидев гостя, Доихара приветственно приподнял над столом руку.

— Ну, говори, с чем пришел? Нераскрытые шпионы тебе по-прежнему не дают покоя? — Доихара обнажил в улыбке неровные желтоватые зубы, будто не знал, с чем же к нему может пожаловать начальник токийской контрразведки.

— Не дают, данна-сан. — Осаки улыбнулся ответно — широко, зубасто, подумал, что если Доихара со своей пастью тянет на полновесного людоеда, то Осаки пока еще может претендовать лишь на роль подручного, этакого человека на подхвате, ему еще учиться и учиться у Доихары.

— Что же ты сделал для того, чтобы поймать врагов Японии?

— Все, что было в моем арсенале, использовал, но, к сожалению, ни разу не вышел на след.

— Умная группа, толковый руководитель, качественная техника под руками, плюс немного везения, вот они что хотят, то и делают с тобой.

Осаки поежился: слова Доихары были неприятны для него. Он виновато опустил голову.

— Ладно, рассказывай, что намерен предпринять дальше?

— Ясно, что за передатчиком сидит не японец — кто-то из европейцев…

— Верно, — Доихара одобрительно наклонил голову.

— Сегодня, данна-сан, я поднял карточки всех европейцев, которые приехали к нам в последние годы, и дал их просеять аналитическому отделу…

— Результаты уже есть?

— Пока нет, но скоро, надеюсь, будут. — Осаки сделал полупоклон в сторону генерала. — Потом, что останется на дне сита, мы просеем снова. Посмотрим, что останется на дне, и займемся оставшимся…

— Верный ход, доктор Осаки. Держи меня в курсе.

— Обязательно, данна-сан.

— Но это еще не все.

Осаки согнулся вновь, всем своим видом показывая, что готов слушать глубокоуважаемого Доихару столько, сколько тот посчитает нужным, улыбка, плотно приклеенная к его лицу, расширилась.

— Готов выслушать любой ваш совет, данна-сан.

— В Германии фирма «Сименс» начала выпускать передвижные пеленгаторы. На автомобильном ходу. Это очень удобно. Я договорюсь с военным министром — нам надо купить две-три такие машины. Японии они всегда понадобятся, не только сегодня, — глубокомысленно произнес Доихара.

— Я буду очень признателен вам, данна-сан.

Доихара погладил ладонью одного льва, потом другого, бронзовые львы присмирели на столе и сделались ручными, глаз генерала, за бликами, размытыми на стеклах очков, не было видно, — произнес милостивым тоном:

— Можешь идти, полковник.

Осаки вышел из тяжелого мрачного здания на улицу, в душный влажный вечер — день кончился на удивление быстро, — обмахнулся платком, будто веером. В воздухе плавал аромат цветов, смешанный с духом бензиновой гари, автомобильного выхлопа и жженой вонью стершихся при торможении резиновых покрышек; казалось бы, горелая резина должна была забить все остальные запахи, съесть их, но аромат цветов растворил в себе и этот вонючий дух. Осаки подтянулся, проверил, все ли пуговицы застегнуты на мундире, ладно ли сидит на нем перевязь с саблей. Доихара поможет ему, и это очень важно.

Сделав знак водителю, чтобы тот следовал за ним, Осаки, обмахиваясь платком, неспешно двинулся вдоль тротуара, четко печатая шаг кожаными подошвами своих сапог, внимательно оглядывая лица идущих навстречу людей. Иностранцев среди них не было. Ни одного.

Лица же соотечественников ничего хорошего в себе не содержали, они заставляли настораживаться: хмурые, с тревогой, застывшей в глазах, недовольные, в лучшем случае — просто озабоченные, с плотно сжатыми губами… И — ни одной улыбки, ни одной доброй искорки во взгляде. Полковнику захотелось плюнуть себе под ноги — лица соотечественников ему не нравились.

Он сошел с узенькой дорожки, проложенной для велосипедистов, на проезжую часть, сделал знак шоферу; тот, одетый в песчаную форму с красными петлицами на воротнике — рядовой первого разряда, — поспешно надавил на педаль газа и подрулил к шефу. Осаки сел в машину.

— Куда едем, господин полковник? — спросил водитель.

Ехать на работу, в мрачный опостылевший кабинет не хотелось, появляться дома тоже не хотелось… Может, поехать в какой-нибудь малоприметный клуб или ресторан? Осаки неопределенно ткнул перед собой рукой — давай, мол, прямо, а дальше видно будет.

Водитель неспешно повел машину по ярко освещенной улице, засекая взглядом все происходящее справа, слева, сзади… Когда возишь начальника контрразведки, надо быть готовым ко всему: вдруг какой-нибудь громила с гранатой кинется на машину, или же беременная филиппинка ляжет под колеса, либо невесть откуда возникшие люди начнут швырять камни… И кто им только сообщает, что его патрон — начальник контрразведки?

А патрон был мрачен — совсем не в настроении, совсем — может, утром вместо дыни съел сапожную щетку? Или увидел в чашке с рисом большого вареного таракана? А чего хорошего может обещать вареный таракан крупному начальнику? Водитель ждал, что скажет шеф…

Тот в конце концов разлепил синеватые губы и произнес едва внятно:

— Поехали домой.

Водитель едва приметно вздохнул: он любил определенность.

Зорге заглянул в кабинет к военному атташе:

— Эйген, я виноват… Очень! И перед тобою виноват, и перед Хельмой, извини меня…

— Не понимаю, Рихард… В чем виноват?

— Давным-давно я обещал свозить вас с Хельмой в ресторан со второй главной кухней Японии — тэмпурой, но все дела, дела, дела… Фу! Даже вздохнуть некогда. В общем, так и не свозил, вруном оказался.

Отт сделал мягкий жест — был благодарен Рихарду за простую вещь: тот помнил о таких пустяках, как обещанный ресторан, хотя это было давным-давно, — покачал головой:

— Только, Рихард, одно непременное условие: ресторан за мой счет.

— Нет и нет, Эйген! Обещал-то я, значит, мне и нести крест по всей форме. Без скидок.

— Я тебе и без того благодарен за все, что ты делаешь для меня, Рихард. У тебя талант на все дела: ты умеешь анализировать факты, не поддающиеся анализу, и делать такие выводы, что Берлин только ахает, а потом облизывает пальчики от удовольствия, составлять документы точные и короткие настолько, что из них нельзя даже запятой выкинуть, не говоря о словах… Мне в Берлине сказали, что я иду в гору. Глядишь, так с твоей помощью и генералом стану,

— У меня, Эйген, очень легкая рука, ты точно станешь генералом. Что новенького из Германии?

Отт забарабанил пальцами по столу.

— Все старенькое, Рихард. Германия готовится к войне.

— Раз так считает фюрер, значит, так и должно быть. Ну а мы, верные сподвижники фюрера, поможем ему по мере сил.

— Если будет война, то — затяжная, — задумчиво произнес Отт.

— Эйген! Эйген! — Зорге предупреждающе поднял указательный палец. — Не преуменьшай гениальных способностей нашего любимого фюрера. Учение его предусматривает только короткие победоносные войны.

Эйгену не оставалось ничего сделать, как вскинуть над собой вялую ладонь:

— Хайль Гитлер!

— Предлагаю в это воскресенье совершить поездку на одно из озер под Токио.

— Куда именно?

— На озеро Яманака. Там ты с Хельмой узнаешь, что такое настоящая японская тэмпура.

— Никогда на Яманаке не был. Даже не слышал об этом озере.

— Поверь, Эйген, на Яманаке надо хоть раз в жизни побывать. Там водится необычайно вкусная форель. Японцы называют ее сладкой.

— Японцы вообще сладкоежки, рыба, запеченная в сахаре, для них все равно, что для нас кекс к чаю. На прошлой неделе на обеде в МИДе я ел карпа в вишневом сиропе, обложенного кусочками ананаса. Ананас проходил, похоже, вместо гарнира.

— В японской кухне, Эйген, понятия гарнира нет.

На озеро Яманака выехали засветло, в предвечерье — солнце весело искрилось в ветках деревьев, окутывалось радужным облаком, вспыхивало ярко, потом покрывалось легкой туманной пленкой, будто дымом, исходящим из вулкана, и вновь вспыхивало — играло… Отт сидел в машине рядом с Зорге, молчащая Хельма устроилась сзади.

— Говорят, японцы живут здесь с того дня, самого первого, когда на Земле появились люди.

Зорге, круто заложив руль на повороте, точно вписался в колею, вернее, не вышел из нее, и, надавив на длинную плоскую педаль газа, чем вызвал возмущенный рев мотора, отрицательно покачал головой.

— Нет, Эйген. Японцы живут здесь всего семьсот лет.

— Но они во всех учебниках утверждают, что живут здесь со времен Адама и Евы.

— Японские ученые врут в угоду олигархам и военным. Раньше здесь жили айны — очень миролюбивые люди с европейскими лицами, у них даже глаза были не такие, как у японцев, — это были глаза итальянцев, фламандцев, испанцев, у нас с тобою, Эйген, такие же глаза.

— Айны, айны, что-то я слышал про них.

— Очень трудолюбивые люди. Ловили рыбу, выращивали хлеб, они даже картошку выращивали, вот ведь как, когда ею в Европе совсем не пахло, удачливо охотились, одной стрелой умели сшибать двух птиц — в общем, достойные люди жили здесь, молились горе Фудзи, — Зорге приподнял подбородок, указывая на огромную, посверкивавшую красными бликами гору, занимавшую половину горизонта. — Кстати, слово «фудзи» совсем не японское, Эйген…

— Айнов?

— На языке айнов слово «фудзи» означало «огонь». Японцы, как видите, не только айнов распотрошили, но и их язык.

Фудзияма была видна с любой точки дороги, с любого поворота, Отт невольно пригибался, заглядывая под козырек кабины, — огромная гора с окольцованной льдом и снегом макушкой, нестерпимо сияющей, будто к ней прилипло солнце, притягивала к себе, от нее невозможно было оторвать взгляд, внутри обязательно рождалась некая суровая робость и одновременно восхищение, сковырнувшие с языка все слова: какая все-таки мошка человек рядом с великими творениями природы!

— Мда-а! — не выдержав, потрясенно произнес Отт.

Когда диск солнца коснулся неровного края горы, ледовый срез заискрился, забрызгал крупными стремительными каплями, рванувшими в разные стороны, задвигался, словно бы кто-то невидимый плавил, уменьшал макушку горы, огонь слепил глаза… Вид был совершенно неземной, колдовской.

— М-да, — вновь потрясенно проговорил Отт, у него даже лицо сжалось, сделалось узким, незнакомым, подбородок уменьшился.

Рихарда эта дорога тоже каждый раз потрясала, рождала внутреннее онемение и вопрос: как природа сумела создать такое совершенство? Как? Зорге этого не знал.

Отражение Фудзиямы сияющей дугой врезалось в спокойную темную воду озера Яманака.

— А вот того, что ты рассказал мне об айнах, я не знал, — мрачно проговорил Отт, — надо будет запросить в Берлине дополнительные материалы.

— Не надо, Эйген, — как можно мягче произнес Зорге, — в Берлине это может кое-кому не понравиться.

— Согласен. — Отт, погружаясь в недобрые мысли, подвигал из стороны в сторону тяжелой нижней челюстью, будто собирался драться. — Где сейчас живут айны?

— Часть на Сахалине, часть на Хоккайдо, часть в России. Но основная часть там, — Зорге постучал пальцем по потолку машины, — на том свете.

— За что же их так невзлюбили японцы?

— Все за то же, за что завоеватели всего мира не любят другие народы. За то, что земли соседей кажутся лучше, плодороднее, шире… Японцы приплыли с крохотного острова Кюсю, где обитали в тесноте, на большой остров Хонсю, принадлежавший айнам. Поставили на земле айнов одно-единственное здание — замок Эдо. С него и началось нынешнее Токио и вообще — теперешняя Япония. А об айнах японская история постаралась забыть. Тем более что японцы относятся к монголоидной расе, а айны нет. Так что, дорогой Эйген, в любом японском учебнике по истории ныне черным по белому начертана одна утверждающая истина: айнов здесь никогда не было — жили только японцы.

Говорили только Отт и Рихард, Хельма продолжала молчать, за всю дорогу не произнесла ни одного слова. Иногда Зорге в навесном зеркальце ловил ее взгляд, тихо улыбался, Хельма отвечала ему ответной улыбкой, и Зорге гнал машину дальше.

При ресторане, в который они приехали, имелся небольшой отель, поставленный на сваи, — специально для любителей романтики и красивых видов, готовых сутками любоваться Фудзиямой и дышать целебным озерным воздухом, — Хельма с вожделением глянула на отель и потупила глаза.

Далеко в озеро был вынесен деревянный настил, к которому цепями было привязано несколько крупных тяжелых лодок, на носу каждой лодки в неподвижной позе застыла массивная неуклюжая птица. То ли спали птицы, то ли думали о чем-то своем, явно непростом, может, даже неприятном, то ли просто смотрели в воду, считая стихию воды лучше стихии земли, — не понять…

Зорге поставил машину на площадке метрах в двадцати от ресторана, Отт, любопытствуя, приблизился к лодкам — его заинтересовали неподвижные громоздкие птицы — уж не чучела ли? Что-то нет в них ничего живого — может, они давным-давно сдохли?

Одна лодка, заказанная Рихардом, была готова к выходу: столиков в ресторане не было, трапезы проходили на воде, на плаву, в лодках. Знаменитую форель добывали тут же в озере и еще живую показывали клиентам…

На корме заказанной лодки сидели двое японцев, готовых приступить к работе — с голыми ногами, в закатанных до колен штанах. Это были гребцы. Гребли они необычно — не руками, а ногами — и гребли очень ловко и сильно, обхватив весло ногой. Лодку в одно мгновение могли развернуть в любую сторону, весел не теряли… На носу, рядом с огромной нахохленной птицей, стоял рыбак-наставник — худенький круглоголовый человек в прорезиненном фартуке.

В центре лодки был натянут трехслойный навес из двух видов ткани — бархата и брезента. Бархат был проложен сверху и снизу, брезент, чтобы на гостей не упало ни капли воды, был протянут между двумя слоями бархата.

Под навесом были расположены бархатные кушетки для гостей, стоял также резной лаковый стол; четверо ресторанных работников готовы были обслуживать клиентов — двое официантов и повар с помощником.

Зорге невольно залюбовался лодкой, она была красива, состояла из сложных, точно смыкающихся друг с другом форм и, будто монумент, была впаяна в темную воду Яманаки. К Рихарду неслышно приблизилась Хельма.

— Жаль, что сегодня надо возвращаться в Токио, — тихо произнесла она, — я бы осталась здесь. А ты?

— И я бы остался. Но — нельзя, — в голосе Зорге возникло и пропало сожаление, он сощурился насмешливо, — государственные дела!

— Но личная-то жизнь у государственных деятелей тоже должна быть. — В глазах Хельмы возникло горькое выражение, в следующий миг оно пропало, также уступив место насмешливости.

Жаровня на носу уже была разогрета, аромат горящих яблоневых веток был дразнящим, вкусным, распространялся вокруг. Едва гости ступили на лодку, как ожили сидевшие на корме гребцы, бесшумно всадили весла в воду, и лодка отчалила от помоста.

Берег с примкнувшей к нему гостиничкой, похожей на старую пагоду, начал медленно отдаляться от них. Гребцы работали ловко, бесшумно, обвитые ногами весла буквально откидывали назад плотную, сильно потемневшую воду — вечер вступал в свои права, макушка Фудзиямы светилась уже еле-еле, еще немного, и она погаснет совсем.

В противоположной стороне неба, у синей рябоватой ткани, зажегся слабенький, еще очень молодой месяц.

На столе словно бы по мановению волшебной палочки появились фарфоровые миски, тарелки, соусники, блюдца, кюветки, кувшины, горшочки, масленки, чашки, и всюду — еда, еда, еда… Много еды. Центр стола украсила изящная глиняная бутылка с подогретой водкой саке.

Отодвинулась в сторону пурпурная занавеска, показалась гейша с ярко раскрашенным лицом и небольшим музыкальным инструментом, который она бережно держала в руках, было видно, как остро поблескивают витые серебряные струны, гейша нежно тронула их пальцами — родилась глухая печальная мелодия.

— Раскраска у гейши, кажется, лишняя, — заметил Отт, — гораздо лучше было бы без раскраски — у японок очень милые лица.

— Раскраска — это праздничная маска, предназначенная только для очень почетных гостей. Вы с Хельмой несомненно являетесь таковыми… Инструмент, на котором играет девушка, — это сямисен, очень древний… Такой древний, что, говорят, родился он раньше Японии. Вслушайтесь в глухой голос струн, и вы все поймете, Хельма и Эйген…

Отт вытянул голову, пожевал губами, вслушиваясь в дребезжащие, словно бы расщепленные струны сямисена. Гейша играла мастерски, ее музыка заинтересовала Эйгена, но в следующую минуту он, отрицательно мотнув головой, взялся за бутылку с саке.

— Не знаю, как в Японии, а в Германии ужин положено начинать с крепких напитков.

Он поднял свою стопку, махом наполнил ее, невесомо подержал в пальцах.

— Неприличная посуда, Рихард, — сказал он, — в Германии офицеры предпочитают более крупный калибр.

Зорге подумал, что в России вообще пьют из стаканов… Хотя там офицеров нет — есть красные командиры, что, впрочем, одно и то же. Придет время, и в Россию вернутся офицеры.

— Другой посуды здесь, Эйген, нет.

Как и положено, первую стопку выпили за великую Германию.

— Поскольку посуда здесь чрезвычайно мала, то я предлагаю и вторую стопку выпить за великую Германию, — сказал Отт.

— Это будет нелишне, — согласился с ним Рихард.

— Эх, неплохо было бы побывать сейчас там, — в голосе Отта возникло сожаление, смешанное с торжественными нотками, — в Берлине ныне затеваются великие дела, которые войдут в историю. А свидетелем истории охота быть каждому. — Отт выпил и показал стопку Рихарду: — Ну разве это стопка? Из нее только воробей может напиться… Наперсток! — Он снова наполнил стопки. — Третий тост я также предлагаю за великую Германию. — Торжественные нотки опять возникли в голосе Отта.

Когда опрокинули в себя по третьему наперстку — Хельма пила наравне с мужчинами, — Отт поморщился:

— И водку наши друзья-японцы выпускают слабенькую, только сапоги после плохой погоды мыть, от нее даже таракан не сможет опьянеть.

Но вместе с тем было видно, что от трех крохотных стопок теплого саке Отта повело: лицо его раскраснелось, потяжелело, на лбу и крыльях носа появился пот, глаза потеряли блеск и подвижность — слабый напиток таил в себе опасность — мог сбить с ног человека, в том числе и крепкого. А Эйген Отт несомненно принадлежал к крепким людям. Мозг у него работал нормально, он все видел, все слышал, а вот руки и ноги подчинялись ему уже не так, как полчаса назад, — они теперь существовали словно бы сами по себе.

— Вот тебе и Аладдин с волшебной лампой, — пробормотал Отт озадаченно.

— Такова сила тостов за великую Германию, — поддел его Зорге. — Самый лучший рецепт, Эйген, — почаще закусывать. — Сам Рихард сильного воздействия японской водки на себе не испытывал — привык.

— Мы сегодня будем пробовать кухню чего… Как ты сказал, Рихард? — Отт беспомощно развел руки в стороны.

— Попробуем тэмпуру — японскую кухню с португальскими корнями. Тэмпура, Эйген, это — рыба, ракушки, гребешки, трепанги, разделанные крабы, раки, лангусты, омары, которых окунают в жидкое тесто и жарят в глубокой сковородке, в растительном масле. Подают с соусом из сои, мирина и тертой редьки. Но главное будет не это, Эйген, главное — форель озера Яманака, форель-сасими.

Сасими — сырая рыба… С добавлением соуса. Вот все, что Эйген знал о сасими. Неужели вояки, с которыми он общался на разных учениях, так ни разу и не угостили его вкусной рыбой сасими?

Впрочем, и Хельма, и сам Отт отпробовали много чего такого, что можно отпробовать только на островах, здесь, но сасими не пробовали. Отт ожил, он был в восторге от стола, чмокал языком, крутил головой, словно школяр, требующий знаний и спрашивал громко:

— А где же сасими из сладкой здешней форели?

— Сасими впереди. — Зорге сделал гейше знак, чтобы та ладошкой прихлопнула струны сямисена. Накрашенная девушка немедленно подчинилась ему.

Бархатный полог раздвинулся, стала видна плотная темная вода, над которой повесили корзину с ярко горящими углями, рядом с корзиной угрюмо громоздилась сонная птица, разогревала себя пощелкиванием клюва.

На длинную, со встопорщенным пером шею птицы было натянуто оловянное кольцо — некий ограничитель, как разумел Отт, не дающий птице проглатывать крупную рыбу.

— А что это за птица? — спросил он хмельным голосом.

— Обыкновенный баклан. Рыбы берет вагон. Больше баклана не добывает рыбы ни одна птица в здешнем море, Эйген.

Рыбак-наставник, присматривающий за птицей, коротенькой железной кочергой поворошил угли в сетчатом садке корзины, темная гладь озера сделалась рыжевато-синей. Вот в ней мелькнула проворная серая тень. Баклан беспокойно заворочал головой, по-собачьи заворчал. Мелькнула еще одна тень, за ней еще. Баклан резко хлопнул клювом и переступил с ноги на ногу, низко согнул шею — был готов к броску.

Лодка бесшумно скользила по бездонной воде. Где-то недалеко заполошно завозилась, закрякала, утка, но баклан на нее не обратил никакого внимания, он даже не был привязан к цепи или веревке, свободно сидел на носу лодки, мрачно протыкая взглядом толщу воды. Вот хозяин легонько тронул его рукою за крыло, и баклан незамедлительно прыгнул в воду, взбил на темной поверхности ворох белесых пузырей и исчез в глубине.

Через несколько минут он вынырнул и, держа в клюве крупную сильную форель, неторопливо поплыл к лодке. Хозяин втащил птицу на нос, отобрал рыбину и одобрительно похлопал баклана по спине, на которой не было ни одной капли воды… Вновь тронул баклана за крыло, и тот, грузный, неуклюжий, весом не менее человека, беззвучно прыгнул в воду.

Спустя две минуты всплыл вновь. Форель на этот раз попалась некрупная, не столь бойкая, и баклан, все поняв, щелкнул клювом, разворачивая рыбу головой вниз — ходом вперед, и форелька, будто смазанная маслом, беспрепятственно юркнула в птичий желудок.

Наставник подал птице сигнал, и баклан, не поднимаясь на борт, покорно вскинул мощные толстые лапы и в третий раз ушел в темную глубину.

— Потрясающе! — прошептала Хельма за спиною Зорге.

Баклан стремительно вынесся из-под воды, шумно рассыпая брызги и держа в широком сильном клюве длинную форель. Хозяин сдержанно поблагодарил птицу:

— Ты настоящий данна-сан. Иди сюда!

Баклан покорно поплыл к лодке, отдал отчаянно бьющуюся рыбину наставнику, тот помог забраться баклану на нос лодки.

Через несколько минут разделанная на пластинки, нежная, с прозрачными прослойками жира, сырая форель лежала на деревянных дощечках, рядом официант поставил несколько кюветок с различными соусами: один соус, послабее — с имбирем, второй, посильнее — с горчицей васаби, третий — с соей и перцем, четвертый — с местными пахучими травами, пятый — с добавлением мирина, шестой — еще с чем-то, в соусах даже знаток японской кухни Зорге разбирался посредственно.

Командовал официантами вежливый японец в синей куртке, расшитой галунами, он склонился к Зорге и посоветовал тихо и бесстрастно:

— Советую попробовать форель со всеми соусами и сравнить.

Старшой знал, что говорил.

Когда решили перекурить — нельзя же все время есть и есть, — Отт откинулся назад, на подушку и, глядя на слабо мерцающий огонек своей сигареты, проговорил задумчиво:

— Наши японские коллеги запросили у нас помощь, Рихард… даже не знаю, как к этому отнестись.

— Что же хотят наши местные друзья?

— Год назад в центре Токио засекли коротковолновый передатчик, потом засекли в другом месте, затем в третьем… Сколько ни набрасывали на город сетку — ничего не изловили. Просят помочь им с передвижными радиопеленгаторами. Хотят приобрести пару установок.

Зорге ощутил, как внутри у него заплескался холод, в горле возник противный пыльный комок. На лице же ничего не изменилось: как было лицо Рихарда спокойным, так спокойным и продолжало оставаться. Он неторопливо раскурил трубку.

— Сейчас, Эйген, будут снова подавать традиционную японскую тэмпуру, поэтому советую сменить саке на холодное пиво.

— Так и поступлю, Рихард, твоя рекомендация для меня — закон.

Еда на столе была сменена целиком — подали куски кальмаров, обжаренных в сочном вкусном кляре, потом рыбу, креветки, грибы, корни лотоса, стручки фасоли, все вызывало аппетит, под пиво шло великолепно, даже сдержанный Эйген реагировал на это и громко чмокал губами, Хельма восторженно ойкала и взмахивала руками.

Хорошо им было.

Новость, которую Зорге услышал от Эйгена, раскаленным гвоздем засела в груди, по-прежнему мешала дышать — ведь японцы засекли передатчик Макса и охотятся за ним. Надо отдать должное Максу — он действует по-умному, два раза подряд с одного и того же места передачи не ведет, каждый раз меняет пароли и шифры — прочитать текст совершенно невозможно… Но хоть и осторожен Макс, а придется ему быть еще осторожнее — сделаться вообще невидимым, бестелесным…

— Ну и что же ты решил насчет радиопеленгаторов? — вспомнив о разговоре, как бы невзначай спросил Зорге.

— Пока размышляю. Радиопеленгаторов не хватает и в Германии, без них разную красную нечисть не задушить, но если в посольство обратится не какая-нибудь мелкотравчатая сошка, а, допустим, военный министр, технику придется поставить. Иначе возникнет мнение, что мы не придерживаемся параграфов пакта, не выполняем их. — Отт говорил пространно, любуясь своей речью, словами, наслаждаясь трогательной тишью озера, Зорге молчал и, сосредоточенно посасывая трубку, слушал его, думал в Максе, о Бранко, о Кате, о будущем своем…

Будущее было туманно — ничего не видно в непрозрачных клубах, только горло около кадыка придавливает что-то тугое, чужое — придавит и отпустит, придавит и отпустит… Словно Зорге был мышкой, а с ним играла кошка.

На прощание вновь пили подогретую водку — саке было высочайшего качества, двойной перегонки, вкуса почти не имело, но было крепким.

Когда выбрались из лодки на деревянный настил и решили постоять несколько минут, чтобы попрощаться с озером, Хельма прижалась к Рихарду и прошептала:

— Очень неплохо было бы вернуться сюда вновь. Вдвоем.

Отт стоял рядом и, кажется, все слышал, он даже дернул нервно одним плечом, но Хельма не обратила на него никакого внимания: муж знал о ее отношениях с Рихардом, и они давно это обговорили. Хельма заявила Отту, что, если он не даст ей волю в действиях, она от него уйдет…

В невидимой ночной тьме все чаще и чаще раздавались рыбьи всплески, форель вышла на охоту, иногда раздавался тяжелый громкий шлепок, и все вокруг замирало на несколько мгновений — мелюзга переставала суетиться и напряженно слушала озерное пространство, боясь шевельнуться, средняя рыба тоже замирала, опасаясь налета крупных экземпляров, некоторое время все находилось в режиме равностояния, дышало едва-едва и трепетало от страха, а потом возня «Кто кого съест?» затевалась вновь.

Со стороны Фудзиямы принесся щекотный прохладный ветер, взвихрил над головами людей небольшое облако, растрепал его на мелкие клочья и утих.

— Давай вернемся сюда через некоторое время вновь, Рихард, — шепотом попросила Хельма.

— Посмотрим.

— Я этого очень хочу.

Катя Максимова получила от Рихарда письмо. И не одно. В Гонконге состоялась встреча связников — из Токио на пароходе приплыла Анна Клаузен с целой сумкой шифрованных бумаг, что, кстати, было очень опасно везти, но выхода не было, из Москвы на встречу с ней прибыл маленький шустрый Пауль Ахт.

Он за прошедшие годы не изменился совсем, как был мальчишкой, так мальчишкой и остался, этот славный Пауль. Среди почты, переданной Ахтом в Гонконге, были письма к Зорге от жены, в свою очередь, Ахт увез два письма Рихарда Кате.

Почта эта работала безотказно.

«Милая моя Катюша!

Наконец я получил о тебе радостную весть, мне передали твои письма. Мне также сказали, что ты живешь хорошо и что получила лучшую квартиру. Я очень счастлив всем этим и невероятно радуюсь вестям о тебе.

Единственное, почему я грустен, это то, что ты одна все должна делать, а я при этом не могу тебе чем-либо помочь, не могу доказать свои чувства к тебе. Это грустно и, может быть, жестоко, как вообще наша разлука…»

Строчки перед Катей расплывались, делались влажными, ползли вначале в одну сторону, потом в другую — как бы ей хотелось сейчас очутиться рядом с Рихардом, даже горло сдавливало, и виски сдавливало, но чего не дано было, того не дано — они находились все это время не то чтобы в разных точках земли, а на разных землях, даже, кажется, находились в разных измерениях, от нее до Рихарда было очень далеко, а от Рихарда до нее — еще дальше, и Катя это понимала. Умом понимала, но не сердцем. Сердце так не считало.

«Но я знаю, что существуешь ты, что есть человек, которого я очень люблю, — писал Зорге, — и о ком я здесь, вдали, могу думать, когда мои дела идут хорошо или плохо. И скоро будет кто-то еще, который будет принадлежать нам обоим».

Катя отложила письмо в сторону, на глазах у нее замерцали слезы — знать бы, кто будет у них. Рихард мечтал о девочке, она же — о мальчике. Но тем не менее оба понимали хорошо, что будут одинаково рады и мальчику, и девочке: кто родится, тот и родится. Все в руцех Божьих.

«Помнишь ли ты еще наш уговор насчет имени? — спрашивал Рихард. — С моей стороны я хотел бы изменить этот уговор таким образом: если это будет девочка, она должна носить твое имя. Во всяком случае, имя с буквы “К”. Я не хочу другого имени, даже если это будет имя моей сестры, которая всегда ко мне хорошо относилась. Или же дай этому новому человеку два имени, одно из них обязательно должно быть твоим. Пожалуйста, выполни мое желание, если речь будет идти о девочке. Если же это будет мальчик, то ты можешь решить вопрос о его имени…»

Подобрать имя для сына Рихард целиком доверял жене, она сделает это лучше, чем он, и имя это будет счастливым.

«Я, естественно, очень озабочен тем, как все это ты выдержишь и будет ли все хорошо. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я сразу, без задержки, получил известие.

Сегодня я займусь вещами и посылочкой для ребенка, правда, когда это до тебя дойдет — совершенно неопределенно. Будешь ли ты дома у своих родителей? Пожалуйста, передай им привет от меня. Пусть они не сердятся за то, что я оставил тебя одну. Потом я постараюсь все это исправить моей большой любовью и нежностью к тебе.

У меня дела идут хорошо, и я надеюсь, что тебе сказали, что мною довольны.

Будь здорова, крепко жму твою руку и сердечно целую. Твой Ика».

Прочитав письмо один раз, Катя, не отрываясь, прочитала во второй, с первой строчки до последней, потом прочитала в третий раз и прижала бумагу к лицу. Ей казалось, что сердце ее сейчас разорвется, в висках оно билось так громко, что оглушало Катю. Ика, ее Ика… Почти во всех письмах он просит сообщать о московских новостях, рассказывать в деталях, что тут происходит, ему все интересно. Катя согласно тряхнула головой, с носа сорвалось несколько горячих капелек. Слезы.

В свою очередь, она тоже всегда просит, чтобы он писал о своем быте, о том, как живет, о деталях этой жизни, Ика все время жалуется на жару — рассказывает, что сидит за пишущей машинкой, как в бане на полке, потеет, постоянно вытирается полотенцем. Веника только не хватает, хорошего березового веничка…

«Я мучаюсь от мысли, что старею, — неожиданно признался Зорге. — Меня охватывает такое настроение, когда хочется скорее домой, домой в твою новую квартиру. Однако все это пока только мечты, и мне остается положиться на обещанное, а это значит — еще выдержать порядочно времени».

Такие слова обязательно рождали у Кати слезы — ей очень хотелось увидеть Зорге. Она не знала точно, но догадывалась, где он находится…

«Рассуждая строго объективно, здесь тяжело, очень тяжело, но все же лучше, чем можно было ожидать», — писал Ика. Где это — «здесь»? Жаркая Персия, Индия, Суматра или какие-нибудь Филиппинские острова? Но какое дело огромному Советскому Союзу до крохотных Филиппинских островов? Или до точки на карте, смахивающей на пшенное зернышко (а может, и того меньше), под названием Нуси-Бе? Это остров в Индийском океане, французская территория. Катя улыбалась и прижимала письмо мужа к мокрому носу.

Муж писал, что дом его состоит из легких передвижных стенок, вместо пола — мягкие циновки, от лютой жары хотя и некуда спастись, но спасают все-таки настежь открытые окна, рождающие сквозняк…

«В общем, я поняла, что баня тебе в такую жару совсем не нужна, Ика, — написала Катя в одном из своих посланий, — горячим веничком прошелся по спине раз-два, окатился водой из обычной чайной кружки, вытер лицо и лопатки носовым платком, и все — готово! Можно смело работать снова».

«Ошибаешься, Катюша, — написал Зорге ей в ответ, — у меня есть настоящая баня, прямо в квартире. Это деревянная бочка, на которую натянуты деревянные же обручи, старая служанка запаривает бочку кипятком, затем бросает внутрь целебные травы и плотно накрывает крышкой.

Внутри бочки есть полка, на которой я сижу, это удобно, ну а дальше все как обычно — я моюсь, парюсь, чищусь, натираюсь мочалкой, пью пиво, которое находится рядом на столике… Хорошо, Катюш!»

«Завидую тебе! Я очень хотела бы находиться рядом с тобою. Я бы все-все выполняла вместо твоей старой служанки, я бы выполняла это лучше ее. Возьми меня к себе, Ика! Ну пожалуйста!»

«Прошу, позаботься о том, чтобы при каждой предоставляющейся возможности я имел бы от тебя весточку, ведь я здесь ужасно одинок. Как ни привыкаешь к этому состоянию, но было бы хорошо, если бы это можно было изменить. Будь здорова, дорогая.

Я тебя очень люблю и думаю о тебе не только, когда мне особенно тяжело — ты всегда около меня».

«Ика, милый, возьми меня к себе. Прошу тебя!» Эти слова Кати Максимовой звучали рефреном едва ли не в каждом ее письме.

Роман в письмах — жанр не новый, но очень пронзительный. Затронуть, зацепить, заставить залиться слезами может любую душу, вот ведь как, поэтому так остро и реагировали Катя и Рихард на письма друг к другу.

Часто он ощущал себя виноватым перед Катей. Если бы она встретила в своей жизни другого мужчину, не Зорге, то по-женски, по-бабски, по-семейному была бы, наверное, счастлива: муж все время находился бы под боком, чинил что-нибудь в доме, в прихожей, на кухне вбивал бы в стену гвозди, чтобы повесить киотку с фотографиями, катал бы на себе сопливых детишек — в общем, это был бы нормальный дом. Зорге понимал это, но не нашел в себе силы отказаться от Кати, и она стала его женой.

А раз стала женой разведчика, то, значит, лишила себя обычных мирских радостей. Она даже полноценный семейный обед не может сготовить — нет такого мужчины рядом, которому она может сготовить такой обед.

Зорге писал ей: «Иногда я очень беспокоюсь о тебе. Не потому, что с тобой может что-либо случиться, а потому, что ты одна и так далеко. Я постоянно спрашиваю себя — должна ли ты это делать? Не была бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать. Вот уже год, как мы не виделись, в последний раз я уезжал от тебя ранним утром. И если все будет хорошо, то остался еще год. Все это наводит на размышления, и поэтому пишу тебе об этом, хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и более чем когда-либо хочу вернуться домой к тебе».

Комсомолка Катя молилась:

— Боже святый, Боже крепкий, Боже праведный, сделай так, чтобы Ика скорее вернулся домой. Сделай, Боже! У нас же будет ребенок, его нужно воспитывать. Верни домой Ику!

Но Ика домой не приезжал — не мог. И все-таки в одном из писем он заверил Катю, что затеплилась робкая надежда, — он приедет в Москву, побывает в новом жилье на Софийской набережной, полюбуется чудным видом, открывающимся из окон его (его с Катей) комнаты…

«Моя милая К.! Пользуюсь возможностью черкнуть тебе несколько строк. Я живу хорошо, и дела мои, дорогая, в порядке.

Если бы не одиночество, то все было бы совсем хорошо. Но все это когда-нибудь изменится, так как мой шеф заверил меня, что он выполнит свое обещание.

Теперь там у вас начинается зима, а я знаю, что ты зиму так не любишь, и у тебя, наверное, плохое настроение. Но у вас зима, по крайней мере, внешне красива, а здесь она выражается в дожде и влажном холоде, против чего плохо защищают и квартиры, ведь здесь живут почти под открытым небом.

Если я печатаю на своей машинке, то это слышат почти все соседи. Если это происходит ночью, то собаки начинают лаять, а детишки плакать. Поэтому я достал себе бесшумную машинку, чтобы не тревожить все увеличивающееся с каждым месяцем детское население по соседству».

Думая о «детском населении по соседству», Зорге обязательно откладывал перо в сторону и надолго замирал с оцепеневшим лицом. Он уже знал, что с Катей произошла беда, — ребенка у них не будет. Вместо ребенка — выкидыш. Может быть, в Германии или здесь, в Токио, опытные врачи и вытащили бы Катю, сохранили б ребенка, но в Москве не получилось.

А иметь ребенка хотелось. Очень хотелось бы.

…Зорге вздохнул, вгляделся в лиловую темноту ночи, засек фигуру, согнутую вопросительным знаком, неподвижно стоявшую на противоположной стороне улицы, — этакую тумбу для привязывания лошадей, усмехнулся горько: «Полиция “кемпетай” меня бережет». Приветственно поднял руку. Шпик немедленно исчез, будто растворился в воздухе — стояла кривая тумба, и не стало ее, даже тени не стало, не то чтобы самой тумбы, лишь ветерок неприятно шевелил пятнистую лиловую тьму, подчеркивал лишний раз, что темнота эта — не пустая, в ней кто-то есть… С красным простуженным носом и слезящимися недреманными зенками.

Зорге вздохнул и вновь уселся за письмо. «Как видишь, обстановка здесь довольно своеобразная, я с удовольствием рассказал бы тебе о ней. Над некоторыми вещами мы бы вместе посмеялись, ведь когда это переживаешь вдвоем, все выглядит совершенно иначе, а особенно при воспоминаниях.

Надеюсь, что у тебя скоро будет возможность порадоваться за меня и даже погордиться и убедиться, что «твой» является вполне полезным парнем. А если ты будешь больше и чаще писать, я смогу представить себе, что я к тому же еще и «милый парень».

Зорге выглядел внешне спокойно и держался спокойно, хотя ощущал, что вокруг него сжимается невидимое кольцо. И вокруг его людей сжимается. Пару раз он уже встречал на улицах Токио угловатую, асфальтово-черную машину с вращающимся обручем над крышей — передвижной пеленгатор фирмы «Сименс», привезенный из Германии.

Машина была покрыта бронированными пластинами и производила впечатление безглазой и очень опасной. В одиночку по Токио она не передвигалась, ее обязательно сопровождала пара армейских легковушек специфической пятнистой окраски.

Оба раза он засек машину недалеко от дома, где жил Макс Клаузен, оба раза на одном и том же месте — машина неспешно двигалась по узкому, тесно обсаженному цветами проулку, над которым невесомыми перьями взметывались бабочки. Идти на малой скорости машине было трудно, она начинала подвывать перегревавшимся мотором и глухо щелкала вращающимся ободом пеленгатора. Зорге посмотрел на часы — и в первый раз, и во второй машина прощупывала эфир неподалеку от квартиры Клаузена в «нерабочее» время, часы радиосвязи еще не наступили.

Макс в эту пору запросто мог находиться в каком-нибудь шалмане, в «Голодной утке» или «Ржавом гвозде» — пивнушках, открытых его друзьями, предприимчивыми голландцами — их в последнее время в Токио появился целый выводок, — либо в ресторане «Свет луны, льющийся на распустившуюся хризантему» — где угодно, словом, но только не дома. На сердце было тревожно.

Нужно будет в ближайшее время собрать группу. Всех, конечно, призывать не надо, это около четырех десятков человек (общие сборы вообще противоречат законам разведки), а боевую пятерку надо. Это просто необходимо. Макс, Бранко, Мияги, Ходзуми Одзаки, сам Рихард… О появившемся пеленгаторе должны знать все, вся группа.

Оба раза Зорге проводил неуклюжую, схожую с черепахой машину недобрыми глазами — хлопот эта черепаха может доставить много.

Насколько он знал от Отта, скоро должна будет прийти вторая такая машина, более усложненная, произведенная там же, на «Сименсе». А это означает, что работать станет опаснее как минимум в два раза.

Отт хвастал Зорге:

— Мы поставляем нашим японским друзьям самое лучшее, что есть в Германии, последний писк технического совершенства. — Отт не удержался, самодовольно пыхнул сигарой — в последнее время он пристрастился к кубинским сигарам, доставляли ему их прямо из Гаваны через тамошнего посла, — окутался душистым сиреневым дымом. — Думаю, что и месяца не пройдет, как наши японские друзья при их цепкой хватке обнаружат негодяев…

— Я в этом просто уверен, экселенц.

— Экселенц, — Отт хмыкнул, — слишком рано, мой друг, ты начал двигать меня на повышение.

— У меня легкая рука, Эйген, ты это знаешь. Если я что-то замышляю — обязательно сбывается.

— Я верю в твою легкую руку, Рихард. Пока японцы работают без нашего инструктора, но скоро он прибудет… Мне сообщили — командирован к нам на месяц. Надо полагать, за месяц он сумеет натаскать здешних чистильщиков эфира…

— Интересно, кто же может замусоривать тут эфир?

— Скорее всего, американцы, — убежденно произнес Отт, вновь окутался душистым сиреневым дымом. — Сами Японские острова с их каменьями и карликовыми соснами для янки ничего особого не представляют, а вот в стратегическом плане очень даже им привлекательны. Япония — место, отмеченное Богом.

Сигара в руке Отта замерцала слабо — утеряла свою силу, попал неудачный табачной листок, фыркнула, полковник энергично почмокал губами, и над его головой вновь, будто нимб, поднялось розовое облако.

— Но главное не это, Рихард, — заметил он, — главное — мы находимся на пороге великих событий… Принц Коноэ ушел, здешним военным никто уже не будет мешать…

Это была правда — Коноэ покинул свой кабинет, с уходом принца и его правительства ослабевали возможности добывать информацию высшей пробы.

Японо-германский пакт, заключенный в Берлине 25 ноября 1936 года, давал свои плоды: Япония стала усиленно щелкать зубами. Звук был громкий, никакими глушилками не придавишь. Дух войны витал в воздухе. В Европе, на Западе, тоже все здорово дымилось… Генерал Хирота, больше собственного дома и жены любивший дым, грохот, искры, пламя, дух жареного мяса и крики боли, смрад сожженных домов, потирая руки, готовил нападение… Вот только куда, на кого? Не на Европу же! Скорее всего, на Китай.

Но не только Китай являлся достойной целью для Японии.

А Европу трясло. По команде начальника радиостанции порта Сеута, расположенного в испанском Марокко, у Гибралтарского пролива, была передана в эфир фраза, звучавшая романтично, безобидно, но вскоре обретшая зловещий смысл: «Над всей Испанией безоблачное небо».

Кварталы Мадрида, Барселоны, Гвадалахары, Харама заволокли черные маслянистые клубы — всюду дым, дым, дым, кричащие люди, стук пулеметов и снова дым. Когда Зорге представлял себе, что ныне происходит в Испании, то невольно передергивал плечами: человек к боли и горю никогда не привыкнет…

Стало известно имя главного мятежника Испании — генерал Франко. За спиной у Франко стояли две страны: Германия и Италия. В Берлине спешно состряпали штаб помощи Франко во главе с толстяком Герингом, в Италии штаб возглавил сам Муссолини, решивший послать в испанское пекло четверть миллиона человек.

Антифранкисты попросили Францию, чтобы та помогла им, затем США и Англию, но те счистоплюйничали и сделали вид, что им не до Испании — надо готовиться к уборке фруктов и празднику поедания индюшек… Что может быть главнее этого дела? Не Испания же с ее недозрелыми маслинами.

Помог Советский Союз. В Москве собрался гигантский митинг — сто двадцать тысяч человек, — на котором как призыв прогрохотало короткое жесткое слово: «Но пассаран!»

В числе первых, кто попросился в Испанию, был человек, которого в Четвертом управлении РККА уважительно и нежно звали Стариком — комкор Ян Берзин, в ту пору уже заместитель командующего Особой Дальневосточной армией. Впрочем, комдивские, комкорские, командармские и прочие полузвания-полудолжности доживали свои последние дни — на смену им приходили звания генеральские…

Как всегда было в русской армии.

Вернулся Берзин в Москву из Испании на старое свое место, в Четвертое управление РККА, начальником. А в Испанию отправился другой Старик, также полюбившийся военным разведчикам — Семен Петрович Урицкий.

Премьер-министром вместо принца Коноэ стал барон Киициро Хиранума. Известно было, что самыми близкими друзьями барона являются два самых крикливых японских генерала, готовых даже родную матушку превратить в котлеты, лишь бы разжечь костерок и приготовить на нем любимое блюдо — Араки и Мадзаки.

Гигантский город Токио вскоре начало лихорадочно трясти. К Рихарду примчался нетерпеливый Бранко Вукелич.

— Надо срочно передать в Центр, что на границе Советского Союза планируется мощнейшая провокация, японская сторона готовится к тяжелым боям. Здешние генералы только и ждут этой войны: едва дадут старт, как они понесутся, будто муравьи на салазках… Вот только куда, спрашивается?

— В преисподнюю, — мрачно произнес Зорге.

Никаких сообщений в Центр он пока не передавал: обстановка складывалась настолько прозрачная, что и без сообщений все хорошо было видно, никакой бинокль не нужен, только вот и с биноклем, и без бинокля трудно было разобрать одно: настоящая война затевается или так себе, провокация. При провокациях в ход вступают одни силы, при войне другие, и деньги сжигаются другие. Разница есть.

Зорге ждал.

Наступил месяц май. Комариный невероятно. Пронзительная звень «рыбьей закуски», сытно кормившей жирных гольянов реки Халхин-Гол, сделалась такой сильной, что люди от нее просто глохли. Комары до смерти загрызали собак. Люди пробовали спасаться от них керосином, дегтем, отработанной смазкой от танков, мазались густо — не помогало: комары деготь с керосином полюбили больше, чем токийские детишки мороженое.

Состоялось тайное заседание кабинета Хиранумы, где барон принял решение, которое назвал окончательным: пора большого хлипкого слона ударить кувалдой по гениталиям и посмотреть, что после этого слон скажет и что сделает. Произошло это в середине мая 1939 года.

Слон даже яриться не стал, двинул вначале одной ногой, потом другой, и незадачливых вояк вместе с выбитыми зубами широко разбросало по склонам окрестных сопок. И хотя речка Халхин-Гол принадлежала не Советскому Союзу, а Монголии, Россия, согласно договору, обещала защищать соседнюю страну. Результаты для японцев были плачевны — выбитых зубов оказалось больше, чем планировалось, в несколько раз больше, некоторые исследователи тех событий, люди опытные, до сих пор не могут сосчитать, сколько же их было выбито, вот ведь как. Две волны захватчиков оказались напрочь перемолоты с воздухом и халхин-гольской водой… Что будет дальше, кто скажет?

Все это время Зорге находился в Токио, никуда не выезжал, нельзя было, а вот Вукелич добился для агентства «Гавас» аккредитации прямо при штабе Квантунской армии, и информацию присылал Рихарду прямо с поля боя. Бранко был большой молодец, умудрялся разглядеть то, чего нельзя было увидеть отсюда, из Токио.

Получив два раза по физиономии, и здорово получив, японские вояки не думали успокаиваться, они начали готовиться к «третьему решающему». Особой изобретательностью они не отличались, побряцать оружием они решили опять на реке Халхин-Гол, уж очень им нравился изогнутый рельеф реки, причудливые изгибы заросших жесткой травой берегов, призывный плеск рыбы в заводях.

Бранко недаром завел речь о «плеске рыбы в заводях» — понятно стало, где пройдут новые схватки и какая именно военная техника примет в них участие. Техника эта была хорошо известна в Москве. По прошлым боям.

А Зорге, сидя в Токио, собрал уже побочные, хорошо проверенные данные, возможностей для этого у него было много, больше, чем у других.

Он уже знал точно, что японцы сосредоточили у Халхин-Гола, на так называемой «третьей линии», 75-тысячную армию под командованием генерала Риппо, пятьсот с лишним орудий, около двухсот танков, три с половиной сотни боевых самолетов. В победе своей подданные микадо не сомневались, были уверены твердо, что свое они возьмут, отыграются за все просаженные вчистую раунды, тем более что им, как доложила разведка, на этот раз противостоят лишь слабенькие советские части, переведенные сюда из тыла, да монгольская пехота, привыкшая прятаться за чужими спинами и вести окопные бои.

Надо ударить так, чтобы смешались вместе русские и монгольские кости, чтобы в будущем историки вряд ли смогли разобрать, кому какая костяшка принадлежит. Противника обязательно надо перемолоть в муку. Сусликам на корм.

Но жизнь на то и жизнь, чтобы не подчиняться хотениям разных генералов. Ранним утром двадцатого августа — незадолго до объявленной по войскам микадо атаки, на японские порядки обрушились советские самолеты. На каски, в которых спали послушные японские солдаты, полетели фугасы.

Бомбежка была ковровой. И каски, и головы, и оторванные ноги с руками, и располосованные по швам ботинки, сшитые из новенького желтого нубука, полетели в воздух.

Ад воздушными налетами не кончился — следом ударила тяжелая артиллерия. Потом в прорыв пошла конница. В довершение всего в тыл японской армии был сброшен крупный десант.

Понадобилось всего три дня, чтобы японская армия была окружена — ни единой свободной щелки не осталось, в которую мог пролезть хотя бы один солдат. Или хотя бы полсолдата.

Затем наступил новый этап «большого обеда» — советская авиация начала расчленять окруженцев на куски и каждый кусок в отдельности смешивать с землей.

Армия генерала Риппо — семьдесят пять тысяч человек, — перестала существовать. Через своих подопечных Отт узнал, каким образом русские обвели вокруг пальца японцев, а узнав, взбесился — хитрость, по его мнению, была примитивна, как переваривание коровой травы в навоз.

Отт намочил под краном полотенце и приложил его к голове.

— Ты знаешь, чем все это кончится, Рихард?

— Догадываюсь.

— Я думаю, что разгром на Халхин-Голе заставит этих недотеп-японцев отказаться в будущем от войны с Россией, вот чем. Допрыгались, кривоногие ящерицы, любители пожрать кузнечиков.

Это суждение прозвучало не только в кабинете Отта, это подтвердил и Ходзуми Одзаки.

Вечером Макс сел в свой роскошный автомобиль — именно такой положен крупному предпринимателю, — с широкой хромированной решеткой и двумя противотуманными желтыми фарами, у всякого полицейского глаза при виде такого автомобиля вспрыгивают на лоб от желания угодить владельцу авто, — и отбыл на одну из съемных квартир. По дороге Макс сменил роскошный лимузин на скорбное дырявое корыто «ландо» с наполовину выбитыми спицами в скрипучих колесах и, оставив с носом дежурного сотрудника «кемпетай», благополучно прибыл на место.

Через час он передал сообщение о разгроме самураев на реке Халхин-Гол, а также японские данные — те самые, которые на Западе не проходили и не могли пройти, передал также соображения разведгруппы насчет настроений, которые бытовали в японских войсках — вояки микадо в эти дни вытирали разбитые носы какими-то грязными тряпками, хныкали, плевались и проклинали своих генералов, передал и аналитический вывод Рамзая: вооруженные силы островов требуют основательного переоснащения, на проведение этой операции потребуется не менее двух лет… «Япония будет готова к большой войне не ранее чем в 1941 году» — такой вывод сделал Рихард Зорге.

И еще. Поскольку газеты уже раструбили о вступлении Японии в союз с Германией и Италией, то Зорге высказался и по этому поводу: «Вступая в альянс с Германией и Италией, японцы не будут себя связывать так безоговорочно, как Германия и Италия. Однако в своей политике на Дальнем Востоке она будет держать равнение на Германию и Италию. Если Германия и Италия развяжут войну, то Япония предпримет на Дальнем Востоке определенные враждебные акты против Англии и Франции и, в частности, не пройдет в своих действиях мимо Сингапура».

Советский Союз даже не упоминается среди целей генералов микадо — урок, который японцы получили на Халхин-Голе, еще долго будет свеж в памяти.

Следом Зорге прислал в Москву подробный доклад об экономическом состоянии Японии, где сделал окончательный вывод: «Япония, несмотря на агрессию в районе Халхин-Гола, не готова к развязыванию большой войны против Страны Советов».

Когда Макс Клаузен возвращался на своей роскошной машине домой, ему встретилась неуклюжая темная черепаха, на медленном ходу прощупывающая улицы большим кольцом-радаром, установленным на крыше.

От того района, где Макс передавал материалы в «Висбаден», черепаха эта находилась далеко. Клаузен щелчком подбил край шляпы, сползший на глаза, и, свистя себе под нос какую-то тирольскую мелодию, спокойно проехал мимо.

В следующий раз Зорге также увидел Отта в ярости — тот сжимал челюсти так, что на зубах у него трескалась эмаль.

— Ну, политики, — сипел он, — ну, грамотеи! Ну, специалисты портить воздух сквозь штаны! Ну, любители гнилых лягушек! — Отт не мог сдержать себя.

Наконец Отт выдохся, обессиленно повесил тяжелую физиономию на грудь, подбородком, будто гирей, уткнулся в пуговицы мундира.

— Что случилось, Эйген, объясни! — попросил Зорге: давно он не видел своего приятеля таким.

— А чего тут объяснять, — неожиданно устало и тихо проговорил Отт. — Эти бравые галошееды своими беспомощными действиями на Халхин-Голе заставили Германию подписать пакт, от которого сдохла половина ворон на Унтер-ден-Линден… Вот сыкуны!

— Что за пакт? — спросил Зорге, сделав вид, что ничего, никоим образом ничегошеньки не слышал о состоявшихся двадцать третьего августа переговорах и подписании важной политической бумаги. А был подписан пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом.

— Узкоглазые островные мухоеды заставили нас сделать это силой, — бесился Отт, — нужен этот договор Германии не больше, чем карасю папироска. Тьфу! Вот червяки, забравшиеся в абрикосы!

Материалов для передачи в Центр собралось много, Макс, даже если он будет работать по двадцать четыре часа в сутки, передать их не сможет — сил просто не хватит, умрет за передатчиком. Анна ему не помощница, на Анне лежит техническая работа и не более того.

Надо ехать на встречу со связником в Гонконг, везти материалы. На этот раз со стороны группы Рамзая связным оказался сам Рамзай.

Вид у Зорге был презентабельным — он мог сойти и за преуспевающего банкира, для променада лишь изредка покидающего свой «билдинг» на Манхэттене, и за владельца крупной пароходной компании, решившего устроить инспекцию своему флоту, и за богача, завалившего мир африканскими бриллиантами необычайной красоты, розовыми и желтыми, — и походка, и манеры, и жесты, и гордый постав головы, и одежда — все у Зорге соответствовало этому.

Деньги у его группы для дальних поездок имелись. Макс Клаузен открыл крупнейший в Токио магазин по продаже фотоаппаратов — у него на полках стояли такие машинки, что по цене своей превышали стоимость двух автомобилей, имелись также отделы разных фотопринадлежностей, штативов, фильтров, химикатов, пленок, экспонометров, специальной глянцевой бумаги двенадцати размеров особой восприимчивой зернистости, магазин Макса занимал три больших зала, прибыль приходилось каждый раз считать до вечера, так что торговое дело Клаузена приносило неплохие деньги.

В общем, кредитов в разных банках, долларов, фунтов, тугриков, марок Зорге от Москвы ныне не требовал, предпочитал своих людей обеспечивать самостоятельно — деньги в группе были.

Таксист привез на пристань багаж Зорге — три новеньких кожаных чемодана, похожих друг на друга, как близнецы-братья, перепутать их можно было легко, и если бы не разные бирки, привязанные кручеными шелковыми нитками к ручкам, так оно и было бы (чемоданы должны были уйти по разным адресам), — выстроил их рядком у трапа большого японского теплохода. С моря несло теплую морось, она ложилась мокрым ковром на причал, Зорге достал из кармана сигару, неспешно раскурил ее — морось не помешала, — затянулся вкусным дымом. Сигары он курил редко, предпочитал им трубку, — трубку можно было набить по своему усмотрению любым табаком, набить по-разному, сильнее либо слабее, плюс к вкусу табака еще добавлялся вкус сладкого обожженного дерева, и это было хорошо. Лицо Зорге удовлетворенно размякло.

Поскольку Рихард плыл первым классом, то по трапу поспешно сбежал вниз пассажирский помощник капитана, высокий трубноголосый англичанин, наряженный в безукоризненно выутюженную форму, за ним — два проворных стюарда в красных шапочках с полосатыми помпонами: признак того, что пароход плавает под флагом первого класса. Стюарды подхватили чемоданы Зорге и по-обезьяньи ловко, почти бесшумно поволокли их по трапу вверх.

Зорге, с невозмутимым видом попыхивая сигарой, двинулся следом. Замыкал процессию «випа» — важного пароходного гостя — пассажирский помощник капитана.

У другого трапа, обычного, второклассного, выстроилась очередь рядовых пассажиров. Зорге прошел мимо, даже не повернув головы: быку быково, а кесарю кесарево.

Каюта ему досталась уютная, тщательно выдраенная, с деталью, которой не было на других пароходах, но хорошо понятной жителям Японии — гигантской деревянной кадушкой, в которую, наверное, могли залезть сразу три человека.

Ветер, крутившийся над портом, был беспокойным, теплым, срывал с воды колючие охапки пены, швырял в чаек, непонятно было, зачем природа ведет эту игру, рождающую внутри тревогу, нехорошее щемленье, еще что-то недоброе… Может быть, путешествие по морю обещает быть непростым, опасным, потому так муторно в атмосфере? Зорге закрутил гайки-барашки на иллюминаторах каюты, проверил, не проникает ли сквозь резиновые уплотнения сырость, и вышел на гостевую палубу.

Мимо него, по-журавлиному передвигая ноги, промчался пассажирский помощник капитана с двумя короткотелыми боями — у трапа первого класса появилась высокая, по-дорожному одетая дама в широкополой шляпе, прихваченной снизу резинкой.

— Мадам, прошу прощения, — прогрохотал каблуками по доскам трапа пассажирский помощник капитана, — тысячу извинений, мадам!

Дежурные матросы, бойко тряся задами, пронеслись следом. Смотреть на эту команду было забавно. У парохода крутились чайки, много чаек, — изящные, белые, ловкие, они взметывались над бортами, галдели, выклянчивая у людей еду, увидя в мутноватой желтой воде какую-нибудь тусклобокую рыбешку, стремительно пикировали на нее, всей кучей, похожей на сугроб снега, устремляясь в одну точку, разочарованно кричали — рыбешка с ободранным хвостом сумела от них благополучно улизнуть, и снова неслись вверх.

У борта, около причальной тумбы, на которую была накинута петля каната, стояли двое япончат — прилично одетые мальчики в одинаковых капитанских костюмчиках и детских шапочках с золотыми якорями. В общем, капитаны дальнего плавания.

— Хочешь фокус, как в цирке? — спросил один «капитан дальнего плавания» у другого.

— Давай!

— Сейчас… сейчас… — Предприимчивый мальчуган огляделся, увидел валяющийся железный шплинт — большой, кованый, с неровными кривыми краями и косо оббитой молотком шляпкой. Подхватил этот шплинт и, раскрутив его над головой, с удалым аханьем швырнул железяку в воздух.

К шплинту тут же устремились чайки, сразу несколько штук — привыкли, что пассажиры бросают им еду, — одна из чаек изловчилась, гаркнула по-вороньи грозно, отгоняя товарок, и вцепилась клювом в железку. Проворно, очень ловко втянула ее в себя, и через мгновение шплинт очутился у нее в глотке.

Чайка напряглась, проталкивая его в себя, задергалась всем телом, закрякала сдавленно — думала, наверное, что сумеет отоварить железяку целиком и переварить в несколько жидких жирных пятен, но не тут-то было: шплинт застрял у нее в пищеводе.

Несчастная птица заорала, она не могла согнуть шею, тело тоже не гнулось — внутри сидел такой стержень, что даже лапы свои, и те не могла подтянуть к животу. «Кха-кха-кха, — по-вороньи истошно орала она, дергалась: летать сейчас она могла только по прямой, ни шея, ни тело у нее не поворачивались, хвост не мог управлять полетом этой дурехи. — Кха-кха-кха!» «Капитаны дальнего плавания» с интересом наблюдали за чайкой.

Чтобы избавиться от шплинта, чайка попробовала спикировать, на ходу выплюнуть железяку, но и это у нее не получилось — железный стержень сидел в ней прочно, ни вперед его не продвинуть, ни назад.

«Кха-кха! — кричала беспомощно чайка, она ничего не могла поделать с собою. — Кха-кха!»

Будущие самураи продолжали с интересом наблюдать за несчастной птицей, ни сочувствия в их глазах, ни сопереживания, ни страха, что они совершили нечто наказуемое, — ничего этого не было. Зорге удивило механическое равнодушие мальчишек. И еще — некая страсть, желание причинить живому существу боль, разглядеть ее получше, насладиться, вот ведь как.

Развернувшись по широкой дуге, чайка вернулась к пароходу, чувствовалось — вернулась едва живая, выжатая донельзя: это надо же, столько тащить в себе тяжелую железяку. И главное, чайка не знала, что делать со своей добычей. Ведь она погубит ее, как пить дать, погубит эта страшная железка.

Говорят, желудки у чаек необычайно сильные, переварить могут что угодно, даже горсть стальных шариков, выуженных из подшипника, но такую железную дубину чайка не переварит. Япончата продолжали с интересом смотреть за изувеченной птицей. Зорге грустно покачал головой — а ведь беспощадные растут ребята! Скоро подрастут, станут солдатами, с ними придется воевать.

Чайка продолжала кричать. Великосветская дама, которую пассажирский помощник капитана вел по трапу вверх, обратила на нее внимание и что-то сказала.

Пассажирский помощник капитана, не прерывая движения, выбил из себя несколько трубных слов, которые были слышны, наверное, даже в диспетчерской порта. Через мгновение из-за запасной шлюпки выдвинулся матрос в старой потертой шапчонке, украшенной жидким изодранным помпоном, прищуренным взглядом проводил людей, поднимающихся по трапу, потом вытащил из шлюпки винтовку-малопульку.

Загнал в ствол крохотный патрон, медленно придавил его бойком затвора и поймал чайку на мушку.

Не от сытой жизни птица заглотила непомерную железяку, не от добра — в огромном порту этим чайкам нечего было есть. Чайка словно бы поняла, что сейчас произойдет, скисла, орать стала тише и как-то ушибленно, матрос провел стволом винтовки по воздуху несколько метров и нажал на спусковой крючок. Чайка молча клюнула носом — крик в ней исчез, — беспорядочно заметелила крыльями и шлепнулась в воду. В воде даже не шевельнулась — стрелок был мастером своего дела, — через несколько мгновений железяка уволокла ее на дно, рыбам на корм.

«Капитаны дальнего плавания» проводили птицу безразличными погасшими глазами и стали искать себе новое занятие. Зорге не выдержал, стиснул зубы. Поклонился даме, которую провожал пассажирский помощник капитана в каюту, — это была очень красивая японка с вишневыми глазами и хрупкими чертами лица, одетая по-европейски, на японку совсем не похожая.

И обормоты-мальчишки, и красивая кроткая женщина — это Япония разных уровней, редко соприкасающихся друг с другом, и никому не ведомо, сумеет ли Япония красивых женщин взять верх над Японией отпетых малолетних бандитов, если возьмет, то на островах наступит расцвет, прекрасное победит безобразное, благородство — зло, ум — дурость… Но будет ли все это, произойдет ли? Зорге почувствовал, как у него сами по себе скорбно дернулись губы, словно бы тьма уже победила свет. Он постарался отвлечься от скорбных мыслей, переключиться на что-то еще.

Обвел взглядом береговую полосу и неожиданно улыбнулся — вспомнил последнюю сводку — конфиденциальную, — пришедшую из главного японского штаба в германское посольство. В ней черным по белому было написано, что войска микадо полностью очистили территорию Монгольской республики, на которой проходили бои (какова формулировочка!), тем самым подтвердили факт, что могучая армия генерала Риппо перестала существовать, погибло двадцать пять тысяч японских солдат, потеряно 175 орудий (эти орудия потом еще долго воевали против бывших своих хозяев) и большой боезапас — десятки тысяч снарядов и миллионы патронов. Что же касается военно-воздушных сил империи, половину которых составляли новейшие немецкие машины, то японцы недосчитались целых двести единиц — земля вокруг Халхин-Гола была украшена горелыми самолетными хвостами, будто крестами… Ну а само количество бравых вояк, угодивших в плен, было таким, что министерство иностранных дел Японии вынуждено было обратиться с униженным обращением к Москве: просило урегулировать конфликт мирным путем.

Немцы, понимая ситуацию, которая вообще могла расплющить, будто тараканов, их верных соратников — барона Хирануму и генералов Араки и Мадзаки, также обратились в Москву, к Молотову, с просьбой посодействовать в урегулировании. Молотов обещал посодействовать, но без Сталина ничего решать не собирался, иначе легко можно было лишиться головы, а голову Молотов считал более нужной частью тела, чем, допустим, задница. Свою голову Молотов ценил.

В Токио же немцы прислали на новеньком самолете германских ВВС, четырехмоторном «Кондоре», группу толковых аналитиков из своего генштаба — помочь островным теоретикам разобраться в причинах оглушительного поражения. Дабы впредь не совершать непоправимых ошибок. Берлинские аналитики пришли к выводу: братья их, управляющие солнцем, попались, как малые сопливые детишки, на обычной дезе — простенькой дезинформации, которую может легко расшифровать не только рядовой немецкий лейтенант или гауптман — даже обычный яблочный червяк. Один раз высунет голову из яблочной норки и все поймет. Тьфу!

Монгольский штаб — а штаб РККА это подтвердил — передал в степь, в никуда, можно сказать, информацию о возведении мощного рубежа обороны, а также письменные заявки «на деревню дедушке» (но вовсе не Константину Макарычу) на материалы и срочное выполнение работ, а также на тяжелое инженерное оборудование… Бумаги, естественно, попали к японцам. Те, разглядывая их едва ли не под лупами, только крякали от удовольствия: вот тут они и русских, и монголов прихлопнут, как мух, ведь более бездарного места для возведения укреплений придумать было нельзя. Потирая руки от предвкушения победы, они даже мозоли себе на ладонях набили.

Вместо инженерного оборудования русские подтянули к Халхин-Голу обычные звуковещательные установки, которые успешно имитировали мощные строительные работы.

От звука забиваемых свай даже небо дрожало, а откуда-то из-под звезд вниз скатывались тоскливые яркие всполохи… Уже перед самой схваткой небо начали полосовать тяжелые бомбардировщики, врубали газ на полную мощность — под этим плотным звуковым прикрытием на земле произвели передислокацию танковых батальонов — ни одно перемещение танков не было засечено японцами. В результате подданные микадо остались с носом.

И верно угадал Отт — именно этот разгром японцев заставил Германию пойти на подписание пакта о ненападении с Советским Союзом. Срок действия пакта — десять лет. Причем фюрер был настолько обескуражен японскими проигрышами у Хасана и на Халхин-Голе, что подписал пакт с Москвой, даже не сообщив об этом Токио.

В Токио по этому поводу раздался негодующий вопль: «Ай-ай-ай-ай!», словно министру иностранных дел Арите наехал на ногу трамвай. Арита немедленно вызвал к себе немецкого посла и заявил протест. Немецкий посол отнесся к протесту равнодушно — он и не такое видывал, обычной почтой отправил протест в Берлин, хотя ноте этой надо было присваивать кавалерийский гриф «аллюр три креста»: посол хорошо понимал, что означают все пакты, подписанные фюрером в последнее время, им одно место — в теплом костерке где-нибудь под Берлином, в дачном предместье.

Точно так же он отнесся и к пакту, подписанному с Москвой: в один прекрасный момент — и очень скоро — фюрер просто-напросто подотрет им себе задницу. Таков характер наци номер один.

Все эти материалы — доказательные, с примерами и выводами, выстроенные с точки зрения безупречной логики, — Зорге вез в Гонконг, чтобы передать курьеру.

Зорге хорошо понимал, чем отличается писатель от журналиста, не будь у него этого понимания и насмешливого отношения к себе, он давным бы давно сел за прозу и издавал толстые книги, и почивал бы на лаврах, как на мягкой перине.

Но Зорге понимал, что он умеет делать, а что — нет. Журналист оперирует фактами и словами, и вокруг этих двух понятий и крутится, сочиняя «нетленки», у писателя же свое поле и свои инструменты — чтобы вспахать землю, он оперирует образами. Что получается в итоге — это уже вопрос мастерства. И качества.

Пароход продолжал неторопливо двигаться вперед, давя тяжелым днищем темную, таинственно переливающуюся воду, волны разрезали какие-то шустрые рыбехи — скорее всего, это была мелкая игривая макрель, — взметываясь над очередным гребнем пузырчатой пены, они стремительно прокалывали воздух насквозь, будто стрелы, и вновь уходили вглубь… Более игривой рыбы Зорге еще не видел.

Пассажиров первого класса было немного, в основном у бортов парохода теснились «третьеклассники» — японцы с посохами, на которые были надеты ловко увязанные кульки, если в такой матерчатый куль попадет крошка хлеба, она уже ни за что оттуда не выпадет… Бережливый народ.

Красивая японка, одетая по-европейски, больше не появлялась — пройдя по трапу, застеленному ковровой дорожкой, она исчезла в спальных недрах парохода. Отдыхает женщина. Катюша Максимова тоже была красива, нет сомнения, но в ней отсутствовала смиренная женская покладистость, присущая японкам, делающая их нежными, неповторимыми, таких женщин можно любить до крика, до остановки сердца — они никогда не станут в сердце мужчины лишними.

Зорге поплотнее закутался в плащ — хоть и тепло было в море, из кучерявых лихих облачков иногда шлепалась нагретая капель, а простудиться можно было в два счета: море есть море, море обманчиво.

Катя Максимова — это открытая комсомольская душа, бесхитростная — ни одного кривого угла, принадлежит к числу очень преданных женщин. И что только ни делают с ними дураки-мужчины, как ни измываются, эти женщины остаются верными им.

Загадка.

Зорге закутался в плащ еще плотнее и сел в шезлонг. Надвинул на нос шляпу, руки засунул в карманы и закрыл глаза. Хотелось спать. И хотелось еще раз — во сне — обдумать некоторые свои выкладки: прав ли он?

Очнулся он от возбужденных вскриков, раздавшихся внизу, под ухоженной пассажирской палубой, на корме. Зорге стремительно выдернул себя из кресла, поправил шляпу и переместился на кормовую часть палубы: что там? Вдруг там мина, оставшаяся еще от войны с русским царем, или какая-нибудь иная нехорошая пакость?

Дело было не в мине.

Один из матросов-умельцев — по виду не японец и не китаец, а что-то странное по своей внешности, смесь эфиопа с эскимосом, с жесткими чертами лица и широким толстогубым ртом, — к прочному кормовому флагштоку привязал веревку с кованым крючком, который больше был похож на приспособление для подвешивания телячьих туш, чем на рыболовецкий крючок, насадил на него большого кальмара, чтобы он не соскочил, перевязал его куском проволоки и бросил за борт.

Веревка была прочная, длинная, свыше тридцати метров, на винт она никак не могла намотаться, но тем не менее матрос не выпускал ее из вида ни на секунду. Жесткое лицо его сделалось выжидательным, глаза были твердо сжаты.

Без всяких пояснений было понятно, что он не из тех матросов, которым дозволено подсаживать под зад хорошеньких дамочек, чтобы те могли вцепиться руками в трап, а матрос тягловый, умеющий, как солдат, делать очень многое. Он хорошо знает, что такое чувство локтя, что такое опасность и боль — впрочем, кроме одного вида боли — душевной.

Пароход неторопливо двигался по морю, переваливался по-утиному с борта на борт, казалось, что движение это будет бесконечным, оно усыпляло, настраивало на философский лад, но когда на веревочный линь села рыбина, стало не до философских размышлений — тут даже борта парохода начали дрожать от азарта.

Линь хлыстом взвивался вверх, с револьверным звуком щелкал о воду, случайно зацепил одну из чаек, неосторожно приблизившуюся к веревке, легко перерубил ее пополам, и чайка исчезла в волнах, в следующий миг ее уже жевали ненасытные рты рыб. Вместе с перьями.

Круговорот жизни и смерти продолжался.

Неведомая рыбина то натягивала прочный линь, — от напряжения тот даже начинал петь, — то опускала, чувствовалось, с какой яростью она сопротивляется, как борется за свою жизнь, в конце концов сломает пароход, но сама останется жива.

К удачливому рыболову подскочил другой, также в матросской шапчонке, аккуратный, с длинной жилистой шеей.

— А на гребной винт твоя тряпка случайно не намотается?

— Не бойся. У Старого Фу ничто ни на что не намотается. А намотается — не видать тебе свежего рыбьего антрекота, как собственной задницы. — Рыболов, сипя, стискивая зубы, с трудом выбрал линь метров на пять, потом качнул головой отрицательно и простонал сквозь сжатые губы жалобно — сам себя жалел: — Не выдохлась еще! — Отпустил линь, тот с треском приподнялся, хлобыстнул концом по макушке волны, срезал ее, будто ножом и поспешно ушел в глубину.

Сильная рыба неистовствовала.

— Здорова, зар-раза! — просипел Старый Фу. — Того гляди, пароход остановит.

— Не остановит, — уверенно произнес рядом с Зорге звучный женский голос, Рихард с улыбкой потерся подбородком о воротник плаща — это была та самая европеизированная японка с утонченными чертами лица, светлой кожей и уверенными, хотя и мягкими движениями.

— Готов биться о заклад, я сейчас угадаю, кто вы по профессии, — произнес Зорге, с улыбкой повернувшись к японке.

На лице японки ничего не отразилось — ни удивления, ни вопроса — видимо, к ней часто обращались с разными глупостями.

— Это совсем неинтересно, — произнесла японка, по-прежнему глядя вниз, на измотанного рыбака, — было видно, что он устал, но и рыба, соблазнившаяся тухлым кальмаром, тоже здорово устала: рывки ее уже не были таким резкими, способными сломать железный флагшток, как пятнадцать минут назад. — Да и не так уж интересна она, моя профессия.

Под левый борт парохода подгреблась длинная неровная волна, приподняла корпус, оснастка пронзительно заскрипела.

— Такелаж запел свою унылую песню, это к шторму, — сказал матрос, стоявший рядом с рыбаком, он был готов в любую минуту прийти на помощь. Был он также изрядно изношен, как и Старый Фу, лицо собрал в такой сморщенный кусок кожи, что в нем ничего, кроме нескольких пригоршней морщин, не осталось.

— Может обойтись, Красавчик Ли, — сказал рыбак, — может быть и другое: из императорского дворца придет сообщение, что тебе на живот должны повесить бронзовую медаль…

— Какую? — загоревшимся голосом спросил Красавчик Ли.

— «За самое прожорливое брюхо императорской Японии» первой степени с подвеской из куска сала.

— Тьфу! — с досадою цыкнул слюною в воду Красавчик Ли. — Ты говорить говори, но не заговаривайся. Не то я тебе говорилку наполовину укорочу.

— Ой-ой, от страха у меня даже коленки затряслись. — Старый Фу, извернувшись всем телом, подтянул рыбину к судну, стиснул зубы, но опять не удержал линь, отпустил. — Не выдохлась еще, — пояснил он сам себе сипло, измотать может не только меня, но и весь пароход вместе с пассажирами.

— По профессии вы — актриса, — сказал Зорге японке, — но в национальном театре не играете.

— С чего вы решили? — спросила японка. В голосе ее послышался интерес.

— У вас хорошо развита мимика лица, а национальный японский театр — это театр масок, там все, в том числе и лица актеров, подчинены одной формуле — формуле неподвижной маски.

— Верно. — Японка согласно качнула головой.

— Позвольте представиться вам. — Зорге снял покрытую моросью шляпу. — Рихард Зорге, немецкий журналист.

— Исии Ханако, певица.

— Вы, конечно же, живете в Токио, — сказал Зорге.

— Об этом нетрудно догадаться… Да, живу в Токио. Как вы думаете, что за рыбу умудрился зацепить этот человек? — Ханако показала вниз, на Старого Фу, который делал все, разве что только на голову не становился, чтобы измотать добычу.

Если он не измотает ее, не измочалит, то рыба сделает это с человеком, более того, она сможет просто-напросто убить его.

— Думаю, он зацепил большого марлина, — задумчиво проговорил Зорге. — Марлин — очень сильная рыба.

— Сильнее акулы?

Наивный вопрос, чисто женский.

— Акула никогда не нападает на марлина. Если только стаей, по-волчьи. Кстати, у марлина и скорость больше. Для сравнения, марлин — это современный самолет, а акула — неспешный летательный аппарат времен Эрлио, этакий медлительный майский жук.

Исии глянула на Зорге с уважением и одновременно недоумением, он понял, что она не знает о майских жуках совершенно ничего. На Дальнем Востоке их нет.

Линь стал выскакивать из воды реже, хлестки делались все глуше, натяжка веревки слабела — добыча выдыхалась.

— Как бы нам под занавес рыба не устроила извержение Фудзи, — озадаченно просипел Старый Фу.

— Вас понял, — готовно отозвался Красавчик Ли, поспешно соскользнул вниз, на небольшой слип, устроенный под кормой парохода специально для подобных рыбалок. — Мы, Фу, тоже не женским мизинчиком деланы. — Он ухватился рукой за линь, притянул его к себе. — Готовься, рыба рядом.

Старый Фу также ловко соскользнул вниз, снова взялся за линь.

— Я готов.

Сбоку накатил водяной вал, обдал моросью людей.

— Доставай багор и топор, — скомандовал Старый Фу, отдернул руки от линя, боясь, что тот в очередном хлестке прижмет пальцы к железному стояку. Случаев, когда рыба отрезала леской пальцы незадачливым добытчикам, на японском побережье бывало много.

Старый Фу вновь ухватился за линь, подтянул его к себе, конец его зацепил за рожок, приваренный к стояку, потом подтянул линь еще. Марлин — а это был голубой марлин — не сопротивлялся, он то ли действительно выдохся, то ли готовился к последнему броску, чтобы острым срезом косого хвоста перерубить ненавистный линь и уйти на волю. Скорее всего, именно такая цель была у него, у Старого же Фу была другая цель: не дать марлину совершить последний «алле-гоп!», раньше прыжка в синюю глубь оглушить его обухом топора и отволочь повару на камбуз.

Японка по имени Ханако находилась рядом с Зорге, не уходила, борьба, свидетелями которой они оказались, увлекла ее.

— Вы видели когда-нибудь охоту на крупную рыбу? — спросил у нее Зорге по-английски.

— Нет, — по-японски ответила Исии и тут же перешла на английский, довольно правильный, хотя и медленный, — вижу первый раз в жизни. Простите меня за плохой английский, никак не могу сообразить, куда какое слово ставить.

— Нормальный английский, — успокоил ее Зорге. — А зрелище захватывающее, правда?

— Да, захватывающее и… — японка неожиданно вздрогнула, оборвала себя, — и, знаете, страшное.

— Всякое убийство — это медаль, а медаль имеет две стороны: одну безобразную, способную вогнать человека в обморок, и другую — притягательную, также способную довести человека до обморока.

— Выходит, у этого страшного действа один итог — обморок, — Исии хотела улыбнуться, но не смогла, — наверное, это так, господин… Простите, как вы сказали?

— Зорге. Рихард Зорге.

Внизу, на слипе, появился третий добытчик — коренастый моряк в новенькой пышной шапчонке, натянутой на самые уши, держа наперевес багор. Топора в ящике не оказалось, вместо топора Красавчик Ли схватил громоздкую суковатую дубину, к которой был привязан ременный темляк, чтобы при ударе «орудья» случайно не сорвалась и не отлетела в сторону.

— Приготовиться! — скомандовал Старый Фу и расставил пошире ноги: при ударе взбесившаяся рыбина может крушить даже железо и сшибать с пароходов трубы.

Матрос в новой шапочке тоже расставил ноги пошире, попрочнее уперся ими в палубу, потом неожиданно резко согнулся и, сжавшись почти в кулак, в следующий миг послал вперед багор, почувствовал, что острие багра вошло в мускулистую плоть рыбы и закричал торжествующе:

— Хэ-э-э-э-э… Хэ!

Вода за кормой парохода окрасилась в густой красный цвет. Японка, не выдержав, невольно прижалась к Зорге: ей сделалось еще более страшно.

— Не бойтесь. На бойнях, где убивают животных, бывает гораздо страшнее.

Через несколько мгновений Старый Фу пустил в ход второй багор, также подцепил им рыбу, из воды показался нежный сиреневый, с ярким отливом бок, рыба звонко захлопала жаберными крышками, разбрызгивая сиреневую слизь, с длинного тонкого носа закапала кровь. Красавчик Ли отчаянно заработал колотушкой, расплющивая голову сказочному морскому существу.

— Не телись! Работай своей дубиной пошустрее, — подогнал Красавчика Ли рыбак, изловивший марлина, добычу в этих водах редкую, голубые марлины водятся южнее. Красавчик Ли заработал колотушкой, как паровая машина: бум-бум-бум-бум!

Смачный влажный звук привел японку в чувство, она извинилась перед Зорге и поспешно отстранилась от него. Пояснила:

— Страшно было. Даже холодно сделалось. — Извинилась еще раз: — Ради богини Аматэрасу простите меня…

— Ничего. Мне тоже страшно было. — Зорге ободряюще улыбнулся: — И-и… и приятно поддержать вас.

Красота голубого марлина начала таять на глазах — умирая, он терял свою нежную окраску, приобретал тусклоту, вскоре и сиреневая акварельность и лазурная голубизна, делавшие рыбу необычной, исчезли совсем. Голубой марлин перестал быть голубым марлином. Это теперь была усталая, с вялой морщинистой кожей рыба невкусного коричневого цвета.

Преображение было настолько разительным, что японка поспешила покинуть пассажирскую палубу.

Следом за ней палубу покинул и Зорге.

Вечером в кают-компании судовой кок угощал собравшихся мясом голубого марлина, подавая его в тонкой фарфоровой посуде с золотыми краями, обильно обложенной зеленью, вареной и свежей, с молодым картофелем. Японка сидела за длинным, застеленным накрахмаленной жесткой скатертью столом рядом с Зорге, ловко работала костяными палочками и нахваливала еду:

— Невероятно вкусная рыба. Только не пойму, что́ она мне напоминает, какую-то другую благородную рыбу…

— В России, в реке под названием Волга водится рыба осетр. По вкусу мясо марлина очень напоминает осетрину.

— Вы были в России, Рихард?

— Проездом.

— Эта Вогла — большая река?

— Не Вогла, а Волга. Очень большая.

— Больше Амура?

— Амур я видел только из окна поезда. Огромная река, но Волга тоже огромная. — Зорге палочками отщипнул кусок белой сочной мякоти, окунул в плошку с соевым соусом, сдобренным мелкой пыльцой толченой ароматной травки, с удовольствием съел. — Царское кушанье!

— Еда сёгуна, — подхватила Исии серебристым голосом. — У меня в Гонконге будут три концерта. Придете?

Зорге привстал из-за стола, великосветски поклонился:

— Сочту за честь!

— Вы офицер? — неожиданно спросила Ханако.

— Нет, но в Германии обстановка такова, что каждый немец должен считать себя военным. Такое время, Ханако, увы!

Тихо играл оркестр — японский национальный, с тягучими плачущими нотами, протяжные звуки заставляли людей вспоминать острова, которые они недавно покинули.

— Первый раз сталкиваюсь с гастрономическим эффектом, когда музыка является приправой к вкусному блюду, — сказал Зорге.

Ханако посмотрела на него с неким восхищением:

— А с вами ухо надо держать востро.

— Но только не вам, Ханако.

К концу ужина японский оркестр встал и беззвучно исчез за ширмой, на месте унылых дудочников и любителей поскрести ногтем по одной струне незнакомого инструмента появился европейский оркестр.

Публика оживилась. Интересно, что будет играть этот оркестр? Что-нибудь французское, испанское, итальянское или же пиликать то, что десять минут назад уже пиликал исчезнувший оркестр? Вперед выступил усатый низкорослый брюнет с выпуклыми жгучими глазами, такими жгучими, что казалось, они светятся изнутри, молча поклонился кают-компании и, внезапно выхватив из-за спины гитару, бодро пробежался по струнам пальцами, гитарному стону начал вторить стон саксофона, народ взбодрился, и несколько человек сразу очутились в середине танцевального круга.

— А если я осмелюсь пригласить вас, — Зорге поклонился японке, — можно?

— Можно.

Ханако танцевала очень легко, почти невесомо, она предугадывала каждый шаг, каждое па партнера, Зорге казалось, что с этой женщиной он сможет исполнить любой, даже самый сложный и невыполнимый танец.

— У вас великолепно развито чувство ритма, — сказала ему Ханако, когда умолкла музыка, — вы могли бы стать великим танцовщиком.

Зорге неожиданно насмешливо сморщился и проговорил коротко и очень безнадежно — японке все стало ясно:

— Увы!

Небо в иллюминаторах сделалось темным, совсем темным, плотным, как дерево, но потом наверху что-то произошло, отпустило что-то, небесная материя помягчела, сквозь темноту проступили слабенькие, едва приметные звезды. Совсем рядом плескалось, переваливаясь с волны на волну, будто живое, огромное море, сквозь металл и дерево судна ощущалась его мощь: такое море что угодно может сделать, сумеет расправиться даже с землей, с твердью скал, с любой преградой…

В Гонконге было душно, неприятной спертости добавляло ощущение, что город здорово стиснут — с одной стороны его сталкивают в воду крутые серые скалы, от старости выглядевшие запыленными, измученными от вечной борьбы за жизнь, с другой на полоску влажной суши накатывает море, постоянно держит берег в напряжении, выворачивает камни, одним легким движением играючи уносит в пучину тонны земли, и земля эта не возвращается назад.

Зорге поселился в новеньком отеле, построенном богатым японцем, живущим в Америке, — тот хоть и носил атласный котелок, которые любят носить банкиры Нью-Йорка, отель назвал в старом самурайском духе: «Лотос, слушающий на рассвете тишину поднимающегося солнца». Название отеля, его старинная выспренность на качество номеров не повлияли — гостиница была хорошей. В окна «Лотоса», казалось, бил океан, он был виден с трех сторон, это во-первых, а во-вторых, брызги его иногда с порывами ветра доставали четвертого этажа, с бодрым каменным стуком били в стекла.

Рихарду нравилось, когда в море, в океане затевается шторм — вода преображается мгновенно, темнеет, набухает грозной фиолетовостью, шипит рассерженно, только от одного этого шипения из рам могут вылетать стекла. В такую погоду Зорге чувствовал себя хорошо.

В семь тридцать утра он спустился в холл «Лотоса», уютно расположился в низком кожаном кресле, таком мягком, что в нем можно было утонуть целиком, обложился ворохом газет. Газеты он обязательно просматривал ранним утром, где бы ни находился, готов был даже отрезать это время от сна, от завтрака, от зарядки с пробежкой. Газеты — это святое.

Выпив одну чашку кофе, Зорге заказал другую, придвинул к себе подборку газет на немецком языке. В это время человек, сидевший за соседним столиком, в таком же кожаном кресле, тоже придвинул к себе пачку газет на немецком языке. Зорге глянул на часы — было ровно восемь утра. Восемь ноль-ноль.

Пачки газет они с соседом придвинули к себе одновременно.

Зорге узнал этого человека почти мгновенно, хотя и не видел его пятнадцать или даже шестнадцать лет. Он оставался все таким же, только на круглой мальчишеской голове, в волосах, возникли белые аккуратные мазки — появилась седина. Рихард окинул внимательным взглядом просторный холл, буквально проехался глазами по каждому человеку, стараясь понять, кто есть кто?

Собственно народу в громоздком холле «Лотоса», где можно было разместить целый музей, находилось немного: богатая бабушка с капризной внучкой, которая постоянно хныкала, три банковских клерка, лишившихся, судя по их унылым лицам, места в конторе, да двое моряков, поджидавших, когда к ним спустится третий, — они покидали отель… Вот, собственно, и вся публика. Плюс — связник.

Ощущения опасности, которое всякий раз загоралось в Зорге, будто некий тревожный индикатор, если он чувствовал ее приближение, не было. Рихарду принесли вторую чашку кофе. Он неожиданно вспомнил, как Кристина Герлах готовила кофе в Москве, в Доме коммуны, с солью (по его, между прочим, рецепту), — это было вкусно и необычно… Эх, какие были времена! Зорге сунул в чашку два крохотных охристых кусочка тростникового сахара, размешал. Сделал пару глотков — кофе был в самый раз.

Времени было десять минут девятого.

Человек, сидевший за соседним столиком, достал из кармана пиджака пачку сигарет, неторопливо раскрыл ее, сунул одну сигарету — короткую, с золотым обрезом, — в рот. Похлопал по карманам пиджака: не громыхнут ли где спички? Спичек не было — кончились, как говорят в таких случаях.

Вздохнув с досадою, человек приподнялся и выжидательно глянул на столик Рихарда.

— Не найдется ли у вас прикурить?

— Конечно, конечно, — Зорге придвинул спички к краю стола, — прошу!

Переброс спичек к краю стола, как и слово «Прошу», произнесенное в конце, были обязательными составными компонентами пароля. Как, впрочем, и время действия пароля: от восьми ноль-ноль до восьми часов десяти минут.

Неторопливо раскурив сигарету, связник вернул спички и неожиданно задумчиво произнес:

— А ведь мы с вами где-то встречались, только не помню, где… Лицо очень знакомое.

— По-моему, это было в Сингапуре, — сказал Зорге, — в отеле, который называется, как и этот, — «Лотос».

— Точно! Нам тогда здорово мешал разговаривать этот пьяный журналист… Как же его звали? — Курьер приложил палец ко лбу. — Забыл.

— Эрнесто.

Имя Эрнесто тоже было ключевым в пароле, как и название сингапурского отеля, без них пароль был бы недействителен. Год назад в Сингапуре действительно происходила довольно невнятная «топтучка» журналистов и этнографов, посвященная культуре народов Индийского океана, и самым горластым, самым пьяным человеком на той конференции был испанский журналист Эрнесто Клич. Все это было, было, все это можно проверить и, если бы кто-то усомнился в подлинности факта «топтучки» и имени испанца, получил бы доказательства: да, это было.

Курьером, подошедшим к столику Зорге, был старый берлинский знакомый Пауль Ахт.

Пауль пробыл у столика Зорге всего полторы минуты, Рихард похлопал себя по карманам пиджака, там брякнули спички…

— Вы знаете, я человек запасливый, — сказал он, — всегда ношу с собой спички про запас, поэтому… — он протянул Ахту коробок спичек с яркой наклейкой, изображавшей доблестного германского солдата, — держите на память о встрече в Сингапуре.

Пауль Ахт прижал руку к лацкану пиджака, проговорил тихо, понимающе, на полуграмотный крестьянский лад:

— Благодарствую!

Просмотрев стопку немецких газет, Пауль ушел, — все такой же маленький, подвижной, как колобок, неутомимый, с щеточками бровей, в которых, как и в голове, также начала искриться седина. Мало ее, седины этой еще, но скоро она пойдет в рост: Пауль Ахт поседеет быстро, может даже вообще побелеть в несколько минут, такова у него природа, папа с мамой таким произвели на свет.

И хотя Пауль еще полтора дня жил в этом отеле — он ожидал рейсового самолета из Индии, из Бомбея Ахт летел дальше, больше они не увиделись — нельзя было.

Над Китаем гражданские самолеты не летали — только военные: после того как японцы в ночь с седьмого на восьмое июля высадились в Северном Китае около старинного каменного моста Марко Поло и попытались превратить в большую котлету местный гарнизон, расположенный неподалеку, небо в Поднебесной затянуло дымом — никакой штурман не разберется, где какой город находится. Японцы захватили Шанхай и Тяньцинь, а тогдашнюю столицу Китая просто-напросто вырезали.

В Токио у Зорге имелось несколько папок с фотоснимками чудовищной резни, устроенной японцами в Нанкине. Женщины, дети, старики. Вспоротые животы с мертвыми, от ужаса вывернутыми наизнанку лицами, безголовые женские тела.

С тех пор гражданские самолеты всего мира стали облетать Китай стороной, будто чумное место — у пилотов от страха даже лица делались белыми: название китайского города Нанкина сделалось нарицательным. Вот почему Пауль Ахт ждал рейсового самолета из Бомбея. Этим же самолетом Зорге отправил в Москву две больших посылки — два чемодана, которые привез с собою из Токио: наряды для Кати Максимовой.

Он представлял, как она будет им рада, и улыбался по-детски счастливо и открыто… Как все-таки мало нужно женщинам для того, чтобы они были довольны.

Исии Ханако была актрисой разносторонней, она и танцевала, и пела, и исполняла драматические роли — причем не только в традиционном японском стиле, могла исполнить даже что-нибудь шекспировское: конечно, роль Дездемоны была для нее трудновата, как были трудны и другие крупные роли европейского репертуара, а вот какой-нибудь проходной образ Исии могла вылепить с блеском. В этом Зорге был уверен твердо.

Он побывал на двух концертах Исии, подарил ей два ведра цветов, — китайцы обычно обращающиеся с цветами осторожно, в Гонконге продавали их ведрами, в результате номер Исии Ханако оказался засыпан цветами, а отельные слуги, наряженные в синие симпатичные костюмы, встречаясь в многочисленных коридорах, почтительно склоняли перед Исии голову:

— Богиня!

Море с силой врубалось в сушу, отгрызало от нее куски тверди, заваливало и уносило к горизонту большие, с оборванными кривыми корнями деревья. Зорге каждый день прогуливался по берегу, останавливался у лавчонок, где продавались старинные китайские вещи — мятые «вечные узлы», зеленоватые камни счастья, на деле оказывавшиеся обычным халцедоном, монеты разных провинций (всякий, даже очень маленький мандарин-начальник, живущий вне Нанкина или Пекина, стремился выпустить собственные денежки), парные скульптуры львов — одного бронзового львенка держать в доме было нельзя, гравюры и потрепанные книги…

В одном из кривых проулков, выходящих к морю, Зорге нашел шалман, покрытый длинными листами шифера, вход украшала простенькая вывеска «Цзяоцзы».

Зорге не знал, что такое «цзяоцзы», но заглянув в шалман, насквозь пропитанный сочным вкусным духом, быстро сообразил, что это такое.

«Цзяоцзы» в переводе на русский — пельмени. В Китае в ресторанах обычно подают три-четыре сорта пельменей, в России — один, в Японии — два вида (сортов же много): вареные и жареные пельмени; еще пельмени есть в Средней Азии — например, в Афганистане, есть у узбеков, но Зорге там не бывал, не знал, что это такое; в этом же шалмане, — кстати, очень чистом, — готовились, кажется, все пельмени сразу: и китайские, и японские, и среднеазиатские, и русские. Зорге даже восхищенно поцокал языком. Он решил привести в шалман Ханако — ей тут будет интересно.

Поскольку шалман был пуст, Зорге постучал костяшками пальцев по косяку двери. На стук из-за бамбуковой занавески выглянул хозяин — крохотный старичок, одетый во все белое, с морщинистым улыбчивым лицом. Этакий живой божок.

— Сколько сортов «цзяоцзы» вы выпускаете? — спросил Зорге.

— М-м-м, — старичок наморщил лоб, — трудно сказать. Сортов тридцать выпускаем точно. По за-ка-зу. — Он поднял указательный палец. — Мы даже можем приготовить пельмени, которые хвалил в своих записях венецианский купец Франческо ди Марко. У нас есть рецепт.

Образованный, однако, шалманщик.

— Ну и как, купеческие пельмени вкусные?

Старичок отрицательно покачал головой:

— Нет, шанхайские лучше.

— Я буду у вас завтра в обед. — Зорге оглядел убранство шалмана: не испугает ли оно Исии? — И повторил: — Буду у вас в обед. С дамой.

— Какие пельмени вам приготовить?

— Китайские… — Зорге взял со стола меню, глянул в него, — эти вот, «чженцзяо» называются, приготовьте также японские «гедза», русские классические пельмени…

Старичок поклонился Рихарду:

— Это пельмени из трех видов мяса.

— И… и итальянские равиоли. Больше мы не одолеем.

Вновь поклонившись гостю, старичок гостеприимно обвел рукой пространство шалмана.

— Ждем вас. — Затем спросил: — А пельмень с сюрпризом приготовить?

— С сюрпризом?.. — Зорге удивился. Впрочем, чего тут удивляться? Восточный люд до сюрпризов всегда был охоч и изобретателен. Иной сопливый мальчишка может в ладони растворить кусок золота и превратить его в ртуть. Может, взяв из лукошка куриное яйцо, сварить его прямо на столе без всякой воды. Может поставить на физиономии почтенного господина жирное пятно. Не прикасаясь к нему… И так далее. И все эти розыгрыши называются сюрпризами. В Германии Рихард подобные фокусы видел — гастролеры-индусы демонстрировали.

— Давайте сюрприз, — сказал Зорге. — Колдовать так колдовать. — Слово «колдовать» он произнес по-английски, и старичок не понял его, улыбнулся вежливо.

Простое убранство шалмана не испугало Исии. Скорее наоборот. Она огляделась с улыбкой и потерла пальцем нос.

— Здесь все очень по-домашнему, — сказала она, — мне такие места нравятся. — Снова потерла нос, пояснила неожиданно: — Говорят, чтобы таких добрых мест было больше, надо обязательно тереть нос.

Старичок усадил их за столик у окна — это было лучшее место в шалмане. В окно была видна неспокойная морская синь — чернильные глыбы воды с белыми шапками пены.

— Не забудьте про сюрприз, — напомнил старичок, предупреждающе поднял сморщенный указательный палец, — в одном из пельменей обязательно попадется серебряная монетка.

Монетка была крохотная, как рыбья чешуйка — плоская, невесомая, занятная.

— Серебро считается в Гонконге символом здоровья и удачи, — пояснил старичок. — Но прежде всего — символом чистоты.

— А белый цвет? — спросила Исии.

— Белый цвет тоже символ чистоты, только более низкого значения. — Старичок деликатно улыбнулся.

Монетка досталась Исии в квадратных пельменях, которые старичок подавал последними — в пельменях равиоли по-лигурийски.

По части начинки старичок гурман превзошел самого себя: в начинку равиоли входили говядина, постная телятина, телячьи мозги, зобные железы утки, костный мозг, огуречная трава, латук, куриные яйца и хлебный мякиш.

Когда старичок рассказывал о начинке «равиоли», Зорге раз десять, не менее, перебил его — все расспрашивал, так все ему показалось диковинно, непонятно и незнакомо — и названия были незнакомы, и то, в какой последовательности смешивалась начинка квадратных пельменей, и из чего был изготовлен соус, который старичок подал на стол…

Исии выложила серебрушку на ладонь и показала ее старичку.

— О! — тихо проговорил тот и, знакомо подняв указательный палец, исчез за бамбуковой занавеской.

Через минуту он торжественно раздвинул сухо защелкавшую твердыми сочленениями полотно занавески и показался с большой нарядной белой куклой в руках. Поклонился Исии и протянул ей куклу.

— Это от нас… Символ чистоты, как мы уже говорили. — Пока Исии держала куклу — очень изящно, мастерски сделанную, Рихард отметил работу, старичок обвязал куклу атласной лентой яркого красного цвета. — А это — на счастье. Красный цвет на всем Востоке считается символом счастья, пусть оно сопровождает вас всюду, всегда, — тихо и торжественно произнес старичок, — все годы. У вас будет долгая жизнь…

Он как в воду глядел, этот мудрый старый китаец — жизнь у Исии оказалась долгая, только была ли эта красивая женщина счастливой, — кто скажет, а? Никто уже не ответит на этот вопрос. И времени много утекло, и невзгод взгромоздилось на плечи хрупкой Исии Ханако столько, что… горы, в общем. И на плечи самого Зорге, ставшего в России национальным героем. Любого человека эти тяжелые горы могли раздавить запросто, смять, превратить в ничто.

Но в тот вечер об этом не думалось совершенно (день уже превратился в вечер), мнилось им, что находятся они не на краю краев земли, каковым, естественно, является Гонконг, а где-нибудь на берегу тихого Средиземного моря, жизнь им кажется удачей, и удача эта никогда не отвернется от них.

Но одно дело — мечты и совсем другое — жизнь.

Пауль Ахт улетел и увез с собой, кажется, частицу самого Зорге. Ему очень хотелось побывать в Москве. Рихард видел из окна своего номера, как тот уселся на заднее сиденье старого рыдвана-такси и отправился в аэропорт. Рихард подумал, что у рыдвана на первом же повороте обязательно отвалится одно из колес, и Паулю придется нанимать другую машину, поновее, но дело обошлось — шофер рыдвана знал, на чем он ездит, и вел машину буквально по воздуху, не касаясь колесами земли.

— Однако, — одобрительно хмыкнул в адрес шофера Зорге, — такой и до Бомбея по небу добежит, даже затылок себе не почешет.

Он вновь позавидовал Паулю, позавидовал тому, что тот скоро будет дома.

Как там Катя? Все ли у нее в порядке? Щемящая тупая тоска возникла у Зорге в груди, засела там твердой пробкой, Рихард вздохнул поглубже, пробуя пробить эту пробку, но только сделал себе хуже. Неожиданно вспомнились совместные походы на Трубную площадь, где шумел-голосил на все лады и тона Птичий рынок, певчие зяблики торговца, которого покупатели уважительно величали Оффенбахом, его хмурый напарник-волжанин с огромными руками, мелкие хитрости торговых рядов, Малый театр, у стен которого печалилась несостоявшаяся актриса Катя Максимова. Ей бы в чеховских спектаклях да в водевилях бы играть, а она парится на «Точизмерителе».

Урицкий выделил чете Зорге новое жилье, Катя пишет — «царские хоромы с видом на Кремлевскую набережную»… Наверное, так оно и есть, только вот когда там побывает Зорге, даже Аллах, повелитель квартирных воров, сказать не может… Рихард упрекнул самого себя: а при чем тут Аллах?

Аллах для члена двух коммунистических партий — Германии и Всесоюзной (большевиков) Ики Рихардовича Зорге (так записано в партийных документах) — фигура неавторитетная. Коммунисты в небесную власть не верят. В отличие от Зорге. А Зорге во Всевышнего верил — это привила ему мама, Нина Семеновна.

У Исии оставался еще один концерт в Гонконге и Зорге хотел побывать на нем, тем более Исии обещала спеть песню, посвященную ему. Рихард очень хотел услышать эту песню — это раз, и два — дать, как говорят русские, отходную — поблагодарить Гонконг, подаривший ему Исии Ханако.

А после отходной — на самолет и в Токио. Певица полетит с ним, Зорге не хотел расставаться с нею, более того — боялся потерять ее: мало ли, какой бравый самолетный штурман вздумает умыкнуть красивую японку? Если Рихард будет рядом, то превратит тогда этого штурмана в говяжью колбасу либо во что-нибудь еще, совсем несъедобное.

Во время поездки Рихарда в Гонконг Макс прекратил передачи — передавать было нечего.

Десять дней, пока Зорге находился в Гонконге, две громоздкие, похожие на железнодорожные вагоны установки, взревывая моторами, бороздили улицы Токио, замирали в местах, где раньше ловили сигналы передатчика, тщательно прощупывали чуткими звукоуловителями пространство и недоуменно двигались дальше — эфир был пуст.

Полковник Осаки ломал себе голову: что случилось? Разведывательная группа взяла тайм-аут и укатила отдыхать на Филиппины? Либо вообще решила оставить в покое Токио? Ну, Токио она, может быть, и решила оставить в покое, а вот как быть с Японией — ее тоже решила оставить? Или же в группе произошли какие-то перестановки?

Поразмышляв немного, Осаки вызвал к себе аналитиков:

— Ну-ка, господа мыслители, пораскиньте-ка мозгами! Вас ведь недаром во всем мире зовут яйцеголовыми… Если переложить его на японский язык, то будет означать «большие мозги». Куда подевалась разведгруппа? Что вы на это скажете?

У «яйцеголовых» ничего нового не было — было все то же, что и у их шефа полковника Осаки. Но одно дельное соображение все же появилось…

Впрочем, вскоре оно отпало: через несколько дней передатчик заработал снова, и тупоносые машины, начиненные чуткой аппаратурой, его тут же засекли.

На этот раз в роли «яйцеголового» выступил сам господин Доихара, которого коллеги по ремеслу считали народным героем и гением контрразведки и, надо заметить, имели на то основания — недаром впоследствии господин Доихара был повешен. Значит, было за что повесить.

Утром, после доклада полковника Осаки, сыто помаргивая сонными глазами — не успел проспаться после вчерашнего застолья, — Доихара сказал:

— Надо проверить, кто из иностранцев покидал Токио двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать дней назад и кто из них вернулся в Токио только что. В этой простой штуке, мне кажется, есть что-то разумное, интересное для нас.

Недаром Доихару так превозносили коллеги: чутье он имел собачье, мог из любой узкой и извилистой норы вытащить лису.

В результате четыре человека были взяты на карандаш. Среди них — Рихард Зорге и Исии Ханако.

Когда перед Доихарой выложили бумагу с четырьмя фамилиями, он недовольно крякнул и поскреб ногтями гладкую, тщательно выбритую щеку, размышляя, что же за рыбы попали в сеть. Связываться с крупной добычей опасно — пальцев можно лишиться. И не только пальцы откусит, а и кое-что еще. Доихара вспотел и расстегнул воротник мундира.

— Значит, так, — сказал он вытянувшемуся перед ним в струнку полковнику Осаки, — немца этого пока не трогать и вообще не докучать ему слежкой. Если только по линии «кемпетай» и не более того. «Кемпетай» — это для каждого иностранца штука привычная, обращать внимания на ходоков, дышащих в затылок, не станут… Да и немец этот — рыба для нас большая… Пока действуем так. А дальше подумаем, как быть. Понятно? — Доихара вновь поскреб ногтями щеку.

Зорге находился в приподнятом настроении: он увлекся актрисой. Прикинул — про себя прошелся по всему своему донжуанскому списку, — были ли у него такие женщины раньше? И вывод сделал: таких еще не было.

Изящная, покорная, умная, талантливая, домашняя, преданная, уравновешенная Ханако здорово отличалась от немецких женщин, которых в посольстве было много, и все они проявляли интерес к Рихарду Зорге, а в токийской колонии их было еще больше, так что поле для приключений обозначилось обширное.

Но вот ведь как — приключения эти надоели Рихарду, такое обязательно случается с каждым привлекательным мужчиной: в определенный момент захочется чего-то постоянного, надежного, доверчивого, захочется увидеть ту самую, которую обычно называют единственной, которой можно доверить дом, очаг с теплящимся в нем огнем, самого себя… Впрочем, кто знает — ведь с одними происходит одно, с другими другое, с третьими третье, душа человеческая — потемки.

Но Зорге не ожидал от себя, что он раскиснет настолько сильно, размякнет так… а он размяк, однажды вечером, во время прогулки по императорскому саду он остановился, заглянул Исии в лицо и неожиданно произнес:

— Ты — Вишенка!

Чем-то детским, невзаправдашним, конфетным отдавало от этого слова, но что было, то было — он его произнес и потом очень часто называл красивую японку Вишенкой. Глаза у нее действительно были, как две вишенки: глубокого кофейного цвета, очень женственные, совершенно европейские.

— Вишенка… Вишня!

Часть вторая

РАМЗАЙ

Эйгена Отта тем временем вызвали в Берлин. Получив шифровку с таким приказом, Отт невольно посерел: что случилось? Ошибок серьезных, видных из Берлина, он вроде бы не делал (как и успехов, этого тоже не было), но тем не менее ему сделалось неприятно, будто он лично проштрафился перед фюрером. На лбу и крыльях носа у Отта замерцали блестки пота.

Усевшись поглубже в кресле, Отт сцепил на колене руки и стал соображать, что бы это значило. Очень уж вызов был неурочным, все военные атташе сидят на своих местах, шевельнуться боятся, чтобы чего-нибудь не проворонить, кое-кому из них вообще запрещено покидать посольства, а тут на тебе — на подносе преподнесли фрукт в шоколаде и попросили пожаловать в Берлин.

Были у Отта в Берлине свои люди, он вышел на них, но ничего толком не узнал. Друзья посоветовали ему зажаться, да на ковре у начальства держать в ладони какой-нибудь счастливый камешек.

В кабинете на него и набрел Рихард Зорге. Увидев кислую физиономию Отта, Зорге не удержался от восклицания:

— Что-то, дорогой друг, мне не нравится твое лицо. Не случилось ли что?

— Случилось, Рихард.

— Что именно?

— Меня вызывают в Берлин.

Зорге хотел произнести первую же фразу, что возникла у него на языке, спонтанную, необдуманную совершенно: «Ну и хорошо! Орден вручат», но остановил себя: вызов в эту пору в Берлин — дело серьезное. Можно уехать туда и не вернуться. Как, впрочем, и в Москву — в Москву тоже можно уехать и не вернуться.

— Что скажешь на это? — спросил Отт.

— Надо подумать.

— И думать нечего. Я от этого вызова ничего хорошего не жду.

— Погоди, погоди, не горячись, Эйген. Не надо мрачных красок. Все может оказаться совершенно иным, — Зорге опустился в кресло напротив Отта, — совершенно…

— Хотелось бы верить.

— А что говорит Хельма? Она же специалистка по всяким предсказаниям, прогнозам и вообще… Прорицательница.

— Хельма ничего не говорит. Не ее это дело. Ее дело — сковородки на кухне, наряды в магазине, да закупка продуктов в оптовой лавке, — раздраженно произнес Отт, глянул колючими глазами на Зорге и отвел взгляд в сторону.

Значит, вызов мог иметь две причины — либо очень хорошую, либо очень плохую, третьего, половинчатого, не дано.

Колючие глаза Отта вовсе мелкими, плоскими какими-то, сделались, будто добра на земле не было вообще; оно, конечно, где-то есть, но не в Японии, не в посольстве, не в этом кабинете, и когда оно придет, никому не ведомо. Может быть, никогда либо в таком далеком будущем, до которого ни Отту, ни Зорге, ни жене Отта не дотянуть.

— А ты по своим журналистским каналам ничего не можешь узнать? — спросил Отт с неожиданной надеждой.

— Практически исключено. В ведомстве Риббентропа утечек не бывает.

— Жаль.

— Эйген, надо собраться в кулак, сжаться и ехать — другого пути нет, — сказал Зорге. А что он еще мог сказать? Он и сам, если чувствовал опасность, разворачивался к ней лицом и шел навстречу. Считал, что иного пути быть не должно. Иной путь — это спрятаться в кустах, засиженных воронами.

— Спасибо, друг, дал совет, — Отт вновь скорчил кислую физиономию, — сто лет буду тебе благодарен. — Вздохнул неожиданно по-детски обиженно, сочувственно — сам себе сочувствовал, — и произнес жалеючи: — А мне тебя, Рихард, в Берлине будет не хватать… Очень будет не хватать.

Морщины поползли по лицу Отта, мигом состарили его, колючесть, сидевшая в глазах, исчезла. Осталась только жалость — Отту было по-прежнему жаль себя.

Через четыре дня он улетел в Берлин.

Зорге любил жизнь. Любил хорошеньких женщин, качественную еду, добротные автомобили, модные костюмы, дорогую обувь, любил все, что делало его выше других, давало возможность заглянуть в горние выси.

Поскольку фирма «Клаузен и Ко» раздвинула свои торговые полки так, что они перестали даже вмещаться в просторных залах магазина, и появились новые товары, то Рихард стал чаще заглядывать к Максу на работу.

Держался он с Клаузеном несколько свысока, насмешливо — все-таки Зорге к этой поре уже был руководителем нацистской организации в Токио, партийным боссом, а Макс — рядовым членом, сидящим на самой низкой ступеньке немецкой колонии, то и отношения внешне поддерживались точно такие же, Зорге мог приказать Максу носить за собой папочку с бумагами и тот носил бы — все зависело от партийного звания.

Появляться чаще в магазине Макса Зорге стал еще и по другой причине: Клаузен завез к себе несколько новых сильных мотоциклов, по мощи своей не уступающих тракторам. Один из них — «цюндап» — приглянулся Рихарду особенно: очень уж хорош был агрегат, рядом с «цюндапом» всякий автомобиль выглядел слабенькой несовершенной игрушкой.

С другой стороны, «цюндап» давал Зорге возможность постоянно быть связанным с Максом, и ни один сотрудник «кемпетай» не мог заподозрить в этой связи что-то неестественное, угрожающее государственной безопасности Японии.

Небольшая поломка на дороге, и Зорге мог вызвать «герра Клаузена» прямо на место, в царство наполненных пылью канав и ухабов. Это было очень удобно.

Была еще и третья сторона медали. Когда посидишь пару-тройку часов над столом в согнутом положении, с гудящей от напряжения головой, с рассыпающимся на отдельные костяшки крестцом и малиновыми разводами, беззвучно плавающими перед глазами, то бывает нужно немедленное переключение на что-то иное, очень активное, с бумагой не связанное, — вот тут-то на помощь и приходил «цюндап».

Получасовая поездка, — на хорошей скорости, разумеется, — приводила Зорге в норму: и взгляд делался чистым, незамутненным, и руки крепкими, и всякая муть исчезала из головы, можно было снова садиться за работу.

Так это было и в тот солнечный, очень ласковый день, когда пространство было насквозь пронизано золотыми нитями, отчего казалось, что и дома, и деревья, и небо, и воздух были вытканы чьей-то искусной рукой. Зорге натянул на плечи легкую непродуваемую куртку, на руки натянул новенькие кожаные перчатки, также приобретенные в магазине «Клаузен и Ко» («Мейд ин Франсе») и выкатил «цюндап» из крохотного дворика на улице Нагадзакамати.

Мотор мотоцикла был хорошо отрегулирован, хотя грохот издавал такой, будто вулкан Фудзи решил проснуться, жители окрестных улиц встревоженно задирали головы, вглядывалась в небо, пытаясь понять, что там происходит. А это был всего лишь навсего Рихард Зорге, сосед-журналист.

Он запер дверь ограды, радостно хлопнул ладонью по бензобаку «цюндапа» и дал газ.

Птиц с ближайших деревьев будто дробью посшибало, а один нахальный попугайчик, чувствовавший себя на участке своей хозяйки, как дома, перетрухнул настолько, что перепутал небо с землею и вверх ногами понесся неведомо куда, — летел до тех пор, пока не всадился головой в забор и, очумелый, с полуотключенным пульсом, не свалился под вишневый куст.

В общем, «цюндап» — это «цюндап». У мотоцикла имелся не только приличный голос, но и скорость он мог развить такую, что пуля ни за что не догонит.

На узких улочках своего района Зорге старался не газовать, чтобы сдохших птиц было поменьше, а вот когда чуть отъехал и углубился в город, дал полный газ. Земля накренилась хищно, уткнула морду в ноги, а хвост задрала, стараясь дотянуться им до позолоченных, ярких от солнца облаков, «цюндап» понесся так, что у Зорге запела душа — уже несколько дней он не катался так лихо.

Стоило только дать газ чуть побольше, как мотоцикл норовил выскочить из-под задницы, извините, удержать его было невозможно.

Узенькие короткие улочки делались игрушечными, очень низкими — дома были не выше спиченного коробка, такую иллюзию создавала скорость, — превращались в ветер. Собственно, они и рождены были ветром.

По пути Зорге обогнал несколько машин, сделал это шутя — легкий поворот рукоятки газа на себя, и автомобиль оставался далеко позади. Нет, не было еще в руках у Зорге такого мотоцикла, такой — первый.

Иногда на дороге попадались велосипедисты, в основном немолодые люди в тростниковых шляпах, на манер примитивного абажура нахлобученных на голову, с шестами, перекинутыми через плечо.

Это были перевозчики товара — рыбы, кукурузы, сахара, муки, овощей, на шестах, на самых торцах красовались глубокие корзины, из такой корзинки никакой, даже самый скользкий товар не вывалится, управляли «кошелочники» велосипедами ловко, ошибок старались не делать, и товаром, висевшим на плече, на двух концах шеста, тоже управляли ловко, и все равно Зорге, подъезжая к ним, обязательно притормаживал — мало ли чего!

Притормозил он и в этот раз. За рулем велосипеда, едущего впереди, сидел старый, согнутый кренделем японец с длинными прямыми волосами, падающими из-под худой тростниковой шляпы не плечи.

Обе кошелки, висевшие на правом плече старика, были доверху загружены рыбой. Зорге сделал перегазовку и аккуратно, едва давя на педаль тормоза, придержал мотоцикл.

Не тут-то было. Мотоцикл повел себя не так, как должен был вести — заскользил по дороге быстрее и начал крениться на один бок. Видимо, Зорге сделал что-то не то. Либо что-то случилось с капризной машиной. Но что именно он сделал не то, где он ошибся, что случилось с мощным «цюндапом», Зорге не успел сообразить. Мотоцикл заскользил быстрее, мотор заревел оглашенно, Зорге попробовал выровнять машину, но не сумел.

Тяжелый мотоцикл наезжал на старого согбенного кошелочника, везшего рыбу. Зорге вновь попробовал выровнять мотоцикл, но он завалился еще сильнее — вот-вот начнет скрести торчками педалей по земле.

Но прежде чем это произойдет, мотоцикл всадится в велосипедиста. И Рихард обрушил мотоцикл на землю. Вместе с собой.

Управлять «цюндапом» уже было нельзя, и сделать ничего было нельзя, даже с сидения нельзя было соскочить, поскольку одна нога была уже придавлена мотоциклом… Ревя мотором, «цюндап» нарисовал широкую дугу и врезался в бетонный забор, который какой-то совсем не бедный японец установил для собственных нужд.

Рихарда оглушила боль — сильная, резкая, словно раскаленная сталь, не боль, а огонь, именно такой огонь сжирал когда-то Рихарда на фронте, — на несколько мгновений он отключился, потом вновь пришел в себя.

Ему было важно, очень важно было знать, зацепил он человека, везшего рыбу, или нет. Согбенный велосипедист с длинными неряшливыми волосами, вольно спадающими на плечи, в эту минуту усиленно нажимал на педали велосипеда — он спешил как можно быстрее покинуть место происшествия. Человек этот даже не оглянулся на разбившегося мотоциклиста.

Зорге застонал и отключился вновь.

Поломался Рихард здорово. Перебитая челюсть, рваные раны на теле, рана на голове, затекшая черной кровью… Новенькие тонкие перчатки, и те пропитались кровью. В ушах стоял сильный шум, будто рядом с Зорге разорвался снаряд.

— В операционную! — из далекого далека донесся до него решительный командный голос. Голос едва пробился сквозь шум, звяканье, чью-то громкую речь и противное железное лязганье, которого еще несколько минут назад не было.

Раз прозвучала команда «в операционную» — значит, его сейчас разденут, а коли разденут, то в кармане куртки вместе с документами обязательно найдут секретный материал, предназначенный для отправки в Москву. Господи, какую же жестокую ошибку он допустил, забрав материал с собой на прогулку.

Но и дома оставлять материал было нельзя.

Зорге застонал и, раздирая тягучую, липкую, очень прочную пелену, открыл глаза — сделал это с трудом, с таким трудом он не приходил в себя даже во Фландрии, когда трое суток провисел под пулями на проволоке.

— Доктор! — позвал он тихо и сам не услышал своего зова. Позвал громче: — Доктор!

В следующее мгновение увидел лицо в белой шапочке, склонившееся над ним. Это был врач.

Врач что-то говорил, но Зорге не слышал его.

— Я — корреспондент из Берлина, — с трудом раздвигая одеревеневшие, испачканные кровью губы, произнес Зорге, он старался сейчас выговаривать не то чтобы каждое слово — старался выговаривать даже промежутки между словами, вот ведь как, — у меня в куртке, в кармане, срочный материал, который надо передать в Германию, его ждут. Прошу вас, доктор, позвоните по этому вот телефону, за материалом тут же приедут… Это мой профессиональный долг. А потом можете исполнять свой профессиональный долг вы — хоть кожу с меня снимайте.

— Кожа ваша нам не нужна, — сухо проговорил врач, — а вот операцию я не могу отложить ни на минуту.

— Доктор, прошу вас, это очень важно. — Зорге протянул доктору листок бумаги, испачканный кровью. На листке был записан телефон Макса Клаузена. — Поручите кому-нибудь позвонить по этому телефону.

— Да вы понимаете, что находитесь сейчас между жизнью и смертью… хоть понимаете это? Не о бумажках сейчас надо думать, о другом… — Доктор вскипел было, потом махнул рукой — понял, что человека этого ему не переубедить, отдал листок с телефонным номером своей помощнице, этакой медицинской бабушке.

Бабушка оказалась человеком очень исполнительным, она очень быстро дозвонилась до Клаузена.

Через двадцать минут Клаузен стоял у кровати Рихарда и озадаченно качал головой — прогулка на «цюндапе» изувечила его шефа основательно. Рядом с ним нетерпеливо топтался врач и подгонял Клаузена:

— Быстрее, быстрее!

— Макс, материал почти готов, его только надо немного отредактировать, подшлифовать и все. — Зорге тяжело вздохнул, скрипнул зубами от боли и добавил: — Исходные данные этого материала находятся у меня дома, возьми их для проверки. После этого отправь статью в Берлин.

— Все понял, все понял. — Макс неуклюже, будто медведь на балу, поклонился и задом выгребся из палаты.

Зорге закрыл глаза.

— Все, доктор, теперь можно и на операционный стол.

Доктор в молчаливом возмущении всплеснул руками, а потом подал гортанную, резкую, будто в бою команду:

— К делу!

Макс Клаузен помчался на квартиру Зорге: ведь тот же сказал, что исходные материалы находятся у него дома, а исходными материалами могли быть только документы, попавшие на стол Рихарда из германского посольства либо из канцелярий премьер-министра.

В ближайшие полчаса на квартиру обязательно заявятся сотрудники полиции «кемпетай» — под предлогом охраны имущества иностранного подданного — и обследуют, конечно же, все, от цветочных горшков, поставленных у входа, и половика, брошенного под дверь, до пепельниц, пустой посуды и мешка с мусором, приготовленного к выбросу.

Макс успел побывать в доме Зорге за пятнадцать минут до приезда туда людей в серых пиджаках, запихнул все бумаги в свой объемистый кожаный портфель и уехал. На столе осталась лишь пишущая машинка с аккуратно заправленным в нее пустым листом бумаги, да вырезки из японских, немецких, английских и китайских газет.

Что же касается разного оперативного материала, телеграмм, донесений, копий документов, аналитических прогнозов, даже обычных политических набросков, то этого Зорге никогда у себя не держал, — опасения были напрасны, — обязательно уничтожал.

Сейчас для Зорге главное было одно — побыстрее встать на ноги.

Весной бывает красива всякая земля, даже самая грубая и непривлекательная, даже обычный мусор, смешанный с коровьими кизяками, расцветает в апрельскую и майскую пору и становится привлекательным, но вот земля Японии, когда на ней в весеннюю пору цветет сакура, отличается от любой другой земли. Таких мест в мире больше нет. Земля здешняя бывает сплошь покрыта розовой пеной, места голого, не прикрытого чем-нибудь броским, нет — все кипит.

Розовая сакура, розовая черешня, розовый миндаль, розовая яблоня — все розовое, все цветет, даже гора Фудзияма, и та делается розовой. Кровать Зорге находилась у окна, соседом по палате у него оказался неразговорчивый старый японец, поэтому Рихард пребывал, можно сказать, в одиночестве, разговаривать мог лишь с небом, с Фудзиямой, с птицами, с землей, купающейся в розовом цвету… Еще он мог вспоминать.

Франкфурт, Берлин, Стокгольм, Лондон, Шанхай, людей, которых он любил, маму свою Нину Семеновну, Катю. Господи, быстрее бы отсюда выбраться, пройтись по земле, подержать в руках живой цветок сакуры. Зорге чувствовал, что он закисает, а закисать было нельзя.

У него оказались выбитыми зубы, сломана челюсть, повреждена нога, на теле красовалось несколько ран — всего под завязку, в общем, если составить полный список, то он займет пару страниц.

Сейчас главное было — восстановиться, как сказал врач, который делал Рихарду операцию.

Но не все было так плохо. Случалось, в темноте, в боли неожиданно возникали просветы, откуда-то веяло прохладой, и измученное болью сердце начинало биться спокойнее.

Уже на второй день пребывания в госпитале Зорге почувствовал, что рядом кто-то находится, платочком вытирает мокрый нос и влажные глаза. Это кто же проникся к нему такой слезной жалостью? Зорге отдышался немного и открыл глаза. В неясном трепете света, ударившего в зрачки, разглядел абрис лица, очень милый, и успокоенно закрыл глаза — это была Исии Ханако.

Он прошептал тихо, так тихо, что даже сам не услышал собственного шепота, лишь воздух шевельнулся около рта:

— Ханако!

Исии Ханако шепот услышала, прижалась губами ко лбу Зорге:

— Рихард!

— Вот видишь, не повезло, — прежним неразличимым шепотом произнес Зорге, и на этот раз шепота своего не услышал, а Исии услышала и вновь прижалась губами ко лбу Зорге.

Ушла из госпиталя Исии Ханако вечером, у нее было выступление — плановое, пропускать его было нельзя, — но на следующий день Рихард, едва очнувшись, вновь обнаружил ее сидящей в изголовье.

С этого дня дело пошло на поправку — не просто пошло, а потопало скорыми шагами: присутствие Исии Ханако прибавляло сил.

С ранами на ноге японские врачи разобрались быстро, с ранами и ссадинами на теле тоже, а вот с выбитыми сильным ударом зубами, с покалеченной челюстью им пришлось повозиться — дело это оказалось тонкое и долгое.

Не только зубы, но и речь пришлось ставить заново, вот ведь как, есть тоже пришлось учиться заново, не то создавалось впечатление, что Рихард пережевывает пищу чужими челюстями, это было очень неприятно.

В конце концов все встало на свои места, Зорге выписался из госпиталя и, прибыв домой, первым делом подошел к «цюндапу», стоявшему во дворике, — даже к себе не стал подниматься, — завел его, послушал, как стучит мотор, добавил в горючее масла — стук был очень острым, в нем звучали громкие стеклистые нотки, осмотрел царапины и вмятины — их было десятка полтора, заделать их было несложно, оглянулся на скрип открывшейся двери — это вышла служанка.

Служанка, глядя жалеючи на Зорге, по-бабьи подперла руками голову:

— Неужели вы, хозяин, вновь сядете на эту чудовищную технику? — поинтересовалась она неверяще.

— А почему бы и нет? Обязательно сяду.

Служанка горестно покачала головой: ей было жаль хорошего человека.

— Обязательно сяду, — повторил Зорге и, немного послушав звук мотора, заметно помягчевший, выдернул ключ зажигания. Пообещал: — Мы еще покажем с этой колымагой, как надо выгонять чертей из кратера горы Фудзи.

Зорге часто задумывался над тем, что происходит в Москве, лицо его делалось угрюмым, темным, светлело лишь, когда в мыслях своих он переключался на что-то другое, думал, например, о Кате, и глаза его тогда светлели так же, как и лицо, — и все равно он не мог представить себе реальных масштабов того, что делалось в Белокаменной, как там замирали, сжимались от страха люди — особенно ночью…

Группы ареста работали в основном ночью, днем отсыпались и старались никого не трогать — то ли указание было такое, то ли днем оформлялись бумаги, ведь немало было людей, на чей арест надо было получить разрешение самого Сталина, а в ночи свеженькие «указивки» эти, с еще дымящимися подписями, вручались бригадам исполнителей.

Темной ноябрьской ночью пришли и к Яну Карловичу Берзину. Он, словно бы что-то чувствуя, в эту ночь даже не раздевался, допоздна сидел в своем домашнем кабинете, перебирал бумаги, на отдельном листке рисовал загадочные схемы, расставлял значки, похожие на древнюю клинопись; вот, например, взял да написал в углу листа «2 г…». Что это означало? Неведомые «2 г…» эти касались Рихарда Зорге. Еще два года назад Рамзай прислал шифровку о том, что к 1941 году, к лету, Германия будет готова к войне с Россией и скорее всего вступит в эту войну…

Шифровка легла на стол Сталину. Ответа на нее не последовало. Конечно, Рамзай — лучший из разведчиков Берзина. А то, что он заранее, за годы, может узнавать неприятные повороты в мировой политике, сулящие беды очень многим странам, делает его ценным вдвойне.

Берзин обхватил руками крупную, словно бы обсыпанную солью голову (за последние полтора месяца седины стало вдвое больше), вздохнул зажато — ныл желудок, и надо было выпить соды… Конечно, неплохо бы отправиться куда-нибудь подлечиться немного, отдышаться, но кто сейчас отпустит его? Да и… В Москве идут аресты — огромная волна, накатом. Раньше разведку не трогали, словно бы берегли на закуску, а сейчас очень даже могут тронуть.

Была бы его воля — закатился бы куда-нибудь в тайгу, к староверам, к никоновцам, к хлыстам — все бы его приняли, он и стрелять умеет, и рыбу ловить, и лапти плести, и суп из мха варить — такие люди, как Берзин, везде пригодятся, в общем.

Тяжелые напольные часы в высоком лаковом коробе, стачанном из ценного красного дерева, пробили дважды, звук у часов был протяжным, ласковым, и совсем не походил на звук времени.

А ведь звук времени — стук часов, бой, — считается самым зловещим звуком на земле.

Два часа ночи. Берзин расстегнул воротник гимнастерки, откинулся на спинку кресла. Ему показалось в этот миг, будто в воздухе что-то щелкнуло — с таким звуком пуля всаживается в невидимое препятствие, Берзин резко вскинул голову и приподнялся в кресле. Глянул в окно.

Внизу, среди жидких, плохо расчищенных сугробов стояли две черные «эмки». Хотя и валится с неба несмелый снежок, на машинах не было ни одной белой пушинки — недавно вышли из теплого гаража. Пятнадцать минут назад, когда он делал перекур и открывал форточку, чтобы дым выходил на улицу, а не натекал в квартиру, «эмок» не было.

Он понял все. Медленными точными движениями застегнул воротник гимнастерки.

В дверях раздался звонок. За первым звонком — второй, потом третий. Так действуют только резкие нетерпеливые люди — звонят до тех пор, пока двери не будут распахнуты настежь. Впрочем, нетерпеливые люди тоже бывают разные. В горле у Берзина возник тяжелый сухой комок, шевельнулся, словно живой, просел, закупоривая дыхание, Берзин прошел к дверям, открыл.

На лестничной площадке стояли трое — впереди плечистый человек с беспощадными черными глазами, в петлицах шинели у него поблескивали рубиновыми полосками четыре полковничьих шпалы, — впрочем, в НКВД полковники именуются по-иному, в энкавэдэшных званиях Берзин не разбирался и разбираться не хотел, — за полковником стояли еще двое, с тяжелыми кожаными кобурами пистолетов, сдвинутыми на живот.

— Гражданин Берзин? — спросил полковник, презрительно сдвинул в сторону губы: ну как будто он не знал, кто стоит перед ним.

— Он самый, — спокойно, — голос не дрогнул ни на мгновение, — ответил Берзин.

Через десять минут его уже везли по заснеженной улице на Лубянскую площадь, в доме даже не стали делать обыск. О чем он думал сейчас, генерал-лейтенант Берзин? Собственно, ни о чем. Жалел только, что дома не оказалось пистолета… Еще, может быть, жалел, что дело его жизни — разведку, людей, которых он собрал, научил работать, — распотрошат сейчас, как куриное гнездо, оказавшееся под жестокой ногой, раскидают, вгонят в землю: кого-то вызовут в Москву и расстреляют, кого-то ликвидируют за границей, а о ком-то — таких будет мало — просто-напросто забудут. Рихарда Зорге, скорее всего, постараются вызвать в Москву… А как поступят с Шандором Радо, с Иваном Винаровым, с Леонидом Треппером, с Ильзой Штебе, с Арвидом Харнаком и другими, что сделают с ними? Этого Берзин не знал. Ему было больно.

Из небесной черноты, сверху, валился редкий снежок, попадал в свет фар, посверкивал дорого, неторопливо опускался под колеса «эмок». Пуста и тускла была Москва в этот час. В огромное здание на Лубянской площади, которое сотрудники Берзина называли «Домиком на горке», начальника Разведуправления ввели через первый подъезд, через несколько минут, пройдя несколько коридоров, он очутился в просторном зале, очень похожем на спортивный, разбитом на полтора десятка клетушек; стенки зала были окрашены простой «половой» краской коричневого цвета, обычно такая краска долго не сохнет, — Берзина загнали в одну из клетушек, и тут же за его спиной возникли двое в серых халатах.

— Раздевайся! — грубо, на «ты», рявкнул один из них. Будто в бане.

Берзин расстегнул портупею, расстегнул ремень, стащил с себя гимнастерку.

— Отвинчивай ордена! — последовал новый приказ.

У Берзина было три ордена — два Красного Знамени, один Ленина, «испанский». Он неторопливо отвинтил ордена, на окрик: «Поторапливайся!» — даже не повернул головы — спешить ему было уже некуда, Берзин хорошо понимал это. Из карманов гимнастерки один из «банщиков» вытащил документы, сунул их в большой, склеенный из плотного коричневого «крафта» конверт. «Крафт» — бумага прочная, может служить вечно.

— Снимай штаны! — неприятным птичьим голосом скомандовал старший «банщик».

Берзин спокойно стянул с себя хромовые сапоги, потом темно-синие брюки-галифе.

— Кальсоны — тоже, — велел старший «банщик», несколькими небрежными движениями руки подогнал Берзина. — Бекицер! Быстрее!

Берзин оказался, в чем мать родила — голый.

«Банщики» вдвоем быстро исследовали одежду, вытащили все из карманов, прощупали каждый мелкий шов, потом подступили к самому Берзину, заставили нагнуться, достать головой почти до пола, раздвинуть руками ягодицы, заглянули в отверстие — эти люди знали, что делали.

Изъятое также сложили в пакет, составили опись.

— Лекарства оставьте, — попросил Берзин, — у меня больной желудок.

— Не положено!

— Ну хотя бы соду… Это же обыкновенная сода! — Простейшая столовая сода хорошо снимала боль, когда начинал жечь желудок, содой Берзин пользовался чаще других лекарств.

— Тебе же сказали — не положено! — младший «банщик» рявкнул так, что под потолком закачалась лампочка, висевшая на коротком голом проводе. «Банщик» на всякий случай замахнулся на генерала.

Побоев Берзин не боялся, в своей жизни он испытал всякое, боли в ней было много.

Ему вернули гимнастерку — без орденов и петлиц, и галифе, вместо сапог дали какие-то кособокие, с несколькими дырками, уже кем-то сношенные опорки, — сапоги «банщики», похоже, забрали себе, — и передали на руки дежурному, молчаливому худому человеку в круглых очках, с полковничьими петлицами, небрежно пришитыми к воротнику гимнастерки, тот в сопровождении двух конвойных провел Берзина во внутреннюю тюрьму — таковая на Лубянке имелась и пользовалась недоброй известностью.

Сдавая арестованного на руки тюремщикам, полковник сочувственно глянул на Берзина и исчез. Тюремщики отвели начальника Разведуправления в персональное «жилье» — одиночную камеру с гулкой металлической дверью и пудовым засовом, привинченном к железу здоровенными ржавыми гайками.

— Спи спокойно, шпион, — сказал на прощание Берзину тюремщик — громила с волосатыми руками и веселым взором, — видимо, застоялся мужик, поговорить ему было не с кем, — тут ты вреда Советскому государству уже не причинишь — не дадим.

Вон как! Берзин стиснул зубы — никогда еще с ним так не разговаривали. Никто. Подождал, когда за спиной громыхнет засов, поворачиваемый мощным ключом с длинной ножкой, прошел к койке.

Был он спокоен, даже мыслей в голове никаких не было, пусто в черепушке, только вот в груди что-то было тесно, грудную клетку словно бы обжал железный обруч, и хотя больно особо не было, обжим этот рождал в теле некий могильный холод, и это было плохо.

В камере, под потолком, болталась крупная стопятидесятисвечовая лампочка, заливала крохотную камеру болезненной электрической белью, от ярко полыхающей лампочки этой можно было получить ожог.

В прочной металлической двери был вырезан круглый глазок. В углу стояла параша — грязный эмалированный судок. На железной жесткой кровати лежал продавленный, со сбившимися комками ваты матрас. Больше ничего не было — ни одеяла, ни подушки, ни тем более простыни с наволочкой. Последнее, судя по всему, во внутренней тюрьме НКВД не было положено.

Берзин поискал глазами выключатель — чего зря лампочка горит, да еще такая мощная? Выключателя не было, электричество тут не экономили, а яркий свет — это для того, чтобы несчастный обитатель камеры постоянно находился в ослепленном, оглушенном состоянии, был лишен соображения — это делали специально. Берзин повалился на койку вниз лицом, закрыл глаза.

Через несколько минут из смотрового глазка раздалось сиплое рявканье надзирателя:

— Встать! Так нельзя! Спать только лицом вверх.

Берзин перевернулся лицом вверх.

Ему не удалось не то чтобы поспать, ему даже забыться не удалось, перед закрытыми глазами плыли дымные красные волны, сквозь них пробивался яростный свет огромной лампочки. Ровно в шесть часов раздался жесткий сиплый окрик:

— Встать! Вынести парашу!

Поднявшись, Берзин пошатнулся — показалось, что у него ослабли и теперь не держали ноги, но в следующее мгновение он выпрямился — еще не хватало демонстрировать свою слабость перед разными сволочами, — Берзин закусил зубами нижнюю губу и поднял с пола эмалированный судок.

— Быстрее! — рявкнул надзиратель. — Не телись!

А Берзин и не телился, движения его были заторможены от боли, сковавшей тело — опять начал допекать желудок, последний осенний месяц, ноябрь, всегда бывает очень тяжелым для желудочников. И никаких лекарств в кармане, даже соды… Он посильнее всадился зубами в нижнюю губу и вслед за надзирателем вышел в коридор.

Надзиратель привел его к уборной, остро пахнущей хлорной известью. Толчки-смывы были густо посыпаны крупной, скатавшейся в неопрятные комки хлоркой.

— На все про все — три минуты, — проорал Берзину в затылок надзиратель.

Голос у надзирателя был старый, сиплый, видавший виды, словно бы в голосе от времени образовались свищи, а вот физиономия была молодой, щекастой, довольной — от роду надзирателю было не более двадцати пяти лет. Берзин вздохнул: «Эх, сынок! Что же тебя толкнуло устроиться на такую поганую и презираемую людьми работу?» Самому Берзину уже исполнилось сорок восемь лет, надзиратель вполне мог быть его сыном. Только не нужны такие сыновья Берзину.

Три минуты прошли быстро, словно не было их.

Из уборной надзиратель, звучно шаркая сапогами по полу, повел Берзина в умывальник. На умывание было отведено времени и того меньше — две минуты.

Потом — дорога назад, в камеру, с пустой парашей в руках. А в камере — все та же яростная электрическая лампочка, способная свести с ума кого угодно, даже невозмутимого бегемота с его толстой кожей. Ложиться на койку до самого отбоя нельзя — можно только стоять, либо ходить по камере, хотя места для ходьбы нет совсем: каменное помещение это — крохотное, больше похоже на гнездо, где живут мухи, чем на тюремную камеру. Берзин немного походил по камере, остановился, оглядел чуни, выданные ему «банщиками», уголки рта у него печально дернулись: даже в страшном сне он не мог увидеть на собственных ногах вместо щегольских командирских сапог рваные опорки…

Завтрак — так называемый завтрак — принесли ровно в семь часов: надзиратель поставил на пол алюминиевую кружку с коричнево-серым пойлом, сверху положил кусок ржаного хлеба. Вот и весь завтрак. Берзин, человек крупного телосложения, с широкими плечами и сильными цепкими руками, привыкший много работать, завтракал обычно основательно: жена Аврора жарила ему яичницу с колбасой, вбухивая в сковородку не менее четырех яиц, либо готовила очень вкусные куриные котлеты с подливкой собственного изобретения. Котлеты могли быть и говяжьими.

Раньше, когда желудок еще был цел, без дырок был и язв, Берзин любил жарить мясо, делал это сам; сочный, с кровью, бифштекс мог приготовить даже на лопате, но потом врачи заявили, что пища эта для язвенника слишком груба и вредна и заставили перейти на котлетки. Андрюша, сын от первой жены, в знак солидарности с отцом также перешел на котлеты, и когда Берзин говорил ему: «Хочешь, мать приготовит настоящий бифштекс, это же очень вкусно», сын только отрицательно мотал головой и спрашивал в свою очередь: «А почему ты считаешь, что котлеты хуже цельного бифштекса?»

Как они там, Андрюша с Авророй, все ли с ними в порядке? Берзин сжал зубы: за себя он не боялся — боялся за семью.

Он поднял с пола кружку, отхлебнул немного бурды. Непонятно, что это было. Очень похоже на желудевый кофе, немного приправленный сахаром. Хоть и противно было пить бурду, он все же выпил ее, заел хлебом, поставил пустую кружку к двери.

Интересно, что же все-таки будут ему вменять в вину? Конечно, шпионаж, это уже традиционно, припечатывают всем, только вот на какое государство он работал? На Германию, Англию? Может быть, на Занзибар? Или Танганьику? Или собирал разведсведения для африканских зулусов? Идиотизм какой-то.

На допрос его вызвали поздно вечером. Провели по нескольким длинным глухим коридорам, за коридорами последовало несколько лестничных пролетов, и через три минуты его втолкнули в просторную светлую приемную, в которой сидели два энкавэдэшника, один помоложе, другой постарше. Дубовая дверь с тамбуром вела в большой роскошный кабинет.

«Неплохо они обосновались тут, на Лубянке, — мелькнуло в голове у Берзина, — живут и не тужат». Старший энкавэдэшник открыл дверь и впустил Берзина в тамбур, подтолкнул под локоть:

— Идите прямо!

Кабинет, в который попал Берзин, выглядел роскошно — зеркала, портреты на стенах, бронза, хрустальная люстра. За большим письменным столом сидел человек, с которым Берзин раньше иногда сталкивался на совещаниях — Фриновский, заместитель наркома.

— Ну и вид у тебя, Берзин, — пренебрежительно, на «ты», проговорил Фриновский, хотя на «ты» они никогда не были, — очень быстро опустился. А сапоги что, уже променял?

Берзин не ответил, промолчал.

— Садись! — повелительным жестом ткнул в стул Фриновский. — Как же ты докатился до жизни такой, что свил целое контрреволюционное гнездо в Генеральном штабе Красной армии? Да ладно бы только это — слепил латышскую националистическую организацию, продался немцам — уже давно работаешь на Германию… Как же так, а? Ведь ты же наполовину немец, Берзин, так?

Берзин молчал. А что он мог сказать, собственно? Действительно, он наполовину немец — это единственное, что соответствует словам, возведенным заместителем Ежова в степень обвинения. Все остальное — такая чушь, что о ней даже говорить не стоит… Но Фриновский говорит. Чудовищно!

— Молчишь? — Фриновский повысил голос, в нем зазвенели металлические нотки. — Раз молчишь — значит, это правда. Советую не молчать и не отпираться — тебе же легче будет. Все твои связи мы знаем, все они нами выявлены…

Фриновский еще минут пятнадцать рассказывал Берзину о его «преступлениях», о встречах с гестапо и окружением Ульманиса, об испанском следе, о действиях «банды», которую он сколотил в России, начальник Разведуправления слушал его спокойно, лишь иногда наклонял тупо звеневшую голову то в одну сторону, то в другую, ему казалось, что он вот-вот свалится со стула, но Берзин держался. И молчал.

— Признаешь себя виновным в преступлениях, совершенных тобою перед советской властью? — Фриновский вновь повысил голос.

Берзин, не разжимая губ, отрицательно покачал головой. Было больно, обидно… Что же подумают о нем сотрудники Разведуправления? А они ему верят, он их тщательно подбирал, считал каждого работника «штучным товаром», бездарей старался у себя не держать. Даже если их присылали сверху.

Светлые глаза Берзина потемнели, лицо сделалось серым.

— Ладно, — зловеще произнес Фриновский, — сколько ты ни будешь тянуть веревочку и играть в молчанку, веревочка все равно кончится, все равно во всем признаешься.

Только сейчас Берзин заметил, каким холеным стал Фриновский — лицо словно бы напудренное, руки тонкие, изящные, женственные какие-то, с блестящими, будто лаком покрытыми ногтями. Берзину сделалось противно. Фриновский нажал на кнопку звонка, и когда в дверь всунулся молоденький адъютант, сказал ему:

— Пусть заберут… — не выдержал, усмехнулся, — этого орла с куриной задницей, ставшего врагом народа. — Добавил едким тоном: — Против народа попер, осмелел.

Перед глазами Берзина возникла и исчезла рябь. «Орел с куриной задницей» — это было что-то новое. Он стиснул зубы. Если он хоть что-то скажет Фриновскому в ответ, тот прикажет своим мордоворотам изуродовать Берзина. И тех ничто не остановит — искалечат в несколько минут.

— Руки за спину! — рявкнул на него конвоир, сидевший у Фриновского в приемной.

Послушно закинув руки за спину, Берзин сцепил пальцы в кулак, сжал покрепче. Таким спаренным кулаком он мог сбить с ног кого угодно, даже взрослого быка.

Снова — пролеты лестницы, дежурные, стоящие у тумбочек с большими револьверами, будто гири оттягивающими кожаные пояса, длинные тусклые коридоры.

В камере Берзину сделали послабление — днем разрешили сидеть на табуретке. Ложиться ни в коем разе было нельзя: тут же распахивался глазок и надзиратель кричал исступленно:

— Вста-ать!

И так — до отбоя, до двадцати двух ноль-ноль.

На допрос к Фриновскому Берзина больше не водили, передали следователю — молодому злому капитану с широким рябоватым лицом и маленькими колючими глазами, явно комсомольскому выдвиженцу. И Фриновский, и его шеф Ежов Николай Иванович любили толкать вперед проверенных молодых людей — им и звания шли, и должности, и пайки хорошие, командирские, и новых буфетчиц, появляющихся на Лубянке, они щупали первыми, этот капитан (или какое у него будет звание по табели о рангах в НКВД?) был именно таким счастливчиком.

Смерив Берзина с головы до ног презрительным взглядом (вся Лубянка ощупывает врагов народа такими взглядами), капитан приказал:

— Садись. Руки на стол!

Берзин сел. Выложил на стол большие, в белых метках порезов руки.

— Вр-ражина! — прорычал капитан. — Фамилия, имя, отчество!

На этом допросе Берзин потерял ощущение времени, он словно бы выпал из некоего течения, которое несет всех нас в завтрашний день, — всех несет, кроме Берзина… Увы!

Когда его вели обратно, в оконце, врезанном в один из коридоров, он увидел темный свет, позавидовал ему — там была воля… На воле царила ночь. А вот который был час — неведомо. Спрашивать у конвоира нельзя. Можно получить пистолетом по затылку либо кулаком в зубы.

Привели Берзина в его крохотную неопрятную камеру в половине пятого утра, а в шесть уже раздалось рявканье надзирателя:

— Подъем! Парашу в руки и — за мной!

Надзиратель привел Берзина в сортир, уже знакомый:

— Поссать, посрать, штаны застегнуть — три минуты!

Веселый дежурил ныне надзиратель, однако.

Из уборной путь вел в умывальник, в семь часов — завтрак: на пол около двери шлепнулась кружка с коричнево-серой бурдой, наполненная на три четверти, сверху надзиратель положил кусок хлеба.

— Трескай, гражданин хороший! Не переешь только, — вместо «приятного аппетита» пожелал надзиратель.

Может быть, уморить себя голодом и больше не маяться на этом свете?

Голод хоть и мучительная штука, но ощущается лишь первые четыре дня, потом все притупляется, и ничего, кроме безразличия и слабости, не остается. Это Берзин знал от товарищей, которые голодали, лежа на царских нарах. Не-ет, покончить с собой — это не выход. Берзин медленно, растягивая удовольствие, сжевал хлеб, запил его бурдой.

Потянулись дни, один похожий на другой. Ночи тоже были похожи друг на дружку, как родные сестры. Очень неприятные, тяжелые, между прочим, сестры — не приведи Господь кому-нибудь переживать такие ночи. Берзин, пока его водили на допросы к молодому капитану, поседел — голова стала совсем белой, будто инеем покрылась, ни одного темного волоска, — капитан, в общем, старался. Если будет так стараться дальше, то очень скоро в петлицы заработает вторую шпалу, станет майором.

Как там Аврора с Андрюшкой? Главное, чтобы не тронули их, не обидели, не выгнали из квартиры на улицу — зима в этом году будет суровая. Берзин ощущал, что он тупеет, делается ко всему безразличным, даже к боли… Это было плохо.

Иногда он вспоминал своих подопечных, первым из них — Рихарда Зорге. Зорге, по мнению Берзина, был человеком, который мог добиться успеха во всем, за что ни брался, все у него получалось. Если бы он захотел стать пианистом, то стал бы великим пианистом, если бы вздумал пойти по инженерной части, то добился бы успехов не меньших, чем изобретатель радио Попов, если бы захотел заняться живописью, то сделался бы великим художником, не меньшим, чем Коровин или Кончаловский.

Что теперь будет с его питомцами, кто ответит на этот, мучавший Берзина вопрос?

Допросы продолжались регулярно, каждую ночь, до пяти утра, а в шесть, когда Берзин немного забывался, надзиратель орал что было силы:

— Подъем! Хватай обеими руками парашу и — за мной! Смотри, не расплещи и не разбей — срать тогда будешь себе в штаны!

Разговорчивые иногда попадаются надзиратели, очень разговорчивые…

Часто допрос начинался сразу после отбоя, в десять часов вечера, едва Берзин опускался на койку… Заснуть он не успевал, его тут же встряхивал грубый вопль:

— Встать! На допрос — марш!

Капитан допрашивал теперь Берзина не один, к нему присоединился полковник, оба кривили злые лица, распахивали белозубые рты, дышали на Берзина табаком «Герцеговина флор» — подражали Сталину, этот табак был высшим шиком, почти служебным достижением: курить его — все равно, что попасть на Доску почета НКВД, в разряд «передовиков производства».

— Берзин, если о себе не хочешь подумать — это дело твое, личное, — вещал полковник, — подумай о своей жене, о сыне… Расскажи, как ты сколотил латышскую национальную банду, не запирайся — хуже будет!

Знал полковник, на какую душевную педаль надо нажимать, чтобы причинить боль, но Берзин молчал.

— А ну, встать! — покусав зубами нижнюю губу, скомандовал полковник.

Арестованный поднялся с табуретки, покачнулся, в следующее мгновение сцепил зубы и выпрямился.

— Дальше допрос будет проводиться стоя. Нечего рассиживаться, прохлаждаться, это — внутренняя тюрьма НКВД, а не веселый трактир на Кузнецком мосту! Расскажи, как ты свил в Генеральном штабе Красной армии гнездо шпионов, изменников и диверсантов, действующих против нашей социалистической Родины?

В ответ Берзин упрямо мотнул головой:

— Не было такого!

Полковник с грохотом отодвинул ногой стул, на котором сидел, и осуждающе покачал головой:

— Ну и паскуда же ты немецкая!

Он мелкими борцовскими шагами приблизился к Берзину — так передвигаются только борцы на ринге, боясь оторвать пятку от пола и потерять опору под ногами, глянул заинтересованно на арестованного и вдруг коротко и сильно, без размаха, ударил кулаком под дых. Берзин вскрикнул, согнулся — слишком неожиданным и резким был удар, во рту сделалось солоно, сплюнул под ноги кровь — не удержал ее.

— Но-но-но! Пачкаешь тут все, гадишь… Не пачкать! Скоро мебель будешь грызть зубами!

Он упивался своей властью, этот энкавэдэшный полковник. Ухватил Берзина за волосы, приподнял голову.

— Еще несколько черных страниц, которые ты скрываешь, есть в твоей жизни, Берзин. Ты не хочешь говорить, а мы о них знаем. Бухарин, Рыков, Радек, Пятаков, Сокольников, Серебряков… Список продолжать?

— Не надо.

— Тогда говори! Выкладывай все начистоту, что об этих людях знаешь, это тебе зачтется.

Вернули Берзина в камеру вновь в пять часов утра, ровно в пять. В шесть — опять на ноги, подъем. Воздух шелестел зловеще, сухо вокруг Берзина, когда он с парашей в руках шел в уборную, перед глазами мельтешили красные пятна, иногда рябь становилась сплошной, и он ничего не видел под ногами.

Тело болело — все мышцы, все до единой. Ныло тело не от побоев и кулачных ударов — болело от усталости, изношенности, нежелания сопротивляться, которое наваливалось на Берзина. Но сопротивляться надо было, и жить надо было — даже в этих условиях.

В следующий раз следователь-капитан — полковника не было — злорадно потряс перед лицом Берзина двумя газетами, сложенными вместе, будто капитан собирался бить ими мух, «Правдой» и «Известиями»:

— Твои патроны по правотроцкистскому блоку Бухарин и Рыков расстреляны! Все! Кончилось ваше время!

— Я не был даже знаком с ними, — тихо проговорил Берзин.

— А они на допросах утверждали обратное.

— Такого просто не могло быть.

— Могло быть или не могло — ведомо нам, но никак не тебе.

Берзин закусил губы — этот желторотый капитан нес какую-то чушь.

Избитый, с лицом, испачканным кровью, ослабший, он едва дотащился до своей камеры, — как обычно, в пять утра. Повалившись на койку лицом вверх, Берзин вгляделся воспаленными глазами в яркую горячую лампочку, немо пожевал губами, будто хотел что-то сказать, но не мог.

Как ярко горит эта проклятая лампочка — словно солнце, зар-раза. Она ему напомнила солнце республиканской Испании, где он воевал под именем генерала Гришина, был главным военным советником — в Испании солнце в летнюю пору (да и в осеннюю тоже) бывает слепящим, очень большим, огромным просто — если уж забирается на небо, то занимает половину его — не спастись.

В Испании с генералом Гришиным находилась его жена-испанка Аврора Санчес, была возможность оставить ее там, но Берзин этого не сделал… Почему?

После того как ее упомянул следователь-полковник, Берзин стал сильно беспокоиться об Авроре. Неужели она тоже сидит в тюрьме? За что? Только за то, что ее муж — Берзин? Горло Берзину стиснуло что-то жесткое, на глазах появились мелкие жгучие слезы. Он стиснул зубы — надо взять себя в руки, самое плохое это дело — раскисать. А с другой стороны, аресты же идут по всей стране, Ежов никого не жалеет. Арестована и посажена за решетку жена Молотова, и вряд ли она из-за этой решетки сумеет выскочить; арестована жена Калинина, которого газеты умиленно называют «всесоюзным старостой», старая революционерка, имевшая перед страной заслуги едва ли не большие, чем ее муж, эстонка по национальности. Эстонцы — народ твердый, как и латыши (полулатыш-полунемец Петер Кюзис — это подлинные имя и фамилия Берзина, — хорошо знал цену этой твердости, он и сам не дрогнул в семнадцать лет, когда его приговорили к смертной казни через повешение), жена Калинина наговорила что-то следователю и загудела на полную катушку. Ее обвинили по политической 58-й статье, плюс прицепили к 58-й самое худшее, что могло быть, — статью за терроризм. На ее формуляре, который следовал за ней по всем этапам и тюрьмам, стоял крест — особый отличительный знак. Креста удостаивались очень немногие заключенные. Знак этот означал, что несчастные «владельцы» креста (цитирую) «могут быть использованы только на тяжелых подконвойных работах и никогда не могут быть расконвоированы». Вот такая участь была уготована супруге «всесоюзного старосты».

Что же в таком разе будет с Авророй? Берзин занимал куда меньший пост, чем «дедушка Калинин». Берзин стиснул зубы, перевернулся на живот, сплюнул на пол кровь и вновь, пока не заорал бодрствующий надзиратель, перевернулся на спину.

Чуть позже жене Калинина повезло — ей нашли работу по «революционным заслугам» — из кальсон заключенных она вычесывала гнид, не поддающихся прожарке: вши в печи загибались сразу, а гниды, будто заговоренные, держались долго, даже когда начинала гореть ткань.

Едва Берзин закрыл глаза, как послышался ненавистный окрик:

— Вста-ать! Парашу в руки и — бегом в сортир!

Надзиратели менялись часто, видать, гоняли их по коридорам внутренней тюрьмы, как коз Сидоровых, чтобы не могли войти в контакт с арестованными.

Со следователями тоже было непросто, хотя их не меняли так часто, как надзирателей, но число увеличили; кроме капитана и полковника следствие теперь вел еще и майор. В общем, полный набор.

Берзин не выдержал, усмехнулся:

— Эвон, какая я важная птица, оказывается.

Горькой была эта усмешка.

Всего он провел в тюрьме восемь месяцев, но теперь ему казалось, что он и родился здесь, в этой душной, пахнущей бедой и вшами камере, и жизнь свою всю провел здесь, в этой обстановке. Лекарств — никаких. Иногда его рвало кровью, он с трудом подползал к параше и наклонялся над нею, стоять на ногах во время приступов не мог. Желудок у Берзина превратился уже, наверное, в сплошную кровоточащую дыру, и Берзин понимал это. Как понимал и другое — жить ему осталось немного.

Но пока он жил, точнее — был жив. Старался держаться. Его пытали, но он терпел, хотя всякому терпению обязательно приходит конец. Ему хотелось умереть. Но смерть не приходила…

Страшно болела голова — в ней сидела пуля еще с девятьсот шестого года, с весны. Тогда они боролись с царскими жандармами, боролись за светлую долю. Петер Кюзис был арестован и приговорен в числе семнадцати человек к смерти. Было это под Ригой. Но ему казнь заменили плетьми — слишком мал был, выпороли и бросили в снегу. Он находился без сознания и, наверное, замерз бы, впаянный в кровяную наледь, но повезло — Петера притащил к себе, в свою хибару старик, работавший поденщиком у местных богатых крестьян, выходил.

В мае в стычке с жандармами Петера ранило трижды — в левое плечо, в ногу, последняя пуля попала в череп и застряла в кости. Эта пуля сейчас и беспокоила Берзина.

Из трех следователей, которые имели с ним дело, самым изобретательным был, пожалуй, капитан с молодым злым лицом.

В ту зимнюю ночь капитан, саданув что было силы Берзина под дых, подул на отбитые костяшки кулака и проговорил неожиданно примиряюще:

— Все, пора кончать! Надоел ты мне, Берзин, хуже горькой редьки! — Нажал на кнопку электрического звонка, установленного на оборотной стороне стола, внизу. — Конвой! — Голос у капитана сделался высоким, резким, будто у невыспавшейся птицы, и, когда на пороге появились двое, одетые по-зимнему, в шинелях и шапках, с карабинами за спиной, скомандовал им: — Арестованного в «воронок» и — на утилизацию!

Расстрел этот человек, как понял Берзин, называл «утилизацией».

Конвойные ухватили Берзина под мышки и поволокли к выходу.

— А ну поторапливайся, дядя! Шевели, шевели ногами!

Берзин сцепил зубы.

Через несколько минут его вытащили во внутренний двор Лубянки. Здесь всякий человек ощущал себя, будто в колодце. Берзин задрал голову, всосал сквозь зубы воздух. Было морозно. Избитое тело холода не ощущало, а вот во рту мороз почувствовался мигом, от него, кажется, едва не склеились зубы. Берзин выбил воздух изо рта, снова с шумом всосал его в себя.

Неподалеку тонко взвыл мотор полуторки и около конвойных остановился «воронок» с глухим серым коробом вместо кузова и кудрявой, очень затейливой надписью поперек «Хлеб». Берзин покосился на машину — это за ним.

Его загнали в фургон, в клетку, расположенную внутри, сваренную довольно криворуко из толстых железных прутьев, захлопнули за ним дверь и навесили тяжелый замок. Конвоиры, держа наготове карабины, уселись на двух небольших скамейках, примыкавших к клетке. Значит, в расход.

В голове у Берзина не возникло ни одной сожалеющей мысли: в расход так в расход, он даже об Авроре с Андрюшкой сейчас не думал, не простился с ними хотя бы в мыслях, — в нем все омертвело, сделалось деревянным, чужим… Чем раньше в расход — тем лучше.

— Чего ждем? — спросил один из конвоиров.

— Не чего, а кого. Следователь застрял где-то между коридорами.

— Может, к начальству вызвали?

— Не знаю.

На Берзина они не обращали внимания, для них он был неким неодушевленным предметом, возможно, даже уже мертвым, в следующую минуту конвойные начали говорить о неведомой буфетчице Зинке, которая сбежала от своего мужа, такого же конвоира, как и эти двое, и через пару дней обнаружилась в постели холостяка-лейтенанта из хозяйственного управления.

— Как думаешь, лейтенант женится на ней или нет? — В фургоне было холодно, лица конвоиров окутывались мелким звенящим паром, в клетке было еще холоднее, к толстым прутьям легко прилипали влажные пальцы, Берзин, почувствовав, что внутри у него зашевелился холод, обхватил себя руками, чтобы немного согреться, закрыл глаза, словно бы хотел что-то увидеть.

Ничего, кроме серого, подрагивающего, будто студень, марева не увидел.

«Вот и все, вот и конец мучениям», — возникла в нем и тут же пропала равнодушная мысль. Конвоиры продолжали обсуждать неведомую буфетчицу, обсосали ей все косточки и вынесли приговор… Но в одном они были едины — красивее Зинки еще не видывали женщины на свете.

Наконец хлопнула дверь кабины, один из конвоиров высунулся наружу:

— Что, поехали?

— Поехали! — Берзин узнал молодцеватый голос капитана. — Запас патронов взяли с собой?

— Да, — конвоир не выдержал, хохотнул коротко, — можем целую улицу выкосить.

— Вперед! — скомандовал капитан. Отзываясь команде, тонко взвыл мотор полуторки, под колесами остро заскрипел снег, Берзину показалось, что снег заскрипел под ним, буквально под ногами — отвык он от воли, от жизни вне тюрьмы. А ведь она существует и вне тюрьмы.

На спайках решетки, в слабом свете электролампочки белел махристый снег, тепло одетые конвоиры продолжали переговариваться. Берзин попробовал прикинуть, сколько же времени они едут и вообще, сколько ему осталось жить?

По всему выходило — немного, совсем немного: расстрелы-то производят недалеко от Москвы, в карьерах, где раньше брали песок и гальку для строительства домов, а сейчас эти карьеры разделяют страшную долю обреченных людей — езда до них минут сорок всего, не больше… Максимум — час. Берзин сцепил зубы и помял застывшие плечи руками. Если полчаса назад он холода не ощущал совсем, то сейчас ощутил… В висках с тонким электрическим звоном забились молоточки. Раз он слышит их, значит, еще жив.

Под колесами продолжал визжать снег, но тряски не было — похоже, они ехали не по ухабистому проселку, а по ровному шоссе.

Минут через десять ровная песня мотора оборвалась, фургон въехал в какую-то яму, накренился и остановился.

— Кажись, приехали. — Один из конвоиров, красноносый, неторопливый, подвязал под подбородком тесемки шапки, ухватил карабин поудобнее и приподнялся на скамейке.

— Погоди, — остановил его второй конвоир, — капитан скажет, когда вылезать.

Капитан не замедлил объявиться, выпрыгнул из теплой кабины, потоптался немного у заднего колеса, разминая ноги — скрип снега под его сапогами был особенно резок, — и стукнул кулаком в бок фургона:

— Выходи!

Конвойные отперли железную клетку, наставили на Берзина стволы карабинов и дружно окутались мерзлым паром:

— Вылазь!

Берзин снова провел себя руками по замерзшим плечам и, согнувшись скорбно — показалось, что конвоиры будут сейчас его бить прикладами по плечам, выбрался из клетки, потом спустился на снег. С трудом спустился — опухшие ноги едва держали его. За эти месяцы он сильно ослаб, похудел, сделался почти невесом — кажется, дунет ветер посильнее, и человека этого понесет, понесет по пространству и в конце концов уволочет — не станет его. А Берзина и так и этак не станет, он это прекрасно понимал.

Небо здесь, за городом, было совсем иным, чем в Москве — в городе оно рябоватое, с рыжими нездоровыми пятнами, подрагивающими нервно, с дымом морозным, сваливающимся на землю откуда-то из-под облаков, — вероятно, это коптила ТЭЦ на набережной реки, забивала мелкой угольной пылью всякое неосторожно распахнувшееся горло, а здесь небо было чистым, и воздух был чистым. Берзин почувствовал, что воздух пахнет хвоей, — значит, совсем рядом находится лес. Он выпрямился.

Конвоиры ткнули его в спину стволами карабинов:

— Вперед!

Капитан достал из кобуры наган и, щелкнув курком, также ткнул стволом в спину:

— Вперед!

Хорошее оружие — наган. Хоть и сконструировали его в Бельгии, в тамошних оружейных подвалах, и назвали по имени изобретателя Нагана, а выпускают в Туле — очень качественные стволы! Семизарядные, самовзводные, безотказные, с двухсот метров пробивают доску. Калибр — семь шестьдесят две. У Берзина на работе, в сейфе, лежит точно такой же наган, наградной.

— Ну что, контрреволюционная падаль, — свистящим голосом произнес за спиной капитан, — последние твои минуты пришли, готовься.

Берзин шагнул в черноту, в которой слабым мерцанием снега были обозначены ближайшие полтора метра твердого, хорошо утоптанного пространства.

— Вперед! — прорычал один из конвоиров. Они прошли в темноте метров двадцать.

Мороз впивался в тело Берзина, вкручивался в уши, стискивал колени и плечи, Берзину казалось, что сейчас откажут ноги и он рухнет в снег. Если рухнет, то расстреливать его будут лежачего, пулей под череп — палачи с Лубянки научились очень ловко и быстро уничтожать людей, иногда, на спор, — одной пулей двух человек (важно только, чтобы приговоренные были одного роста), но валяться на снегу нельзя было. Смерть надо встречать стоя.

Колени у Берзина задергались обессиленно, онемело, он нагнулся, стукнул по ним кулаком: не сметь! — прошел еще метров пять и остановился по команде капитана. С шумом втянул ноздрями душистый лесной воздух — здесь хвоей пахло гораздо сильнее, чем на дороге.

— Не сопи, не сопи, продажная сука, — злым натянувшимся голосом проговорил капитан, что-то его задело, — лучше расскажи, как ты, находясь в Испании, продался Гитлеру?

Берзин молчал: более несусветной и подлой глупости придумать было нельзя — его люди, находясь в Германии, в Японии, в Бельгии, борются с Гитлером, а этот юный комсомоленок обвиняет Берзина в тон, чего просто быть не может.

— Молчишь? — укоризненно и зло произнес капитан. — Ну-ну! Тогда скажи, кто тебе поручил возглавить латышское националистическое подполье? Кто?

С трудом разлепив смерзшиеся губы, Берзин произнес тихо:

— Не было такого.

— Было, было, было, — проорал капитан, ожесточаясь, затопал ногами по снегу: — Было!

Капитан еще что-то говорил, но смысл его слов не доходил до Берзина.

— В последний раз тебя спрашиваю: признаешься в том, что ты возглавлял латышское националистическое подполье или нет?

Откуда-то снизу принесся проворный морозный ветерок, просадил до костей. Берзин понял — там, внизу, находится карьер, сама выработка… Что сказать капитану? Он уже все сказал и потому молчал. Ожидал, что сейчас его огреют сзади двумя прикладами, но конвоиры что-то замешкались, топтались на месте, дышали шумно.

— Признайся в том, что основал в Москве фашистскую террористическую группу, и мы тебя не будет расстреливать, посадим в машину и увезем назад в Москву… Ну!

Берзин продолжал молчать.

— Думаешь, что ты, с-сука, крепкий орешек, но это не так. Под пулями пасовали и не такие, как ты. — Под ногами капитана капустно захрустел снег, смешанный с песком, он отошел на несколько метров назад, оттянул конвоиров и подал команду: — Товьсь!

Конвоиры щелкнули затворами карабинов.

— По врагу нашей социалистической Родины… — надорванным голосом просипел капитан, и Берзин вновь перестал слышать его, сощуренными глазами вгляделся в темноту, словно бы рассчитывал там увидеть дорогих людей, попрощаться с ними, но не увидел, расставил пошире ноги, чтобы попрочнее встать, замер. Сейчас пули отбросят его вперед, на ногах он все равно не удержится, голос капитана вновь прорезался, всадился ему в уши: — …по врагу народа — пли.

Вот и все. Прощай, жизнь!

Сухо клацнули сработавшие затворы карабинов, дрогнула земля под ногами Берзина — земля-то дрогнула, но выстрелов не было, в уши толкнулась страшная звенящая тишь — расстрел был фальшивым. Берзин опустил голову.

За спиной раздался хохот — это веселился капитан. Потом хохот оборвался, и капитан, весельчак этакий, — проговорил отрывисто, зло:

— В следующий раз расстрел будет настоящим. Понял, Берзин? Это была репетиция. Поехали на допрос.

Снова завизжал, запел на все голоса под колесами полуторки снег, снова конвоиры втянулись в пространные рассуждения о прелестях буфетчицы Зинки, снова до кистей пробивал холод.

В тюрьме одно было хорошо — там было тепло. Перед глазами суетливо перемещались с места на место красные пятна, виски сжимал озноб, обувь у Берзина совсем сносилась, она и раньше-то была безобразной, а сейчас стала еще хуже.

На Лубянке капитан сдал Берзина другому следователю — молодцеватому майору с лисьими повадками, а капитан (устал, бедняга) поехал домой, в нагретую постель, под бок к жене, отдыхать. Майор допрашивал Берзина до пяти утра, бил кулаком по лицу, но Берзин на удары и боль не реагировал, только изо рта текла кровь.

Через четыре дня Берзина снова повезли на расстрел, только на этот раз в наручниках, сильно сдавивших запястья. Берзин показал скованными руками на разбитые чуни:

— Обувь-то у меня совсем… Скоро от нее ничего не останется.

— Обувь тебе, Берзин, больше не понадобится, — обрезал его капитан, — все! На этот раз никаких холостых залпов. Понял, Берзин? Или ты подписываешь чистосердечное признание о том, что занимался антисоветской деятельностью, или — несколько пуль в голову. Третьего не дано.

Берзин всосал сквозь зубы воздух в себя, пожевал разбитыми, сплошь в болячках, губами и промолчал — ему было уже все равно, кто он — то ли главарь националистического подполья, то ли предводитель фашистской банды, то ли резидент разведок Уругвая, Гондураса и Республики Бегемотии, вместе взятых, — что посчитает нужным написать в протоколе допроса капитан, то пусть и пишет. Главное — умереть побыстрее. Хватит жить!

Под ногами у него скакали проворные электрические блохи, внутренний сцеп, который держал Берзина, позволял ему сопротивляться, совсем ослаб, что-то с ним произошло…

— Поехали! — скомандовал капитан деловито, Берзина запихнули в железный фургон, окрашенный в веселый розовый цвет, — не в тот, что в первый раз, в другой, и надпись на нем была другая, не хлебная, неведомый художник аккуратно вывел кровянистой краской на бортах «Мясо и колбасы». И верно ведь, содержимое «мясо-колбасного» «воронка» больше соответствовало истине.

На этот раз ехали дольше, часть пути проходила не по шоссе, а по проселку, укатанному санями, машина не вписывалась колесами в санный след и в нескольких местах забуксовала.

Наконец раздалось сиплое, знакомое до немоты — капитан никак не мог избавиться то ли от простуды, то ли еще от чего-то, сипел и злился на дырявость своего голоса:

— Выводи врага народа!

Берзина вывели из фургона. Мороз на этот раз был круче, звонче, и хвоей уже не пахло — пахло помойкой, прокисшей едой, которую выскребли из баков и выбросили на снег, еще какой-то дрянью… «Может, действительно расстреляют, — с облегчением подумал Берзин, переступил с ноги на ногу, — тогда и опорки эти разбитые, криворуко сшитые, больше не понадобятся…»

Не расстреляли. Впустую пощелкали курками, поорали, капитан не сдержался, дал ему по физиономии кулаком, потом еще и еще, на том дело и закончилось. Берзина снова повезли на Лубянку.

Хотя каждый день из-под печатной машины Ежова, этого крохотного человечка с тонким налимьим ртом и бледной кожей, выходили расстрельные списки, на которых были проставлены огромные цифры, существовал, видать, и тут план — пятьсот человек в день. Списки подмахивали толстыми «деловыми» карандашами — это было модно — Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович… Кто знает, может, Каганович подмахнул так и приговор своему родному брату, и тот в ту же ночь был расстрелян, а второй брат, измотанный ожиданием, серый от бессонницы, чтобы больше не мучиться, покончил с собою? Такое тоже могло быть. В общем, очередь до Берзина не доходила.

Поскольку крематории, которых в Москве было катастрофически мало, не справлялись с работой, кто-то из подручных Ежова изобрел большую механическую мясорубку, — так говорили в ту пору, перед войной, втихую, оглядываясь, так говорили и позже, и тоже втихую, — которая расчленяла расстрелянных на куски, куски эти опытные мастера превращали в фарш, а фарш по трубам спускали в Москву-реку, в воду — на корм рыбам.

Это могло быть. Увы.

Говорят, палачи на Лубянке срабатывались быстро — ни командирские пайки не помогали, ни медали, которыми их награждали за ретивый труд, — поэтому их, износившихся, заменяли легко, без всякой жалости: по комсомольскому набору на Лубянке появлялись новые сотрудники, которых учили стрелять «под череп», чтобы экономить патроны… А отработавшим свое палачам давали десять лет без права переписки и также ставили к стенке — свою пулю «под череп» они заслужили.

Вряд ли Ежов, Фриновский и те, кто работал с ними — горластые полковники и майоры, следователи, готовые с живого человека содрать шкуру, капитаны и лейтенанты, сержанты-палачи, любившие приударить за смазливыми буфетчицами и хвалившиеся до одури друг перед другом «подвигами», от которых по хребту бежит мороз, уничтожая Берзина, Урицкого и других, думали о том, что оголяют нашу разведку, подставляют под гибельный удар людей, без которых огромная страна будет слепа и глуха, не только подставляют, но и обрекают на гибель Зорге, Вукелича, Клаузена, всех тех, кто находится рядом с ними. А ведь это — преступление. Преступление, за которое надо судить даже мертвых.

Говорят, к боли невозможно привыкнуть… Возможно, очень даже возможно — внутри, в организме что-то надламывается, на клочки рвется какая-то связка, группа нервов, и боль делается глуше.

Правда, боль, сидевшая у Берзина в животе — язвенная боль, — не подчинялась этим законам. Вот от нее действительно можно было сдохнуть.

Берзин держался. Держался до последнего своего дня.

День тот был жарким, прозрачным, с нестерпимо синим небом, на котором не было ни одного облачного кудряшка, все смели яростные солнечные лучи, беззаботные люди высыпали на берег Москвы-реки, в Серебряном Бору их собралось столько, что в воде даже не хватало места. Двадцать девятое июля тридцать восьмого года.

Именно в этот день состоялось очередное заседание Военной коллегии Верховного суда СССР. Ключевое слово приговора по делу Берзина было жестким, как выстрел из винтовки: «Виновен». Берзина признали виновным в том, что он являлся участником «антисоветского заговора в Наркомате обороны СССР», а также был «членом руководящего центра латышской националистической организации», оба «преступления» заслуживали одного наказания — пули.

Приговор Берзин выслушал молча, со спокойным лицом — ни один мускул не дрогнул, только кожа вокруг заживающих струпьев, оставшихся после работы следователей, посветлела, будто бы мгновенно омертвев, — потом неловко переступил с ноги на ногу… Вместо сносившихся бесформенных опорок ему выдали чьи-то ботинки. Ботинки ужасно жали в подъеме. Если честно, это беспокоило Берзина сейчас больше, чем приговор.

И судьба родных беспокоила. Живы они сейчас или нет, милая черноволосая Аврора и Андрюшка? Аврору все-таки надо было оставить в Испании… хотя нет, в Испании ей оставаться было нельзя, достали бы франкисты, Аврору нужно было перебросить во Францию либо в Бельгию, там франкисты не дотянулись бы до нее, это точно. Виноват он перед Авророй в том, что привез в Москву.

Горло ему сдавило слезное тепло. Берзин, чтобы не видели его заблестевших глаз, опустил голову.

Что же касается его самого, то судьбу его решила не военная коллегия — решили выше, а военная коллегия только поставила на приговор свою печать.

Ночью его подняли. Надзирателей было двое, откормленных, пахнущих водкой, с наганами на ремнях. Только когда Берзин, прихрамывая, вышел из камеры, понял — это не надзиратели. Это совсем другие люди. И из теста другого они слеплены.

На улице сейчас темно, это Берзин знал точно, небо усеяно яркими сверкушками звезд, — в детстве он смотрел на них зачарованно, и у него от восторга перехватывало дыхание: красивая же это штука — летние звезды, на крышах сидят коты, также любуются небом, а на скамейках в парках млеют затихшие молодые люди. Берзин сглотнул горькую слюну, возникшую во рту.

Его вели по коридорам той дорогой, которой еще не водили, к следователям водили по иному маршруту. Понятно было, что именно произойдет очень скоро.

И эту железную винтовую лестницу, каждая ступенька которой отзывается звоном, он видит впервые. Впереди него шел сержант-энкавэдэшник, сзади тоже шел сержант-энкавэдэшник — его взяли в зажим. Впрочем, из внутренней тюрьмы на Лубянке еще никто никогда не убегал — ни один человек.

Бросались в пролеты, разбивали себе головы о стенки и полы, вешались, но убегать не убегали. И Берзин не собирался убегать — ослаб он. Да и поздно убегать — ему сорок восемь лет, надо подводить черту. Раньше тоже бывало, когда он должен был уйти на тот свет, но черту под жизнью он все-таки не подводил. А сейчас нужно подводить.

Он старался идти так, чтобы ноги ступали ровно, не подгибались, чтобы в глаза сержантам-энкавэдэшникам не бросалась его смертельная усталость.

Винтовая лестница опустилась в небольшой бетонный коридор — сырой, пахнущий чем-то кислым, фронтовик Берзин безошибочно угадал — это запах горелого пороха, из коридора прямая дорожка тянулась в глухую каменную комнату с наклонным полом. Под низким потолком комнаты болталась лампочка-стосвечовка, освещала этот каменный мешок так, что на полу было видно каждое мелкое пятнышко. Впрочем, пятен было много — серые, бурые, темные. О происхождении их думать не хотелось.

В полу были прорезаны два пологих, чуть со скосом желоба, которые выводили к дыре, прихлопнутой решеткой. «Для стока крови», — с полным безразличием отметил Берзин. Ему показалось, что сейчас он видит себя со стороны, и у него даже мороз побежал по коже: он изменился настолько, что не узнать. Какой-то седой сгорбленный старик с лохматой, давно не стриженой головой. Он ли это?

Он услышал у себя в горле далекий противный скрип. Возник скрип и исчез.

Стены этого бетонного сундука были оббиты войлочными матами, какие иногда применяют на стрельбищах, кладут на землю, чтобы иному капризному командиру было удобнее и мягче лежать на исходной позиции.

Если само помещение было относительно чистым, в нем, как в городском нужнике, сильно пахло хлоркой, то о войлочных матах этого сказать было нельзя, на линии головы они были сплошь залиты чем-то бурым, что и отскоблить было невозможно — это умелые стрелки из наганов вышибали мозги осужденным, рассыпали по войлоку, Берзин ощутил, как у него дернулась и замерла щека. Впрочем, сейчас эти детали не имели уже никакого значения.

В углу, на одной линии с дверью, к стенке был прикручен старый эмалированный рукомойник с кривым носиком — видать, палачи-чистюли после каждой казни мыли себе руки, шутили, завидовали друг другу — кому Зинка-буфетчица дала, а кому не дала, — и совсем не обращали внимания на человека, которого только что убили.

Все это Берзин понял. И опять его лицо осталось спокойным, в душе ничего не дрогнуло.

— Вперед! — глуховатым голосом скомандовал один из сержантов. Пройдя метра три вперед, Берзин хотел было остановиться и обернуться, но последовал резкий окрик:

— Не оборачиваться! — И следом: — Стой!

Берзин остановился. Ему показалось, что откуда-то сверху, а может быть снизу, в эту бетонную коробку принесся свежий воздух, он поверил в него, втянул этот ветреный, пахнущий не селитряной кислятиной и не хлоркой, а летними цветами воздух в себя — ноздрями, ртом, порами втянул и задохнулся на мгновение, пространство перед глазами прояснело, сделалось светлее.

Позади, за спиной, сухо щелкнули два курка, но Берзин постарался не обращать на этот звук внимания — прошлая жизнь осталась для него далеко отсюда, там, где его уже никогда не будет, сейчас он устремлялся в будущее, а будущее для бывшего начальника Разведуправления должно было наступить через несколько минут. Он ждал его, ждал, как избавления от прошлого… Наконец-то!

Сзади что-то треснуло, по стенам пробежал отсвет багрового огня, похожий на северное сияние, последнее, что уловил Берзин, был удушливый аромат цветов, который он только что ощущал. Берзин полетел вперед, головой в толстую войлочную ткань, и сполз вниз, лицом прямо в решетку, через которую из этой камеры в канализацию стекала кровь.

Энкавэдэшники повернулись к Берзину спиной и как ни в чем не бывало начали мыть руки.

Зорге иногда завидовал Бранко Вукеличу, его умению держать удар, вообще умению жить с открытым забралом — Бранко всегда достойно встречал неприятности, проходил их, будто тяжелые пороги, и становился победителем, Рихард считал, что ни у него, ни у Макса, ни у Ходзуми такого дара нет, хотя в мужестве этим людям не откажешь никак — а в этот вечер он увидел Бранко подавленным, серым, непохожим на себя. Рихард даже забыл про трубку, которую собрался раскуривать, когда увидел Вукелича таким…

— Бранко, что случилось?

Бранко молча опустился в кресло, положил руки на колени, глянул на Рихарда пронзительно, тоскливо и отвернулся. В груди у него возник какой-то странный птичий стон — возник и угас, перехваченный чем-то тугим — задавило его.

— Что с тобою, Бранко? — встревоженно спросил Зорге.

Наконец Бранко выдавил из себя одно слово, лишь одно: «Эдит», и обреченно махнул рукой.

Зорге вздохнул, швырнул трубку на стол и сел рядом с Бранко на подлокотник стула. Эдит, долговязая белобрысая датчанка, была женой Бранко Вукелича. Поженились они давно, еще в студенческие годы, когда Бранко протирал штаны в университете, а Эдит Олсон преподавала физкультуру в одной из парижских школ — учила девочек делать шпагат, а мальчишек — лихо прыгать через коня и пушечными ударами гасить волейбольный мяч.

Минута молчания была долгой — Бранко, подавленный и растерянный, не мог говорить, у него словно бы отнялся язык, Зорге тоже молчал — не знал, что сказать. Редкое состояние — обычно он знал, что говорить.

Наконец Бранко Вукелич выдавил хриплым чужим шепотом:

— Эдит бросила меня.

Зорге, приготовившийся к любому повороту событий, в ответ неожиданно хмыкнул:

— Ну и что? — небрежно помотал перед собой ладонью, разводя воздух — событие это, мол, совершенно рядовое в масштабах мира… Подумаешь, жена ушла. Может, жены для того и существуют, чтобы уходить и тем самым хоть малость отрезвлять излишне возбужденных мужчин. — Еще неведомо, Бранко, кому повезло, тебе или ей, — сказал он.

— Эдит, — заведенно проговорил Бранко и замолчал.

— Служанка приготовила мне вкусный ужин, давай его разделим на двоих, — предложил Зорге.

В ответ Бранко безучастно кивнул — вроде бы согласился.

— Ты пойми, Бранко, ты молод, ты настолько молод, что тебе еще можно жениться по меньшей мере раз пять… У тебя вся жизнь впереди.

Бранко вновь безучастно кивнул. Зорге отметил невольно, что слова, жесты и вообще все происходящее до Бранко не доходят, вот ведь как, и то, что Бранко согласно кивнул, совершенно ничего не значит.

Эдит Олсон, конечно же, кое о чем догадывалась — и о двойной жизни мужа, и о том, что он ни одной юбки мимо себя не пропускает, более того, она пару раз засекала Бранко с другими женщинами, а о романе Вукелича с сотрудницей агентства «Гавас» вообще знали многие, — Бранко был просто неосторожен, — и это, естественно, дошло до его жены… Результат не замедлил сказаться.

— Как это произошло? — спросил Зорге, хотя какая разница, как это произошло, главное то, что это все-таки произошло, — но Рихард хотел зацепиться за что-то, за соломинку, он верил, что соломинка эта существует.

Бранко тяжело, с больным сипением втянул в себя воздух, будто карабкался на крутую вершину и выбивался из сил, некоторое время сидел молча, неподвижно, потом тихо, шепеляво, будто у него был прикушен язык, заговорил:

— Произошло очень просто, до обидного обычно, хотя Эдит мне никогда ничего не говорила, даже намеков не делала и поводов для разрыва не было, — в течение часа, пока я находился на работе, собрала свои вещи, одела сына и исчезла.

— Даже записки не оставила?

— Оставила. Попросила ее не искать.

— Значит, куда она уехала, неведомо?

— Неведомо. Скорее всего, она покинула Японию.

— Ладно, Бранко, я попробую навести справки. Может, Эдит еще в Японии, может, все удастся уладить.

Вукелич уныло кивнул.

Увы, дотянуться до Эдит им не удалось. Из квартиры вместе с сыном она сразу переселилась на борт парохода, уходящего в Австралию, даже нескольких часов не стала ждать — и квартиру не снимала, и от номера в отеле отказалась, решение она приняла окончательное, приняла его жестко и быстро, обрубила все концы и твердо решила в прежнюю обитель не возвращаться.

В общем, Бранко остался один. Этакий усталый путник посреди пустынной дороги. И куда ему двигаться — неведомо. Зорге оказался бессилен помочь своему товарищу.

Хотя знал хорошо одно, и надеялся на это — раны сердечные залечиваются гораздо быстрее, чем раны фронтовые, важно только увидеть женщину, которая способна вживить жизнь в угасающее тело или хотя бы положить борца на лопатки. Важно, чтобы такая женщина как можно быстрее попалась на глаза Бранко Вукеличу.

А в тот вечер Зорге сказал югославу:

— Бранко, я тебя сегодня не оставлю одного… Не обессудь.

Вукелич поднял тоскливые, непонимающие, словно бы продавленные внутрь глаза, хотел что-то сказать, но сил, видать, не хватило, и он вяло махнул рукой.

— Жизнь на этом, Бранко, не кончается, — проговорил Зорге рассудительно, подумал с осуждением — с чего это он взял стариковский тон, кто ему дал на это право? Вот когда на его личных часах настучит семьдесят пять годков или вообще за спиной захлопнется калитка, отделяющая стариков от прочего мира, вот тогда он и заимеет право предаваться брюзгливым мыслям и нотациям. А пока — ни-ни, не моги! Тем не менее он произнес со знакомыми нотками: — Да, Бранко, жизнь на этом не кончается. — И сморщился нехорошо, будто от зубной боли: не он это говорит, а кто-то еще, сидящий в нем… Что же делать?

Бранко, сидевший с опущенной головой, свесив между коленями тяжелые, словно бы чужие, какие-то парализованные руки, неожиданно ожил, выпрямился.

— Что ты предлагаешь, Рихард?

— Не я предлагаю, а Исии, — взбодрившись, произнес Рихард: то, что Бранко ожил — хороший знак. Это первый шаг к тому, что больному станет легче. — У нее сегодня сольное выступление в «Рейнгольде». Поздно вечером. Она приглашает.

Вукелич отрицательно покачал головой.

— Нет, — проговорил он глухо, в себя, — не могу. Никак…

— Смотри, Исии может обидеться.

— Она все поймет.

Бранко был прав: Исии, несмотря на юный возраст, была человеком мудрым, умела увидеть в человеке некие невидимые штуки, которые Рихард пропускал мимо, не замечал, этакие тень и свет… Конечно, она поймет Бранко Вукелича.

— Ладно, — согласился с приятелем Зорге. — А насчет Эдит, тут так… ты пока не проваливайся в беспамятство, еще не все потеряно — узнаем, где она в конце концов объявится и попробуем подкатить к ней с большим букетом цветов. Так что не унывай, Бранко. А теперь давай ужинать.

— А Исии? У нее же концерт…

— Я поеду к Исии позже. В конечном итоге она поймет меня.

Работа у группы Зорге шла, и неплохо шла — Москва группой была довольна. Рихард был в курсе всех событий, — вплоть до мелких подробностей, — которые происходили в правительстве, Ходзуми Одзаки рассказывал обо всем довольно подробно. Правительство, как всегда, было расколото надвое: одни члены кабинета считали, что надо обязательно ввязаться в войну с СССР и поддержать Германию, как того требует Гитлер, на паях с этим любителем власти и копченых сосисок разделить мир надвое: Европой пусть командует фюрер, а Азией с Дальним Востоком займутся японцы, конкурентов у них тут нет; другие же считали такой расклад очень опасным. Советский Союз просто-напросто расплющит Японию, как кит рыбу камбалу, случайно угодившую под него. А плоской камбалы немало водится в водах островов.

Но ладно бы только правительство — многомиллионный народ Японии разбился надвое, — хорошо хоть, что половины эти оказались неравные: одни были за войну, другие против.

Военные до изнеможения, в полный голос, — в газетах, на радио, на сборищах и митингах, — горланили о том, что Советский Союз — это некая длинная козявка, дождевой червяк, которого можно придавить одним ногтем: хряп — и нет червяка, спекся, вместо него жидкая водичка на асфальте, и немало людей верило им. Люди эти надували грудь воздухом: так оно и есть, раздавим дождевого червяка. Голоса людей, стоявших на противоположной точке зрения, делались все тише и тише.

Группа Зорге, как могла, противостояла нагнетанию угара. Одновременно — увы! — приходилось оглядываться. Впоследствии Рихард написал об этом так: «Это объяснялось тем, что если бы Одзаки или я сам, как специалист по политическим вопросам и искушенный советник, согласились с распространенной в то время низкой оценкой мощи СССР, наше положение сразу стало бы опасным. Именно поэтому наша группа в оценке мощи СССР заняла особую позицию. Но это вовсе не означало, что мы занимались пропагандой в пользу СССР. Обращаясь к отдельным лицам, занятым в различных областях, к тем или иным общественным слоям, мы старались объяснить положение дел так, чтобы к оценке мощи Советского Союза они подходили осторожно: мы не делали ничего, что говорило бы о недооценке мощи СССР, и прилагали силы к тому, чтобы способствовать мирному разрешению спорных вопросов между Японией и СССР».

Очень разумная позиция. И позиция эта, много раз взвешенная Рихардом Зорге, впоследствии победила.

Мияги к этой поре стал не только известным художником, — известных художников в такой талантливой стране, как Япония, было много, — а художником модным.

Модных же живописцев во всяких землях бывает раз-два и обчелся, — поэтому едва ли не весь генеральный штаб выстроился в очередь к Иотоку Мияги — все крупные военные чины считали едва ли не служебной обязанностью иметь у себя портрет, написанный этим художником.

Во время сеансов, пока шла работа над портретом, было выболтано много важных военных секретов. Все они были переданы в Москву.

Макс мотался по всему Токио, снимал квартиры, передавал из них сообщения в «Мюнхен» или в «Висбаден», потом старался на квартире, уже использованной, как можно дольше не появляться. Хваленые немецкие машины с поисковой аппаратурой, набитые специалистами (немцев среди них, говорят, уже не было), разъезжали следом за Максом, ловили его в эфире, и не более того — он буквально ускользал из пальцев.

Когда, уже перед концом Второй мировой войны, на судебном процессе было оглашено, сколько же знаков было передано в эфир Максом, то специалисты удивились: так напряженно не работал еще ни один радист в мире.

О Ходзуми Одзаки и Бранко Вукеличе речь уже шла, роль их в работе группы Зорге была велика, вообще вряд ли кто сможет привести примеры того, как разведчики сумели повлиять на работу целых правительств, на принятие ими политических решений, а группа Зорге такое влияние имела.

Всего Рихарду удалось вовлечь в работу своей группы примерно сорок человек, часть из них была иностранными подданными, часть — японцами. Общая черта для всех — все ненавидели фашизм. Кто же это были? Служащие разных контор, журналисты, учителя, врачи, были даже два брокера — Угэнда Тагути и Кодзи Акияма, некоторые члены группы, такие как Одзаки, занимали высокое положение в Японии. И все думали, мечтали о светлом будущем, извините за расхожие слова, верили в это будущее. Это было так.

Работа разведчика опасна, неведомо даже, с чем ее можно сравнить, но не будь разведчиков, все бы войны, — а это были бы войны вслепую, — имели б куда большее количество жертв, в том числе среди мирных жителей.

По германскому посольству словно бы ветер пронесся, в одно окно влетел, в другое вылетел, встревожил все отделы до единого (кроме, может быть, отдела полиции, в котором сидел гестаповец, да службы военного атташе — эти ребята находились на особом счету): в Токио прилетает новый посол.

Кто это? Что за человек? Кем был раньше? Кто за ним стоит? Вопросы, вопросы, вопросы. И ни на один не было ответа.

Рихарда приезд нового дипломатического начальника никак не волновал: у Зорге есть свое собственное поле, от посольства не зависящее, вспаханное, и работы на нем столько, что пахать да пахать, и все равно все не перепашешь.

Посольство в полном составе прибыло на аэродром встречать нового шефа, всем хотелось показаться лучше, чем они были на самом деле, первыми попасть на глаза высокому чину: может быть, повезет, может, обратит особое внимание, возьмет на заметку, а потом приблизит…

Четырехмоторный самолет, недобро поблескивая иллюминаторами на красном заходящем солнце, совершил два круга, заходя на посадку — то ли топливо вырабатывал, то ли примерялся к бетонной полосе, с третьего захода сел — четко, красиво, быстро погасил скорость и подрулил к площадке, на которой толпились встречающие. Самолет был украшен свастикой и опознавательными знаками люфтваффе, на таких самолетах в Токио прилетали только очень важные персоны.

— Сейчас вы удивитесь, — сказал Рихарду шумный толстый майор Шолль, с которым Зорге дружился в последнее время, помощник военного атташе, — с неунывающим Шоллем всегда можно было весело провести время. — Очень удивитесь…

— Чему удивлюсь?

— Сейчас увидите.

— И все-таки, майор?

— Вы знаете, кто к нам назначен послом?

— Нет. Это почему-то хранят в большом секрете, за семью печатями. Слышал только, что новый посол — человек военный, генерал.

— Все верно. В общем, ждите сюрприза, Рихард.

Самолетная дверь распахнулась, в проеме показалась золотоволосая сияющая стюардесса в черной форме, к проему подкатили трап — высокую железную лестницу на резиновых колесах. Стюардесса отступила в сторону, ее место занял… ее место занял Эйген Отт. Вот так так! Отт приветственно взметнул над собой руку.

Зорге протер глаза — не поверил тому, что видел. Эйген — посол? Из-за плеча мужа возникла Хельма в белой широкой шляпе, украшенной букетиком искусственных цветов. Зорге вновь протер глаза. Хельма теперь, выходит, — супруга посла. Интересно, к ней сейчас можно будет подступиться или нет? Рихард протер глаза в третий раз.

И что еще было неожиданно — на Эйгене Отте красовалась отлично сшитая парадная генеральская форма. Выходит, Эйген в довершение всего стал еще и генерал-майором. Хороший взлет! Небо в честь новоиспеченного генерала порозовело, сделалось неожиданно нежным — так необычно осветило его красное, жесткое, внезапно сменившее гнев на милость вечернее солнце, кровяные краешки исчезли, горячая плоть покрылась прохладной кисеей…

Отт тем временем уже сошел на землю, — Хельма за ним, — и начал приветствовать сотрудников посольства — вначале двух советников-посланников, потом первых советников (их было трое), затем просто советников…

Рихард по своему журналистскому статусу находился в конце длинной, выстроенной по протоколу шеренги. Когда Отт подошел к нему, Зорге лихо, вспомнив старое солдатское прошлое, щелкнул каблуками:

— Герр генерал, поздравляю вас от всей души!

Надо отдать должное Отту, он обхватил Зорге обеими руками, тряхнул за плечи и призвал — сделал это при всех:

— Приди в себя, Рихард! Мы же друзья, и обращение между нами прежнее — на «ты».

В кабинете фюрера, в Берлине, висела большая карта Европы. Мир — разные там Аргентины, Чили, Канады, Индии и африканская чернота Гитлера пока не интересовали. Интересовала только Европа.

Неожиданно он приказал сменить карту, висевшую у него в кабинете, повесить полотно побольше, и теперь, оставаясь один, все чаще и чаще водил пальцем по территории Польши, вчитываясь в незнакомые славянские названия — деревень и городов, по мнению фюрера, в Польше было сверх нормы. Надо бы уменьшить число.

Через некоторое время он заявил на одном из совещаний:

— Вопрос о том, пощадить Польшу или не щадить ее, отпадает. Остается решение — напасть на нее при первом удобном случае.

В узком кругу соратников, поскребывая ногтем свои мягкие, как шелк, квадратные усики, фюрер пояснил:

— Речь идет о завоевании жизненного пространства для Германии на востоке, поэтому Польшу мы просто-напросто проглотим. Вот так, — пальцами он пригладил усы-нашлепку, чтобы волос не топорщился, и добавил: — Как сосиску под кружку холодного баварского пива.

В чем, в чем, а в пиве и в сосисках Гитлер толк знал.

В его окружении были люди осмотрительные, которые поглядывали и на Европу, и на Азию осторожно: а что там скажут? Ведь у Польши есть союзники, которые обязательно полезут в драку… Как быть с ними?

Насчет союзников фюрер высказался однозначно — в духе некоторых политиков нынешнего времени:

— Союзники… Союзнички! А что они значат? Абсолютно ничего. Я видел жалких червяков Чемберлена и Даладье в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы вступаться за кого-нибудь или тем более — нападать. — Тут Гитлер неожиданно скорчил такую физиономию, что присутствующие не выдержали, расхохотались. И Гитлер тоже расхохотался — сам себе понравился. — А вообще-то, единственное, чего я боюсь, — это приезда ко мне Чемберлена или какой-нибудь другой свиньи, чтобы я изменил свое решение. В таком случае этот человек будет спущен с лестницы, даже если мне самому придется дать незваному гостю ногой в брюхо на глазах изумленных фотокорреспондентов.

Тут все захохотали снова. Гитлер прихлопнул ладонью рот — сделал это неожиданно, — и произнес, подняв глаза к потолку:

— Право — на стороне сильного.

Что-что, а силу и Чемберлен, и Даладье признавали. И уважали. По этой части им было далеко до фюрера. Тогда же Гитлер произнес фразу, которую собравшиеся запомнили надолго:

— Я дам сигнал, когда надо будет открыть пропагандистскую кампанию и дам повод к войне. Неважно, будет этот повод правдоподобен или нет. Победителя не судят.

О высказываниях Гитлера стало известно Отту, он понял, куда ветер подует завтра, и срочно обзавелся большой картой Европы.

Ну а Гиммлер, большой специалист по разработке «поводов к войне», получив задание от фюрера, спешно занялся любимым делом.

Полторы сотни эсэсовцев были переодеты в польскую форму. К ним прибавили сотню заключенных, взятых в Глейвице, в местной тюрьме. Зэков также нарядили в польскую военную форму, уголовнички даже радоваться начали: неужели им позволят пройтись по Польше и пощипать тамошние банки? Но сюжет этот развивался совсем по иному сценарию.

Переодетые эсэсовцы захватили радиостанцию в Глейвице, на границе с Польшей, зэков перебили — те сыграли роль массовки и якобы полегли в «тяжелом бою» (с ненавистными германцами), эсэсовцы же еще немного постреляли у микрофона и обратились на польском языке к полякам — местным жителям: пора, дескать, свергать ненавистного фюрера, после чего покинули радиостанцию. Дело было сделано.

Гитлер от восторга даже ладошки потер и велел Геббельсу пригласить в Глейвиц иностранных корреспондентов: пусть, мол, посмотрят господа, как поляки обижают немцев, пусть сами пощупают трупы и сделают выводы. А фюрер, в свою очередь, также сделает вывод…

— После того как были исчерпаны все политические возможности устранить мирным путем тяжелое для Германии положение на ее восточных границах, я решился прибегнуть к насильственным мерам, — патетически проговорил он и велел армии наступать.

Приграничный Глейвиц враз сделался фронтовым городом. Смять Польшу Германии ничего не стоило — это все равно, что наступить каблуком на пустой спичечный коробок.

Через три недели Польша, самостоятельное государство, стала немецким генерал-губернаторством. Причем здорово обкусанным: к Германии отошла Верхняя Силезия, а также Вертегау и так называемый Данцигский коридор. Затеянный Гитлером передел мира начал набирать обороты. Армия фюрера становилась все мощнее и мощнее, только за год она выросла вдвое: если в тридцать восьмом году в вермахте числилось 52 дивизии, то в тридцать девятом — уже 103, и эта раскрутка набирала обороты.

Европу начало заволакивать пороховым дымом уже серьезно; если раньше плавали лишь лохмотья, которые сдувал в сторону обычный ветер, то сейчас дым уже ел людям глаза.

Отт, который стал регулярно приглашать Зорге к себе на завтраки, каждый раз после кофе с круассанами поднимался из-за стола и подходил к карте Европы, с вдохновенным лицом замирал около нее.

— Как ты думаешь, Рихард, куда нацелит дальше свой удар наш великий фюрер?

Ну как куда? На Италию с Испанией он нападать не будет — там правят родственные режимы, Румыния с Финляндией слишком мелковаты для него, до Англии ему не дотянуться, далеко, да и через Фракцию просто так, под звук веселых немецких песенок ему не перешагнуть, — значит, будет нападать на страну, которую ему не перешагнуть — на Францию.

— На Швейцарию, — ни с того ни с сего произносил Зорге, и генерал Отт воспринимал это как обычную шутку: ведь Рихард — великолепный аналитик, таких ошибок он вообще не допускает, если только шутя, и глаза у него делались хитрыми-хитрыми, как у Геббельса, когда тот продумывал какую-нибудь очередную пропагандистскую пакость.

— Швейцария нужна Германии лишь одним богатством — своим банковским золотом, более ничего интересного у нее для Германии нет. Наш цель — Франция, Рихард. Франция! — Тут Отт, не удержавшись, доставал бутылку коньяка. — За то, чтобы Франция была нашей!

Вести, которые Зорге получал из Москвы, были не самыми утешительными.

Бесследно исчез шеф и главный защитник Зорге — Берзин. После того, как он побывал у Блюхера заместителем в Дальневосточной особой армии, Берзин уехал в Испанию воевать с Франко — был назначен главным военным советником республиканского правительства — вся помощь, которую мы оказывали республиканцам, проходила через его руки. Домой он вернулся с двумя новыми орденами, остался в Москве, где занял прежнее свое кресло — начальника Разведывательного управления РККА.

А потом Зорге узнал, что Берзина арестовали, и не мог понять, за что, иногда сидел в онемении и ожесточенно тер пальцами лоб, искал ответ на этот загадочный вопрос и не находил, искал и не находил.

В западных газетах порою проскакивали материалы о странных арестах, которые проходили в Москве, и их было все больше и больше, — и Рихард понимал, что исчезновение Павла Ивановича из того же «странного» ряда, что и эти аресты.

Точно так же исчез и Урицкий, в Разведуправлении ныне сидели новые лица. В армии были отменены звания комдивов, комкоров, командармов и заменены старыми чинами — генеральскими. Начальником Четвертого управления РККА ныне был генерал-лейтенант. Зорге ранее никогда не видел его, никогда не слышал о нем.

Что происходило в России, разглядеть отсюда, понять было сложно, да и отсюда, с края краев земли, ничего не было видно.

Хотя ясно было одно: в Москве, в России была запущена в работу такая мясорубка, что домой ныне лучше не соваться. Даже если начальство потребует немедленного приезда в Центр.

Такое указание — приехать немедленно — Зорге вскоре получил. Было понятно, что за этим стоит. Хотя его отзывали всего-навсего в отпуск.

Он провел ночь без сна. Сидел за столом, курил трубку, перебирал бумаги, разбросанные по столу, — начал писать несколько статей сразу, — потом сочинил короткую шифровку, в которой подчеркивал одно: «Если я сейчас пойду в отпуск, то это сразу сократит объем информации, поступающий из Японии».

Зорге был прав, и Москва хорошо понимала это.

Через некоторое время Рихард почувствовал, что тяжелый пресс, который навалился на него, давил и давил, пытаясь подмять, ослаб — значит, у тех, кто карал, появилась другая цель.

Впрочем, на одну из своих шифровок, в которой Зорге делал кое-какие европейские прогнозы, он получил из Москвы целую отповедь, смысл которой заключался в известной русской поговорке «Не суй нос не в свой стакан».

Рихард отнесся к окрику спокойно, хотя ощущение от всего осталось неприятное, по коже даже мурашки побежали, но он быстро взял себя в руки.

Макс, который снял помещение на море, точнее — на берегу залива, оборудовал его тщательно, дважды засек машины с кольцами радаров — машины неторопливо двигались невдалеке и ровно бы принюхивались к чему-то по-собачьи, повадки у них действительно были собачьими, иногда машины останавливались, из них выходили люди в военной форме, что-то разглядывали, затем собирались в кучку, вроде бы проводили некое совещание, и машины двигались дальше, к очередному месту остановки.

Рихард, который находился оба раза с Максом и все видел, проговорил, разглядывая машины прищуренными глазами:

— Досадно, что бинокля нет.

— А еще лучше — пушки, — хмыкнул Макс, — мы бы быстро эти топорно сработанные телеги превратили бы в груду хлама.

— Это не решило бы проблему, — спокойно произнес Зорге, — на их месте появились бы новые автомобили… И не два, а целых четыре. Или даже шесть. Надо придумать что-то другое.

— Что именно?

— Пока не знаю. Но, Макс, это мы с тобою обязательно придумаем. На всякую бутылку обязательно найдется пробка, каким бы широким ни было горлышко.

Клаузен согласно наклонил голову — шефу он верил: раз тот так говорит, значит, так оно и будет. Шеф всегда прав. Эту истину Клаузен усвоил давно. И надо отдать должное Зорге — он не подводил радиста.

Оба раза машины остановились в километре от домика Клаузена, пощупали пространство приборами, затем выехали на сырой песок берега, твердый, как асфальт, у самой кромки воды снова остановились.

— Берут пробу воздуха, — Макс усмехнулся, — ушлые господа!

— Рация упрятана надежно?

— Так надежно, что ежели чего, я и сам не сумею ее найти.

Машины-пеленгаторы не смогли и в первый раз, и во второй пройти по берегу моря далеко, одолели всего метров триста, и по боковой дорожке, которой пользовались в основном пешеходы, поднялись на каменистый взгорбок и через несколько минут растворились среди нарядных улочек дачного поселка.

— Пора и нам, — Зорге проводил неуклюжих медлительных черепах недобрым взглядом, — лучше будет, если они не увидят нас вообще.

Машина Рихарда была спрятана в каменном распадке, за соснами, идти до нее было несколько минут, — дорога огибала морской поселок по окоему, и через четверть часа Зорге с Максом Клаузеном уже находились на запруженном автомобилями и повозками шоссе, ведущем в Токио.

— Мы их засекли здесь дважды, но они бывают в этих краях чаще, — задумчиво проговорил Зорге, хлопнул ладонями по рулю. — Надо что-то придумать, Макс. Обязательно. — Видать, Рихарда здорово задело упрямое мельтешение машин-пеленгаторов. — Что-то такое придумать, что вообще не укладывается в их мозги. — Зорге упрямо нагнул голову. — Неприятности нам не нужны.

У Макса уже был один неприятный случай. Он, конечно, знал, что «кемпетай» не спускает глаз со всех без исключения иностранцев — кроме, может быть, немецкого посла Отта, — что в домах иностранцев регулярно проходят обыски — стоит только отвернуться или отъехать куда-нибудь, как люди в штатском тут же постараются обшарить стол и кровать, и это — данность, которую не избежать никак (хотя и мириться с ней тоже не хотелось), что японцев специально заставляют шпионить за чужеземцами, все это Макс знал и был готов к любому неожиданному повороту, но когда наступила минута «икс», оказалось, что он не очень-то и готов…

В тот день он решил провести передачу из своей квартиры — пусть появится лишняя точка на карте у людей, которые пытаются его поймать, лишний узелок, на распутывание которого уйдет несколько месяцев, — в общем, он решил так, и отступать от своего решения не собирался.

Собрал аппаратуру, свел вместе все блоки, отдельно поставил ключ — специально вывел его на длинный провод, чтобы было удобнее работать, разложил бумаги и хотел было включить питание, но не включил — что-то задержало его, а он даже понять не смог, что же именно удерживает его — понять-то, мозгом засечь не сумел, а вот кожей своей, корнями волос, чутьем обостренным ощутил — есть какая-то помеха. И вообще, внутри у него все сжалось: опасность находилась рядом.

Он огляделся. В комнате вроде бы все стояло на своих местах, никто ничего не трогал, комната эта служила Клаузену рабочим кабинетом и находилась на втором этаже дома. В оба окна комнаты смотрели деревья сада. Именно из сада исходила опасность…

Неожиданно он увидел человека, сидящего на дереве совсем рядом с его окном, на голове у человека желтела вязаная хлопчатая повязка с крупными иероглифами — скорее всего, названием фирмы, в которой этот человек работал — Макс так и не научился разбираться в этих чертовых закорюках, через шею у работника была перекинута грубая брезентовая сумка.

Макс поспешно накрыл передатчик с ключом газетой, — хорошо, газета оказалась под рукой, — и по грудь высунулся в окно:

— Что вам здесь надо? Кто вы такой?

В ответ японец начал кланяться так истово, что чуть не свалился с толстой узловатой ветки, на которой сидел.

— Извините меня, пожалуйста, господин, очень извините… Я из конторы по озеленению города. У вас в саду много сухих веток, они убивают деревья — это раз, и два, господин, — некоторые деревья разрослись очень сильно, это тоже плохо.

— А-а! Ну ладно, черт с тобой, работай! — досадливо произнес Макс и захлопнул окно, сверху натянул бамбуковое жалюзи.

Некоторое время он сидел, не шевелясь, немощно, будто больной, глубоко откинувшись спиною в кресло. Сердце билось так сильно, что стук его был слышен даже в соседней комнате. Хорошо, Анны не было дома, еще не хватало, чтобы испугалась она. Кто этот человек, сидевший в саду на ветке? Очередной сотрудник «кемпетай» или действительно работяга, специализирующийся на обрубке сучьев и спиливании сухих деревьев? Сердце продолжало биться оглашенно, не успокаивалось, боль подползла к голове, стиснула виски.

Клаузен машинально открыл ящик стола и пошарил в нем пальцами — искал коробочку с таблетками анальгина. Японцы начали выпускать новый, какой-то особый анальгин, хорошо снимающий всякую боль.

Прошло минут десять, прежде чем лекарство подействовало. Макс торопливо разобрал передатчик, блоки сунул в чемодан — решил передать материал вечером, с новой точки.

Пару раз уже было, когда к нему в дом заявлялись непрошеные гости — то инспектор из налогового управления, то надзиратель по другой части — пожарной, его тоже величали инспектором, тут все инспектора, в какого чиновника ни плюнь, обязательно попадешь в инспектора, — Клаузен пока выходил из всех скользких ситуаций без потерь.

Пока внизу, у дверей, нудно дребезжал звонок, он успевал спрятать в стол, где имелось небольшое потайное отделение, бумаги. Вниз спускался, уже готовый к любому разговору, с любым визитером, хоть с самим начальником «кемпетай». В конце концов, он, Макс Клаузен, — иностранец. Но он совсем не мог предположить, что визитер вздумает забраться в дом через окно второго этажа. Это уже не визитер, таких ребят называют по-иному.

Посол Отт сделал «своему другу Рихарду», как он заявил при сотрудниках посольства, подарок — назначил его пресс-атташе… Это означало, что материалов теперь Рихард будет получать вдвое больше, — причем из самого сердца Германии, оттуда, где затевается политика — из Берлина.

Положение у Зорге в посольстве, в многочисленной немецкой колонии, обитавшей в Токио, стало еще более прочным, он считался не только выдающимся журналистом, — а это было так, — но и был руководителем местного отделения нацистской партии, одним из самых толковых умов колонии, который мог разобраться в чем угодно, белых пятен для него не существовало, — и теперь вот стал ответственным сотрудником посольства, имевшим дипломатический паспорт (а паспорта эти имели, как известно, не более пятнадцати человек), осталось только пару орденков получить. Зорге был доволен и самим собой, и своей работой.

Через некоторое время в посольстве появился еще один новый сотрудник, гестаповский чин, который приезжал на службу в черном похоронном костюме с пришпиленным к лацкану золотым партийным значком. Такие значки, как знал Зорге, выдавали либо за «особые заслуги перед рейхом», либо за то, что мы раньше называли обычно «выслугой лет» (странное, конечно, сочетание слов, но что было, то было). Официально должность нового чина называлась «атташе полиции», звание, естественно, чин имел эсэсовское, что-то около подполковника, — в эсэсовских знаках отличия Зорге не разбирался совершенно и не стремился к этому.

По посольству в связи с появлением нового сотрудника прошелестел опасливый шепоток: «человек Гиммлера». Звали «человека Гиммлера» Йозефом Мейзингером.

Одним из первых, к кому заглянул Мейзингер, был Зорге — Рихард не ожидал этого, в своем кабинете он готовил материал для Отта, — тут открылась дверь, без скрипа и без стука, и на пороге возник широкий в плечах и груди человек в просторном черном костюме, скрывающем недостатки фигуры, и прежде всего — растущий живот. В журналистской среде людей с такой конструкцией тела называли «пивным брюшком». Вошедший был типичным «пивным брюшком».

Рихард сразу догадался, кто это.

— Вам привет из Берлина, герр Зорге, — неожиданно тонким, каким-то пацанячьим голосом произнес Мейзингер, — от Юргена Шильке.

— О-о, спасибо, — Зорге сделал обрадованное лицо, — большое спасибо! Где он сейчас, старина Юрген? Давно с ним не общался.

— Он сейчас важный человек в аппарате правительства, практически второе лицо после самого Функа.

Зорге расплылся в широкой улыбке.

— Я очень рад за Юргена, он этого достоин.

— Я тоже рад. И с вами рад познакомиться. Юрген много рассказывал о вас.

— Мы с ним вместе были на фронте.

— Да-да, именно о фронте он и рассказывал. Славный человек — Юрген Шильке.

Рихард вышел из-за стола и крепко пожал руку Мейзингеру.

— Вечером, когда вы освободитесь, мы продолжим этот разговор в каком-нибудь уютном местечке, — сказал Зорге. — Таких мест в Токио очень немного.

— Да я, считайте, доктор Зорге, уже свободен, — неожиданно тонко захохотал Мейзингер, и Рихард еще раз удивился: как может быть у такого представительного господина такой школярский голосок? Мейзингер развел руки в стороны, будто хотел обнять собеседника.

Зорге деликатно увернулся,

— Герр Мейзингер, готов выпить хоть сейчас, но не могу — мне предстоит работа с послом.

— Зовите меня просто Йозеф, — сказал Мейзингер, — я думаю, мы с вами подружимся.

Рихард приветственно поднял руку — этого здоровяка надо было остановить.

— До вечера!

Он опоздал на обед к Отту на несколько минут. Тот уже сидел за столом, но ни к жареному мясу, ни к яичнице, ни к холодным закускам не притрагивался, вид у генерала был очень озабоченный.

— Что-то случилось, Рихард?

— Да Мейзингер забегал знакомиться.

— Болтливый человек, но… — Отт поднял правую руку, выкинул указательный палец, будто дуло пистолета, — но никогда ничего лишнего не скажет и сам засечет все, что будут говорить другие. Даже в пьяном виде. Такие люди опасны.

— Я это хорошо знаю, Эйген. Сталкивался с ними.

Отт поднял кофейник, наполнил свою чашку, налил кофе в чашку Зорге.

— Давай подкрепимся, — просто сказал он, — дел у нас с тобою, Рихард, по макушку. И все дела — великие. — Отт снова потыкал в воздух указательным пальцем. — Мы только что взяли Данию, — неожиданно сообщил он.

— Не понял, господин посол… Как?

— Ну как берут государства великие полководцы? Без единого выстрела, внезапно. А наш фюрер — великий полководец.

Зорге в ответ только головой покачал. Отт насторожился.

— Ты чего, не согласен со мною?

— Согласен, согласен, — успокаивающе произнес Зорге, — фюрер — потрясающий стратег, он все видит наперед. Дания ему, по-моему, не нужна.

— А что нужно? — Отт насторожился еще больше, отставил в сторону чашку с кофе. От неожиданности он даже забыл забелить кофе сливками.

— Франция и только Франция. Мы же в прошлый раз обсуждали это…

— Франция, Франция, — забормотал Отт заведенно, поднялся, подошел к карте Европы — у него теперь везде, даже в столовой, — висели географические карты — пока Европы, но Отт верил, что настанет время, и очень скоро настанет, когда карту Европы заменит карта мира. — Франция…

Понятно было одно — затевается большая драка, которая проглотит десятки миллионов жизней. И фюрер теперь будет отчаянно давить на Токио, требовать, чтобы Япония вступила в военные действия. Против кого будут направлены эти действия — ежу понятно: против советской России, и прежде всего против нее.

Фюрер очень нагло поставил на колени Австрию, объявив ее чуть ли не германской областью, потом отнял у Чехословакии Судеты… Когда у него спросили, зачем ему Судеты, он в ответ зашелся в крике:

— Там проживают немцы. Я должен их защищать.

На защиту чехов и их интересов поднялись Англия и Франция — они были союзниками Чехословакии.

Гитлер сделал обиженное лицо — чуть не заплакал, как рассказывали свидетели, — и заявил, придав руку к груди:

— Судеты — последнее территориальное требование в Европе, которое я выдвигаю.

Но это было совсем не последнее требование: зубов у фюрера было много, и каждый зуб хотел что-нибудь укусить. Гитлер потребовал, чтобы поляки отдали ему город Данциг.

— Данциг — это часть Германской империи, — патетически произнес он.

Съев Данциг, фюрер этим, как известно, не ограничился, а очень быстро съел всю Польшу. И теперь вот двинулся дальше.

По поводу того, что Польша — независимое государство, с которым нельзя обходиться, как с какой-нибудь страной Ананасией размером шесть шагов на восемь, попробовала высказаться Англия, но Гитлер жестоко пресек всякую «вольнодумную болтовню»: в тот же день немецкая подводная лодка потопила английский пассажирский пароход «Атения».

Франция, которая вслед за Англией объявила войну рейху, лихорадочно достраивала оборонительную «линию Мажино». В Германии на этот счет только усмехались. Взяли Данию, высадились в Норвегии, через день — в Голландии, Бельгии и Люксембурге — везде сразу. Европу затрясло.

Зорге был прав, когда сказал Отту, что фюрера Дания интересует постольку поскольку, его больше интересует Франция.

Немцы не стали брать линию Мажино в лоб — действительно очень хорошо укрепленную, глубоко зарывшуюся в землю и ощетинившуюся стволами зенитных орудий (ее потом просто-напросто забросают гранатами через вентиляционные шахты, и все защитники линии останутся лежать в казематах — там будет их последний приют), а обошли укрепления с севера и повели широкое наступление на Францию.

Вскоре великая страна пала.

Успехи гитлеровских вояк действовали на японских генералов, как хороший коньяк на знатоков элитных напитков — им очень захотелось выступить где-нибудь в роли победителей (впрочем, «где-нибудь» — это слишком размыто, — выступить в своих «окрестностях», в Азии, на Дальнем Востоке), и Гитлер на это очень рассчитывал.

В результате японский МИД послал в Берлин своего гонца — в высоком чине — с уведомлением, что Токио готово вступить в переговоры.

Зорге об этом немедленно сообщил в Москву.

Жена Бранко Вукелича объявилась далеко, на краю краев земли — в Австралии.

— Эх, Эдит, Эдит, — зажато вздохнул Бранко, забрался платком под стекла очков — глаза у него повлажнели, в горле возник кашель. — Эх, Эдит, — повторил он заведенно.

— Может, слетаешь в Сидней? — Зорге обхватил его за плечи. — Слетай, Бранко, поговори с ней…

— А толку-то? — Бранко с жалобным видом покачал головой.

— Вдруг будет толк?

— Бесполезно, Рихард. Я очень хорошо знаю Эдит. — В горле у Вукелича неожиданно захлюпали слезы, он, сопротивляясь им, снова закашлялся.

Слез своих Вукелич не стеснялся, знал, что если бы такая беда произошла с Рихардом, тот тоже бы заплакал. Жизнь — штука беспощадная, бьет больно.

Бранко выкашлялся, потом промокнул платком глаза, протер стекла очков.

— Все, — произнес он сипло, — все! Больше не буду.

— Может, дружище, поедем куда-нибудь, выпьем, а? — Зорге тряхнул приятеля, у того даже пиджак затрещал. — Ну! Не кисни только!

— А я, Рихард, и не кисну, — уже спокойно, без дрожи в голосе проговорил Бранко, — тут совсем другое… Ты не знаешь, как это больно.

Рихард промолчал. Вспомнил свое расставание с Кристиной, вспомнил Катю, помрачнел.

— Поедем все-таки, Бранко, выпьем чего-нибудь, — тихо проговорил он.

В ответ Бранко молча кивнул.

В Токио все чаще и чаще стали обсуждать военные переговоры Японии с Германией. В посольстве не проходило и дня, чтобы не появлялись люди из военного министерства, не проводили совещания с посольскими чинами. Майор Шолль иногда заваливался в кабинет Рихарда совершенно взмыленный.

— У японцев все построено так, что ничего не поймешь, — жаловался он, — замышляют одно, обсуждают другое, делают третье, а получается четвертое. И связи между первым, вторым, третьим и четвертым нет совершенно никакой. Вот люди!

Рихард сочувственно наливал Шоллю газированной воды из сифона и протягивал стакан с соболезнующим видом:

— Мог бы налить тебе что-нибудь покрепче, но нельзя ведь?

— Нельзя, — сожалеюще вздыхал Шолль и залпом опрокидывал стакан в себя, с силой опечатывал кулаком собственный живот и убегал от Зорге с негодующим возгласом: — Вот люди!

Но один раз он открыл дверь в кабинет Зорге снова, всунул голову и проговорил со вздохом:

— А может, они не люди, а?

Рихард неопределенно пожал плечами:

— Не знаю! — посмотрел на часы: через пятнадцать минут он должен будет докладывать послу, что пишут газеты в мире и чего новенького появилось в печати рейха.

Когда он пришел к Отту и открыл папку, чтобы начать доклад, посол остановил его взмахом руки:

— Погоди, погоди со своими газетами, Рихард.

Зорге закрыл папку.

— Что-то случилось, Эйген?

— Совершенно ничего. Вечером я познакомлю тебя с важным человеком, прибывшим из Берлина.

— Чем он интересен?

— Узнаешь.

Что ж, вечером, так вечером. Зорге молча наклонил голову. Посол вгляделся в его лицо:

— Рихард, ты чем-то озабочен?

По лицу Зорге пробежала тень, он сделал неопределенный жест.

— Особо ничем.

На самом деле заботы были: Клаузен заболел и не вставал с постели уже долго — сказывались отравление ипритом на фронте, постоянное ощущение опасности, которое не проходит даже во сне, давит тяжелым грузом, тревожит изношенное сердце, — в общем, передача радиошифровок в Москву прекратилась.

Зорге оказался без связи. Человек, который ехал к нему в Токио, застрял в Гонконге — обнаружились неполадки с визой. Нужно было срочно снаряжать кого-то в Гонконг, на встречу со связником…

Вот только кого? Анну Клаузен не пошлешь, она ухаживает за больным мужем, Бранко тоже не пошлешь — он иногда не может выскочить из своего агентства даже на десять минут, так у него все сложно… Больше иностранцев в группе не было. Японцев посылать нельзя, это сразу будет засечено… Так кого же отрядить в Гонконг?

Этот вопрос Зорге никак не мог решить. От Одзаки он вчера вечером получил совершенно точные сведения, что в Берлин собирается с негласным визитом министр иностранных дел Японии Мацуока. Раз Мацуока засобирался втихую в рейх, значит, дело пахнет еще одним военным пактом.

Если Гитлер и Токио заключат этот пакт, то России будет плохо — ее возьмут в тиски: фюрер будет давить с запада, генералы микадо — с востока. Льстивые слова Мацуоки, которые тот иногда посылает в адрес Кремля, увы, насквозь пропитаны фальшью — верить ему нельзя.

Итак, кого же отрядить в Гонконг?

— Какие-нибудь неудачи на любовном фронте? — предположил Отт и хлопнул Рихарда по плечу. — Выше голову, друг мой! На одно любовное поражение обычно приходится четыре победы. По себе знаю. А я всегда был ходоком, — посол в утвердительном движении поднял указательный палец, — еще тем ходоком…

Интересно, известно ли Эйгену, что его Хельма иногда бывает в постели Зорге? И хотя Зорге знал точный ответ, он каждый раз вновь и вновь задавал себе этот вопрос — не понимал, почему Отт закрывает на это глаза. Задал бы хорошую трепку своей задастой супруге, всего одну в жизни, но запоминающуюся трепку, чтобы Хельма обязательно задумалась, стоит ли в чужой постели раздвигать ноги или же это лучше делать в своей, — этого было бы вполне достаточно, чтобы в жене окоротить зуд неверности, но Отт этого не делал.

Почему?

— Вечером, после семи, обязательно загляни ко мне в кабинет, — сказал Отт.

Вечером, когда еще и семи не было, Зорге встретил Мейзингера, тот находился в поддатии — кто-то угостил его хорошим виски.

— Иди к шефу, — сказал Мейзингер, — он уже минут десять ищет тебя.

У Отта сидел человек с внимательным прощупывающим взглядом, тонкими руками, какие бывают только у скрипачей, подстриженный «под бобрик». В волосах — ни одной седой искорки.

— А вот и наш герой, — громко объявил Отт. — Лучший журналист рейха, этот титул присвоен доктору Зорге официально.

Человек с прощупывающим взглядом неторопливо поднялся из кресла.

— Очень приятно. Я читал многие ваши статьи, господин Зорге, — произнес он, — вас ценят в Берлине. Собственно, именно ваши статьи натолкнули моих коллег на одну мысль: а не проехаться ли вам на поезде через весь Советский Союз от Владивостока до западной границы…

— Зачем? — спросил Зорге и почувствовал, что его вопрос, мягко говоря, наивен.

— Герр Шильдкнехт только что сделал это, — неожиданно воскликнул Отт патетическим тоном, — увидел очень много интересного.

— На железной дороге? — Зорге удивленно поднял брови. — А чего путного можно там увидеть? Только стрелочников на стрелках да мусор на перронах.

— Не скажите, дорогой друг, — тихий голос Шильдкнехта посвежел, обрел звучность. — Почти все воинские части у русских ныне подтянуты к железным дорогам. А артиллерия и танковые полки — в первую очередь. Я уже не говорю об авиации — за каждым деревом можно увидеть боевой самолет. А одноколейные ветки, уходящие в сторону! Раз одна колея — значит, дорога построена специально, а специально строят дороги только военного назначения… И так далее. Но главное, нам надо точно узнать пропускную способность так называемого Транссиба. Вот так-то, дорогой друг.

Зорге было неприятно, что Шильдкнехт назвал его «дорогим другом».

— Благодарю за доверие, господин Шильдкнехт, это высокая честь — служить рейху и моему любимому фюреру, — Зорге лихо вскинул руку, — но, во-первых, раньше, чем через месяц, я не сумею освободиться — слишком много поручений из Берлина, во-вторых, я привезу вам совершенно не те сведения, которые вы ожидаете, в этом отношении я — полный профан…

— Но у вас цепкий взгляд, вы умеете все очень точно оценивать, анализировать, а нам это, собственно, и нужно. Именно это, больше ничего.

— Господин Шильдкнехт, боюсь, что вы разочаруетесь во мне — из этой поездки я привезу совсем не то, что надо. Ведь журналистов интересует одно, военных совсем другое. У нас разные глаза.

Шильдкнехт неожиданно ухмыльнулся, насмешливо подергал уголками рта:

— «Разные глаза» — неплохо сказано.

— На эту поездку надо отвести не менее месяца, а то и все полтора, — сказал Отт. — Если честно, полтора месяца отсутствия Зорге в посольстве — это много.

Гость помял пальцы, согнул их, разогнул, пощелкал небрежно.

— Ну что ж… Значит, нет. Я так и предполагал. Рейху очень нужны специалисты высокого класса, такие как доктор Зорге в своем деле, но специалистов этих очень мало, вот и приходится исследовать дороги, воздух, море, землю, нефтяные запасы противника и так далее другим людям. Я все понимаю… Забудем про этот разговор, — Шильдкнехт помрачнел и вновь вдавился крестцом в кресло.

Отт сделал неприметный знак Рихарду — иди, мол, разговор не будет иметь продолжения. Зорге откланялся.

Была еще одна причина — пожалуй, главная, — из-за чего ему сейчас нельзя было появляться в стране, на которую он работал: по дороге его бы просто-напросто ссадили с поезда и арестовали, и тогда бы пользы не было никому, и в первую очередь государству, которое он ныне считал родным.

Макс продолжал лежать в постели: сердце иногда прихватывало так, что он не мог ни двигаться, ни дышать, лежал на кровати грузной глыбой и тяжело хрипел.

— Ну что, Аня? — спрашивал Зорге у жены радиста. — Как он?

— Все застыло на одной точке — ни туда ни сюда, — сказала та. — Из Китая выписали лекарство, у нас в Шанхае друзья остались, они раздобыли какое-то очень редкое снадобье, посмотрим, вдруг оно поможет. — Аня приложила к лицу платок. — Его добивает фронт, Рихард, газовое отравление…

— Понятно. — Уж кто-кто, а Зорге хорошо знал, что такое газы, хотя самого его эта страшная участь, слава Богу, миновала; если бы попал, то валялся бы сейчас, как и Макс, в лежку, а возможно, вообще бы не лежал, догнивал бы где-нибудь в общей могиле.

Ждать, когда поправится радист, больше нельзя, нужно что-то срочно предпринимать. Кто увезет материалы из Токио? Это должен быть иностранец. Или иностранка. Иностранка, иностранка… Женщина, значит. Надо будет пробежаться по персоналиям немецкой колонии, выяснить, кого куда понесет в ближайшее время дорога.

Когда Зорге вышел от Макса, около его машины стояли двое из полиции «кемпетай», этих ребят ни с кем не перепутаешь, уж больно у них специфические лица: только «кемпетай» умеет превращать физиономии своих сотрудников в глиняные маски — ни одной живой черточки, ни одной подвижной маски.

Зорге громко хлопнул в ладони — будто из револьвера выстрелил, — поднял в приветственном жесте руку:

— Привет, ребята! Ну как, на посту обошлось без происшествий?

Сотрудники «кемпетай» дружно отвернули головы в сторону, с безразличным видом начали рассматривать окрестные здания.

— Молодцы, ребята, — похвалил их Зорге, завел мотор машины.

В висках, в ушах что-то звенело, трещало, будто свою бесконечную песню вели какие-то неведомые насекомые, способные рождать громкие звуки: цикады, сверчки, саранча, стригуны, уши вообще давило, словно бы кто-то пытался засунуть туда, прямо внутрь раковин, пробки — хорошо еще, что боли никакой не было, только неудобство. Зорге включил скорость и отъехал от серого, в выщербинах, тротуара. В боковое зеркало засек, что следом от тротуара отъехала еще одна машина. С сотрудниками «кемпетай».

Полковник Осаки сидел у себя в кабинете в немой задумчивости и никого не принимал. Перед ним были разложены служебные бумажки, исчерканные иероглифами. Наконец Осаки очнулся и нажал на кнопку электрического звонка.

На пороге возник дежурный — долговязый молодой японец в штатском костюме. Из штанов своих он явно вырос — они были короткие и едва прикрывали носки.

Полковник недовольно поморщился, но ничего не сказал.

— Икеду ко мне!

Начальник аналитического отдела явился мгновенно, будто ждал вызова к шефу за дверью — ну просто джинн из волшебной бутылки, а не майор Икеда. Осаки небрежно ткнул в тяжелый, обитый кожей стул, приставленный к столу:

— Садись!

Тот сел на краешек стула, выставил перед собою ноги с острыми коленками, обтянутые дешевыми брюками: у Икеды была большая семья, и он на всем экономил.

Полковник одним коротким движением сгреб в кучу бумажки, лежавшие перед ним на столе.

— Прочитай. И скажи, что ты об этом думаешь?

Икеда ловко сложил бумажки в стопку, примял их ладонью.

— Здесь прочитать, Осаки-сан, или я это могу сделать у себя в кабинете?

— Читай здесь. Тут читать-то, — Икеда усмехнулся едко, — муха один раз капнет и весь текст накроет.

Это были донесения сотрудников «кемпетай», которые следили за Зорге, Клаузеном и Вукеличем — тремя иностранцами, чьи встречи были засечены неоднократно, — в общем, список полковник Осаки родил в своем воспаленном мозгу довольно точный — удалось ему. Чутье помогло, ощущение опасности, которую он привык чувствовать за много километров и задолго до времени «че». А еще помог страх. Страх за собственное кресло — ведь он мог его потерять.

Майор прочитал донесения один раз, другой, сложил листки в тощую стопочку и вернул шефу.

— Ну, что ты думаешь по этому поводу? — спросил Осаки.

— А еще какие-нибудь материалы есть?

— Нет! — резко ответил Осаки. — Ты чего, не можешь сделать вывод из этих донесений?

— Боюсь ошибиться, Осаки-сан.

— Не бойся.

— Ошибку нам германское посольство не простит: уж слишком видная фигура в немецкой колонии — доктор Зорге.

— Для нас все иностранцы одинаковы. Что Зорге, что Отт, что Риббентроп, что сам Гитлер — все! — Осаки резко вздернул вверх руку — словно скопировал нацистское приветствие. — Все до единого!

— Насколько я помню, когда Зорге уезжал из Токио в Гонконг, радиопередачи прекратились?

— У тебя неплохая память, Икеда, — полковник кивнул одобрительно.

— Я бы накрыл Зорге стеклянной банкой, Осаки-сан. Ни одно его движение не должно пройти мимо нас. — Икеда улыбнулся, лицо его старчески сморщилось, крепкие желтоватые зубы придавили нижнюю губу.

— Правильно мыслишь, — сказал Осаки, посмотрел на свои ногти, неровно обрезанные, будто обгрызенные, поморщился — увидел себя со стороны, дернул головой неодобрительно: нечего проявлять слабость, он — сильный человек. А смотреть на себя со стороны и сомневаться — это удел слабых. Предложение Икеды в принципе правильное, но оно находится на поверхности, плавает, как бамбуковая щепка в луже воды. — Что еще ты можешь предложить?

— Пока болен коммивояжер Клаузен, передачи ведь тоже не идут в эфир?

— Чего ты спрашиваешь, Икеда? Ты это только что прочитал в донесениях агентов «кемпетай».

— Значит, коммивояжера надо рассматривать, как возможного радиста.

— Правильно, Икеда. Наши мысли с тобою совпадают.

— А если мы окончательно поймем, что эти двое имеют отношение к шпионской организации и к радиопередачам, которые мы ловим, то очень быстро наймем людей, которые работают на них. Надо разрабатывать эту группу дальше, Осаки-сан.

— Твои мысли совпадают с моими, Икеда. Ты — надежный офицер. Иди!

Икеда вытянулся, щелкнул стоптанными каблуками друг о дружку.

— Благодарю за похвалу, Осаки-сан.

Исии Ханако хотя и принадлежала к высокому роду, но попала в разлом между двумя разругавшимися ветвями рода и жила с матерью в маленьком домике в условиях довольно стесненных, где не было даже телефона.

Рихард, чтобы встретиться с ней, посылал телеграммы, где назначал свидание, либо сообщал, что тогда-то и тогда-то появится в баре ресторана «Рейнгольд», и Исии всегда ожидала его. Лицо ее начинало светиться нежностью, Исии было не узнать — при появлении Зорге она преображалась.

В этот раз она, увидев Рихарда, засветилась было, но в следующий миг погасла, опустила голову. Зорге обнял ее.

— Ханако, у тебя что-то произошло? — Он прижался лицом к ее волосам. Рихард вообще любил запах, исходящий от женских голов, он мог вслепую, с закрытыми глазами определить, кто около него находится, какая именно женщина — Хельма Отт или Агнес Смидли, которая пару раз приезжала в Токио, посольская секретарша Хельга, давно заглядывавшаяся на него либо преподавательница музыки Томо, очень красивая статная сорокалетняя японка… Эти женщины следили за собой, чистота для них была одним из условий жизни. — Случилось что-нибудь?

Отрицательно покачав головой, Исии прижалась к Рихарду. Ему показалось, что он неожиданно услышал, как стучит ее сердце. Что-то цепко сжало ему горло, сжало туго, а затылку сделалось горячо. Он вздохнул.

— Ханако, пожалуйста, ничего не скрывай от меня, — тихо попросил Зорге, — не надо, ладно? Мать заболела?

Исии вновь отрицательно качнула головой.

— Нет.

— Неурядицы на работе? Повздорила с Хельмутом Кетелем?

Хельмут Кетель, говорливый толстый немец, был владельцем ресторана «Рейнгольд», любой конфликт, возникший у Исии с ним, Зорге уладил бы в несколько минут — все-таки Зорге был руководителем нацистской ячейки в Токио, и вряд ли бы пивной король Кетель отказал в чем-нибудь своему партийному шефу.

Вместо ответа Исии всхлипнула.

— Я боюсь, Рихард, — сказала она.

— Чего боишься? Почему?

— Раньше за мной ходил один сотрудник «кемпетай», теперь ходят трое.

— Ну и пусть ходят, — Зорге постарался наполнить свой голос нотками беспечности, — это их работа. Свои иены им надо как-то оправдывать.

То, что к Исии приставили трех топтунов, было плохим знаком.

— Исии, ты сегодня работаешь?

— Нет.

— Поехали ко мне, на Нагадзакамати. Посидим, выпьем вина, выпьем кофе, что-нибудь съедим… А, Ханако? — Он усадил Исии в машину. — И вообще, выше нос, милая!

Исии улыбнулась. Глаза у нее были встревоженные.

Рихард встал очень рано, на сером плотном небе не было еще ни одной утренней блестки, ни одного оранжевого или светлого пятна, даже крохотного, способного предвестить день — вся Япония была словно бы погружена в некую удушливую вату, накрывшую дома, дороги, деревья, землю, заборы.

Исии он отвез домой в два часа ночи, пока ехал — посматривал в обзорное зеркальце, висевшее над его головой и очень быстро нащупал машину «кемпетай», подпустил ее поближе: не стоит лишний раз беспричинно дразнить эту кусачую организацию, и до самого дома Исии не отрывался от нее, а вот сейчас, если эта машина возникнет, он оторвется от нее обязательно, сделает пару хитрых петель, и вряд ли она его уже найдет.

Машина «кемпетай», конечно же, нарисовалась — вылезла из узкой боковой улочки, заспавшийся мотор взвыл от возмущения, когда водитель надавил на педаль газа, заперхал сдавленно, закашлял и заглох. Это было на руку Зорге.

Из машины выскочили два японца, суетливо подняли створки капота — сразу с двух сторон, — залезли в движок. Зорге представил себе, как они сейчас ругаются, на все лады костерят своего японского бога, засмеялся невольно. Смех его не был злорадным, скорее — сочувственным.

Он прибавил скорость, на газу проскочил несколько узких улочек, оглушивших его моторным отзвуком — звонкие металлические хлопки выскакивали из выхлопной трубы, всаживались в заборы и, взвихренные, рикошетили, проникали в машину, вламывались в виски, — затем вынесся на широкий, слабо освещенный фонарями проспект, и противный сдвоенный звук оторвался от его автомобиля. Хотелось спать. Спал Зорге сегодня, к сожалению, мало — часа два с половиной. Отвез Исии домой и сразу назад, на Нагадзакамати… А надо бы поспать еще часа три. Он помял себе пальцами виски.

Грузная серая масса, осевшая на домах, на земле, заколыхалась вяло, будто студень, машина всадилась в нее радиатором, раздвинула в стороны дрожащую плоть, звук мотора сделался глуше. Минут двадцать машина шла по некоему безжизненному пространству — в этом сером студне ничто не могло внезапно ожить, у Зорге даже заболела голова от внезапной глухоты, от того, что нечем было дышать, он приоткрыл окно кабины, глянул на обочину.

Обочина была серой, даже трава, которую к земле пригибал ветер, рожденный движением машины, была серой — ни одного зеленого пятна. Рихард вновь помял пальцами виски, сами костяшки, плоско проступавшие в выемках, потом, изгоняя боль, помассировал переносицу, обжал ее пальцами с двух сторон, сдавил, отпустил, снова сдавил… Боль не проходила. И глухота, она тоже не проходила, она словно бы мертво прилипла к барабанным перепонкам.

Отпустило Рихарда лишь, когда слева, по ходу машины, показалась вода — такая же серая, тяжелая, неподвижная, как и пространство, под колесами зашуршала, защелкала, стукаясь об автомобильное дно, галька. Зорге сбавил скорость, а через полкилометра и вовсе остановился.

Несколько минут посидел неподвижно, словно бы слушал здешнюю тишину, пытался уловить какие-нибудь звуки, — но нет, мир был по-прежнему глухим. Кажется, он опустел совсем.

Зорге вышел из машины, вгляделся в серую мглу.

В лишаистой вате пространства возникли два тусклых огонька, с трудом проклюнулись сквозь серую плотную ткань, сдвинулись немного, потом сдвинулись еще чуть и исчезли. Рихард удовлетворенно кивнул.

Он развернулся и поехал в обратную сторону. Трасса ушла влево, а Зорге покатил прямо по едва приметной, слабо примятой колесами дороге, идущей вдоль кромки моря.

Через полкилометра он затормозил у невысокой, поросшей влажной зеленью скалы и, не выходя из машины, стал ожидать. К подножью скалы был пристроен небольшой, поседевший от морской соли домик, обнесенный низким темным забором.

Большой серый стог тумана проплыл над самой водой, почти касаясь брюхом ряби, достиг скалы, заполз за нее, будто живой, и исчез. Рихард достал из кармана трубку, упакованную в бархатный мешочек, неторопливо набил ее табаком, примял табак специальной металлической пяточкой, которая также находилась в мешке, закурил.

Мысли Зорге были беспокойные, словно бы его обложили, как волка, и он не знал, где в этом загоне найти щель, чтобы уйти. Но как бы там ни было, щель он все равно найдет. Нужно только время, время и еще раз время. И трезвая, очень чистая голова. Лицо Зорге выглядело усталым, темным, под глазами вспухли мешки. Он затянулся дымом, прополоскал им рот, будто водой.

Горький вкус дыма был приятен, Рихард любил этот вкус. Горечь хорошо чистит мозги, глаза делаются зоркими, внутри появляется бойцовская злость.

В серой шевелящейся пелене вновь возникли тусклые огни, медленно поползли по пространству. Некоторое время они ползли беззвучно, потом до слуха донесся слабый стук мотора.

Через несколько минут стук этот наполнился силой, стал звучным, сытым — это был голос хорошо отлаженного, ухоженного морского двигателя.

Желтые огни увеличились, будто диковинные воздушные шары, расплылись, затем их окольцевали радужные ободы, двигатель убавил обороты, и из серой шевелящейся массы выплыл узкий хищный корпус шхуны, которая, судя по всему, была многоцелевой — и рыболовецким судном, и прогулочной яхтой, и обычным легким паромом, перевозящим людей…

Шхуна нацелилась носом на берег, еще сбавила скорость и въехала в мягкую песчаную отмель, глухо зашуршала корпусом. Снасти негромко скрипнули и затихли. Шхуна остановилась.

С борта на песок шлепнулся узкий гибкий трап, по нему спустился пожилой японец с седыми, как у старой нерпы, усами и печальным взглядом.

— Здравствуй, Муто, — сказал ему Зорге, шагнул навстречу. Они обнялись. — Муто, Муто, — пробормотал Зорге неожиданно растроганно, — я так рад тебя видеть.

— И я вас. — Японец привычно поклонился Рихарду. — Зачем звали?

— Ну как рыбацкие успехи, Муто? Рыба ловится?

— Не очень.

— А как насчет заработка? Получается?

— Тоже не очень. Народ в Японии — бедный, — Муто не выдержал, вздохнул, — я иногда отдаю рыбу совершенно бесплатно, ни одной иены не беру. Жалко голодных людей.

— У меня вот какое предложение. Как ты отнесешься, Муто, к тому, если я буду платить тебе деньги — ровно столько, сколько ты получаешь за рыбу?

Муто неспешно, с достоинством поклонился.

— Хорошо буду относиться, Зорге-сан. Только скажите, чего надо делать.

— Я хочу иногда вместе с друзьями выезжать в море на прогулку. Иногда, может быть, с рыбалкой — для желающих.

— У меня ведь все помещения ободранные, Зорге-сан…

— Это неважно. Помещения мы приведем в порядок, подкрасим, подправим, там, где надо будет что-то приколотить, — приколотим, Муто-сан. В общем, пусть тебя это не беспокоит.

— Я согласен, — сказал Муто.

— Завтра приедут два мастера и все сделают. На это уйдет дня два-три.

Когда Зорге возвращался в Токио по серой, забитой рассветным туманом дороге, навстречу промчалась отчаянно мигавшая фарами — хотя шоссе было пустынно — машина. Это был автомобиль полиции «кемпетай». «Кемпетай» шла по верному следу.

Раз в месяц в немецком посольстве устраивалась небольшая пирушка со шнапсом, яблочным вином, копчеными сардельками, нежным швабским беконом и баварским пивом, которое в Токио доставляли из Берлина на самолете. Больше всех веселился на этих пирушках майор Шолль — он вообще был очень жизнерадостным человеком и унывать не стал бы, даже попав на необитаемый остров без куска хлеба и клочка ткани, чтобы прикрыть срам и лысеющую голову от беспощадного солнца, радовался и прочий люд, кроме, может быть, секретарши посла Хильды, с тоской посматривавшей на Рихарда — она никак не решалась подойти к Зорге, а тот никак не хотел обратить на нее внимание. Не везло Хильде.

На этих ежемесячных пирушках Зорге был душою праздника — так было всегда, все сходилось на нем: и организация музыки и танцев, и закупка дополнительных продуктов, и придумывание каких-нибудь номеров-сюрпризов, и приглашение гостей с японской стороны…

Как-то Исии Ханако тоже попросилась на посольскую пирушку, в ответ Зорге отрицательно покачал головой.

— Тебе не надо там бывать, Вишенка, — он все чаще и чаще стал ее звать Вишенкой, — сейчас за тобою ходит три сотрудника «кемпетай», а будут ходить пять.

Исии покорно опустила голову.

Пирушка была в разгаре, громко звучала музыка, когда к Рихарду подошла Хильда, решительно потянула его за рукав:

— Пошли танцевать!

Зорге удивленно посмотрел на нее — раньше Хильда не была такой смелой, молча двинулся за ней в круг танцующих. Хильда танцевала легко, красиво, с места на место перемещалась стремительно, ее не надо было тащить, она охотно подчинялась командам партнера, и Зорге не удержался от похвалы:

— Молодец, Хильда!

— Конечно, молодец, — поддакнула Хильда, — только вы на меня, будто капризный арабский шейх, совсем не обращаете внимания. Обратите же наконец, Рихард!

Зорге улыбнулся, но ничего не сказал в ответ.

— Можно, я похвастаюсь? — неожиданно попросила Хильда. Что-то с ней произошло, но что именно, Зорге понять не мог — может быть, у Хильды сегодня день ангела? Или у нее в Берлине скончался дядя и оставил племяннице богатое наследство? Либо что-то еще, очень приятное, встряхнуло ее?

— Можно, — сказал Зорге.

— Через два дня я по посольским делам улетаю в Гонконг, вот. Могу привезти вам оттуда чистого марокканского кофе, рома, которого нет в Токио, либо копченой утятины по-гонконгски… Чего пожелаете, сударь?

План у Зорге созрел мгновенно. Вот он, случай, который нельзя упускать — другого такого случая в ближайший месяц может не представиться. А там… там поднимется с постели Клаузен и жизнь войдет в прежнюю колею.

— Знакомые у вас в Гонконге есть? — спросил Зорге.

Брови у Хильды поднялись недоуменным домиком: откуда? Она ни разу не была в этом экзотическом городе — не получалось.

— Нет, знакомых у меня там нету.

— Выходит, Хильда, вам даже никто не покажет этот удивительный город?

— Никто, Рихард.

— Я могу написать своему приятелю, попросить его — передам с вами небольшой подарок, и приятель будет в Гонконге вашим гидом. Он вообще вам очень пригодится, Хильда.

— Рихард, — нежно, неожиданно задрожавшим голосом проворковала Хильда, — спасибо, Рихард. Конечно же, я воспользуюсь вашим любезным предложением.

Зорге станцевал с ней три танца подряд. Раскрасневшаяся Хильда пребывала на вершине блаженства: наконец-то на нее обратил внимание мужчина, в которого она была влюблена.

— Рихард, когда можно будет зайти к вам за письмом?

— Да можно и не заходить. Я сам к вам загляну. Завтра же, когда буду в посольстве.

— Не-ет, я хочу побывать у вас, — капризно протянула Хильда, — я у вас еще ни разу не была. Другие были, а я — нет.

— Кто эти другие, Хильда?

— Ну, например, жена посла…

Столь откровенное признание кольнуло Рихарда, но он и вида не подал, что уязвлен, протянул только:

— Все-то вы знаете, Хильда.

Та дернула одним плечиком, обтянутым дорогой шелковистой тканью.

— Ну если не все, то очень многое, Рихард. В том числе и про вас.

— Про меня рассказывают всякие небылицы…

— Во всякой небылице есть только доля небылицы, все остальное — правда. Это закон.

— Может быть, может быть, — неопределенно протянул Рихард, — все может быть.

— Так когда мне можно зайти к вам, Рихард? — продолжала капризничать Хильда.

— Надо подумать… Надо подумать.

— А почему не завтра, Рихард? — Хильда надула губки.

На завтра свидание у Рихарда уже было назначено: к нему должна была прийти преподавательница музыки, к которой он благоволил не меньше, чем к Исии Ханако.

— Завтрашний вечер у меня уже расписан, Хильда. Мне предстоит встреча с одним важным типом из министерства иностранных дел. Я должен буду взять у него интервью для «Франкфуртер цайтунг».

— Этот важный мидовский тип случайно не обут в туфли с высокими каблуками?

— Нет, Хильда, он обут в лаковые штиблеты с приплюснутыми носами, — ответил Зорге. Он даже глазом не моргнул, слова будто бы сами выскочили из него.

Посольская пирушка продолжалась. Рихарда ухватил за руку майор Шолль.

— Рихард, я вас ищу-ищу и что-то не могу найти.

— Я здесь, майор, — сказал Зорге.

— Пойдемте выпьем. Среди всей бурды, которую выставили на стол, оказалась одна редкостная бутылочка, ее поспешили сунуть под стол в укромное место. Адрес пребывания этого вкусного напитка известен очень ограниченному кругу лиц.

— Я готов, майор.

— А мне с вами можно? — Хильда всунулась между мужчинами, ухватила обоих под руки.

Зорге не успел ответить — ответил Шолль:

— Можно!

Редкостная бутылочка оказалась довольно вкусным коньяком, угодившим на этот стол явно из кухни самого посла — залетела бутылка сюда скорее всего случайно, если Отт узнает об этом, будет недоволен.

— Молодец, майор! — похвалил Шолля Рихард.

— Опытная щука всегда знает, где водятся упитанные караси. — Шолль засмеялся, смех у него был дробным, звонким, майор был доволен собою. — Из Берлина есть новости, — проговорил он, оборвав смех. Вид у Шолля сделался неожиданно печальным. — Не знаю, хорошие они для меня или плохие.

— Дай Бог, чтобы были хорошие, вы заслуживаете этого, — искренне произнес Рихард, — Отта ведь тоже два года назад ни с того ни с сего вызвали в Берлин, уехал он опечаленный, а вернулся с маршальским жезлом в ранце и погонами генерала на плечах.

— Ну, мне до генерала еще ехать да ехать. Для начала надо стать подполковником.

— Это у вас не за горами.

— Вашими бы речами, Рихард… — проговорил Шолль и, не закончив фразу, признательно прижал руку к груди. — А с другой стороны, я, честно говоря, ничего худого от поездки не ожидаю. И посол обо мне вроде бы хорошего мнения… Так, Хильда?

— Совершенно верно, милый майор, ни одного плохого слова в ваш адрес я не слышала.

— Для вас, Рихард, скоро будет много работы, — отхлебнув коньяка из бокала, многозначительно произнес Шолль.

— В каком смысле?

Майор оглянулся в одну сторону, в другую и, отодвинувшись от Хильды, проговорил тихим, почти неразличимым шепотом:

— Скоро начнется война с Россией.

В последние годы в мире все время что-нибудь горело. Халхин-Гол с Хасаном, Испания, Финляндия, события в Польше, в Дании, во Франции — это только крупные пожары на карте мира, есть еще и мелкие, но дыма от них не меньше, чем от пожаров крупных. Дальше Шолль заговорил о том, что заставило Зорге немедленно насторожиться: Гитлер провел специальное совещание и издал директиву под номером 21, в которой заявил, что вооруженные силы Германии должны быть готовы к тому, чтобы в стремительном броске подмять под себя Советы: как только закончится его битва с Англией, он тут же повернет острие атаки на Москву.

— А как же разговоры насчет того, что с Москвой будет заключен пакт о ненападении? Наш фюрер ведь обязательно его заключит.

— Пакты для того и заключаются, Рихард, чтобы потом их нарушать.

— Даже пакт с Японией?

— Япония — особая статья. Япония — наш союзник, а Советы — наш враг.

Посольская пирушка продолжалась, в зале громко играла музыка, Хильда влюбленными глазами смотрела на Рихарда, иногда в зрачках возникало выражение некой победной злости, словно бы она была готова съесть его, Зорге даже ежился невольно — ощущал, как хрустят под крепкими зубами его бедные кости…

В канун отлета Хильды в Гонконг Зорге передал ей письмо и небольшой, плотно перевязанный пакет.

Хильда ночевала у Рихарда и в тот момент потягивалась довольно, будто большая сытая кошка.

— Господин Крамер — местный журналист и мой большой друг, — пояснил Хильде Рихард, — примет тебя, как королеву… Имей в виду, — Зорге поднял указательный палец, — холостой мужик.

— Что, никогда не был женат? — Хильда от внезапного внутреннего возбуждения даже приподнялась на подушке. — А я считала, что таких людей уже совсем нет — просто не осталось.

— Есть, есть, остались еще. И ты в этом убедишься сама. Тебе с Крамером в Гонконге будет интересно.

Крамер и был тем самым связником, который не сумел пробиться в Токио. Конечно, Рихард рисковал, отправляя пакет с Хильдой, но иного выхода у него не было.

Берлин вел усиленные переговоры с Токио, давил как только мог и на премьера, и на военного министра, и на министра иностранных дел Японии, Гитлер держал этот вопрос на личном контроле, но продавить никак не мог — Япония не желала нападать на Советский Союз, считала, что у нее есть враги, с которыми надо расправиться раньше, чем с русскими… Чтоб они не мешали, не путались под ногами.

Это первое. И второе: совсем недавно агентство «Домей цусин» распространило заявление о том, что «победа Германии в Европе сама по себе не приведет к улучшению экономического положения Японии и поэтому обязательно нужно подчинить Японии страны Восточной Азии».

Главное кресло в министерстве иностранных дел Японии по-прежнему занимал Мацуока — человек, который предпочитал разглядывать различные страны через ствол пушки, считая такую дипломатию самой действенной. Тонкая борьба умов, доказательства в спорах, сотрясающие переговорные столы, способные склонить чашу весов в одну или в другую сторону, — все это устарело в дипломатии безнадежно, максимум, к чему может привести подобная дипломатия — к смене мокрого белья и не более того. Советский Союз Мацуока ненавидел, о чем не раз заявлял в печати. Как ни странно, Мацуоку поддерживал принц Коноэ — он здорово изменил свои взгляды и был уже совсем не тем Коноэ, каким был, скажем, в тридцать шестом году…

Глядя на то, как Гитлер потрошит Европу — вот-вот подсунет ее под свой сапог, как дохлую кошку, целиком, Коноэ был готов сделать то же самое с Азией — окончательно подчинить себе Китай и нахлобучить на него японское седло, подмять Индию, Индонезию, Малайзию, Новую Зеландию, он даже на Австралию начал поглядывать голодными глазами, хотя до Австралии было очень далеко, пешком не доберешься. Принц считал, что Япония сможет стать в Азии тем же самым пастухом, что Германия в Европе, и любому барану надает по заду палкой, если тот неожиданно вздумает блеять без команды.

К Мацуоке был приглашен посол Отт. Вернулся он от министра вдохновленный: Япония готова заключить пакт с Германией. Отт сообщил об этом Зорге.

— Ты понимаешь, что это значит, Рихард? — Отт азартно потер руки. — Это означает, что мир будет поделен на две половины. В одной половине станет править Германия, в другой — Япония.

— А как на это посмотрят фюрер с Риббентропом?

— Положительно посмотрят.

Все эти сведения надо было срочно переправить в Москву. Зорге сам, лично, на своей машине отвез Хильду на аэродром. У самолета они поцеловались.

— Смотри, Рихард, не изменяй мне, пока я буду путешествовать. — Хильда игриво погрозила Зорге пальчиком, она уже считала его своим, некой вещью, принадлежавшей только ей.

Макс Клаузен почувствовал себя лучше, начал подниматься и выходить на улицу. Анна достала ему редкое китайское лекарство — привезли из Шанхая от друзей, другое лекарство, не хуже шанхайского, добыл Зорге. Эти снадобья Клаузену помогли.

Наконец Клаузен вновь вышел в эфир — передал зашифрованный материал со съемной квартиры. Когда возвращался домой, то засек неподалеку пеленгующий установку, понял, что передачу его записали.

Он сказал об этом Зорге. В доме у Рихарда было жарко, очень жарко, тонкие внутренние перегородки седзи даже потрескивали от крутой температуры, а Клаузена пробивал холодный пот. Ладонью он отер лоб, посмотрел вопросительно на шефа.

— Мы пока прекратим вести передачи из города, — сказал Зорге, — изберем новую тактику: будем передавать с воды.

— Как с воды? — не понял Клаузен.

— Я арендовал на год рыбацкую шхуну, ее сейчас обновляют, переделывают под прогулочную яхту. Тебе, Макс, надлежит смастерить на шхуне тайник — будем прятать рацию. Не возить же ее каждый раз.

— Нет проблем, — сказал Макс, выразительно посмотрел на свои руки, — кое-что я подзабыл, конечно, но с тайником, думаю, справлюсь.

За время болезни он постарел, в голове появились седые пряди волос, около губ образовались скорбные складки: непросто поднимался Макс с постели, очень непросто… Но главное — поднялся.

— Чем мне тебя угостить? — спросил Зорге. — Есть вкусные напитки, есть половина утки по-пекински, есть хороший кофе…

— Кофе мне нельзя, напитки тоже, а утку по-пекински можно.

Зорге быстро накинул на стол бамбуковую гибкую салфетку, на фарфоровом блюде подал Максу еду.

— Версаль! — восхитился тот. — Как в Париже.

— Версаль — не в Париже, а под Парижем, — поправил его Зорге, Клаузен не выдержал, засмеялся. — Ну вот, видишь, у тебя даже физиономия посветлела, — сказал ему Зорге, — стала другой.

Макс расправился с уткой в несколько минут, остались только косточки. Вытер губы влажной салфеткой.

— В Китае утку по-пекински готовят лучше, чем в Японии.

— Это естественно, — Зорге сделал широкий жест, — то ж Китай.

— Когда можно будет посмотреть твою прогулочную яхту?

— Через пару дней.

Клаузен, довольный, сытый, мурлыча под нос какую-то песенку, отбыл домой, к Анне.

Осаки стоял перед зеркалом в своем кабинете и крохотными ножницами подправлял свои модные «немецкие» усики. Конечно, до Гитлера с его мохнатой нашлепкой под носом было далеко, но все-таки квадратные на кое-какое сходство с фюрером наводили.

У стола, по-сиротски зажав ладони коленями, сидел майор Икеда.

— Ну что, майор, прочитал новые донесения агентов? — спросил Осаки.

— Прочитал, Осаки-сан.

— И чего же? Какие-нибудь свежие мысли возникли?

— Свежие… — Икеда усмехнулся. — Мысли все те же, Осаки-сан. Не могу сказать, что они протухшие, но и свежими их тоже не назовешь.

— Всякая истина, даже самая крохотная, от повторения только сильнее блестит.

— Верные слова, Осаки-сан.

— Итак, что мы имеем от наших славных ищеек?

— Хорошие новости. Герр Клаузен наконец поднялся с постели, сел в машину и съездил в район Канда на съемную квартиру. Пробыл там один час пять минут. В это время наши пеленгаторы в районе Канды засекли работающий передатчик.

— Саму передачу записать удалось?

— Так точно. Пленка уже отдана специалисту по дешифровке.

— Отлично, Икеда-сан. — Настроение у Осаки поднялось. — Похоже, мы находимся на верном пути.

— Я тоже так считаю… Пока герр Клаузен лежал в постели, никаких передач не было, как только он поднялся, тут же застучала морзянка.

— Выходит, что радист — этот самый Клаузен?

— Да, Осаки-сан.

— Куда он поехал из Канды?

— Домой к сотруднику германского посольства герру Зорге.

— Эта фигура нам тоже очень хорошо знакома. И давно… Все сходится. Держать и того и другого под усиленным наблюдением. — Полковник вновь взялся за миниатюрные ножнички, браво пощелкал ими. Откусил ворсинку, вылезшую из носа. — Глаз с них не спускать!

Зорге остался доволен работой мастеров, которые приводили в порядок рыболовецкую шхуну — сделали все толково, со вкусом, тщательно, Рихард не нашел ни одного огреха. Заплатил мастерам щедро — те долго кланялись ему в пояс.

Муто, осмотрев шхуну, озадаченно помял пальцами левое ухо и произнес неверящим тоном:

— Никогда не думал, что эта старая деревяшка может так роскошно выглядеть.

— Это еще не все, Муто-сан, — сказал Зорге, ему нравилась непосредственность рыбака, — она будет выглядеть еще лучше, вот увидите.

— Чудеса, и только, — произнес Муто восхищенно, приложил ко лбу ладонь ребром, вновь оглядел шхуну, повторил: — Чудеса!

Вечером Зорге привез на шхуну Клаузена. Заметив, что за его машиной увязался автомобиль «кемпетай», Рихард свернул на небольшую улочку, связывающую две площади, стремительно одолел ее, сделал круг, обогнул площадь и нырнул в такую же узкую неприметную улочку, очень похожую на ту, что он оставил позади, очутился еще на одной площади, обсаженной по периметру соснами, и свернул в тихий безлюдный проулок.

Когда позади осталась токийская окраина, автомобиля «кемпетай» на хвосте уже не было, Зорге дотошно обследовал пространство позади своей машины и удовлетворенно пробормотал:

— Ежу понятно, что у этой хилой машиненки жил не хватит обскакать нас…

Макс также обследовал шоссе, уползавшее плоской серой лентой вдаль, и довольно покашлял в кулак:

— Верно.

Шхуна ему понравилась. Он исследовал переборки, стеночки между рубкой и кубриком, моторным отсеком и небольшим коридорчиком, выводящим на палубу, полы и потолки и сказал Рихарду:

— Тайник для рации лучше всего сделать за рубкой капитана, между двумя переборками.

— Макс, я в этом мало что смыслю. Если ты считаешь, что тайник надо сделать за спиной у Муто, значит, так оно и будет. Я тебя поддерживаю.

— Лучшего места нет.

— Это еще не все. Я думаю, под тайник надо заложить заряд, Макс. На всякий случай.

— И это несложно сделать, Рихард.

— Только надо сделать так, чтобы рубку снесло, а шхуна осталась.

— Это называется — целенаправленный взрыв, Рихард.

— Вот и подготовь на всякий случай целенаправленный взрыв, Макс.

— А как быть с Муто?

— Муто я заплачу за всю шхуну, целиком.

— Отлично. Возвращаемся назад, в Токио. Надо купить кое-какие материалы, взять инструменты, позаботиться о взрывчатке…

— Поехали. — Зорге обнялся с Муто, сказал ему, что Клаузену пару дней надо поработать на шхуне, и спустился вниз, к машине.

Боль, сидевшая в Бранко Вукеличе после ухода жены, немного отпустила, он посветлел лицом, стал даже улыбаться. Все эти страшные дни, недели, месяцы он глушил свое горе, растерянность, подмявшие его, в работе. Бранко работал, как проклятый, иногда напролет не только дни — это уже давно было не в диковинку, — но и ночи. Сон отгонял от себя крепким кофе.

Поскольку Бранко никогда не был обделен вниманием женского пола, то наступил день, когда он сказал Рихарду:

— Шеф, я хочу познакомить тебя с одной очаровательной японкой.

Зорге вопросительно поднял брови.

— Зовут ее Иосико, — сообщил Вукелич, — я собираюсь на ней жениться.

— Вот так так, — проговорил Зорге с улыбкой, поднявшись, отодвинул в сторону простенькую липовую табуретку, на которой сидел. — Вот так так, — с силой сжал руку Вукелича, потряс. — Правильно, Бранко! Прошлое надо отсекать решительно, чтобы оно не оставляло дырок в сердце.

Иосико оказалась скромной, очень красивой японкой с плавными движениями, будто у танцовщицы. Зорге даже подумал, что она работает где-нибудь в театре, но это оказалось не так. Иосико была домашним ребенком, и когда стала взрослой, то все решения за нее принимали родители — вот таким она была человеком. Очень далеким от театров, баров, ресторанов, светской суетни, сплетен, интриг. Это вообще было хорошо видно по неиспорченному, очень милому, притягательному лицу Иосико. Зорге даже позавидовал Вукеличу — такую девушку отхватил, — но тут же отогнал от себя зависть: ее не должно быть вообще. Даже если эта зависть светлая.

— Я поздравляю вас, Иосико и Бранко, — проговорил Зорге как можно теплее — ну будто отец родной. — Вы правильно поступаете, решив соединиться.

Вукелич наклонился к Иосико:

— Мой приятель ведет речи, как пастор из протестантской церкви — иногда это на него находит… Не обращай внимания, Иосико, — по заветам мудрого царя Соломона, это пройдет…

— А мне нравится, — сказала Иосико и неожиданно сделала книксен. Это был европейский поступок.

Зорге все понял, засмеялся и спросил деловым тоном:

— Когда свадьба?

— Через две недели, — ответил Бранко, прикоснулся губами к виску Иосико, потом прижал ее голову к своей груди. — Моя Иосико… Никому не отдам.

Этот жест и слова эти говорили очень о многом, Зорге понимал своего приятеля и сравнивал японку с сухопарой желтоволосой датчанкой Эдит Олсон, способной иногда молчать по две недели, сердито надувать щеки, блестеть глазами и молчать, не произнося не то чтобы слов — даже запятых, и приходил к одному и тому же выводу: японка была лучше датчанки с ее нордическим характером, Эдит рядом с Иосико очень сильно проигрывала.

— Через две недели? — запоздало отозвался Зорге. — Очень хорошо. Буду готовить подарок.

На свадьбе Рихард был посаженным отцом. Свадьба Иосико и Вукелича отличалась от японских свадеб с их долгими сложными церемониями простотой и сердечностью, очень походила на русскую свадьбу, только была лишена традиционного буйства свадеб, проходящих где-нибудь в Вятской или Тверской губерниях.

Тем временем в Токио зачастили различные эмиссары — посланцы официального Берлина. И хотя в германском посольстве они появлялись редко — по протоколу жили в различных резиденциях, Зорге удалось кое с кем из них познакомиться. Например, с доверенным лицом Риббентропа Генрихом Штаммером.

Именно Штаммер начинал секретные переговоры с Мацуокой по поводу заключения тройственного пакта, под которым подписались Германия, Япония и Италия.

Коноэ, человек умный, дальновидный, но явно к концу жизни переоценивший свои возможности, внимательно прочитав текст пакта, еще не подписанного, проговорил с довольным хмыканьем:

— На мой взгляд, из этого может получиться очень толковый план войны с Советским Союзом.

Посланник Риббентропа немедленно насторожился:

— Вы что, принц, против пакта? Вас что, не устраивает текст?

— Наоборот, очень даже устраивает. Я «за» и только «за».

— Вот и хорошо, — посланник удовлетворенно кивнул.

Жизнь на планете становилась все горячее.

Вукелич взял в аренду две легковые машины, поставил их в гараж в разных местах города, а ключи отдал Рихарду: обманывать агентов полиции «кемпетай» становилось все труднее, нельзя им сейчас дать возможность выйти на арендованную шхуну… Когда же они шхуну все-таки обнаружат, — а это произойдет обязательно, — придется придумать что-нибудь новое. Как говорят русские, «голь на выдумку хитра».

Зорге оставил свою машину, столь знакомую полицейским, у парадного подъезда здания, где располагалось несколько японских газет, через черный ход вышел на улицу и спустя десять минут оказался в гараже, где находилась арендованная Вукеличем машина, на ней двинулся дальше.

В укромном месте подхватил Макса с двумя баулами в руках и целой охапкой деревянных планок и покатил в сторону залива.

До шхуны добрались без приключений.

— Ловко! — восхитился Макс, громко хлопнул себя ладонью по колену — похвалил, значит. — Ловко мы их!

Муто к этому дню обзавелся настоящим трапом, алюминиевым, облегченным, — с гордым видом сбросил его на берег.

— Прошу, дорогие гости, — произнес он церемонно.

Вода в заливе отдавала янтарной желтизной: ее насквозь — казалось, что почти до самого дна, — прокалывали острые лучи солнца, в лучах этих носились мелкие проворные тени — похоже, резвилась рыбья молодь; день был хорошим, и вечер обещал быть хорошим. Дышалось легко, и думать ни о чем не хотелось.

С таким настроением развалиться бы где-нибудь на камушках, расправить усталые чресла, погреть уставшие от работы кости. Но увы…

Макс принялся за устройство тайника. Дело это он знал, что было, то было. Для начала вырубил выемку для взрывчатки под рацией, вторая выемка будет чуть выше, над передатчиком… Чтобы уж рвануло, так рвануло, и понять, что тут находилось, уже будет нельзя: то ли коробка с железными гайками, запасные детали к двигателю шхуны или узел со старыми бабушкиными галошами.

Гнездо для будущей мины Макс обложил мягким войлоком, чтобы, не дай бог, заряд не сработал от тряски или штормовой болтанки. Муто в дела «арендаторов» не вмешивался, спросил лишь, сколько понадобится Максу времени на работу.

Радист показал ему два пальца:

— В пару дней управлюсь.

— Хорошо, — сказал Муто. — Мне надо на берег по делам. Я отлучусь, пожалуй. Хозяйство оставляю на вас. — Он глянул на залив, в котором плавали чайки, очень похожие на игрушечные, белые, как снег, такой снег иногда украшает верхушку горы Фудзи, одобрительно проговорил: — Всю неделю будет стоять роскошная погода — в заливе ни одной волны нет.

Через два дня Муто вернулся на шхуну. Человек деликатный, сообразительный, он понял, что широкоплечему улыбчивому мастеру, копающемуся в перегородке позади рубки, не надо мешать, и не мешал ему, но когда вернулся на шхуну, то первым делом сунулся за переборку: что тут происходит?

А там уже ничего и не происходило. И стеночка, которую до основания раскурочил гость по имени Макс, выглядела так же, как и всегда, — ничего, в общем, не изменилось. Муто обстукал ее пальцами, ударил кулаком, огрехов не обнаружил и, восхищенно поцокав языком, произнес риторическое слово:

— Однако!

Он еще минут пятнадцать стоял у переборки и цокал языком, любовался работой Макса, потом пошел заводить двигатель — надо было прогреть его после двухдневного отдыха и кое-что смазать.

— Однако! — молвил Муто через час, вспомнив, как сноровисто и умело работал рукастый гость по имени Макс.

На первый морской пикник, который Зорге назвал «открытием сезона», съехалось много гостей — были два генерала, три штабных полковника, доброжелательно относившиеся к зарубежным журналистам, полдесятка корреспондентов из популярных европейских изданий, три женщины — японская актриса, которую мало кто знал, Агнес Смидли, прикатившая в Токио по издательским делам, супруга посла Отта Хельма.

Роскошный прочный стол был установлен посреди палубы и ломился от яств, с двух сторон к столу были придвинуты длинные резные скамьи. Зорге быстро разместил гостей и скомандовал: «Отходим!» Муто вывел шхуну в залив.

Вода была гладкой, блестящей, как стекло — ни одной рябинки, ни одной соринки, даже чаек, и тех не было. Муто вел шхуну быстро, и очень скоро берег превратился в длинную плоскую полоску.

— Герр Зорге, как вам пришла в голову идея совершить такую роскошную прогулку? — спросил у Рихарда тучный низкорослый генерал в круглых золотых очках, специалист по гусеничной технике, возглавлявший в военном ведомстве целый отдел. — Блестящая идея! Иначе я бы, например, вряд ли когда выбрался в море. Все — работа, работа, работа, — генерал обреченно махнул рукой.

— Когда захочешь увидеть своих друзей, и не такое придумаешь, Окаи-сан, — сказал Зорге. — Что вы будете пить — вино, шнапс, саке?

— Шнапс! Я — приверженец немецких напитков.

— Мне, как немцу, это очень приятно. — Зорге налил генералу желтоватого, пахнущего яблоками шнапса, это был напиток высшей очистки.

Макс Клаузен тоже находился на шхуне, только его никто не видел, он сидел за глухой перегородкой, за крохотным столиком, заставленным аппаратурой, и сосредоточенно стучал ключом.

Материал, который он передавал в «Висбаден», был большим — это был анализ японо-германских переговоров, которые вели министры Мацуока и Риббентроп, плюс несколько тревожных сообщений, полученных от самых разных источников, и японских и немецких, сводившихся к одному: немцы сосредотачивают на западной границе Советского Союза мощные силы, и «силы эти такие, что на самолете не облетишь — огромные», как сказал Рихарду Шолль, недавно вернувшийся из Берлина с погонами подполковника на плечах…

Шолль получил новое назначение и в благодарность за верную службу орденок: будет теперь военным атташе в экзотическом Таиланде. Зорге в своем сообщении перечислял номера и названия дивизий, подтянутых к западной границе, их количество, наиболее приметные места сосредоточения и примерное направление главного удара…

Удара по Советскому Союзу.

Гости веселились на палубе, кричали, провозглашали тосты за великую Германию и Великую Японию, состязались в красноречии, а Макс работал.

Полиция «кемпетай» не смогла уследить за Зорге — упустила. Как упустила и Клаузена. Агенты ее, осуществлявшие наружное наблюдение, получали сейчас серьезный нагоняй от начальства.

Своим сотрудникам давал сейчас крупный нагоняй и полковник Осаки.

Днем Осаки получил неприятное сообщение — к расследованию дела о неведомой группе, «играющей» на радиопередатчике, подключилась специальная политическая полиция «токко», возглавляемая профессором Кодзо Отой. А Кодзо будет, пожалуй, посерьезнее генерала Доихары, эта полиция — тайная, действует невидимо и неслышимо, за глотку берет так, что не вывернешься. Берет и своих, и чужих, не разбирая, кто есть кто. Для этой полиции не важны ни должности, ни звания.

Полковника Осаки она может сжевать, как коза сладкую морковку.

Осаки замолчал, оглядел своих подчиненных презрительным взглядом и бросил брезгливо:

— Бездари! Идите! — В кабинете у него находились в основном сотрудники внешнего наблюдения, когда они уже достигли двери, полковник запустил им вдогонку тяжелый кирпич: — Если и дальше будете так работать, можете больше в отделе контрразведки не появляться — будете уволены в связи с неполным служебным соответствием. — Осаки не удержался, зарычал на них. Несчастные топтуны опрометью, валом вынеслись за дверь.

Лицо у полковника было мрачным. Он подошел к зеркалу, помял пальцами щеки, разгладил складки, собравшиеся под подбородком, — собственная физиономия ему не нравилась. Но лицо его станет еще мрачнее поздним вечером, когда он получит сообщение от операторов радиопеленгующих машин.

Веселая пирушка на шхуне продолжалась, Зорге умел организовывать такие мероприятия, как никто, продумывал все до мелочей.

Солнце из желтого, медового превратилось в красное, словно бы в него натекла чья-то кровь, покраснела и вода, заискрилась рубиновыми брызгами, потяжелела.

Генерал Окаи на свежем воздухе расслабился, опьянел, не обнаружив в кармане платка, он пальцами протирал стекла очков и говорил, говорил… Зорге, независимо от того, в каком углу шхуны находился, слышал каждое слово, произнесенное генералом.

— Мы готовимся к войне, — вещал генерал Окаи, — и не надо иметь мозги Наполеона, чтобы понять, против кого двинутся войска божественного микадо. Но нам надо очень хорошо подготовиться. Нельзя допускать, чтобы повторились Хасан или Халхин-Гол. Мы не допустим этого. Мои танки сомнут танки русских, как пустые спичечные коробки…

— А как Берлин? Берлин поддержит вас, генерал? — выжидательно сощурившись, поинтересовалась Агнес Смидли.

— Гм, Берлин. Берлин, мадам, спит и видит, как бы поскорее проехаться на танках по московским улицам. Еще немного, и генеральный штаб германской армии закончит разрабатывать план нападения на СССР… Понятно?

Агнес не сдержалась, пристукнула высокими каблуками своих изящных туфель.

— Так точно, мой генерал! Все понятно. Выходит, русским полный капут?

— Капут, — подтвердил генерал Окаи.

А в трех метрах от Окаи, всего в трех метрах, продолжал передавать длинный текст в русский город Владивосток Клаузен. В тексте шла речь о японских вооруженных силах, о количестве пехотных дивизий, что уже сосредоточились на границе с Россией, о дивизиях, которые были готовы к переброске, о танках генерала Окаи, о морских силах микадо. Пот частой моросью капал со лба Макса, он небрежно смахивал его свободной от ключа рукой и продолжал отстукивать текст дальше. В этой чертовой душегубке не было ни одного отверстия, Макс был запечатан в крохотном помещении, как в консервной банке.

Дырявить стенку было нельзя — звук ключа Морзе могли услышать люди, толпившиеся на палубе. Из двух бед надо было выбрать одну, меньшую — духоту и противный липкий пот, который лил и лил, падал на бумаги…

Хоть и оборудовал он эту консервную банку по всем правилам потайных схоронок, а иногда до него доносились голоса, Максу казалось, что он различает в хоре голос Рихарда, но это усталому радисту только казалось — он пребывал в плотной глухоте.

— Ты очень неплохо все это устроил, — сказала Агнес Смидли Рихарду, взяла его под руку. — Знаешь, — произнесла она с придыханием и неожиданно умолкла, словно бы нужные слова случайно раздавила своими крепкими чистыми зубами.

— Не знаю, — Рихард отрицательно покачал головой.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже, — сказал Рихард.

— А зачем тебе понадобился этот набитый дурак в золотых очках? — Агнес повела головой в сторону болтливого японского генерала.

— Не такой уж он и дурак, как тебе кажется. Окаи — неплохой источник информации, а это для меня главное.

— Ох, ох, ох, какие шпионские страсти! — Агнес насмешливо сощурилась и переключилась на другую тему. — А ты молодец, неплохо выглядишь.

— Стараюсь сохраняться, — Зорге также взял насмешливый тон, — каждую ночь обкладываюсь льдом и сплю в середине айсберга до утра. Просыпаюсь помолодевшим на пару лет. Скоро дотяну до младенческого возраста, на том и остановлюсь.

— Младенцем ты, Зорге, уже никогда не станешь.

— Ты тоже неплохо выглядишь, Агнес.

— Также стараюсь.

Находящийся неподалеку Макс Клаузен начал передавать в «Висбаден» материал о том, насколько Япония обеспечена нефтью. Ведь для того, чтобы вести войну, надо много нефти, ее нужно переработать в бензин, в масло для моторов, в солярку. Сама Япония добывает нефти немного, в основном на окраине страны, на севере Сахалина — примерно четыреста тысяч тонн или что-то около этого, но добыча эта покрывает лишь шесть процентов того, что Японии необходимо.

Ввозит же Япония нефть из Штатов, из Нидерландской Индии и… из Советского Союза, на который так упрямо точит зубы.

Если не будет основательных запасов нефти, то ни один боевой самолет не взлетит в воздух, ни один корабль не выйдет в море, ни один танк не поползет на чужие окопы. Без нефти вся техника замрет, и победы японским генералам не видать, как собственной ягодицы — если только в зеркало.

Японцы занялись разработкой синтетического бензина (в Германии такой производят, почему бы не заняться этим и в Токио!), занялись также сжижением угля и производством спирта. Спиртом рачительные солдаты микадо разбавляли бензин — моторы, конечно, трещали оглашенно, ревели, дымили, но работали более-менее исправно: самолеты не шлепались на землю, а корабли не зарывались в воду по самые топовые огни, хотя было отмечено, что летчики, например, очень неохотно садятся за штурвалы самолетов, заправленных спиртом. Этот факт тоже надо было учитывать.

Более надежным топливом считался сжиженный уголь, но технология его получения не была отработана до конца, над ней еще надлежало попыхтеть.

Чтобы заткнуть угольную дыру, Япония должна была добывать (отнимать, воровать, брать из воздуха) девять миллионов тонн топлива ежегодно. Добывать у себя на Сахалине Япония могла только половину этого количества. Вторую половину надо было завозить из колоний и подопытного государства Маньчжоу-Го, управляемого ниточками из Токио, больше брать уголь было негде.

В общем, Япония, накопив горы боеприпасов, произведя несметно военной техники и пушек, не могла решить одного вопроса — обеспечить армию горючим.

Пока она не решит этот вопрос, на Советский Союз не полезет, в этом Зорге был уверен твердо. Но одно дело — соображения какого-то Рамзая из города Токио, и совсем другое — Москва, Кремль, товарищ Сталин. Да и товарищ Голиков, пришедший на место расстрелянных Берзина и Урицкого, — тоже не последняя спица в колеснице. Как-никак генерал-лейтенант…

Полковник Осаки находился в дурном расположении духа, был мрачнее тучи: на этот раз передатчик неведомого радиста засекли не на земле, а в морских просторах, неведомо где — может быть, даже в воздухе — операторы пеленгующих машин дали координаты очень приблизительные, а олухи-топтуны упустили и Зорге, и Клаузена… Единственное — Бранко Вукелича не упустили, тот до самой ночи спокойно просидел у себя в агентстве за рабочим столом, но слежка за ним дала нулевой результат. Осаки был готов грызть от досады ногти.

Было понятно, что добром для него вся эта история не кончится.

Он вызвал к себе Икеду, кинул ему пачку бумаг, испещренных цифрами.

— Майор, попробуйте вдвоем с дешифровщиком разобраться в этой дурно пахнущей мешанине. — Осаки едва сдержался, чтобы не выплюнуть из себя бранное слово. — Вдруг на этот раз повезет!

Едва Икеда ушел, как Осаки съежился, стал маленьким, будто усохший в теле старик: почувствовал, что сегодня обязательно раздастся телефонный звонок откуда-нибудь сверху и полковнику скажут, что работой его очень недовольны. Это прозвучит как приказ совершить ритуал сэппуку и уйти в страну Еми. Звонок действительно прозвучал. Через десять минут.

Звонили из «токко», политической полиции. Какой-то чин с лающим голосом потребовал немедленно прислать ему листы с цифрами радиоперехвата…

— К сожалению, не могу, — развел руками Осаки.

— Пришлите немедленно, — рявкнул на него чин, — это приказ профессора Койзо Оты. Сию же минуту!

Пришлось подчиниться. Через несколько минут от здания, где располагался отдел контрразведки, отъехал посыльный на мотоцикле, громко плюющемся сизым дымом, — повез в «токко» конверт с листами радиоперехвата, полковнику Осаки пришлось довольствоваться вторым экземпляром секретных листов. Он долго морщился, будто у него сильно болела голова.

С другой стороны, раз к этому подключилась всесильная политическая полиция, то значит, и часть ответственности она берет на себя — может быть, даже большую часть ответственности…

Осаки вновь начал морщиться — не нравилось ему все это.

У Бранко Вукелича родился сын. Несколько дней югослав занимался только сыном и женой, лежавшей в госпитале, и это сразу дало сбой в работе, словно бы агентство «Гавас» на полном ходу столкнулось с кирпичной стенкой: Бранко был незаменимым сотрудником, кроме острого пера и способности написать материал, который не мог написать никто другой, он еще владел десятью языками.

— Как Иосико? — спросил у Бранко Зорге.

— После родов слабовата… Но ничего — держится. Она у меня — молодец.

— Что сообщают разные телеграфные агентства?

— Одно и то же: несмотря на пакт, заключенный с Советским Союзом, Германия вот-вот нападет на него.

— Это, к сожалению, даже ежу понятно, — Зорге сжал губы, мотнул головой протестующе, словно бы с чем-то не соглашался, — но мне кажется, не всем понятно в Москве…

Вукелич промолчал: он не знал того, что знал Зорге, уселся за стол, заваленный бумагами — за три дня накопилось много макулатуры. Обвел рукой эту бумажную гору и пожаловался:

— Ну что мне с этой прорвой печатной писанины делать? Покрыть ее хорошим непечатным словом?

— И это — метод, — проговорил Зорге весело, — на того, кто умеет работать, наваливают, как на мула: авось не протянет ноги. Не протяни и ты. — Почти беззвучно за спиной Рихарда приоткрылась дверь, Зорге, не видя, кто всунулся в кабинет, понял — это женщина, слишком вкрадчивым и тихим был звук открывшейся двери, да потом, у Рихарда было особое чутье на женщин, он распознавал их, не видя. Вукелич приподнялся в кресле и замахал одной рукой:

— Позже, позже, Мария, не сейчас.

Зорге обернулся — в дверях стояла стройная синеглазая девушка с пышно взбитой копной пшеничных волос и красивым белозубым ртом, взгляд ее сделался беспомощным, каким-то обиженным, она глянула на Зорге вопросительно, потом перевела взгляд на Бранко, опустила глаза и исчезла.

Все это заняло несколько мгновений, но и этого было достаточно, чтобы в мозгу у Рихарда возникла мысль, от которой по спине пополз колючий холодок.

Когда дверь захлопнулась так же беззвучно, как и открылась, Зорге сказал Бранко:

— У тебя появилась очень симпатичная сотрудница… Француженка?

— Нет, черногорка. У нее и имя славянское — Мария.

— Для черногорки слишком необычная внешность — светлые волосы, голубые глаза.

— Мария — французская подданная.

— У тебя она появилась по рекомендации?

— Да, порекомендовал Гиллен. Лично.

Робер Гиллен был руководителем отделения «Гавас» в Токио и давним приятелем Вукелича. То, что он был начальником Бранко, дружбе не мешало совершенно, Робер ни разу в жизни не произнес ни одного начальственного слова — чиновничья спесь была чужда ему. Гиллена Зорге знал, доверял ему, но тем не менее сказал Вукеличу:

— Будь осторожен, Бранко. На женщинах наш брат прокалывается чаще всего.

Бранко взял одну из бумаг — сообщение, пришедшее из Мексики, свернул ее трубочкой и глянул в нее, как в подзорную трубу, на Зорге.

— Золотые слова, — произнес он ехидно, — пожалуй, я их занесу в свою записную книжку.

— Занеси, — разрешил Зорге. — Кто знает, а вдруг они когда-нибудь помогут тебе.

— Вряд ли! — Бранко покачал головой, на бодрое лицо его наползла усталая тень, глаза также сделались усталыми. — Не помогут.

— Как решил назвать сына, Бранко?

— Пока не знаю. Иосико хочет, чтобы у сына было японское имя — Хироси, — я за югославское — Лавослав. Кто из нас победит — не могу сказать.

— Победит любовь, — в голос Зорге натекли сварливые отеческие нотки: все-таки он был посаженным отцом на свадьбе Бранко и Иосико и, судя по всему, Вукелич захочет, чтобы Зорге стал крестным отцом и его сына, когда того опустят в церковную купель.

Вукелич словно бы прочитал его мысли:

— Перед крестинами я тебе сообщу, как назовем… Готовься стать крестным отцом, Рихард.

— Я готов, — произнес Рихард, неожиданно ощутил внутри холодок, словно бы проглотил щепоть снега, оглянулся на дверь — показалось, что оттуда на них кто-то смотрит, — но дверь была плотно прикрыта. Сделал к ней шаг, открыл резким движением — за дверью никого не было. Зорге приложил руку ко лбу — горячий лоб или нет?

— Так совсем свихнуться можно, — сказал он, — мозги воспалятся и — каюк! — Аккуратно, тихо, без стука закрыл дверь. — И все-таки, Бранко, присмотрись к своей новой сотруднице.

За окном, на улице, возникла серая стремительная тень, заполошно метнулась влево, потом вправо, затем послышался неприятный треск — тень всадилась в стекло и пробила его. Бранко поспешно вскочил со стула.

Тень закувыркалась в воздухе и шлепнулась Вукеличу прямо на бумаги.

Это был помятый, с капельками крови, возникшими на клюве, вороненок. Как он оказался перед окном, с какого дерева свалился, из какого потайного угла выпал — не понять. Вукелич молчал. Зорге тоже молчал.

Вороненок постоял немного на непрочных дрожащих лапах, завалился набок, задергался упрямо, но нашел в себе силы подняться. Расставил лапы пошире, качнулся в одну сторону, потом в другую. На ногах устоял.

Похоже было, что он только начал летать, дело это еще не освоил толком, иначе бы не врезался в стекло.

На одну из бумаг — сообщение мексиканского корреспондента агентства «Гавас» — упало несколько капелек крови.

— Плохая примета, когда птица влетает в окно, — подавленно проговорил Вукелич.

— Смотря у какого народа, — возразил ему Зорге, — есть народы, у которых эта примета, наоборот, счастливая.

— Может быть, у каких-нибудь отпетых разбойников с острова летающих коров или у еретиков из страны певчих крокодилов, но не у славян. А я, Рихард, славянин.

Из затяжной поездки вернулась Хильда — загорелая, возбужденная, исполненная радостных желаний, в мыслях своих парящая над землей, хотя на деле она продолжала прочно стоять на земле, и не ведала никаких полетов.

— Ну как поездка, Хильда? — поинтересовался Зорге. — Удалась или нет?

— Удалась, еще как удалась, — защебетала Хильда громко, — твой приятель — просто прелесть.

— Мой подарок ему понравился?

— Очень понравился, он был в восторге, меня потом в знак благодарности затаскал по ресторанам.

Тяжесть, все это время твердым холодным комком сидевшая у него внутри, в душе, убавила в весе, Рихарду показалось, что ему теперь даже ходить по земле будет легче, — так он беспокоился за пакет.

С другой стороны, раз никаких тревожных новостей из Гонконга не поступало, значит, все было в порядке.

— Твой друг — золото, — продолжала восторженно щебетать Хильда, потом неожиданно остановилась и поинтересовалась вкрадчивым голосом: — А он женат?

— Разве ты об этом у него не спросила?

— Нет.

— Холост. Я же тебе сказал об этом еще перед поездкой.

— Вот за кого, за кого, а за него я бы с удовольствием вышла замуж. — Хильда расцвела ярким бутоном, превратилась в цветок.

«Этого еще не хватало, — недовольно подумал Зорге, — из моей постели перепрыгнуть в постель моего связника. В Москве такой фортель не одобрят».

— Может, при случае поговоришь с ним? — попросила Хильда. — Я бы была очень верной женой.

— Обязательно поговорю, — пообещал Рихард.

Хильда отпечатала на щеке Рихарда лихой поцелуй — остался хорошо прорисованный красный след: Хильда губы красила густо, яркой помадой, видно было издали. Зорге покачал головой:

— Ах, Хильда, Хильда… — Пальцами соскреб краску со щеки, потом вытер место это (ну будто бы ушибленное) платком, погрозил игривой женщине пальцем: — Хильда, не шали!

— Надеюсь, я достойна благодарности? — произнесла Хильда капризно.

— Достойна, достойна. — Зорге поцеловал Хильде руку.

— Сегодня вечером я приеду к тебе.

У Рихарда были другие планы на сегодняшний вечер, но спорить с Хильдой он не стал: ведь верная секретарша Эйгена Отта могла быть приятной не только в постели, но и достать ключи от любого посольского кабинета, и это надо было иметь в виду на будущее.

О том, что происходит на Западе, в Токио было известно довольно хорошо — на стол пресс-атташе германского посольства Рихарда Зорге ложились все документы, которые приходили в адрес Отта, по ним Рихард и составлял углубленные аналитические справки, плюс секретные сведения, которые группа Рамзая добывала в Токио — все это уходило в Центр, и не только в Центр — часть сведений направлялась по другому руслу и вызывала восхищение и в ведомстве фон Риббентропа, и в ведомстве Гиммлера, и в ведомствах доктора Геббельса и партийного босса Боле — везде, словом.

Зорге еще раз проанализировал переговоры японцев с немцами в Берлине, сравнил с переговорами, которые у Мацуоки состоялись в Москве (делегацию Японии принял сам Сталин), добавил новейшие сведения, полученные от Ходзуми и Мияги, и срочно отправил в Москву материал — свежий, но очень тревожный. В ответ получил грубый окрик — Рихарда обвинили едва не в паникерстве. Было похоже, что Москва не хотела верить в надвигающуюся войну, в бойню, в беду. А ведь ее ждала участь порабощенной Европы, недаром Отт каждый день плотоядно потирал руки.

— Осталось немного, совсем немного и мы перейдем границу России. Недаром наш великий фюрер называет ее «колоссом на глиняных ногах». — В следующую минуту лоб посла покрыли озабоченные морщины. — Когда же японцы перестанут колебаться, а, Рихард?

Рихард к этому часу знал то, чего не знал посол: принц Коноэ, возглавлявший правительство, вновь сменил точку зрения и теперь отчаянно сопротивлялся военным — он пришел к выводу, что Япония все-таки не подготовлена к войне с большой Россией, эту войну следует начинать лишь, когда будет полностью закрыт «пакет готовности», а пока в этом большом пакете, расписанном до мелочей, каждый четвертый пункт вызывал сомнение.

Генералы же продолжали давить на принца, им не терпелось ввязаться в драку, но Коноэ в резкой форме отчитал их — заявил, что в драку можно (и нужно) ввязываться лишь в том случае, когда появится стопроцентная уверенность в победе, это первое. И второе. Пусть вначале Германия ввяжется в войну, а Япония… Япония — потом, чуть позже.

Агентство «Домей Цусин» каждый день готовило обзоры иностранной печати и рассылало по иностранным корреспондентам, — часть материалов обязательно была посвящена России, Москве. Зорге очень внимательно читал их — едва ли не с лупой в руке, надеясь понять, куда поведут многочисленные политические течения и как на них среагируют умные московские головы, — он изучал их скрупулезно, делал пометки.

Сообщения ТАСС, публикуемые в обзорах, Зорге иногда читал не менее десяти раз. Очень странные попадались материалы. Зорге как-то спросил у Вукелича, что тот думает по поводу «тассовских указивок», в ответ Бранко недоуменно приподнял плечи:

— Похоже, в Москве дырявых голов больше, чем мы с тобой полагаем, Рихард.

«В английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о “близости войны между СССР и Германией”. Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны…»

Зорге начал читать это сообщение и откинул его в сторону, глаза его посветлели от гнева: ну какой дурак мог сочинить это?

Он набрал номер телефона французского агентства «Гавас», попросил Вукелича.

— Послушай, Бранко, что тут пишут… Ты только вслушайся в этот текст: «ТАСС заявляет, что: первое — Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не имели места; второе — по данным СССР, Германия также неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР, лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии, связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям», — голос у Зорге дрогнул, зазвенел от возмущения. — На наших глазах волк собирается съесть козленка в окружении гостей на званом обеде, — и стрескает ведь, даже копыт с рогами не оставит, шкуру с волосьями, и ту съест, а козленок заявляет во всеуслышание, что волк — его ближайший приятель и за козленка откусит хвост кому угодно, даже медведю. Ну, каково, Бранко?

— Как говорят на моей родине в Белграде, не здорово, Рихард.

Третий пункт сообщения ТАСС гласил, что «СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдает и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…».

— Последние два пункта меня более-менее устраивают, Бранко, — сказал Зорге, — хотя я бы изложил их совсем по-иному и слова бы для этого нашел другие, но… Всякий роток, как известно, свой язык имеет. Вот еще, Бранко… «Четвертое — проводимые сейчас сборы запасных частей Красной армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных войск и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной армии, как враждебные Германии, по меньшей мере нелепо».

— Слушай, Рихард, а Сталин сам не может готовиться к войне? Тайно? А?

Рихард замолчал — его удивил этот вопрос, он покусал зубами губы и отрицательно покачал головой:

— Исключено!

Вечером Рихарда вызвал к себе посол. Отт сидел в кабинете перед вентилятором — в Токио установилась слишком жаркая погода, не продохнуть, вид у него, несмотря на потный лоб, был сияющим, как у новенькой медной монеты, мельком глянув на Зорге, Отт ткнул пальцем в глубокое кожаное кресло.

— Поздравляю тебя, Рихард! — вскричал он возбужденно и нажал на кнопку, вызывая Хильду, та появилась буквально через пару секунд. — Так, Хильда, — сказал ей посол, — нам, пожалуйста, пару стопок, коньяка из моего резерва и свежих бутербродов. Повар пусть сделает бутербродов побольше… Все понятно?

— Так точно, господин посол, — по-фельдфебельски отчеканила Хильда.

— Поздравляю тебя, Рихард, — повторил Отт, — а ты поздравь меня. Через неделю наши танки двинутся на Москву. Полагаю, что им понадобится не более трех дней, чтобы взять русскую столицу.

Рихарду сделалось холодно — в эту-то жару, — ему стоило немалых усилий, чтобы взять себя в руки и изобразить на лице радость. Посол это заметил.

— Ты чего, не заболел ли?

— Нет. Просто очень неожиданная весть.

— Но мы этого ждали давно, Рихард, ты и я. — Отт вскочил со своего места, возбужденно походил по кабинету. Остановился у карты Европы, поддел пальцем край. — Теперь придется эту старую, отжившую свое лохматуру выкидывать в отхожее место и вешать новую карту. Через неделю Европа изменит свой облик неузнаваемо.

Телефонный звонок Рихарда к Бранко Вукеличу был засечен. И записан на пленку. Не знал Зорге, что техника у японцев достигнет такого уровня, но она достигла, причем сотрудники «кемпетай» и «токко» не обращались к фирмам «Сименс» и «Телефункен» за помощью, они обошлись силами собственными, отечественными, и токийские производители не подвели их.

Прослушав пленку с разговором Зорге и Вукелича, — голоса были глухие, с пороховым треском, кое-где словно бы вообще проваливались в небытие, — полковник Осаки сравнил ее с записью, сделанной стенографом, потом вчитался в запись вторично и обреченно покачал головой: ведь если он сделает ошибку, то первый, кто постарается размять его, превратить в давленую рисовую лепешку, попавшую под каблук сапога, будет эсесовец Мейзингер.

Что делал Мейзингер с людьми в Варшаве, оттуда он приехал в Токио, Осаки знал хорошо: такие деятели даже собственную мать не пожалеют, ежели что… Не хотелось полковнику подставляться под Мейзингера и делать себе харакири, поэтому вопрос о сотруднике германского посольства Рихарде Зорге надо было обсосать со всех сторон, будто сладкую сахарную косточку. А пока Осаки было окончательно понятно одно: Зорге — не тот человек, за которого себя выдает, и интересы Германии ему далеки… На кого же он в таком разе работает? На Коминтерн? Скорее всего, так оно и есть — на Коминтерн, в этой коммунистической организации много немцев.

Осаки задумчиво помял пальцами усы, пощипал их, словно бы проверяя на прочность, хотел было вызвать майора Икеду — пусть тоже послушает пленку и сделает свои выводы, но не успел: на столе сердито задребезжал телефонный аппарат. Номер этого аппарата знали немногие, Осаки даже дернулся от неожиданности, оставил нашлепку усов в покое и протянул к трубке руку.

Звонили из полиции «токко».

— Ну, чего еще вы накопали, полковник, по группе врагов Японии? — спросил грубый мужской голос, Осаки узнал его: это был тот самый чин, который не так давно потребовал переслать ему нерасшифрованный текст перехвата.

— Записали разговор двух членов группы, — доложил полковник. — Это, я вам скажу, не только враги Японии, но и враги Германии.

— Пришлите запись нам, — потребовал грубый голос, — полиции «токко» это будет тоже интересно. Обо всех новостях, которые появятся у вас, докладывайте незамедлительно. — Голос на той стороне провода отключился, а Осаки продолжал стоять навытяжку и держать в руке телефонную трубку, — он даже не заметил, как поднялся с кресла, — потом, спохватившись, положил трубку на рычаг.

Перемещение в страну Еми откладывалось, и это больше всего устраивало полковника Осаки. Он вновь опустился в кресло, помял пальцами нашлепку усов, поскреб ее ногтями, потом запустил руку под борт пиджака, помял грудь — у него уже несколько дней ныло сердце. Боль была далекой, невнятной, но очень тревожила полковника, во рту у него делалось сухо, он невольно морщился, облизывал жесткие, словно бы вырубленные из дерева губы и думал о своем будущем: какие краски оно обретет?

Что станет с его семьей, если он сделает себе харакири? Полковник поморщился вновь, лицо его обратилось в большое желтое печеное яблоко.

Исии Ханако никогда не тревожила Рихарда. Даже когда его надо было потревожить — возникали серьезные поводы, — она сдерживала себя и терпеливо ожидала, когда от Зорге придет очередная телеграмма, в которой Рихард назначит ей время и место встречи.

А Рихард иногда ловил себя на мысли, что очень завидует человеку по фамилии Зорге: ведь такие женщины, как Ханако, бывают только в сказках, а в недоброй земной яви они почти не попадаются. Рихарду повезло — ему такая фея попалась.

Вишенка… Поначалу Зорге произносил это слово аккуратно и редко — ему казалось, что есть в этом уменьшении что-то слишком детское, сусальное, может быть, даже телячье и стеснялся его… А потом привык — это с одной стороны, а с другой, в России, например, мужчины называют своих любимых лапоньками, зайками, крошками, сливочными помадками, конфетками, кошечками, мармеладками, пышечками, батончиками и так далее — и ничего, это считается там делом совершенно обычным. Главное, словечки эти очень нравятся женщинам. Как и слово «вишенка» — оно вызывает у Исии благодарную улыбку.

На этот раз у Зорге посреди рабочего дня в посольстве зазвонил телефон. Дежурный дипломат сообщил Рихарду, что ему звонит из города какая-то дама. Это была Исии Ханако.

— Рихард, — произнесла Исии в телефонную трубку почему-то шепотом и умолкла.

— Ханако! — воскликнул Рихард, разом задохнувшись. — Ты откуда звонишь, Ханако?

— От директора ресторана «Рейнгольд». Нам надо срочно встретиться, Рихард.

— Что случилось?

— Я все расскажу.

— В шесть часов вечера я жду.

— Я буду, Рихард… Это очень важно.

Исии приехала к Зорге с заплаканными глазами, прямо в дверях ткнулась ему головой в грудь, всхлипнула.

— Что случилось, Исии? Расскажи!

Вздохнув слезно, Исии отерла кончиками пальцев глаза, улыбнулась робко, у Зорге от этой улыбки даже внутри что-то шевельнулось, вызвало в горле теплый спазм, он прижал Исии к себе и прошептал едва различимо:

— Девонька моя! Вишенка!

— К нам с мамой приходил сотрудник «кемпетай», — наконец произнесла Исии.

— Ну и что? Их на улицах Токио больше, чем травы на газонах.

— Сотрудник потребовал, чтобы я следила за тобой и обо всем докладывала ему. Внушал, что в этом заключен мой патриотический долг перед Японией и императором…

— Ну и что?

— Я отказалась сотрудничать с ним.

— Господи, Ханако, да пообещала бы ты ему, что станешь сообщать о каждом моем шаге и дело с концом.

— Нет, нет и еще раз нет? — Исии отчаянно замотала головой. — Никогда! Ни за что!

— Девочка моя! Вишенка! — повторил Зорге нежно, поцеловал ее в волосы. Подумал о том, что его берут в кольцо — со всех сторон обкладывают. Они, конечно, и без Исии знают, — хотя и не всегда, — куда он ездит, с кем встречается, в каком ресторане обедает, поэтому Вишенка, чтобы не навлекать на себя гнев «кемпетай», могла бы согласиться на сотрудничество, но она проявила твердость. За это Зорге был благодарен Исии. — Они бы отстали от тебя… — произнес он дрогнувшим голосом.

Исии вновь энергично помотала головой.

— Не-ет!

— Успокойся, Вишенка. — Зорге погладил ее рукой по голове. — Эти топтуны будут и впредь приходить к тебе, вести патриотические разговоры, увещевать, поэтому относись к их визитам как можно спокойнее.

— Я боюсь за тебя, Рихард. — Голос у Исии сдал, превратился в шепот.

— Не бойся, девочка моя, — тепло, возникшее у него в горле, соскользнуло вниз, растворилось в груди, заставило сильнее забиться сердце, Зорге погрузил лицо в ее волосы, — все будет о’кей. Только, пожалуйста, не бойся никого и ничего и, главное, — не бойся за меня. Договорились?

— Договорились. — Исии всхлипнула.

Переступив с ноги на ногу — что-то сильно начала тревожить раненая голень, — Зорге выпрямился; дел было, конечно, по горло, и все неотложные, но эта женщина была ему дороже всех дел, и сегодня ее нельзя было оставлять одну.

— Значит, так… Сейчас я оденусь, и мы поедем с тобой в ресторан ужинать. Какую кухню ты хотела бы сегодня отведать: европейскую, японскую или китайскую?

— Европейскую. — Исии подняла голову и улыбнулась.

Сейчас, по истечении времени, доподлинно известно, что и Зорге, и другие наши разведчики много раз — подчеркиваю: много раз — сообщали в Москву, что в двадцатых числах июня сорок первого года начнется война.

В мае Зорге передал в Центр шифровку со следующими словами: «Война начнется 22 июня 1941 года».

Шифровка легла на стол генерала Голикова, возглавлявшего тогда Разведуправление и, как я понимаю, недоброжелательно относившегося к Зорге (примеров тому много), от Голикова ушла к высшему руководству страны. По списку: Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович, Берия.

Сталин неторопливо набил трубку табаком «Герцеговина флор», — табак он добывал из разломанных, раскуроченных папирос, и это было едва ли не единственным его любимым занятием, раскурил и, пустив душистый клуб дыма вверх, произнес негромко:

— Не верю.

Этого было достаточно, чтобы на группе Зорге поставили крест.

Прошло несколько дней. От Зорге в Центр пришла новая шифровка, в ней были следующие слова: «Повторяю — 9 армий из 150 немецких дивизий совершат нападение на советскую границу 22 июня». Шифровка опять ушла к Сталину, — это было естественно, — тот прочитал лист бумаги и небрежно швырнул его на покрытый зеленым сукном стол:

— Паникер!

Зорге был не один, не только он очутился в безвоздушном пространстве. Он ходил по острию ножа, балансировал, как циркач на опасном канате, готовом вот-вот порваться, с риском для жизни добывал верные сведения, а им не верили.

К одному из докладов Зорге было приколото следующее сопроводительное письмо: «Члену Центрального Комитета Коммунистической партии всего Советского Союза дорогому товарищу Сталину. Совершенно секретная информация.

Предоставляем Вам проверенный нами доклад. Предъявитель этого доклада не пользуется у нас абсолютным доверием, но некоторые его материалы требуют пристального внимания».

Подписал сопроводительную цыдулю генерал Гендин, один из руководителей военной разведки.

После известной реакции Сталина, после таких сопроводительных писем к материалам Зорге с сомнением стали относиться не только высшие руководители страны (к слову, генерал Голиков, который уже давно недовольно морщился при виде шифровок Зорге, отнес последние телеграммы, присланные Рамзаем, в «перечень сомнительных и дезинформационных сообщений» — ни более ни менее, вот ведь как). С марта сорок первого года шифровки Рихарда Зорге попадали на столы не только руководящей пятерки, но и начальников ведущих управлений РККА, — попадали в сокращенном виде. Иногда в сильно сокращенном — от большой шифровки, которую Макс Клаузен передавал, скажем, в течение полутора часов, могли оставить только рожки да ножки, а между ними — пару запятых… Начальники управлений были, естественно, не в восторге.

В эту же пору было сильно сокращено финансирование группы Зорге. Тех денег, которые Зорге зарабатывал сам, которые добывал Макс в результате своей суетной коммерческой деятельности, не хватало уже просто катастрофически.

Еще одно нововведение нехорошо удивило Зорге. Ему присваивался новый оперативный псевдоним. Отныне он был не Рамзаем, — это оставалось в прошлом, — а Инсоном, и свои шифровки должен был теперь подписывать именем Инсон.

— Что-то в Москве происходит… Происходит не то, — сказал Зорге Максу в один из душных темных вечеров. Макс после болезни здорово сдал (а разве сам Рихард не сдал?), постарел, похудел, широкое улыбающееся лицо его сделалось узким и печальным, тяжелые крупные руки нервно подрагивали.

— Чтобы понять, что там происходит, надо самим находиться в Москве. — Макс переплел на колене пальцы — не хотелось видеть, как они дрожат.

Отрицательно покачав головой, Зорге молча развел руки в стороны — ничего не сказал, жест был красноречивым. Плохо сейчас тем, кто находится в Москве.

Генерал Панфилов, который сменил Голикова на посту начальника Разведывательного управления, был о Зорге того же мнения, что и Голиков, и, в частности, на шифровке Инсона о «мобилизации и перераспределении японской армии» написал по-хамски прямолинейно (правда, перед этим заглянул в руководящие рты: а что они скажут и что было бы приятно руководящим товарищам услышать?): «Есть вероятность, что все это — всего лишь сплетни». Вот так — «сплетни».

У Сталина имелась привычка: если он был чем-то недоволен, то резолюцию на бумаге ставил синим карандашом, — вообще, где бы он ни появлялся, как цветы, вырастали вазочки с синими и красными карандашами, — если был доволен, то брался за красный карандаш.

Когда Зорге передал в Москву очень ценный доклад, все сведения которого были получены от посла Отта, — о начале военных действий против Советского Союза, — Голиков вычеркнул из него несколько очень важных пунктов, а саму шифровку включил в перечень «очень сомнительных и дезинформационных сообщений Рамзая».

Шифровку от двадцатого июня сорок первого года Зорге подписал старым псевдонимом — Рамзай, — а следующий материал, который он послал через неделю (без малого), двадцать шестого июня, был подписан новым псевдонимом — Инсон… Уже шла война.

Но, пока еще война не началась, Зорге несколько раз предупредил об этой беде Центр. Страшнее ее мог быть лишь конец света. Надо отдать должное, что не только Зорге называл точную дату нападения гитлеровцев на Советский Союз. Об этом шли постоянные доклады наверх, Сталину. Реакция его была раздраженной, такой раздраженной, что на бумагах оставались следы от сломанных синих карандашей — карандаши крошились в его руках, как яичная скорлупа. Сталин не хотел верить, что Гитлер, с которым у него сложились (вроде бы сложились) доверительные отношения, позволит себе напасть на СССР.

С другой стороны, он утвердил оперативный план Генштаба, рассмотренный и в ЦК ВКП(б), и в Совете Народных Комиссаров, — «О приведении армии в боевую готовность и осуществлении всеобщей мобилизации», а также «о сосредоточении отмобилизованных частей в районе западной границы» в случае, если угроза войны станет реальностью.

Но план этот — очень нужный, — не был осуществлен, он оказался обычным ворохом бумаг, который потом засунули в мусорную корзину.

Еще двадцать девятого декабря сорокового года источник Разведуправления РККА передал в Москву, что им «установлен факт существования гитлеровского плана военной операции «Барбаросса». По этому плану Германия до завершения войны с Англией должна была за короткий срок разгромить Советский Союз и выйти к Уралу. План этот был тщательно разработан, подписан и держался в рейхе в величайшей тайне. Согласно ему был издан срочный приказ о «подготовке к исполнению», по приказу этому подготовка должна была завершиться к пятнадцатому мая сорок первого года.

В январе сорок первого в Разведуправлении появился доклад одного из резидентов, где было сказано следующее: «Германия намерена путем молниеносной атаки захватить стратегическую инициативу и господство в воздухе».

В марте разведчик НКГБ, находящийся в Берлине, докладывал: «Командование немецкой армии готовит “клещи” — удар с двух направлений: из Южной Румынии и из Прибалтики. Эта операция спланирована для того, чтобы отрезать СССР от снабжения так же, как в свое время это было осуществлено во Франции».

Наши разведчики не дремали, работали напряженно, так что говорить о том, что руководство страны ничего не знало о предстоящем вторжении, верило улыбкам Гитлера и льстивым речам Геббельса, не надо — все эти сведения, очень тревожные, ложились на высокие столы. Надо было действовать.

Вместо этого… в общем, мы знаем, что в итоге получилось.

Список можно продолжать долго.

Шестнадцатого июня сорок первого года из Берлина, от нашего агента пришло сообщение, где черным по белому было написано, что «подготовка немецкой армии к войне полностью завершена. До войны оставалась всего неделя». Сталин, раздраженно кроша синий карандаш, написал на этом сообщении: «Товарищ Меркулов, можете отозвать своего разведчика из немецкого штаба ВВС. Это не разведчик, а дезинформатор».

Молотов, Маленков, Берия, подстраиваясь под шефа, боясь его гнева, в один голос твердили, что все сообщения разведчиков о скором нападении на Советский Союз — это обычная провокация, и в конце концов также начали делать все, чтобы «провокационные шифровки» реже попадали на стол к Сталину.

Берия на одном из докладов разведки — в самый канун войны — начертал следующее: «Последнее время разведчики, поддавшись на наглые провокации, сеют семена страха. Секретные агенты “Ястреб”, “Кармен”, “Перуно” стали международными провокаторами, пытающимися внести разлад между нашей страной и Германией, активно распространяют организованную дезинформацию. Я вновь обвиняю нашего посла в Берлине Деканозова в том, что он обманывал меня, утверждая, будто Гитлер готовит нападение на Советский Союз и настаиваю: вина лежит на нем. Он передал, что нападение на СССР начнется завтра, то же самое сообщил по радиосвязи военный атташе в Берлине генерал-майор Тупиков. Этот глупый генерал верит, что три немецкие армии будут наступать на Москву, Ленинград и Киев. Хотя, если основываться на этих сведениях, война и не дойдет до центра, но она захватит приграничные районы, и множество сообщений о том, что всех нас хотят превратить в “лагерную пыль”, пугает высшее руководство».

Имелось много других косвенных сведений, свидетельствующих о том, что вот-вот начнется война. Еще в марте «Корсиканец» передал в Центр: «Германский военный атташе в Москве уточнял места расположения электростанций и лично объехал их на машине. Согласно дополнительной информации, эти электростанции являются мишенью для бомбардировок».

Из Польши и из наших приграничных районов пришло несколько сообщений сразу, в них шла речь о том, что на заводах Варшавы налажено массовое производство сменных осей для вагонов — это раз, и два — специальные части готовятся к захвату наших железных дорог с тем, чтобы срочно переоборудовать их под «западный стандарт».

Тринадцатого июня агент под оперативным псевдонимом «Троицкий» передал в Центр, что его товарища, немецкого офицера Грима срочно вызвали из Варшавы в Берлин, в генштаб, и там велели немедленно проникнуть на советскую территорию для сбора информации. Грим сказал «Троицкому»: «Я должен ехать немедленно, потому что, видимо, скоро будет война, и через две-три недели мы будем далеко».

Девятнадцатого июня от агента НКГБ пришло сообщение, что на участке 86-й погранзаставы были арестованы четыре нарушителя государственной границы. Нарушители признались, что прошли ускоренные тренировочные курсы разведчиков-подрывников в пригороде Берлина Рамсдорфе, на курсах обучалось более пятидесяти человек. Все они в ближайшее время будут заброшены на советскую территорию.

К сожалению, в Москве не было единого центра, который обрабатывал бы всю поступающую информацию, каждое ведомство, занимающееся разведкой (а их было пять: Разведывательное управление РККА, очень профессиональное и разветвленное, разведка НКВД, которая называлась довольно громко — Пятый штаб государственной безопасности, впоследствии «штаб» был переименован в Первое управление, разведка Коминтерна, а также наркоматов военно-морского флота и иностранных дел; впоследствии Коминтерна не стало — очень уж эту организацию недолюбливал Сталин, и коминтерновская разведка перекочевала под крыло ЦК ВКП(б), хотя об особых оперативных успехах этого высокого партийного органа никто из нас никогда не слышал), долго удерживало информацию у себя в кулаке, прежде чем дать ей ход, облизывало со всех сторон и принюхивалось к ветрам, витавшим в воздухе: а понравится ли эта информация Сталину?

Более того — сведения, переброшенные через границу на нашу сторону, часто задерживались на местах. Например, сообщение «Троицкого» попало к нам, на нашу территорию, в тот же день, тринадцатого июня, а в Москве оказалось лишь через пять суток — пролежало под сукном либо под задницей у какого-то слишком нерасторопного чекиста аж до восемнадцатого числа.

Украинский наркомат внутренних дел, касаясь положения в соседней Румынии, сообщал в Москву, что в армии этой страны «проводится мобилизация личного состава до комплектации военного времени, мобилизуется гужевой транспорт», «а по приказу румынского правительства с 15 июня по мере окончания школьных экзаменов школьные здания будут использоваться для размещения воинских частей. Многие здания средних школ будут переоборудованы под госпитали».

И еще: «В молдавских селах сконцентрировано в целом 300 тысяч войск».

У дипломатов в ходу есть один негласный закон: если начинается война, то первым делом надо уничтожить всю корреспонденцию, находящуюся в посольстве. Надо полагать, что немецкое посольство в Москве занялось этим в середине июня сорок первого года. Поскольку аппарат для уничтожения бумаг поедает слишком много электричества, можно было бы установить специальные счетчики на линиях, снабжающих энергией посольства Германии, Финляндии, Румынии, Венгрии, других стран, нацелившихся на восток, и сразу стало бы все понятно. Но, увы, это не было сделано.

Позже выяснилось, что только в одном немецком посольстве уничтожили целую гору документов — пятьдесят огромных мешков.

В Москве была перехвачена шифровка японского посла в Бухаресте — тот сообщал своему коллеге, работавшему в Советском Союзе: «Утром двадцатого июня немецкий посланник, доверяя мне, признался, что Германия полностью завершила подготовку к войне — от Финляндии до южного побережья Черного моря, и уверена в молниеносной победе».

Гораздо раньше, еще в начале июня сорок первого года, сотрудник 2-го управления НКГБ доложил своему начальству, что на приеме, устроенном японским послом, он услышал новость, которая для сотрудников посольства уже не была секретом: немцы сосредоточили у западных границ Советского Союза сто пятьдесят своих дивизий. Сто пятьдесят! В положении «…товьсь!», с усиленным боекомплектом.

Двадцать первого мая наши контрразведчики расшифровали пространную телеграмму, которую получил японский посол в Москве. В телеграмме шла речь о том, что в Мемельском районе, буквально набитом немецкими войсками, как морской берег камешником, начались подвижки воинских частей. Утром из Берлина в Мемель вышел пассажирский поезд, в пути ему встретились тридцать восемь составов, шедших порожняком, — составы двигались в глубину Германии «за подкреплением». «Район между Познанью и Варшавой еще более насыщен воинскими эшелонами» (строки из той же телеграммы). Во многих местах к востоку от Кенигсберга были развернуты полевые телефонные станции. Все свидетельствовало о том, что вот-вот начнется война.

За два дня до войны была перехвачена и расшифрована телеграмма, посланная из Бухареста румынскому послу в Токио. «Ситуация достигла решающего этапа развития. Немецкая армия от Финляндии до южного побережья Черного моря завершила подготовку к нападению. Сформировано 154 дивизии по комплектации военного времени, завершено и вооружение. Все дивизии нацелены на войну и уверены в молниеносной победе. Вместе с тем Румыния готовится принять сторону Германии».

Четырнадцатого мая руководство НКВД отправило наверх записку, в которой особенно отметило масштабность подготовки немецких войск к войне: «На территории Польского генерал-губернаторства, в приграничной с СССР зоне германскими властями ускоренными темпами ведется строительство и модернизация аэропортов и взлетно-посадочных дорожек. Аэродром в Замостье включает в себя семь ангаров и две посадочные полосы. Он входит в число трех старых польских аэродромов, к которым относится также Люблинский аэродром, где строятся две новые посадочные полосы».

Сталин, читая эти неприятные для него строки, досадливо морщился и хватался за синий карандаш.

В общей сложности руководство Советского Союза десять раз — ровно десять! — получало сведения о том, что вот-вот начнется война. Но Сталин не хотел этому верить, сопел сердито и ломал синие карандаши.

Наконец было обозначено точное время нападения на нашу страну — три-четыре часа утра, время было подтверждено перебежчиками, пришедшими с немецкой стороны, но Сталин и перебежчикам не поверил. И опять в урну для ненужных бумаг полетели обломки синих карандашей.

Надо заметить, что параллельно с Зорге в Японии работали и другие наши разведчики — под прикрытием посольства, — фамилии некоторых из них ныне стали известны, их называют в печати: Крылов, Алексеев, Катков… Очень успешно работал в Токио Гущенко, бывший, судя по всему, нашим резидентом в Японии по линии НКВД, свои телеграммы он подписывал оперативными псевдонимами «Икар» и «Юрий».

По докладам и шифровкам этих людей проверялись шифровки Рихарда Зорге.

В общем, получалось так, что все сведения — от самых разных источников — поступали на стол к Сталину, а нужно было все-таки, чтобы они поступали в некий аналитический центр, который отделял бы семена от мусора, все ценное складывал в один пакет, потом просеивал бы и этот пакет, и только то, что оставалось, отправлял бы наверх.

Но этого, увы, не было, возникла ситуация, где с одинаковым упорством действовали лебедь, рак и щука, и каждый из героев этой совсем не басенной истории старался утащить воз в свою сторону.

Ни к чему хорошему это не привело.

Начало июня сорок первого года в Токио было очень тревожным, небо часто заволакивали темные, тяжелые, будто начиненные взрывчаткой облака, облака торопливо проползали над домами, между ними метались молнии, яркие и проворные, как змеи, раздавался электрический треск, в воздухе возникал жженый запах, и облака, набирая скорость, словно бы попав под поток ветра, исчезали. На их месте возникали новые облака, такие же пороховые.

Люди ходили по улицам Токио молчаливые, с испуганными глазами, в ресторанах неожиданно перестали играть оркестры — в большинстве своем маленькие, из трех-четырех человек, но очень толковые, слаженные, умеющие тронуть за душу и европейца, и азиата, — словно бы все токийские музыканты решили взять отпуск, и ресторанные площадки умолкли.

От нового военного атташе, который заменил говорливого Шолля, Альфреда Кречмера, Зорге узнал, что военный министр Японии Тодзио наконец-то занялся «настоящим делом» — он получил от Тайного совета задание разработать план «Кантокуэн» — «Особые маневры Квантунской армии». К разработке этого плана допущены и немецкие офицеры, в том числе и Кречмер, — подполковник или полковник. Мало кто в посольстве знал, какое он имеет звание. Или же всего-навсего майор. Как Шолль. Рихарду же стало известно, что в расположении Квантунской армии Кречмер появлялся в немецкой военной форме, украшенной погонами генерал-лейтенанта.

Генерал-лейтенант для обычного военного атташе — это слишком высоко и говорит очень о многом… Учитывая, что сам посол имеет чин всего лишь генерал-майора.

Принц Коноэ, поддержанный сильными мира сего, — владельцами банков и крупных предприятий, объединенных в концерны, хорошо помнившими и Хасан, и Халхин-Гол (в отличие от генералов-генштабистов), — прочно держался на своей точке зрения: Японии пока рано воевать с Россией, не наступил момент. Вот когда Германия обескровит ее, измотает, раздавит Красную армию, вот тогда и можно будет ввязываться в драку. А пока надо подождать. Советник премьера Одзаки очень умело проводил эту линию и склонял принца к «южному варианту»— в общем, Ходзуми Одзаки действовал блестяще.

Все попытки генерала Тодзио и министра Мацуоки повернуть страну на войну с Советским Союзом ни к чему не привели. Хотя усиленная разработка секретного плана «Кантокуэн» продолжалась, и это, естественно, заставляло Зорге быть настороже.

Когда Отт ознакомил его с очередной шифровкой, приготовленной к отправке в Берлин, Зорге только руки в стороны развел.

— Дай Бог японскому императору крепкого здоровья, — сказал он.

— Очень крепкого, — добавил Отт.

В шифровке было специально подчеркнуто следующее: «Военные приготовления Японии против СССР ведутся со все возрастающей быстротой».

Советский посол Сметанин попросил у Мацуоки аудиенцию, Мацуоки попробовал увернуться и перенести аудиенцию на более поздний срок, но Россия была не той страной, с которой проходили такие штуки, — Сметанин настоял на своем, заявив, что имеет неотложное поручение правительства, которое обязан срочно донести до руководства Японии. Мацуока принял Сметанина.

Посол задал министру вопрос в лоб: будет ли Япония в случае военных конфликтов СССР с другими странами соблюдать нейтралитет?

Мацуока поморщился: вопрос был неприятный. Потом взял себя в руки и произнес высокомерно:

— Основой внешней политики Японии является Тройственный пакт, в который, как вам известно, господин посол, входят Япония, Германия и Италия, и, если настоящая война и пакт о нейтралитете, заключенный с Советским Союзом, будут находиться в противоречии с этой основой, то пакт о нейтралитете не будет иметь силы.

Вопрос был прозрачный, ответ на него был дан еще более прозрачный. Советник Ходзуми Одзаки продолжал склонять своего патрона к «южному варианту»: да, война Японии нужна — с одной стороны, для встряски, с другой — наступила пора начинать поход на Азию, чтобы стать центром этой части света. Коноэ, слушая советника, лишь согласно наклонял голову: да, да, территория у «южного варианта» огромная, поэтому и встряхнуться есть где, и ноги с костями размять, и из пушек пострелять. Генералы получат полный набор удовольствий. А вот север… На север идти еще рано.

Посол Сметанин покинул министерство иностранных дел раздосадованный, вечером послал в Москву срочную депешу.

Двадцатого июня сорок первого года Зорге, как мы уже знаем, отправил в Центр спешное сообщение, где со ссылкой на посла Отта предупреждал разведупровское начальство, что через два дня начнется война. Но отчаянный вопль его «Люди, будьте бдительны!» повис в воздухе.

Отт, пребывая в благодушном состоянии, разоткровенничался, со вкусом выкурил гаванскую сигару и, достав заветную коньячную бутылку, предложил выпить «за победу великой Германии».

Зорге поднял тонкостенную коньячную посудину с широким донышком и чокнулся с Оттом:

— За победу великой страны!

Отт на «мелкое разночтение» в словах внимания не обратил и сказал:

— Оборонительные позиции Советов еще более небоеспособные, чем они были, например, год назад, более слабые, если хочешь, чем у Польши, когда мы ее брали на абордаж. Вот так-то, дорогой Рихард. И это — теорема, которая не требует доказательств. Догма.

Зорге хотел сказать послу, что тот перепутал догму с аксиомой, но промолчал: к чему впустую сотрясать воздух?

Посол вновь налил немного коньяка, потом потянулся к столу, ухватил рукой стопку бумаг, лежавшую сверху, перекинул ее Рихарду:

— На, почитай!

— Что это?

— Копия доклада генерала Ямаситы императору.

На верхнем листе краснел штамп «совершенно секретно». Зорге стукнул ногтем по штампу, словно бы хотел сбить с бумаги краску.

— А то, что здесь стоит гриф…

Отт перебил его:

— Ничего страшного. Японцы сами передали нам этот доклад. Ты почитай, почитай… Тебе будет интересно. Там много хороших слов о нашей армии и нашем оружии.

Доклад действительно был интересен. Генерал-лейтенант Ямасита с группой офицеров почти полгода провел в Германии (из них несколько недель — в Италии), где изучал «военное дело по-европейски». Японцам было интересно все, начиная от разработок новейших скоростных бомбардировщиков до пошива сапог со стальными набойками и походной оловянной посуды. Неведомо было, научились гости «науке побеждать» или нет, но кое-какие выводы они сделали. Ну, например, генерал Ямасита предлагал реорганизовать танковые части и военно-воздушные силы: слишком уж по старинке они сколочены — так бились давно, в эпоху, когда Фудзияма была еще действующим вулканом, и еще раньше, ныне же так воевать нельзя. Это во-первых, а во-вторых, вооружение в японской армии пригодно лишь для того, чтобы его сдать в утиль.

Есть, конечно, у японцев и новые самолеты с танками — в основном германские, но их мало, надо больше, много больше — только тогда можно с Советским Союзом будет воевать или, например, с Америкой. А пока ввязываться в драку рано — можно крепко получить и по носу, и по голове, и по заднице.

Ямасита предлагал также создать новый род войск — воздушно-десантные силы. У немцев десантники есть, у итальянцев есть, почему их нет в Японии?

Рихард дважды прочитал доклад (у себя в кабинете, из посольства его нельзя было выносить); ясно было, как Божий день: Ямасита против войны с Россией, ряд генералов, в том числе и тех, которые работают в здешнем генштабе, тоже против; но есть другая часть генералитета, — а это целая толпа, яростно орущая, — что выступает за немедленное нападение на Советский Союз. И вооружение у них, дескать, приличное, и противника они знают хорошо… Так какая же точка зрения все же победит?

Это не мог просчитать даже самый искушенный аналитический ум. Пока Зорге был уверен лишь в одном: в ближайшие дни, даже недели, Япония вряд ли нападет на Россию. А вот дальше… Дальше не просматривалось совершенно ничего — сплошная темнота. Что сокрыто в этой темноте?

А вот Германия… С Германией дело обстояло сложнее. В одном из недавних донесений Зорге написал: «Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной армии настолько низко, что они полагают, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель.

Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба».

И все-таки до конца не верилось, что война начнется — где-то в глубине души, на самом донышке ее теплилась надежда: эта суровая чаша минует Россию. Но факты — упрямая вещь, факты говорили о том, что война начнется очень скоро.

Когда Исии в очередной раз приехала к Зорге, то не узнала его — он осунулся, постарел, на плохо выбритом подбородке были заметны блестки седой щетины. Исии подсела к нему, обняла:

— Рихард, что с тобой?

Он тронул рукой левую сторону груди.

— Сердце. Сильно болит сердце.

В глазах Исии возникло испуганное выражение — ей было точно так же больно, как и Рихарду. Она спросила шепотом:

— Я могу чем-нибудь помочь?

Зорге отрицательно качнул головой:

— Нет, Ханако.

— Давай я принесу тебе сердечные лекарства.

В ответ Зорге вторично качнул головой — дело не в лекарствах. Проговорил со вздохом — что-то мешало ему и говорить и думать:

— Лекарства не помогут. От этой болезни нет лекарств.

Исии отрицательно помотала головой:

— Нет, нет, Рихард! От всех болезней есть лекарства.

— От этой нет, Исии. И дело не в том, что у меня заболело сердце, в другом — через двое суток начнется война.

Исии поникла. Прошептала растерянно:

— Какая война? Что за война? Этого не может быть!

— К сожалению, может, Ханако. Мир подошел к этой черте вплотную. Даже если кто-то не захочет воевать, все равно придется — война на пороге.

О том, что началась война, Зорге узнал двадцать второго июня в три часа дня. В Москве было пять часов утра. Сама Москва о войне еще не знала, жители ее спали безмятежно, знали только те, кто находился в Кремле, да военные с генеральскими звездами в петлицах.

Почти все телеграфные агентства, находящиеся в Токио, получили по телетайпу одинаковые сообщения: «Германские войска на рассвете двадцать второго июня пересекли советско-германскую границу и по всей линии теснят Красную армию». Радиостанции Японии, как заведенные, загалдели в один голос: Советы долго не продержатся, очень скоро доблестные части фюрера, «нашего верного союзника», вступят на каменные мостовые советской столицы. Ждать осталось недолго.

Прижав одну руку к сердцу, поскольку оно вновь заставило хозяина сморщиться от боли, Зорге сложил пальцы другой руки в кукиш и повертел им в воздухе. Так с неразжатым кукишем и повалился на тахту.

Случилось то, что должно было случиться — немцы напали на Россию. Это беда, огромная беда. Но она может оказаться еще более огромной, если в войну ввяжется Япония, военный министр Тодзио даст отмашку, и Квантунская армия пересечет границу. Вот этого нельзя было допустить ни в коем разе. Но и сил уже не осталось почти никаких — сказались восемь лет работы в Токио: восемь лет, и ни одного дня отпуска. А если к Японии приплюсовать время пребывания в Китае, то получится уже не восемь лет, а одиннадцать.

Три месяца назад в одном из донесений в Центр он написал: «Пора мне осесть, покончить с кочевым образом жизни и использовать тот огромный опыт, который накоплен. Прошу вас не забывать, что живу здесь безвыездно, и в отличие от других “порядочных” иностранцев, не отправляюсь каждые три-четыре года на отдых. Этот факт может казаться подозрительным».

Сейчас было уже не до отдыха, сейчас надо понять, как поведет себя Япония, и сделать все, чтобы она отказалась от нападения на Советский Союз.

Воздух за окном был желтым от жары, птицы умолкли — попрятались в тень, головки цветов, растущих у входа в дом, поникли. Почему-то именно цветочные эти поникшие головки заставили Зорге подняться с тахты.

Он протиснулся в проем между широким, заваленным бумагами столом и стеной и выглянул наружу — цветы поникли больше обычного. Неужели эта чертовка японка, которая убирает его дом и моет бочку, приспособленную под баню, не поливает их? Она что, так нерадива или просто забывчива, как озабоченный страус? Зорге застонал — опять придавило сердце, здорово придавило, будто сверху его накрыли тяжелым камнем, он покрутил головой, сопротивляясь боли, потом сквозь зубы втянул в себя воздух.

Надо бы спуститься вниз и полить цветы… Он закусил зубами нижнюю губу — показалось, что боль сделалась сильнее, окончательно перехватила ему дыхание, но это только показалось: боль перевалила через некий порог и тихо поползла вниз. Сделалось легче.

Поливать в это лютое пекло цветы нельзя — вода может сварить корни, соберет губительный жар с поверхности почвы и утащит его внутрь…

Нужно было брать себя в руки и ехать в посольство, оттуда — в здание «Домей Цусин», на работу. Необходимо как можно скорее встретиться с Ходзуми Одзаки. Зорге вернулся к тахте, повалился на нее. Втянул в себя воздух, задержал его в груди.

Минут через десять отпустило. Зорге поднялся, задержался на несколько мгновений у зеркала — на него смотрел угрюмый, заметно постаревший, незнакомый мужик, — подмигнув этому мужику приятельски, Рихард надел легкий летний костюм и покинул дом — надо было побыстрее очутиться в посольстве. Кто знает, а вдруг у порога кабинета его встретит Отт и объявит с кислой улыбкой:

— Ты не поверишь, Рихард, но наши-то того… Обгадились и откатились назад к границе, укрепления русских оказались нам не по зубам.

Такое тоже могло случиться.

Пока он ехал по притихшим улицам Токио, думал о матери. Каково ей сейчас в Германии? Русский среди немцев, среди врагов… Ловит косые взгляды, фиксирует недружелюбные улыбки соседей, выслушивает нотации знакомых насчет того, кто у немцев друзья, а кто недруги…

Братья Рихарда, скорее всего, мобилизованы на фронт, в том числе и самый толковый из них, Герман. Старший среди братьев, Герман, был по профессии химиком. И талантливым химиком — писал научные статьи, чтил покойного отца и издал его книгу… Вот если бы Германа не взяли в армию, а оставили с матерью, Рихард был бы спокоен, а так мать одна. Как она там?

На перекрестке Зорге остановился. К нему немедленно кинулся чумазый продавец газет с крохотными косыми глазками, — наверное, китайчонок, — проорал что было силы:

— Срочный выпуск, срочный выпуск! Война Германии с русскими!

Зорге показал ему один палец:

— Дай-ка мне свой бульварный листок!

Китайчонок не понял, что ему сказал владелец роскошного авто, важно сидевший за рулем, но послушно сунул газету в открытое окно машины.

Заголовок, украшавший первую полосу газеты, гласил: «Сколько дней осталось до капитуляции Советского Союза?» Зорге иронично хмыкнул, сунул в маленькую грязную лапу китайчонка деньги и поехал дальше.

На следующем перекрестке газетами торговал точно такой же китайчонок.

Отт выглядел сияющим — был чисто выбрит, благоухал хорошим одеколоном, на нем ладно сидел генеральский мундир с колодками наград.

Увидев Зорге, он встал из-за стола.

— Рихард, а мне сказали, что ты серьезно заболел.

— Неправда всегда обгоняет правду, Эйген. Прихватило немного, — Зорге постучал себя по левой стороне груди, — в последнее время пил много кофе, много работал — вот и результат. В два раза уменьшил норму кофе, в три раза — табака, и сразу поднялся на ноги. — Зорге улыбнулся. С трудом это сделал, но все же заставил себя улыбнуться.

— Настало наше время, Рихард, — проникновенно произнес Отт. — Я думаю, нас очень скоро пригласят в Берлин, так что просверливай в пиджаке отверстие для ордена. — Отт любовно погладил ткань своего мундира: был уверен, что орден не обойдет и его: они с Рихардом немало сделали для победы германского оружия.

— Какие новости из Берлина?

— Русские бегут на всех участках границы от Северного моря до моря Черного. Остались только отдельные очаги сопротивления. Но завтра, думаю, их не будет. Надо бы нам устроить по этому радостному поводу посольскую вечеринку.

— Неплохо бы.

— Готовься быть на ней, Рихард, тамадой.

— Всегда готов, Эйген.

Находиться в посольстве было неприятно. Но и не находиться было нельзя.

Полковник Осаки продолжал свою упорную охоту на радиста и группу, которая работала вместе с ним.

Утром дежурный офицер принес ему письмо. Это был обыкновенный донос. Один добропорядочный японец (фамилию свою он, как и все добропорядочные люди, не написал, предпочел остаться в тени) рассказывал в письме о своем соседе — гражданине, по его мнению, неблагонадежном. Сосед и императора поругивал, и армию с полицией, и правительство, и порядки токийские… Осаки внимательно прочитал письмо и решил арестовать неблагонадежного гражданина: маленькая рыба — тоже рыба. Пусть хоть такая потрепыхается в сети.

Арестованный перепугался настолько, что чуть не сходил под себя прямо в кабинете полковника. Запашок от него пошел, скажем прямо, не самый приятный. Осаки зажал нос пальцами и приказал отвести арестованного в сортир: пусть вытряхнет все из своих штанов.

Опорожнившись, арестованный начал выкладывать фамилии одну за другой, помощник полковника едва успевал записывать их — казенный нужник пошел клиенту на пользу: он назвал едва ли не всех своих знакомых. Картотека во втором контрразведывательном отделе, которым руководил Осаки, была внушительная, в ней имелись данные даже на самого императора, названные лица в большинстве своем не представляли никакого интереса, это были обыкновенные обыватели, мелочь, но вот семь человек заинтересовали Осаки. Среди них значился и Иотоку Мияги.

Когда Осаки попросил арестованного рассказать об этом человеке подробнее, тот оживился, будто ему протянули спасительную соломинку, слова посыпались из него, как горох из переполненного мешка.

— Раньше Мияги жил в Америке, был коммунистом, потом, как он говорит, вышел из этой партии, но я ему не верю: коммунистической пропагандой он занимается и сейчас.

— Что, есть какие-то факты? — равнодушным тоном поинтересовался Осаки.

— Есть! — выпалил арестованный и в тот же момент споткнулся, натужился — полковнику даже показалось, что от него вновь запахло нужником, он брезгливо подергал носом.

— Ну! — угрожающе проговорил Осаки.

— Очень активно интересуется политикой, дружит с иностранцами… Мияги — коммунист, точно коммунист! — Арестованный преданно поедал глазами полковника.

Как бы там ни было, Осаки поставил против фамилии Мияги галочку. Это означало, что полиция «кемпетай» должна им заинтересоваться особо.

За Мияги установили круглосуточную слежку. На четвертый день топтуны из «кемпетай» засекли, как Мияги встретился с советником премьер-министра Ходзуми Одзаки. Опять Одзаки! Полковник почувствовал, что остатки волос на его голове поднялись дыбом, а под мышками появился холодный, неприятно острекающий пот. Он понял, что если допустит хотя бы малую оплошность, то на большой скорости загудит в преисподнюю. Ни кресла своего высокого тогда он не увидит, ни чина очередного, ни головы — ее срубят и забросят куда-нибудь в кусты, на съедение собакам.

Полковник даже застонал — так ему сделалось больно. Промаявшись полдня, он собрал бумаги в папку и поехал к Доихаре.

Войдя в кабинет генерала, он поклонился едва ли не до пола, тем самым показал, насколько важно дело, с которым он явился. Доихара откинулся на спинку кресла, холодно посмотрел на полковника:

— Ну, докладывай, чего там накопал своей бамбуковой веточкой?

Осаки коротко, стараясь, чтобы слова его звучали убедительно, рассказал, какой улов принесла ему «бамбуковая веточка», особо подчеркнул факт существования цепочки: Одзаки иногда встречается с пресс-атташе германского посольства Зорге, Зорге — с коммерсантом Клаузеном и так далее.

Доихара будто бы врос в кресло — так сильно вдавился в него, смешно оттопыренные уши генерала покраснели, тяжелая крупная голова слилась с плечами.

— Ну и что ты предлагаешь? — наконец спросил он.

Отведя взгляд в сторону, Осаки молча поклонился. Пробормотал едва внятно:

— Уж очень высокого полета эта птица — советник премьер-министра…

— Для Японии все равны, — назидательно проговорил Доихара, — независимо от чинов, происхождения и положения в обществе. Так что ты предлагаешь, полковник?

— Была бы моя воля, арестовал бы всех прямо сейчас.

— Неразумно.

— Вариант номер два: надо понаблюдать еще немного — вдруг и иная добыча, может быть, даже крупнее Одзаки, попадет в нашу сеть, и тогда… тогда я приду к вам, Доихара-сан, за советом: что делать?

— Это более разумно. А принять самостоятельное решение сможешь?

— Смогу, Доихара-сан, но у меня есть великие учителя, такие, как вы. — Осаки вновь почтительно, до самой земли поклонился.

— Ладно. Иди.

Осаки ушел. Генерал проводил его холодным прощупывающим взглядом.

Вскоре была засечена встреча Ходзуми Одзаки с Зорге в большом книжном магазине в Латинском квартале.

Бранко Вукеличу нравилась Мария — быстроногая толковая сотрудница с точеной фигурой, красивым, чуть капризным лицом и пронзительно синими, редкого яркого цвета глазами. Марии, в свою очередь, нравился Бранко. Он часто ловил на себе ее взгляд и, как старый знаток женских сердец, хорошо понимал, что означает такой взгляд.

Совет, даденый ему Зорге — присмотреться к новой сотруднице и, может быть, даже проверить ее, он выполнил, как приказ: и присмотрелся, и проверил. Ничего такого, что бросало бы на нее тень, не нашел. Да и рекомендация старого друга, шефа агентства печати «Гавас» в Токио Робера Гиллена для Бранко значила немало. Ему хотелось приударить за Марией, но делать этого было нельзя. По двум причинам. Первая — его просто бы съело, обглодало до костей жгучее чувство вины перед Иосико, которая нянчится сейчас дома с сынишкой, вдвоем они выглядывают в окно, ожидая папу, и сын, долго не видя отца, начинает плакать, и плач этот просто рубит Бранко по сердцу; вторая причина — Бранко всегда был противником служебных романов. Да и на стороне красивых женщин гораздо больше, чем на работе.

И тем не менее Бранко все чаще и чаще останавливал свой взгляд на Марии, и точно так же ловил на себе ее взгляды.

Как поступить в этой ситуации, Бранко не знал. Вот если бы дело происходило полтора года назад, он знал бы, что делать, а сейчас — увы… Честно говоря, он не ожидал от себя такой беспомощности в «дамском вопросе», но что было, то было.

С другой стороны, стоило ему только появиться дома и взять на руки сына, обнять Иосико, как он забывал обо всем — и о Марии, и о работе, и о Зорге, он словно бы перемещался в некое другое измерение. Дома у него даже воздух был другим, чем в Токио. Все, что находилось в доме, радовало Бранко, каждая мелочь — и новое кимоно Иосико, и то, что во рту у сына прорезался первый зуб — зуб-зубик, — произошло это раньше срока, но не обеспокоило ни мать, ни отца, и плоды, появившиеся на ветках груши, растущей у них во дворе… Бранко, явившись с работы, оттаивал, делался другим. Хотя и на работе он ощущал себя довольно комфортно — сидел в своей тарелке и занимался делом, которое ему нравилось.

Но только при виде Марии что-то сладкое обязательно возникало у него под сердцем, замирало, и Бранко тогда даже боялся пошевелиться, ждал, когда комок этот рассосется.

Нападение немцев на Россию Бранко воспринял, как нападение на собственную родину — не спал всю ночь, ворочался, на рассвете Иосико дала ему успокаивающий порошок, и он уснул.

Во сне видел желтое пшеничное поле, затянутые дымкой горы, в далекой дали вставшие на пути у хлебной равнины, и огонь, поедающий хлебные колосья. Бранко казалось, что во сне он кричал.

Проснулся он от лучей солнца, бьющих из окна ему прямо в лицо. Бранко дернулся — показалось, что это огонь, пытавшийся только что проглотить хлебное поле, но в следующий миг понял — солнце это, солнце, и ему сделалось легче.

Иосико рядом не было. В углу комнаты, в кроватке с высокими перильцами тихо посапывал сынишка.

Сердце у Бранко билось оглашенно, отдавалось тревожным звоном в ушах: увиденный сон был явно не к добру. Во рту было горько, Бранко вскинулся на постели подбито, словно в него всадили заряд дроби, не выдержал и застонал.

В следующее мгновение зажал стон зубами — всякий громкий звук мог разбудить сына. Иосико звала его Хироси, а Бранко на свой лад — так, как звал бы его у себя в Югославии: Лавослав. Сынишка одинаково охотно откликался на оба имени — он словно бы все понимал.

— Лавослав, — проговорил Бранко едва слышно.

Если война сомнет его, взрослого человека — это будет не страшно, он многое повидал на свете и неплохо пожил, но вот не дай Бог, если что-то случится с сыном.

— Лавослав.

Сын. Юнак. Сынишка безмятежно посапывал носом в своей кроватке. Бранко, улыбаясь благодарно — все-таки у него такой сын, беззвучно оделся, не издал даже малого шороха, наскоро позавтракал на маленькой кухоньке и укатил в агентство: надо было срочно ознакомиться с последними новостями, поступившими за ночь с советско-германского фронта.

Ничего хорошего телеграфные новости не принесли. Русские сопротивляются, несут большие потери, немцы наваливаются на них бронированной волной, превращающей в груды кирпича целые города. Единой линии сопротивления этой волне нет… Бранко читал листы, поступившие в агентство, скорбно шевелил губами и бросал прочитанное на пол.

В дверях показался шеф здешнего отделения «Гаваса» Робер Гиллен, как всегда, элегантно одетый, в легком летнем костюме, с шелковым платком, выглядывавшим из нагрудного кармана пиджака.

— Ну что, русские еще не надавали Гитлеру по шее? — насмешливым тоном поинтересовался он. Фюрера шеф «Гаваса» ненавидел открыто, называл «куриным ефрейтором», «мазилой-полукровкой» и «пальцем сделанным уродом» и не упускал случая высказать это публично. — А?

— Пока не надавали. Пока, Робер, все происходит наоборот.

— Но ничего, ничего… Недолго музыка будет играть. Россия — это не Франция, Россия — крепкий орешек, на котором много завоевателей сломали себе зубы.

— Я тоже в это верю, — сказал Бранко.

— А я так считаю, — Робер неожиданно повысил голос, хлопнул приятеля по плечу крепкой ладонью.

— И я так считаю.

В кабинет без стука вошла Мария, окинула начальников безмятежным синим взором (Бранко, как непосредственный заместитель Гиллена, также был ее начальником), протянула Вукеличу стопку телетайпных листов.

— Что это?

— Официальные сообщения германского агентства ДНД.

Бранко подхватил листы, легким движением руки велел Марии уйти.

— Что там прислали эти берлинские уроды? — поинтересовался Гиллен.

— Обычные победные реляции, — пробормотал Бранко неохотно, — взяли такой-то город, следом города такие-то и такие-то… Бомбили Минск и Киев.

— Тьфу! — отплюнулся Гиллен. — Зачем уничтожать такие красивые места? Их же потом восстанавливать надо, это же — поток туристов, деньги в казну… Вот идиоты! Что еще?

— Ничего. Я бы охотно послушал противоположную сторону, прочитал сообщения ТАСС.

— ТАСС для нас в этом разе — недоступный плод. Боюсь, телеграфные сообщения из России еще долго не будут поступать в Париж. А в Токио еще дольше.

Гиллен поправил серебристо-угольный галстук, который был повязан на рубашку — галстук очень шел к его летнему костюму, толкнул приятеля кулаком в плечо и отправился в свой кабинет. Бранко остался один, покрутил головой, будто хотел вытряхнуть из нее лишнее, но из затеи ничего не получилось.

Он никогда не был в Киеве, не был в Минске, слышал только, что это очень красивые города, подлинно славянские, а Бранко считал себя славянином и был славянином. Боль Минска была для него такой же ошеломляющей болью, как боль Белграда, Загреба или какого-нибудь маленького городка на берегу моря, украшенного белокаменными православными церквями. Бомбить Минск или Киев — это все равно что всаживать гвозди в живое тело Югославии…

В одиночестве Бранко пробыл недолго — в дверь постучали.

— Войдите! — хмуро пробормотал Бранко.

Дверь открылась бесшумно, хотя не имела такой привычки — открываться бесшумно, обязательно либо скрипела, либо лязгала, как ржавый паровоз. Это было Вукеличу на руку — всегда, даже в дальнем углу коридора он слышал голос своей двери и понимал: в кабинет кто-то вошел. Сейчас Вукелич стоял спиной к двери, у окна, он понял: вошла женщина.

Только у женщин может быть такая невесомая кошачья поступь. Плюс запах духов, возникший в воздухе.

Это были духи Марии.

Он резко повернулся. Это действительно была Мария. В проеме двери она смотрелась эффектно — богиня, а не женщина. Бранко даже сделал движение к ней, но в следующее мгновение остановил себя — ведь у него есть Иосико, тоже очень эффектная женщина.

Бранко смотрел на Марию и старался понять, о чем она думает. Глаза Марии были безмятежны, около уголков рта возникли и тут же пропали две мелкие горькие складки, впрочем, это нисколько не испортило ее лицо. Продолжая бороться с собой, Вукелич высокомерно вздернул голову.

— Что-нибудь случилось?

— Да, случилось.

— Что именно?

Мария сделала шаг в кабинет и закрыла за собою дверь. В уголках ее рта вновь образовались две мелкие скорбные скобки, безмятежность, сиявшая в глазах, истаяла, внутри зрачков затрепыхались тревожные огоньки.

— Бранко, тебе надо немедленно уехать, — проговорила Мария. Раньше она никогда не обращалась к Вукеличу на «ты». Бранко пропустил это обращение мимо ушей, хотя надо было бы обязательно обратить внимание. — Немедленно, — повторила Мария.

Вукелич удивленно глянул на нее:

— Чего ради?

— Поверь мне, Бранко, оставаться в Токио тебе нельзя. Это очень и очень опасно.

По лицу Бранко проползла тень — он понимал, какую опасность имела в виду Мария, но, сдерживая себя, сделал легкий взмах рукой:

— Не преувеличивай, Мария.

За его спиной, за окном, с ревом и визгом промчалась пожарная машина, Бранко повел головой в сторону, произнес тихо:

— Вот пожар в деревянном Токио — это действительно опасно.

— Бранко, ну, послушай меня, ну, пожалуйста! Хочешь, я уеду вместе с тобой? Я люблю тебя, Бранко. Давай уедем вместе! Тебе грозит опасность!

В ответ Бранко отрицательно покачал головой:

— Нет!

В глазах Марии, только что бывших безмятежными, бездонно-синими, появились слезы.

— Я прошу, Бранко, очень прошу. — Голос Марии натянулся, зазвенел, но Бранко был неумолим, кроме слова «нет», других слов он, кажется, не знал.

— Нет.

— Бранко!

— Нет!

Мария согнулась надломленно, шмыгнула носом совсем по-детски, потом согбенная, словно старушка, промокнула платком слезы и вышла из кабинета.

У Бранко совсем упало настроение. Опасность он ощущал, чувствовал ее затылком, спиной — на него вот-вот нападут, и он предполагал, кто может напасть, но откуда об этом знает Мария? Загадка. Неужели прав был Зорге, когда предупреждал, чтобы он проверил Марию?

Но ее привел в агентство сам Гиллен, Бранко не может отменить его приказ, Бранко — подчиненный. Он услышал, как в висках у него встревоженно забилось сердце — собственное сердце. Раньше такие вещи с ним не происходили — Бранко держал себя в форме.

Заперев кабинет, он пошел к Гиллену.

— Робер, не выпить ли нам кофе с коньяком?

Тот быстро глянул на него.

— Что, какие-нибудь неприятности?

— Неприятностей нет, но неприятные предчувствия есть.

Гиллен порывисто встал, с грохотом отодвинул от себя кресло.

— Кофе с коньяком — это святое. Пошли, Бранко.

Можно было подняться в буфет, который имелся в здании агентства — здесь постарались сделать все на европейский манер, и получилось это у создателей неплохо, но Гиллен решительно повернул к выходу.

Погода продолжала стоять жаркая. На улице было полно людей и пахнущих бензином, бестолково тарахтящих машин. Что самое интересное — в последнее время машин сделалось больше, причем в основном окрашенных в защитный цвет — военных. Эти машины, грузовые и легковые, можно было обнаружить на каждом токийском перекрестке. Что они делают в городе? Или, может быть, в Японии произошел негласный военный переворот? Дышать на улице было нечем.

Робер прошел метров сто по тротуару, запруженному озабоченным народом и свернул направо, в затененный тихий проулок. Тут располагалась французская кофейня, где посетителей кормили парижскими блинчиками с топленым маслом и курицей и поили вкусным кофе.

По желанию в чашку можно было плеснуть двадцать граммов качественного коньяка. Робер был частым гостем в кофейне, его хорошо знали — к вошедшим едва ли не бегом кинулся толстый японец в массивных роговых очках, вполне сносно говоривший по-французски.

— Ну, рассказывай, чего произошло? — спросил Гиллен, едва они уселись за плетеный бамбуковый столик.

— Ничего особенного не произошло, — качнул головой Бранко, — просто я хотел узнать у тебя, откуда у нас взялась Мария?

— Мария, Мария. — Гиллен потер пальцами переносицу, глаза у него от перегрузок были красными. — Мария… Она приехала в Токио с рекомендательным письмом от заместителя генерального директора агентства «Гавас».

— Раньше ты ее нигде не встречал?

— Нет. А что?

— Красивая женщина.

— Только это ты мне хотел сказать?

— Не только.

Гиллен отпил немного кофе из чашки, посмаковал его во рту, — на лице появилось блаженное выражение, — потом сделал глоток коньяка, почмокал языком:

— Хорошо! Совсем как в Париже.

— С той только разницей, что мы не в Париже.

Снова почмокал языком Гиллен, сощурился выжидательно, поскреб пальцами щеку:

— Я так понимаю, что вопрос насчет Марии ты задал неспроста…

— В общем, да.

— Что-нибудь случилось?

— Пока ничего, — проговорил Бранко негромко, ощутил внутри нехороший холодок, оглянулся: недалеко от них, за пределами кофейни, около цветочных кустов стояли два японца с бесстрастными лицами и в упор, жестко, будто нацелились стволами пистолетов, смотрели на Вукелича с Гилленом.

— Пока, значит, — протянул задумчивым тоном Робер, двух топтунов из «кемпетай» он не видел — сидел к ним боком, — слова «пока ничего» предполагают продолжение сюжета, Бранко. Ладно, я свяжусь с Парижем, узнаю, что за цаца эта Мария.

— Она может оказаться не цацей, Робер, а очень приличным человеком. Просто нам надо знать людей, которые с нами работают.

— Верно. — Гиллен допил кофе, последнюю капельку языком понижал к нёбу, задержал, чтобы запомнить вкус напитка, вздохнул: — Божественная штука — кофе. Ладно, друг мой, потопали в контору крутить яйца нашим баранам. — Он поморщился. — Еще эта война, будь она проклята…

— Да, — печально кивнул Вукелич. Холод, возникший у него в груди, не исчезал.

Едва они поднялись из-за столика, как двое наблюдателей исчезли, будто их и не было — плоть растворилась в воздухе, не иначе…

Зорге понимал, что ходит под колпаком, подвергает опасности и себя, и Исии, и многих других, кто связан с ним, глушил ощущение опасности, возникавшее в нем все чаще и чаще, работой — не вылезал из-за машинки, вдребезги разбивая каретку своими крепкими пальцами, писал статьи одну за другой — в его материалах нуждалась не только «Франкфуртер цайтунг», но и многие другие немецкие газеты.

К сожалению, не было ответа на главный вопрос, который стоял сейчас перед ним: понять до конца, встрянет Япония в эту войну или нет?

Гитлер продолжал давить на Токио, Москва требовала ответа: перейдет Квантунская армия советскую границу или нет? Это был для России вопрос жизни или смерти, полуответов на него не существовало. Когда Рихард встречался с Оттом, тот, грозно выпячивая подбородок, ругался:

— Эти узкоглазые кошатники совсем лишились совести: ждут, когда мы размолотим Советы, и тогда они соизволят присоединиться к нашей победе. Тьфу! — Рыча, хватался за бутылку коньяка, рывком выдергивал из нее пробку — в последнее время посол стал сильно пить.

— Известная тактика: таскать из огня каштаны чужими руками, — поддакивал Отту Зорге.

— Тут не просто жареными каштанами пахнет, — рычал посол, — тут пахнет переделом мира. И так я пробовал убедить любителей дохлой собачатины, и этак — уперлись пятаками в землю, не сдвинуть.

У Рихарда от таких речей на сердце становилось легче — выходит, ничего у немцев с переговорами не получается. Тьфу-тьфу-тьфу! Он вздыхал:

— Стоит нашим чуть поднажать, подойти ближе к Москве, как наши братья в кавычках тут же поспешат ввязаться в драку.

— Ты так считаешь?

— А что, разве есть выбор? Логика такова, Эйген. Так должно произойти.

— Так должно, так должно, — недовольно проворчал Отт. — Это слишком приблизительная формулировка, Рихард.

— Никакая другая формулировка не подходит, Эйген, — спокойно проговорил Зорге, — нет ее.

— Я сегодня получил телеграмму от Риббентропа. Текст такой: «Предпримите все, чтобы побудить японцев как можно быстрее начать войну против России». — Рот у Отта невольно дернулся. — Посидел бы господин министр на моем месте, быстро бы познал, что такое Япония.

— И что ты ответил ему, Эйген?

Отт сделал рукой вялое движение.

— В конце телеграммы Риббентроп написал: «Наша цель, как и прежде, пожать руку японцам на Транссибирской магистрали еще до наступления зимы».

«Широко шагает господин министр, — мелькнуло в голове у Зорге, — не боится порвать штаны».

— Ну и твой ответ, Эйген?

— Ответ сочиним достаточно обтекаемый, в восточном духе: «Японская армия усердно готовится к неожиданному, но не опрометчивому открытию военных действий против России».

— Хороший ответ, — похвалил посла Зорге.

Ночью Клаузен из съемной квартиры в квартале Асакуса передал в «Мюнхен» информацию о том, что Япония сопротивляется нажиму Германии, не вступает пока в войну и ждет, как будут разворачиваться военные события на западе.

Работающие круглосуточно пеленгующие установки записали передачу, а агенты «кемпетай» засекли, как Макс возвращался на машине домой из района, где была запеленгована радиопередача.

«Японская стороны заняла выжидательную позицию, — сообщал Зорге в Центр, — идут переговоры. Берлин давит, но Токио ждет, как будут развиваться события на фронте. Если будет сдана Москва, то Япония немедленно вступит в войну».

Зорге чувствовал себя по-прежнему плохо — продолжало пошаливать сердце. Только что из плена болезни выбрался Макс, и работа вроде бы пошла — очень не хотелось бы, чтобы она остановилась вновь — на сей раз из-за болезни Рихарда.

Его уже дважды посещал посольский врач, сосредоточенно выслушивал, обстукивал большим костлявым пальцем грудь, измерял давление и произносил глухим бесстрастным голосом:

— Доктор Зорге, у вас усталое сердце. Вы знаете, что такое усталое сердце?

— Догадываюсь.

— Поверьте мне, немолодому человеку — ничего дороже здоровья в жизни нет.

Во время второго визита врача Зорге не сдержался, проговорил назидательно:

— Ну почему же, верная служба фюреру — дороже.

Врач посмотрел на него испытующе и одновременно печально, — седая голова его говорила о том, что он немало повидал на свете, — согласно наклонил голову: Зорге был руководителем отделения нацистской партии в Токио, и спорить с ним на эту тему было опасно. Поправив на себе резиновый шланг фонендоскопа, врач произнес со сварливым смятением:

— Согласитесь, больные люда принесут любимому фюреру пользы гораздо меньше, чем здоровые.

— Согласен, — сказал Зорге. Ему сделалось жаль этого человека. А врач, в свою очередь, жалел его:

— Я старше вас на полтора десятка лет и поверьте, знаю, что говорю. Несколько дней полного покоя вам совсем не помешают, — врач неожиданно усмехнулся и добавил, — молодой человек.

Конечно, этот мудрый доктор прав: уехать на пару-тройку дней на море к рыбаку Муто, подышать здоровым соленым воздухом, побродить по берегу, швыряя в воду плоские голыши, «выпекая блины» и распугивая чаек, — это было бы так к месту… Зорге приложил ладонь ко лбу, к горлу, к груди, к животу, он словно бы ощупывал себя, проверял, крепка ли кольчуга, в которую он мысленно обрядился, и стал ждать, когда в посольство вернется Эйген Отт.

Отт находился в министерстве иностранных дел: четвертого июля сорок первого года он получил новую телеграмму из Берлина — сделать все, чтобы Япония как можно быстрее вступила в войну. Более того, берлинские чинуши дали понять Отту, что Берлин недоволен своим послом.

Вернулся Отт злой, вызвал к себе Рихарда, яростно покрутил головой, Зорге посмотрел на него вопросительно:

— Ну?

— Упаси Господь иметь таких союзников, — дребезжащим, осевшим от переговоров голосом произнес Отт.

— Что делать, Эйген, — успокаивающим тоном проговорил Зорге, — других союзников у нас нет. Ну что, переговоры так и не сдвинулись с места?

— Так и не сдвинулись. Я представляю, что по этому поводу скажут в Берлине.

Зорге сочувственно кивнул. Блицкрига у Гитлера не получилось. В некоторых местах наступление вообще застопорилось, войска топчутся на месте, так что Эйген совсем не виноват в том, что переговоры застыли на нуле.

В ту же пору Зорге узнал, что численность Квантунской армии увеличена, в Маньчжурии построено около трехсот новых аэродромов, все — в непосредственной близости от советской границы; в Корее возвели более пятидесяти аэродромов. Это были плохие признаки. В правительстве Японии по-прежнему шли словесные драки: одни были за войну с Советским Союзом, другие против. Шансы на победу у противоборствующих сторон были фифти-фифти, пятьдесят процентов на пятьдесят. Немцы же совместно с японскими специалистами вели усиленную разведку — постоянно прощупывали нашу границу.

В конце концов умеренное крыло в японском правительстве победило, а министр Мацуока, который спал и видел, как Квантунская армия переходит советскую границу, был вынужден подать в отставку: сны его не оказались вещими.

Двенадцатого августа Зорге отправил в Центр следующую радиограмму: «Немцы ежедневно давят на Японию, требуя ее вступления в войну. Но тот факт, что немцы не захватили Москву к последнему воскресенью, как они обещали высшим японским кругам, понизил энтузиазм японцев».

Несмотря на победу умеренного крыла в правительстве, непростое противостояние продолжалось.

Что день грядущий готовил, не знали ни Зорге, ни Мияги, ни принц Коноэ, ни посол Отт…

Жара продолжала стискивать город. Зорге менял по три сорочки в день — они пропитывались потом, и все равно ничто не помогало — жара добивала людей. Иногда ночью, во сне, Рихард слышал громкий стук своего сердца и стонал глухо — пробовал проснуться, но проснуться не мог, залитый потом, он метался по постели, сжимал в пальцах влажную простынь и продолжал стонать.

Кстати, преподавательница музыки Эта Харих-Шнайдер, которая летом сорок первого года часто бывала у Зорге и о которой знала Исии (но не ревновала), написала, например, следующее: «В его квартире мне всегда было жарко, как в духовке. Очертания пыльных улиц расплывались в нестерпимом блеске солнечных лучей. На террасе, расположенной на крыше, даже по ночам царила невыносимая духота».

Эта духота, в которой, кажется, могло плавиться железо, изматывала жителей Токио: в городе каждый день умирали люди, и на воротах домов появлялись траурные ленты, черные и фиолетовые. Зорге чувствовал себя неважно: жара мешала ему не только работать, а и существовать, дышать, ходить по земле, жить, общаться с близкими людьми, любить.

Еще Эта написала, что воздух в доме Зорге «был напоен запахами горячего дерева. Дом, построенный в европейско-японском стиле, выглядел неряшливо, хотя я знала, что его всегда убирала японка. От пола до потолка — книжные полки. За дверью — спальня, которую почти целиком занимала двуспальная удобная кровать. К спальне вел узкий коридорчик».

Свой деревянный уютный дом на улице Нагадзака Зорге любил — считал его единственной гаванью, крепостью, где он может укрыться в случае непогоды, кроме того, многие его статьи, за которые Рихард получил заслуженное звание «лучшего журналиста рейха», были написаны здесь, на улице Нагадзака. Но от лютой жары лета сорок первого года Зорге не спасал и этот дом. Просыпался Рихард обычно под утро, в розовом сумраке, предвещавшем очередной жаркий день… А потом поднималось солнце. Солнце сделалось для жителей Токио тогда ненавистным — слишком много его было. Тихая улица, на которой стоял дом Зорге, начинала звенеть от прокалывающих пространство горячих спиц.

В тот день, в семь часов утра, ему позвонил один из знакомых журналистов, проговорил, взволнованно дыша в телефонную трубку:

— Ты слышал, Рихард, оказывается, Медвил Кокс не покончил с собою — его убили.

— Нет, не слышал.

Англичанина Медвила Кокса, корреспондента агентства «Рейтер» Зорге немного знал по журналистскому клубу — пару раз вместе выпили по кружке пива и обсудили разные токийские сплетни, потом дважды встретились за одним столом на вечеринках — вот, пожалуй, и все… Кокса арестовала полиция «токко», уволокла в свои застенки. Там, в ведомстве Койзо Оты и была решена его судьба — японцы англичан совсем не боялись и на всякие международные скандалы не обращали внимания, Кокса они, не мудрствуя лукаво, причислили к шпионскому цеху и с умопомрачительной скоростью расправились с ним — выбросили англичанина из окна на асфальт.

Всем, кто знал Кокса, объявили, что он покончил с собой. На деле же — убили, как оказывается. Но теперь уже вряд ли кто сможет доказать, что его убили: тайная полиция у японцев работает чисто. Зорге не видел мертвого англичанина, но, говорят, он головой ударился о камень, впаянный в асфальт, с такой силой, что у него раскололась черепушка и розовые мозги, похожие на маисовую кашу, приправленную фруктовым соусом, рассыпало метров на десять.

Переговорив с журналистом, Зорге повесил трубку, выглянул на балкон. В лицо ему ударила тягучая душная волна — он словно бы в стенку уперся, — солнце начало жарить спозаранку.

Внизу позвякивала посудой служанка-японка. Интересно, к ней тоже приходил агент «кемпетай», как и к Исии? Скорее всего, приходил, и не раз, все выспрашивал, выспрашивал, — наверняка служанка поведала ему что-нибудь интересное, раз ничего о визите «кемпетай» не сообщила хозяину. Зорге пальцами помял, помассировал мышцы, такой массаж гораздо лучше утренних пробежек, которые обычно совершают журналисты-англичане, или гимнастических упражнений с гирями, столь любимых французами.

На пробежке, как и на силовых рывках, можно просто споткнуться, сунуться носом в землю, либо просесть под гирей и больше не подняться, а массаж — штука деликатная, к сердцу относится с уважением, щадяще, поэтому Зорге с обычных зарядок перешел на массаж. Включил радио — хотелось поскорее узнать, что там происходит на фронте. Волна была немецкая, далекая — ретранслятор стоял где-то на островах Индийского океана, слышно было плохо. Москву в такую жару вообще было невозможно поймать — ускользала очень быстро, речь превращалась в обычный хрип: не понять ничего.

Японские же станции сообщали только то, что было угодно местным генералам: услышанное надо было разделить на четыре, потом от четвертушки отнять половину, только тогда можно было получить что-нибудь близкое к правде.

Натянув на влажное тело полосатый шелковый халат, Зорге по скрипучей деревянной лесенке спустился вниз. Служанка уже приготовила ему кадку с теплой водой — после душной потной ночи надо было все страхи смыть с себя, — все боли, кошмары, наваждения, худые сны, сердечную боль.

— Доброе утро, Зорге-сан, — поклонилась хозяину служанка. Зорге уже несколько раз говорил ей, что его можно просто звать Рихардом, без всяких прибавок к имени, но слово «Рихард» ей никак не давалось, она все время смешно корежила его.

Из небольшой кухоньки доносился вкусный запах: служанка решила сегодня угостить его по-европейски — яичницей с помидорами. Это блюдо Рихард любил. К яичнице — свежие хрустящие булочки, приобретенные во французской лавке, и большую чашку черного кофе с шоколадной пенкой.

— М-м-ух, какой запах! — восхищенно пробормотал Зорге, забираясь за занавеску, где стояла бочка с водой, в которую был добавлен настой пихты. Погрузившись в воду по плечи, он ощутил на коже острое покалывание, будто по его спине прошлись свежесорванной лапой. — Хар-рашо! — вздохнул Зорге.

Небольшим пушистым полотенцем вытер руки, потянулся к сигаре, лежавшей на высоком одноногом столике, отсек ножничками конец и с наслаждением раскурил ее. Он делал то, что запрещал ему доктор — курил, пил, много работал, если выпадало хотя бы немного свободного времени, обязательно приглашал к себе Исии или Эту.

— Хорошо, — проговорил он облегченно, окутался душистым сизым облаком, закрыл глаза: в пихтовой воде надо было немного отмякнуть, а уж потом обработать себя большой морской губкой, которая драит тело лучше всякой мочалки — первоклассная была штукенция.

Интересно, что день грядущий ему готовил, какие новости? Была бы его воля, он сидел бы сейчас в окопе с пулеметом где-нибудь под Минском, либо вел дуэль из снайперской винтовки со своими соотечественниками в лесу недалеко от Киева или забрался бы на место стрелка-радиста в бомбардировщике, вышедшем на боевое задание, но воли его на то не было.

Надо было находиться здесь, в Токио, и вести свою войну тут, в Японии. Итак, вступит Япония в войну или нет? Этот вопрос, оказавшийся чудовищно тонким, завис на весах — все могли решить два-три голоса в правительстве. Конечно, в других странах, где также есть монархические режимы, все решает господин император, — стоит ему приподнять сердито одну бровь, как ни у кого уже не возникает вопроса, зачем он это сделал, — но в Японии монархия особая… Многое зависит и от того, какими рычагами воспользуются немцы… Нет, не может ответить на этот вопрос никто, весы раскачиваются то в одну сторону, то в другую.

Беспокоило еще и то, что он давно не получал писем от Кати — как она там? Паники в Москве, конечно, быть не могло, не тот город, но из своих источников Зорге знал, что немцы собираются бомбить Белокаменную… Знал и то, что из города эвакуируются заводы, часть уже выехала, вполне возможно, что и Катин «Точизмеритель» в это время, погрузившись на платформы, пылит куда-нибудь в Сибирь, а вместе с заводом пылит и Катя…

Все это могло быть. Вот только знать бы это точно. Зорге затянулся сигарой, услышал, как внутри у него что-то заскрипело, захлюпало, словно бы в легкие набился табачный дым и никак не хотел оттуда выбираться, да еще вместе с дымом внутрь попал песок.

Хотелось бы сейчас очутиться рядом с Катей, обнять ее, успокоить, зарыться носом в ее волосы, сказать что-нибудь ласковое, но и этого не дано. Зорге вздохнул, ножничками срезал с сигары огонь и взялся за жесткую морскую губку.

На почтамте Зорге отправил короткую телеграмму Исии, текст состоял всего из трех слов: «Я очень соскучился». Выйдя из почтамта, Зорге заметил неподалеку трех сотрудников «кемпетай», внимательно смотревших на него. Он усмехнулся и с независимым видом достал из кармана алюминиевый футляр с сигарой, которую он не докурил утром, когда сидел в бочке, вытряхнул из футляра и сунул сигару в губы.

Не спеша раскурил, глянул на агентов «кемпетай». Уличный шум неожиданно разрезали на несколько ломтей резкие медные удары. Колокол. По улице, разгоняя автомобили, будто некую мелочь, пронеслось большая пожарная машина с длинной складной лестницей, притороченной к цистерне, за лестницу крепко держались дюжие черноглазые ребята. Все чаще и чаще стали появляться на улицах пожарные авто.

Зорге проводил машину глазами, почувствовал, что из-за зданий тянет кисловатым дымом — где-то совсем недалеко горел дом.

Пожар в условиях Токио — штука опасная, одним махом может слизнуть с земли несколько улиц: дома здесь деревянные, сухие, горят, как спичечные коробки. Спасти их может только воля Божья.

Окутавшись душистым дымом — а дым сигары не спутаешь ни с чем, других таких запахов нет, — Зорге опустился на скамейку, вытянул ноги. Агенты «кемпетай» расположились неподалеку, равнодушно поглядывали на пространство, на Зорге старались не смотреть, взгляды их скользили мимо. На тревожные удары колокола, болтавшегося на пожарной машине, они внимания не обратили, их интересовало другое: Зорге.

«Эх, очутиться бы сейчас в Москве, — с неожиданной тоской подумал Рихард, — пройтись по ней… Только какая она сейчас стала, Москва?» Геринг готовит массированные авиационные налеты на нее, намечено уничтожение нескольких десятков очень важных объектов; когда Рихард узнал об этом, то немедленно отбил в Центр шифровку.

Интересно было бы увидеть Ленинградский проспект, по которому когда-то пошли первые московские троллейбусы. Зорге пару раз бывал там, в разное время — любопытно было, догонит ли московский троллейбус берлинский? Выглядел московский троллейбус лучше берлинского и много лучше, чем троллейбусы других городов мира: сиденья в московских машинах были обиты мягкой кожей — настоящим хромом, а не какой-то свиной клеенкой, в простенках между окнами находились зеркала, наверху, над сиденьями — сетчатые полки для свертков и портфелей… Пассажиры как на подбор — улыбающиеся. Многие москвичи специально приходили покататься на троллейбусе — любопытно было.

Что еще интересно: первые московские троллейбусы были очень «музыкальны» — пели и скрипели на все лады: каркасы машин были собраны, оказывается, из дубовых и ясеневых пород дерева.

Зорге улыбнулся расслабленно: это было так давно… И было ли вообще? Было, было!

Чуть позже в Москве появились двухэтажные троллейбусы — по английскому типу. Это в туманном Альбионе любят двухэтажные колесницы — громоздкие чудовища с широкими окнами. Ходили двухэтажные троллейбусы неровно, даже вперевалочку как-то — кренились то на одну сторону, то на другую, создавая впечатление, что они вот-вот лягут набок, либо вообще опрокинутся вверх колесами — «башмаки» сушить…

Под мосты такие троллейбусы пролезали с трудом, на самой малой скорости.

Говорят, Сталин, увидев двухэтажную машину, сурово насупил брови — троллейбус не понравился ему, — спросил недовольно:

— А эти электрические рогоносцы Москве зачэм? Иностранцев смешить?

На следующий день двухэтажные троллейбусы по Москве уже не бегали.

Эх, Москва, Москва… Как далеко ты находишься от Токио. Зорге отогнул рукав пиджака, посмотрел на часы — недавно он приобрел себе «лонжин» — солидный хронометр, какие в Токио носят только преуспевающие люди, банкиры, да руководители солидных корпораций, еще министры — и поднялся со скамейки.

Через полтора часа в квартале Канда у него должна состояться встреча с Ходзуми Одзаки.

В студенческом квартале Канда располагались самые большие книжные магазины Токио, в бесконечных рядах книжных стеллажей можно было затеряться, как в лесу. Обложки, обложки, обложки, кожаные и матерчатые корешки, золотые обрезы солидных изданий, бумажные обертки дешевых книг. Здесь можно было встретить министра и конструктора японских самолетов-истребителей «Хаябуса», богатого банкира и нищего клерка из конторы по продаже рогов и копыт, красотку с подиума, демонстрирующую последние парижские модели, и согбенную старуху, которая помнит, что происходило на японских островах двести лет назад.

Затеряться здесь, в книжных джунглях, ничего не стоило. На разговор с Одзаки Зорге отводил времени немного — примерно столько, сколько человек стоит у стеллажа и, листая приглянувшуюся ему книгу, решает, купить ее или нет.

За это время надо получить от Одзаки полную информацию и выдать ему информацию свою собственную, также полную, чтобы он смог ею воспользоваться в беседах с принцем Коноэ, снабдить аргументами, почему Япония не должна нападать на Советский Союз — вопреки нажиму Гитлера, и если уж наиболее нетерпеливым генералам требуется выпустить пар, то пусть выпускают его в другом месте, где-нибудь в зоне Индийского океана, например. Там имеется много точек для приложения сил.

Зорге прошел в раздел классической литературы — посмотреть, нет ли там чего нового. Взял в руки одну книгу, вторую, перелистал, снова поставил на полку — эти книги у него уже есть. Переплеты, правда, другие, но это никак не отражается на содержании.

Взял еще пару книг, это были старые танки — умные стихи, не уступающие Омару Хаяму, танки Зорге очень нравились, они были тоньше четверостиший Хаяма, — поставил и эти книги на место. Они тоже имелись у Рихарда Зорге.

Вообще у него в библиотеке были собраны почти все книги, так или иначе касающиеся Японии. Японии старой и современной, ее нравов и обычаев, религии и архитектуры — по всем вопросам, словом, вплоть до анализов земли и описания посуды, занавесок, печных труб и деревянной обуви.

Пройдя к другой полке — высокой, выше человеческого роста, — Зорге снял с нее толстенную книгу в старом кожаном переплете и оглядел зал: нет ли в магазине агентов «кемпетай»? Агентов не было, Зорге оторвался от них по дороге в Канду, уйдя на двух перекрестках на красный свет. Да потом, мотор у его автомобиля много мощнее, чем в машине «кемпетай»… Посмотрел на часы — Ходзуми Одзаки должен был появиться ровно через четыре минуты.

Как все японцы, Ходзуми обладал точным ощущением времени и никогда не опаздывал. В книжном магазине он появился ровно через четыре минуты, неспешно прошел к одной полке, потом к другой, перелистал несколько книг, двинулся дальше. Зорге наметил, что стыковка должна произойти вон у того высокого яркого стеллажа, лучшего места не найти, и пошел навстречу.

Подойдя к стеллажу, взял в руки первую попавшуюся книгу. Этот стеллаж имел «географический оттенок» — был посвящен разным странам и континентам, на обложках можно было увидеть попугаев и гигантские баобабы, белых мишек и трогательных пингвинов, разброс был большой. Книга, которую взял Зорге, была посвящена Вест-Индии.

Неспешно приблизившись к стеллажу, Одзаки также взял в руки книгу и начал с задумчивым видом перелистывать ее.

— Рад видеть вас, Ходзуми, — едва слышно проговорил Зорге. — Какие новости?

— Пока никаких. Противостояние продолжается.

— Ходзуми, правительство Японии должно знать, что у Советского Союза на восточных рубежах стоит армия, которая будет помощнее Квантунской — два с половиной миллиона человек… Плюс современная военная техника. Ни один солдат не отправлен с Дальнего Востока на запад, на борьбу с фашистами — все находятся на месте. Если Япония хочет, чтобы повторился Халхин-Гол, только в огромном, увеличенном масштабе, — может переходить границу СССР.

— Это мой шеф, принц Коноэ, знает очень хорошо. Но генералы, а их много — Тодзио, Танаки, Араки, Хирота, Доихара и прочие, имеют очень большую силу, Рихард. Пока идет борьба. Надеюсь, что она завершится нашей победой.

Какими еще аргументами вооружить этого славного человека, Ходзуми Одзаки? Увы, все аргументы, что есть, Ходзуми знает назубок, других аргументов нет.

Центр уже дважды, вчера и сегодня, запрашивал Зорге: не изменилась ли позиция Японии, не полезет ли она на рожон и не втянется ли в войну? Пока Зорге давал на этот вопрос неопределенные, почти уклончивые ответы. Непонятно было, совсем непонятно, как завтра поведет себя японское правительство, сумеют генералы перетянуть на свою сторону одеяло или нет… Господи, спаси Россию!

Еще раз окинув внимательным взглядом зал, Зорге поставил на стеллаж толстенный красочный том, посвященный Вест-Индии, Ходзуми Одзаки, наоборот, сунул свою книгу под мышку и поспешил к кассе, чтобы рассчитаться, Зорге перешел в другой отдел, выбрал там энциклопедию, посвященную морским животным, и минут через пять неторопливыми шагами также направился к кассе.

На душе было тревожно, в ушах трещали какие-то неведомые сверчки.

Когда же кончится это противостояние и чем оно кончится?

Тяжело было группе Рамзая — по-нынешнему, группе Инсона, тяжело было и самому Инсону. Кто знает, что день грядущий готовит всем им?

Не было на это ответа.

Зорге вышел из магазина на улицу, сел в машину. Несколько минут сидел, не двигаясь, какой-то оцепенелый, словно бы мышцы ему сковало холодом, потом достал из кармана шелковый чехольчик с завязками, в котором прятал трубку.

Неплохо было бы выкурить сигару, но сигар у него с собою не было, только трубка и немного табака. Он медленными размеренными движениями набил трубку табаком, поджег его и снова примял содержимое пальцем — из трубки только искры полетели. Запахло паленым. Зорге запоздало отметил, что боли он не почувствовал совсем — нервы обострились настолько, что он перестал ощущать боль. Это было плохо.

Снова сунул в трубку спичку, почмокал губами, всасывая в себя душистый дым, раскочегарил «агрегат» — это была его лучшая трубка, вырезанная из корня вишневого дерева, — проводил невидящим взглядом стайку студентов. Мысли его находились далеко отсюда.

Впрочем, где находились в ту минуту мысли Рихарда, понять можно было без всяких слов.

Приехав в посольство, он попробовал покрутить приемник, стоящий у него в кабинете, — довольно мощный, кстати, — и поймать какую-нибудь русскую станцию, поймал две, но они были очень слабыми, далекими, забитыми мусором — ничего не понять… Немецкие станции тоже не пробивались — где-то на пути бушевала непогода, стояла высоким фронтом, ни перепрыгнуть через стенку, ни сквозь нее проломиться — все бесполезно. Рихард помрачнел лицом, хотел было выключить приемник, но не успел — открылась дверь, и в кабинет вошел посол Отт.

Небрежно ткнул пальцем в рубиновый глазок приемника:

— Ну что? Слышно что-нибудь?

— Абсолютно ничего.

— Сообщаю: последние сведения таковы — наши нажимают, упорно продвигаются вперед, но русские отчаянно сопротивляются. Бои идут по всей линии фронта, от севера до юга. — Отт азартно потер руки. — Но как бы там Иваны ни сопротивлялись, все равно они окажутся в канаве.

Зорге попробовал еще немного повертеть костяное колесико верньера — бесполезно. Поймал филиппинскую станцию, поймал канадскую, поймал американскую, но все это было не то.

— Финита, — сказал он, выключая приемник, — техника совершенно бессильна, природа сильнее.

— Ничего. Вечером получим новейшие сведения по телетайпу из Берлина. Победа нам гарантирована, Рихард. — Посол сжал правую руку в кулак, опечатал ею пространство. Похоже, он мнил сейчас себя древним тевтонским предводителем — те вели себя точно так же. — Знаешь, что мне сегодня сказал министр иностранных дел? — Отт тряхнул еще раз сжатым кулаком. — А?

— Ну откуда я могу знать это, Эйген? Это наверняка принадлежит к разряду государственных тайн.

— Никаких тайн, и тем более в масштабах государства. Министр сказал: лично он по-прежнему считает, что Япония не может долгое время занимать нейтральную позицию в военном конфликте.

Зорге помрачнел. Отт, увидев это, произнес ворчливо:

— Вот-вот, Рихард, у меня уж который день точно такое же настроение: доколе здешние любители тянуть резину будут ее тянуть и петь постные песни? Пора ввязаться в бой. Нашим доблестным солдатам приходится трудно, им нужна братская поддержка, а эти братья максимум, что могут делать — только жрать рис в неимоверном количестве, да закусывать свое дрянное саке карпом в сладкой карамельной подливке.

Не знал посол Отт, даже не догадывался, что причины для плохого настроения у них с Зорге — разные…

От Кати к мужу пришло письмо — двигалось оно по неведомым почтовым улицам и закоулкам с предельно малой скоростью и достигло адресата лишь три месяца спустя после отправления.

«Любимый Ика! Я уже довольно давно не получаю никаких вестей о том, чего не знаю и о чем думаю. Я уже потеряла надежду, что ты жив.

Для меня все эти годы были горькими и тяжелыми. Потому что, повторяю, я не знаю, что с тобой и чем ты занимаешься. Я мечтаю. Но, боюсь, при жизни мы не сможем встретиться. Я уже не верю в это. Я устала ждать. И жить одна устала. Я не тороплюсь. Ты все работаешь и работаешь, и я утратила надежду, что мы когда-нибудь встретимся. Крепко тебя обнимаю. К.».

Письмо было отправлено из Москвы в никуда, как считала Катя Максимова, в конце мая сорок первого года.

Зорге прочитал его один раз, второй, отложил в сторону. Вид у него сделался такой, словно он случайно попал под машину (впрочем, нет, совсем не случайно) — потерянный, с растрепанными волосами: письмо жены ударило его под дых, и больно было Рихарду, и неудобно, и воздух в помещении сразу сделался спертым.

Катя, Катюша… Он попытался перенестись в мыслях в Москву, на Софийскую набережную, где находилось новое Катино жилье, — их жилье, Кати и Зорге, — перемещения не получилось, и Рихард, сопротивляясь, закрутил ожесточенно головой: не терпел, когда у него что-то не получалось. Катя, Катюша… Он сощурился что было силы, пространство перед ним потемнело, и в этой темноте с трудом разглядел, — но все-таки разглядел, увидел довольно четко, в деталях, — нежный овал женского лица, потом что-то мокрое, клейкое смыло этот овал.

Он ничего не мог сказать жене — ни где он, ни что он, ни чем занимается — не имел права, и ощущал себя прибитым, вот ведь как. Будто бы приколотили его гвоздями к какой-то широкой и прочной доске и оставили так — забыли в чужом городе.

Хоть и полюбил он Токио, но Токио был для него чужим городом. Несмотря на присутствие здесь многих людей, к которым он был привязан.

Вечером к нему приехал Клаузен — уставший, постаревший, какой-то истрепанный, будто зачитанная до дыр книга. Главное, чтобы дыра не образовалась в сердце, все остальное допустимо.

Поднялись на второй этаж, где у Зорге, как мы знаем, располагался кабинет. Из окна было видно, что на противоположной стороне улицы топчутся трое людей в дешевых костюмах.

— Я их уже видеть не могу, — тихо проговорил Макс, — они уже ко мне домой начали забираться, приходили недавно, проверяли мою пишущую машинку… Тьфу!

— Для чего, не сказали?

— Сказали. Выдали первое, что пришло им на ум — производят перерегистрацию пишущих машинок, находящихся у иностранцев. Наивно.

— Действительно, наивно, — согласился Зорге, про себя подумал, что это очень плохо, поскольку пишущая машинка владельца магазина фототоваров интересовала агентов «кемпетай» явно не больше, чем наличие вулканических кратеров в горах Мексики — их интересовало совсем другое…

— Я этих орлов из «кемпетай» даже с дерева спугивал — в квартиру ко мне пытались залезть, — пожаловался Макс.

— Ладно, не будем о «кемпетай», говорить о них — только настроение себе портить. Ты же не для этого приехал, Макс?

— Не для этого. Центр опять прислал шифровку — вступает Япония в войну или не вступает? Нужен точный ответ.

— Ответа нет, Макс, — лицо у Зорге подобралось, резко обозначились скулы, — в японском правительстве идет борьба.

Нетерпение Москвы было понятно — на Дальнем Востоке стоит огромная армия, великолепно экипированная и вооруженная, обстрелянная в боях на озере Хасан и реке Халхин-Гол, — армия, которой сейчас так не хватает на западе, чтобы остановить гитлеровцев, — но снимать ее отсюда, пока не будет понятно, ввяжется Япония в войну или нет, нельзя. Ответ на этот вопрос должен дать он, Рихард Зорге, со своей группой, и дело это висит на его шее тяжелым ярмом, камнем, который может утянуть на дно кого угодно, даже бегемота, и ошибка, самая крохотная, здесь просто недопустима.

Клаузен запустил руку под пиджак, помял пальцами грудь — у Макса вновь начало прихватывать сердце.

— Что делать, Рихард? — спросил он, морщась.

— Ответ в Москву будет обтекаемый, другого пока мы с тобою, Макс, дать не можем. Текст очень короткий, чем короче — тем лучше. Вот когда птичка будет в наших руках, тогда и дадим длинную шифровку. — Зорге вгляделся в тяжелый проволглый сумрак пространства, в противоположную сторону улицы, где нетерпеливо топтались, переступая с ноги на ногу, агенты «кемпетай», проговорил озабоченно: — Оторваться от хвоста сумеешь без моей помощи, Макс?

— Сейчас мне помощь не нужна, я еду домой, а позже, когда поеду передавать шифровку, — Макс снова запустил руку под пиджак, помял пальцами грудь, — думаю, оторвусь.

— Что, опять сердце?

— Опять, — Макс поморщился, раздвинул в улыбке серые губы, — сердце — такой орган, что на него влияет не только плохая погода.

Согласно кивнув, Зорге почувствовал, что у него тоже начало тупо ныть сердце, он вспомнил последнее письмо, присланное Катей, покусал зубами губы, облизнул их языком. Во рту сделалось солоно — это была кровь. Странное дело, но иногда он ни боли, ни крови не ощущал, словно бы тело его, как некая оболочка, жило само по себе, — ну ровно бы его покинула душа, а вместе с душой тело покинуло все, чем он жил, чем дышал, на что молился… Наверное, происходило это от усталости.

Обтекаемый половинчатый ответ не устроил Центр, во время следующего сеанса связи из Москвы пришла очередная шифровка, текст ее был жестким: или — или. Но как Зорге мог дать ответ на «или — или», когда ни один человек в Японии, даже сам император, не знал, чем обернется противостояние в правительстве?

Пока Зорге не будет иметь на руках убедительных свидетельств того, что Япония воздерживается от военных действий против СССР, пока Ходзуми Одзаки не подтвердит это, группа Рамзая не имеет права давать в Центр шифровку, отвечающую на вопрос: да или нет? Он должен точно знать, вступает Япония в войну или не вступает, и в Москву отправить совершенно точные сведения. Он хорошо понимал, с каким нетерпением Центр ждет ответ — ответ, конечно, положительный… Но знает ли Москва, чего стоит группе Зорге этот положительный ответ?

Выдернув из пачки бумаги один листок, Зорге подложил под него толстую книгу и карандашом набросал текст телеграммы, которую Клаузен должен будет зашифровать и передать в «Мюнхен».

«В правительстве Японии продолжаются дебаты — вступать в войну или нет. Дебаты не окончены».

На следующий день Макс отправил в Центр новую телеграмму: «Япония вступит в войну, если немцами будет взята Москва».

Это в Центре уже знали, подобные телеграммы Макс отправлял в Москву и раньше, но в здешнем кабинете министров, как в некой старой, хорошо проверенной кастрюле, первое — главное! — блюдо готовят каждый день, и бывает, в одном случае на поверхность бульона всплывает похожая на торпеду морковка, в другом — сахарная кость с литой будылкой мосла: раз на раз, в общем, не приходится. Поэтому ухо надо держать востро. Каждую минуту, каждый час.

Только что принятое решение может быть легко изменено, а потом это же решение, к негодованию победившей стороны, может быть также подвергнуто ревизии — от прежнего даже запятых не останется…

Агенты «кемпетай» держали под колпаком уже всю группу Рихарда Зорге, выскребаться из-под этого колпака становилось все труднее. Пару раз Зорге, поняв, что от топтунов не оторваться — в «кемпетай» также появились машины с мощными моторами, — возвращался домой. Это было плохо. В такие минуты хотелось напиться, бутылка виски превращалась в лучшего друга.

Ну а лучшая подруга уже имелась — Исии Ханако.

Следующая встреча с Ходзуми Одзаки состоялась на приеме, который давало министерство иностранных дел Японии — прием проходил на окраине Токио, в старинном скрипучем дворце, построенном когда-то могущественным сёгуном, потомком знаменитого Токугавы, — во дворце этом, несмотря на сверчковое пение наборного деревянного пола, было тихо, и это было удивительно, пахло благовониями, словно в индийском храме, где часто справляют буддистские обряды, хорошим заморским шампанским и какой-то очень вкусной целебной травой.

Оба — и Ходзуми, и Зорге, — почти одновременно направились к столику, где на нескольких серебряных подносах были выставлены крохотные тарталетки с зеленоватой блестящей кашицей — икрой морского ежа. Это лакомство всегда считалось в Японии редким и дорогим.

Больше у столика не оказалось никого.

— Поздравляю, Рихард, — очень тихо, торопливо произнес Ходзуми, — часть новобранцев, посланных в Квантунскую армию, сегодня вернулась назад. Это означает, что до весны Япония не будет предпринимать каких-либо военных действий против России.

— Сведения точные, Ходзуми?

— Точнее быть не может.

Зорге не сдержался, улыбнулся широко, потом, спиной ощутив, что к ним кто-то подходит, проговорил громко:

— Я очень жалею, что европейские гурманы не знают вкуса икры морских ежей, это блюдо нельзя ни с чем сравнить, оно не имеет аналогов, даже приблизительных.

— А осетровая икра?

— Ничего общего!

— А икра других европейских рыб?

— В Финляндии, знаю, едят свежую щучью икру, нахваливают очень, но это совсем не то, семга… У семги красная икра. Разная северная рыба? У северных рыб — обычная икра, ничего общего с этим деликатесом… Извините! — Зорге положил себе три нежных, толщиной не больше лепестка розы тарталетки, по дороге подхватил бокал вина и направился к Отту, который в одиночестве стоял невдалеке.

На душе у Зорге было легко: хорошую новость принес Ходзуми Одзаки, передышка до весны очень много значит, за это время русские перестанут отступать, закончится всеобщая мобилизация, фронт укрепится, а потом начнется дорога назад, в сторону Германии.

— Ваше высокопревосходительство, — чинно, согласно международному этикету начал Зорге, подойдя к послу, тот мрачный, воинственно выпятив тяжелый подбородок, скосил на Рихарда один глаз и махнул рукой… Будто команду стрелять подал.

— Без высокопревосходительства, пожалуйста, Рихард. Мы друзья.

— Отчего такой мрачный, Эйген? — Зорге знал, почему посол так мрачен, и знал, что тот сейчас скажет.

— Веселого мало, Рихард. Я только что от министра иностранных дел… Мы — в полной заднице. Эти любители тараканьих бегов решили до весны в войну не вставать. Как тебе это нравится?

— Совсем не нравится, Эйген. Японцы приняли неверное решение, а отвечать за все придется посольству Германии в Токио и лично послу — плохо, мол, поработали.

— Вот именно, лично послу, — неожиданно уныло проговорил Отт, выпил подряд две стопки коньяка, закусывать не стал, не поморщился, словно бы вообще не почувствовал горечи напитка, с Зорге даже не чокнулся — так был расстроен человек.

— Сочувствую, — сказал Зорге.

На душе у него сделалось еще легче — он с ходу получил подтверждение новости, которую принес Одзаки: до весны можно спать спокойно.

— Ты представляешь, они приняли решение отправить в Квантунскую армию три тысячи железнодорожников, — под словом «они» Отт имел в виду японское правительство (скорее всего), либо генералов из Квантунской армии, — а сейчас всех отозвали обратно.

— Сочувствую, — еще раз произнес Зорге.

Ночью Макс Клаузен отправил в «Мюнхен» следующую телеграмму: «В течение первых недель подготовки выступления против СССР командование Квантунской армии распорядилось призвать 3000 опытных железнодорожников для военного сообщения по Сибирской магистрали. Но теперь это уже отменено. Все это означает, что войны в текущем году не будет».

Ответ из «Мюнхена» пришел незамедлительно: Центр гневался — прогноз на короткий срок его не устраивал, нужен был более долгосрочный прогноз и более ясный, как и ясный, совершенно прозрачный ответ на вопрос: вступит Япония в войну или не вступит?

Отдельная Дальневосточная армия, которая могла решить исход многих боев на западе, пока не трогалась с места, ждала команды, а команду такую Москва могла дать, только опираясь на точные данные глубокой разведки. Группа Зорге работала в режиме, когда у людей рвутся нервы, а в сердце неожиданно возникают дыры; дни, остававшиеся позади, не имели ни одного светлого промелька, в них все темное, каждая минута имела грозовой цвет.

Днем Рихарду неожиданно позвонил Вукелич:

— Есть важные новости, Рихард. Надо бы встретиться.

— Сегодня вечером в журналистском клубе. Годится?

Вукелич явился в клуб улыбающийся. В последнее время он позволял себе это редко — лицо обычно было озабоченным, каким-то угасшим, глаза под стеклами очков тоже были угасшими и озабоченными. А тут словно бы солнышко раздвинуло темные облака и осветило пространство.

Одет Вукелич был в новенький костюм из серого твида, из нагрудного кармана выглядывал белый платок — смотрелся Бранко, как жених, собравшийся попьянствовать на собственной свадьбе. Зорге оставалось только развести руки в стороны:

— Ну, Бранко, ну, денди лондонский…

— Лондонский — не лондонский, но сегодня днем мы с Иосико отмечали именины нашего малыша.

— А чего крестного отца не позвали? — Рихард недоуменно выгнул дугой одну бровь, он умел делать это как никто. — Разве можно отмечать именины крестника без крестного отца?

— Именины с участием крестного отца впереди, Рихард, — Вукелич продолжал улыбаться, — мы это дело еще отметим.

— Ты чего, Бранко, решил устроить попойку в несколько этапов?

— Именно. Тем более что у меня есть хорошие новости.

— Какие?

— Через своего приятеля, корреспондента газеты «Нью-Йорк геральд трибюн» мне удалось добыть секретный доклад американского посла в Японии Грю своему правительству…

Зорге оживился:

— Любопытно, любопытно.

— Вот именно, любопытно, Рихард, и даже более. Я прочитал доклад очень внимательно. Из него следует, что отношения между Штатами и Японией резко обострились, и обострение это продолжается, что означает одно: Япония вряд ли ввяжется в войну с Россией. Ей надо решать свои вопросы в Тихом океане и распутывать клубок противоречий с Америкой.

— Ты молодец, Бранко, ты даже не представляешь, какой ты молодец.

— Ну почему же, — серьезно произнес Бранко, — мне об этом жена говорит каждый день.

— Что будешь пить? Виски, коньяк, саке?

— Только не саке.

— Давай попросим русской водки.

— Если она, конечно, есть в буфете.

Водки в буфете не оказалось. Ни русской, ни польской, ни австралийской.

— Тьфу! — нервно отплюнулся Бранко.

— Ничего, друг мой. Хорошую новость можно обмыть чем угодно, даже холодной водой из глиняной бутылки, хуже от этого новость не станет. Для начала давай глотнем виски. — Зорге глянул на выход, где появился новый человек, и сцепил челюсти — пришедший был офицером «кемпетай», Рихард уже встречал его: только у единственного жителя Токио могли быть такие кривые ноги, циркулем — и как только его с такой приметной наружностью взяли работать в «кемпетай»? Впрочем, несмотря на кривые ноги, офицер этот бегал довольно ходко, при случае мог и трамвай обогнать. Глаза у него были колючими, как репьи — обязательно за что-нибудь цеплялись.

— Виски, так виски, — запоздало согласился с шефом Бранко, — давай глотнем.

— Посмотри на дверь. «Кемпетай» уже и сюда добралась.

— Если честно, Рихард, я перестал обращать на топтунов внимание. Кстати, ты помнишь красивую сотрудницу, которая появилась у меня, Марию? — Бранко взял со стойки высокий стакан с виски, добавил в напиток содовой воды, бросил несколько кусочков льда.

— Не совсем отчетливо, но помню… Помню, в общем.

— Ты еще просил аккуратно проверить ее.

— Было такое. Помню.

— Так вот, я проверил. Рекомендательное письмо, которое она предъявила, было прислано из Парижа, от нашего начальства. Слова в письме — самые лучшие, характеристика такая, что хоть сейчас памятник отливай, но… Оказалось, что Мария, славянская душа, работает на «кемпетай».

Зорге невольно присвистнул:

— Ничего себе, дядя Жан с кучерявым затылком! Когда же ее успели завербовать?

— Не знаю. Но трижды ее засекли входящей и выходящей из здания «кемпетай».

— Вот те новость! Невольно вспомнишь монахиню, осторожно натягивающую на свечку презерватив.

— Это еще не все, Рихард. Мария призналась мне в любви и предложила вместе бежать из Японии.

— Час от часу не легче. — По лицу Зорге проскользила озабоченная тень, он прокрутил рассказанный «сюжет» в голове и неверяще покачал головой — не все состыковывалось в этой истории, а с другой стороны, недаром говорят: «В жизни всякое бывает!» — и это не просто расхожая фраза, это действительно так, лицо его сделалось еще более озабоченным. — Час от часу не легче, — повторил он. — Смелая, однако, девушка.

Кривоногий офицер «кемпетай» как появился в двери, так и застыл там, будто часовой. Бранко покосился на него, мрачно сплюнул через плечо:

— Не по нашу ли душу, Рихард?

— По нашу душу еще рано.

Бранко повертел в руке стакан с золотистой искрящейся жидкостью, потом ловко раскрутил его и опрокинул в себя — выпил виски залпом. Горечи напитка не почувствовал. Пожаловался:

— Хочется напиться.

— Мне тоже.

Кривоногий офицер исчез также внезапно, как и появился: только что стоял в дверях, высился серой земляной кучей, не мигая, вглядывался в людей, и неожиданно растаял. Будто в воздухе растворился.

Зорге заказал еще виски. Проговорил тихо, но очень внятно и четко:

— Осталось немного, Бранко, надо потерпеть. А потом мы ляжем на дно. Нужно только немного подождать — пусть все успокоится. Когда успокоится — начнем работу снова.

Вукелич понимающе кивнул, ткнул пальцем в стакан, требуя добавить содовой, потом знакомо раскрутил стакан в пальцах, вид его сделался сосредоточенным… Тут Бранко засек, что Зорге смотрит на него удивленно и отрицательно покачал головой:

— Не бойся, Рихард, не сопьюсь. И вообще, мы еще спляшем гопака под здешними сакурами.

— Почему именно гопака? Ведь гопак — не югославский танец.

— Не важно. Главное — звучит красиво: го-пак. Этакая смесь корейского с монгольским.

— Я понял: нечто интернациональное. Только вряд ли, Бранко, такой танец будет зваться гопаком.

Август и сентябрь были очень тревожными и трудными для группы Зорге. Жара не спадала, по ночам приходилось открывать все окна в маленьком доме, который снимал Зорге, но и это не спасало: не было движения воздуха, даже самого малого, ночью Зорге просыпался мокрый, в ушах у него громко стучало сердце, руки были тяжелыми, чужими, они вообще быстро немели, особенно во сне, в эту жару в человеке могло отказать что угодно, не только руки; хорошо, хоть сердце не тревожило, а за него Зорге опасался больше всего.

Утром над городом вновь поднималось огромное яростное солнце, снова начинало плавить землю — проникало, казалось, в самую середку, в кромешную черноту планеты.

В такую погоду даже легчайшая простынь делалась тяжелой, как комкастое ватное одеяло, ее хотелось соскрести с себя. Если Зорге просыпался на рассвете, то все — заснуть больше не мог, ежели вскакивал ночью, то шансы поспать еще немного у него были.

Он попытался представить себе человека, который хочет его поймать — охотится за Зорге, как кот за мышью… Кто этот человек, каков он?

Первым делом на ум приходил Кэндзи Доихара — очень изворотливый и изобретательный господин. О Доихаре и его делах Зорге слышал, когда тот был еще полковником, сейчас Доихара — генерал-лейтенант.

Однажды он завербовал известную оперную певицу, которая, завершив успешные гастроли по Штатам, передала своему патрону очень ценные сведения и была, естественно, щедро отблагодарена.

Попалась певица в Англии — там один бдительный сотрудник пограничной службы обратил внимание, что дама одета не по-современному, а по моде, которая осталась позади лет тридцать пять назад — очень уж огромна была ее нижняя накрахмаленная юбка…

Юбку с дамы сняли, соответственно обработали ее реактивами. Выяснилось: все поле юбки покрыто текстом, на ней оказался большой шпионский доклад.

В Европе, на границе Бельгии и Франции завалился старый, завербованный Доихарой еще в пору Первой мировой войны агент, умевший работать так тонко, что никакой, самый деятельный комар не мог носа подточить. И все-таки комар нос подточил.

Агент Доихары регулярно приезжал из Брюсселя в Париж — причем ездил со всей своей семьей, с женой и сыном, — каждый раз привозил закрытую информацию об английском военно-морском флоте, передавал ее японскому резиденту во время экскурсии по Эйфелевой башне.

Засыпался он на мелочи, во время таможенного досмотра на границе. Дело в том, что агент Доихары всегда возил с собою сгущенное молоко — пару-тройку консервных банок, и когда таможенники спрашивали, зачем он везет эту тяжесть в Париж, ведь в Париже своей сгущенки предостаточно, агент в демонстративном движении вскидывал указательный палец, произносил назидательно:

— Парижская сгущенка сильно отличается от брюссельской. В худшую сторону.

Таможенники недоуменно пожимали плечами:

— Неужели? Обычное сладкое молоко. Белое, тягучее… Что там, что тут.

— Не скажите, — капризным тоном обрывал их агент, садился в автомобиль и до отказа вжимал ногой педаль газа в пол — любил человек скоростную езду.

В этот раз таможенник обнаружил на банке со сгущенкой отпечатки своих собственных пальцев — он эту банку досматривал в прошлый раз. Возникло некое подозрение.

Банку вскрыли. У нее оказалось двойное дно, в небольшом тайничке обнаружились очень важные сведения, за которыми из Токио на самолете уже вылетел связник.

Милую бельгийскую семейку арестовали и препроводили в ближайшую кутузку.

В мире разведки Доихару называют Дальневосточным Лоуренсом. Это — высокий титул.

Кто еще мог охотиться на группу Зорге? Профессор Койзо Ота — начальник политической полиции «токко»? Да. Кто еще? Идеолог японского фашизма генерал Араки? Вряд ли. Это обычный политический болтун, довольно злобный, и не более того. Кто еще?

Зорге откинулся на влажную подушку и закрыл глаза. Сон не шел. В висках возникла тихая боль. Что же все-таки решит японское правительство? Нападать на Россию или не нападать?

Если бы у Зорге имелся на руках окончательный ответ на этот вопрос, можно было бы исчезнуть, раствориться, уплыть в Китай, оттуда в Сингапур или куда-нибудь еще, лечь на дно, затаиться, спрятать себя так надежно, что никакая полиция не найдет, ни «кемпетай», ни «токко», — раствориться в воздухе, обратиться в тень, но ответа не было, и исчезать было нельзя — приходилось стоять во весь рост под пулями и выжидать.

Это очень тяжелое и опасное дело — ожидание под пулями.

Следующая встреча с Ходзуми Одзаки произошла на собрании нацистской партии, где председательствовал Зорге — на собрание явилось три человека из канцелярии принца Коноэ, в том числе и Ходзуми, — гости пели дифирамбы германской армии, славили ее победы и вместе с собравшимися кричали увлеченно: «Зиг хайль!»

На сцене висел большой портрет Гитлера. Гитлер был похож на старого кота, объевшегося сметаны, щеточка усов на его лице сально лоснилась.

После собрания был накрыт стол с крепким баварским пивом, бюргерскими копчеными сосисками и вонючим пятидесятиградусным шнапсом; тем, кто был послабее духом и брюхом, предложили чай со свежими сладкими булочками, еще теплыми — их недавно вытащили из печи.

Собравшиеся остались довольны — все вкусы были учтены. После первой стопки шнапса шум в зале поднялся невообразимый. За первой стопкой последовала вторая. Тут Зорге и нашел возможность уединиться на несколько минут с Ходзуми, хотя штука эта сложная — уединение среди галдящих, пьющих и закусывающих людей.

— Все, вопрос решен окончательно, — сказал Одзаки, — Япония не будет нападать на Россию.

— Решение окончательное? — не поверив, переспросил Зорге.

— Окончательное и бесповоротное, — подтвердил Ходзуми Одзаки. — В вопрос вмешались наши финансовые воротилы. Последнее слово было за ними, а не за генералами.

— Куда же направят свою разрушительную энергию господа генералы?

— В Тихий океан.

Вот, собственно, и все. Эти сведения надо было срочно передать в «Мюнхен», в Центр, после чего — все, финиш, можно ложиться на дно. Рихарду показалось, что ему даже дышать сделалось легче, он улыбнулся, налил себе из бутылки шнапса; это был напиток хоть и крепкий, но обладал одним хорошим свойством — после него не болела голова, и выпил залпом.

Жара спала внезапно, словно бы кто-то на небесах дал команду отключить отопление, и приказ этот был безотлагательно выполнен, из океана принесся свежий ветер, запел свою песню в телеграфных проводах, небо посерело, солнце съежилось, будто было сшито из шагреневой кожи, на землю начали падать желтые листья.

И хотя была пора осенняя — по календарю, — осень еще не наступила.

Машину свою Зорге в этот раз оставил в трех кварталах от своего дома, сделал это загодя, утром, покидая дом свой, на улицу Нагадзакамати не стал выходить, задами пробрался на соседнюю улочку, благополучно увернулся от топтунов из «кемпетай», сел в автомобиль и поехал за Клаузеном.

Клаузен, предупрежденный по телефону, также сделал боковой маневр, обманул приставленный к нему «почетный караул» и, запыхавшийся, вспотевший, уселся в машину рядом с Рихардом. Отдуваясь, вытер ладонью лоб.

— Фу-у-у!

Зорге огляделся — не привел ли Клаузен за собою хвост? Нет. Макс сработал чисто — ни одного топтуна. Зорге одобрительно хлопнул его по плечу:

— Молодец, Макс, научился из бороды вычесывать блох.

Клаузен не остался в долгу:

— Каков учитель — таковы и ученики. У тебя и не такому научишься.

Утро было в разгаре. Земля после горячего лета потемнела, сделалась колючей и неуютной, с деревьев густо полетели листья — что-то рано начала осыпаться зелень, — неуютная колючесть природы рождала в душе печаль, какую-то странную неустроенность, будто человек не был созданием природы, попал на родную землю случайно, прилетев из иных миров…

По обе стороны шоссе проносились маленькие игрушечные домики, исчезали в дымке пространства, на обочинах в стаи собирались птицы — на зиму они уйдут куда-нибудь на юг, на райские острова, где всегда царит лето.

А Токио хоть и жаркий город — такой жаркий, что на асфальте на открытом солнце можно запекать яичницу и даже готовить чай, — но зимой улицы токийские покрываются снегом. Снег падает часто — крупный, с ладонь величиной, влажный, такого снега ни в России, ни в Германии не бывает.

— Это будет, наверное, последняя наша передача в Центр, — сказал Зорге. — После этого мы должны будем на несколько месяцев остановить свою работу. Я шкурой чувствую — нас обложили не просто плотно, а очень плотно.

— Я тоже чувствую, — вздохнув, пробормотал Клаузен, вгляделся в дорогу, заморгал глазами часто, болезненно, словно бы под веки ему что-то попало, какая-то соринка, щепка, вызвавшая резь и слезы.

— Меньше эмоций, Макс, — покосившись на него, произнес Зорге, — все будет в порядке.

— Ты знаешь, где бы я сейчас хотел очутиться? — неожиданно спросил Клаузен.

— Знаю.

— Где?

— В России, где же еще? Верно?

— Верно.

Шхуна рыбака Муто спокойно покачивалась на воде у самого берега — это было одно из глубоких мест, выбранных Муто, где можно было подойти почти к самой кромке прибоя, тут прямо около уреза начиналась глубина, дно косо уползало вниз, в голубую темноту, в которой вспыхивали и гасли гибкие пятна: места здешние были рыбными, под дном шхуны ходили косяки рыбы, попадали на свет и, испуганные, снова исчезали в голубой темноте.

Муто стоял на палубе и, забавно топорща седые нерпичьи усы, курил маленькую глиняную трубку, пускал клубы дыма, крохотная трубка у него работала, как печка, — увидев гостей, он приветственно поднял руку. Зорге загнал машину за большие, мученически изжеванные камни (наверное, это были остатки вулканической лавы, выплюнутой на поверхность земли), чтобы приметный автомобиль его не был виден с дороги, выбрался наружу.

— Хорошо-то как тут, Господи! — не смог он удержаться от восторженного восклицания, потянулся с силой, так, что кости захрустели.

Сбросив со шхуны на берег трап, Муто выкрикнул азартно:

— Сегодня очень хорошо ловится рыба.

— Рыбная погода, — согласно отозвался Клаузен, вспомнил, как они с Бранко промышляли в заливе — ловили славных рыбех, а заодно по частям отправляли на дно морское громоздкое наследство Бернхарда.

— Будете ловить рыбу?

Вместо ответа Зорге отрицательно помотал рукой. Муто помог ему забраться на шхуну. Зорге, держась за обвисший веревочный леер, прошел на корму, глянул сверху в маняще чистую голубую воду. Шхуну Муто всегда сопровождали чайки, иногда их набиралось до полусотни; сегодня же птиц не было ни одной, словно бы все они покинули этот залив. Пусто было. Зорге вгляделся в покрытое дымкой пространство, будто рассчитывал там что-то увидеть, не увидел, и вид его неожиданно сделался печальным.

Он не верил, что все кончено, что не надо будет больше дергаться, ускользать от хвостов, водить за нос пешее наблюдение, — видимо, к этому он привыкнет нескоро, но что было, то было — придется привыкать.

— Жаль, что вы не будете ловить рыбу, — со скрытым вздохом произнес Муто, появилось в нем что-то детское, капризное.

Зорге, подбадривая рыбака, улыбнулся широко:

— Когда-нибудь мы обязательно половим вместе рыбу, Муто, — не сегодня.

— Когда же именно?

— В недалеком будущем, Муто.

— Жаль, — прежним тоном повторил Муто, — а то я в заливе одну ямку присмотрел — м-м-м! Туда тунец пришел. Целое стадо.

— В следующий раз обязательно пойдем, Муто. А сейчас… — Зорге запустил руку в карман пиджака, достал оттуда пачку денег, перетянутую велосипедной резинкой, — держите, Муто.

Брови на лице рыбака удивленно вскинулись.

— Что это?

— Как видите, Муто, — деньги. Премия за хорошую работу.

— Не надо, не надо… Не обижайте меня!

— Муто, вы заработали эти деньги. И вот еще что… Постарайтесь после нашего отъезда уплыть куда-нибудь.

— Зачем? — непонимающе спросил Муто.

— Ну как сказать? — Кадык на шее Зорге дернулся. — Возможно, нас будут искать… В общем, все может быть, — Зорге с виноватым видом развел руки в стороны. — Не надо, чтобы нас или вас нашли.

Муто, услышав это, крякнул и поскреб пальцем затылок, затем выдернул изо рта глиняную трубочку, выколотил ее за борт.

— Я все понял, — проговорил он печально, тихо, — если я вам понадоблюсь, меня можно будет найти на Окинаве. Скорее всего, я через некоторое время уйду туда.

— Хорошо, Муто. А деньги вы все-таки возьмите. — Зорге с силой втиснул пачку иен в руку рыбака. — Вы заслуживаете большего, но у нас сейчас кризис, Муто.

— Ладно, — согласно произнес Муто.

— А раз так, то выходим в море, — скомандовал Зорге и, хромая, проследовал в рубку, вгляделся в затуманенную голубизну залива.

Муто, кряхтя по-старчески, быстро и ловко втянул трап на палубу, с топотом пробежался по ней и запустил двигатель судна.

Двигатель у него был новый — купил на деньги, даденные ранее Рихардом. Муто был доволен новым мотором, это было написано на его лице, невольная улыбка растянулась от уха до уха — рыбак не сдержался, — но в следующий миг погасил улыбку, сделался строгим и сосредоточенным. Поглядывая через плечо, дал шхуне задний ход, отошел от берега метров на двадцать, развернулся. Спросил с прощальным вздохом:

— Куда плывем?

Зорге ткнул рукой в несколько темных пятнышек, сгрудившихся на горизонте — это были мелкие рыболовецкие суденышки, обложившие косяк, пришедший с моря:

— Туда вон.

Среди рыболовецких шхун проще затеряться. Конечно, японцы засекут радиопередачу, но в компании судов легче спрятаться — вряд ли они разберутся, откуда именно в эфир были посланы сигналы, поэтому Зорге и попросил, чтобы Муто взял курс на темнеющие вдали рыболовецкие шхуны. Пахло йодом, солью, водорослями, солнцем, свежей рыбой, еще чем-то дразнящим, щекочущим ноздри, рождающим внутри сладкое щемление… Вода, как и огонь, всегда притягивала к себе человека, манила, и от огня, и от воды исходит много добра. Но ровно столько же исходит и зла — и того, и другого в одинаковой мере много.

Клаузен спрятался в своем глухом коробе — на ходу надо было настроить рацию, а потом, после сеанса передачи, разобрать ее и погрузить в чемодан. Еще лучше было бы пустить ее на дно залива, но Зорге не разрешил Клаузену сделать это.

— Макс, запас кармана не трет, — есть такая пословица. И никогда не тер… Погоди немного — утопить еще успеем.

Радист неопределенно покачал головой — непонятно было, одобряет он решение шефа или нет, — но ничего не сказал.

Настройка аппаратуры и сама передача небольшого, но такого важного сообщения в Центр заняла двадцать минут, еще семь минут ушло на повторение передачи — Клаузен передал столбики цифр в Москву дважды, выглянул из короба с неожиданно заслезившимися глазами. — Рихард, все. Финита!

— Поздравляю тебя, Макс, — спокойно, очень негромко и четко произнес Зорге, — разбирай аппаратуру!

Кивнув, Клаузен поспешно исчез в коробе. Чемодан, в который надо было уложить рацию, находился там же, в тесном пенале, где непонятно как помещался громоздкий Макс. Зорге не удержался, заглянул в пенал, вздернул перед собой руку с поднятым на манер сучка большим пальцем:

— Ты молодчина, Макс!

— Это и ежу понятно, как ты говоришь. — Клаузен хмыкнул: старая присказка Рихарда нравилась ему. Работал он быстро, ловко, будто песню пел — залюбоваться можно было.

— Но это еще не все, — сказал Зорге, — надо обязательно вытащить взрывчатку, которая спрятана за перегородкой.

— Будет сделано. Я уже подумал об этом.

— И на дно ее! На корм рыбам.

Муто стоял на носу шхуны и смотрел в воду. Зорге подошел к нему, покачнулся — набежавшая волна накренила судно, раненую ногу пробила боль — Фландрия не осталась в прошлом, регулярно достает его:

— Что, Муто-сан, собираетесь поставить снасти на тунца?

Рыбак отрицательно покачал головой.

— Нет. На снастях надо висеть до утра, а у меня для этого времени нет. Я сейчас высажу вас на берег, попрощаюсь и уйду. Вначале двинусь на север, там заправлюсь, заберу кое-какое имущество, а потом — вниз, на Окинаву.

— Ничего, Муто, мы еще сходим на тунца, — произнес Зорге ободряюще, — еще не вечер.

Рыбак согласно наклонил голову, потом вытянул перед собою руки, поглядел на них со вздохом:

— А я-то думаю, чего они так сильно разнылись у меня сегодня — хоть кричи от боли, — Муто втянул сквозь зубы воздух в себя, выдохнул, — а секрет прост — к прощанию это.

Через двадцать минут из своей теснины выглянул Клаузен, в руках он держал грузный сверток, завернутый в тряпку и перетянутый прочной пеньковой бечевкой.

— У меня все готово, Рихард.

— О’кей. — Рихард осадил радиста ладонью, чтобы тот оставался на своем месте, не дергался пока, ждал отмашки. — Пошли, Муто, к берегу.

Глянув прощально на суденышки, зависшие над огромной уловистой ямой, Муто запустил двигатель, и шхуна на малом ходу, едва слышно пукая выхлопной трубой, чтобы не пугать рыбу, двинулась к берегу.

По дороге Клаузен опустил за борт сверток, перевязанный пенькой, демонстративно отряхнул руки:

— Все!

Жестко, с наждачным звуком шуршала под днищем шхуны вода, искрилась дорого, будто в нее падал мелкий колючий снег, Зорге стоял рядом с Муто и молчал — думал о чем-то своем. Потом огляделся недоуменно и спросил:

— Муто, а куда подевались чайки? У берега их нет, в море нет, там, где ловится тунец, тоже нет… Что произошло?

— Не знаю. — Муто чуть подправил курс, по которому шла шхуна, скребнул пальцем по жесткому небритому подбородку. — Сам задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Говорят, это к беде.

— К беде?

— Да, — Муто тряхнул головой, будто хотел избавиться от чего-то неприятного, прилипшего к его волосам, затем обреченно махнул рукой. — А!

Помолчав немного, Зорге стукнул пальцем по толстому небьющемуся стеклу рубки:

— А что может случиться, Муто?

— Если бы я знал, Зорге-сан. Все может случиться. Например, землетрясение. Землетрясение рождает цунами — огромную морскую волну. Цунами легко крошит камни, превращая их в щебенку, и выкручивает из земли телефонные столбы, будто спички, дробит их в щепки. В щепки дробит и дома, людей превращает в фарш…

— Значит, цунами, — думая о чем-то своем, негромко произнес Зорге.

— Да. Может быть и цунами. Землетрясение не так страшно, как цунами. — Лицо у Муто неожиданно передернулось. Разговор надо было переводить на другие рельсы: Муто, похоже, хорошо знал, что такое цунами.

К берегу шхуна Муто подошла беззвучно, уперлась носом в небольшой песчаный косячок, образовавшийся между двумя камнями. Зорге обнялся с рыбаком, по-братски нежно похлопал его ладонью по спине:

— Ну, Муто-сан, Бог даст — свидимся еще.

— Свидимся обязательно, мы же договорились вместе сходить на тунца, — неожиданно сдавленно произнес Муто, — куда мы денемся. Вы знаете, где меня можно найти…

— Друзья встречаются на Окинаве.

— Я буду ждать вас.

Через несколько минут шхуна отчалила от берега, постояла немного на месте, Муто прощально помахал рукой, Зорге и Клаузен ответили, в следующий миг шхуна даже присела на корму, будто норовистый конь — рыбак дал двигателю полные обороты, тот забулькал, застучал озабоченно, судно выпрямилось, навалилось на воду всем туловищем и быстро двинулось вдоль берега к северу.

— Вот и кончилась песня, очень быстро кончилась. — Зорге, хромая, пошел к машине, еще несколько минут назад он не хромал, а сейчас захромал — пробила внезапная боль.

Недаром Муто говорил о беде. Если уж и наваливается она на человека, то наваливается кучно, — и боль тут имеет место, и оторопь, и в организме что-нибудь обязательно откажет, и близкие потеряются, и… в общем, беда есть беда.

На заднем сиденье в машине лежала кожаная сумка. Зорге потянулся к ней, достал фляжку, обтянутую тонкой рыжей кожей, сунул в руки Максу:

— Выпей немного.

— Что тут?

— Виски.

Шифровка, которую Клаузен послал в Центр, была небольшой, но очень многого стоила — в конце концов, стоила жизни группе Зорге, — Рихард это ощущал и с сожалением думал о тех, кто сидит в Москве и принимает радиограммы из Токио — понимают ли они это? Понимают ли, что здесь не менее опасно, чем на фронте, в окопах, на которые накатывается кричащая вражеская цепь? Вот эта шифровка: «Наша миссия в Японии выполнена. Войны между Японией и СССР удалось избежать. Верните нас в Москву или направьте в Германию».

Рихард хотел подписать шифровку новым своим псевдонимом «Инсон», но, помедлив, качнул головой отрицательно и подписал старым — «Рамзай».

Шифровка была перехвачена службой полковника Осаки. Разгадать ее не удалось, но это для Осаки уже ничего на значило: он мог показать пальцем на врагов Японии и ее союзницы Германии и был в этом твердо уверен — это они!

Вызвал к себе майора Икеду, тот явился через несколько мгновений, Осаки даже рот закрыть не успел, майор будто бы находился за дверью, дежурил специально, — поклонился полковнику и замер в ожидании приказа. Что-то в движениях и жестах Икеды было механическое, словно не человек это был, а машина.

— Икеда, — произнес Осаки задумчиво, и майор готовно обнажил свои лошадиные зубы, такими челюстями он может перекусить пополам кого угодно, хоть собаку — перекусит ведь и не подавится, — Икеда, что там дало совмещение перехвата радиопередачи с данными наружного наблюдения?

— Во время радиопередачи ни Зорге, ни Клаузена не было дома.

— А где они были?

— Зорге — очень лихой водитель, его машина ушла из-под наблюдения.

— Куда конкретно ушла?

— В сторону залива.

— Передача шла с акватории залива, Икеда… Вот и делай выводы. Если ты, конечно, не дурак.

Икеда не был дураком, и Осаки знал это.

— Выводы сделал, — поспешно проговорил Икеда и вновь обнажил свои крупные опасные зубы.

— Не торопись, — остановил его Осаки, — нам пока не дали отмашку сверху. Дадут отмашку — будем действовать.

— Вы знаете, Осаки-сан, я выполню любой ваш приказ в любое время, каким бы трудным он ни был.

— Знаю, Икеда, потому и ценю тебя, — милостливо произнес полковник.

Четвертого октября — день рождения Зорге. Рихарду исполнилось сорок шесть лет. Сорок шесть — это много или мало? Много и одновременно мало. Возраст зрелый, когда и голова работает с полной отдачей, и внутри сидит неистребимая жажда действовать, и в сердце дырок еще нет, и ноги — даже перебитые — служат исправно: в общем, самый продуктивный, как говорят научные черви, возраст.

А с другой стороны, уже пройдена середина жизни, скоро предстоит «завернуть за угол дома», как говорят французы, а уж за углом дорожка жизненная покатится по ступенькам вниз, на дно оврага, и будущий юбиляр понесется по ней с нарастающей скоростью, в голову ему все чаще и чаще будут приходить мысли о вечном, нетленном, высоком, хотя сам он будет опускаться все ниже и ниже.

С третьей стороны — еще не вечер, как сказал сам Зорге, еще не все утрачено, не все песни спеты, не все бутылки с виски осушены, не все женщины получили от него подарки… Зорге не выдержал, улыбнулся скупо, кончиками, углами губ.

Нарядился он в этот день в самый лучший свой костюм — синий, с едва приметной полоской, в нагрудный карман вогнал платок в тон рубашке, галстук новый повязал и туфли надел новые, недавно купленные, модные, с перфорированным рисунком и антрацитовыми тенями по швам и перфорации.

Туфли эти Зорге прозвал «малиновыми» — в них, сквозь тени, впитавшиеся в дорогую кожу, проступал глубокий малиновый цвет — сочный, звучный… Туфли эти Рихарду очень нравились. И малиновый цвет нравился, Зорге не думал даже, что ему может быть люб этот «дамский» цвет, но что было, то было, проклюнулось в нем что-то, ранее дремавшее, в тон туфлям он даже приобрел себе очень модные очки в темной малиновой оправе.

Смешно, конечно, подбирать очки в цвет ботинкам, но что было, то было. Исии нравилось, когда Рихард украшал свою физиономию малиновыми очками.

Он сидел в небольшом ресторане «Ломайер», недавно им открытом, — здесь было очень уютно, — Исии должна была прийти сюда. Перед Зорге стояло серебряное ведерко, из ведерка, словно два орудия, торчали горлышки двух бутылок шампанского. Зорге решил отметить свое сорокашестилетие только шампанским, больше ничем.

Голова была тяжелой, думать не хотелось — совсем не хотелось думать, буквально ни о чем, словно бы голова была дадена ему только для того, чтобы нахлобучивать на нее шляпу. Он выдернул из ведерка бутылку и, ловко крутанув ее в руке, налил себе шампанского — пенистая струя выхлестнула из горлышка винтом, мигом наполнила фужер.

Зорге, окунув губы в пузырчатую пену, отпил немного. Напиток был горьковатым, сухим, от него во рту словно бы электрический ток возник, искры покалывали язык, нёбо, покалывать начало даже ноздри, вот ведь как. Зорге, гася в себе этот вкус, улыбнулся едва приметно. Он сидел один, никого из друзей на день рождения не пригласил — ни Клаузена с Анной, ни Вукелича с Иосико, ни профессоршу, специализирующуюся на народной музыке, большую мастерицу игры на клавесине, никого — только Исии Ханако. А Исии задерживалась — все-таки на ней держался ресторанный репертуар, в «Рейнгольде» Исии шла первым номером. А когда первого номера не оказывалось на месте, гости бывали недовольны.

Он попробовал представить себе осеннюю Москву, Катю, но ни Катя, ни Москва в голову не шли, в голове было пусто. И тяжело. Это — от усталости. Рихард вспомнил, как после поездки в Гонконг, где он познакомился с Исии, пришел в ресторан «Рейнгольд» — «Золотой Рейн» в переводе (японцы называли этот популярный ресторан «Рейн-гордо»), также в день своего рождения — четвертого октября. Рихарду тогда исполнилось сорок — счастливая была пора… И он был счастлив. Рихард не заметил, как хрустальный фужер в его руке опустел.

Вновь потянулся к серебряному ведерку, извлеченную из льда бутылку ловко зажал пальцами, крутанул, шампанское вновь выхлестнуло из горлышка крученой струей. Посмотрел на часы: где же Исии?

В тот раз в «Рейнгольде» он также отмечал свой день рождения один, и перед ним стояло точно такое же серебряное ведерко, из которого, как два ружейных ствола, торчали горлышки двух бутылок шампанского… Исии Ханако выступала в тот раз великолепно и, хотя в ресторане было много людей, она пела и танцевала только для одного — для Рихарда Зорге.

Сейчас он ждал Исии в «Ломайере». Исии приехала через полчаса, протянула Рихарду маленький, очень красиво составленный букет цветов, поставленный в глиняный горшочек.

— Шесть лет назад, когда я отмечал свой день рождения в «Рейнгольде», ты мне подарила точно такой букет в изящной глиняной посудине, — неожиданно вспомнил он, — это свежо в голове, — он коснулся рукой виска.

— Да, — ответила Исии с далекой улыбкой, — только было это не в «Рейн-гордо», а на следующий день, когда мы поехали в Гиндзу…

— Ну и память у тебя, — восхищенно произнес Зорге. — Со мною ты тогда была еще на «вы». А я, грубый человек, уже перешел на «ты».

Исии действительно на следующий день принесла цветы в глиняном горшочке, протянула его Зорге со словами, что букет будет жить долго, месяца полтора, надо только раз в три дня менять в горшочке воду, и Зорге обрадованно пообещал, что будет делать это обязательно, а потом заявил:

— Могу менять воду чаще — раз в день.

— Не надо, — с улыбкой попросила Исии, — слишком хорошо — это тоже плохо.

Они поехали в Гиндзу. Гиндзу Зорге уже успел полюбить — это был самый симпатичный, самый раскованный район Токио, тут любой человек, даже самый стеснительный, чувствовал себя в своей тарелке.

— Что тебе подарить? — спросил у Исии Зорге. — Какую пластинку?

— Итальянца Джильи, — попросила Исии — назвала первое имя, пришедшее ей в голову. Музыку Джильи она любила.

Зорге все понял и отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — я лучше подарю тебе Моцарта.

Глаза у Исии загорелись, она согласно кивнула в ответ: Моцарт — это хорошо, это очень хорошо, потом подняла тонкий указательный палец:

— Один писатель точно подметил: «Веселый, озорной, мудрый Моцарт, полный свободы, весны, любви…»

— Неплохо, неплохо, — заметил Зорге.

В шумной Гиндзе они тогда провели полдня — Зорге заходил с Исии в магазины, слушал пластинки, любовался девушкой — ему не хотелось отпускать ее от себя, он словно бы помолодел лет на десять и делал все, чтобы задержать Исии. Это ему удалось.

Сейчас, появившись в «Ломайере», Исии выглядела так же юно и привлекательно, как и тогда, в Гиндзе.

— Спасибо тебе за долгоиграющий цветок, — поблагодарил Зорге.

— Это еще не все, — Исии распахнула сумочку и извлекла оттуда небольшую бархатную коробку, улыбнулась Рихарду. Улыбка у Исии была очень красивой — будто с рекламного плаката.

— Что это? — Рихард взял коробочку в руки.

— Посмотри!

Внутри лежал прозрачный камешек яркого оранжево-красного цвета, очень похожий на балтийский янтарь, но это был не янтарь — что-то другое. Имел камешек форму сердца, был тщательно отполирован, оглажен, Зорге подумал: а ведь это Исии сделала своими руками, тонкими пальцами, улыбнулся ответно — внутри у него родилось что-то теплое, нежное… Проговорил тихо:

— Настоящее сердце. Что за камень?

— Сердолик.

— Сердолик, сердолик… Что-то я слышал о нем.

— Один из самых предрасположенных к человеку камней. Приносит счастье, оберегает от дурного глаза, положительно влияет на здоровье, снимает боли, улучшает настроение — и все сердолик.

— Не камень, а бесценное наследие доктора Авиценны.

— Не смейся.

— А я не смеюсь, Ханако. Скорее наоборот.

Улыбки на лице Зорге действительно не было. Не было улыбки и на лице Исии. Неожиданно Зорге понял, — точнее, разглядел, — с Исии что-то произошло, спросил наугад:

— Опять приходили эти хвосты из полиции «кемпетай»?

— Да.

— Что им надо?

— Чтобы я отказалась от тебя.

Тень пробежала по щекам Зорге, утяжелила его лицо. Под скулами заиграли желваки.

— Вот что, Вишенка, — произнес он тихо, — завтра же ты должна будешь переехать ко мне… Будешь находиться под моей защитой.

— Хорошо, — покорно произнесла Исии.

— И пусть только хотя бы один деятель из «кемпетай» заявится ко мне… — Зорге не договорил, сжал кулаки.

— Давай не будем об этом, — попросила Исии, — все-таки сегодня твой день рождения. Скажи, а почему ты не захотел отметить его в «Рейн-гордо», как всегда?

— Слишком много там стало шпиков, Исии. Противно видеть их физиономии. Но… — он потянулся к ведерку с шампанским, — давай сегодня не будем об этом, ты права. Каждый из нас может позволить себе хотя бы один раз в году праздник.

Вещей у Исии оказалось совсем немного — легкий узел.

— А где знаменитый артистический гардероб? — Зорге удивленно наморщил лоб.

— Все там, — Исии махнула рукой куда-то вдаль, — в «Рейн-гордо». — На губах ее возникла счастливая, какая-то детская улыбка, осветила изнутри лицо.

— Ладно, — Зорге подкинул в руке узелок, пробуя его на вес, — если понадобится, вещи мы купим — это самое простое из всего, что можно сделать.

— Не надо ничего покупать, — иногда нежная Исии становилась упрямой, ее невозможно было переубедить.

— Не надо, так не надо, — добродушно проворчал Зорге.

Исии он отвел небольшую комнату внизу, отгородив ее раздвижной стенкой от кухни, наверху, в рабочем кабинете ее селить было нельзя: слишком сосредоточенной была работы у Рихарда.

— Пошли завтракать, — сказал он Исии. Когда они появились на кухне, где вкусно пахло только что смолотым кофе, служанка, приготовившая еду на двоих, низко им поклонилась.

— Это Исии Ханако, — представил Зорге служанке гостью.

— Исии-сан, — поправила та.

— Исии-сан будет у нас жить, — сказал Зорге, — оберегайте ее, ладно? — Когда служанка с улыбкой поклонилась Исии, Зорге произнес довольно: — Теперь я спокоен.

Заступничество служанки понадобилось Исии на следующий же день: в дом Зорге неожиданно заявился некий Аояма — инспектор из «кемпетай», надменный, с тонкими черными усиками и по-негритянски приплюснутым носом. Вел себя Аояма воинственно.

— Мне нужна Исии Ханако, — громким, не терпящим возражений голосом потребовал он, — вызовите ее немедленно сюда!

— Исии-сан нет дома, — отозвалась старенькая служанка робким, внезапно задрожавшим голосом — она боялась сотрудников полиции, тем более — полиции специальной, руки у нее затряслись.

— Пусть она сегодня же явится к моему начальнику, — проревел что было силы Аояма, видимо, он считал, что служанка глуховата.

Услышав трубный голос, со второго этажа спустился Зорге. В зубах у него была зажата трубка.

— Какое у вас дело к Исии? — спросил он вежливо.

— Обычное дело, наше, — невнятно отозвался полицейский, потом, фыркнув небрежно, добавил: — Иностранцев оно не касается.

— Нет, вы мне все-таки скажите, какое у вас дело к Исии-сан? — Зорге хоть и был настойчив, но вежливого тона не менял.

Аояма горделиво вскинул голову и оттолкнул Зорге в сторону: с вами, мол, я не разговариваю. Тут он допустил ошибку, для сотрудника «кемпетай» совершенно непростительную. Зорге отступил на полшага назад и с пушечной скоростью выбросил перед собою кулак.

Удар пришелся незваному визитеру точно в подбородок, винтом, Аояма развернулся вокруг самого себя и растянулся на дорожке. Руки раскинул крестом — вот сердечный! Дернул ногами раз, другой, словно у него наступала агония, и затих. Зорге отнесся к агонии спокойно, заметил только, что подошвы на башмаках служивого — дырявые, видимо, родная контора служебную обувь не выдавала, а купить ботинки на свои кровные у Аоямы никак не получалось.

Выразительно поглядев на инспектора, Зорге покачал головой, хмыкнул и направился в дом.

Он любил обувь, часто покупал ее — почти всегда впрок, в прихожей, в ящике для туфель у него всегда стояло не менее десяти пар различных башмаков.

Он неторопливо открыл ящик, достал одну пару, потом вторую, за ней третью — важно было выбрать туфли поновее, нашел совсем новенькие, ни разу не надеванные, — вынес туфли во двор.

Почтенный служака уже малость очнулся, он теперь сидел на цветочной клумбе, придавив своим широким задом розовые хризантемы, — помятые цветы Рихарду было очень жаль, — и удивленно крутил головой.

Поставив рядом с Аоямой туфли, Зорге сказал служанке:

— Пусть заберет и сменит себе обувь. Стыдно сотруднику уважаемой «кемпетай» разгуливать в ботинках с дырявыми подошвами. Сюда пусть больше не является — спущу с лестницы. — Зорге сунул себе в зубы трубку и, угрожающе скрипя ступеньками, поднялся наверх, в кабинет — надо было заканчивать срочную статью, заказанную лично генералом Хаусхофером для журнала «Цайтшрифт фюр геополитик».

Аояма проводил его выпученными глазами и произнес, роняя себе на штаны слюну:

— Страшный человек, когда сердится. Я не думал, что он такой…

Поднявшись с земли, он немного постоял, пошатываясь — ловил ногами твердь, наконец поймал и неровной походкой переместился за ограду. Подаренные туфли Аояма держал под мышкой.

В доме Зорге он больше не появился, но нашел способ вывести Исии из-под прикрытия Рихарда — ее специальной бумажкой пригласили в управление «кемпетай». Не подчиниться было нельзя: неповиновение властям в Японии расценивалось как преступление, за это можно было попасть под суд.

В управлении ее провели к начальнику отдела Мацунаге — плотному человеку с желтыми внимательными глазами, наряженному в яркий синий костюм. Мацунага велел Исии сесть на стул, стоявший перед старым, с потускневшим лаком столом, и вытащил из ящика бланк протокола.

Пунктов в протоколе было много — почти тридцать. Мацунага противным скрипучим голосом, лишенным всякого выражения, стал задавать Исии вопросы. Начиная с обычных — где она родилась, кончая необычными — при каких обстоятельствах познакомилась с Зорге? Исии ощущала, как на ее щеки наползал горячий румянец, ей делалось жарко, стыдно, потом жар отступал, и она на несколько минут делалась спокойной, отрешенной от унизительной процедуры, на вопросы отвечала холодно — она вообще будто бы наблюдала за собой со стороны…

Особенно много вопросов было о Зорге, Исии ответила на них достойно, ее ответы понравились начальнику отдела, холодные желтые глаза его неожиданно потеплели, он закончил писать протокол, заставил Исии поставить в конце бумаги, в самом хвосте свой личный иероглиф и произнес сочувственно:

— Вы должны дать письменное обещание покинуть его… и тогда вас можно будет спасти.

В ответ Исии отчаянно замотала головой.

— Я не дам такого обещания. Ни устного, ни письменного. Не хочу, не могу!

Мацунага огорченно вздохнул.

— Тогда через пару дней этот протокол уйдет наверх, к начальству, и вы навсегда будете опозорены презрительным подозрением.

Он так и выразился: «опозорены презрительным подозрением».

— Пусть, пусть, пусть! — с жаром выпалила в ответ Исии. — Но оставить Рихарда я не могу.

О допросе Исии рассказала Зорге, тот, хмурясь, покачал головой.

— «Презрительное подозрение» — типично восточное выражение… Ладно. — Зорге неторопливо раскурил трубку. — Попробуем расколоть этот орешек. Не может быть, чтобы он не поддался. Вечером пойдем ужинать.

— Куда?

— В какой-нибудь небольшой ресторан. Чем меньше там будет народа — тем лучше.

На ужин Рихард пригласил Мацунагу, Аояму и лояльного японца, сочувствовавшего Исии, — Цинашиму, официального переводчика германского посольства. Явились все. Зорге постарался, чтобы стол был накрыт богато и напитки имелись на все вкусы — и японское саке, и германский шнапс, и шампанское для Исии, и сладкий французский ликер к чаю. Когда Мацунага попробовал что-то сказать, Зорге остановил его:

— Для начала выпьем, а уж потом — деловые разговоры.

Выпили много. Зорге просил Мацунагу об одном — чтобы тот разрешил Исии жить с ним в одном доме, под одной крышей. Мацунага, сжав губы, качал головой отрицательно:

— Нет. Нет. Нет.

Зорге продолжал уговаривать его. Мацунага пил все подряд — саке, шнапс, русскую водку, которую Рихард заказал дополнительно, шампанское, ликер, нисколько не пьянел и по-прежнему отрицательно мотал головой. Зорге был терпелив, не отступал от Мацунаги, ждал, когда тот, сморенный напитками, начнет клевать носом.

Мацунага был крепок, не сдавался долго. Наконец он захмелел, оглядел стол осоловелым взором, кивнул, словно бы сам себе давал «добро» на опьянение, речь его сделалась невнятной. Он придвинул Зорге стопку:

— Еще!

В ответ последовал удивленный взгляд, но удерживать пьяного японца Рихард не стал, налил ему водки — водка Мацунаге понравилась больше, чем шнапс, — проговорил вежливо:

— Пожалуйста!

Проглотив водку залпом, Мацунага поморщился — пробрала горечь, — глянул неожиданно ясными глазами на Зорге.

— Еще водки? — спросил тот.

Отрицательно покачав головой, Мацунага внезапно произнес трезвым и чистым голосом:

— Я хочу домой.

— Нет ничего проще, — сказал Зорге, — я сейчас посажу вас на такси. — Помог Мацунаге подняться из-за стола.

Тот, поднявшись, несколько секунд стоял неподвижно, крутил головой, соображая, что же с ним происходит, потом, чтобы не упасть, вцепился руками в спинку стула и едва не переломил ее.

Обхватив Мацунагу за спину, Зорге аккуратно повел гостя к выходу. Исии проводила их встревоженным взглядом — ведь и Зорге был здорово пьян. Аояма также глянул вслед своему шефу озабоченно — никогда не видел его таким. Взгляд переводчика Цинашимы был равнодушен: в своей жизни он повидал всякое. Его больше беспокоила судьба Исии — все-таки она была его соотечественницей. Он наклонился к ней:

— Исии-сан, я очень хорошо отношусь к доктору Зорге, но полиция относится иначе. Вам лучше не бывать у него, иначе полиция «кемпетай» не отцепится от вас.

Исии отрицательно покачала головой:

— Не согласна!

— Я буду защищать вас, поскольку я — японец, — шепот Цунашимы был едва слышен, — но лучше, чем я, вы можете защитить себя сама…

— Как?

— Вам надо расстаться с доктором Зорге. Иначе… Иначе «кемпетай» достанет вас.

Из ресторана Исии поехала домой к Зорге. Рихард вел машину аккуратно, словно бы боялся где-нибудь на повороте зацепить колесом за угол дома и завалить непрочное строение.

Дома Зорге выпил две чашки кофе, поймав напряженный взгляд Исии, произнес тихо:

— Ничего, мое сердце две чашки выдержат, не тревожься. Я хочу еще немного посидеть за пишущей машинкой.

Он барабанил пальцами по клавишам машинки минут сорок, потом прервал работу и отодвинул машинку в сторону. Повернулся к Исии — та в этот вечер не пошла вниз, осталась ночевать наверху, и еще не спала, лежала в постели с открытыми мокрыми глазами и смотрела на Зорге. Рихарду показалось, что у него самого глаза тоже влажные.

— К сожалению, Мацунага прав, — произнес он голосом, неожиданно дрогнувшим, очень тихим и четким, — уж слишком здорово раздразнили мы это гусиное стадо… Я буду очень тосковать по тебе, но ты ко мне не приходи.

— Я боюсь, — шепотом проговорила Исии. — Но боюсь не за себя — за тебя боюсь.

Зорге понимающе качнул головой.

— Если бы ты знала, как я боюсь за тебя, Ханако, м-м-м… «Кемпетай» — полиция подлая, от человека не отойдет, пока не добьет его.

— Все равно, — прошептала. Исии, — мне «кемпетай» не страшна.

Он улыбнулся кротко, тепло и одновременно горько, вытянул раненую ногу, стукнул по колену кулаком.

— Знаешь, как бывает плохо, когда в холода болит раненая нога, — Зорге не выдержал, покрутил головой, с шипеньем втянул сквозь зубы воздух, — выть хочется, так сильно болит нога. А у скольких солдат болят простреленные руки и ноги, кто знает? А сколько таких солдат, как я, гниет на полях войны? Воровство — вот что такое война, Вишенка. Человек — маленький бедный солдатик. Когда начинается война, солдатик не может сказать «Я не хочу» или «Не могу», он выполняет долг и идет на фронт, под пули. А я… я стал умным, потому и делаю сейчас все, чтобы войны больше не было, — он умолк на несколько мгновений, размышляя, насколько далеко имеет право уйти в этом разговоре, какую степень откровенности может допустить. — Стараюсь, во всяком случае, делать так, — произнес он едва ли не машинально. — Это моя работа, понимаешь? Моя настоящая работа.

Исии заплакала, прижала к глазам ладони, потом отерла кончиками пальцев ресницы.

— Цинашима-сан сказал, что за тобой усилена слежка. Тебе не верят.

— Ну и что? — прежним тихим ровным голосом произнес Рихард и продолжил о себе в третьем лице: — Зорге делает хорошее дело. Война страшна, человек не может быть в военную пору счастлив… Повторяю: Зорге старается делать хорошее дело. Потом я умру. Это правда — я умру. Что поделаешь… Но зато люди будут счастливы. И ты будешь жить. Все складывается так, что, если Зорге не погибнет, вам будет трудно жить… Вам, японцам. А если я сделаю свою работу, то поверь мне, японцы будут счастливы. — Рихард поднялся со стула, стремительно переместился к Исии, вытащил из кармана шелкового халата платок, отер им ее глаза. Проговорил ласково: — Вишенка, — повторил, смакуя слово, сам звук, составные части его: — Вишенка!

Потом вновь заговорил о войне, которую он пытается предотвратить. Говорил он сбивчиво, неровно, как-то горячечно, глотая буквы, иногда проглатывал целые слова, таким Исии еще не видела Рихарда, но это был он, дорогой для Исии человек, единственный, может быть, в мире — других таких нет. И верно, нет.

У Зорге, как у всякого европейца, был акцент, по-японски чисто может говорить только тот, кто тут родился и прожил в Токио лет двадцать, не меньше, — но акцент не портил речь Рихарда, был очень привлекательным, даже пикантным, в Зорге можно было влюбиться только за один акцент. Исии очень любила Рихарда. Но не за акцент…

— Я постараюсь сделать все, чтобы защитить тебя, — сказал Зорге[1].

Лицо его потяжелело, резко обозначились складки, протянувшиеся от носа ко рту. Исии понимала, о чем говорит Зорге, и вместе с тем ничего не поняла. Рихард засек это, прервал речь и, ласково погладив Исии ладонью по щеке, прошептал нежно: «Спи, спи…», потом вновь пересел к столу.

— А ты когда ляжешь? — успокоенная, со слипающимися от усталости губами, прошептала Исии. — Ты тоже ложись спать.

— Мне надо еще немного поработать и кое-что обдумать.

Утром Зорге исчез из дома раньше, чем Исии проснулась. Ее разбудил яркий солнечный свет, острым, тонким, как спица, лучом, пробившимся сквозь опущенную на окно бамбуковую циновку, пробежался по лицу Исии, пощекотал нос, переместился на одну щеку, потом на вторую. Это было похоже на колдовскую игру. Исии чихнула и открыла глаза. Все происходило, как в детстве, давно она не ощущала себя так легко, как сейчас.

— Рихард! — позвала она громко, потянулась с силой — у нее, кажется, захрустели все до единой косточки, и не только косточки, запели все мышцы. — Рихард!

Рихард не отозвался. Она все поняла, ликующее настроение, поселившееся было в ней, исчезло. Исии закрыла глаза. И сразу перед ней закрутился хоровод лиц, одно лицо сменяло другое: Мацунага, Аояма, Цинашима, снова Мацунага… А где Рихард? Зорге не было. Ради Рихарда она утопила бы и Мацунагу, и Аояму, и… нет, Цинашима пусть пока живет, он не самый плохой человек в Японии. Но где же Рихард? Рихарда не было.

Исии закрыла глаза. Открыла их, когда услышала медленное шарканье подошв и сухое старческое покашливание — на второй этаж поднималась служанка.

— Исии-сан, — тихо проговорила служанка, сложила вместе ладони и поклонилась — уважение высказала, — хозяин срочно уехал, вас велел вкусно накормить, — служанка снова поклонилась.

А Исии показалось, что солнышко на балконе потускнело, игривые лучи его куда-то подевались, в комнату заползла большая, шевелящаяся, будто медуза, тень.

Завтрак был отменным — яичные оладьи, жареный бекон, кофе со сливками, на десерт служанка подала банановое мороженое и свежий ананас. Мороженое Исии любила. Потолстеть не боялась — у нее был такой организм, который не позволяет фигуре расползаться, да и при ее профессии расползшаяся фигура — это трагедия, за собой приходится следить постоянно. Отдельно, на блюдце, служанка подала сложенный вчетверо лист бумаги.

— От хозяина, — пояснила служанка.

Исии неожиданно по-девчоночьи обиженно шмыгнула носом — она знала, что написано в этой бумаге, медленными движениями — оттягивала момент — развернула ее. «Я тебя люблю, — написал Зорге, — поэтому ради твоей же безопасности прошу — ко мне пока не приходи. Очень прошу. Целую, Р.».

Горло Исии сдавило что-то жесткое, она даже закашлялась, но одолела себя — не заплакала, задавила возникший в груди кашель.

Через два дня Рихард прислал ей телеграмму — назначил свидание. Исии устремилась к Зорге, будто на крыльях — на одном дыхании.

Зорге встретил ее в центре Гиндзы, потерявшей по осени свою обычную нарядность, хотя виною этому была, наверное, все же война, грохотавшая на западе, — нежно поцеловал в щеку:

— Ты прекрасно выглядишь.

Отправились, как это бывало в прошлом, в «Рейнгольд». Исии сегодня не работала и могла спокойно посидеть с Рихардом за столиком.

Лицо у Рихарда было усталым, под глазами образовались тени, — и сам он весь был каким-то незнакомым, едва ли не чужим. Только вот глаза были знакомые, свои, теплые. Исии смотрела на Зорге, на его лицо и не отводила взгляда, словно бы не могла наглядеться.

— Ты знаешь, я встречался с Мацунагой, — сказал Зорге.

Исии кивнула в ответ.

— Значит, он у тебя уже был…

В ответ — новый кивок Исии. И — благодарный взгляд. Начальник отдела полиции «кемпетай» пришел к ней сегодня утром, очень рано, и своим визитом напугал мать Исии — та сразу поняла, что за визитер пожаловал к ним в дом, Мацунага, увидев это, замотал отрицательно головой:

— Я вам ничего плохого не сделаю, абсолютно ничего… Не бойтесь!

Он положил перед Исии пачку листов — протокол допроса, составленный несколько дней назад, — потратил тогда на протокол добрых три часа, — разгладил его ладонями.

— Вот, — произнес он неожиданно шепотом, — больше этот протокол никто никогда не увидит. — Мацунага оглянулся, словно за ним кто-то подсматривал. Спросил едва слышно: — У вас есть печка?

Печка в доме Исии была — маленькая, японская, под названием «хибати».

— Вот в этой печке мы и сожжем протокол, — сказал Мацунага, порвал протокол, сунул бумажные обрывки в печку и ловко поджег их, с одной спички. — Вот, — проговорил он зло и вдохновенно, — вот! — Коротенькой клюшкой разворошил горящие куски бумаги, проследил за тем, чтобы сгорело все, концом клюшки размял серые лохмотья и, глянув в последний раз в нутро «хибати», удовлетворенно потер ладони.

Поднялся на ноги.

Некоторое время Мацунаги стоял неподвижно и внимательно смотрел на Исии, словно бы изучал ее, потом сказал:

— Об этом не должен знать ни один человек на свете. Понятно это?

Исии молча наклонила голову.

— Не слышу ответа, — строго проговорил Мацунага.

— Понятно.

— Если об этом узнает хотя бы одна живая душа — погибнем мы оба. Причем вы — смертью более мучительной, чем я.

После этих слов Мацунага покинул дом Исии Ханако, ничего больше не сказал.

Впрочем, он и без того сказал очень много, а сделал еще больше. Исии понимала, что не будь Зорге, вряд ли Мацунага сделал бы это. Что за разговор произошел у Рихарда с чиновником из «кемпетай», Исии Ханако так и не узнала, Зорге отказался говорить об этом, Исии не стала приставать к нему с расспросами, решила, что сделает это в другой раз, позже, когда Зорге размякнет, настроение у него будет другим, но другого раза уже не было — судьба не дала такого шанса.

А пока они сидели в «Рейнгольде» и пили шампанское, которое Исии предпочитала всем другим напиткам, — им было хорошо друг с другом, все заботы, казалось, отступили от них… Была слышна тихая музыка, к их столику подошел Хельмут Кетель, владелец «Рейнгольда» — раздобревший, с щегольскими усиками, очень идущими к его широкому лицу, в новеньком черном смокинге, щелкнул пальцами.

К нему тут же подбежал официант с ведерком в руке. В ведерке, во льду, покоилась бутылка хорошего шампанского, обтянутая золотистой фольгой.

— Это от нашего заведения, доктор Зорге, — сказал Хельмут Кетель, сделал лихой гусарский жест, — в честь недавнего дня рождения. Счастья вам и еще раз счастья!

На стене висела старая японская гитара — сямисэн, Хельмут снял ее, тронул пальцами струны и негромко запел. Это была старая немецкая песня, из разряда величальных, — протяжная, добрая, хрипловатый голос Хельмута звучал приятно.

— Я не знал, что ты умеешь так роскошно петь, — удивился Зорге.

— Я еще не то умею!

Когда Хельмут отошел от стола, Зорге нежно, кончиками пальцев, погладил руку Исии, — очень многое было заложено в простых коротких движениях, — проговорил негромко:

— Больше Мацунага не будет тебя преследовать, не будет вызывать в свою контору, не будет допрашивать, более того — станет тебя защищать, Ханако. Запомни это — станет защищать. — Зорге вздохнул, вновь ласково, кончиками пальцев погладил руку Исии, качнул тяжелой головой: — Все, не будем больше об этом.

Через час он отвез Исии Ханако домой — сегодняшний выходной заканчивался, завтра ей предстояло выступать перед посетителями «Рейнгольда».

Когда прощались у дома Исии, она порывисто шагнула к Зорге, плечи у нее внезапно затряслись — мелко, подавленно, у Рихарда в горле враз образовался комок, он притянул Исии к себе, погладил по спине легонько:

— Ну, все, все, Вишенка, — прошептал он, — ты не тревожься — все будет в порядке. — Жалость стиснула ему грудь. — Все будет в порядке, — вновь едва слышно произнес он.

— Я боюсь за тебя, — сквозь слезы проговорила Исии.

— Не бойся, — терпеливо произнес Зорге, — ни за меня, ни за себя… И вообще не бойся ничего. И никого.

Исии всхлипнула и затихла, Зорге поднял голову, вгляделся в пространство. На далеких холмах Итагае бегали огоньки, словно бы с места на место перемещались чьи-то души, исчезали, возникали вновь — это передвигались автомобили, в горле у Зорге вновь возник твердый комок.

Он протестующе помотал головой и повернулся к машине. Но не ушел. Обратил внимание, что в доме Исии горят все окна. Такое у бережливых японцев бывает редко. Исии проследила за его взглядом, пояснила:

— Брат приехал. Он — опытный железнодорожник, остановился у нас с мамой на ночь. Завтра утром уезжает на юг с целой группой таких же, как и он, хороших специалистов. Будут водить военные эшелоны.

Все было понятно. Вот оно, еще одно подтверждение того, что Япония нацелила удар своей армии на юг — границу Советского Союза она не собирается переходить.

— И много их набралось, таких опытных железнодорожников?

— Брат сказал — триста человек.

— А что за эшелоны будет водить, не сказал?

— Сказал. Части Квантунской армии. Их должны погрузить на корабли и забросить еще дальше на юг — на Филиппины, в Тайвань, еще куда-то. Как бы там ни было, брат просил о нем не беспокоиться и домой ждать нескоро.

Зорге вновь повернулся к Исии и опять поцеловал ее.

— Ты не представляешь, как важно все то, о чем ты рассказала.

Исии в ответ лишь недоуменно приподняла плечи — ничего важного Рихарду она не сообщила, — обычные бытовые новости, касающиеся ее семьи и только. Что в них интересного? Она печально улыбнулась Рихарду.

— Не кисни, пожалуйста. — Зорге улыбнулся ответно, пальцем легонько поддел нос Исии — движение было нежным, невесомым. — Эту очень симпатичную деталь лица держи как можно выше. Ладно?

— Ладно, — печально произнесла Исии.

— Похоже, группа эта преступная решила спрятаться в тени и отсидеться, — сказал полковник Осаки своему верному помощнику Икеде, пощипал нашлепку усов, распластанную под носом, потом задумчиво выпятил нижнюю губу. — Она свернула свою деятельность.

— Сегодня она свернула свою деятельность, завтра уничтожит все улики, — возбужденно проговорил Икеда высоким хриплым тенорком, — этого нельзя допустить.

— А кто тебе сказал, что мы это допустим?

— Ну-у-у… — Икеда прикусил своими опасными крупными зубами нижнюю губу.

— Этого, Икеда, мы никогда не допустим.

— Но там такие люди-и… — неуверенно протянул Икеда, поежился, словно ему сделалось холодно.

— Для Японии все люди одинаковы, — не выдержав, рявкнул на него полковник. Поправился: — Кроме императора.

Император — это святое.

Осаки вел себя так, будто единолично решал судьбу Японии, на самом же деле он старался не делать ни одного самостоятельного шага, понимал — это может стоить ему не только хлебной должности, но и головы, украшенной модными фюрерскими усиками.

Когда Икеда ушел, он огладил перед зеркалом лицо, примял припухлости под глазами, отряхнул пиджак и поехал к Доихаре.

Генерал Кэндзи Доихара находился в кабинете один и, поскольку в приемной никого, кроме лощеного, гладко причесанного адъютанта, не было, принял гостя без промедлений, спросил добродушно, хотя глаза его были колючими, злыми:

— Ну, чего новенького в темных недрах контрразведки?

Цепкий взгляд Доихары сделался еще более цепким, и Осаки хорошо понимал, в чем дело: Доихара был сторонником нападения на Россию и ждал отмашки с запада. Отмашка была проста: взятие Москвы.

Как только в Токио поступало проверенное сообщение, что Москва пала, так квантунские генералы, не задерживаясь ни секунды, разворачивали свои войска, выводили их на советскую границу и пересекали ее. Но долгожданного сообщения все не было и не было, и это злило, раздражало, серьезно тревожило генерала Доихару.

— По твоему лицу я вижу, что яичко созрело, — сказал Доихара.

— Созрело. Можно арестовывать всю группу.

— Сколько их?

— Основной состав — это руководители, — пять человек. А всего — более тридцати.

— Очень уж большая группа, — Доихара с сомнением покачал головой, — ошибки быть не может?

— Исключено. Тысячу раз все выверено, просчитано, зафиксировано.

— Кто главный?

— Пресс-секретарь немецкого посольства. Первый же допрос дает нам исчерпывающий ответ.

— Гм. — Доихара покачал головой. — На кого же работает эта группа?

— На наших арийских братьев. Скорее всего — на гестапо.

— Что ж… Братья они — до ближайшей трамвайной остановки. А дальше пути расходятся. Такое в наших отношениях уже бывало. Когда была ими передана последняя шифровка?

— Сегодня ночью.

— Совсем обнаглели. — Доихара вновь покачал крупной круглой головой. — Ладно…

— Пора их брать, Доихара-сан.

— Вижу. Своих-то мы можем арестовать без осложнений, а вот иностранцев… Без разрешения премьер-министра это рискованно. Может разразиться грандиозный скандал.

— Что делать?

— Добиваться разрешения у принца Коноэ. Этим я займусь сам, — решительно произнес Доихара.

— Один из группы — ближайший советник Коноэ. Высокопоставленный очень.

— Это уже не имеет никакого значения, полковник. Речь идет о безопасности государства. Пока готовьте людей, которые произведут аресты. — Доихара побарабанил пальцами по столу, глянул в узкое окно, в которое был виден мрачный каменный двор. Ни одного зеленого пятна, ни одного растения, только камни, камни, камни… На желто-сером лице Доихары заиграли желваки: он размышлял, кому первому нанести визит.

Несколько минут он молчал, смотрел в окно — отключился человек. Осаки, поедая глазами грузную фигуру генерала, боялся шевельнуться.

Надо бы уже покинуть кабинет, но он этого не делал — не мог уйти без разрешения.

Наконец Доихара перестал созерцать пустой двор, перевел взгляд на полковника. Удивился:

— Ты еще здесь?

— Так точно, Доихара-сан.

Доихара сделал рукой выразительное движение, будто отпускал дворника, пришедшего к нему за недельной платой, пробормотал недовольно:

— Не мешай мне!

Осаки проворно выкатился за дверь кабинета, отер ладонью лицо:

— Фу-у-у!

Вернувшись к себе, он почувствовал, как у него начало подниматься настроение, вызвал Икеду. Тот, появившись через несколько мгновений — по-прежнему скор был на ногу, — привычно показал крупные желтоватые зубы.

— Жду вашу приказаний, Осаки-сан.

— Я тут поразмышлял немного, майор, посоветовался кое с кем и пришел к выводу: группу эту шпионскую, опасную, надо брать под замок. Как ты считаешь, Икеда?

Ну как мог считать майор Икеда, когда полковник уже «кое с кем посоветовался»? Сказать «нет» — значит не согласиться с начальником, не согласиться с тем, к кому он ходил за советом, и подписать себе приговор.

— Целиком поддерживаю вас, Осаки-сан. Готов хоть сию секунду выехать с офицерами, чтобы арестовать врагов Японии и нашего солнцеликого императора. — Икеда вытянулся, ожидая похвалы от Осаки, но полковник вместо этого поднял коротенький указательный палец и погрозил им майору.

— Заниматься арестами — не твое дело, ты возглавляешь аналитический отдел… А потом, спешить не надо. Спешка хороша только при ловле тараканов на циновке. Понятно, Икеда?

— Так точно!

— Спешить надо медленно, как говорили древние японцы. Для начала я должен получить разрешение на арест.

Икеда молча пристукнул каблуками. Осаки улыбнулся ему: такая почтительная покорность полковнику нравилась.

— Для того чтобы арестовать иностранцев, особенно тех, кто имеет дипломатическую неприкосновенность, нужно как минимум иметь бумагу от премьер-министра. А это, Икеда-сан, — время, время, время…

В ответ майор вновь готовно пристукнул каблуками. Осаки еще немного помотал указательным пальцем в воздухе и засунул руку в карман.

— Главнее сейчас — терпение… Надо набраться терпения, — произнес он в заключение и выпроводил майора из кабинета.

На следующий день Зорге попытался найти Ходзуми Одзаки, попытка закончилась ничем, он не нашел его — Ходзуми Одзаки словно бы сквозь землю провалился. Был человек — и не стало его, куда он подевался, не знал никто, ни один токиец на белом свете. Невольно заныло сердце — не случилось ли чего с Ходзуми?

Всякий разведчик, как известно, обладает повышенным чутьем, исключений нет. Не был исключением и Зорге. Он помял пальцами — грудь, левую сторону, там, где находилось сердце, поморщился — кольнуло сильно, может быть, даже очень сильно, подумал, что надо бы выпить коньяка, коньяк расширяет сосуды, снимает боль, но пить не стал, лишь встревоженно махнул рукой. Вот если бы коньяк снимал дурные предчувствия — тогда другое дело. Куда же подевался Ходзуми Одзаки? Ответа на это не было.

Сердце начало ныть сильнее. Тревогу можно было заглушить только работой (можно, конечно, глушить и выпивкой, но выпивка действует меньше, чем работа, это Зорге уже не раз проверил на себе). Зорге вернулся домой и сел за машинку. Выбрал машинку самую любимую, старую, уже несколько раз побывавшую в починке. Вложил в каретку лист бумаги.

Напечатал полстраницы и остановился — работа не шла. А сердце ныло все сильнее и сильнее. Зорге повалился навзничь на тахту, вытянул ноги в легких домашних туфлях, очень кокетливо сшитых каким-то неведомым мастером, закрыл глаза.

Что он увидел в крутящемся сером мареве, не понял — тут и лица людские незнакомые были, и морды зверей, и городские дома, а потом все исчезло — ничего уже не было видно. Только мелкие рыжие промельки, прохожие на проворные осиновые листки, упавшие с веток в воду, под ними — глубокие фиолетовые тени, и все.

Он поднялся, позвонил Клаузену. Связь была паршивой, словно бы воздух вокруг был наполнен грозовым треском, треск этот сильно искажал голос, рождал дополнительный фон, этакий треск в треске, очень неприятный.

— Ну как, Макс, обстановка? Вороны из «кемпетай» еще не сидят на деревьях? Что видно в окне?

— Ворон нет, — коротко ответил Клаузен.

— Мыши под полом не скребутся?

— Тебе все шуточки… Не скребутся. И писка нет.

Писка нет — это хорошо. Значит, с Максом все в порядке. Пока в порядке. А дальше… Что будет дальше?

На душе становилось все тревожнее.

Помаявшись полчаса, Зорге вышел из дома, сел в нагретую солнцем машину и поехал в город. Пока ехал, обнаружил за собой солидный хвост. На двух больших черных автомобилях. Вроде бы у полиции «кемпетай» больших машин раньше не было. Это что же, выходит, к нему прицепилась всесильная служба «токко»?

Час от часу не легче. Зорге надавил на педаль газа, машина с грохотом влетела в крохотную улочку, застроенную домами с черепичными крышами, вынырнула из нее, Рихард сделал резкий поворот направо, потом еще раз направо и сразу нырнул влево, в небольшой гулкий проулок.

Заглушил мотор. В мгновенно наступившей тишине услышал тонкий стеклистый звук. Это с крыши одного из домов неожиданно посыпалась хрупкая черепица, внизу она в брызги разбивалась о каменную плитку.

Услышал и другое — как неповоротливые машины хвоста пронеслись по улочке, которую он так лихо одолел, и исчезли. Зорге опустил руки, потряс кистями — он словно бы стряхивал с себя усталость.

Выждав несколько минут, он подал машину назад и вернулся в точку, с которой начал свой отрыв.

Вот где пригодились уроки вождения, которые он когда-то получил в автомобильном клубе Чана Кайши. Снова резко надавил на педаль газа и двинулся дальше.

Поправил зеркальце, висящее над головой, вгляделся в него — не появятся ли в нем машины хвоста?

Нет, не появились. Зорге удивленно хмыкнул: слишком легко удалось оторваться от назойливого сопровождения. Но удалось ли?

Это надо было проверить. Он опять нажал на педаль газа, проехал два квартала, свернул в узкую, тесно заселенную улочку, промахнул ее в несколько мгновений, сделал еще один поворот и затормозил у почтового отделения. Во многих почтовых отделениях Токио имелись телефонные аппараты, которыми можно было воспользоваться. Каждый звонок стоил какие-то пустяки, мелочь. Зорге достал крупную бумажную купюру, протянул девушке, сидевшей за столиком дежурного почтаря, та с улыбкой помотала головой:

— На эти деньги можно купить всю почту, господин. Вместе с директором.

Простая фраза, негромкий голос, улыбающиеся глаза подействовали на Зорге успокаивающе. Да и сама обстановка в помещении почты была успокаивающей. Цветы в нарядных горшках, большое тропическое растение, стоящее на полу, названия которого Рихард не знал, с крупными, разрисованными полосами листьями и большой розовой головкой, похожей на цветущую тяжелую шляпу махрового георгина, портреты императора Хирохито на стенах — целых два, на одном портрете император изображен вместе с любимым конем…

Зорге сунул деньги в пиджак, туда, где лежал его дипломатический паспорт, пошарил в брюках, в кармане нашел немного мелочи: этого хватит?

Хватило. Он решил позвонить в контору Южно-Маньчжурской железнодорожной компании, где Одзаки работал также официально, — как и в аппарате премьер-министра, — был советником, поднял трубку, услышал чистый, не испорченный посторонними звуками гудок, начал решительно крутить диск.

Отозвался ему тоненький женский голосок, почти детский, — ответила секретарша исследовательского отдела компании.

— Скажите, господин Одзаки сегодня случайно не у вас находится? — опросил Зорге.

— Нет.

— Когда он обещал быть?

— Обещал вчера, но что-то не появился. Даже не знаю, в чем дело. Мы ждем его, он нужен срочно…

Эх, знала бы эта крохотная японская женщина, как срочно он нужен Рихарду! Зорге поблагодарил секретаршу и повесил трубку. Тревога, болезненным жестким комком сидевшая внутри, под сердцем, усилилась.

Он вышел на улицу, глянул вверх, на безмятежное осеннее небо. На дворе октябрь, середина осени, а на небе ни одного облачка. Снова стало как летом, в июньскую жаркую пору. На тротуарах люди, все куда-то спешат… А куда, собственно, спешить-то? Они что, скоростью своих шагов стараются продлить жизнь? Может быть. Но может случиться и другое: расстояние, отмеренное им, они проходят быстрее положенного срока и в результате умирают раньше отведенного времени.

Так где же истина? Зорге вернулся в почтовое отделение и позвонил в приемную премьер-министра, попросил к телефону господина Одзаки.

Ответ был жестким:

— Мы его не видели. Ни вчера, ни сегодня, возможно, не увидим и завтра, — после этих слов в трубке раздались гудки отбоя.

Интересно, кто именно отвечал по телефону Рихарду Зорге? Не адъютант ли командующего Квантунской армией?

Зорге стиснул зубы. Неужели случилось самое худшее из того, что могло случиться? Похоже, лицо у Зорге здорово изменилось, раз девушка, сидевшая за столиком, глянула на него испуганно, Зорге успокаивавшее махнул ей рукой и покинул почтовое отделение.

И все-таки не хотелось верить, что произошло самое худшее: так уж устроен человек — до последнего предела он не верит в беду.

На улице пахло цветами. Цветы тут росли, кажется, даже на тротуаре, пробивались сквозь камни и асфальт к солнцу, приветливо кивали своими яркими головками, стремились развеселить хмурых людей, шагавших мимо них.

Перелетая от цветка к цветку, резвились какие-то шмели с басовитыми голосами, — впрочем, может, и не шмели это были, а пчелы, Зорге в них не разбирался.

Он уже был почти уверен в том, что Одзаки арестовали. С другой стороны, вряд ли его могли арестовать без разрешения принца Коноэ… Неужели Коноэ сдал своего верного советника? Зорге прошелся по тротуару, остановился около одного цветочного куста, густо обсыпанного изящными розовыми колобками. Это был осенний сорт — то ли астр, то ли хризантем, то ли еще чего-то, в цветах Зорге, как и в пчелах, также плохо разбирался. Впрочем, если бы это понадобилось для работы, Рихард бы очень быстро научился отличать астры от одуванчиков, а георгины от лесных ландышей… Впрочем, ландыши в Японии, кажется, не растут.

Сев в машину, Зорге медленно покатил по улице, осматриваясь, следя в зеркало, висящее в кабине над головой, за тем, что происходило сзади — не появился ли хвост, потом по поперечному проулку перебрался на соседнюю улицу — соображал, как бы неприметнее доехать до Асакусы — шумного богемного района, где у Мияги была мастерская.

Достиг Асакусы он нескоро — понадобилось двадцать пять минут, время Зорге засек по часам, загнал машину на площадку в двух кварталах от мастерской Мияги и неспешно, помахивая тростью, которую решил взять с собою — удобно отбиваться и от четвероногих, и от двуногих, — зашагал по тротуару.

В Асакусе цветов, как в квартале, где располагалось почтовое отделение, не было, — на тротуар были вынесены вешалки с одеждой, картины и плакаты, деревянные кони, автомобили и верблюды, метлы с бамбуковыми черенками и вечные медные тазы, которые не берет никакая короста, кресла и резные столики, яркие театральные тумбы, украшенные афишами кабаре и увеселительных заведений. В общем, чего только тут ни было. Асакуса в Токио — все равно что Монмартр в Париже. Место многолюдное, горластое, шумное, здесь днем и ночью гремит музыка. Зорге давно бы свихнулся от всех этих звуков — тишины здесь не бывало совсем, — а Мияги, наоборот, чувствовал себя тут, как рыба в воде, ему здесь все нравилось, и в другой обстановке он, наверное, закис бы.

В двадцати метрах от здания, где Мияги снимал мастерскую, располагалось модное кафе, столики его были вынесены прямо на тротуар, между ними шустро сновали две маленькие подвижные японки — официантки. Зорге заказал себе чашку крепчайшего кофе — здесь его умели хорошо готовить, — воздушное пирожное, сделанное из сливок, масла, яиц и рисовой муки, и стал наблюдать за домом, в котором находилась мастерская Мияги.

Собственно, у Мияги там была не только мастерская, художник там и жил, отгородив тонкой стенкой, густо обвешанной картинами, бытовой отсек от студии. Снимать отдельный дом, как Зорге, Иотоку не хотел, да и не всегда хватало денег, он помогал родным, обитавшим на Окинаве, помогал бедным друзьям, которых в Токио у него было предостаточно, — считал, в общем, иены.

Неплохо бы подняться и пойти к Мияги, но что-то удерживало Зорге. Во-первых, у подъезда застыла большая черная легковушка — той же самой марки, что сегодня уже преследовала Рихарда. Хорошо, машин хвоста было две, они мешали друг другу, а если бы была одна? Явно, этот черный легковой вагон принадлежит полиции «кемпетай» или службе «токко».

Во-вторых, чутье подсказывало: ходить к Мияги пока не надо, нужно выждать. Зорге неторопливо отпил немного кофе, посмаковал глоток, придавил капельку напитка языком к нёбу — ну будто хорошее вино дегустировал.

Позицию Зорге выбрал удобную — сам он был с трех сторон прикрыт густым кудрявым кустом, украшенным крохотными серебристыми листками, куст этот рос широко, вольно, не стеснял себя, и высокими яркими цветами, растущими в расписных горшках, украшенных драконами, а одна сторона была у него распахнута, словно экран, и в эту распахнутую часть был хорошо виден дом художника.

Зорге ждал. Ощущение тревоги, поселившееся в нем несколько дней назад, не проходило, сидело внутри, будто кусок железа, непонятно как оказавшийся внутри.

Припекало октябрьское солнце. Каким же все-таки ласковым бывает оно в эту пору, нежно, почти невесомо щекочет лицо, прогревает кожу, словно бы хочет напоить человека теплом на ближайшие месяцы, которые не будут такими теплыми, как октябрь сорок первого года. Рихард подумал об этом, улыбнулся едва приметно, — хоть и грубо обходится человек с природой, палит в нее из всего, что может плеваться свинцом и огнем, пинает ногами, топчет, а природа старается выпрямиться и порадовать человека — прощает двуногого «венца».

Чутье не подвело Зорге — неожиданно он увидел бегущую вприпрыжку старенькую женщину с большим черепаховым гребнем, воткнутым в волосы, обрадовался: это была Томо-сан, женщина, которая железной рукой наводила в мастерской Мияги порядок, до блеска чистила замусоренные углы пропахшего красками помещения. Мияги относился к ней, как к близкой родственнице.

— Томо-сан! — негромко позвал Зорге служанку, когда та вышла на прямую линию со столиком.

Служанка остановилась, вскинулась, будто ее кто-то ударил, развернулась вокруг самой себя — не поняла, кто ее позвал. Лицо Томо-сан было темным и расстроенным. Рихард поднялся из-за столика.

— Это я звал вас, Томо-сан.

Увидев его, служанка мелко, как-то по-птичьи закивала головой и неожиданно горько, совсем по-детски сморщилась, лицо ее превратилось в печеное яблоко.

— Хы-ы-ы! — тяжело выдохнула она, на крохотных черных глазках появились блестки.

— Что случилось, Томо-сан?

В горле у старушки что-то заскрипело несмазанно, жестко, она приложила корявые негнущиеся пальцы к лицу.

— Хы-ы-ы! — Плечи у Томо-сан затряслись судорожно, губы поползли в сторону, она дернулась резко, подбито и умолкла.

Все было понятно. С Мияги случилась беда. Зорге провел старушку к своему столику, усадил в бамбуковое кресло.

— Выпейте кофе, Томо-сан. — Не дожидаясь ответа, Зорге щелкнул пальцами, подзывая быструю, как ртуть, японку в крохотном передничке.

Томо-сан поднесла чашку ко рту, зубы звонко застучали о тонкий фарфоровый край.

— Успокойтесь, Томо-сан. — Зорге погладил старую женщину по плечу. — Ну, пожалуйста.

Та поспешно закивала головой, с губ у нее вновь сорвалось горестное:

— Хы-ы-ы…

— Расскажите, что произошло?

— Иотоку-сан… Иотоку-сан… — Старой женщине перехватило дыхание, она взялась рукой за горло.

— Кофе… кофе выпейте, — Зорге придвинул к ней чашку, — прошу вас.

Та вновь поспешно закивала, дрожащими пальцами поднесла чашку ко рту, отхлебнула немного, зубы ее знакомо стукнули о край посуды.

— Хы-ы-ы…

— Успокойтесь, успокойтесь, Томо-сан.

— Иотоку… Он был мне как сын. Мне жаль его.

— Что все-таки случилось?

— Пришли люди и забрали его. Увезли на черной машине.

— Что за люди?

— Не знаю. Они и сейчас находятся там, — служанка повела головой в сторону дома, где располагалась мастерская Мияги. Наполненный солнцем слоистый воздух подрагивал неровно, именно в эти минуты — пожалуй, в первый раз за последние дни, — Зорге заметил, что в двери Токио все-таки стучится осень, но это мимолетное открытие ничего не изменило, ни тяжести с души Рихарда не сняло, ни стрелки часов не передвинуло, даже более, пожалуй — сделало хуже: грудь под мышками стиснуло, перед глазами возникла вертикальная серая строчка — возникла, подержалась немного и исчезла. Зорге перевел дыхание и позавидовал безмятежным людям, находящимся вокруг. Он протестующе наклонил голову, будто шел против ветра, вгляделся в серый дом, где у Мияги была мастерская, отметил, что формы у дома неуклюжие, неровные, кверху дом расширяется, книзу сужается, словно бы его построили пьяные мастера — перепутали что-то…

— Можем туда сходить, я покажу. — Голос у Томо-сан угас, перешел на шепот.

— Не надо. Я знаю этих людей. Меня они преследуют тоже.

Итог печальный: Одзаки арестован, Мияги арестован… Что делать? Конечно, можно исчезнуть из Токио, но исчезать надо всем, всей группе, а это практически невозможно. Да потом, кроме членов группы есть информаторы, которые работали на него — целая армия, без малого сорок человек.

Бросать их нельзя. Сейчас главное — держать себя в сборе, не разваливаться, не раскисать, как Томо-сан. Но Томо-сан — женщина в возрасте, ей можно. Служанка вновь поднесла чашку к губам, слила в рот остатки кофе. Взгляд ее поспокойнел. Зорге поманил к себе официантку.

— Еще чашку кофе, пожалуйста. И, если можно, свежее пирожное, пожалуйста, — и когда официантка развернулась, чтобы убежать к пожилому японцу, который в трескучем песке варил кофе, Зорге остановил ее и внес поправку в заказ: — Два кофе и два пирожных!

Как же завалилась их группа, кто конкретно ее выдал? Макс, Мияги, Одзаки, Бранко? Или он сам, Рихард Зорге? Не было на это ответа. Может, выдал кто-то из информаторов? Но информаторы даже друг друга не знали, в лучшем случае знали двух человек, на которых замыкались, и все, но таких было очень немного — в основном информаторы выходили только на одного человека и не более того. Сегодня ночью, проснувшись, Зорге долго хлопал глазами, перебирал в памяти своих людей — перебирал поименно: вот Ямана Масадзапе, вот Ясуда Токутаро, вот Кикути Хатиро… Ни в одного из них он не мог бросить камень. Предателей среди информаторов не было.

Тогда кто же сдал двух его товарищей?

Был и второй вариант, самый досадный — их вычислили. Расторопные агенты, сопровождавшие его всюду, вплоть до унитаза — извините! — протоколирующие каждый шаг Зорге и засекающие точное время — во столько-то он распахнул дверь кабинки в общественном сортире, а во столько-то расстегнул пуговицы на штанах, проследившие всю его жизнь в Токио, начиная со дня приезда, кончая сегодняшними метаниями, — они виноваты? Вычислили с помощью хитрых математических формул и звериного чутья?

Хотя это и маловероятно было, но нечто подобное Зорге допускал.

Еще имелся вариант. Его могла разменять в какой-нибудь хитрой своей игре Москва. Версия, конечно, чудовищная, но как всякий хороший аналитик, Зорге не имел права сбрасывать ее со счетов.

Он почувствовал, как сердце у него вновь начала придавливать боль, вначале слабо, потом сильнее, затем еще сильнее, он втянул в себя сквозь зубы воздух, задержал его во рту, — вроде бы простой рецепт, а иногда помогает… Помогло и сейчас — боль отпустила.

— Обыск был, Томо-сан? — спросил он тихо.

— Был. Целые сутки. Все картины перевернули, даже свежие, краской испачкались, ходили, как трубочисты, сплошь извозюканные. Если хотите посмотреть — пойдемте, увидите все сами.

— Нет, Томо-сан, — Зорге отрицательно покачал головой, — мне туда нельзя.

Служанка все поняла, вздохнула горестно.

Случилось невероятное — к полковнику Осаки приехал сам «японский Лоуренс», как в печати все чаще и чаще стали называть генерала Кэндзи Доихару.

Таким сравнением генерал был доволен, но о себе говорил другое: он — самый умный генерал островной империи.

Знающие его люди считали — насчет ума можно поспорить, а вот насчет хитрости равных ему нет, Доихара был самым хитрым генералом в армии микадо.

Когда он вошел в кабинет Осаки, глаза у полковника сделались такими большими и круглыми, что готовы были выкатиться из черепушки — хорошо, что не вывалились и, влажные, не шлепнулись на пол.

Впрочем, надо отдать должное полковнику — он быстро пришел в себя и низко поклонился генералу:

— Доихара-сан!

Высокий гость небрежно придавил воздух рукой:

— Сиди, сиди! — И, подавая пример, сам опустился в глубокое кресло, приставленное к столу. Обмахнулся белым надушенным платком. — Фу-у… День, однако, летний, хотя за окном — осень.

— Да, Доихара-сан, — вежливо поддакнул Осаки, — осень.

— Ну что, Осаки, группа твоя готова к дальнейшей борьбе с врагами империи?

— Так точно, Доихара-сан. Несколько человек мы уже арестовали. Очередь за иностранцами. «Кемпетай» тоже готова, хоть сейчас можем выехать. А что, уже можно? — аккуратно, чтобы не вызвать гнева вопросом, поинтересовался он.

— Да, европейцев можно брать.

— Что, премьер-министр дал разрешение на их арест?

— В том-то и дело, что не дал. Мстит за арест Одзаки, очень недоволен этим. — Доихара вновь обмахнулся платком. — Но это уже ничего не значит.

— Не понял, Доихара-сан.

— И понимать особо нечего. Дни принца Коноэ на посту премьер-министра сочтены. Думаю, что уже завтра он будет сидеть у себя дома и от нечего делать читать скучные стихи древних японских поэтов. А что там эти двое, арестованные? Одзаки и художник этот, туалетной бумажкой нарисованный?

— Мияги? Одзаки ничего не говорит, молчит, на вопросы не отвечает, а Мияги попытался покончить с собой. Умереть мы ему не дали, Доихара-сан.

— Правильно. Смерть он должен воспринимать, как награду, а награду мы ему не обещали.

— Убедить принца Коноэ не удастся? Насчет иностранцев… Если совершить еще одну попытку, Доихара-сан?

— Бесполезно.

— А так что же получается… Мы нарушаем закон?

— Я же сказал, на посту своем Коноэ долго не просидит. Через считаные часы его уже не будет. Но даже если он и останется на некоторое время, ситуация с Одзаки все равно загонит его в угол. Принц — политический труп.

Осаки все понял — наконец-то дошло до его не самой сообразительной головы, — поклонился Доихаре:

— Из вас вышел бы лучший за всю историю Японии премьер-министр.

В ответ последовал небрежный взмах рукой:

— Мне это совсем не надо, Осаки, — не люблю находиться под светом юпитеров, — а вот генерал Тодзио — совсем другое дело.

— Очень уважаемый человек, — полковник склонил голову, замер в почтительном молчании.

Генерал запустил руку во внутренний карман кителя, достал оттуда три небольших глянцевых бумажки, положил их на стол перед Осаки.

— Вот ордера на арест.

Ордера были подписаны, иероглиф подписи был сделан небрежно, торопливо — видать, человек подмахнул бумаги на ходу, в спешке, почти машинально.

— Чья это подпись? — не удержался от вопроса Осаки.

— Не узнаешь? Ай-ай-ай, полковник, — Доихара покачал крупной седеющей головой. — Это подпись будущего премьер-министра Тодзио. Он подписал ордера от имени правительства. Так что вызывай агентуру и командира оперативного дивизиона.

— Они ждут команду и находятся здесь.

На лице Доихары появилась довольная улыбка.

— Всех иностранцев брать одновременно. Чтобы не успели связаться друг с другом. — Доихара в последний раз обмахнулся своим роскошным платком, промокнул лоб и засунул платок в карман штанов. — Все, игры закончились. Хватит!

Рихарду очень хотелось увидеть Исии Ханако — соскучился по ней, приготовил подарок: купил старинный, искусно расшитый золотом пояс, пояс стоил дорого, но Зорге скупиться не стал, хотя после сокращения финансирования группы был очень стеснен в деньгах, купил потому, что знал: Ханако обязательно обрадуется подарку. Рихард, думая о ней, не удержался от улыбки — губы растянулись сами, поползли в обе стороны, около глаз возникли лучики морщин. Ханако, Ханако, как ее не хватало сейчас, но приходить к Зорге она пока не могла, Зорге сам запретил ей это. Встречаться можно было только на стороне, да и то, оторвавшись от хвоста «кемпетай».

Вечером семнадцатого октября Зорге решил пригласить к себе нескольких человек из посольства — собраться на этакую холостяцкую пирушку, поболтать о том о сем, посплетничать, поругать сопротивляющихся русских — наступление немцев на фронте безнадежно увязло…

В том, что немцы так быстро захватили часть советской территории, виноваты были все-таки стратеги, что сидели в Москве. Что же касается Рамзая, то он много раз сообщал в Центр, что война на носу — вот-вот начнется. И не только Рамзай сообщал… Подготовиться, в общем, можно было. Но в России к этому отнеслись, как всегда…

«Генштаб Германии уже завершил подготовку», — радировал Зорге в Москву еще одиннадцатого апреля сорок первого года.

«В генштабе Германии и среди соратников Гитлера началось заметное движение, направленное на войну с СССР», — передал он в Центр тогда же, в том же месяце.

Второго мая Зорге сообщил в Москву, что немецкий посол в Токио Отт получил подробные и точные сведения о планах Гитлера по разгрому Советского Союза. Европейская часть России, по мнению фюрера, должна стать зерновой и сырьевой базой для выполнения этих планов. Как только немцы подойдут к Уралу, можно будет начинать захват Европы.

Девятнадцатого мая Зорге передал в Центр шифровку, где было указано, что в Польше, на границе с Советским Союзом, сосредоточено 150 немецких дивизий.

Тридцатого мая, ссылаясь на посла Отта, Зорге отправил в «Мюнхен» сообщение: «По причине того, что атака Германии на СССР запланирована на конец июня, Отт уверен, что война неизбежна на 95 процентов».

Информация, переданная в Москву первого июня, была основана на сведениях, полученных от бывшего военного атташе германского посольства в Токио, а ныне атташе в Таиланде подполковника Шолля. «По мнению Германии, из-за того, что линия защиты СССР в основном не содержит больших ответвлений по отношению к линии защиты немецкой армии, это большой недочет со стороны РККА. То есть в первом же крупном сражении Красной армии не избежать разгрома. В особенности, если сильный удар будет нанесен с правого фланга немецкой армии».

Начальник Разведуправления Голиков, то ли раздраженный, то ли обескураженный неожиданно открывшимися просчетами своего начальства, начертал на последней шифровке Зорге многословную резолюцию (с точки зрения языка не очень грамотную): «Сделать запрос у Рамзая о следующем. Во-первых, необходимо, чтобы ты более подробно объяснил нам суть больших стратегических ошибок со стороны СССР. Во-вторых, выскажи свое мнение относительно правдивости указаний Шолля по поводу правого фланга. И в-третьих, предоставить обзор правдивости данной информации».

Пятнадцатого июня сорок первого года Рамзай передал в Москву свое знаменитое сообщение: «Военные действия Германии по отношению к СССР начнутся 22 июня».

Как мы понимаем, — и это хорошо видно именно сейчас, по истечении нескольких десятков лет, из глубины времени, Сталин отклонял все предупреждения о «возможной атаке Гитлера на Советский Союз» и это было его ошибкой, которую можно считать «суперстратегической». Вся информация, которую с большим риском для жизни добывали разведчики, шла, извините, коту под хвост.

О грядущей войне Сталина предупреждали не только разведчики. В марте сорок первого года англичанам удалось добыть достоверную информацию о том, что «Германия готовит атаку в Европе» (существовала даже версии о том, что атака эта будет направлена против Англии, но все-таки, как считали аналитики, наиболее вероятной целью Гитлера будет Россия) и Черчилль, лично проанализировав эту ситуацию со своими штабистами, направил письмо Сталину, где предупредил о планах фюрера. В том, что фюрер нападет на Советский Союз, английский премьер был уверен стопроцентно.

Письмо это Сталин получил двадцать третьего апреля и сделал вывод, что послание, прибывшее из Лондона, есть не что иное, как обычный отвлекающий маневр: ведь сам Сталин, по его собственному убеждению, являлся для Черчилля более грозным противником, чем Гитлер.

Более того, у Сталина имелись данные, что Черчилль считает его союзником Гитлера. А раз так, то вполне возможно, что Черчилль послал это письмо с целью совершенно определенной — сделать все, чтобы Гитлер и Сталин, заключившие между собой пакт о ненападении, разругались вдребезги.

Черчилль умел очень искусно составлять такие комбинации, считался большим мастером и в подмастерья к себе никого не брал, всю работу проделывал один. Сталин, прочитав его письмо, хитро улыбнулся и отправил бумагу в архив — он тоже был мастером хитроумных комбинаций.

Зорге мог предупредить о войне, мог выведать точную дату начала ее и передать в Центр, но не мог предотвратить войну, не мог отвести от страны, которой служил, беду, — в общем, случилось то, что случилось. После двадцать второго июня перед ним, повторюсь, встала очень серьезная задача: понять, как поведет себя Япония дальше, куда двинутся ее политики и как направить их устремления в сторону от советских границ.

Та нерешительность, с которой действовало правительство в Токио, плюс влияние Одзаки на властные кабинеты позволили Рамзаю перевести стрелки с Советского Союза на юг, в тамошнюю часть Азии, в частности на Сингапур.

В очередной шифровке Зорге подчеркнул, что «он имеет некоторое влияние в немецком посольстве благодаря послу Отту и постарается с помощью его узнать о планах Японии в отношении нападения на Сингапур, постарается также приложить все усилия для оказания давления на Японию в этом направлении».

Однако Голиков довольно грубо одернул Рихарда: «Твои основные обязанности — это своевременное предоставление достоверной информации, а оказание влияния на Коноэ и других высокопоставленных лиц, как и оказание давления, не входит в твои обязанности».

Двадцать восьмого июня в Москву из Токио пришла следующая шифровка: «Японское правительство приняло решение атаковать Сайгон и временно отложить атаку на Советский Союз». Но… имелось одно но, которое впрямую зависело от того, как идут бои с немцами под Смоленском, Киевом, Минском, в других местах: «только в случае поражения Красной армии японские войска будут готовиться к немедленному наступлению на СССР». В общем, складывалась ситуация «фифти-фифти», и куда повернется стрелка компаса завтра, было непонятно.

Седьмого августа Зорге сообщил в Москву, что в Токио сформировано новое правительство, которое довольно прохладно относится к Германии. Зорге так и написал в шифровке: «Новый кабинет министров по сравнению со старым кабинетом не сильно заинтересован в поддержании отношений с Германией». В Москве раздался вздох облегчения.

Но в августе, в душные серые дни, когда люди варились в горячем воздухе, как в кипятке, обстановка накалилась снова, и Макс отбил в Центр тревожную шифровку: «Япония без какого-либо объявления может до конца августа начать войну».

Положение спасла сложность взаимоотношений между Японией и Штатами — они натянулись настолько, что готовы были порваться. Более того — Америка постаралась возвести вокруг островов экономический забор — чтобы ни один кулек сахара, ни один килограмм риса не смог проскочить в Японию. Это тоже здорово отрезвило Страну восходящего солнца. В конце концов, в середине августа японское правительство приняло решение до конца года не становиться на сторону Германии в войне, выждать, а год 1942-й покажет, как действовать дальше.

Зорге срочно отправил в Москву шифровку — весть была благая, важно было, чтобы об этом как можно быстрее узнали бы в Центре.

Именно после этой телеграммы на Дальнем Востоке в железнодорожные эшелоны начали грузиться боевые полки — их спешно перебрасывали на запад.

Что из этого получилось, известно всем: запланированный «блиц-криг» фюрера провалился окончательно, немцы увязли не только под Москвой, но и в других местах, и вынуждены были кричать «Гитлер капут!» не только под нажимом частей Красной армии, но и под редкостным по силе натиском «генерала Мороза». Правда, для этого генерала не важно было, кто попадает под его пресс, немец, румын или русский, доставалось всем, но все-таки русские люди и ранее сталкивались с суровым «главнокомандующим» и были привычны к нему, а вот незваным гостям досталось по самую репку, они только выли от страха и лютого холода.

Но чего это стоило самому Зорге, только Зорге, наверное, и мог знать. Даже Исии Ханако не знала.

Снова заныло сердце, будто кто-то стиснул его, сжал грубыми пальцами, вызвал нервную оторопь. Зорге решил на этот раз воспользоваться специальными таблетками, привезенными Шоллем из Таиланда, вытряхнул из легкого стеклянного стакашка одну круглую пилюлю, сунул ее себе под язык. Пилюля пахла мятой и вкус имела мятный.

Несколько минут Зорге сидел без движения. Все, что сделал он за последние полгода, пролетало у него сейчас перед глазами, все денечки, один за другим. И телеграммы все свои, шифрованные, сложные, он помнил до последнего слова, до последней цифры. Хотя по цифрам, конечно, специалистом был не он, а Макс.

Но чего стоила эта сложная работа, сколько сердечной боли и сколько седых волос она потребовала! Впрочем, результат стоил того — игра, которую вел Зорге, выиграна. Он нехотя, скупо улыбнулся…

…Итак, вечером семнадцатого октября он собрал у себя посольский народ на холостяцкую пирушку (в протоколах «кемпетай» она была отмечена, как «совещание сотрудников германского посольства»). Рихарду не хотелось в такое время оставаться одному. Пригласить к себе Исии он по-прежнему не мог — «кемпетай» этого ей просто не простила бы, — Бранко с Максом тоже не мог позвать к себе в гости по причинам вполне понятным, поэтому он решил собрать тех, кого более-менее знал: военного атташе Кречмера со своим помощником, Шолля, который никак не мог улететь в Таиланд с мешком дипломатической почты, и еще трех человек.

— Надоело ходить по ресторанам и давиться черствыми бутербродами из посольского буфета, — объявил Зорге собравшимся, — давайте посидим в нормальной домашней обстановке.

— В нормальной домашней обстановке можно выпить гораздо больше, чем в ненормальной. — Шолль громко захохотал. В чем, в чем, а в жизнерадостности отказать ему было нельзя. — Мне, Рихард, пожалуйста, посудину покрупнее.

— Есть у меня такая посудина, — сказал ему Зорге, — ночным горшком называется. Вмещает литр с крышкой. Крышку можно мазать горчицей и нюхать, если переберешь шнапса.

Шолль захохотал еще громче, похлопал себя ладонями по животу.

— За что я люблю нашего Рихарда, так это за оптимизм, юмор и всегдашнюю готовность выпить.

— Не выпить, а пригласить друзей за свой стол, — поправил его Кречмер. Он выразился более деликатно, чем его коллега.

Хорошо, когда дом имеет раздвижные стенки, можно быстро перепланировать пространство, всего двадцати минут хватило Зорге на то, чтобы изменить первый этаж. Маленькая кухонька слилась со столовой и превратилась в зал. Шолль, который бывал здесь и раньше, удивленно захлопал глазами.

— Ну и ну, — только и выговорил он, — ловкость рук и никаких цирковых фокусов.

— Рихард, чем будешь угощать публику? — спросил Кречмер — его волновали более прозаические вещи.

— Сасими из тунца, который еще три часа назад плавал в море.

Кречмер захлопал в ладоши.

— Браво!

Любая вечеринка, полная громких разговоров, табачного дыма, патефонной музыки (Моцарта с Шопеном, которых очень любил Зорге, собравшиеся слушать не захотели, поэтому пришлось ставить пластинки с веселым американским джазом), восклицаний типа «Помнишь Берлин двадцать восьмого года?» и «Фюрер не даст нам вернуться во времена экономического спада», заставляет всякого, даже очень согнувшегося под ударами судьбы человека забыться, распрямить плечи…

Но, видать, Зорге был сработан из другого материала, ему так и не удалось изгнать из себя тревогу, она все время давала о себе знать, сидела в нем, безжалостно вгрызалась в живое тело, ворочалась — ни на секунду не отпускала, не позволяла забыться.

Поздно вечером, уже в темноте, пошел дождь, он словно бы дал понять, что теплые дни для Токио кончились совсем, восемнадцатого октября в городе начнет свой отсчет осень. И не просто осень — диво природы, когда люди не устают любоваться золотом отходящих ко сну деревьев, багрянцем и огромными рыжими листами канадских кленов, а осень суровая, настоящая дальневосточная, с пробирающими до костей туманами и ветром, который свистит в зубах, стоит только открыть рот, с головными болями, допекающими старых людей, отчаянной ломотой в костях и страхами, что лето, а вместе с ним и нежное ласкающее тепло никогда уже не вернутся…

Стол у Рихарда получился знатный — кроме сасими из тунца у него было много чего другого очень вкусного и редкого — вплоть до икры морских ежей.

Кречмер, который еще не пробовал этой диковинной икры, не успел за короткое время пребывания на островах, ковырнул вилкой зеленовато-черную массу, разжевал, почмокал языком, примеряя собственный организм к незнакомому вкусу, восхищенно воскликнул:

— Вундербар!

Дождь за окнами — мелкий, нудный, едва приметный, припустил сильнее, стал походить на дождь настоящий, к которому привыкли в России, в Германии, во Франции. Даже в недалеком Китае дожди идут совсем другие, чем в Японии. Наверное, всему виною — море, со всех сторон окружающее острова. Еще может оказывать свое действие вулкан — великая гора Фудзи.

После трех выпитых бутылок шнапса последовал перекур, во время которого Зорге и помогавший ему помощник Кречмера сменили стол.

— Все на свои места! — подогнал собравшихся Зорге. — Продолжаем пирушку берлинских друзей… У всех в руках должны находиться стопки. Итак, второй круг, первый тост…

— Первый тост — мой, — рявкнул Кречмер, — обязательный для всех — за победу великой Германии!

Собравшиеся, поспешно двигая стулья, расселись за столом.

— За победу великой Германии! — вновь трубно рявкнул Кречмер.

Зорге улыбнулся чему-то своему, поднял стопку:

— За нашу победу!

Он знал, за что пил.

Полковник Осима тем временем подтягивал силы, он ощущал себя на вершине некоего Олимпа, способного сделать обычного человека повелителем мира, был ровней богам — его обласкал, приблизил к себе сам Доихара-сан.

Сегодня ночью, — точнее, утром, — он возьмет свое — арестует европейцев. Такого в истории Японии еще не бывало, европейцев здесь никогда не арестовывали… В общем, рассчитается Осима за все сполна, и прежде всего за последние годы: из-за того, что он долго не мог нащупать группу, ведущую радиопередачи, его дважды обошли по службе — это связано только с повышением, а ведь есть еще и наградные дела — как минимум, ему не додали одну медаль. Это как минимум. А при благоприятном стечении обстоятельств могли дать даже две медали. Осаки поскреб ногтем нашлепку усов и стиснул зубы.

Он не будет самураем, и весь его род будет пахнуть гнилой рыбой, если он, полковник Осима, не разделается с людьми, причинившими ему столько неприятностей.

В шкафу у полковника на специальном крючке висела парадная, с золоченым эфесом сабля. И хотя полковник предпочитал ходить в штатском, ради такого случая он не поленится, наденет военный мундир и нацепит парадную саблю: пусть знает народ, кто здесь начальник и кому выпала честь быть героем. Ему выпала честь, ему — полковнику Осаки.

Главное было арестовать Зорге. Осаки теперь хорошо знал, какую роль играет этот высокий красивый немец в разведгруппе, удивлялся ему, скреб ногтем свои шелковистые усики-нашлепку и предавался приятным размышлениям о том, каким же орденом его наградят за эту операцию. Он был доволен — наступал его час.

Пунктом общего сбора Осима назначил полицейский участок, находившийся в пятидесяти метрах от дома Зорге.

Поскольку арестовать надо было трех человек, и всех одновременно — Зорге, Клаузена и Вукелича, то Осима разбил оперативный дивизион на три неравных части, одну побольше и две поменьше, ту, которая побольше, он уже отправил в участок, расположенный вблизи от дома Зорге. Приказал взять с собою оружие и по паре обойм в запас — вдруг Зорге будет сопротивляться.

Подтянул к себе офицеров контрразведки и «кемпетай», вызвал даже Аояму, который взял на несколько дней отпуск. Кроме Аоямы — Оохаси, Эйдзи, Харукаву… В общем, сил у полковника было достаточно. Он ущипнул двумя пальцами свои фюрерские усы.

— Нас тут столько, что если даже мы вздумаем сейчас пойти на Россию, то можем спокойно захватить часть ее, остановиться где-нибудь у Иркутска, — Осаки неожиданно развеселился, хлопнул ладонью о ладонь, — там можно разбить лагерь, немного отдохнуть и двинуться дальше. — Он хитро прищурил один глаз и перешел к «задачам дня»: — Чтобы Зорге не смог убежать к себе в посольство, откуда его уже вряд ли удастся достать, квартал, где он живет, надо окружить. Нам нужен еще один оперативный дивизион. Кольцо должно быть плотным, таким, чтобы не только толстый кот, но и крохотная мышка не проскочили бы. Понятно, Аояма? — Полковник почему-то выделял инспектора Аояму из всех остальных. За какие такие заслуги он это делал, Аояма не знал.

Аояма козырнул:

— Так точно! Все понятно.

— Аресты европейцев проведем одновременно — в шесть утра. Ровно в шесть. Повторяю — одновременно. Чтобы они не могли послать почтового голубя, перезвониться, сообщить что-либо друг другу. Понятно?

Поскольку Осима на этот раз обращался ко всем офицерам сразу, а не к кому-то персонально, то в ответ раздался дружный стук стоптанных каблуков:

— Так точно!

— Кто старший по наблюдению за домом Зорге?

— Служащий полицейского участка Симаке Сака.

— И что там… Что делает этот тип Зорге?

— Недавно вернулся домой. Оплатил все счета, которые накопились у него.

Осаки не выдержал, захохотал — так хохочут люди, которые знают, какой вкус у победы.

— Молодец! — похвалил Осаки человека, которого собрался арестовать, в горле у него булькнуло что-то задавленно, и он оборвал смех. — На тот свет без долгов — это так называется, по-моему… А?

В кабинете Осаки сделалось тихо. Инспектор Оохаси, который только что бодро отвечал на вопросы полковника, поежился, ему показалось, что под одежду его, под плащ, забрался колючий холод: всяких упоминаний о том свете, даже малых, он боялся.

Через полчаса на столе Осаки зазвенел громоздкий, с медленно вращающимся воротком телефон. Осаки поморщился — почувствовал, что телефон может принести какую-нибудь нежелательную весть, потянул в сторону шеей, будто крючки мундира давили ему на кадык, поднял трубку и рявкнул начальственно:

— Да!

Докладывал начальник полицейского участка, расположенного недалеко от дома Зорге:

— Осаки-сан, у лица, интересующего вас, только что появились гости из германского посольства. Прибыла целая машина, битком набитая…

— Тьфу! — гневно отплюнулся Осаки. — Только этого нам не хватало. И когда они уедут?

— Не знаю. Завели патефон, из дома доносится музыка.

— Это что, у них пирушка, выходит, затеялась?

— Так точно, Осаки-сан, пирушка, вы верно сказали.

Полковник, раскаляясь еще больше, стукнул ножнами сабли о пол, серо-желтое лицо его начало наливаться краской, будто он наелся волчьих ягод, этого алого гороха, опасного для организма.

— Германия воюет, русские каждый день сворачивают головы тысячам немецких солдат, а они веселятся? Ну и ну! — Осаки снова повел шеей в сторону. — Тоже мне, патриоты Германии! Я бы таких патриотов, не задумываясь, посылал под пули, на фронт.

Начальник полицейского участка молча выслушал гневную речь полковника, ожил, когда тот выговорился.

— Поделать ничего не можем, Осаки-сан, это — дипломаты, неприкосновенные лица. На их машине также стоит дипломатический номер.

— Ладно, продолжайте наблюдение, — остывая, произнес полковник и с маху посадил телефонную трубку на рычаг — чуть аппарат не разломал. Грохот родил такой, что его услышали, наверное, на соседней улице. Осаки медленно обвел взглядом собравшихся. — Кого у нас еще не хватает?

Не хватало главного лица, без которого задержание было невозможно — прокурора Иосикавы Мицусады. Осаки нервно подергал нашлепкой усов, прокуроров он не любил — очень уж они унылые, земные, далекие от настоящего дела… Червяки, одним словом, — бумажные черви. Осаки отвернул рукав мундира, посмотрел на часы — до начала операции времени было еще много.

— Пока все свободны, — рявкнул он привычно, — но не расходитесь… Расходиться запрещаю. Понятно? — Голос у него сорвался, будто со шкива соскочила старая веревка, сделался высоким и скрипучим, полковник замахал руками, выгоняя всех из кабинета.

Веселье у Зорге получилось шумным, затяжным — собственно, Рихард и хотел, чтобы веселье это было именно таким. Ему надо было забить, заглушить в себе голос тревоги, который никак не хотел исчезать, сидел в нем, будто осколок снаряда. Рихард боролся с самим собою, но из этой борьбы у него ничего не получалось… Такое бывает только с приговоренными людьми.

Он слушал громкие рассказы своих коллег по посольской работе, удивлялся их незначительности и сравнивал себя с этими людьми: неужели и он такой? Выходило, что да — такой. От осознания этого Зорге делалось противно, и он переставал слушать разговоры, приподнимался над ними — и вот до него уже не доходил громкий пьяный хохот перебравшего Кречмера, которого Шолль отчаянно дергал за рукав и пытался усадить на место с криком:

— Альфред! Альфред!

Но Альфреда Кречмера это одергивание только раззадоривало… Потом Шолль начал рассказывать тайские анекдоты.

Анекдоты оказались пресными, совсем не похожими на те, что были в ходу в Берлине, и Шолля быстро заставили умолкнуть. Зорге не слышал и Шолля — он продолжал слушать собственную душу и тревогу, сидевшую в ней. И одновременно — искать выход…

На смену унылым тайским анекдотам Шолля пришли армейские рассказы Кречмера, от которых откровенно попахивало жеребятиной.

Прокурор Иосикава появился в кабинете полковника Осаки в двенадцать часов ночи, очень строгий, очкастый, разогретый парами саке — видать, где-то очень недурно поужинал, запах саке вызвал у Осаки раздражение, он скривил рот, собираясь сказать что-то резкое, но сдержал себя: прокуратура по статусу была выше и суда, и полиции, и таможни, и пограничного департамента, и многочисленных спецслужб… Конечно, прокурор ничего ему не сделает, но затаить обиду может, а потом на каком-нибудь совещании у начальства вытащить из-за пазухи ржавый столовый ножик.

Гнилой человек прокурор Иосикава. Но без него германского атташе Рихарда Зорге, обладающего дипломатической неприкосновенностью, арестовать невозможно.

Осаки раздраженно подергал шелковистой нашлепкой, гнездящейся под носом, — его начали раздражать собственные усы, они неожиданно показались ему лишними, пристроенными к его носу по чужой указке, а не по своему хотению, он зарычал недовольно, но в следующий миг подавил в себе рычание.

— Какова обстановка, полковник? — деловым голосом поинтересовался Иосикава.

— Операция назначена на шесть часов утра, прокурор, — неприязненным тоном ответил Осаки, — вы слишком рано приехали.

— Мне ничего не стоит приехать и позже, — ровным голосом произнес прокурор, заморочки, которым был подвержен Осаки, его не тревожили совершенно, — но сейчас я спрашиваю о другом: какова обстановка?

— Хм-м-м, — полковник вновь поерзал нашлепкой усов. — Клаузен находится дома, уже целых полтора часа нежится в постели со своей дорогой половиной, Вукелич сидит в ресторане в «Маленьком Лондоне» (был такой квартал в Токио, построенный из красного кирпича по образцам лучших домов британской столицы) с корреспондентом английской газеты, уже выпили бутылку виски, Зорге дома принимает гостей…

— Гостей? Что за гости? — Прокурор насторожился.

— Сотрудники германского посольства, наших подданных там не замечено. Приехали на машине с дипломатическим номером. Празднуют.

— Когда они уйдут?

— А кто это знает? — В голосе Осаки вновь задребезжало раздражение. — Им же не скомандуешь: кончайте загул и расходитесь по домам. Немцы такого обращения не терпят, прокурор.

Лицо у прокурора было невозмутимым, он промолчал. Отер рукою лоб, словно хотел смахнуть с него морщины, выровнять кожу и освободиться от усталости, стиснул пальцами чисто выбритый подбородок. Спросил как бы нехотя:

— Когда намерены выдвигаться на место, полковник?

— Планируем в пять утра.

— В пять утра я буду здесь, — коротко и жестко произнес Иосикава и исчез.

— Операцию планируем начать в шесть, — бросил ему вслед Осаки, но прокурор, похоже, уже не слышал его, и Осаки, будучи уже не в силах подавить в себе раздражение, выругался.

Его одолевала усталость, начало клонить в сон, захотелось выпить саке, побыть в тепле, подремать у огня печки — в общем, развезло его, но внезапно навалившуюся слабость нельзя было показывать подчиненным.

Веселье у Рихарда Зорге продолжалось. Было уже три часа ночи, усилившийся дождь гасил все звуки в пяти метрах от деревянного неказистого дома, который арендовал Рихард, ничего не было слышно — ни музыки, ни голосов, ни заздравных выкриков.

Патефон не умолкал.

— Что же мы никаких каналий из посольской канцелярии не прихватили? — привычно сокрушался Кречмер. — Сейчас потанцевали бы… м-м-м, — он отчаянно крутил головой и хлопал себя ладонью по затылку, — не додумали! — Он стукнул себя по затылку с такой силой, что у него чуть остатки мозгов не вылетели из черепушки. Оглядел осоловелым взглядом стол и неожиданно закричал: — Да у нас же еда на исходе! Тарелки пустые!

— Здесь неподалеку расположен ночной ресторан, — сказал Зорге. — Сейчас протелефонируем туда и через десять минут нам все привезут. В ресторане для этого есть специальные посыльные велосипедисты.

— Умная мысль, — восторженно проорал Шолль. — Давайте закажем это самое… Рыбных бутербродов, они здесь очень вкусные. Подают на кусочках рисовой лепешки разную морскую снедь. В Таиланде такого нет.

— Только порции уж очень крохотные, — Кречмер перестал гудеть и поморщился, — на один зуб. Если к пальцу прилипнет бутерброд — все! Считай — пропал.

— Японские бутерброды называются суси, — сказал Зорге, — я закажу пятьдесят штук, самых разных — с тунцом, с угрем, с креветками, с кальмарами, с икрой…

— Рихард, закажите вот что, — Кречмер, продолжая морщиться, сложил на манер щипцов два пальца, помял ими воздух, — икру этой самой… м-м-м… Летучей рыбы. Острая икра, сочная, великолепная, я недавно пробовал в ресторане. Самое то для шнапса. И еще, если можно, — икру морского ежа.

— Хорошо, Альфред. Есть еще персональные пожелания? — В руках у Зорге появился невесть откуда взявшийся блокнот с золоченым карандашом, какими обычно бывают вооружены официанты в больших популярных ресторанах — именно такого официанта решил изобразить из себя Зорге. — Может, кому-нибудь супчика для просветления? — предложил он. — Овощного? Можно заказать мисо, можно заказать суп суимоно…

— Не надо супа, — оскорбленно заревели собравшиеся.

— Не надо, так не надо, — легко согласился с ними Зорге. — А вот суси с тигровыми креветками, называется эби, — надо? Надо. — Он загнул на руке один палец. — Суси с тунцом магуро надо? Надо! — Зорге загнул второй палец. — Суси с угрем унаги… А? Это же вкуснятина. Надо вкуснятину? Надо. — Он загнул на руке еще один палец, третий. — Суси с желтохвостиком хамати надо? Надо! — Зорге притиснул к ладони четвертый палец. — Остался еще один палец, пятый… Предлагаю отведать суси с морским гребешком хотатэ. Годится? — И когда за всех ответил Кречмер: «Годится!», Зорге загнул пятый палец. — Все, полный набор — пятьдесят бутербродов, плюс икра летучей рыбы и ежа. Погодите несколько минут, — попросил и быстро, ловко перепрыгивая через ступеньку, взлетел на второй этаж, к себе в кабинет — на первом этаже телефона не было.

Спустился из кабинета минут через пять, продолжая держать в руке блокнот с золоченым карандашом. На носу у Рихарда красовались новенькие очки в элегантной малиновой оправе.

Увидев редкостные очки, собравшиеся невольно перестали галдеть, с любопытством уставились на Зорге.

— Ну как? — не выдержав, спросил он.

— Самые модные в Японии очки, — эхом отозвался Кречмер, в восхищенном движении вздернул большой палец право руки. — Ни у кого в Токио нет таких очков.

— Последний писк моды, верно, — подтвердил Зорге, — только не надо смотреть на меня, как на воробья, сшившего себе штаны из золотой проволоки, — и, обрезая смех, возникший за столом, призывно вскинул руку. — Ровно через десять минут пять подносов с суси и две кюветки с икрой будут здесь.

Через десять минут — тютелька в тютельку — приехал велосипедист, привез большую плоскую коробку с подносами. Когда Зорге расплачивался с ним, велосипедист предупредил тихим, едва различимым голосом:

— В вашем квартале полно полицейских — споткнуться можно, — голос у велосипедиста совсем угас, перешел на шепот, — под каждым деревом — по десятку. Здесь что-то происходит, господин?

— Вроде бы ничего не происходит. Может быть, какие-нибудь полицейские учения?

— В дождь? — Велосипедист поежился, глянул в рыжеватое ночное небо. — Нет, так не бывает, полиция в дождь учения не проводит, она бережет себя, умеет это делать. До свидания, господин, — посыльный поклонился, перекинул ногу через раму, будто бескостную тряпку, второй ногой оттолкнулся от земли, прощально звякнул звонком и через несколько мгновений исчез в мутной пелене.

Зорге проводил велосипедиста внимательным взглядом, осмотрел темную улочку, ничего не засек — полицейские умели прятаться, — поймал губами холодную струйку воды, пролившуюся с неба, и, держа коробку в вытянутой руке, прошел в дом.

Полицейские, набившиеся в пространство вокруг его дома, как семечки в шляпу подсолнуха, кукующие, мокнущие и мерзнущие под стылым дождем, — понятно, к чему это. Внутри, под сердцем, что-то заныло протяжно, тихо, в плотной наволочи дождевой пыли ничего не было видно; прежде чем войти в дом, Зорге пошарил глазами по небу, ничего там не различил, и острая непреодолимая тоска ухватила его за горло цепкими пальцами… Еле-еле с ней справился.

В дом вошел с широкой жизнерадостной улыбкой.

К утру возбужденное лицо полковника Осаки приобрело серый цвет, глаза потухли: такое всегда бывает с людьми, если они что-то передержат в себе, либо в них просто перегорит огонь ожидания. Поглядев на часы, полковник, стараясь, чтобы его голос звучал бодро, произнес:

— Наступает время вытаскивать моллюски из раковин — час хоккигай! Где прокурор Иосикава?

Часы показывали уже половину шестого утра. Судя по всему, Иосикава должен был появиться с минуты на минуту. Осаки вновь нацепил на себя парадную саблю, — собственно, он нацепил ее еще вечером, но потом снял, поскольку операция была перенесена на утро, — прошелся по кабинету, ощущая приятную тяжесть оружия. Сабля придала ему бодрости, серое лицо полковника увлажнилось потом.

В дверь всунулся майор Икеда, блеснул круглыми очками:

— Прокурор Иосикава прибыл.

— Очень хорошо. Позвони в полицейский участок, узнай, что там в доме Зорге? Разошлись ли посольские пьяницы?

Через минуту в двери снова показалась голова Икеды.

— Не разошлись еще. Шумят.

— Тьфу! — у Осаки от досады даже щека задергалась, он сплюнул вторично, покосился в сторону окна. В окне студенисто подрагивала вязкая ночная темнота. — Надо подождать, когда Зорге останется один, — наконец произнес он.

— А с остальными европейцами как быть? С Клаузеном и Вукеличем как?

— Остальных — брать!

— А если кто-нибудь из них успеет предупредить Зорге?

— Ну и что? Даже если кто-то из них и предупредит… Что это изменит, Икеда?

Икеда молча приподнял узкие натруженные плечи. Полковник повысил голос:

— Мы же его не выпустим, Икеда, даже если он заберется в багажник посольской машины и закроется на все замки. Он — наш! Поэтому, — Осаки не стал больше ничего объяснять, сделал красноречивое движение рукой, выпроваживая майора из кабинета.

Майор поклонился шефу и, задом открыв дверь, выдавил себя в коридор.

Дождь, продолжавший стучать монотонно, лениво, буквально изматывавший своим звуком людей, которые провели бессонную ночь и хотели спать, неожиданно застучал сильнее, Осаки встряхнулся, приподнялся на цыпочки, открыл форточку. Всунул в нее голову.

— Ах-ха! — ему захотелось, как в детстве, поймать нижней губой серую дождевую струйку и отцикнуть ее подальше от себя. Но этого нельзя было делать. Несолидно. Полковник, ошалело крутя головой, вылез из форточки и с грохотом, так, что из форточного переплета чуть не вылетело стекло, захлопнул ее.

Гости покинули дом Зорге в шесть часов утра. Рихард вышел проводить их во двор, но Кречмер придержал его рукой и жалеючи произнес:

— Дождь ведь… Чего зря мокнуть? Возвращайтесь. Спасибо за общение, вечер был великолепный.

Поежившись невольно от частой холодной капели, попавшей за воротник, Зорге согласно наклонил голову и, пожав всем руки, вернулся в дом.

Ничего подозрительного в крохотной, почти игрушечной улочке, где располагался арендуемый им дом, Зорге не заметил. Если тут и были полицейские, о которых его предупредил велосипедист, то они обладали способностью становиться невидимыми, неслышимыми, совершенно бестелесными. Зорге вздохнул и закрыл на замок дверь.

Он успел снять с себя только пиджак с рубашкой и натянуть на плечи полосатую шелковую пижаму, как внизу хрипло затренькал старый электрический звонок.

«Кого это еще нелегкая принесла? — недовольно подумал Зорге. — Наверное, вернулся Кречмер, забыл что-нибудь… Он всегда все забывает».

Не меняя пижамы на пиджак, Зорге спустился вниз, открыл дверь.

В сереющем предутреннем сумраке не сразу узнал человека, который звонил, а когда узнал, то невольно бросил взгляд вниз, на его обувь. Это был Аояма, офицер из «кемпетай». На ногах у него красовались туфли, которые ему подарил Рихард. Зорге мрачно усмехнулся.

За Аоямой стоял еще один человек, чье лицо также было знакомо — начальник отдела Сайто, улыбчивый юркий японец с настороженным взглядом. Зорге пожал руки непрошеным гостям, проговорил спокойно:

— Проходите в дом.

— С добрым утром, — произнес Сайто запоздало, Зорге посторонился, освобождая ему место для прохода.

В это время из дождя материализовался еще один полицейский, сотрудник местного отделения, который вел наружное наблюдение за домом Рихарда и продрог до костей; по-лягушачьи прыгая по каменной дорожке, он подскакал к Рихарду и ухватил его за плечо мокрой рукой:

— Держите его! Хватайте скорее! — просипел он, стуча зубами от холода, встряхнулся, будто ворона, сбрасывая с себя морось, клацнул челюстями; Зорге попробовал отстраниться от него, но не тут-то было — полицейский оказался человеком цепким.

Во дворе тем временем появился прокурор Иосикава и, недобро бледнея круглым, каким-то металлическим лицом — ну будто его физиономия была отлита из свинца, — произнес на плохом немецком языке:

— Вы арестованы!

В ответ не прозвучало ни слова — Зорге молчал. В дом протиснулся Аояма, движения его сделались суетливыми, учащенными.

— А где пальто? Где его пальто? — голос у Аоямы был таким же, как и движения, чересчур торопливым, слова слиплись в комок.

Зорге продолжал молчать. Аояма понял, что арестованный ничего не скажет, заглянул в небольшой гардероб, стоявший в прихожей, там пальто Зорге не обнаружил, тогда он почти на крыльях перелетел на кухню, не нашел пальто и там, и завсплескивал руками, будто птица, затем, приложив ко лбу палец — вспомнил что-то, — бегом понесся наверх. Пальто Рихарда он нашел в кабинете, оно лежало в кресле.

Аояма проворно подхватил пальто, накинул его Рихарду на плечи, и Зорге повели в полицейский участок.

Внутри у Рихарда все онемело, он почти ничего не чувствовал, даже не осознавал, что с ним происходит, временами ему вообще казалось, что он пребывает во сне. Но это был не сон.

По-прежнему шел дождь, сшибал с деревьев красные и желтые листья, вызывал нытье на зубах, пористая земля промокла насквозь и уже не принимала воду, все поры были забиты, — под ногами хлюпала, чавкала, тонкими холодными струями летела в разные стороны жидкая грязь, темное рыжеватое небо прогнулось недоброй дугой, стылая влага сочилась из него, не переставая, кусты также насквозь пропитались водой.

Когда Рихарда привели в полицейский участок, прокурор Иосикава уже находился там — поспешил опередить всех, занял кабинет начальника участка.

Начался допрос — первый из многих десятков, сотен допросов, которые были учинены Рихарду Зорге.

Самую последнюю радиограмму, дополнительную, сообщающую о том, что группа ложится на дно, Макс Клаузен отправить не сумел, хотя и зашифровал ее, и в нужное время вышел в эфир, но сеанс связи с «Мюнхеном» прервался — в передатчике погасли лампы, сразу все.

Когда гаснут сразу все лампы, значит, дело не в них, а в бракованном либо износившемся источнике питания, в батарее, — и вот как бывает: запасной батареи у Макса не оказалось.

Достать ее где-либо, купить в ночном Токио было делом безнадежным и Клаузен махнул рукой: нечего суетиться! Будет день — будет пища, утром он достанет новые батареи и отправит в Центр последнюю шифровку, которую не смог отправить сейчас, — пос-лед-ню-ю…

Он едва ли не физически, зримо ощущал край безумной гонки последних месяцев, это был как край земли, за которым начинается свобода, воля, возможность отдохнуть, съездить в горы, побродить по снегу, слетать на самолете в Сингапур, погреться на сахарном берегу Индийского океана, — и очень ждал, когда же он переступит эту невидимую, но такую жесткую грань.

Анна прихварывала — в магазине попала под сквозняк и простудилась, Клаузен с грустным видом посидел у ее кровати и завалился спать.

В сон он провалился мгновенно. И кажется, поспал совсем немного, когда в крепкое непрозрачное забытье это ножом врезался гулкий грубый стук — барабанили в дверь. Клаузен проснулся, открыл глаза. Было темно. И холодно — на ночь Макс приоткрыл окно, в дожде оно распахнулось, и в спальню вполз сырой холод. Возможно, и спал он так крепко потому, что в доме было холодно.

Интересно, стук, который он слышал во сне, звучал на самом деле или это ему только почудилось?

Нет, не почудилось. Стук раздался вновь, и Макс ощутил, как по спине, вдоль хребта, побежала противная, крапивно острекающая струйка. Он рывком сбросил с себя плед, сунул ноги в тапочки.

Спал Макс в носках из тонкой козьей шерсти, считавшейся целебной, — на фронте он не только отравился ипритом, но и застудил себе ноги… Прошлепал в прихожую.

— Кто тут? — спросил Макс мгновенно охрипшим голосом.

В ответ услышал негромкое, вежливое:

— Откройте, пожалуйста, это полиция.

По хребту у Макса заскользила еще одна крапивная струйка, причинила неудобство. Не открывать было нельзя, бежать — глупо. Делать было нечего. Макс, едва не застонав, немеющими пальцами повернул ключ в замке, открывая дверь; звук у замка, зажавшего бородку ключа, был каким-то бабьим, визгливым, у Клаузена по обнаженной шее побежали мурашки.

На пороге стояли трое: двое в форме полицейских, один в штатском.

Макс поежился — из подъезда в квартиру потек холод.

— Что случилось?

— Пустяки, — небрежно махнул рукой штатский. — Вам надо пройти минут на десять в полицейский участок.

— Не понял, — хрипло проговорил Макс, протер кулаками глаза. — Зачем в участок?

— Дело касается автомобильного происшествия, — благожелательным тоном проговорил штатский. — Помните такое?

— Честно говоря, уже забыл. — Макс снова протер глаза, неожиданно почувствовал слабость, пальцы на руках онемели еще больше, захотелось спать, сильно захотелось — он готов был растянуться прямо в прихожей, на ковре.

На самом деле он ничего не забыл. Произошла эта история месяца полтора назад, Зорге тогда заболел — навалилась простуда, плюс ко всему начало шалить сердце и Клаузен решил съездить в аптеку за лекарствами. Нет бы пешком пройти, прогуляться, воздухом токийским несвежим подышать, но Макс был не самым большим любителем пеших прогулок, он решил съездить на автомобиле. Благо машина находилась под рукой, подходящая для тесных улиц машина — «датсун», совсем крохотная, такую машиненку можно под мышкой перенести через улицу, через тротуар. Для тесноты токийской подходящий агрегат, а для могучей комплекции Макса — нет.

По дороге случилось нечто, похожее на дорожное недоразумение, иначе не назовешь — Клаузен въехал одним колесом в яму, которую не заметил, и машиненка, крякнув досадливо, завалилась набок.

Поскольку машиненка была маленькая, — Макс, смеясь, называл ее карманной, — то ему ничего не стоило поставить автомобиль на ноги.

Он уже хотел двигаться дальше, хотя у «датсуна» был помят бок, как подошел полицейский, записал себе что-то в блокнот. Клаузен поговорил с ним — у полицейского никаких претензий к водителю не было, — и на том, как говорится, закрыли тему… Бок у машины выправили быстро, в мастерской на это понадобилось всего сорок минут, — «датсун» стал выглядеть лучше нового.

— Странно, — проговорил Клаузен с недоумением в голосе, — я думал, что к этому вопросу мы больше возвращаться не будем…

— Вы не обратили внимание на одно обстоятельство, — сказал полицейский, одетый в штатское, — за вами ехал велосипедист. Так вот, бедняга упал и сломал себе руку.

— Не видел я никакого велосипедиста, — голос у Клаузена сделался еще более недоуменным, — не было его.

— Велосипедист был, — безапелляционно заявил полицейский, — и дело это надо закрыть. Возможно, вам придется заплатить небольшую компенсацию, поскольку велосипедист потратил деньги на лечение.

— Откуда он взялся, этот сраный велосипедист? — по-немецки спросил Макс.

Полицейский в штатском знал немецкий язык, ответил Клаузену по-немецки, и Макс увидел в этом недобрый знак:

— Раньше он не подавал заявления о возмещении затрат, а сейчас подал. Только и всего.

Клаузен вздохнул и покорно натянул на плечи плащ — даже здесь, в прихожей, было слышно, как льет, громыхает своими струями по крышам дождь. В полицейском участке его попросили немного подождать — начальник куда-то вышел, а без него решить вопрос нельзя… Недоумение, родившееся у Клаузена, теперь сменилось подозрением: история с «датсуном» обросла странными деталями — к чему бы это? И вполне возможно, что «датсун» здесь совсем ни при чем.

Клаузен вздохнул и, откинув голову назад, закрыл глаза — мир этот, мир людей, который он очень любил, не хотелось видеть. Хотелось забыться и, может быть, даже умереть.

Начальник полицейского участка никуда не исчезал, он находился рядом, в соседней комнате — ждал сигнала, что арестован главный из группы европейцев — Зорге. Пока не будет сигнала, начинать допрос Клаузена нельзя — вдруг он смешает все карты, подключит сильных мира сего, какого-нибудь олигарха, группу банкиров, премьер-министра и так далее, поэтому опытные полицейские не торопились. Наконец раздался телефонный звонок из участка, соседствовавшего с домом Зорге, и начальник, важно покивав головой, вышел из комнаты.

Произнес всего одну фразу:

— Можно начинать.

Худенький полицейский в роговых очках, зубастый, похожий на собаку, неторопливо разложил на столе пять фотографий и пригласил Клаузена:

— Посмотрите сюда!

Клаузен, большой, неуклюжий, привстал, глянул на стол, где были разложены разнокалиберные снимки, и у него потемнело в глазах — он не верил тому, что видел: это были снимки группы Зорге, всей группы, поодиночке — самого Рихарда, Одзаки, Мияги, Вукелича, на краю, чуть повернутая, лежала его фотография, та самая, что была приклеена и к паспорту, несколько необычная для официальных документов — на ней Макс улыбался.

И улыбка эта, которую Клаузен считал симпатичной, украшавшей его лик, сейчас показалась Максу просто-напросто глупой.

— Объяснять что-либо надо? — спросил зубастый полицейский.

— Естественно, — с трудом выдавил сквозь побелевшие губы Клаузен.

— Тогда разговор у нас будет долгий.

— А я никуда и не спешу, — неожиданно для себя произнес Клаузен.

В доме Рихарда Зорге, едва хозяина увели в полицейский участок, начался обыск. Обстоятельный. Детальный, скрупулезный, придирчивый. Полицейские искали, как потом было указано в протоколе, «следы шпионской деятельности».

Тщательно разглядывали каждый лист бумаги, каждую скрепку, все папки перетряхнули и исследовали корешки, пишущую машинку разобрали, потом разобрали вторую машинку (обе машинки потом пришлось собирать, счет за работу выставили Рихарду) — рассчитывали найти в них замаскированный передатчик, и инспектор Аояма был крайне разочарован, не найдя его. В письменном столе Зорге обнаружили пухлую рукопись, обрадовались ей: вот то самое, что надо, через двадцать минут улыбки на лицах полицейских померкли: это оказалась рукопись по истории дипломатических отношений Японии, над которой Зорге работал уже два года и собрал много интересных научных материалов — к шпионским делам рукопись не имела никакого отношения.

— Продолжаем работать! — прикрикнул на полицейских Аояма, с силой хлопнул в ладони. — Не расслабляться!

Аояма был горд делом, которое ему поручили — руководить обыском, и инспектор старался. Временами он поглядывал на свои ноги, обутые в крепкие новенькие башмаки, подаренные Рихардом, по лицу его пробегала мимолетная, почти неприметная тень, и тут же исчезала — угрызений совести инспектор не испытывал.

Через некоторое время к Аояме присоединился инспектор Оохаси — тоже опытный был человек, с чутьем и хваткой.

Обыск шел по намеченному графику: начали с первого этажа, с вестибюля, потом перешли в гостиную, затем в столовую, затем следовали кухня, душевая и туалет.

После отъезда гостей Зорге перенес грязную посуду на кухню, сгрудил ее там — утром придет служанка, все помоет и вычистит, но в грязной посуде пришлось ковыряться полицейским. Посуда, в отличие от других вещей, вызвала в Аояме раздражение.

На первом этаже, конечно, ничего не нашли, да и на втором тоже — результаты здесь также были невелики: и в первой рукописи, которой так обрадовались полицейские, и во второй было много имен, географических названий, цифр и прочих соблазнительных атрибутов, но не более того, это был совсем не тот материал, который они искали, и все-таки Аояма нашел то, что искал — черновик предпоследней радиограммы Зорге: «Наша миссия в Японии выполнена, войны между Японией и СССР удалось избежать. Верните нас в Москву или направьте в Германию».

Черновик был написан на английском языке. Аояма не замедлил поместить этот лист в специально приготовленный конверт: очень уж важная это была бумага… Улика.

Потом этот помятый, хрустящий лист, изготовленный из рисовой соломы, — в Японии имелось несколько фабрик по изготовлению такой бумаги, использовали и на допросах, и в суде как одну из главных улик.

Все бумаги сложили в стопы, перевязали веревкой, сплетенной из сизаля, чтобы было удобно нести, Аояма пересчитал добычу поштучно и вызвал из Центрального полицейского управления грузовик — никакая легковушка не смогла бы перевезти все бумаги Зорге.

Вместе с грузовиком — минута в минуту, только своим ходом, прибыла служанка Зорге, старенькая, худая, испуганная, она окинула слезящимся взглядом книги хозяина, также перекрученные сизалем, спросила тихо, давясь собственным голосом:

— А это все куда?

— Это конфисковано, — важно пояснил Аояма и скомандовал, срываясь на крик: — Приступить к погрузке!

Служанка заплакала.

Инспектор «кемпетай» Аояма в тот день отличился особенно — его как удачливого добытчика улик перекинули на квартиру Клаузена, завершать обыск там.

Обыск у Клаузена проводили опытные полицейские — они тщательно обстукали костяшками пальцев стены и по звуку обнаружили фальшивый простенок, полую нишу. Ниша была немедленно взломана. В ней оказался коротковолновый передатчик, несколько неуничтоженных шифровок и бумага с текстом последней телеграммы, которая не дошла до Центра, и Макс собирался передать ее, но из-за протекшей, севшей батареи не успел.

Аояма, увидев эту бумагу, запрыгал от радости: вот удача так удача! От такой улики ни один арестант не открутится.

Еще больше запрыгал Аояма, даже головой в потолок всадился, когда обнаружил тот же самый текст, переведенный на язык цифр — вот он, ключ к расшифровке телеграмм, которые регулярно засекали пеленгаторы и с которыми так долго и безуспешно возились дешифровщики…

— У-у-у-у! — взволнованно взвыл Аояма.

Анна Клаузен сидела на стуле в пяти метрах от него с расстроенным бледным лицом — полицейские потребовали, чтобы во время обыска она находилась рядом, губы у нее подрагивали мелко, предательски — Аня едва сдерживала слезы. Аояма окинул ее презрительным взглядом и, как и на квартире Зорге, бодро похлопал в ладони, подгоняя подчиненных:

— Не расслабляться! Прошу не расслабляться!

Обыск в квартире Клаузена шел до вечера, и улов здесь был больше, чем в доме Зорге.

Полковник Осаки довольно потирал руки и присматривал место на форменном мундире, куда можно будет прикрепить орден, на этот раз его орденом не обойдут. Более того — вполне возможно, что ему присвоят очередной воинский чин, и он станет генералом.

Улыбка не покидала лицо Осаки. Он сегодня взял реванш за все свои проигрыши, абсолютно за все.

Параллельно с Максом был арестован и Бранко Вукелич. Югослав[2] отнесся к аресту спокойно, ни один мускул не дрогнул на его лице, когда в дом, заставив заплакать маленького Лавослава, ворвались полицейские.

— Тихо, тихо, тихо! — попробовал осадить полицейских Бранко. — Ребенка испугаете.

В ответ полицейские рассмеялись. Бранко стиснул зубы. С ним обошлись, действуя по той же схеме, утвержденной неведомым чином из числа токийского начальства, что и с Зорге, — препроводили в ближайший полицейский участок, где провели первый допрос — очень поверхностный, грубый, занимался этим грудастый толстый японец с висячим животом и густым низким басом, — а потом, после допроса, усадили в черный, без единого окошка автомобиль и отвезли в тюрьму Сугамо — центральную в Токио.

В таких же черных закрытых автомобилях в Сугамо доставили и Зорге с Клаузеном — в разных, естественно, машинах.

Тюрьма Сугамо напоминала небольшое предприятие с ровными трехэтажными зданиями, окрашенными в желтоватый цвет — в зданиях этих находились три сотни камер вместе с заключенными, жили там также клопы, крысы, огромные, в половину суповой тарелки тараканы, вши, блохи и прочая нечисть, камеры были маленькие и страшные.

Длинная труба котельной, из которой часто валил черный вонючий дым, завершала сходство тюрьмы с промышленным предприятием.

Между зданиями росли редкие печальные сосенки, заключенные никогда не слышали, чтобы в них, в ветках, резвились и пели птицы — птиц отпугивал от деревьев запах беды. Впрочем, запах этот скорбный присущ всякому застенку.

Зорге был помещен в шестую секцию тюрьмы Сугамо, в камеру, на которой масляной краской была выведена цифра 20. Располагалась двадцатая камера на втором этаже.

За спиной Рихарда с грохотом захлопнулась тяжелая металлическая дверь, лязгнул железный засов, и Зорге остался один. Опустился на скрипучую железную койку, к которой вместо сетки были приварены полоски железа — такие полоски у мастерового люда обычно идут на обручи, натянул поплотнее на плечи пальто и замер в некоем, похожем на удар током, онемении.

В ушах стоял тяжелый электрический звон, голова была пуста — ни одной мысли, почему-то болели плечи, словно бы он долго тащил на себе непосильный груз. Зорге думал, что у него будет болеть сердце — начнет ныть так, что к горлу подкатит тошнота, но сердце не болело, оно вообще не давало о себе знать.

Вот и все. Кончилась работа, а вместе с нею кончилась, кажется, и жизнь. Видимых просчетов он не допустил. Ошибки, конечно же, были, но ошибок не бывает только у тех, кто ничего не делает. А Зорге работал — на износ работал, сумел вместе со своей командой противостоять могущественному государству и развернуть большой громоздкий корабль, именуемый Японией, в сторону от Советского Союза. Корабль ушел в другие воды.

Такое не удавалось сделать ни одному разведчику в мире… А Зорге удалось. Впрочем, сам он не считал, что совершил нечто из ряда вон выходящее, выдающееся в политическом смысле слова, — он просто честно работал. Выполнял задание, говоря военным языком. И пусть погибнет он сам, пусть погибнет его группа, зато Япония не ввяжется в жестокую молотилку и останутся живы миллионы людей. Может быть, даже десятки миллионов.

Как говорится, игра стоит свеч. И еще… Еще он вспомнил собственное выражение, старое — раньше употреблял его, сейчас стал употреблять редко: «Ежу понятно». Улыбка тронула сухие бледные губы Зорге, тронула и тут же угасла.

Из дырки в стене камеры неожиданно показалась усатая мордочка, стрельнула кончиком носа в серый застойный воздух, замерла. Зорге не сразу понял, что это была крыса. Но это была крыса. Матерая, старая, знающая тюремные нравы лучше всех обитателей этого заведения, вместе взятых, с одним выбитым глазом — потеряла его в драке, — и наполовину откушенным хвостом.

— Привет, — тихо произнес Зорге, — заходи. Расскажи, как тут живут люди?

В тюрьме народ не живет, в тюрьме народ умирает: какая жизнь может быть без свободы?

Крыса, стараясь держать человека в фокусе, выдвинулась на полкорпуса из дыры. Она поняла, что человек не собирается сделать ей ничего худого — не станет швырять в нее ни башмаком, ни обломком кирпича, не украсит выход из норы острыми срезами стекла, и вообще от него исходит доброе спокойствие… Немое, правда, задавленное, но все-таки это было спокойствие, которое может излучать только добрый человек, и крыса это отчетливо ощущала.

Отныне собеседниками человека, сидящего в этой камере, будут следователи, хорошо знакомые с манерами палачей, да разная живность, обитающая в тюрьме, весь остальной люд тюремщики вряд ли допустят до Зорге.

Начала ныть раненая нога, и эта нудная боль не была реакцией на ухудшающуюся погоду — Рихарда беспокоила судьба Клаузена, Вукелича, Одзаки. Он не верил, что Ходзуми Одзаки, занимающего высокий пост в правительстве, можно так просто, будто обычного гражданина, арестовать… Но тогда куда же пропал Ходзуми Одзаки?

Не знал, но чувствовал Рихард Зорге, кожей чувствовал, что и Ходзуми Одзаки, и Иотоку Мияги, и Бранко Вукелич, и Макс Клаузен тоже находятся здесь, в тюрьме Сугамо, каждый в своей камере, и по Токио идут аресты людей, которые так или иначе причастны к деятельности его группы.

Всего было арестовано тридцать пять человек — полковник Осаки раскручивал это дело на полную катушку, — и раскрутил. Арестованных он разделил на две группы. Одна половина, основная, была названа полковником очень просто, без привычных японских изысков, — «участники группы» (этот термин пошел и дальше и был включен в судебное дело). В число участников входили «главные люди», исполнители, иначе говоря.

Таких в списке Осаки набралось семнадцать человек. Вторая половина — это «пособники группы», второстепенный народ, среди которого можно было встретить даже домохозяек, подметальщиков улиц, как, например, Такэду Фусако, мелких служащих, работников газет… Людей этих объединяло одно — они не хотели, чтобы в Японию пришел фашизм.

Запущенная полковником Осаки машина работала на полную катушку, в тюрьму Сугамо то и дело приезжали черные, страшноватые, словно бы глухо запаянные автомобили, похожие на квадратные консервные банки, привозили арестованных.

Тюремное начальство спешно уплотняло камеры, освобождая места для членов группы Зорге — Осаки дал приказ размещать арестованных только поодиночке и больше никак.

— Иначе они нанесут непоправимый вред Японии, — громко заявил он и предупреждающе потыкал пальцем в воздух.

Веление полковника было выполнено в лучшем виде. Клопы, прописанные в тюрьме Сугамо, только радовались этому: больше народу — больше еды.

Одноглазая крыса сидела в норе долго — изучала нового обитателя совершенно безбоязненно, потом подергала усами, фыркнула и исчезла.

А Зорге прокручивал в мозгу арест в его доме, саму картину — это было очень важно, нужно было также понять, удалось полицейским найти в его бумагах что-нибудь важное или нет? Самое плохое, если будет найдена какая-нибудь случайно завалившаяся за угол стола бумажонка, которую смогут использовать как вещественное доказательство…

Компрометирующих бумаг, шифровок, черновиков телеграмм в Центр, документов и копий с них Зорге старался обычно у себя не оставлять, это слишком опасно. То, что полицейские нашли у него записку на английском языке, еще ничего не значит — очень важно, чтобы они не отыскали такую записку у Клаузена.

Лучше было бы, если б полицейские вообще не нашли радиста Клаузена. Но это, увы, маловероятно. Зорге шевельнулся тяжело, железные кроватные полосы заскрипели под ним ржаво, и из норы тотчас высунулась крысиная мордочка с одним слипшимся глазом, встревоженно зашевелила длинными усами.

Узнав об аресте Зорге, германский посол Отт с кряхтеньем, будто старик, опустился в кресло и неверяще помотал головой:

— Этого быть не может! В мозгах не укладывается!

Стоявший перед столом навытяжку Мейзингер, — лицо бледное, глаза испуганные, опухшие, словно от слез, хотя атташе полиции плакать не умел, — поддакнул:

— У меня это тоже не укладывается в мозгах, господин посол, но… — Мейзингер столкнулся с изучающим взглядом Отта, тот словно бы хотел понять, есть мозги у Мейзингера или нет, атташе полиции развел руки в стороны, — но факт остается фактом…

— Как вы оцениваете эту акцию японских властей, Мейзингер? — спросил Отт.

— Как враждебную, господин посол.

— Верно. Арест Зорге вбивает клин между нашими государствами, Мейзингер. У меня создается такое впечатление, что Япония всячески избегает обострения отношений с русскими, но очень стремится обострить эти отношения с нами… В результате арестовали человека, статьи которого известны всей Германии. Подключите к этому делу Кречмера. У него есть высокие связи в военном министерстве.

Высокие связи Кречмера не помогли — генерал Тодзио, сменивший на посту председателя правительства принца Коноэ, отозвался на требование германского посольства немедленно освободить Зорге неохотно и сообщил, что максимум, чего он может пообещать — встречу сотрудников посольства с Зорге. Это можно будет сделать через неделю — двадцать пятого октября.

— Совсем обнаглели обмельчавшие самураи, — вскипел Отт, — имя Зорге хорошо известно и Гитлеру, и Гиммлеру, и Геббельсу, и Риббентропу… Обмельчали, обмельчали самураи.

— Я думаю, они ведут свою игру, — проговорил Кречмер задумчиво, — выколачивают из Рихарда какое-то, очень нужное им признание…

— А какое признание им нужно? — быстро спросил Отт.

Кречмер выразительно приподнял плечи.

— Если бы я знал, господин посол.

— А если пораскинуть мозгами?

В ответ Кречмер медленно покачал головой.

— Уже пробовал. Ни одного повода для враждебных действий против нас не нашел. Старый член партии, сотрудник посольства, обладающий дипломатическим иммунитетом, человек, имеющий звание лучшего журналиста рейха, писатель, ученый, вообще популярная личность… Нет, ума не приложу. — Кречмер выразительно хлопнул себя руками по бокам.

— Они могут его пытать?

Кречмер вздохнул.

— Надеюсь, до этого дело не дойдет. Не должны же они так низко опуститься…

— Кречмер, я задал вам вопрос, на который вы не ответили: они могут пытать Зорге?

— Могут, — нехотя, коротким тихим выдохом ответил Кречмер, — причем делать это будут гораздо более изощренно, чем наши мастера заплечных дел.

— Бр-р-р, — посол передернул плечами. — Надо как можно быстрее вырвать Зорге из их лап. Вы говорите, расстались с Рихардом где-то за час до его ареста?

— Да, у нас была обычная холостяцкая пирушка.

— Нет бы вам взять его с собою и привезти в посольство. Здесь самураи вряд ли достали б его.

— Это не выход, господин посол.

— Понимаю, что не выход, — Отт с досадою махнул рукой, черты лица у него сделались резкими, тяжелыми, — но, поверьте, ничего страшного не было бы, если б он пару недель посидел в посольстве… А мы бы за это время во всем разобрались.

— Согласен. Но хорошая мысль всегда приходит в голову, когда волосы, выдранные во время драки, уже сметены в мусорное ведро.

— Плохие мы помощники Рихарду, — в голосе посла послышались ворчливые нотки — будто у старого ворона. — Ладно, будем готовить ноту министру иностранных дел Японии.

Допросы Зорге — с пытками, беспрерывные (остановок не было, соблюдалось только одно правило — лишь бы не было внешних следов пыток, все остальное было допустимо, и чем жестче — тем лучше) — Зорге не давали ни спать, ни отдыхать, — вели, сменяя друг друга, несколько человек. Расчет был простой: Зорге сломается.

Но Зорге не ломался, и это очень бесило инспекторов Оохаси и Аояму (Аояма был лишь подручным, помощником на подхвате), бесило полковника Осаки, прокурора Иосикаву, нескольких сотрудников тайной полиции «токко», включенных в бригаду дознания. Зорге продолжал молчать.

Признание у него надо было выбить любым способом, это Оохаси, который занимался допросами больше других, вколотил в себя, как таблицу умножения. Он, бедняга, даже похудел, сгорбился, словно старик, кожа на его лице сделалась дряблой, как у черепахи, попавшей на холод. Оохаси славился тем, что умел допрашивать.

Женщин Оохаси, например, всегда подвешивал за пальцы ног к потолку. В подвешенном состоянии они быстро признавались во всех грехах, даже в тех, которые не совершали, и это Оохаси устраивало. За успешную работу он получил несколько повышений по службе, и это Оохаси тоже устраивало. Низкорослый, как многие японцы, Оохаси подскакивал к высокому, едва державшемуся на ногах Зорге, бил его маленьким кулаком, в котором была зажата свинцовая гирька, и кричал визгливо:

— Расскажи, на кого ты работаешь?

Зорге продолжал молчать.

Когда Осаки потребовал от инспектора пояснительную бумагу, на кого все-таки работал сотрудник германского посольства Рихард Зорге, тот высказал предположение, что Зорге работал, скорее всего, не на одну страну… Совершенно точно, он шпионил на Германию, только на какую именно немецкую организацию — непонятно — это раз; два — он передавал сведения Америке, отношения с которой у Токио разладились вконец, и три — работал на международный Коминтерн.

Коминтерн в догадках Оохаси появился позже, вышел инспектор на эту шальную организацию, как принято говорить в таких случаях, «методом тыка» — тем самым методом, который иногда дает совершенно сногосшибательные результаты в науке. Поразмышляв немного, Оохаси переставил Коминтерн с третьего места на второе, а потом и вовсе переместил на первое место.

Подручный мастера Аояма постоянно напоминал Оохаси:

— Не забывайте о допросах с пристрастием, Оохаси-сан, — при этих словах он обязательно поглядывал на свои ноги, обутые в роскошные башмаки, — нам надо подготовиться к двадцать пятому числу…

Двадцать пятого числа в тюрьме Сугамо должен был появиться германский посол Отт, и послу надо было обязательно предъявить доказательства вины Зорге. Слова Аоямы действовали на инспектора магнетически, подстегивали его, лицо Оохаси делалась жестким, наливалось злостью, он звал к себе помощников — больших мастаков своего дела.

Кое-что о японских пытках Зорге знал, читал о них в книгах. Знал, что обреченного узника могут посадить на маленький росток бамбука, устремляющийся из земли наверх, и росток этот за пару-тройку дней протыкает человека насквозь, вылезая где-нибудь через плечо — бамбук поднимается очень быстро; знал, что человека могут закопать по шею в землю на открытом солнце, а голову накрыть железным ведром.

Через час голова в ведре, вскипевшая, с бурлящими, как кипяток, мозгами лопается, словно гнилой арбуз.

Палачи могут посадить узника под холодную водяную капель — мелкие капли воды будут мерно всаживаться человеку в череп, в темя, в кости, — через двадцать минут человек сойдет с ума.

А уж способов более мелких, болезненных, уродующих «венца природы», причиняющих нестерпимые боли, мучения, местные мастера заплечных дел знали сотни, десятки сотен, и некоторые из них Оохаси использовал на Зорге. Но Зорге не сломался. Инспектору порою вообще казалось, что Зорге не то чтобы не боится боли, он просто не ощущает ее, но это было не так, Зорге ощущал боль, но держался… Он умел держаться и оставаться человеком в минуты, когда другие превращались в скотов.

Когда его после пыток приволакивали в двадцатую камеру и бросали на пол, он долго лежал там, не в силах подняться — отказывались повиноваться и ноги, и руки, он лежал на полу с откинутой в сторону головой и стискивал зубы, чтобы сдержать в себе стон. Если он открывал глаза, то в полутора метрах от себя, у самой стены, видел крысу, которая, занятно шевеля усами, внимательно следила за человеком, о чем-то размышляла — то ли съесть хотела его, то ли, напротив, помочь ему.

Крыс Зорге не боялся, поэтому закрывал глаза. У него болело все, что только могло болеть, успокоить эту боль было нельзя — бесполезно, лекарств таких не существовало… Хотелось забыться, потерять сознание, провалиться куда-нибудь — в общем, все, что угодно, лишь бы не было этой жутковатой тюремной яви…

Иногда ему удавалось забыться, нырнуть в темную холодную глубь и через некоторое время вынырнуть совсем в другом мире, светлом, безмятежном.

Это был мир его детства, в нем он видел соседских детишек-англичан. Их отец, сухопарый, похожий на длинноклювого аиста человек был специалистом по буровым сверлам, ни по-русски, ни по-немецки, ни по-азербайджански не знал ни слова, но сверла точил отменно, придумывал различные инженерные новшества и смертельно боялся воды: лицо его при виде крохотной, до дна высохшей речушки могло сделаться белым как мел. Это у англичанина было в крови — видать, в роду у этого человека были утонувшие…

Видел Зорге и себя, маленького, вихрастого, темноголового, двухмакушечного, и удивлялся этому — он же не может раздваиваться, а значит, не может и видеть самого себя. Если только в зеркале… Фокус какой-то.

Тут горло ему начинала сжимать невидимая рука, дыхание перехватывало, и Зорге приходил в себя, перемещался из беззаботной светлой одури в дурную явь. Открывал глаза и видел, как сквозь туман прорезается, обретая четкие очертания, одноглазая крыса, шевелит обеспокоенно усами…

Потянулись дни, один день за другим, страшные, наполненные до краев болью, очень долгие, изматывающие.

Зорге держался. Инспектор Оохаси со своими помощниками ничего не мог сделать с ним. Тщетными оказались и допросы, которые учиняли государственный прокурор Японии, шеф тайной полиции островов, два важных чина из министерства юстиции, председатель следственной коллегии Токио, начальник контрразведки Осаки… Что ни делали они, все было бесполезно — не сумели выжать из Зорге ничего.

Когда Осаки покидал тюрьму, то поманил к себе пальцем инспектора Оохаси, тот поспешно приблизился к нему, полковник ухватил инспектора за борт куцего мундира, рывком притянул к себе.

— Данна-сан, данна-сан… — забормотал инспектор испуганно, в глазах у него появилось обреченное выражение.

— Запомни, «данна-сан», — полковник усмехнулся недобро, — если он таки не заговорит — уйдешь в отставку и будешь выращивать маис где-нибудь на севере Сахалина.

— Данна-сан, данна-сан…

— Понял это? — Осаки отпустил инспектора и, круто повернувшись — на языке военных это называлось «показать присутствующим задницу», — зашагал по бетонному коридору к выходу.

Инспектор, поняв, что ему грозит, взвыл: копать грядки на севере Сахалина, отгоняя лопатой от ростков маиса белых медведей, ему очень не хотелось, — повыв немного, он велел немедленно привести к нему Зорге.

— Да мы же только что отволокли его в камеру, — недоуменно пробормотал младший офицер из охраны тюрьмы.

— Немедленно доставить заключенного сюда! — проорал Оохаси — в нем сработала какая-то защитная система, которая раньше дремала, а сейчас включилась в цепь, — иначе загоню в рудник копать ступеньки для шахтеров.

Вот так, по звенцу, от одного к другому, и следовало зло. Через несколько минут Зорге приволокли к Оохаси.

Рихард едва держался на ногах, опухшие глаза были безжизненны, в уголках губ запеклась кровь. Оохаси подскочил к Зорге, отклячил два маленьких жестких, как железо, пальца, ткнул ими Рихарда в шею. Зорге сдавленно охнул — звук застрял в глотке, — дернулся, покачнулся, но на ногах устоял.

— Ты будешь говорить, собачий хвост? — по-немецки просипел Оохаси, опасливо зажмурился — показалось, что арестованный сейчас ударит его, как когда-то ударил инспектора Аояму. Удар тот был профессиональный. Аояма даже не помнит, сколько он тогда провалялся в отключке. Оохаси запоздало отскочил назад. — Будешь говорить или нет?

В ответ — молчание.

— Ну хорошо-о, — зловеще протянул Оохаси, — мы сейчас применим к тебе прием, который называется «Змея лишается своей кожи ради королевского жаркого». Знаешь, что это такое? — Оохаси вгляделся в глаза узника, ничего в них не обнаружил, даже простого любопытства не обнаружил, боднул головой воздух и произнес: — Мы подвешиваем клиента за пальцы ног и начинаем поджаривать его снизу — о-очень эффектный прием, развязывает языки и не таким героям, как ты. Превратим тебя в королевское жаркое и скормим сторожевым собакам. Им, беднягам, ведь тоже надо что-то есть. Ну, не молчи, не молчи, Зорге, подними мне настроение…

Зорге продолжал молчать, устало смежив веки. Оохаси снова выставил перед собой руку с двумя пальцами-рогульками, ударил Рихарда в низ груди, в разъем, где расположено солнечное сплетение. Зорге сдавленно охнул.

— Не молчи, не молчи, — проговорил Оохаси, стараясь нагнать в голос доброжелательные нотки, — ответь только на один вопрос, и я больше не буду к тебе приставать — на кого ты работаешь? — В следующий миг он поправился: — Точнее, на кого работал?

Вглядевшись в лицо Зорге, Оохаси раздраженно поморщился: ему показалось, что человек этот не слышит его вопроса. Оохаси помял пальцами правую руку, сам кулак — отбитые костяшки здорово ныли. Бить больше нельзя было — завтра заявится германский посол, увидит следы побоев и взовьется до потолка: как это так, в дружественном Токио пытают немецкого дипломата? Протестная нота обеспечена, на карьере несчастного инспектора будет поставлена точка.

Ему сделалось жаль себя.

— Й-й-йех! — неожиданно взвизгнул Оохаси и вновь всадил кулак в тело Зорге, в старое место, в разъем грудной клетки. — Ты у меня, собака дохлая, обязательно заговоришь. Й-йех! — Он опять всадил кулак в разъем грудной клетки Рихарда, приблизил свое лицо к лицу Зорге — хотел увидеть в глазах его страх, боль, обреченность, но ничего этого не увидел, в глазах узника не было даже того, что должно быть обязательно: ненависти к своему мучителю.

Инспектор понял, что человек этот находится где-то далеко отсюда, в горних высях, до которых ему не дотянуться, и лицо Оохаси сморщилось мучительно, словно бы не он бил Зорге, а наоборот, Зорге бил его. Лицо Оохаси потемнело, поползло в сторону от злости, он сжал зубы и выдавил сквозь них сплюснутое:

— Запомни, европеец, если ты не скажешь, на кого работал, если не назовешь свое настоящее имя, то, которое было дано тебе при рождении родителями, а не вымышленное, я убью тебя… Понял? И ни один человек в мире не определит, убит ты был или нет — все заявят, что ты умер от сердечной недостаточности… Понял, европеец?

В глазах Зорге — никакого ответа. Он продолжал молчать.

— Итак, отвечай, кто ты, что ты, что делал в Японии, на кого работал? — Оохаси повысил голос — ему важно было одолеть Зорге если не болью, то страхом. — Имей в виду, европеец, у меня в арсенале есть много симпатичных приемов, от которых тебе будет плохо. Один из приемов называется «Одуванчик, теряющий пух». Ты, европеец, даже не догадываешься, что это такое. Тогда вникай. Упрямому человеку, такому, как ты, мы надрезаем по талии кожу, а потом снимаем ее через голову, как рубашку… Понял?

Оохаси вновь вгляделся в глаза Зорге, не засек в них ни одной живой искорки, покачал сожалеюще головой.

— Нет, ничего ты не понял, европеец. Ладно, я человек терпеливый, расскажу еще про один прием, популярный в нашей среде. Называется он «Вас приветствует Фудзияма». Этот приемчик употребляется, когда нет никаких шансов получить от клиента правдивые данные. — Оохаси занимался запугиванием специально, он хотел дожать «клиента»: если того не берет боль, то пусть возьмет хотя бы страх, — и одновременно спасал самого себя: полковник Осаки действительно мог превратить его в обычного сборщика мусора на маисовом поле.

У Зорге приподнялось одно веко, полностью обнажился глаз и Оохаси сделалось холодно — ему показалось, что из-под склеившихся от крови ресниц на него смотрит сама вечность. Оохаси занервничал, взвизгнул и вновь ударил растопыренными в железную рогульку пальцами Зорге под дых. В ответ — ни звука, Зорге стерпел и этот удар.

— Йе-е-ех! — запоздало выкрикнул Оохаси, извернулся хитро, всем корпусом, и просадил Рихарда еще раз, надеясь, что хоть сейчас-то истязаемый закричит, согнется в три погибели, начнет плеваться кровью. Не тут-то было. Опять никакой реакции, инспектор невольно застонал.

— На кого ты работаешь? — исступленно прокричал Оохаси. — Отвечай! Й-й-йох!

Так ничего не добившись от Зорге, инспектор велел оттащить Зорге в камеру.

Ночью в тюрьму Сугамо приехал государственный прокурор — он уже здесь бывал — важный, толстый, в золотых очках и тщательно отутюженном костюме. Зорге опять выдернули из камеры на допрос.

Государственный прокурор был вежлив, расточал улыбки, словно пришел не в тюрьму, а на званый обед, первым делом сказал Рихарду:

— Я хочу, чтобы мы поняли друг друга.

В ответ Зорге лишь усмехнулся, едва раздвинув спекшиеся, в черных струпьях губы.

— Скажите, вы работали на Коминтерн?

Вместо ответа Зорге устало опустил голову. Хотелось, чтобы все кончилось, и одновременно не хотелось сдаваться, опускать голову перед этими людьми. Впрочем, сейчас Зорге опустил голову лишь потому, что не хотел видеть глаза государственного прокурора. Единственный человек, которого Зорге сейчас хотел бы увидеть — мать. Но это было невозможно.

— У меня есть сведения, что пятнадцать лет назад вы работали по линии Коминтерна в Скандинавии… Это верно?

Зорге не ответил государственному прокурору.

— Можете не отвечать, — разрешил тот. — У меня есть документальные свидетельства, что это было так.

Допрос этот был странный, очень вежливый — в отличие от допросов Оохаси, — вокруг да около, без нажима. Но именно на этом допросе Зорге попросил лист бумаги и карандаш и написал неровными, заваливающимися набок буквами: «Гитлер — предатель Германии».

У государственного прокурора едва глаза не вывалились из-под очков: это что же выходит, Зорге — противник Гитлера? Активный член партии, везде, даже на малых сборищах поднимает за фюрера громкий голос — и вдруг такое признание?

Это не укладывалось в голове государственного прокурора. Он начал поспешно собирать бумажки, чтобы покинуть тюрьму Сугамо. Здесь ему делать было уже нечего.

Он застегнул свою роскошную кожаную папку на золотую кнопку и выкрикнул зычно:

— Охрана!

В маленькое зарешеченное оконце комнаты, в которой проводили допросы, сочился жидкий ночной свет, рябой, неровный, Зорге, сощурясь, глянул на него и протестующе потряс головой — глаза болели, под веки словно бы песка насыпали, ноги подгибались. Он стал очень сильно хромать — раньше такой убогой хромоты у него не было.

Но раньше и таких затяжных ночей не было, что ни ночь, то изнурительный допрос, усталость, заваливающаяся набок земля, за которую невозможно зацепиться ногами, пронзительный звон в ушах.

В камере Зорге рухнул лицом вниз, на жесткую, пропахшую клопами и грязью койку, и забылся. Забытье длилось до утра.

Из норы вылезла одноглазая крыса, озабоченно пошевелила усами — что-то почуяла и, будто старая опытная собака, улеглась прямо на бетонном полу.

Двадцать пятого октября в Токио шел дождь — нудный, затяжной, теплый, после таких дождей обязательно появляются грибы, лезут из земли с небывалой силой, горожане, мрачно втягивая головы в плечи, накрываются зонтиками и хмуро поглядывают на небеса, на низко ползущие округлые облака — когда же прекратит сыпать эта противная мокреть, но дождь не прекращался, пузатые облака, будто бомбардировщики, разгружали свои чрева над кварталами Токио и, опорожненные, ползли дальше.

Отт приехал в тюрьму Сугамо вместе с двумя своими заместителями, посланниками Кордтом и Штаммером. Прежде чем в «комнату свиданий» привести Зорге (а «комнатой свиданий» стало помещение, которое занимал тюремный священник, горластый напористый человек), Иосикава, присутствовавший на встрече, показал послу лист бумаги, на котором Рихард ночью оставил запись. Отт повертел бумагу в руках, — даже посланникам не стал показывать, — вернул Иосикаве с косой усмешкой.

— Что скажете на это? — спросил Иосикава.

— Не верю. Это написано под воздействием. Не верю, что это написал Зорге.

— И тем не менее это написал Зорге. Написал в нормальном состоянии.

— Введите сюда Зорге, — потребовал посол. Он был наряжен в генеральскую форму и, как всякий генерал, вел себя напористо и властно.

— Напрасно вы не верите нам, — на очень плохом немецком, смешно растягивая и коверкая слова, сказал Иосикава и нажал на кнопку звонка, черным птичьим глазом поблескивавшую на крышке стола.

В дверях «комнаты свиданий» возник подтянутый с красными аксельбантами офицер, — Отт понял, это не тюремный служащий, это, скорее всего, армейская контрразведка. Офицер, увидев генеральскую форму посла, вскинул руку к козырьку.

— Пригласите сюда переводчика, — велел ему Иосикава, — у меня очень плохой немецкий, я не справляюсь с этими обязанностями.

— Зачем переводчик? — спросил у прокурора посланник Штаммер, знавший японский язык. — Нам нужен Зорге.

— Таковы условия: разговор должен идти только через переводчика. В утвержденной последовательности — первым должен говорить господин посол, его слова будут переведены на японский язык, арестованный станет отвечать на вопрос в том случае, если я, как прокурор, одобрю вопрос. Министром юстиции разрешено задать три вопроса — только три…

Тут Штаммер замахал руками на Иосикаву и тот замолчал с вопросительным выражением в глазах.

— Половину из того, что вы сказали, я не понял, — виноватым тоном произнес Штаммер, — подождем переводчика.

Переводчика ждать не пришлось — он находился в соседнем помещении, войдя в «комнату свиданий», по-солдатски вытянулся, Иосикава кивнул ему, разрешая сесть на стул, и поднял указательный палец.

— Повторяю то, что я сказал вам, господин… — Иосикава споткнулся: выговаривать европейские фамилии было для него делом непростым.

— Штаммер. Чрезвычайный и полномочный посланник Генрих Штаммер.

Иосикава произнес то, что уже произносил, переводчик довольно быстро и точно перевел, и прокурор вновь вздернул указательный палец:

— Три разрешенных вопроса одобрены самим министром юстиции. Первый вопрос — о самочувствии, второй вопрос — считает ли господин Зорге себя виноватым и третий вопрос — в чем он нуждается? Все иные вопросы запрещены.

Отт удрученно покачал головой и выразительно глянул на Штаммера.

— Теперь я понимаю, почему Рихард написал тот дурацкий текст. Всего три слова, а… — Он не договорил, развел руки в стороны, потом протестующе покачал головой: не Зорге, дескать, написал это, не Зорге…

Через три минуты ввели Зорге. Прибывшие отметили, что Зорге сильно похудел, глаза его были красными, воспаленными, лицо, напротив, было бледным, восковым, на щеках выросла темная щетина — ничего, совершенно ничего от прежнего щеголя Рихарда.

Одет он был в обычную арестантскую куртку, на ногах — грубые, топорно стачанные башмаки. Посол даже приподнялся, не веря глазам своим, хотел было спросить, Зорге ли это, но вспомнил, что может задать только три вопроса, совсем иные, спросил скорбным голосом, на «вы»:

— Как ваше самочувствие?

Сопровождали Зорге несколько чиновников, Отт их не знал, но понял — это люди из прокуратуры, из следственной коллегии, из «кемпетай», из «токко», из органов юстиции, еще откуда-то — при одном арестанте целых семь человек.

Толмач быстро переложил вопрос на японский, Иосикава одобрительно кивнул, — только после этого Зорге разрешили отвечать.

— Спасибо, я ни на что не жалуюсь, — коротко ответил Рихард, спокойное лицо его выглядело незнакомым, генерал не узнавал его, — повел головой вбок, словно бы что-то давило ему на шею, щека у него дернулась нервно и утихла. Это был Зорге и не Зорге одновременно.

Отт переглянулся со своими спутниками.

— Пожалуйста, второй вопрос, господин посол, — подогнал Иосикава. Выглядел в эту минуту прокурор Иосикава человеком неприступным.

— Считаете ли вы себя виновным, Рихард? — стараясь, чтобы голос его звучал как можно мягче, спросил Отт.

— Не будем говорить об этом. — Бледные губы Зорге неожиданно тронула улыбка, и только сейчас Отт окончательно убедился в том, что перед ним действительно Рихард Зорге. — Тем более что сопровождающие меня господа запретили мне отвечать на этот вопрос.

Отт невольно стиснул зубы — выходит, что визит его сюда оказался совсем пустым — он ничего не дал… Но делать было нечего — правила игры в этой комнате, пахнущей какими-то горелыми веточками (Отт не знал, что это комната проповедника), канифолью, керосином и еще чем-то, диктуют хозяева-японцы.

Иосикава поднял руку и оттянул рукав пиджака, показывая послу циферблат часов — обговоренные пять минут находятся на исходе, — жест был очень грубый, но Отт проглотил его и задал последний дозволенный вопрос:

— В чем вы нуждаетесь?

— Спасибо, мне ничего не надо, — поспешил ответить Зорге — видимо, тоже был предупрежден, что свидание не будет затяжным. — Передайте, господин посол, поклон вашей жене и дочери.

В это время тюремные служащие встали по бокам Зорге и повели его к двери. В дверях он уперся ногою в косяк, задержался на мгновение, и Отт услышал прощальную фразу — она потом перекочевывала из одной книги в другую многократно:

— Видимо, это последняя наша встреча, посол.

Один из конвоиров дернул его за рукав, Зорге глянул прощально на Отта, и дверь с лязгом закрылась. Отт поднялся, за ним поднялись посланники, оба разом, будто по команде. Вид у всех был удрученный.

Уже за воротами тюрьмы Сугамо, прежде чем сесть в машину, Отт спросил у своих замов-посланников:

— Скажите, после этой, если можно так выразиться, демонстрации, вы верите, что Зорге виноват?

Штаммер медленно покачал головой:

— Демонстрация была неубедительной.

— Меня эта оскорбительная процедура также не убедила, — сказал Кордт. — Чтобы вести себя так по отношению к человеку, имеющему дипломатический иммунитет?! Нет, это унижение и для Зорге, и для Германии.

— Завтра отправим ноту в МИД Японии. — Отт звонко постучал пальцами по крыше лимузина.

Через минуту длинная черная машина, украшенная флажком германского посла, медленно отъехала от ворот тюрьмы Сугамо.

На кого работал Зорге? Это японским следователям — и прежде всего Оохаси, — очень хотелось узнать, но сколько они ни пытали Зорге, сколько ни подступались к нему «быки» — штатные тюремные истязатели, узнать им ничего не удалось: арестованный молчал.

— Может, вы вовсе и не Рихард Зорге, а кто-то другой? — тщетно вопрошал Оохаси и с кислым видом покидал вечером тюрьму — разговорить арестованного не удавалось.

Несмотря на пытки, которые применялись к Зорге, Оохаси теперь был вежлив, он ныне не то чтобы кулаками своими не размахивал, он даже на «ты» к Рихарду не обращался — только на «вы».

Судя по всему, это была обычная смена тактики, следователи практикуют нечто подобное довольно часто, Оохаси не был исключением из правил.

День тянулся за днем, и каждый день был мучителен. В девять часов утра Зорге выдергивали из двадцатой камеры и по длинному заплеванному коридору вели на допрос к Оохаси, в камеру возвращали в три часа ночи, совершенно обессиленного, и бросали на жесткую, сделавшуюся совсем каменной койку. Зорге стонал, переворачивался на спину и старался заснуть.

Не тут-то было: тело начинало жечь огнем — отовсюду вылезали вши, блохи, клопы, начинали есть — наступала их пора. Особенно больно жалили блохи, казалось, они прокусывают тело до самых костей.

Легче становилось только к утру, когда эта кусачая армия насыщалась кровью узников — лишь тогда можно было сомкнуть глаза, но едва Зорге закрывал их, погружаясь в крутящуюся тьму, как с бомбовым грохотом хлопала железная дверь камеры, и на пороге появлялся тюремный служка, узкоглазый, заспанный, неряшливо одетый и командовал визгливым голосом:

— Заключенный, на выход!

День, полный боли, мук, тоски, еще чего-то такого, чему, как разумел Зорге, и названия нет, начинался снова.

Вскоре Оохаси с Аоямой перешли на вторые роли, дальнейшее расследование дела Рихарда Зорге поручили прокурору Иосикаве. Чопорный, прямой, как электрический столб, тот приезжал в тюрьму не в девять часов утра, а в восемь, из-за этого Зорге начинали поднимать за полтора часа до допроса, чтобы он имел возможность и время умыться и похлебать немного пустой рисовой баланды, после баланды вели на допрос. Иосикаве повезло больше, чем инспектору Оохаси, — Оохаси в последнее время вообще стал похож на рыночного жулика, торгующего гнилыми бананами, — мастера шифровального дела из службы полковника Осаки смогли распознать коды, которыми пользовался Клаузен, и все телеграммы, которые Макс посылал в Центр — все до единой, за все пять лет, — перевели с языка цифр на нормальный язык.

Это был удар. Зорге даже стиснул зубы, когда Иосикава вывалил перед ним бумаги с расшифровками. Бумаг было много, не менее пяти очень плотно набитых чемоданов.

— Ну что на это скажете? — небрежно усмехнувшись, спросил Иосикава. Зорге взял в руку одну из бумажек, вчитался в текст. Это было агентурное сообщение, посланное им в Центр семь месяцев назад, одиннадцатого марта сорок первого года. Адресовано начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии. Зорге устало зашевелил губами, морщась от боли, прочитал вслух хриплым шепотом: «Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии», — потом перечитал вновь: — «Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии…»

Подивился тому, как точно японцы расшифровали донесение — даже стиль Зорге сохранили, запятые расставили по местам. Есть еще на Японских островах редкостные умельцы, не все перевелись. Зорге ощутил, как у него нервно дернулась и опала правая щека. Он вновь зашевелил вялыми усталыми губами: «Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии. Телеграмма Риббентропа послу Отту относительно внезапного наступления Японии на Сингапур имеет целью активизировать роль Японии в пакте трех держав. Принц Урах — специальный немецкий курьер, прибывший сюда несколько дней назад, близко связанный с Риббентропом и которого я знаю уже много лет, сообщил мне, что немцы хотят, чтобы японцы выступили против Сингапура только в том случае, если Америка останется вне войны и если Япония не сможет быть больше использована для давления на СССР. Урах заявил далее, что эта точка зрения — использовать в будущем Японию для давления на СССР — довольно сильно распространена в Германии, особенно в военных кругах…»

Зорге читал долго-долго, медленно, едва слышно проговаривая слова, — он словно бы присматривался издалека к тому Зорге, который написал этот текст в марте, когда еще не было войны, — узнавал и не узнавал его, потом опустил руку с зажатым в ней листом.

— Ну что? — неожиданно сочувственно поинтересовался Иосикава. — Что на это скажете, господин Зорге?

— Господин, — Зорге приложил пальцы к незаживающим после побоев губам, — господин…

— Да, господин, — подтвердил Иосикава, — что на это скажете?

— Пока ничего, — спокойно проговорил Зорге.

— То есть?

— Я думаю.

— Ну, думайте, думайте, — Иосикава блеснул очками, — это занятие полезное. А я позволю себе задать вам еще один вопрос.

Прокурор Иосикава не принадлежал к числу ломовиков, каких было полно в «кемпетай», в нем сохранились остатки того самого «доброго и гуманного», что делает человека человеком, два опытных костолома Оохаси и Аояма работали теперь обычными подручными, усердно скрипели перьями, записывая показания Зорге.

Конечно, расшифровка сообщений, которые Макс передавал в Центр, меняет многое, и уж абсолютно точно — делает бессмысленной всякую попытку скрывать факт, на кого они работали. Тайну «Кто вы, доктор Зорге?» раскрыли расшифрованные материалы — из текста легко можно понять, на кого работал Зорге.

Он закусил зубами губы, до крови закусил — было досадно. Иосикава что-то сказал, но Зорге не услышал его, недоуменно наморщил лоб, со своего места незамедлительно вскочил Аояма, подбежал к Зорге, чтобы ударить — в руках у Аоямы был зажат резиновый шланг, который тот выдернул из стола, — но прокурор остановил чересчур ретивого помощника.

— Не надо, — сказал он, — не мешайте человеку достойно проигрывать свою войну.

— Да он! Да он! — горласто вскричал Аояма и, будто споткнувшись обо что-то, громко затопал ногами, обутыми в подаренную Рихардом обновку — он до сих пор помнил урок бокса, преподнесенный ему Рихардом Зорге.

— Мне очень важно, чтобы вы все рассказали о себе, — прокурор неторопливо протер мягкой замшевой тряпочкой очки, он сегодня являл из себя само терпение, — подробно, без утайки.

— Я устал, — негромко и спокойно произнес Зорге, — я очень устал… Я почти не могу говорить.

— Хорошо, мы перенесем разговор на завтра, — неожиданно благожелательно заявил прокурор, нажал на кнопку звонка, вызывая тюремную охрану и, когда на пороге появились двое дюжих молодцов в форме, которую в Японии не перепутаешь ни с какой другой, приказал им, поведя головой в сторону Зорге: — В камеру!

Едва Зорге очутился в камере и со стоном опустился на койку, как из норы вылезла одноглазая крыса и, ткнув носом в воздух, смешно пошевелила усами.

Зорге лежал неподвижно — то ли потерял сознание, то ли уснул — не понять, крыса внимательно осмотрела его слезящимся оком и знакомо, будто собака, улеглась у норы. А Зорге и в сознании был, и ощущал все отчетливо.

Он понимал, что сейчас надо отрубить от себя прошлое, не думать больше о нем и не жить им — жить нужно только настоящим, только в таком случае он сумеет вынести испытания, выпавшие на его долю. Иного, увы, не дано.

Он неожиданно услышал далекий запах фиалок, очень знакомый: и тут же понял, почему запах этот ему так знаком — это был запах простеньких духов, которыми пользовалась Катя Максимова, — впрочем, другие духи достать в Москве было почти невозможно, Катя это хорошо знала, и когда Зорге предложил ей в подарок парижский парфюм, она от подарка отказалась.

— Почему? — удивленно нахмурился тогда Зорге.

— Меня не поймут товарищи в цеху — таков был ответ Кати.

В этом ответе была вся Катя. Зорге сглотнул собравшийся во рту соленый ком — то ли слезы это были, то ли кровь, не понять, а может, и то и другое, вместе взятое, смешалось, вдавился затылком в плоскую тюремную подушку.

Запах фиалок приблизился, стал осязаем, он буквально висел в воздухе совсем рядом, Зорге ощутил, что глаза у него сделались влажными. В ушах возник далекий звон.

Конечно, хранить молчание и ждать, когда тебе окончательно переломают ребра, было по меньшей мере неразумно. Стоит только прокурору Иосикаве отвернуться, как инспектор Оохаси свистнет своих подопечных, и тогда все… Он зашевелился — нежный аромат фиалок разбередил в нем сердце, заставил кровоточить все порезы и раны, что имелись у него, заставил кровоточить саму душу. Зорге застонал, приподнялся на кровати.

В это время загрохотала железная дверь, в камеру, бренча ключами, вошел надзиратель в темной тюремной форме, с нашивками на рукаве — заслуженный был человек, — гаркнул во всю глотку:

— Вста-ать! Лежать днем на койке запрещено.

Яркая электрическая лампа, висевшая на коротком шнуре под потолком, закачалась. Зорге с трудом поднялся с койки, вытянулся в рост, потряс покрытыми ссадинами кистями рук. Надзиратель бегал вокруг него, топоча ногами, что-то кричал, но Зорге не слышал его, в нем словно бы все отрубилось.

Когда надзиратель откричался, рот его перестал распахиваться, Рихард понял — заряд прошел, буря в ночном горшке утихла, остался только дурной дух, — то спокойным глуховатым голосом спросил у переставшего гневаться тюремного служки:

— Прокурор Иосикава еще здесь находится?

Надзиратель дернулся, лицо его приобрело угрожающее выражение — подумал, что заключенный будет жаловаться на него, набычил голову, становясь в борцовскую стойку:

— А зачем он тебе?

— Хочу сделать важное заявление.

Служка, облегченно вздохнув, побрякал ключами:

— Сейчас узнаю.

Дверь загромыхала снова, засов камеры, схожей с неприступной крепостью, прочно запер помещение, в котором находился Зорге, в камере, кажется, даже воздуха стало меньше… Зорге вновь повалился на койку и закрыл глаза.

Сил у него не оставалось ни на что, ни на жизнь, ни на смерть — кончились силы. И вновь он почувствовал, как на него накатывает фиалковая волна, в глотке что-то расслабленно задергалось.

Кто знает, может, очень скоро кончится его жизнь — линия обреза находится совсем недалеко, — и ему сделается легче, он вздохнул обреченно, словно бы готовясь к последнему всплеску боли, к последнему испытанию, — больше испытаний не будет, — стиснул зубы и вновь затих.

Очнулся он от того, что загрохотала дверь камеры, выволокла его из некой затяжной жаркой трясины на поверхность, — Зорге с трудом поднялся на ноги.

В дверях стоял надзиратель, за его спиной — двое грудастых охранников в фуражках с длинными пластмассовыми козырьками.

— Пошли, — скомандовал надзиратель, — Иосикава-сан ждет тебя.

— Он еще не уехал?

— Пошли, кому сказали! — надзиратель повысил голос. — Быстрее!

Зорге, прихрамывая, неторопливо выбрался за дверь, жадно втянул ноздрями воздух — здесь, в коридоре тюремном, воздух был все-таки свежее, чище, чем в камере. Конвойные взяли Зорге в обжим: один встал впереди, другой сзади.

— Вперед! — скомандовал надзиратель. Они двинулись по холодному обшарпанному коридору в комнату допросов.

Прокурор Иосикава находился на месте — припозднился, ковырялся в бумажках, — а вот верных подручных его уже не было — испарились. «Это к лучшему», — устало подумал Зорге.

Подняв голову, Иосикава оглядел Зорге с головы до ног — тот в тюремной робе выглядел очень непривлекательно, резко отличался от вальяжного, уверенного в себе, со вкусом одетого человека, изображенного на снимках, сделанных до ареста, — впрочем, прокурору сейчас не было жаль Зорге, и он поинтересовался недовольно:

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — негромко произнес Зорге, — я хочу сделать заявление.

— Садитесь. — Иосикава ткнул пальцем в табуретку, на которой обычно любил восседать Оохаси. — Я слушаю…

Зорге помедлил немного, собираясь с мыслями, затем произнес неторопливо, очень спокойно, чеканя каждую букву:

— Я — гражданин Советского Союза.

Иосикава даже привстал, услышав эти слова, — он готов был к любому другому сообщению арестованного, к тому, что тот объявил бы себя, допустим, сенатором Соединенных Штатов или властелином Нидерландов, Норвегии или Королевства Непал, но только не к этому.

— Не понял, повторите, — смятенно пробормотал Иосикава.

— Я — гражданин Советского Союза!

Неверяще покрутив головой, Иосикава втянул сквозь зубы воздух в себя, будто боялся обжечься, проговорил под нос невнятно, потом положил перед Зорге лист бумаги и карандаш:

— Напишите, пожалуйста, то, что вы сейчас сказали…

Зорге развернул лист, чтобы было удобнее писать, и неторопливо, с достоинством, крупными печатными буквами начертал: «Я, Рихард Зорге, — гражданин Советского Союза».

Примечания

1

Этот ночной разговор Исии Ханако тридцать пять лет спустя очень подробно передала моему старому другу писателю Юлиану Семенову, находившемуся в Токио в командировке.

2

По национальности Вукелич — хорват.

Content

Валерий Поволяев
Зорге. Под знаком сакуры

Часть первая ЖИЗНЬ НА ВУЛКАНЕ

Часть вторая РАМЗАЙ

Примечания