Сергей Войтиков

Екатерина Фурцева. Женщина во власти

Научный консультант серии «Страницы советской и российской истории» А. К. Сорокин

Рецензент: к.и.н. А. В. Лукашин

Фото на обложке: ИТАР-ТАСС

© Войтиков С. С., 2023

© Фонд поддержки социальных исследований, 2023

© ООО «Издательство „Вече“», 2023

Выпускающий редактор В. Н. Ильин

Корректор О. Б. Бубликова

Верстка Е. А. Бессонова

* * *

Искусством очень приятно наслаждаться, но им неприятно руководить.

Федор Раскольников

Руководитель Главискусства

Введение

Екатерина Алексеевна Фурцева составила целую эпоху в нашей отечественной культуре и стала героиней немалого числа произведений. Конечно же, не только литературных. В нашу цифровую эру Екатерину Алексеевну знают главным образом по документальным передачам Леонида Млечина «Фурцева. Железная леди со слабым сердцем»[1], «Загадка судьбы. Екатерина Фурцева»[2] и Эдварда Радзинского «Екатерина III и я»[3], а также по сериалу «Фурцева. Легенда о Екатерине» (2011). В той или иной степени кино- и интернет-проекты рассказывают историю простой русской женщины, которая взлетела на самую вершину партийного Олимпа, а затем была с него низвергнута. Следует заметить, что общем и целом Екатерине Алексеевне авторы либо сочувствуют (Леонид Млечин), или ею восхищаются (Эдвард Радзинский). Все создатели научно-популярных образов сходятся на том, что она была яркой, неординарной личностью и абсолютно нестандартным руководителем советской культуры.

Образ легендарного министра культуры СССР нашел отражение и в исторической литературе. Его довольно полно воссоздал Леонид Млечин в биографической книге из серии «Жизнь замечательных людей»[4]. Автор широко использовал как мемуары, так и документы, в том числе архивные, выявленные им в фондах Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Центрального государственного архива города Москвы (ЦГА Москвы).

Однако с открытием новых фондов и публикацией новых источников многие страницы политической биографии Фурцевой требуют и нового осмысления. За это мы можем поблагодарить прежде всего Леонида Максименкова[5], который опубликовал ценный сборник документов о взаимоотношениях деятелей музыкальной культуры с руководством страны. В нем, в частности, приведены записки Фурцевой в ЦК КПСС, раскрывающие ее работу на посту министра культуры СССР.

Впервые по-новому взглянул на личность Екатерины Алексеевны Вячеслав Огрызко, выпустивший целую серию книг о судьбе ЦК, аппарата ЦК и деятелях отечественной культуры[6]. Монографии Вячеслава Вячеславовича основаны главным образом на документах Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), ставших совсем недавно доступными исследователям. При этом следует заметить, что автор настроен весьма критически в отношении большинства советских министров культуры, в том числе Фурцевой.

Именно политическая биография Екатерины Алексеевны представляет сегодня особенный интерес. Берясь за жизнеописание, автор, как правило, составляет представление о своем персонаже по личным свидетельствам, которые дополняются и проверяются скупыми документальными материалами. С Фурцевой всё наоборот. В официальном делопроизводстве, главным образом союзного Минкульта, его коллегии, и в протоколах и стенографических отчетах министерского парткома ее личность и как руководителя, и как человека раскрывается куда полнее, чем в воспоминаниях современников. Отдельным источником, в котором Фурцева-руководитель видна как на ладони, стали стенограммы встреч с деятелями литературы и искусства и совещания с кинодеятелями 1962–1963 годов. Данные документы, выявленные нами в РГАЛИ, можно признать источником по-настоящему уникальным[7]. Осознать масштаб Фурцевой-министра без обращения к этим материалам практически нереально.

Отзывы современников не всегда следует принимать на веру. Как правило, положительные образы «ангела-хранителя» советской культуры содержатся в мужских воспоминаниях (Бориса Поюровского, Олега Табакова, Владимира Этуша). Женщины: Галина Вишневская и, по большому счету, Майя Плисецкая (впрочем, признававшая за Екатериной Алексеевной известные достоинства) — куда более критичны. Наиболее взвешенные оценки дают Эдвард Радзинский и Алексей Симуков. Несколько особняком стоят воспоминания дипломата Виктора Суходрева, который наблюдал за Екатериной Алексеевной, когда она была «на посту» члена Президиума ЦК КПСС.

Многочисленные крупицы воспоминаний о Фурцевой собрали Нами Микоян и Феликс Медведев[8]. Нами Артемьевна опубликовала серьезный массив интервью и фрагментов воспоминаний о Фурцевой, ее книгу серьезно обогащают мемуарные свидетельства самой Микоян, знакомой с Екатериной Алексеевной не одно десятилетие.

Важным источником следует признать книгу Фурцевой 1973 года. Выпущенная ограниченным тиражом буквально за год до кончины, данная книга Екатерины Алексеевны отчасти подводит итог деятельности Министерства культуры СССР под ее руководством, расставляет деятелей «подведомственных» культуры и искусства, что называется, «по ранжиру»[9].

В дополнение к уже известным источникам в основу предлагаемой вашему вниманию книги положены главным образом фонды трех архивов — Центрального государственного архива города Москвы (ЦГА Москвы), Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ).

Автор выражает признательность коллегам — историкам и архивистам: Н. А. Апанасенко, к.и.н. К. А. Абрамяну, О. В. Дубровину, к.и.н. А. С. Кочетовой, к.и.н. А. В. Крушельницкому, д-ру ист. Л. В. Максименкову, к.и.н. А. В. Лукашину, И. И. Манцерову, В. Э. Флоренскому и отдельно к.и.н. В. В. Огрызко и д.и.н. В. Т. Логинову.

Биографическая хроника

7 декабря 1910 года — в Вышнем Волочке родилась Екатерина Алексеевна Фурцева.

1928–1930 годы — работа ткачихой на фабрике «Большевичка», стала ответственным секретарем районного совета физкультуры.

1930 год — вступление в ВКП(б).

1930 год — секретарь Кореневского райкома комсомола Центрально-Черноземной области.

1931–1933 годы — на руководящей комсомольской работе в Крыму.

1933–1935 годы — студентка Высших академических курсах Гражданского воздушного флота в Ленинграде.

1935–1936 годы — помощник по комсомолу начальника политотдела Саратовского авиационного техникума.

1936 год — инструктор Отдела студенческой молодежи ЦК ВЛКСМ.

1937–1941 годы — студентка Института тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова.

1941–1942 годы — секретарь Куйбышевского горкома ВКП(б), участие в эвакуации столицы.

10 мая 1942 года в г. Куйбышеве появилась на свет Светлана Петровна Фурцева.

1942–1950 годы — секретарь, затем первый секретарь Фрунзенского РК ВКП(б) г. Москвы.

1948 год — заочно окончила Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б).

25 января 1950 года — 29 марта 1954 года — второй секретарь Московского городского комитета ВКП(б) — КПСС.

29 марта 1954 года — 25 декабря 1957 года — первый секретарь Московского городского комитета КПСС.

25 февраля 1956 года — 29 июня 1957 года — кандидат в члены Президиума ЦК КПСС.

27 февраля 1956 года — 4 мая 1960 года — секретарь ЦК КПСС.

5 июля 1956 года — вхождение в состав Комиссии по учреждению Ленинских премий за особо выдающиеся научные труды, изобретения, произведения литературы и искусства.

1956 год — вступление в брак с дипломатом Николаем Павловичем Фирюбиным.

10 октября 1957 года — вхождение в Комиссию под председательством Н. С. Хрущева по руководству разработкой и составлением пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР.

29 июня 1957 года — 31 октября 1961 года — член Президиума ЦК КПСС.

1957 год, декабрь — поручение Пленума ЦК КПСС Е. Фурцевой наблюдать за наукой, культурой и идеологической работой по союзным республикам.

3 января 1958 года — постановление Президиума ЦК КПСС о создании Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей в составе М. А. Суслова (председатель), П. Н. Поспелова, Н. А. Мухитдинова, О. В. Куусинена и Е. А. Фурцевой.

20 января — 6 февраля 1960 года — командировка в Индию вместе с членами Президиума ЦК КПСС Климентом Ворошиловым и Фролом Козловым.

4 мая 1960 года — министр культуры СССР.

В ночь на 1 ноября 1961 года — попытка суицида.

1963 год — рождение внучки Марины.

6 ноября 1967 года — личное разрешение, вопреки позиции Главлита, сыграть пьесу «Большевики» в театре «Современник».

1972 год — скончалась мама Фурцевой Матрёна Николаевна.

1973 год — выход книги-отчета Екатерины Алексеевны «Развитие культуры в СССР».

24 октября 1974 года — кончина Фурцевой от острой сердечной недостаточности.

29 октября 1974 года — похороны Екатерины Алексеевны на Новодевичьем кладбище.

Раздел I. На пути в большую политику

Глава 1. Первые шаги

Екатерина Фурцева родилась 7 декабря 1910 года в Вышнем Волочке Тверской губернии. Отец ее Алексей Гаврилович Фурцев, рабочий, погиб на фронте Первой мировой в 1914 году, а потому роль главы семейства взвалила на себя мат, Матрёна Николаевна.

У Екатерины Фурцевой были, по свидетельству актрисы Татьяны Дорониной, хорошие, «рабочие», «настоящие» руки — руки человека, не привычного к лени[10]. В детстве Екатерину Алексеевну, разумеется, крестили, однако в Бога она не верила, как не верило почти всё ее поколение. По справедливому замечанию Нами Микоян, «верила она, наверное, только в мудрость партии»[11].

Происхождение Екатерины Фурцевой считалось по советским меркам образцовым. Из состава Политбюро ЦК ВКП(б) только Климент Ворошилов был из рабочих да всесоюзный староста Михаил Калинин — из крестьян. А представители «пролетариата и беднейшего крестьянства» в руководстве нужны были позарез.

В позднесоветское время продвижение наверх без поддержки стало вещью практически невозможной, а вот в сталинское время резкий, безостановочный карьерный взлет был вещью абсолютно обыденной. Бытуют представления о том, что это — следствие сталинских политических репрессий, с нелегкой руки Р. Конквеста названных Большим террором. На самом деле большинство «ленинского призыва» в партию и главным образом в ее руководящие органы в буквальном смысле слова «сгорели на работе», как сгорел в 1919 году Яков Свердлов, по образному выражению Иосифа Сталина. Генеральный секретарь (секретарь) ЦК ВКП(б) во второй половине двадцатых — первой половине тридцатых старательно тянул страну к светлому будущему, попутно готовя ее к неумолимо приближавшейся Второй мировой войне. Выдвигавшиеся при нем партийные работники привыкли работать буквально на износ. Российская социал-демократия родилась некогда для отстаивания прав рабочих, большинство из которых жило в бараках, работало по многу часов сутки и сгорало к тридцати годам. Отстаивать права сталинских управленцев, быстро старевших к сорока годам на работе, было некому. Если у тебя было подходящее социальное происхождение, ты был молод, амбициозен, предан идеям социализма «в одной, отдельно взятой стране», готов стоически колебаться вместе с «генеральной линией партии» и, в действительности главное, у тебя было стальное, как характер генсека, здоровье, у тебя были все шансы пробиться на самый верх. Всего этого у молодой Екатерины Алексеевны было в избытке.

В 1928–1930 годах Фурцева работала ткачихой на фабрике «Большевичка», там же она и пошла в гору — стала ответственным секретарем районного совета физкультуры. В ряды ВКП(б) она вступила в 1930 году. И очень здорово, что не раньше. Скажем, каждый из представителей «ленинского призыва» помнил, что у Ленина помимо товарища Сталина были и другие наследники. А потому Хозяин предпочитал иметь дело с теми, для кого он был единственным авторитетом, кумиром и учеником покойного Ильича.

В 1930 году в связи с мобилизацией «пятисот» комсомольских работников из промышленных областей в сельскохозяйственные регионы Фурцеву избрали секретарем Кореневского райкома комсомола Центрально-Черноземной области. По местной краеведческой легенде, в августе 1931 года в селе Коренево молодая Екатерина Фурцева вышла замуж за местного парня, плотника. Брак продлился всего три месяца и был расторгнут в ноябре. Странным образом, «обнаружившие» соответствующие документы краеведы не стали раскрывать имени первого мужа «Екатерины ІІІ». Подобная щепетильность ставит под сомнение «открытие» о первом браке Екатерины Алексеевны.

Из Центрального Черноземья Фурцеву направили в Крым, где она занимала ответственные посты секретаря горкома ВЛКСМ Феодосии (1931–1932), а затем и заведующей отделом Крымского обкома комсомола (1932–1933). В Феодосии Фурцева познакомилась с лётчиком Петром Ивановичем Битковым. Рассказывали (право верить или не верить оставляем на усмотрение читателя), что «высокий и стройный красавец нравился многим, но не Фурцевой — уже в юности больше всего ее интересовала карьера. Не случись того вечера в гостях у подруги, возможно, они бы так и не обратили друг на друга внимания. Но приятельница Кати Нюра позвала друзей отпраздновать очередную годовщину Октября, Пётр принес гитару, начал петь песни… А вскоре все заметили — он при этом смотрит лишь на одну девушку в компании, и та тоже не сводит с парня глаз»[12]. Фурцеву и Биткова связал гражданский брак, как это было распространено в те годы.

В 1933–1935 годах Екатерина Алексеевна училась на Высших академических курсах Гражданского воздушного флота в Ленинграде. Ленинградский этап восхождения не был продолжительным, иначе вряд ли ей удалось бы продвинуться наверх в конце сороковых — начале пятидесятых годов. Хозяин недолюбливал «колыбель революции» еще со времен Гражданской.

После окончания курсов, в 1935–1936 годах, случилось некоторое понижение Фурцевой в статусе. Ее назначили помощником по комсомолу начальника политотдела Саратовского авиационного техникума. Однако за кратковременным спадом последовал стремительный взлет. В 1936 году Екатерина Алексеевна стала инструктором Отдела студенческой молодежи ЦК ВЛКСМ. Задержись она на этой должности подольше, и она могла бы пополнить ряды репрессированных комсомольских руководителей. Однако, к счастью, Родина требовала от руководителей неуклонного повышения образовательного уровня, и в 1937–1941 годах Фурцева вновь на студенческой скамье, в Институте тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова. Здесь ее избирают секретарем парторганизации.

В 1941–1942 годах Фурцева была секретарем Куйбышевского горкома ВКП(б), участвовала в эвакуации столицы, накопила серьезный опыт организаторской работы.

С началом Великой Отечественной войны гражданский муж Екатерины Алексеевны Пётр Битков отправился на фронт, а через два месяца после его отъезда Екатерина Алексеевна выяснила, что беременна. Она написала супругу, но ответа не получила, что не могло ее не насторожить. Дочь Светлана появилась на свет в Куйбышеве 10 мая 1942 года. Видимо, непростое в тот момент решение — рожать — Екатерина Фурцева приняла не без участия матери. Матрёна Николаевна взяла на себя решение всех вопросов, связанных с воспитанием внучки. Екатерине Алексеевне не особо везло с мужьями, но мама была ее надежей и опорой на протяжении всей жизни.

Через несколько месяцев к Екатерине Алексеевне явился Битков — с известием, что уходит к другой. «Правильную» спутницу жизни, не озабоченную карьерой, он нашел себе на фронте. Впрочем, отношения с бывшей женой и дочерью Битков поддерживал до самого конца, приезжал познакомиться с внучкой.

Этот удар (мы можем только гадать, насколько болезненным он был) настиг Фурцеву уже в столице. Ее перевели сюда секретарем по кадрам Фрунзенского РК ВКП(б).

С повышениями на комсомольской, а затем и на партийной работе серьезно улучшилось материальное положение Фурцевой. В Москве Екатерине Алексеевне и ее семье вручили ордер на двухкомнатную квартиру в центре города. Правда, в 1944 году, как это сплошь и рядом случалось в годы Великой Отечественной, из эвакуации вернулись законные жильцы. Фурцева приложила все силы, чтобы жилье осталось за ней: «бывших» вызвали в райком партии и уговорили переехать в другую квартиру[13].

Л. М. Млечин справедливо заметил, что Фурцева вернулась из Куйбышева в Москву, когда опасность для столицы СССР «уже миновала», однако связал назначение Екатерины Алексеевны на пост секретаря московского райкома с тем, что «струсивших, плохо проявивших себя» во время октябрьской истерии 1941 года партийных работников «убирали с видных должностей»[14]. Следует все же подчеркнуть, что основной причиной серьезной ротации руководящих партийных и комсомольских работников в годы Великой Отечественной стала их массовая отправка на фронт, а вовсе не дезертирство (хотя случаев трусости и было немало, их процент ничтожен).

Один из товарищей Екатерины Алексеевны по работе во Фрунзенском райкоме столицы вспоминал, что Катю Фурцеву «не любили», да и она никого особо не жаловала, «боялась, угождала только вышестоящим». Правда, была «недюжинным оратором»[15] и организатором. Подобные свидетельства — источник, конечно, крайне субъективный: сотрудники партаппарата жили и работали по принципу «человек человеку волк», что отразилось и в их мемуарах. Район же действительно числился в ряду передовых. А главное, здесь было сосредоточено множество научных и культурных организаций, с которыми Фурцева постоянно взаимодействовала.

Условия для того, чтобы повышать свой культурный уровень, сложились самые благоприятные. В те годы из всех граммофонов доносилась классическая музыка. Сталин был искренним ценителем оперы и неуклонно заставлял ценить ее граждан страны. Патефонные пластинки с итальянскими и русскими оперными ариями, народными песнями, с записями хора имени Пятницкого заказывали не только в Советском Союзе, но и за границей.

Екатерина Алексеевна с удовольствием вспоминала в 1966 году циклы концертов, которые в сороковых годах давали корифеи Большого театра, и рассказывала, как в молодые годы «бегала на Нежданову» — в Большой зал Московской консерватории, в Концертный зал имени П. И. Чайковского на концерты современных русских романсов[16].

Особенно символично, что Фурцева персонально назвала именно Антонину Васильевну Нежданову, которая неустанно работала над повышением своего профессионального уровня. Надежда Казанцева, еще одна великая певица, колоратурное сопрано, и, кроме того, личный друг Екатерины Фурцевой, посетовала в позднесоветский период (1976), что ей все реже удается встретить обладателей колоратурной техники. И привела признание самой Неждановой: та «…не обладала природной трелью и долго билась над ее выработкой, уже будучи солисткой Большого театра. Решение неотвязно мучившей ее проблемы пришло внезапно, когда певица была на отдыхе и там нашла позицию для формирования трели. Всё величие искусства Неждановой помимо ее исключительной природной одаренности заключалось в неустанном труде и огромной требовательности к себе»[17]. Этим же в своей области отличалась и Фурцева.

Впервые Екатерина Алексеевна упомянута в протоколе заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 29 декабря 1945 года. Узкий круг руководителей партии обсуждал вопрос «О делегации советских женщин на Международный Женский конгресс в Париже». Политбюро приняло предложение Антифашистского комитета советских женщин о посылке делегации на конгресс. Председателем делегации, в которую вошла Екатерина Алексеевна, избрали Н. В. Попову[18], которая на конгрессе твердо заявила:

— Равноправная гражданка своей страны, окруженная заботой и вниманием своего правительства, женщина СССР за годы Советской власти заняла почетное место в строительстве нового, демократического общества[19].

Занимавшая видный пост Фурцева и другие советские делегатки были живым подтверждением этих слов.

В 1948 году Екатерина Алексеевна заочно окончила Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б), готовившую партийные кадры высшей квалификации. И в том же году одержала серьезную карьерную победу.

Анкета делегата конференции Фрунзенской районной организации ВКП(б) г. Москвы Е. А. Фурцевой. 2 декабря 1948 г. (партбилет № 0159400). [ЦГА Москвы]

Очередная XXI конференция ВКП(б) Фрунзенского района г. Москвы состоялась 7–8 декабря. У первого секретаря райкома Петра Владимировича Богуславского появились веские основания для беспокойства. При выборах нового состава членов пленума райкома за него проголосовало 533 делегата при 32 против, а за Фурцеву 557 при восьми против. Притом за его направление на столичную партконференцию «высказались» 545 человек при 20 против, а за Фурцеву 559 при шести против[20].

Примечательно, что ритуальные славословия в ходе партконференции также адресовались не только первому, но и второму секретарю райкома. Директор 29-й женской школы Мартьянова не преминула заявить:

— Мы, учителя школ Фрунзенского района, получаем постоянную помощь в нашей работе от райкома партии в лице т. Богуславского, т. Фурцевой. Они часто посещают наши школы, постоянно заботятся о наших учащихся и их нуждах[21].

После этого не следует удивляться, что на заседании пленума Фрунзенского райкома 10 декабря Екатерина Алексеевна была избрана первым секретарем вместо Богуславского[22].

В. В. Огрызко разделяет устоявшееся мнение о взаимоотношениях Петра Владимировича и Екатерины Алексеевны: «После войны Фурцевой протежировал Первый секретарь Фрунзенского райкома партии Пётр Богуславский. В какой-то момент два секретаря воспылали чувствами друг к другу. У них завязался служебный роман. Однако в инстанциях, когда прослышали о неуставных, скажем так, отношениях Фурцевой с Богуславским, потребовали сладкую парочку разбить. Но Фурцева уйти в тень не пожелала. Она перешагнула через своего покровителя и возлюбленного…»[23] Заметим справедливости ради, что прямых доказательств «неуставной» связи первого секретаря райкома с Фурцевой и тем более личного ее участия в снятии Богусловского в распоряжении исследователей не имеется.

На торжественно-траурном заседании в день 25-летия со смерти Ленина Фурцеву представят Сталину как молодого, но вполне состоявшегося партийного функционера. По одним данным, 21 января 1949 года это сделает Николай Михайлович Шверник[24], по другим — Никита Сергеевич Хрущев[25]. Вождь народов оценил и блеск в глазах, и неброскую манеру одеваться, и приятную улыбку Екатерины Алексеевны. Говорят, даже не удержался от комплимента, хотя ему, как некогда Елизавете Английской, скорее удавались не комплименты, а ярлыки, которые приклеивались намертво.

Г. М. Попов в Георгиевском зале Московского Кремля. 1945 г. [ЦГА Москвы]

В начале февраля 1949 года Фурцева участвовала в объединенной (областной и городской) конференции Московской парторганизации. Доклад об итогах она сделала 14 февраля 1949 года на заседании партийного актива Фрунзенского района[26]. Основные вопросы касались хозяйственной жизни, а также организации предстоящих выборов народных судов[27]. Однако же в заключительном слове она особенно остановилась на плачевном состоянии комсомольской организации — зажиме критики, формализме, безынициативности: так, член бюро комитета комсомола т. Морозов, ведающий разделом физкультработы, пытался убедить комсомольское собрание, что физкультурная работа запущена потому, что нет футбольного мяча.

На пленуме МГК 18–19 мая первый секретарь МГК ВКП(б) Георгий Михайлович Попов поставил Фрунзенскую районную парторганизацию в пример другим. Об этом Фурцева с гордостью сообщила коллегам, а в конце мая внесла на обсуждение райкома вопросы о приеме в партию и о проверке исполнения решений в первичных парторганизациях[28]. Критиковать она умела весьма сурово:

— …большинство решений, принимаемых в партийных организациях на бюро и в партийных собраниях, очень малоконкретны… в одних организациях в большей степени, в других в меньшей, без сроков выполнения, без ответственных лиц, общие пункты, призывающие «одобрить», «привлечь внимание», «усилить» и т. п.[29]

Досталось от нее в октябре 1949 года и партийным руководителям «завода „Каучук“ и завода № 133» за плохую организацию агитационно-массовой работы. «Итожа» (аппаратный сленг того времени) на пленуме Фрунзенского райкома вопрос «О состоянии в партийных организациях», Фурцева подчеркнула, что «руководящие и партийные» работники должны в полный голос говорить о недостатках в постановке агитации. По наблюдениям Екатерины Алексеевны, многие секретари парторганизаций или вообще не выступали с докладами на актуальные темы, или выступали с докладами откровенно плохими. Прошлась она самокритикой и по работе райкома, не оказывающего должной поддержки парторганизациям[30].

Анкета Г. М. Попова. 1946 г. [ЦГА Москвы]

Впрочем, именно здесь Фурцева начала сколачивать команду, которая пойдет с ней до конца. Едва ли не самым ценным ее сотрудником и бессменным личным секретарем станет зав. отделом Любовь Пантелеймоновна Миргородская, дама в партийном отношении весьма активная, как и сама Фурцева[31].

В декабре 1949 года советский народ отмечал юбилей Сталина. Молодая Фурцева, первый секретарь Фрунзенского райкома ВКП(б) столицы, с волнением в голосе начала свое выступление на заседании «делового президиума торжественного собрания, посвященного 70-летию со дня рождения товарища Сталина»:

— Героический советский народ, трудящиеся всех стран, все передовое, прогрессивное человечество, с воодушевлением отмечают семидесятилетие со дня рождения гениального вождя и учителя, величайшего человека современности Иосифа Виссарионовича Сталина. Эта дата является радостным и знаменательным праздником не только для советского народа, но и для всего прогрессивного человечества.

Более 50 лет неустанно борется товарищ Сталин за дело рабочего класса, за счастье трудящихся. Вся его жизнь неразрывно связана с историей великой партии большевиков, с историей первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян. Сталинский гений, сталинская мудрость, сталинская воля вошли в историю человечества как могучая, чудодейственная сила, мобилизующая массы, преобразующая мир[32].

Вряд ли кто-то всерьез отмечал подобные славословия: скорее заметили бы их отсутствие или недостаточный пафос. С этим у Фурцевой было все в порядке, о чем говорит ее последующая карьера.

Глава 2. В поздних сталинских политических кампаниях

Сталину дважды доводилось готовить общественное мнение к мобилизации. Первый раз в 1927–1938 годах, когда нависла угроза войны, второй — после испытания американцами атомной бомбы, когда стало ясно, что Третья мировая война весьма вероятна, причем во вполне обозримом будущем. Одним из факторов повышения «полиморсоса» (политико-морального состояния) стали кампании по борьбе с «реакционными» западными теориями и с «безродными космополитами».

Фрунзенский райком находился на улице Кропоткинской (Пречистенка), где по иронии судьбы некогда располагался Еврейский антифашистский комитет. На территории, подконтрольной райкому, была масса научно-исследовательских и других институтов, которые могли запросто оказаться оплотами космополитизма. Главной надеждой и опорой верных сталинцев помимо нескольких заводов (вроде «Каучука» и имени Свердлова) была Академия имени Фрунзе, где «врагов» советской власти не держали с 1937 года. В сталинских идеологических кампаниях Фурцева, конечно, поучаствовала, однако без излишнего энтузиазма, который мог привести к тому же финалу, что и Ежова с его компанией. Гораздо разумнее было организовывать «инициативу масс».

Первый залп прозвучал 16 июля 1947 года. ЦК ВКП(б) разослал членам и кандидатам в члены ЦК ВКП(б), ЦК компартий союзных республик, крайкомам, обкомам, горкомам и райкомам партии, министрам СССР, членам коллегий и руководителям центральных ведомств, секретарям парторганизаций министерств СССР и центральных ведомств, всем командующим военными округами и войсковыми группами закрытое письмо «О деле профессоров [Н. Г.] Клюевой и [Г. И.] Роскина». Высший партийный орган информировал товарищей о том, что в последнее время был «…вскрыт ряд фактов, свидетельствующих о наличии среди некоторой части советской интеллигенции недостойных для наших людей низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной и современной реакционной культурой буржуазного Запада»[33]. Особенно характерным в этом отношении Центральный комитет признал «дело об антипатриотических и антигосударственных поступках профессоров Клюевой и Роскина, вскрытое ЦК ВКП(б) и рассмотренное в июне текущего года Судом чести при Министерстве здравоохранения СССР»[34].

Центральный комитет пояснил, что «профессора Клюева и Роскин, при попустительстве бывшего министра здравоохранения Митерева и при активной помощи американского шпиона — бывшего секретаря Академии медицинских наук Парина, передали американцам важное открытие советской науки — препарат для лечения рака. Будучи сомнительными гражданами СССР, руководствуясь соображениями личной славы и дешевой популярности за границей, они не устояли перед домогательствами американских разведчиков и передали американцам научное открытие, являющееся собственностью Советского государства, советского народа. Пренебрегая насущными интересами государства и народа, забыв о своем долге перед Родиной, окружившей их работы заботой и вниманием, Клюева и Роскин лишили советскую науку приоритета (первенства) в этом открытии и нанесли серьезный ущерб государственным интересам Советского Союза»[35].

По убеждению ЦК, «дело профессоров Клюевой и Роскина» не являлось исключением из правила, оно свидетельствовало «…о серьезном неблагополучии в морально-политическом состоянии некоторых слоев нашей интеллигенции, особенно работающей в области культуры»[36].

ЦК напомнил, что «еще в прошлом году в известных постановлениях о журналах „Звезда“ и „Ленинград“ и о репертуаре драматических театров ЦК» обращалось особое внимание «на весь вред низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада со стороны некоторых наших писателей и работников искусства»[37].

Истоки «антипатриотических настроений и поступков» ЦК видел в том, что «некоторая часть» советской интеллигенции по-прежнему находилась «в плену пережитков проклятого прошлого царской России»[38].

— Наука в России всегда страдала от этого преклонения перед иностранщиной, — констатировало сталинское руководство ВКП(б).

По мнению ЦК, «дело Клюевой и Роскина» доказывало, что люди, «зараженные рабским духом низкопоклонства перед буржуазной культурой», легко становились добычей «иностранных разведок»[39].

ЦК указал: «Дело Клюевой и Роскина» также вскрыло «…слабость партийно-политической работы в министерствах. Эта работа ведется от случая к случаю, связана главным образом с юбилейными датами и кампаниями, проходит мимо действительно важных фактов жизни министерств и не нацелена на задачи подлинно большевистского воспитания работников министерств»[40]. ЦК наставлял: «С этим серьезным недостатком в работе парторганизаций министерств надо самым решительным образом покончить»[41].

Парторганизации обязывались «неустанно» разъяснять советским гражданам сталинские указание о том, что «последний советский гражданин, свободный от цепей капитализма, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши, влачащего на плечах ярмо капиталистического рабства»[42].

Центральный комитет предложил (то есть наказал) ознакомить со своим письмом и с рассылаемыми материалами членов обкомов и крайкомов ВКП(б), членов ЦК компартий союзных республик, членов горкомов и райкомов, а также ознакомить с письмом и обсудить его в парторганизациях министерств СССР, центральных ведомств, высших учебных заведений, академий и научно-исследовательских институтов[43].

Иными словами, от партийных работников требовалось воспитание советской интеллигенции в духе противодействия проискам иностранных разведок. Работа закипела. В июне 1948 года Фурцева собрала расширенный пленум райкома с участием представителей научных учреждений для обсуждения вопроса «О работе партийных организаций научных учреждений и вузов района по осуществлению указаний товарища Сталина о дальнейшем развитии науки». Екатерина Алексеевна сообщила, что райком партии несколько раз обсуждал на пленумах и заседаниях бюро вопросы идеологической работы, заслушивал отчеты секретарей партийных организаций ряда институтов. И выявил слабую постановку идейно-политического воспитания научных сотрудников и недостаточное развертывание критики и самокритики.

Особенно крупные ошибки обнаружились в Институте организации здравоохранения и истории медицины, где коммунисты своевременно не разоблачили космополитических взглядов бывшего замдиректора по науке профессора Ильи Давыдовича Страшуна[44]. В результате прозвучавшей критики известный гигиенист, член Академии медицинских наук СССР был уволен по обвинению в «эстетствующем космополитизме», «буржуазном объективизме» и прочих грехах, после чего надолго остался без работы и даже попал в психиатрическую клинику. (После «реабилитации» он вновь занялся наукой.)

Если и прав Олег Табаков, считавший, что для Екатерины Алексеевны национальность никакого значения не имела[45], официальный курс сталинского руководства на борьбу с «безродными космополитами» она дисциплинированно поняла, приняла и начала проводить соответствующие директивы как свои собственные. Причем, по язвительной оценке Эдварда Радзинского, Фурцева была прогрессивным сталинским руководителем, за которым «прогресс не поспевал».

С 31 июля по 7 августа 1948 года в Москве проходила печально знаменитая августовская сессия ВАСХНИЛ — Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина, на которой «лысенковцы» громили «мичуринцев».

Будучи первым секретарем Фрунзенского райкома, Фурцева, как водится, в полном объеме поучаствовала и в этой кампании, подхватив знамя борьбы за приоритет советской науки и разоблачения «реакционных теорий, космополитизма и низкопоклонства перед буржуазной наукой».

Во Фрунзенском районе действовали тогда 30 научно-исследовательских институтов, из них 17 медицинских, 9 технических, 4 гуманитарных. В них трудились 1840 научных сотрудников, в том числе 24 действительных члена и члена-корреспондента Академии наук СССР и отраслевых академий. Тридцать семь ученых были удостоены Сталинских премий, 19 носили почетное звание «заслуженный деятель науки». Наука действительно шла вперед, и партия должна была возглавить это движение.

На уровне райкома это означало проверять исполнение идеологических предписаний и указаний. Так, 18 марта 1949 года бюро Фрунзенского райкома заслушало доклад секретаря партбюро НИИ судебной психиатрии имени Сербского товарища Калашника. Влияние парторганизации на научную работу было признано недостаточным, и через полгода парторг вновь отчитался перед Фурцевой со товарищи: «…коллектив научных сотрудников почувствовал острую критику, которая была развернута по инициативе парторганизации. В результате этого дисциплина резко повысилась, повысился авторитет парторганизации и партбюро. На одном из заседаний подвергся острой критике учебник, подготовленный к печати, по судебной психиатрии, в результате чего автор учебника получил очень ценные замечания»[46].

Аналогичные недостатки, отсутствие «критики и самокритики» выявили и в других институтах: биохимии, юридических наук, 1-м медицинском. Своеобразным итогом бурной партийной активности на научном поле стала статья Екатерины Фурцевой «Партийное руководство научными учреждениями», опубликованная 3 августа 1949 года не где-нибудь, а в «Правде»[47]. В «облысении», как шутили Юрий Жданов со товарищи, биологической науки Фурцева и другие сторонники почтенного Трофима Денисовича доходили до абсурда. Одного сторонника Николая Вавилова Екатерина Алексеевна «припечатала» такой характеристикой:

— Он не может работать в школе. Он, наверное, вейсманист, так как не посещает ни одного политического кружка[48].

В период с 15 по 26 августа парторганизации институтов одна за другой направляли Фурцевой документы и справки о «достижении коренного перелома в идейно-политической работе» по итогам «борьбы с буржуазным космополитизмом в различных областях идеологической действительности»[49]. К счастью, на этой ниве отличились парторганизации далеко не всех институтов, а следовательно, не везде шли пропесочивания и чистки. Судя по пометам на документах, Екатерина Алексеевна не настаивала на серьезных оргвыводах, то есть эскалация социальной напряженности в ее планы не входила.

Публичные порки, однако, оставались обязательной частью ритуала. Фурцева настояла на освобождении от занимаемых должностей трех руководителей лабораторий и двенадцати работников НИИ угольной промышленности ввиду недостаточной квалификации. Оно еще куда ни шло, когда бы Екатерина Алексеевна не добавила: «Партийная организация разоблачила и исключила из рядов ВКП(б) некоего Тищенко, в прошлом активного участника троцкистской оппозиции. Скрыв свое исключение из партии за принадлежность к троцкизму, Тищенко обманным путем снова вступил в партию»[50]. Судя по всему, это был очередной липовый троцкист, поскольку настоящих, махровых, разыскать на свободе давно было нереально.

На пленуме Московского городского комитета ВКП(б), состоявшемся 6–7 сентября 1949 года, Фурцева выступила с отчетным докладом «О руководстве парторганизациями научно-исследов[ательских] институтов». После обычных заявлений и славословий она перешла к конкретике. Первым досталось Институту биохимии за книгу Дмитрия Леонидовича Рубинштейна «Общая физиология», где обнаружилось некритическое использование работ буржуазных авторов, а значение Сеченова и Павлова полностью игнорировалось. Проверка показала, что некоторые лаборатории занимались теоретическими исследованиями, не связанными с важнейшими проблемами современной медицинской практики[51]. И все из-за того, что коммунисты терпимо относились к неправильному направлению в работе бывшего (!) директора института Парнаса, который насаждал отрыв теории от практики.

Закончив с Институтом биохимии, Фурцева перешла к критике Института юридических наук. Там партийная организация вскрыла грубые политические ошибки в работах профессоров Ошеровича, Шифмана, Гурвича, но не сделала выводов: двое из названных продолжительное время не только руководили секторами, но и находились в составе партбюро института.

Затем шквальный огонь Фурцева открыла по Институту организации здравоохранения и истории медицины. Если на первом этапе «проработки» под раздачу попал только Страшун, то теперь массированной атаке подверглись и другие кадры института. Как выяснилось, попытки отдельных членов партии критиковать недостатки подавлялись бывшим секретарем партбюро института Гроссманом и другими членами партбюро — Дворкиным, Гашуниным. Запущенность и низкий уровень партийно-политической работы, отсутствие творческого обсуждения научных вопросов, нежелание прислушиваться к голосу работников привели к серьезным ошибкам в работе партийной организации этого института, резюмировала Екатерина Алексеевна[52].

Как полагалось, Фурцева явила товарищам образец самокритики:

— Районный комитет партии не изучил и глубоко не вник в работу этой парторганизации. Работники райкома неоднократно бывали в институте, присутствовали на партсобраниях, но мало общались с коммунистами. Это привело к тому, что райком просмотрел и своевременно не вскрыл крупных недостатков в работе парторганизации института и не укрепил п[арт]руков[одст]во[53].

Наконец, Екатерина Алексеевна перешла к главному — к следствиям августовской сессии ВАСХНИЛ 1948 года. Она напомнила, что в ряде институтов Фрунзенского района «среди некоторой части научных работников были распространены реакционные взгляды вейсманизма-морганизма». По крайней мере в трех из них: Институте судебной психиатрии, в 1-м и 2-м медицинских институтах — ситуацию удалось «исправить». Сторонники вейсманизма лишились руководящих постов, а сторониики материализма получили моральную поддержку.

Общий вывод Фурцевой звучал оптимистично:

— Обсуждение решений сессии ВАСХНИЛ помогло институтам перестроить направление научной работы и укрепить состав научных учреждений передовыми советскими учеными — последователями мичуринской биологии[54].

Московский горком поддержал самокритичный настрой Екатерины Алексеевны, подтвердив, что райком не предъявлял требований к директорам и секретарям парторганизаций в части строгого соблюдения большевистского принципа подбора и изучения кадров, в результате чего на работу принимались случайные малоквалифицированные работники[55]. Можно понять его замечание и так, что идеологическую кампанию Фурцева проводила без «административного восторга». Что было серьезным недостатком тогда и может считаться большим достоинством сейчас.

Об итогах пленума МГК Фурцева доложила на собрании актива Фрунзенской районной парторганизации 27 сентября 1949 года. Однако в ответ на инициативу развязать широкое идеологическое наступление нашла довольно обтекаемые формулировки. Вместо прямого указания пресекать подрывную деятельности «безродных космополитов» и прочих прислужников мировой буржуазии Екатерина Алексеевна выдала привычные наставления:

— Мы должны будем отчитаться перед Московским [городским] комитетом и с честью выполнить [его] решения. Для этого необходимо, чтобы во всех партийных организациях вузов и научно-исследовательских институтов были разработаны детальные мероприятия по выполнению решений Пленума МГК ВКП(б), чтобы бюро райкома, весь аппарат райкома сейчас еще ближе занимались работой вузовских и научных учреждений, оказывая помощь в их работе, контролируя и направляя работу научных учреждений на выполнение исторических указаний вождя и учителя товарища Сталина[56].

Фурцева прекрасно понимала, что переусердствовать в критике нельзя во избежание обвинения в «головокружении от успехов».

Глава 3. Карьерный взлет

Активность на своем посту, а также личное знакомство с вождем имели для Фурцевой серьезные кадровые последствия. В январе 1950 года ее избрали вторым секретарем Московского городского комитета ВКП(б)[57], то есть она сделалась правой рукой Никиты Сергеевича Хрущева. Такие назначения подлежали согласованию с Центральным комитетом, и он (читай: Хозяин и его аппаратчики) кандидатуру поддержал.

Фурцева закреплялась на втором этаже партийной верхушки. По традиции первый секретарь МК и МГК был не только «хозяином столицы», но и членом Политбюро ЦК. Вопросы, находившиеся в компетенции последнего, имели для первого секретаря МК и МГК первостепенное значение. На втором секретаре сосредоточивалось решение текущих вопросов, связанных с реализацией планов: организацией строительства, промышленного и социального развития.

Екатерина Фурцева получила небывало высокий для женщины пост. При Ленине такое было вполне возможно (Елена Стасова, Александра Коллонтай), Сталин же «баб» на руководящей работе не жаловал. И доверие приходилось оправдывать. Фурцева не избежала участия в травле Георгия Михайловича Попова, некогда способствовавшего ее головокружительной карьере, а теперь впавшего в немилость. По иронии судьбы вместе с Поповым потерял работу и будущий муж Фурцевой — Николай Павлович Фирюбин[58]. Не соглашусь с мнением Леонида Млечина, что Георгий Михайлович был «самодуром»[59]. По крайней мере, в бытность свою «хозяином столицы» для Москвы он сделал очень много.

Вынужденный покаяться в несуществующих грехах, Георгий Михайлович был Сталиным «помилован». Однако по мере осуждения, самобичевания и падения Попов вынужден был услышать обвинения во всех смертных грехах ото всех, кто был ему обязан. Обелять Екатерину Алексеевну не следует, однако не стоит и строго порицать: таковы традиции сталинской эпохи. Если бы Фурцева отказалась, это имело бы самые печальные последствия и для самого Попова, и для нее лично, и для всей столичной парторганизации.

Никиту Хрущева «на Москву» посадили не в первый раз. Он возглавил обком партии, стоявший выше горкома, которым руководил Иван Иванович Румянцев. Екатерина Алексеевна на новом посту продолжила формирование своей команды. Именно в Московском городском комитете она приметила секретаря по пропаганде и агитации Николая Николаевича Данилова. Впоследствии он станет (правда, ненадолго) заместителем Фурцевой в Министерстве культуры СССР.

Индикатором карьерного роста Екатерины Алексеевны можно считать ее выступление на XIX (последнем для Сталина) съезде ВКП(б) — КПСС. Впервые она поднялась на трибуну верховного органа партии на утренном заседании съезда 10 октября 1952 года. Выступать второму секретарю Московского горкома партии пришлось в достаточно сложных условиях. Георгий Маленков, сделавший отчетный доклад ЦК, который лично отредактировал вождь народов, раскритиковал Московскую парторганизацию за недостаточное внимание к идеологической работе.

— Там, где ослабевает внимание к вопросам идеологии, создается благоприятная почва для оживления враждебных нам взглядов и представлений, — подчеркнул Георгий Максимилианович.

Как водится, покаяние и обязательство исправиться Фурцева оставила на потом. Начала она по традиции со славословия партии и ее вождям.

— Товарищи! В отчетном докладе Центрального Комитета партии т. Маленков подвел итоги исторических побед, достигнутых нашим народом под руководством Коммунистической партии, под мудрым водительством нашего вождя и учителя товарища Сталина, — заявила Фурцева под аплодисменты собравшихся.

Поскольку в повестке дня стояло воплощение идей товарища Сталина из его труда «Экономические проблемы социализма в СССР», сосредоточить внимание следовало именно на нем, а не на маленковской критике.

— …замечательный образец творческого марксизма, выдающийся вклад в идейную сокровищницу марксистско-ленинской науки — вооружает партию и советский народ на дальнейшую борьбу за строительство коммунизма.

А. С. Щербаков, Г. М. Попов и другие руководители Москвы. 6 ноября 1941 г. [ЦГА Москвы]

Нашлось в ее выступении достойное место и для упоминания патрона, Никиты Сергеевича:

— За период с XVIII съезда накоплен большой опыт в области партийного строительства. Тов. Хрущев в своем докладе убедительно обосновал необходимость отразить этот опыт партии в ее Уставе, внести в Устав соответствующие дополнения и изменения.

После этого Фурцева перешла к конкретике, а именно к состоянию Московской городской парторганизации и ее делам. Она прекрасно усвоила правило: с середины тридцатых годов любой истинный большевик должен горой стоять за «критику» и, главное, «самокритику». И она решительно доложила, что среди московских коммунистов уровень того и другого повысился. Правда, не везде: там, где этого не произошло, имеют место крупные упущения и промахи. Зная о ненависти Хозяина к «матушке-волоките», Фурцева обрушилась на бюрократизм в советских министерствах: так, в Министерство рыбной промышленности СССР в 1949 году в среднем за день поступало 178 писем и телеграмм, а в 1952 году — 1114, то есть в шесть раз больше. Досталось и министру речного флота СССР, которому «понадобилось 30 дней бесплодной переписки, в то время как вопрос можно было решить в течение нескольких минут».

Затем настал черед научных работников, которые в целом не отличались (да и сейчас не отличаются) особой сознательностью. А они еще и «семейственность» развели: в Физическом институте Академии наук СССР 102 работника состояли в родственных отношениях, причем часть из них находились в непосредственном подчинении один у другого. То, что с ленинских времен пресекалось в партийном и государственном аппаратах, расцвело в научных учреждениях.

Наблюдая «оживление в зале», Екатерина Алексеевна перешла к Московскому государственному пединституту. По ее сведениям, ученые степени присуждались там за диссертации, не представляющие научной ценности, и даже такие, в которых содержались грубые извращения марксистско-ленинской теории и фальсификация истории героической борьбы нашего народа. Она отметила, что подобные факты имеют место и в некоторых других вузах Москвы, что наносит серьезный ущерб подготовке научных кадров.

Как секретарь МГК, Екатерина Алексеевна с гордостью доложила съезду об усилении пропаганды марксизма-ленинизма и повышении идейно-теоретического уровня кадров:

— За последние три года окончили Вечерний университет марксизма-ленинизма около 20 тысяч, и в настоящее время занимается 17 тысяч руководящих партийных, советских и хозяйственных работников… За последние три года 2900 деятелей науки, техники, литературы, искусств Москвы удостоены Сталинских премий.

И все же останавливаться на достигнутом не следовало.

Критику Маленкова в отчетном докладе ЦК Екатерина Алексеевна признала совершенно правильной: партийные органы столицы еще в должной мере не использовали все возможности. Работа с отдельными категориями интеллигенции проводилась недостаточно, поскольку парторганизации и руководители творческих учреждений (и прежде всего союзы — советских писателей, композиторов, художников и другие) недостаточно занимались идейно-художественным воспитанием своих кадров. Как следствие, значительная часть произведений литературы и искусства оказалась слабой, а некоторые спектакли и кинофильмы были сняты с репертуара.

— Товарищи! — с патетикой произнесла Фурцева. — Не снимая ответственности с Московского горкома партии за недостатки в работе партийных организаций творческих учреждений по идейно-политическому воспитанию работников, считаю необходимым обратить внимание на слабое руководство Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР московскими театрами.

Екатерина Алексеевна не могла и предположить, что «удовольствие» руководить театрами когда-то выпадет ей самой. И что она еще намается с прославленным МХАТом и его корифеями. Все это в не столь отдаленном будущем. Пока же Фурцева с высокой трибуны устроила ему форменный разнос:

— За последние два года из девяти намеченных к постановке новых пьес театр поставил только три. Коллектив театра долгое время работал над постановкой неполноценных в идейно-художественном отношении пьес: «Потерянный дом» Михалкова, «Кандидат партии» Крона и некоторых других. Затратив время и средства, театр не выпустил за последние два года ни одного нового спектакля на советскую тему. Если бы Комитет по делам искусств занимался этим ведущим театром страны, он мог бы не допустить подобного положения.

Данный пассаж бил в конкретную цель — по председателю комитета Николаю Николаевичу Беспалову. Сделала она замечание и в адрес Министерства высшего образования СССР. Несмотря прямое указание ЦК улучшить подготовку преподавателей кафедр марксизма-ленинизма, философии и политической экономии, оно не сделало необходимых выводов.

По данным Екатерины Алексеевны, значительная часть преподавателей не имела ученых степеней, а подготовка молодых научных кадров через аспирантуру была поставлена из рук вон плохо. Из 153 руководителей кафедр социально-экономических наук в Москве только 13 имели докторскую степень.

После констатаций настало время традиционных обобщений и обещаний. Фурцева поручилась, что столичная парторганизация «обеспечит широкое развитие критики и самокритики, добьется улучшения идейно-политической и партийно-организационной работы». Екатерина Алексеевна привычно завершила свое выступление под «продолжительные аплодисменты» собравшихся[60].

Сталин и его команда вполне оценили молодого амбициозного руководителя. На XIX съезде Фурцева была избрана кандидатом в члены ЦК КПСС, сделав первый шаг в высшее руководство партии.

Сталинская эпоха, однако, подходила к концу. Вождю народов оставалось жить менее полугода.

Глава 4. В борьбе за власть после Хозяина

Формальный дележ власти после смерти Сталина состоялся на совместном заседании ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР 5 марта 1953 года в присутствии Екатерины Фурцевой. Формальный потому, что узкая группа руководящих товарищей уже выработала план действий, требовалось лишь его утверждение. К этому моменту состав Президиума ЦК КПСС был в два с лишним раза шире реальной группы вождей. Поэтому, по образному выражению Александра Николаевича Шелепина, Президиум разделили на «негров», делавших всю черновую работу, и тех, кто вырабатывал «генеральную линию»[61].

Крайне важно было, кто проводит в последний путь покойного вождя. Что интересно, 9 марта 1953 года на траурном митинге после похорон Сталина выступили Маленков, Берия и Молотов. Хрущев никакаких речей не произносил, из чего следует, что в узкую руководящую группу он не входил[62]. Однако заниматься организацией траурных мероприятий в Москве ему также было «не по чину».

Похороны Сталина обернулись настоящей трагедией. В давке, как считают историки, погибла не одна тысяча людей. Определенную ответственность за это несет и Фурцева как второй секретарь и реальный руководитель Московского горкома. Впрочем, мало кто обратил тогда внимание на жертвы скверной организации. Вверху разгоралась схватка за власть.

Уже 14 марта 1953 года Пленум ЦК КПСС удовлетворил просьбу Маленкова об освобождении его от обязанностей секретаря ЦК КПСС, «имея в виду нецелесообразность совмещения функций Председателя Совета Министров СССР и Секретаря ЦК КПСС»[63]. Расчет Георгия Максимилиановича на то, что основным центром власти станет правительство, а не Секретариат ЦК партии, не оправдался.

Почетный караул у гроба И. В. Сталина. Вторая справа — секретарь МГК КПСС Е. А. Фурцева. 1953 г. [ЦГА Москвы]

Такому «транзиту» всячески препятствовал Хрущев, который избавился от обязанностей хозяина столицы и выразил желание целиком сосредоточиться на работе в Центральном комитете партии[64]. Соответствующее постановление пленум Московского (областного) комитета КПСС принял уже 10 марта[65]. Недальновидное согласие товарищей по Президиуму ЦК вверить Секретариат в надежные (даже слишком) руки явилось для Хрущева блестящим началом властной многоходовки.

С его новым назначением значительно возросла роль столичной городской парторганизации, а с нею и героини нашей книги. Она успела немало сделать для того, чтобы создать себе имидж руководителя «нового типа». Екатерина Алексеевна мало напоминала тех, кто намеренно старался казаться проще и глупее, чем на самом деле.

Еще до своего утверждения на партийном Олимпе, примерно в 1953 году, она одобрительно отнеслась к переделке классического произведения в Театре имени Евг. Вахтангова. В спектакле «Два веронца» его создатели «отредактировали» самого «Вильяма нашего Шекспира». По воспоминаниям исполнителя роли Лаунса Владимира Этуша, несмотря на зрительский и внутритеатральный успех, советская пресса не спешила захваливать спектакль и его создателей.

Злобные критики утверждали в своих рецензиях, что вахтанговцы преступили черту, нарушив сложившийся канон, посмев исправить и дописать английского классика. Тексты интермедий заказали современному писателю, да еще с сомнительным прошлым, — Николаю Эрдману. Однако зрители не были согласны с мнением профессиональных критиков: публика рукоплескала без оглядки, и в числе прочих «незабвенная Екатерина Алексеевна Фурцева»[66], которой очень понравился новаторская по тем временам постановка.

Тем временем, наглядевшись на неосторожные действия товарищей по ЦК в годы «культа личности», ее патрон сделал первый шаг к единоличной власти максимально осторожно. Иначе повел себя Берия, вздохнувший после кончины Хозяина с невероятным облегчением и сразу же позволивший товарищам разглядеть в себе кандидата в единоличные властители. К тому же стало известно, что органам государственной безопасности на местах по указке Берии было направлено распоряжение собирать компрометирующие партийных и советских руководителей материалы[67].

В устранении Берии решающую роль сыграл Хрущев. Он, Маленков и Булганин поодиночке переговорили со всеми членами Президиума ЦК, и те с готовностью присоединились к Никите Сергеевичу. Фурцеву в свои планы он, видимо, не посвящал.

Как некогда Сталин, Хрущев, чей «талант общения» был поистине выдающимся, сделал ставку на партийный нобилитет. Руководители ЦК национальных коммунистических партий, обкомов и крайкомов часто звонили секретарю (с сентября 1953 года — первому секретарю) ЦК или заходили к нему, а потом с восторгом рассказывали друг другу, что наконец нашелся руководитель партаппарата, готовый выслушать их с любовью и вниманием, дать полезные советы и при необходимости внести коррективы, руководитель, с которым можно свободно обмениваться мнениями о жизни парторганизаций[68]. Как водится, в числе прочих заходила к Никите Хрущеву посоветоваться и Екатерина Фурцева, на которой теперь лежала львиная доля ответственности за происходящее в столице.

По мере неуклонного продвижения на властную вершину Хрущев постепенно подтягивал за собой проверенные кадры. Пост «хозяина столицы» был пусть и не первостепенным, но крайне важным. И Никита Сергеевич решился на серьезный шаг. Впервые за многовековую историю он посадил на город не «хозяина», но «хозяйку».

В президиуме торжественного заседания Моссовета. Слева направо: М. З. Сабуров, М. Г. Первухин, Н. Н. Шаталин, Н. А. Булганин, А. И. Микоян, П. Н. Поспелов, Н. С. Хрущев, М. А. Суслов, В. М. Молотов, П. К. Пономаренко, Г. М. Маленков, М. Ф. Шкирятов, Н. М. Шверник, А. Н. Несмеянов, К. Е. Ворошилов, М. А. Яснов, Н. М. Пегов, Н. А. Михайлов, К. С. Кузнецова, И. В. Капитонов, В. Д. Соколовский, В. И. Третьякова, В. В. Гришин, А. П. Волков, Е. А. Фурцева, З. В. Миронова, А. М. Пузанов, Г. К. Жуков. 1953 г. [ЦГА Москвы]

Екатерина Алексеевна была избрана первым секретарем Московского городского комитета КПСС 29 марта 1954 года вместо Ивана Васильевича Капитонова, занимавшего этот пост с 1952 года. В ее прежнее кресло пересядет Иван Тихонович Марченко, ранее возглавлявший Советский райком г. Москвы.

Собственно, в паре в ним Фурцева будет определять столичную политику в самый разгар недолгой хрущевской «оттепели». Правда, если она оставит пост первого секретаря МГК 25 декабря 1957 года, то Марченко продержится до 15 июля 1959 года, поработав и при сменившем Фурцеву Владимире Ивановиче Устинове[69].

После ликвидации Берии Хрущев разделался с другим кандидатом в сталинские наследники — Маленковым. Огромную роль в этом сыграла поддержка Никиты Сергеевича со стороны первых секретарей обкомов и горкомов партии. Следует заметить, что в столице СССР Фурцева пристально следила за тем, чтобы по количеству портретов Маленков не опережал Хрущева[70]. К наглядной агитации относились тогда очень серьезно.

27 февраля 1955 года Е. А. Фурцеву избрали в Верховный совет РСФСР. Если Верховный Совет СССР и играл некоторую роль в реализации власти, то Верховный совет РСФСР был чисто декоративным учреждением. Однако избрание его членом, если это не был тщательно профильтрованный рабочий от станка, было неким индикатором принадлежности конкретного деятеля к политической, экономической или культурной элите.

Вскоре Хрущев добился отказа от установившейся еще со времени Ленина традиции, когда на заседаниях Президиума (Политбюро) ЦК председательствовал не Генеральный секретарь (секретарь) ЦК, а председатель Совета Министров (Совета Народных Комиссаров). На Сентябрьском 1953 года пленуме ЦК КПСС Маленков еще председательствовал, но повестку дня определял уже Никита Сергеевич.

Вопрос о снятии Маленкова с поста председателя Совмина был предрешен 22 января 1955 года на заседании Президиума ЦК КПСС. На активе Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года Фурцева выдала официальную версию инкриминированных ему ошибок и просчетов:

— Тов. Маленков, будучи председателем Совета Министров СССР, не оправдал высокого доверия партии и народа, допустил грубые политические ошибки, извратил ленинскую линию на преимущественное развитие тяжелой индустрии, давал путаные установки по вопросам внешней политики…

Припомнила она Георгию Максимилиановичу и запущенное состояние сельского хозяйства[71].

Итак, к политической игре Фурцева волею судеб оказалась в стане победителей. На пленуме ЦК Компартии Украины 18 февраля 1955 года Хрущев с чувством глубокого морального удовлетворения заявил:

— Товарищ Маленков, видимо, упоенный положением председателя Совета Министров, думал, что теперь он может все сделать. Он произнес необдуманную речь, в которой заявил, что в два-три года мы добьемся изобилия продовольствия и предметов потребления… А как реагируют простые люди на такие речи? Мне товарищ Фурцева рассказывала. Приехала к ней родственница из деревни. Она спрашивает ее: «Как дела у вас в деревне?» — «Ничего, — отвечает, — теперь стало веселее. Товарищ Маленков хорошо выступил и пообещал нам, что скоро будет изобилие всех жизненных благ»… Эта крестьянка говорит: «У нас Маленкова называют Георгием Победоносцем». Ну, для крестьянки, может быть, он победоносец, но мы-то знаем, какой он победоносец[72].

Партийные и государственные деятели в Кремле. За столом Н. С. Хрущев, вторая слева — Е. А. Фурцева. 1955 г. [ЦГА Москвы]

Вслед за Маленковым настал черед Молотова. Первый удар ближайший соратник Сталина получил на заседании Президиума ЦК КПСС 19 мая 1955 года, когда была единогласно осуждена его позиция по югославскому вопросу[73].

Впоследствии, на активе Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года, Фурцева с возмушением рассказывала:

— Дело дошло до Пленума [ЦК], который единодушно осудил неправильную, ошибочную линию Молотова. Но он в заключительном слове не нашел мужества признать свои ошибки. Он в заключение сказал: «Я член партии, будет решение — я подчинюсь»[74].

Негодование ее вызвало грубое нарушение «канона» — тот факт, что Молотов не соизволил покаяться, а лишь подчинился воле большинства.

Екатерина Алексеевна припомнила Вячеславу Михайловичу и его жесткую позицию в отношении Австрии, которую, напомним, освободил от советской оккупации «добрейший» Никита Сергеевич — как теперь понятно, совершенно напрасно.

— Или, например, почему надо было возражать против нормальных отношений с Австрией — страной, находящейся в центре Европы, — недоумевала Фурцева, — зачем нужно было держать огромное количество наших вооруженных сил в этой стране, которая была в состоянии оккупированной страны? Разве это подтверждало миролюбивость внешней политики нашего государства?

Ее миролюбие, в духе хрущевских заигрываний, распространялось и на Японию.

— Почему надо находиться в состоянии войны со страной, с которой мы можем жить дружно? — вопрошала Фурцева актив Московской городской парторганизации, где каждый был спецом по внешней политике, не менее серьезным, чем она сама. — Подписание договора с Японией бесспорно внесло бы огромную разрядку в международную обстановку на Дальнем Востоке, а между тем т. Молотов возражал и против нормализации отношений с Японией[75].

Об итогах Июльского пленума ЦК КПСС Фурцева сообщила 22 сентября 1955 года на закрытом партсобрании коммунистов Большого театра СССР. В свете подтвержденного партией курса на приоритет тяжелой индустрии становилось ясно, что отраслевые дисбалансы никуда не денутся и экономического стимулирования сельского хозяйства не предвидится. А значит, нужно стимулирование моральное.

Фурцева отметила, что Большой театр вел общественную работу, его артисты (тут надо прежде всего помянуть Ольгу Васильевну Лепешинскую — гениальную балерину и общественно активного человека) выезжали в колхозы и на целину, однако все же недостаточно.

— Нельзя отрываться от жизни, нужно знать жизнь, нужно быть вместе со своим народом. Композиторам надо чаще ездить [на места], композиторы должны чаще выезжать и помогать колхозной самодеятельности, выявлять творческие силы, черпать народную музыку, чтобы быть более тесно связанными с народом, доставлять большее эстетическое удовольствие нашим советским людям.

Затем Фурцева перешла к более щекотливой теме, ради которой, собственно, и почтила своим присутствием ведущий творческий коллектив страны. Москва, по выражению директора Большого театра Михаила Ивановича Чулаки, становилась центром, из которого исходил поток «дружественных связей» со всем миром, а Большой стал флагманом гастрольной деятельности. На коллектив театра, подчеркнула Екатерина Алексеевна, легла серьезная ответственность, поскольку именно по нему за рубежом судили об «облико морале» советских граждан. И Фурцева поведала о неправильном поведении некоторых творческих работников, включая ряд товарищей из Большого.

Екатерина Алексеевна покритиковала редкое обновление репертуара ГАБТ — и, судя по выступлениям в прениях, вполне резонно[76]. Это означает, что за культурной жизнью столицы она следила весьма пристально.

Е. А. Фурцева приветствует японскую актрису Ватанабе Мисако. 1961 г. [ЦГА Москвы]

Заметим, что видные деятели отечественной культуры с удовольствием воспользовались визитом первого секретаря Московского горкома. Прославленный дирижер, лауреат двух Сталинских премий Кирилл Петрович Кондрашин высказал пожелание:

— В Москве членам правительства не мешало бы посетить симфонические концерты — это вызвало бы огромный интерес к симфонической музыке.

В завершение собрание избрало делегатов на XIV партийную конференцию Свердловского района Москвы. По предложению Чулаки в список для тайного голосования включили Фурцеву, и ее поддержали 312 человек из 322[77].

Тогда же Фурцевой довелось определять cудьбу Дворца Советов. Дворец — наверное, самый известный и провальный долгострой эпохи социализма. О его возведении объявили еще в 1922 года на I съезде Советов СССР. В 1931 году академик Борис Михайлович Иофан подготовил проект грандиозного сооружения в 460 этажей с колоссальной фигурой Ленина наверху, а 13 июня ЦИК СССР принял решение разместить его на месте храма Христа Спасителя, «со сносом самого храма и с необходимым расширением площади»[78].

Хрущев предложил уйти от гигантомании и возвести дворец по канонам высотного здания МГУ имени М. В. Ломоносова. По итогам обсуждения сначала в московском городском и архитектурном руководстве, а затем и во властных институциях СССР проект Иофана был отвергнут, а 13 августа Совмин постановил объявить новый конкурс. Вслед за тем 5 ноября строительство обсуждал Президиум ЦК. Иофану, Фурцевой и руководству Моссовета поручили «организовать обсуждение и дать предложение о сроках»[79].

О. В. Лепешинская выступает на открытии декады самодеятельного искусства, посвященной 50-летию ВЛКСМ. 1968 г. [ЦГА Москвы]

Запоминающимся оказалось выступление Екатерины Алексеевны в Академии общественных наук в том же году. По рассказу партаппаратчика Д. Квока, на сцену вышла стройная, красивая, молодая женщина. Все обратили внимание на то, что на всем протяжении своего выступления она обходилась без бумажки. Начала просто: забавно рассказала о собственном детстве, романтически о юности. Не без кокетства заявила:

— Я тогда не думала о том, что мне придется выступать перед столь серьезной аудиторией.

Затем перешла к работе Фрунзенского райкома КПСС. Без занудства и даже с юмором говорила о том, как жить дальше. Рассказала о планах промышленности, строительства, образования, о том, как сделать СССР самой передовой страной мира. Когда Екатерина Алексеевна закончила выступление, зал едва ли не поднялся. Оратора не просто наградили, как тогда говорилось, бурными продолжительными аплодисментами: многие в кулуарах подходили к ней лично поздравить с нетривиальным выступлением[80].

Впрочем, настоящий фурор для партийцев только готовился — и, похоже, без участия Фурцевой. В конце января — начале февраля 1956 года, в рамках подготовки к ХХ съезду партии, на заседаниях Президиума ЦК КПСС активно обсуждался вопрос о роли Сталина как партийного и государственного деятеля. Хрущев по конъюнктурным соображениям выдвинул и отстаивал идею «обстрела культа личности», не встретившую одобрения других сталинских соратников. Самым категорическим противником оказался Вячеслав Михайлович Молотов. Меньшую принципиальность, но все же проявил Лазарь Моисеевич Каганович, громче всех певший Сталину дифирамбы в тридцатых годах.

Георгий Максимилианович Маленков вначале скорее сходился во мнениях с Хрущевым, однако итоговое предложение человека, длительное время курировавшего при Сталине карательно-репрессивные органы и крайне заинтересованного в фильтрации информации, было простым и гениальным — не делать доклада о Сталине вовсе[81].

В разгар споров, 13 февраля, новые вожди партии получили сообщение о том, что наконец готов к открытию музей на Ближней даче Сталина (Кунцевской). Обстановку восстановили после того, как «Берия-Берия», в соответствии с частушкой 1953 года, «потерял доверие, а товарищ Маленков надавал ему пинков». Вначале предполагалось, что первыми посетителями музея станут делегаты ХХ съезда КПСС, однако после определения посмертной судьбы Сталина открытие музея не состоялось, притом что уже было принято официальное решение о назначении его директора — А. Я. Казакова. Музей вместе с другими руководящими работниками посетили Леонид Брежнев и Екатерина Фурцева. Они походили по комнатам (в отношении этой хижины дяди Тома язык не повернется сказать — залам), всё осмотрели, но ничего не решили.

Хрущев, понимавший, что решение принимать все же придется, направил в Кунцево Дмитрия Шепилова. Тот, будучи, во-первых, убежденным сталинцем, а во-вторых, интеллектуалом (не случайно много позднее он станет самым известным после Лаврентия Берии советским архивистом), предложил законсервировать и передать музей Управлению делами ЦК КПСС, что Никита Сергеевич и сделал[82]. Как и покойный Хозяин, Хрущев умел сдерживать одних соратников за счет других. Вероятно, в то время Шепилов, по его мнению, мог стать достойной «уздой» (термин Сталина) для Брежнева с Фурцевой. А союз между ними, «технократом» и «партийным бюрократом», мог бы получиться вполне перспективный. Однако Хрущев оказался слишком осмотрительным, а Фурцева — слишком ему преданной. Не исключено, что в этой истории — предпосылка достаточно «холодного» отношения Брежнева к Фурцевой во время первого (генерального) секретарства «дорогого Леонида Ильича».

Фурцева работала в Совете представителей делегаций исторического XX съезда, и на первом же заседании ее избрали в президиум[83]. Выступление ее состоялось на утреннем заседании 15 февраля 1956 года, в ряду докладов руководителей крупнейших парторганизаций страны.

Фурцева вышла к трибуне своей летящей походкой, чтобы начать с комплимента нарождавшемуся на глазах вождю:

— Товарищи! В отчетном докладе Центрального комитета КПСС товарищ Никита Сергеевич Хрущев с предельной ясностью и исключительной глубиной раскрыл неодолимую силу великих идей марксизма-ленинизма в борьбе за построение коммунистического общества в нашей стране…

Поскольку намечался процесс десталинизации, Екатерина Алексеевна подчеркнула, что происходит возвращение к истокам — ленинизму, который поколение Фурцевой представляло как пору романтической юности:

— Следуя по пути, указанному великим Лениным, наша партия осуществляет огромную организаторскую работу. Проведенные под руководством Центрального комитета партии крупнейшие политические и экономические мероприятия еще более укрепили социалистический строй, упрочили союз рабочего класса и колхозного крестьянства, дружбу народов нашей Родины.

Затем Екатерина Алексеевна перешла к делам Московской городской парторганизации, ее достижениям, упущениям и планам. По легенде, в своем обстоятельном докладе она ни единого раза не заглянула в бумаги, а когда сорвала бурные аплодименты, довольный Никита Сергеевич, по легенде, с гордостью заявил:

— Молодец, это моя школа![84]

Главное было впереди. Утром 25 февраля на закрытом по решению Президиума ЦК заседании Хрущев сделал знаменитый доклад «О культе личности и его последствиях». Главный демиург перестройки Александр Николаевич Яковлев рассказывал впоследствии, что всё происходящее казалось нереальным, в зале стояла гробовая тишина, не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шепота. Никто не смотрел друг на друга — не то от неожиданности, не то от смятения и страха, который, казалось, уже навечно поселился в партийце[85]. Причем самое пикантное заключалось в том, что «закрытый» доклад в целом сводился к тому, что новый Иван Безземельный пообещал советским баронам: после смерти красного Ричарда Львиное Сердце их больше не будут убивать. В реалиях тех дней обещание можно признать особо ценным.

На ХХ съезде Фурцева была избрана членом ЦК КПСС, а на первом Пленуме ЦК — сразу кандидатом в члены Президиума и секретарем ЦК. Вместе с Михаилом Сусловым ей, в частности, предстояло разобраться с мемориальным наследием Сталина. Как им распорядились, известно: все связанное с именем покойного Хозяина стали уничтожать, срывать или скрывать. Один за другим сносили безобразные гипсовые бюсты и талантливые монументы, вырубали флорентийские мозаики и золоченые смальты, переименовывали колхозы, заводы и населенные пункты, скрывали документы о реальной деятельности Сталина (а заодно его приближенных) в организации политических репрессий[86].

На трибуне Мавзолея В. И. Ленина с детьми, слева направо: Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, Н. А. Булганин, Н. С. Хрущев, Г. М. Маленков, Л. М. Каганович, В. М. Молотов, А. И. Микоян, М. Г. Первухин, М. З. Сабуров, М. А. Суслов, Е. А. Фурцева, Д. Т. Шепилов, Н. М. Шверник, А. Б. Аристов, Н. И. Беляев. 1956 г. [ЦГА Москвы]

ХХ съезд КПСС нанес серьезный удар и по «старикам» из Президиума ЦК. Члены Президиума почувствовали крепкую руку первого секретаря, тем более что после укрепления своих позиций Хрущев начисто забыл о пороках «культа личности»[87]. Чтобы взять под контроль правоохранительные органы, 19 апреля 1956 года Президиум ЦК решил «децентрализовать» МВД. На обсуждении Фурцева отметилась предложением ни много ни мало как о ликвидации знаменитой Бутырки[88]. Видимо, участие в демонтаже «культа личности» Сталина «перепахало» Екатерину Алексеевну насколько глубоко, что вызвало ассоциации с разрушением Бастилии как оплота «старого режима» во Франции. Хрущева и его команду подобная экзальтация женщины во власти не могла не насторожить.

В конце мая — начале июня Молотова в должности министра иностранных дел СССР решили заменить Шепиловым, который, кстати, просил его на этот пост не назначать. Хрущев, будучи инициатором сомнительной перестановки, обвинил Вячеслава Михайловича в том, что он слаб как министр, и со всей рабоче-крестьянской прямотой заявил:

— Молотов — аристократ, который привык шефствовать, а не работать[89].

Началось всё накануне визита в Москву югославского лидера. Спор о Тито разгорелся 25 мая 1956 года на заседании Президиума ЦК КПСС, а 28 мая члены Президиума собрались снова, уже для «проработки» министра иностранных дел. Снятие Вячеслава Михайловича было практически предрешено, обсуждался вопрос о его преемнике. Кандидатур было несколько, Екатерина Фурцева предложила отсутствующего на заседании Михаила Суслова[90]. Сложно не усмотреть в данной рекомендации следы противостояния в Президиуме ЦК, попытку отстранить Михаила Андреевича от решения важных идеологических вопросов. Весьма вероятно, именно здесь кроется корень последующего давления Суслова на министра Фурцеву после ее сверждения с партийного Олимпа.

Очень сложно не отметить и еще один важный факт: Фурцева крайне редко высказывалась на заседаниях Президиума ЦК по вопросам международной политики, экономики и промышленности. Правда, она неизменно поддерживала экономические инициативы Хрущева и активно участвовала в обсуждении и принятии решений, связанных с венгерским восстанием 1956 года. В частности, 28 октября 1956 года Президиум ЦК КПСС принял принципиальное постановление «решительно подавить вооруженные силы повстанцев»[91], причем подготовить соответствующую документацию поручалось Брежневу, Поспелову, Шепилову и Фурцевой.

Отметим, что Екатерина Алексеевна не ограничилась исполнением предложенной роли и выступила с инициативой комплексного пересмотра политики в отношении стран народной демократии. Более того, она предложила вынести этот вопрос на Пленум ЦК КПСС как ключевой. Подобного «широкого» обсуждения в партии не бывало уже давно.

Впрочем, всё было решено на уровне Президиума ЦК КПСС. На заседании 31 октября 1956 года Хрущев довел до сведения товарищей содержание разговоров с первым секретарем ЦК Польской объединенной рабочей партии Владиславом Гомулкой о положении в Польше и Венгрии. По его убеждению, советские части выводить из Венгрии нельзя, поскольку в этом случае ее захватят империалисты. Разногласий, как водится, не было. Фурцева, выступая в прениях, твердо заявила:

— Терпимость [мы] проявили, но теперь [дело] далеко зашло. [Надо] действовать так, чтобы победа была на нашей стороне[92].

Екатерине Фурцевой в составе той же команды была поручена пропагандистская кампания, сопровождающая «наведение порядка» в Венгрии. Чему за чем следовать: пропаганде за войсками или войскам за пропагандой, — советское руководство сразу не разобралось. Нашим танкистам в Будапеште запретили открывать огонь — и они занимали город под безнаказанным обстрелом. На родину многие вернулись поседевшими (из тех, кто вернулся). Оставить «пропагандистскую сторону» до окончательного подавления противника предлагал Николай Павлович Романов. В том же духе выразился на очередном обсуждении на Президиуме ЦК 1 ноября Георгий Константинович Жуков:

— Действия должны быть решительными. Изъять всю дрянь. Обезоружить контрреволюцию[93].

План военных действий разрабатывали Георгий Жуков, Иван Конев, Михаил Суслов, Леонид Брежнев, Иван Серов, то есть двое военных, двое партийных деятелей и один чекист. О пропагандистских успехах СССР в ходе операции история умалчивает.

Участие Екатерины Алексеевны в формировании культурной и идеологической политики вызвало острую ревность Михаила Суслова, обладавшего поистине сталинским нюхом на потенциальных конкурентов. Однако, очевидно, идеология ее «коньком» не была, что и предопределило последующую расстановку сил.

* * *

В хрущевских реформах и главной из них — замене отраслевого принципа управления территориальным — Екатерина Алексеевна четкой позиции не занимала. Первый секретарь ЦК КПСС выступил с инициативой децентрализации управления народным хозяйством СССР 27 января 1957 года, а на следующий день его записку обсудил Президиум ЦК.

Никиту Сергеевича поддержали Анастас Микоян и предсовмина СССР Николай Булганин, против выступил его заместитель Михаил Первухин. Другой зампред, Вячеслав Молотов, высказался осторожно:

— Некоторые министерства сейчас можно упразднить. Пока рано говорить о ликвидации министерств. На местах надо создать местные органы по руководству промышленностью. Обсудить не раз этот вопрос. С организационной стороны вопрос разработать. Решать по этапам, а не чохом.

Фурцева оценила предложения как очень серьезные, но притом констатировала беспокойство рядовых партийцев:

— На собраниях ставят вопрос: что дальше будет? Специализация, кооперирование, планирование — все еще пока по-старому.

В дальнейшем от обсуждения принципиальных моментов Фурцева осторожно воздерживалась: поддерживала Хрущева в главном и позволяла себе лишь отдельные замечания с элементами скепсиса. Когда же Молотов направил в ЦК записку о том, что хрущевский проект доводит «децентрализацию до недопустимой крайности»[94], на заседании Президиума 27 марта 1957 года Екатерина Алексеевна поддержала первого секретаря ЦК безоговорочно.

Через четыре года, докладывая съезду КПСС «о перестройке руководства промышленностью», Фурцева убеждала товарищей по партии:

— Было ясно, что существовавшие тогда организационные формы руководства стали тормозить дальнейшее развитие производительных сил. Необходимо было упразднить министерства, создать экономические районы. По этому вопросу были проведены совещания в республиках, областях и городах. Затем ЦК КПСС созвал расширенное совещание с участием всех членов и кандидатов в члены Президиума ЦК. На этом совещании против перестройки руководства промышленностью никто не выступал, в том числе и Молотов. На Президиуме ЦК дважды обсуждался доклад к Пленуму ЦК. Не было возражений со стороны Молотова и в этом случае. Но накануне Пленума в три часа ночи членам Президиума ЦК от Молотова поступила записка на полстраничке, в которой он поставил перед Президиумом вопрос о несогласии с перестройкой промышленности, не приведя при этом решительно никаких доводов и ссылаясь лишь на то, что якобы еще не настало время для такой реформы в нашей стране. Следует ли комментировать это? Сама жизнь показала, кто был прав[95].

Примечательно, как плавно она перевела вопрос о государственном управлении экономикой в плоскость фракционной борьбы:

— Таким образом, одна за другой жизненно важные для нашего государства проблемы по перестройке руководства хозяйственным строительством при поддержке всей партии и народа успешно решались вопреки фракционерам. И это их крайне озлобляло. Они все это видели, понимали, что жизнь их отбрасывает, но не хотели понять, признать, что они заблуждаются, и сделать из этого для себя выводы. Наоборот, дело пошло на усугубление ошибок[96].

Тогда, 27 марта пятьдесят седьмого, Екатерина Алексеевна осудила Молотова со всей глубиной женского понимания и проникновенности:

— Расстраивает сама форма — обращение в Президиум. По содержанию [записка не содержит] ничего предметного.

— Почему так несогласованно — каждый раз какое-то особое мнение т. Молотова? — задала риторический вопрос Екатерина Алексеевна и тут же посетовала: — Тяжелый осадок остается. Печально, [по-моему, товарищ Молотов делает всё с таким расчетом], чтобы след оставить в истории[97].

Согласимся, обвинение для государственного деятеля несколько странное. Но, увы, в духе времени. И решение было предсказуемо: по предложению Хрущева Молотова осудили за «неуважение к коллективу»[98].

В развитие хрущевского доклада на Февральском пленуме ЦК «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством» Фурцева выступила 3 апреля 1957 года на Пленуме МГК. На сей раз она сообщила о тревожных «сигналах» о том, как «отдельные товарищи» (явное преуменьшение) в министерствах отреагировали на реформу «очень болезненно»[99].

Надо отдать ей должное: наказывать или «перевоспитывать» таких товарищей Фурцева не призывала, понимая, что многие из них отдали жизнь работе в наркоматах (министерствах), а теперь их поставили перед необходимостью решения вопроса о своем трудо-устройстве.

Екатерина Алексеевна подчеркнула:

— Нам, москвичам, Московской партийной организации, нужно проявить максимум внимания и самого теплого отношения к тому, чтобы всех товарищей по возможности, если это можно будет сделать, определить на работу в Москве. Если говорить об инженерных кадрах, то их можно использовать на многих московских предприятиях.

Заодно она предполагала решить и практические задачи столицы:

— В Москве, даже на крупнейших заводах, инженерно-технические кадры укомплектованы работниками, имеющими высшее и среднее техническое образование, не более чем на 20–25 %. Остальные инженерные должности заняты практиками. Не обижая практиков, не ущемляя их интересы, мы могли бы рассмотреть сейчас вопросы укрепления техническими кадрами многих участков промышленности.

Тотальную отправку высококвалифицированных специалистов в регионы Фурцева явно не планировала:

— А есть еще у некоторых наших товарищей даже такое отношение к работникам аппарата министерств, что все они должны вы-ехать на периферию, должны быть откомандированы в разные области и экономические районы. По-видимому, основные руководящие кадры будут распределяться Центральным комитетом партии. Но нам, москвичам, нужно сейчас подумать и выработать предложения, чтобы использовать высококвалифицированные инженерные кадры для укрепления отдельных участков на наших московских промышленных предприятиях. Это должны проделать районные комитеты партии и промышленные предприятия[100].

Екатерина Алексеевна предложила использовать месяц, остававшийся до майской сессии Верховного Совета СССР, чтобы «провести большую работу с кадрами министерств. Те кадры, которые можно использовать в Москве, мы должны привлечь на московских заводах»[101].

Параллельно готовилась реорганизация управления столичной промышленностью. Фурцева и ее команда наметили включение в Совнархоз г. Москвы 16 специализированных отраслевых управлений и четырех трестов. Предполагалось, что по итогам реорганизации вместо 40 управленцев на тысячу работников останется 27.

Фурцева рассказала, что в среднем на предприятиях отраслевых управлений будет работать от 25 до 35 тыс., а аппарат управлений составит от 68 человек до 100–120 человек максимум, исключение сделают лишь для Управления мясомолочной промышленности, где аппарат составит 193 человека. В среднем в управлениях будет от 9 до 11 отделов. Таким образом, Совнархоз г. Москвы, по данным Екатерины Алексеевны, будет иметь в своем составе 16 управлений и четыре треста (около 800 тыс. человек[102]).

Она напомнила, что в столице изготовлялась промышленная продукция, выпуск которой вполне можно было наладить в регионах РСФСР. Надо сказать, что вывод из столицы СССР ненужных, а на первом этапе — вредных производств начался еще в тридцатых годах. Затем о необходимости разгрузки столицы от излишнего производства как-то подзабыли. Теперь, при Екатерине Алексеевне Фурцевой, вспомнили.

Выступая в прениях по докладу первого секретаря МГК КПСС, министр приборостроения и средств автоматизации СССР, член ЦК КПСС Михаил Авксентьевич Лесечко заявил: у него сложилось стойкое впечатление о том, что Фурцева и ее команда хотели «какую-то ведомственность, хотя бы в миниатюре, но сохранить»[103].

Фурцева сразу же отреагировала на полученный «сигнал»:

— Какие заботы вас смущают, какое управление?

— Мне кажется, — не лучшим образом начал свой ответ Лесечко, — что такое управление, как Управление автомобильной промышленности. Всем известно, что Министерство автомобильной промышленности в настоящее время занимается изготовлением автомобилей, запасных частей и в этом министерстве находится шарикоподшипниковая промышленность. Всем известно, что очень мало общего между производством автомобилей как по своим конструктивным формам, так и по своему технологическому процессу. Также известно, что в систему автомобильной промышленности входит завод имени Буденного и несколько мелких предприятий. Речь идет об объединении этих предприятий в одно автомобильное управление[104].

Поскольку Екатерина Алексеевна его не перебивала, Михаил Авксентьевич решился на заявление о том, что уникальные предприятия, и прежде всего завод имени Лихачева, не должны вообще подчиняться управлениям Московского совнархоза.

Вместо стандартного заключительного слова по докладу Фурцева сочла целесообразным ответить на ряд вопросов, заданных в записках, которые передали в президиум заседания. Авторов большинства записок интересовала судьба их ведомств. Екатерина Алексеевна старалась давать четкие ответы, однако проявляла осторожность, поскольку реформа только набирала обороты, а предсказать, в какую сторону повернет ее инициатор, неугомонный Никита Сергеевич, было нереально. Будучи руководителем, Фурцева дала поручения конкретным управленцам «в короткий срок подготовить предложения»[105] для их последующего обсуждения в МГК КПСС.

Из общей массы ответов первого секретаря МГК КПСС следует выделить три.

Первый — о взаимоотношениях совнархоза и Московского совета. По объяснению Фурцевой, Московский совет будет иметь возможность заслушивать на сессиях, на заседаниях Исполкома доклады и сообщения о работе промышленности[106].

Второй — о целесообразности воссоединения Москвы с Московской областью, создания Московского экономического района. Екатерина Алексеевна не могла быть в курсе длительных дискуссий двадцатых годов, по итогам которых в 1929–1931 годах Москву выделили в самостоятельную административно-хозяйственную и партийную единицу в составе Московской области. Однако, будучи опытным управленцем, Фурцева не могла не понимать, что воссоздание административно-территориального монстра нежелательно, поскольку у Московской области годовой валовый выпуск промышленной продукции составлял 54 млрд рублей, а у Москвы — 61 млрд рублей. Промышленность города имела настолько сложную структуру, что ею никак нельзя было руководить из Подмосковья.

— Можно таким объединением принести не пользу, а ущерб такому большому экономическому району, — справедливо заметила Екатерина Алексеевна.

Третий — об укреплении существующих и установлении новых связей между заводами. Фурцева напомнила: в ходе обсуждения перестройки руководства промышленностью и строительством на пленуме ЦК, на заседаниях Президиума ЦК и Президиума Совета Министров обращалось особое внимание на необходимость сохранения существующих связей между заводами.

— Если мы сейчас начнем ломку, [будем] перестраивать отношения, мы можем нанести очень серьезный ущерб народному хозяйству[107].

Екатерина Алексеевна подчеркнула: как только будут обнаружены проявления местничества, отказ от поставок или любая несанкционированная сверху перестройка управления народным хозяйством, Московский горком партии немедленно войдет в Совет Министров с ходатайством о пресечении местнических проявлений[108].

Как установил Е. Ю. Спицын, 26 апреля на заседании Президиума ЦК КПСС В. М. Молотов, Л. М. Каганович и Е. А. Фурцева в очередной раз говорили о поспешности принимаемых по вопросу о сов-нархозах решений, а на заседании Комиссии по вопросу о реорганизации управления промышленностью и строительством, прошедшем через день, заместитель председателя Госэкономкомиссии А. Н. Косыгин, председатель Госплана Н. К. Байбаков, министр строительства СССР Н. А. Дыгай, министр нефтяной промышленности СССР М. А. Евсеенко, и.о. министра лесной промышленности СССР И. Е. Воронов и другие участники заседания резко выступили против отраслевых министерств и создания совнархозов[109].

В мае 1957 года, как и ожидалось, Верховный Совет СССР принял закон «О дальнейшем совершенствовании управления промышленностью и строительством». Согласно этому документу, отраслевой принцип управления промышленностью и строительными организациями заменялся территориальным, а значительная часть союзных и республиканских министерств хозяйственного профиля упразднялась. В Москве постановлением Совета Министров РСФСР от 1 июня 1957 года образовали Совет народного хозяйства Московского городского экономического административного района. Это была мощная административная структура, которой подчинялось в итоге не 20, а 24 отраслевых промышленных управления[110]. Численность административно-управленческого персонала аппарата этого совнархоза была утверждена в количестве 3 тыс. штатных единиц, в том числе состоящих на бюджете — 730 единиц[111]. Впоследствии в данный закон вносились отдельные изменения, однако суть его длительное время оставалась неизменной.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о дополнениях Закона СССР «О дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством». 5 июля 1960 г. [РГАЛИ]

На активе Московской городской парторганизации 2 июля 1957 года Фурцева констатировала, что сотрудники министерств, узнав о предстоящей реорганизации, еще с начала года фактически перестали работать. И все же в промышенности удалось достигнуть «значительных» результатов. Екатерина Алексеевна рассказала, что рост промышленной продукции был предусмотрен в 7,1 %, притом за пять месяцев 1957 года ее выпуск увеличился на 10 %, хотя именно в то время «министерства не осуществляли своего руководства, а экономические районы еще не были созданы»[112]. Из данного пассажа следует, что в действительности наши заводы не очень-то нуждались в лишних руководящих инстанциях. Собравшиеся на актив, прекрасно это поняв, начали оживлённо шушукаться. Фурцева, почувствовав колебания атмосферы, не преминула заметить: из сказанного вовсе не следовало, что не надо было создавать экономические районы.

— Наоборот, создание новой системы управления промышленностью вскроет новые источники и возможности, позволит сделать еще больший скачок вперед, — подчеркнула Екатерина Алексеевна. Однако вряд ли этой ремаркой обманула себя и своих товарищей по партии.

В данном случае следует признать, что в ЦК и МГК КПСС Фурцева поддерживала инициативы «неугомонного Никиты Сергеевича» с известной осторожностью и старательно минимизировала издержки от его непродуманных решений во вверенном ей столичном регионе.

Глава 5. На подавлении «антипартийной группы» в Президиуме ЦК

Весной — летом 1957 года в руководящем ядре ЦК КПСС (главным образом в узкой группе членов Президиума) активно обсуждали вопрос о путях «усмирения», или, если по Сталину, «обуздания» Хрущева. Первый секретарь ЦК КПСС, как некогда Ленин и Сталин, фактически ограничил доступ к важнейшей информации товарищей по Президиуму ЦК, приходивших на заседания Президиума, скажем так, без предметного знания материала.

Какой-либо компромисс стал невозможным после нарушения Хрущевым большевистского кодекса omerta в кулуарах 1-го Всесоюзного съезда советских художников (до него подобным образом отличился в далеком двадцать пятом году на XIV съезде РКП(б) — ВКП(б) Григорий Зиновьев, подвергнутый серьезной критике Сталиным, Бухариным и их сторонниками). На обеде в присутствии около 300 писателей, художников и их жен Никита Сергеевич умудрился завести разговор о внутренней жизни партии, о разногласиях с Молотовым и т. п., причем Хрущев даже заявил при этом:

— Кто против линии партии, [того мы] сотрем в порошок.

Товарищи Хрущева по Президиуму о возникавших в ЦК и его Президиуме разногласиях никогда за пределами Президиума себе рассказывать не позволяли, а потому справедливо сочли выступление Никиты Сергеевича «недопустимой вольностью»[113].

На 18 июня было назначено заседание Президиума ЦК КПСС — под самым благовидным предлогом: для обсуждения вопросов, связанных с предполагавшейся поездкой членов Президиума на празднование 250-летия Ленинграда (юбилей Северной столицы действительно праздновался в 1957 году, на четыре года позднее запланированного). Основными застрельщиками снятия Хрущева были Молотов, Маленков и Каганович, каждый из которых сам метил в лидеры партии.

В. М. Молотов и Г. Г. Ягода в окружении партийных деятелей. [РГАСПИ]

Эпизод с разгромом «антипартийной группы» Молотова — Маленкова — Кагановича на Президиуме ЦК КПСС в июне 1957 года в телесериале о Фурцевой поставлен весьма выразительно, но, увы, не очень-то достоверно. Хотя история в целом хорошо изучена и детально освещена в специальном сборнике документов[114]. Взять бы авторам сценария оттуда яркие фразы и включить в драматические диалоги, непременно украшающие любое историко-художественное полотно…

Как известно, из 11 членов Президиума семь выступили за отставку Хрущева, четверо поддержали Никиту Сергеевича. В фильме же несколько человек поднимают руки за снятие Хрущева, против — он сам. Часть членов Президиума почему-то не голосует вовсе (как такое возможно?), а Фурцева «воздерживается». Заметим, что, когда в октябре 1964 года Хрущев действительно остался один — против всего Президиума ЦК, он сразу же согласился со своей отставкой. То-то и оно, что пока за Никиту Сергеевича было меньшинство Президиума при большинстве «рядовых» членов ЦК, который, по Уставу, был высшим органом КПСС. Кроме того, в РКП(б) — ВКП(б) — КПСС с двадцатых годов «воздержаться» в ходе голосования означало проголосовать против, причем так поступали те, кто уже проиграл, однако не собирался признавать поражение. После окончательного разгрома Объединенной оппозиции в 1927 году прецедент был только один — голосование на Июньском 1957 года пленуме ЦК именно после разгрома «антипартийной группы» — тогда воздержался Вячеслав Молотов. Екатерина Фурцева подобного «воздержания» себе позволить не могла бы ни при каких обстоятельствах.

Остается открытым другой вопрос: кто же вызывал маршала Георгия Жукова в Кремль? Скорее всего, Дмитрий Шепилов, однако это вполне могла быть, как показано в сериале, и Екатерина Фурцева. Увы, дальнейшее действие превращается в фарс. Уставший от дебатов (зачем они вообще, если против снятия, за исключением самого Хрущева, никто не выступил?), Никита Хрущев (Сухоруков) обреченно роняет голову на руки, и именно в эту минуту на заседании Президиума появляется Георгий Жуков (Баринов). Никита Сергеевич тут же гордо расправляет плечи, в кадре стоит подлинно гоголевская тишина. На самом-то деле Георгий Жуков сыграл в данном историческом действе главную роль потому, что явился в Кремль во главе группы военных цекистов и действовал заодно с цекистами гражданскими, грудью вставшими на защиту первого секретаря. Приди Жуков на заседание Президиума один, как это показано в фильме, его бы попросту «сожрало» большинство членов Президиума — с Хрущевым на пару.

Как же в действительность обстояло дело?

Впоследствии, на утреннем заседании 20 октября 1961 года XXII КПСС, Фурцева рассказала о том, что «незадолго до Июньского Пленума Центрального Комитета состоялось заседание Президиума ЦК, на котором были многие члены и кандидаты в члены нынешнего состава Президиума»[115].

— Я думаю, что все они (Молотов, Маленков, Каганович, Шепилов. — С. В.) могут освежить в своей памяти обстановку, которая была на этом заседании. Обсуждался вопрос о полной, в том числе партийной, реабилитации бывших крупных руководителей нашей армии — Тухачевского, Якира, Уборевича, Егорова, Эйдемана, Корка и других. Невиновность их была столь очевидна, что даже Молотов, Маленков, Каганович и другие высказались за их реабилитацию, хотя в свое время приложили руку к их трагической гибели. И тогда при обсуждении Никита Сергеевич очень спокойно, но прямо спросил их: «Когда же вы были правы? Тогда, когда вы голосовали за их судьбу и она была решена так трагически, или сейчас, когда вы их полностью реабилитируете? Скажите, когда вы были правы?»[116]

По заявлению Екатерины Алексеевны, данный «прямой и честный вопрос» будто бы привел Молотова со товарищи «в ярость и замешательство»:

— Маленков даже заявил по адресу Никиты Сергеевича: «Что вы нас запугиваете Пленумом? Пленум для нас — дом родной, мы пойдем и всё расскажем Пленуму».

— Но ведь это было не так, — прокомментировала тогдашнее заявление Георгия Максимилиановича Фурцева. — Они боялись Пленума, так как знали, что будут на нем разоблачены, и делали всё, чтобы сорвать его созыв.

Е. А. Фурцева и журналист Ю. А. Жуков в перерыве между заседаниями XXI съезда КПСС. 1959 г. [ЦГА Москвы]

Покончив с Маленковым, Фурцева перешла к Кагановичу:

— Их злодеяния дорого обошлись народу, поэтому, говоря о тяжелых последствиях культа личности Сталина, нельзя обойти молчанием тех, которые писали свои зловещие резолюции и тем самым решали судьбу честных, преданнейших коммунистов. Я имею в виду Кагановича, на совести которого сотни репрессированных и расстрелянных руководящих работников железнодорожного транспорта, начиная от начальников дорог и кончая начальниками политотделов[117].

После верноподданнического выкрика из зала «Позор!» Екатерина Алексеевна подытожила вышесказанное:

— Да, товарищи, все эти резолюции и документы целы, и это больше всего волновало и беспокоило заговорщиков. По их поведению на этом заседании стало ясно, что они боялись того, что правда всплывет наружу, что о допущенных ими грубых нарушениях советской законности станет известно всей партии и народу. И вот тогда эти раскольники пошли на сговор, чтобы повернуть партию с нового курса, который восстанавливал ленинские нормы партийной жизни, на старые позиции времен культа личности. Это их и объединило[118].

Л. М. Каганович. 1930-е гг. [РГАСПИ]

* * *

Буквально накануне эпохальных событий, вечером 17 июня, Лазарь Каганович, выехав на своей машине после приема в посольстве, обогнал машину, в которой ехали кандидаты в члены Президиума ЦК Екатерина Алексеевна Фурцева и Дмитрий Трофимович Шепилов и член Президиума ЦК Михаил Георгиевич Первухин.

Лазарь Моисеевич, как боец спецназа, гудком остановил их машину, на ходу выскочил, вытянул за рукав Шепилова, затащил его в свою машину, и они скрылись в неизвестном Фурцевой и Первухину направлении. У Екатерины Алексеевны, как водится, разыгралось женское (и политическое!) любопытство.

Она позвонила Шепилову по телефону и поинтересовалась, в чем же было дело. Дмитрий Трофимович сперва заявил, что до развилки дорог хотели ехать вместе, а затем «запутался в показаниях» и предпочел уклониться от ответа. На самом же деле он поехал не до развилки, а к Кагановичу — на неформальное совещание[119].

Очевидно, с Первухиным всё уже было сговорено, а Фурцеву в происходящее инициаторы заседания Президиума и примкнувшее к ним поначалу президиумное «болото» посвящать не собирались: во-первых, баба (как пить дать — трепанет!), во-вторых, пусть и не вполне надежная, но все же сторонница Хрущева и его курса.

Пожалуй, это можно счесть тактическим просчетом Молотова: намаявшись с совнархозной реформой в столичном регионе, Екатерина Алексеевна, будучи кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, вполне могла бы присоединиться к «арифметическому большинству» Президиума ЦК и этим дополнительно осложнить жизнь первому секретарю ЦК.

Заседания Президиума, формальной целью которых большинство ставило перевод Хрущева на третьестепенную должность министра сельского хозяйства, а его соратника Михаила Андреевича Суслова — в министры культуры, проходили «за спиной Пленума ЦК»[120] с 18 по 21 июня.

— По отношению к т. Хрущеву (знаете, товарищи, есть очень тяжелое слово, но оно имеет свое название) я просто совершил предательство[121], — признал позднее Николай Булганин.

Причину, по которой Николай Александрович присоединился к группировке Молотова, Маленкова и Кагановича, впоследствии назвал он сам. Будучи председателем Совмина, Булганин стал объектом постоянной критики для Хрущева, который, как секретарь ЦК КПСС решал в партии (а следовательно, и в государстве) всё, но ни за что не нес персональной ответственности.

— Естественно, у меня создавалось недовольство этой критикой, недовольство накапливалось, превращалось в обиду, — каялся впоследствии Николай Александрович.

Недовольство Булганина было вполне логичным и оправданным, однако, как говорят в народе, «на обиженных воду возят».

Когда Николая Александровича «двинули» в председательствующие на заседании, Микоян, Жуков (которого по иронии судьбы вызвал в Москву звонком Шепилов), Брежнев и Фурцева принялись его отговаривать от этого шага, однако Булганин проявил большевистскую твердость и, по его собственному признанию, тем самым не только пошел на поводу у антипартийной группы, но и номинально стал ее лидером[122].

— Все мы понимаем, — говорил позднее поддержавший Хрущева на Пленуме Алексей Николаевич Косыгин, — не будь т. Булганина, не будь помощников в виде тт. Первухина и Сабурова, которые помогали в последнее время этой фракционной группе, конечно, эта антипартийная группа не решилась бы выступить, не решилась бы в этот ответственный момент времени в партии выступить со своими антипартийными действиями[123].

Это же заявил вслед за Косыгиным и сам Николай Александрович Булганин:

— От моей позиции в те дни зависело многое, и на Пленуме ЦК совершенно правильно указывали, что если бы я как член Президиума и председатель Совета Министров занял правильную позицию, то антипартийная группа не рискнула пойти в критике против партии, не пошли бы с этой группой и тт. Первухин и Сабуров[124].

— Я должен, конечно, со всей откровенностью и честностью признать, что в моей позиции сыграло решающую, может быть, роль ошибочное представление об арифметическом большинстве в Президиуме ЦК[125], — каялся позднее Булганин, в отличие от Фурцевой втянутый в президиумный сговор. И, покаявшись, Булганин сделал оговорку по Фрейду, поскольку фраза об «арифметическом большинстве» была взята им из арсенала покойного Хозяина. Николай Александрович, назначенный в начале тридцатых советско-хозяйственным руководителем столицы после работы не где-нибудь, а в системе органов государственной безопасности, прекрасно помнил, как в ноябре 1926 года Сталин, критикуя Объединенную оппозицию, то есть тактический блок троцкистов и зиновьевцев, увеселил партийную аудиторию новейшим анекдотом из области математики: «Конечно, с точки зрения арифметики они должны были плюс, ибо сложение сил дает плюс, но оппозиционеры не учли того, что кроме арифметики есть еще и алгебра. Что по алгебре не всякое сложение сил дает плюс (смех), ибо дело зависит не только от сложения сил. (Продолжительное аплодисменты.) Получилось то, что они, сильные по части арифметики, оказались слабы по части алгебры, причем, складывая силы, они не только не увеличили численно свою армию, а, наоборот, довели ее до развала»[126].

На момент открытия заседаний Президиума ЦК КПСС из одиннадцати наличных членов семь (Молотов, Маленков, Каганович, привлеченные ими для решения вопроса о власти Булганин, Первухин, Сабуров, а также изрядно постаревший Климент Ефремович Ворошилов) выступили за снятие Хрущева с поста первого секретаря ЦК[127].

Следует отметить важное обстоятельство: по давней партийной традиции в случае отсутствия кого-либо из членов Президиума вместо него участвовали в голосовании кандидаты. Поэтому на заседании, на котором отсутствовали четыре члена Президиума, вместо них автоматически становились полноправными (то есть с правом голоса) участниками четыре кандидата в члены Президиума ЦК. Таким образом, и поддержавший «заговорщиков» Шепилов, и поддержавшая Хрущева Фурцева автоматически присутствовали на данном заседании на правах не кандидатов, а именно членов Президиума ЦК.

Основное обвинение в адрес первого секретаря ЦК выдвинул Георгий Маленков. По его словам, хрущевская политика подъема сельского хозяйства шла вразрез с решениями XX съезда: она была направлена против индустриализации страны и представляла собой «троцкистскую отрыжку»[128].

О том, что Хрущев, с одобрения Сталина, в период становления «культа личности» публично каялся в поддержке Троцкого, в руководящем ядре «партии и правительства» было известно всем. Но Маленков, Молотов и Каганович не учли, что собравшиеся могут ужаснуться возвращению убойных ярлыков тридцатых годов.

Маленков небезосновательно обвинил Хрущева в установлении нового «культа личности» и нарушении принципов коллективного руководства. Георгия Максимилиановича поддержали Каганович и Молотов. Вячеслав Михайлович предложил упразднить пост первого секретаря ЦК КПСС[129].

Речь зашла не только о смещении Никиты Хрущева с поста первого секретаря ЦК и направлении его на сельскохозяйственный фронт (с последующим упразднением поста первого секретаря ЦК — во избежание концентрации власти в одних руках), но и о других серьезных изменениях в высшем руководстве КПСС. Предполагались вывод из состава Президиума ЦК Михаила Суслова, замена Ивана Серова на посту председателя КГБ настоящим партийным деятелем — Николаем Булганиным (Сабуров, правда, выдвинул кандидатуру Николая Семеновича Патоличева). И это еще не все.

Судя по оговорке Булганина, «тройка» и поддержавшее ее «болото» поставили вопрос об «МГК»[130], то есть о снятии с поста Фурцевой, на что ранее в литературе не обращалось внимания. Весьма вероятно, героиня нашей книги поддержала Хрущева и его курс отнюдь не вследствие личной преданности. К тому же Екатерину Алексеевну обильно «полил грязью», по заявлению Фрола Козлова, Дмитрий Шепилов[131]. По словам Аверкия Аристова, тот «клеветал — без меры, без совести — на т. Фурцеву и т. Хрущева! Вычитывал все это из записной книжечки, где у него было записано, кто, когда и что говорил ему о т. Хрущеве, о Ворошилове, что говорила т. Фурцева»[132]. Удивительно, что Дмитрий Трофимович, будучи театралом, забыл содержание пьесы Александра Николаевича Островского «На всякого мудреца довольно простоты».

Собственно, не зря Фурцева говорила позднее о том, что все содержание выступления Шепилова сводилось в конечном счете к освобождению Хрущева от должности первого секретаря ЦК[133], а уже «поправленный партией», как сказали бы в тридцатых годах, Булганин заявил, что на Пленуме ему стало ясно: предложения Маленкова, Кагановича и Молотова «фактически представляли собой попытку свалить руководство партии и изменить ее политику»[134].

Развернув массированную атаку на Хрущева, Молотов со товарищи рассчитывали решить вопрос о власти к вечеру первого же дня заседания.

— У нас Политбюро (Лазарь Моисеевич начисто забыл о реформе 1952 года, в ходе которой относительно компактное Политбюро ЦК ВКП(б) было преобразовано Хозяином в аморфный Президиум ЦК КПСС. — С. В.) в сборе, мы будем решать вопрос о Хрущеве сегодня, — решительно заявил собравшимся Каганович.

Однако блицкриг не удался. Жуков, Фурцева, Брежнев и Микоян вступили в решительный бой, отстаивая необходимость вызова всех членов Президиума, всех кандидатов, секретарей ЦК — для обсуждения вопроса о первом секретаре ЦК. И сумели настоять на своем.

Таким образом, первую баталию выиграли руководитель партийного аппарата и его соратники. После продолжительного протеста со стороны ряда членов Президиума, кандидатов в члены Президиума и секретарей ЦК было решено заседание Президиума продолжить в следующие дни, вызвав на него товарищей, не находившихся в Москве[135]. А время работало на Хрущева, сумевшего, как это сделал в двадцатых годах покойный Хозяин, расположить к себе секретарей региональных парторганизаций.

Леонид Млечин, справедливо отметив, что первоначальный «расклад» сложился отнюдь не в пользу Хрущева, поскольку «семью голосами против четырёх Президиум ЦК проголосовал» за его снятие с поста первого секретаря, обвинил Никиту Сергеевича в нарушении партийной дисциплины и неподчинении «решению высшего партийного органа»[136]. Парадокс-то в том и состоял, что высшим органом КПСС, по Уставу, был как раз Центральный комитет, а не Президиум ЦК, поэтому с формальной точки зрения Хрущев ничего не нарушил. Напротив — нарушили те его противники, которые отказывались перенести вопрос в ЦК.

* * *

Распространены версии о том, как, будучи кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС, Екатерина Фурцева, словно «в полудетективном сюжете, время от времени стала покидать зал заседаний. А выходила она, как потом оказалось, чтобы позвонить председателю КГБ Серову и секретарю ЦК Игнатову, призывая их прийти на помощь Хрущеву. Игнатов сумел поднять 20 членов ЦК»[137]. Насколько данные о роли Екатерины Алексеевны в сборе цековской группы соответствуют действительности — сказать сложно. А что точно можно сказать, что именно этот рассказ дал начало легенде о никогда не существовавшей в природе «группе Игнатова», которая привиделась в кошмарном сне то ли Никите Хрущеву, поделившемуся своими домыслами с сыном — Сергеем Никитовичем, то ли (что более логично) Фролу Козлову, которому было важно убедить первого секретаря ЦК в реальном существовании мифической угрозы.

Так или иначе, в пятницу 21 июня делегация из двадцати членов и кандидатов в члены ЦК КПСС отправилась на заседание Президиума со следующим заявлением, подписанным несколькими десятками членов и кандидатов в члены ЦК: «Нам, членам ЦК КПСС, стало известно, что Президиум ЦК непрерывно заседает. Нам известно, что вами обсуждается вопрос о руководстве Центральным комитетом и руководстве Секретариатом. Нельзя скрывать от членов Пленума ЦК такие важные для всей партии вопросы»[138].

Особенно интересовал «рядовых» цекистов вопрос о руководстве Комитетом государственной безопасности[139]. Поскольку все они знали, как в ходе Июньского 1937 года пленума ЦК ВКП(б) тогдашних членов и кандидатов в члены ЦК, избранных «съездом победителей», арестовывали прямо в кулуарах то ли с попустительства, то ли с одобрения членов Политбюро Вячеслава Молотова и Лазаря Кагановича.

В 1957 году «ходоков»-цекистов сперва приняли четыре члена Президиума ЦК КПСС: Хрущев, поддерживавший его Микоян, Ворошилов и Булганин, который по-прежнему председательствовал на заседаниях Президиума[140]. Явление двадцати цекистов на заседание Президиума вызвало бурю негодования у старых сталинских соратников.

Первые «ходоки»-цекисты ушли несолоно хлебавши, но когда основная масса высших (по Уставу) руководителей партии узнала, что двадцатку не приняли, она выделила вторую группу — в составе 15 человек.

Позднее (2 июля) один из первых «ходоков», кандидат в члены ЦК КПСС, министр лесной промышленности СССР Георгий Михайлович Орлов, поведал на собрании актива Московской городской организации КПСС:

— В пятницу, 21 июня, когда мы, члены и кандидаты в члены ЦК нашей партии, находящиеся в Москве, собрались вначале в ЦК и обратились в Президиум с просьбой о созыве Пленума и о том, чтобы не решать вопроса о руководстве Комитетом [государственной безопасности], и затем, когда мы пришли в Свердловский зал, каждый из нас был готов на всё, чтобы дать отпор зарвавшимся антипартийным заговорщикам[141].

Президиум сессии Верховного Совета СССР. Среди членов Президиума во втором ряду (слева направо): Л. И. Брежнев, А. И. Микоян, М. А. Суслов, А. Н. Косыгин, Н. Г. Игнатов, Е. А. Фурцева. 1959 г. [ЦГА Москвы]

Причина решимости рядовых цекистов ясна: в случае победы группы Молотова со товарищи песенка тех, кто просил о перенесении вопроса на пленум, была бы спета.

— Я не сомневаюсь в том, что если [бы] они захватили власть, то они арестовали бы в скором времени не только т. Хрущева, но расправились бы со всеми членами Президиума ЦК, во всеми кандидатами и секретарями ЦК и по примеру 1937–1938 годов организовали бы избиение всех неугодных им кадров во всех областях, краях и республиках, — констатировал позднее Георгий Орлов. — И эту грязную работу возглавляли бы, без сомнения, Маленков, Каганович, Молотов. Они великие мастера в этом деле[142].

Зная характер Вячеслава Михайловича Молотова, второго человека в партии в тридцатых годах, Георгия Максимилиановича Маленкова, сталинского «кронпринца» второй половины сороковых, одного из главных организаторов «Ленинградского дела», и Лазаря Кагановича, железнодорожников которого арестовывали десятками и сотнями, все цекисты прекрасно понимали, что грозило им в случае победы этой «тройки».

На этот раз к уполномоченным вышел Анастас Иванович Микоян. Честно признался, что положение для Хрущева сложилось очень тревожное[143].

Георгий Михайлович Орлов, Дмитрий Федорович Устинов и их товарищи — члены и кандидаты в члены ЦК — решительно заявили:

— Мы не уйдем отсюда, пока нас не примет Президиум ЦК.

За время совещания «рядовых» цекистов инициаторы смещения Хрущева успели поостыть. Как констатировал позднее поддержавший Хрущева секретарь ЦК Аверкий Борисович Аристов, «огонь потух, уверенность в легкую победу исчезла, и даже появился у некоторых товарищей страх перед Пленумом»[144].

Н. С. Хрущев и А. И. Микоян. 1930-е гг. [ЦГА Москвы]

Чтобы окончательно сломить Молотова со товарищи, начал действовать председатель КГБ Иван Серов, под которым также закачалось кресло. Считается, что по согласованию с первым секретарем ЦК Серов самолетами военно-транспортной авиации в срочном порядке доставил в Москву цекистов, которые поддерживали Хрущева[145]. Однако в этом случае совершенно непонятно, чем во время доставки особо ценного «груза» занималась Московская зона ПВО, которая, кстати сказать, напрямую не подчинялась ни Ивану Серову, ни Георгию Жукову.

Несколько иную картину рисует чуть более поздний (от 2 июля 1957 года) доклад Фурцевой на активе Московской городской организации КПСС. По ее заявлению, на четвертый день заседания Президиума ЦК многим членам ЦК, находившимся в то время в Москве, стало известно о том, что случилось нечто неблагополучное и в Президиуме ЦК решаются какие-то сложные вопросы. В столице, как следует из слов Екатерины Алексеевны, уже находилась большая группа цекистов, заехавших в Москву перед отправлением в Ленинград на празднование 250-летия со дня основания города. Кроме того, в Кремле именно в эти дни проходило совещание работников кафедр общественных наук, на котором присутствовало много секретарей партийных обкомов. Словом, весьма вероятно, что специально собирать цекистов не пришлось.

По Уставу, для перенесения вопроса на пленум требовалось несогласие с принятым в Президиуме постановлением хотя бы одного из членов ЦК. Да и кворум «рядовым» цекистам для требования о перенесении вопроса на пленум был совершенно не нужен. В принципе, когда бы члены Президиума ЦК ни были возмущены самим фактом явки к ним членов ЦК, они бы приняли решение о переносе сами, причем в этом случае у трех инициаторов и примкнувшему к ним «болоту» еще оставался бы шанс убедить «молодых» сорока- и пятидесятилетних цекистов в своей правоте. Или, во всяком случае, не потерпеть столь сокрушительное поражение, как это получилось в результате.

Так или иначе, дискуссия в Президиуме ЦК подходила к концу, когда группа членов ЦК с коллективной «просьбой»-требованием за подписью теперь уже 55 цекистов и кандидатов в члены ЦК[146] (очевидно, именно такое количество высших уставных руководителей, готовых поддержать первого секретаря ЦК, находилось в то время в Москве) потребовала встречи с заседавшими.

— Это барски-пренебрежительное отношение к требованиям ЦК, нежелание встретиться с ними вызвало резкое возмущение у всех членов и кандидатов в члены ЦК, — констатировала впоследствии Фурцева[147].

После ухода с заседания Президиума «рядовых» членов ЦК сдали нервы у Михаила Сабурова, наоравшего на Никиту Хрущева и его союзников:

— Это ваших рук дело! За давление на Президиум вы еще ответите![148].

Однако карта «стариков» была бита. Позднее, желая подчеркнуть решающую роль в партии членов и кандидатов в члены ЦК КПСС, хрущевское руководство обтекаемо указывало, что 21 июня к месту заседания Президиума ЦК пришли находившиеся в то время в Москве 87 членов ЦК КПСС. Таким образом, всего вместе с участвовавшими в заседаниях Президиума набралось 107 из 130 членов ЦК[149] (по другим данным, 109[150]). Все эти члены и кандидаты в члены высшего, по Уставу, органа партии, в числе которых были и министры, и маршалы, и первые секретари обкомов, явились в Кремль с утра и после первой беседы «ходоков» с членами Президиума ЦК. Не удовлетворившись бестактными «ответами», они остались в Свердловском зале Кремля, решив во что бы то ни стало дождаться завершения работы Президиума ЦК и потребовать от Президиума доклада о его решениях.

Осознав, что перед «рядовыми» цекистами, как ни крути, а выступить все же придется, Георгий Маленков воззвал к благоразумию коллег по Президиуму:

— Мы должны договориться, товарищи, коллективно договориться, чтобы не рассказывать всё, что происходило у нас на заседании Президиума ЦК. Мы должны отстаивать решение, которое нужно принять.

Первый секретарь ЦК был готов пойти в этом навстречу Георгию Маленкову и его товарищам: осознавшие свою силу «рядовые» цекисты были отнюдь не нужны первому секретарю ЦК, который сам был тем еще «внутрипартийным демократом».

Никита Хрущев уже был готов уступить, но тут в дело решительно вмешался Маршал Победы. Совершенно незнакомые с восходящими к дореволюционной эпохе традициями первого эшелона большевистской верхушки, Георгий Жуков и другие военные цекисты, которых прихватил с собой на заседание Президиума ЦК Маршал Советского Союза, потребовали объяснений:

— Почему это мы все должны молчать о тех безобразных действиях, которые были совершены на Президиуме ЦК?[151]

Фактически на защите Никиты Хрущева Георгий Жуков действовал, как Джон Гонт, который явился на инквизиционный процесс Джона Уиклифа опоясанным двумя мечами. Однако Никита Хрущев не был Джоном Уиклифом, находившимся в одном шаге от костра. За оказанную услугу и, главное, за ее словесное оформление первый секретарь ЦК возненавидел Маршала Победы, хотя виду сперва и не подал.

Георгия Жукова по-большевистски «поправили». Когда после 18 часов заседание Президиума ЦК наконец закончилось и вышедшие с заседания цекисты встретились с массой «искателей правды», председательствовавший на последнем заседании Президиума Климент Ворошилов сообщил, в соответствии с предложением Георгия Маленкова:

— Мы приняли решение о созыве пленума и о создании комиссии в количестве шести человек для подготовки доклада пленуму ЦК.

Однако «рядовые» цекисты, как и маршал Жуков, были распалены собственной смелостью. Членов ЦК и кандидатов в члены ЦК сообщение Климента Ефремовича отнюдь не порадовало. Они потребовали отмены решения о создании комиссии и «попросили», чтобы доклад на пленуме сделал первый секретарь ЦК — о том, что вообще происходит на Президиуме. Было внесено также предложение поручить сделать сообщение Михаилу Суслову. Оба предложения цекисты продавили[152]. Если до этого у Маленкова, Молотова и Кагановича еще оставались какие-то шансы частично сохранить лицо, то теперь для них всё было потеряно окончательно и бесповоротно.

Часть членов Президиума ЦК КПСС, которая, представляя собой «болото», выступила поначалу на стороне атакующих, занялась перестраховкой. Булганину позднее, на пленуме, удалось сохранить некоторое подобие чувства собственного достоинства, а Первухин и Сабуров предались самобичеванию со рвением, достойным подлинных «большевиков-ленинцев».

По свидетельству Фурцевой, все сторонники Хрущева не сговариваясь попытались перетянуть на свою сторону Ворошилова и Булганина. Секретарь ЦК КПСС Петр Николаевич Поспелов, например, подбежал к Клименту Ефремовичу и очень взволнованно задал вопрос, ответ на который искало большинство цекистов:

— Мы все вас уважали, как же вы, т. Ворошилов, могли поддерживать эту группу?

При жизни Сталина Поспелов стал одним из авторов книги «История ВКП(б). Краткий курс», а после его смерти — хрущевского доклада «О культе личности и его последствиях». До сих пор непонятно, каким в действительности человеком был Петр Николаевич.

В 1952–1953 годах Поспелов был заместителем Д. Т. Шепилова в газете «Правда». Впоследствии Дмитрий Трофимович охарактеризовал Петра Николаевича как скучного, занудного и бесцветного деятеля: «Все статьи и речи его представляли собой простую компоновку закавыченных и раскавыченных цитат, и он не мыслил себе даже того, чтобы просто переложить эти апробированные железобетонные формулировки на живой человеческий язык»[153]. Поспелов произносил свои «речи» в унылой манере, наводившей на слушателей сон. Создавалось впечатление, что Петр Николаевич засыпал и сам, повторяя одну обкатанную фразу за другой. Однако на строках, где упоминалось имя Сталина, Поспелов преображался. Резко расстегивал ворот рубашки над кадыком двумя пальцами, настраивал голос на восторженный тон, но получался угрожающий. Хозяин хорошо знал эту особенность оратора. Сохраняя внешнюю бесстрастность, Сталин шептал сидевшему рядом В. М. Молотову или К. Е. Ворошилову: «Ну вот, Поспелов начал сердиться, значит, сейчас будет говорить о великом Сталине»[154].

В 1953–1960 годах Поспелов был секретарем ЦК КПСС, членом Бюро ЦК КПСС по РСФСР. В марте пятьдесят третьего Петр Николаевич вместе с М. А. Сусловым готовил обращение ЦК КПСС, Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР ко всем членам партии, ко всем трудящимся Советского Союза о смерти Сталина. Под его редакцией осуществлялось первое опубликование новых работ классиков марксизма-ленинизма. Поспелов руководил и авторским коллективом по составлению биографии В. И. Ленина. Возглавлял редакционные комиссии по подготовке многотомных «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза», «Истории КПСС» и других трудов.

В День воздушного флота СССР в Тушине. Слева направо: С. И. Руденко, С. М. Буденный, Р. Я. Малиновский, С. С. Бирюзов, К. С. Москаленко, В. Д. Соколовский, И. С. Конев, П. Ф. Жигарев, Г. К. Жуков, К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков, В. М. Молотов, Н. А. Булганин, Н. С. Хрущев, Л. М. Каганович, Н. И. Беляев, М. Г. Первухин, А. И. Микоян, М. З. Сабуров, Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, Н. М. Шверник, П. Н. Поспелов. 1956 г. [ЦГА Москвы]

Поспелов был наделен фантастической работоспособностью. 31 декабря 1955 года по поручению Н. С. Хрущева Петр Николаевич возглавил комиссию ЦК КПСС в составе А. Б. Аристова, Н. М. Шверника и работника Комитета партийного контроля при ЦК КПСС П. Т. Комарова по расследованию сталинских репрессий, записку по этому вопросу Поспелов направил в ЦК 9 февраля 1956 года. А. И. Микоян предложил, чтобы Поспелов выступил с докладом на эту тему на ХХ съезде КПСС, однако Н. С. Хрущев счел целесообразным сделать это самому: «Это неправильно, потому что подумают, будто Первый секретарь уходит от ответственности и вместо того, чтобы самому доложить о таком важном вопросе, предоставляет возможность выступить докладчиком другому»[155].

18 февраля 1956 года, во время работы ХХ съезда КПСС, Поспелов представил Хрущеву проект его доклада «О культе личности и его последствиях», подготовленный совместно с Аристовым. Однако текст доклада не удовлетворил Хрущева. Никита Сергеевич лично продиктовал стенографистке 19 февраля, в разгар работы съезда, собственный вариант, который был объединен с вариантом Поспелова и Аристова и зачитан первым секретарем ЦК 25 февраля на заключительном заседании съезда. Несмотря на тот факт, что Поспелов внес посильный вклад в разоблачение сеанса «черной магии» Сталина, в 1960 году Хрущев освободил его от должности секретаря ЦК КПСС, обвинив в догматизме и приверженности сталинским стереотипам в мышлении[156]. Судя по всему, не случайно Петр Николаевич горячился при жизни Хозяина, когда говорил о «великом Сталине». В этих словах было нечто подлинное. Большинство людей, введенных в ЦК при Сталине, сохранили, несмотря на необходимые после 1956 года «мантры», преданность ему до конца своих дней.

Уже на фракционном совещании Молотова, Маленкова и Кагановича, состоявшемся 19 июня 1957 года, Ворошилов и Шепилов отсутствовали, а Булганин, Сабуров и Первухин дали отступного. После заседаний Президиума ЦК Молотов, Маленков и Каганович на свои совещания 20 и 21 июня Булганина и других перестраховщиков не приглашали, поскольку позиция этих товарищей для них была уже ясна. Как был абсолютно ясен исход борьбы за лидерство в партии.

* * *

Пленум Центрального комитета КПСС, проходивший 22–29 июня 1957 года, рассмотрел вопрос «Об антипартийной группе Маленкова Г. М., Кагановича Л. М., Молотова В. М.», образовавшейся в Президиуме ЦК КПСС[157].

Фурцева выступала на пленуме долго и обстоятельно, ее речь, как и все остальные выступления в «прениях», неоднократно прерывалась репликами «рядовых» цекистов, которым впервые за долгие годы дали возможность не то что заговорить в полный голос, но вообще открыть рот на заседании ЦК по собственной воле. Екатерина Алексеевна рассказала об атмосфере, в которой проходили заседания Президиума, о беспочвенности обвинений, выдвинутых в адрес Хрущева, об объективности сложного положения, о экономике (в частности, о дефиците продуктов питания). Как водится, Фурцева подвергла острой критике Молотова со товарищи и присоединилась к предложению об оргвыводах в отношении фракционеров.

— Перед нами всеми, присутствующими здесь, раскрывается картина идейной опустошенности этих людей, — заявила Екатерина Алексеевна. — Подумать только серьезно, даже в первичных организациях рядовые коммунисты не могли бы вести себя так, как повели себя Маленков, Каганович и Молотов. Сейчас же они, как говорят, пойманы с поличным. Группа, которая участвовала в заговоре, призналась на пленуме, что такой заговор был, такая платформа была, что перестановка кадров намечалась. И даже после этого заявления выступают Молотов, Маленков, которые даже не сочли возможным после этого честно рассказать все пленуму. Да разве это допустимо, разве это достойно коммуниста!

— Для заговорщиков всё достойно! — тут же поддакнули из зала.

Подчеркнем, что руководители РКП(б) — ВКП(б) — КПСС не чувствовали разницы между терминами «заговор» и «сговор», хотя по большому счету первое в любой стране — особо тяжкое преступление, а второе в политике — стандартный тактический ход.

Фурцева продолжила:

— Я согласна полностью с теми предложениями, которые были высказаны по поводу оргвыводов. Нельзя нам сейчас рисковать интересами партии и народа, надо гарантировать полностью партию от всяких проявлений подобных антипартийных действий.

— Правильно! — раздались дружные голоса.

— Я только поражаюсь, товарищи, как они (Молотов со товарищи. — С. В.) ведут себя на пленуме, на что они рассчитывают? — не удержалась от обычных ремарок эпохи «культа личности» Екатерина Алексеевна. — На снисхождение пленума, что ли, рассчитывают? […] Они не знают одного из очень важных фактов, которые другим товарищам известны, что, когда обнаружились их ошибки и стоял вопрос о снятии Маленкова с руководства Советом Министров, ведь в партии, в частности в Московской организации, были требования о снятии и выводе его из Президиума. Ведь это же факт[158].

Далее Фурцева вполне в духе сталинской эпохи грозно предупреждала, что «никому и никогда не удастся расколоть нашу партию или в какой-то мере поколебать единство и сплоченность ее рядов»[159].

— Нужно избавиться от фракционеров и вывести их из членов ЦК[160], — вслед за Денисовым и другими ораторами потребовала Екатерина Алексеевна.

Первым 28 июня признал свою грубую политическую ошибку и пообещал исправиться Каганович, вслед за ним — без особого рвения Маленков и, наконец, без малейших признаков такового Молотов, из которого с трудом удалось выжать констатацию ошибок, которые носили политический характер, но никак не признание оформления партийной (тем более «антипартийной») группы и оппозиционной платформы. Шепилов осудил «антипартийную, фракционную» деятельность группы Молотова — Маленкова — Кагановича и пообещал отдать «всё до последнего дыхания во имя моей партии и моего народа»[161] на любом участке работы.

Сабуров и Первухин покаялись еще более страстно, чем вначале, а Ворошилов, к которому большинство цекистов чисто по-человечески относилось с огромной симпатией, доложил, что ни в каких заговорщических группах никогда не участвовал и участвовать «и впредь» не собирался — тем более (добавил он под смех собравшихся), что времени ему на это «осталось мало»[162].

Для того чтобы «рядовые цекисты» и кандидаты в члены ЦК, без которых Никита Хрущев для начала слетел бы с поста первого секретаря ЦК, могли бы себя почувствовать подлинными руководителями партии, был даже изменен обычный порядок голосования: сперва проголосовали цекисты, затем вместе все кандидаты в члены ЦК и все члены Ревизионной комиссии[163].

Леонид Млечин справедливо отметил, что в историю Дмитрий Шепилов, будучи яркой, неординарной личностью, навсегда «вошёл с дурацкой формулой „и примкнувший к ним Шепилов“, хотя ни к кому он не примыкал, был человеком самостоятельным, за что и пострадал. А повернись судьба иначе — и не Леонид Ильич Брежнев, а Дмитрий Трофимович Шепилов вполне мог стать главой партии и государства»[164]. Уничижительная формулировка, на наш взгляд, была связана с тем, что Молотов, Маленков и Каганович были полноправными членами Президиума ЦК КПСС, а Дмитрий Трофимович — кандидатом в члены. А вот предположение о том, что Шепилов мог стать первым (Генеральным) секретарем ЦК — скорее свидетельство личной симпатии Леонида Михайловича к Дмитрию Трофимовичу, нежели реальная альтернатива.

В закрытом постановлении от 29 июня группа Молотова — Маленкова — Кагановича «и примкнувшего к ним» Шепилова обвинялась в выступлении «против линии партии». Июньский 1957 года пленум ЦК КПСС осудил фракционную деятельность антипартийной группы и постановил вывести из состава членов Президиума ЦК и из состава ЦК Молотова, Маленкова и Кагановича, а также снять с поста секретаря ЦК КПСС и вывести из состава кандидатов в члены Президиума ЦК и из состава членов ЦК Шепилова. Решение Июньского пленума ЦК подтвердил позднее XXI съезд КПСС 1959 года.

Принимая во внимание, что Булганин, Первухин и Сабуров, проявившие политическую неустойчивость, осознали свои ошибки, пленум ЦК ограничился объявлением строгого выговора с предупреждением Булганину, переводом из членов Президиума ЦК в состав кандидатов в члены Президиума ЦК Первухина и выводом из Президиума ЦК Сабурова[165].

Д. Т. Шепилов (в первом ряду слева) и его коллеги по Главархиву СССР. [Из личного архива Н. А. Тесемниковой]

В рамках расширения прав «рядовых» цекистов Хрущев со товарищи пересмотрели порядок обсуждения кандидатур в члены Президиума ЦК и кандидаты в члены Президиума ЦК. За три-четыре дня до окончания работы пленума, то есть 25 или 26 июня, после сформирования комиссии по выработке постановления «Об антипартийной группе», в которую вошло свыше 40 человек, цекистам предложили первый вариант состава Президиума, в котором были намечены 12 кандидатур в члены Президиума ЦК и 9 — в кандидаты в члены Президиума. Список зачитали и поручили указанной комиссии ознакомить с ним всех цекистов и кандидатов в члены ЦК. Начались обсуждения, чего давным-давно уже не было. Впрочем, длились они недолго, и уже 27 июня были внесены замечания, а затем выработаны и новые предложения. Был составлен и зачитан товарищам второй список, который опять-таки предложили обсудить. И снова появились довольно серьезные поправки. Наконец третий список, разработанный, по утверждению Фурцевой, большинством членов и кандидатов в члены Президиума и Центральной ревизионной комиссии, был утвержден. Цекисты сочли целесообразным расширить состав руководящих органов, чтобы, как потом объясняла Екатерина Алексеевна, «привлечь побольше молодых партийных работников, воспитывать их и готовить к политической деятельности»[166].

Правда, расширение Президиума ЦК на деле способствовало еще большей концентрации власти в руках первого секретаря, а заодно позволяло Никите Хрущеву поощрить своих наиболее преданных сторонников, сделав их членами и кандидатами в члены Президиума[167].

В тот же день, 29 июня 1957 года, было принято и оформлено постановлениями Совета Министров СССР решение об освобождении Молотова и Кагановича от обязанностей первых заместителей председателя Совета Министров СССР, Маленкова — от обязанностей заместителя председателя Совмина СССР. Одновременно Молотова сняли с поста министра государственного контроля СССР, а Маленкова — министра электростанций СССР[168].

Фурцева сделала доклад об Июньском пленуме ЦК, и прежде всего о разгроме антипартийной группы Маленкова, Кагановича и Молотова, на заседании актива Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года. Во время прений по докладу на актив пришли деятели Президиума ЦК. Вслед за Хрущевым в зале появились Булганин и Первухин. Если покаяние первого было воспринято с сочувствием, то покаяние второго — без малейших признаков такового, тем более что Хрущев многочисленными ремарками, которыми он прерывал выступление Первухина, фактически скомандовал московским коммунистам: «Ату его!»[169] Воспитанная покойным Хозяином столичная аудитория не нуждалась в дополнительном приглашении докушать труп очередного выкинутого из-под ковра бульдога. Дни Михаила Георгиевича в политике были сочтены.

Глава 6. Фурцева и новая опала маршала Жукова

После Великой Отечественной войны Сталин попытался повторно развернуть «дело военных». Если в 1937 году ему удалось сыграть на противоречиях в высшем комсоставе Красной армии и добиться расстрела Михаила Николаевича Тухачевского и других военачальников, то в 1946 году на защиту Георгия Константиновича Жукова, научившись на ошибках своих предшественников, поднялись Иван Степанович Конев, а вслед за ним весь генералитет. Маршал отделался ссылкой на командование второстепенным военным округом и выведением из кандидатов в члены ЦК ВКП(б). А в 1952 году Сталин вернул Жукова в Центральный комитет кандидатом.

Взлет маршала на вершину партийного Олимпа состоялся уже после смерти Хозяина — по итогам насильственного решения сталинскими наследниками вопроса о претензиях Берии. Арест и выведение Лаврентия Павловича из высшего руководства КПСС на Июльском 1953 года пленуме ЦК стали плодом союза партийных вождей (прежде всего первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева) и группы военных цекистов во главе с их неформальным лидером Георгием Константиновичем Жуковым.

В Президиум ЦК КПСС Жукова ввели кандидатом 27 феврале 1956 года. На Июньском 1957 года пленуме ЦК, на котором была разгромлена «антипартийная группа» Молотова, Маленкова и Кагановича и «примкнувшего к ним» Шепилова, Георгий Константинович выглядел героем дня. Будучи человеком решительным, Жуков сразу же стал конкурентом Хрущева во власти. А Никита Сергеевич, как и покойный Хозяин, конкурентов не терпел.

Жуков вылетел в Севастополь 3 октября 1957 года, вечером того же дня на крейсере «Куйбышев» в сопровождении эскадренных миноносцев «Блестящий» и «Бывалый» отправился в командировку в Югославию, а затем отбыл на самолете в Албанию. В Москву маршал прилетел 26 октября, когда в политическом плане для него все уже было кончено[170].

В сериале о Фурцевой решение о снятии Жукова с поста министра обороны и о выводе его из Президиума ЦК и из ЦК принимается якобы в узком неформальном кругу (и подобное предрешение вопроса вполне возможно допустить). Однако, что абсолютно исторически недостоверно, инициатива приписана Брежневу. Хрущев почему-то колеблется, а решающее слово якобы сказал Микоян[171]. Хитрый Анастас Иванович потому и прошел, не замаравшись и без потерь, «между струйками» крови в сталинский политический террор, что никогда с неосторожными инициативами не выступал. Георгий Константинович своими решимостью в принятии решения и безапелляционными суждениями раздражал и настораживал в Президиуме ЦК КПСС большинство его членов, но главным инициатором снятия Жукова был именно Хрущев.

На заседании Президиума ЦК КПСС 17 октября 1957 года под председательством Хрущева в отсутствие Жукова заслушали «Доклад начальника Глав[ного] п[олитического] у[правления Советской армии] т. Желтова»[172]. Единодушия в рядах собравшихся не наблюдалось. С критикой Жукова выступил начальник ГлавПУРа Алексей Сергеевич Желтов, который никогда бы на это не осмелился, когда бы у него за спиной не стоял Хрущев. По словам генерала, политработа в армии была принижена. Жуков пытался превратить Военные советы в совещательные органы при командующем и вовсе не считался с Главным политическим управлением Советской армии, которое было специализированным отделом ЦК КПСС[173]. Против Желтова выступили Маршалы Советского Союза Родион Малиновский и Иван Конев, причем о позиции второго следует сказать тем более, что к нему Георгий Жуков относился впоследствии с большой прохладой — совершенно незаслуженно. Когда вопрос находился на стадии рассмотрения (пусть и до известной степени формального) и от выступления соратников Жукова что-либо зависело, Конев с Малиновским Георгия Константиновича поддержали. Причем заочно — что особо ценно, поскольку на отсутствующих по нашей советской и постсоветской традиции можно «списать» всё что угодно.

Партийные же руководители в целом встали на сторону Желтова, осознавая, по чьей отмашке он выступил.

Сразу же четко обозначила свою позицию Фурцева:

— Товарищ Желтов ничего обидного для руководства Министерства [обороны] не сказал. Меня поэтому поразили заключения товарищей Малиновского и Конева. Давайте объективно разбираться. Надо поднять состояние политработы и партийной работы в армии.

Н. С. Хрущев и К. Е. Ворошилов в группе советских военачальников. Конец 1950-х гг. [ЦГА Москвы]

И далее Екатерина Алексеевна «объективно» припечатала Георгия Константиновича:

— Ликвидация Военных советов — это стремление к неограниченной власти.

Как это часто бывало, оригинален оказался председатель Президиума Верховного Совета, член Президиума ЦК маршал Ворошилов, который раскритиковал и министра обороны СССР, и начальника Главного политического управления Советской армии: «У т. Желтова тоже много упущений: почему он молчал? Тов. Жуков взял совершенно неправильную линию»[174]. Впоследствии слова Ворошилова о Желтове станут лейтмотивом критики — и не начальника ГлавПУРа Советской армии и флота, а руководящего ядра Центрального комитета КПСС.

Последнее слово, как водится, осталось за первым секретарем ЦК КПСС (для сравнения заметим, что Октавиан Август, будучи принцепсом Сената, высказывал свое мнение первым): «Создалась неприкосновенность Министерства обороны»[175].

По итогам бурного, судя по протокольной записи, обсуждения комиссии в составе Суслова, Козлова, Кириленко, Фурцевой, Малиновского, Конева, Желтова, Мжаванадзе, Мухитдинова и Калнберзина поручалось разработать проект постановления ЦК КПСС об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и флоте и в двухдневный срок внести свои предложения в ЦК КПСС[176].

Проект был разработан и внесен 19 октября. Как потом утверждали члены Президиума ЦК, постановление, принятое в тот же день, ни в малейшей степени не требовало «…обязательного присутствия т. Жукова на военных активах или на собраниях». В нем предусматривалось усиление роли партии в руководстве Вооруженными силами[177]. Высшее политическое руководство оказало давление на военных партийцев. В 14 военных округах 22 и 23 октября провели собрания партийных активов с участием членов и кандидатов в члены Президиума ЦК.

На собраниях партактива центральных управлений Министерства обороны СССР, Московского военного округа и Московского округа ПВО Хрущев выступил 22 октября лично — правда, пропустив перед собой, как и на заседании Президиума ЦК КПСС, Желтова, которому пришлось повторить свои претензии к Маршалу Победы на более широкой аудитории.

Хрущев в кои-то веки после смерти Сталина высказался предельно осторожно: «…может быть, министра обороны не следует держать в составе членов Президиума ЦК, чтобы маршалы, генералы могли поспорить, а [то ведь] без спора ни одно разумное дело не решается»[178]. Молотов, Маленков, Каганович и Шепилов прекрасно поспорили бы друг с другом в случае выведения из Президиума ЦК и из ЦК, а следовательно, и снятия с поста первого секретаря ЦК. Из октябрьского заявления Хрущева вовсе непонятно, почему в июне 1957 года Никита Сергеевич, Анастас Иванович Микоян, Екатерина Алексеевна Фурцева и другие сторонники первого секретаря ЦК не позволили трем с половиной членам Президиума ЦК закончить начатое при «болотной» поддержке Булганина, Ворошилова, Сабурова и Первухина «разумное дело».

Наступление на Маршала Победы вступило в решающую стадию 25 октября 1957 года. Президиум ЦК КПСС утвердил докладчиком на Пленуме ЦК по вопросу «Об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и флоте» Михаила Суслова. Он же поручил Леониду Брежневу, Петру Поспелову, Ивану Коневу, Родиону Малиновскому и Алексею Желтову подготовить проект Закрытого письма от имени Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и ЦК КПСС к воинам доблестных Вооруженных сил Советского Союза в связи с 40-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции[179]. Казалось бы, ничего особенного, тем более что на следующий день Президиум в начале своего заседания «строго секретным» (не ровен час, за пределами «высшего» руководства прознают!) постановлением одобрил деятельность вернувшегося аккурат 26-го числа маршала во время поездки в Югославию и Албанию — правда, отметив поспешные и не совсем правильные выводы Жукова в оценке положения в Югославии[180].

Впрочем, на констатации относительного успеха комплименты в адрес Жукова, который на этом заседании Президиума ЦК КПСС «уже» присутствовал, закончились. В повестке дня значилась очередная обтекаемая формулировка: «О состоянии партийно-политической работы в Советской армии и состоянии руководства Министерства обороны».

* * *

Жуков не был бы Жуковым, если бы не попытался дать бой своим «товарищам противникам» (выражение Павла Борисовича Аксельрода):

— Готов признать критику и поправить ошибки. Не считаю правильным, [что] без меня собирали такое совещание и обсуждали вопрос. […] Прошу назначить комиссию для расследования[181].

Никакую комиссию для подобного расследования Президиум ЦК назначать не собирался.

Товарищи по Президиуму ЦК КПСС дружно атаковали маршала, Хрущев предложил снять Жукова с поста министра обороны. Георгий Константинович признал, что «если нет доверия, то он не может быть министром обороны»[182].

Если верить мемуарным источникам (а стоит ли в случае, когда есть протоколы заседаний Президиума ЦК?), Жуков задал прямой вопрос:

— Кого назначаете вместо меня?

Хрущев ответил:

— Мы назначаем Малиновского.

— Хорошо, что хоть не Фурцеву! Я бы предложил Конева, — отрезал маршал[183].

Но последнее пожелание маршала «товарищи» услышать не захотели.

Президиум ЦК КПСС единогласно принял постановление «О министре обороны СССР»: «1. Освободить т. Жукова Г. К. от обязанностей министра обороны СССР. 2. Назначить Малиновского Р. Я. министром обороны СССР»[184].

На Октябрьском 1957 года пленуме ЦК были рассмотрены два взаимосвязанных вопроса: «1. Об улучшении партийно-политической работы в Советской армии и флоте (докладчик — М. А. Суслов). 2. О Г. К. Жукове (докладчик — Н. С. Хрущев)». Следует заметить, что «полный кворум» имел место исключительно за счет прибывших на Пленум кандидатов в члены ЦК КПСС[185].

Открытие художественной выставки, посвящённой 25-летию разгрома немецко-фашистских войск под Москвой. Среди присутствующих И. С. Конев (второй справа), Е. А. Фурцева (третья слева). 1966 г. [РГАКФД]

Фурцева выступала на втором, вечернем, заседании 28 октября. Она напомнила о том, что сделал ЦК КПСС по предотвращению рецидива «культа личности», то есть установлению власти одного человека в партии и государстве. Екатерина Алексеевна дала понять, что достижения в плане либерализации политического режима под угрозой:

— Тем досаднее, что все эти замечательные достижения партии и народа не в полной мере были использованы в армии в силу сложившихся объективных условий, возвеличивающих культ личности министра обороны (ключевое словосочетании в выступлении. — С. В.), и иначе быть не может, что-то поднимается непременно за счет каких-то других сил — принижения партийно-политической работы. Обсуждение в ЦК и принятие решения 19 октября о партийно-политической работе в армии, настоящее обсуждение на Пленуме ЦК я понимаю так, что это есть линия XX съезда партии о проведении курса на дальнейшее расширение в нашей стране инициативы и вовлечение во всей нашей деятельности и решение грандиозной программы всего нашего народа.

После такой артподготовки Фурцева перешла к непосредственной критике Жукова:

— Мне было особенно неприятно, когда Жуков сегодня в своем выступлении вопрос свел к тому, что как бы неожиданностью явилось для него, что факты и материалы, которые были названы, являются каким-то неподготовленным материалом. Это глубоко ошибочное, товарищи, утверждение и неправильное с точки зрения оценки тех событий и решений, которые пленум обсуждает.

Фурцева заявила о том, что решение ЦК КПСС способствовало активизации деятельности «армейских коммунистов, которые в своих выступлениях на активах приводили дополнительные факты, вскрывали многие личные недостатки министра обороны».

Екатерина Алексеевна совершенно справедливо заметила, что отдельными приказами министр обороны СССР узурпировал функции ЦК:

— Никакому ведомству, никакому министру не позволено делать такие вещи.

Резюмируя предыдущие выступления, Фурцева подчеркнула:

— Я думаю, что правильный делается вывод, что это не случайные ошибки, а что это целая система ошибок, которая недопустима в руководстве Советской армией.

Далее Екатерина Алексеевна фактически отблагодарила Жукова за поддержку Хрущева на Июньском пленуме. Прав был покойный Сталин, когда называл благодарность «собачьей болезнью». Судя по всему, ни Фурцева, ни Хрущев этим недугом не страдали. Более того, Екатерина Алексеевна обернула в обвинение Георгию Константиновичу то, что поначалу выглядело как его заслуга:

— Жуков дважды выступил после Июньского пленума на активах и заявил, ссылаясь на свое выступление на Президиуме ЦК, что если антипартийная группа будет стоять на своем, то он обратится к армии и народу.

Добавив подробности о поощрении Жуковым нарождавшегося культа собственной личности в кинематографе и обратив особое внимание на фильм «Битва под Сталинградом», Фурцева не оставила без внимания последнюю командировку Жукова в Югославию. Маршал слал оттуда возмущенные письма о том, что в советской прессе не были помещены тексты его заграничных выступлений. И вот тут правда уж точно была на стороне Екатерины Алексеевны: со второй половины двадцатых годов подобные публикации подлежали обязательному согласованию с Центральным комитетом. И Фурцева отнюдь не покривила душой, когда заявила: «О членах Президиума решает Президиум, что опубликовать, что не опубликовать». В целом Екатерине Алексеевне удалось сформулировать весь набор претензий к маршалу и убедительно подвести итог:

— Товарищи, дела[ем] вывод, что речь идет не о политической незрелости, это было бы упрощенчество. Здесь речь идет о сознательных действиях и определенной линии в поведении, об антипартийной линии. И это должен товарищ Жуков признать, хотя это и больно, и тяжело. Другого положения быть не может, — резюмировала Екатерина Алексеевна. — Вот почему этот вопрос об улучшении партийно-политической работы в армии и обсуждение ошибок товарища Жукова рассматривается на глубокой принципиальной основе и ему придается столь большое политическое значение. Я считаю совершенно правильным, если Пленум своим решением сделает серьезный вывод и выведет т. Жукова из членов Президиума ЦК и членов ЦК[186].

Пленум одобрил постановление Президиума ЦК КПСС о замене Жукова Малиновским на посту министра обороны и о выведении Жукова из состава членов Президиума и ЦК КПСС.

Маршала Советского Союза чуть ли не открытым текстом обвиняли в планировании военного переворота: Жуков организовал в Тамбове школу диверсантов, не соизволив даже поставить в известность ЦК КПСС и его Президиум (а ведь должен был согласовать вопрос, чтобы не сказать — попросить разрешение на создание такой школы). Малиновский чуть позднее сказал: «…черт его знает, куда эта школа будет выброшена, против кого будет эта школа действовать, тем более что об этом не знает ЦК. Это было прямое желание Жукова, чтобы поставить своего человека в КГБ и в МВД, причем все должно стекаться в руки одного министра обороны. Мы знаем, к чему это дело ведет, мы не первый день в партии»[187].

На собрании актива Московской городской организации КПСС 31 октября 1957 года Фурцева сделала доклад о пленуме ЦК, после чего состоялось стандартное «обсуждение»: военный — гражданский — военный — гражданский. В конце — заключительное слово. Выступления гражданских преимущественно представляли собой перепевки пленума, а военные старательно пытались объяснить сами себе, как они могли так долго терпеть диктат одного человека. Из стенограммы, и главным образом из выступления Малиновского хорошо видно, что изменилось с июля по октябрь 1957 года: если на разгром «антипартийной группы» Молотова, Маленкова, Кагановича «и примкнувшего к ним» Шепилова Жуков явился с эскортом военных цекистов, то теперь он — член Президиума ЦК КПСС — рассчитывать на подобный эскорт попросту не мог: Маршал Победы успел настроить против себя и «соратников» в Министерстве обороны СССР, и «товарищей» по ЦК КПСС.

Судя по заключительному слову Фурцевой, высшее руководство партии опасалось, с одной стороны, осложнений в столичном регионе, с другой — пересудов в иностранной прессе, в которой сразу же после пленума стала печататься довольно подробная информация о нем. Военным фактически сказали «большое спасибо» и приказали разойтись, с тем чтобы никогда более не собираться на заседании актива столичной парторганизации в таком количестве по аналогичному поводу. «Тонкий» намек был прекрасно понят маршалами и генералами, присутствовавшими на заседании.

После октябрьских событий 1957 года в верхах развернулась активная кампания по дискредитации Жукова. По ироническому замечанию Александра Николаевича Яковлева, как только маршала отхлестали по всем статьям, подхалимствующая братия выступила в поход против Жукова, чтобы еще раз продемонстрировать холуйскую преданность руководству страны[188]. Хрущев многому научился у усопшего Хозяина.

Много лет спустя Екатерина Алексеевна, встретив Маршала Победы в Кремлевской больнице, подошла к нему и сказала:

— Георгий Константинович, простите меня, я очень плохо по отношению к вам поступила и постараюсь свою вину искупить.

Понимая, что выбора у Фурцевой фактически не было, а входя в раж критики, все воспитанные в сталинскую эпоху функционеры напрочь утрачивали чувство меры, Жуков ответил:

— Катя, это такие мелочи, о которых не стоит воспоминать[189].

* * *

Участие в разгроме «антипартийной группы», а потом и в свержении Жукова способствовало тому, что у Фурцевой сложилось опасное для члена партийного ареопага убеждение в собственном могуществе.

Когда на стадионе «Динамо» Нами Микоян пожаловалась Екатерине Алексеевне на судьбу снятого с поста первого секретаря ЦК Компартии Армении Григория Артемьевича Арутинова (Арутюняна) — своего дяди, Фурцева решилась «поучаствовать» в его судьбе. Как секретарь ЦК КПСС, она прекрасно понимала всю сложность положения. Первый секретарь ЦК Компартии Грузии Василий Мжаванадзе на прямую просьбу о предоставлении работы свергнутому Арутинову прямо ответил Нами Микоян:

— Боюсь гнева Хрущева!

После инфаркта у Арутинова Нами Микоян попросила о заступничестве у свекра — Анастаса Микояна, но хитрый Микоян отмахнулся:

— Неужели не понимаешь? Я не могу ничего сделать, Хрущев против Арутинова.

Тогда, на футбольном матче, Нами Микоян честно призналась Екатерине Алексеевне:

— Дядя серьезно заболел, сейчас поправляется, но впереди тупик — работы все равно нет.

Фурцева сразу же заявила:

— Завтра придешь ко мне на Старую площадь. Позвони утром.

Наутро, уже в кабинете, сама Екатерина Алексеевна позвонила Михаилу Суслову и вышла, сказав Нами Микоян:

— Подожди!

Через полчаса Фурцева вернулась:

— Арутинов будет работать в Госплане Грузии. Передай ему, пусть не волнуется!

С одной стороны, Екатерина Алексеевна в очередной раз доказала, что за своих она встанет горой. С другой — она подставилась перед Хрущевым и обеспечила на себя прекрасный компромат у Суслова[190]. Это была не первая ее ошибка. Как покажет время — и не последняя. В отличие от Фурцевой, почтеннейший Михаил Андреевич подобных не совершал. Как (по выражению Владислава Ходасевича) и у покойного Дзержинского, у Суслова не было сердца: была шестерня, которая «работала, покуда не стерлась»[191]. А Екатерина Алексеевна была человеком, которому ничто человеческое не было чуждо.

Глава 7. Во главе московских коммунистов

Спустимся с небес, то есть с цековского Олимпа, на землю и вернемся в 1954 год, когда Фурцева возглавила столичный горком партии. Данная, московская, страница биографии Екатерины Алексеевны остается одной из наименее изученных.

Товарищ Хрущев, сделавшись первым секретарем ЦК КПСС, активно занялся тем же, чем занимался в 1917–1919 годах Свердлов, в 1919–1921 годах Крестинский и в начале двадцатых Сталин: упорно и методично двигал наверх свои кадры. И, как мы знаем, он усадил Фурцеву в кресло первого секретаря МГК КПСС 28 марта 1954 года. В те годы она привлекала к себе внимание не только быстрым карьерным ростом, но и тем, что была единственной женщиной, возглавлявшей региональную парторганизацию. Тем более что руководила она не абы какой, а Московской. Это было время преодоления сталинского наследства, медленной и осторожной, но все-таки ощутимой демократизации режима, время отказа от многих прежних правил.

— Она (Фурцева. — С. В.), — рассказывал впоследствии Николай Егорычев, — оставила о себе самую добрую память в Москве тем, что много сделала для развития города, занимая пост первого секретаря МГК КПСС. Была она женщина обаятельная, умная, образованная, хороший организатор, прекрасный оратор, человек с твердым характером и очень справедливая. На ее плечи легла основная тяжесть работы по созданию в Москве базы строительства и стройиндустрии, и она блестяще справилась с этой задачей. Фурцева никогда не давала в обиду московские кадры, хотя сама могла критиковать довольно сурово. Мы чувствовали себя за ней как за каменной стеной[192].

Президиум митинга на открытии памятника Юрию Долгорукому на Советской площади. 1954 г. [ЦГА Москвы]

Одним из первых публичных мероприятий, в котором Фурцева приняла участие в качестве «хозяйки столицы», стало торжественное открытие памятника Юрию Долгорукому на Советской (ныне Тверской) площади 6 июня 1954 года[193]. Скульптурный памятник «основателю города», заменивший памятник генералу Скобелеву, был установлен по личному решению И. В. Сталина 1946 года. Сейчас он является одним из символов столицы.

В отличие от своих предшественников, Фурцева, будучи «поставлена на Москву», не превратилась в номинального главу столичной парторганизации, занятого преимущественно «большой политикой» в Президиуме ЦК. Более того, она пыталась использовать близость к Хрущеву для того, чтобы обеспечить Москве развитие по всем направлениям.

Добиться удалось многого. Выступая на ХХ съезде партии в прениях по отчетному докладу ЦК КПСС, Фурцева 15 февраля 1956 года с гордостью заявила, что столичная промышленность выпустила за годы пятой пятилетки продукции сверх плана более чем на 18 млрд рублей. Уровень промышленного производства на тех же производственных площадях возрос за пятилетие на 69 %, производительность труда — на 47,6 %.

Как доложила Екатерина Алексеевна, на заводах и фабриках столицы осуществлялись меры по внедрению автоматического оборудования, поточных и конвейерных линий, проводилась специализация предприятий, осваивалось производство новых машин, механизмов и приборов.

Учитывая большой удельный вес столичных заводов в производстве автомобилей, станков, трансформаторов, электродвигателей и других видов промышленной продукции, Фурцева призвала союзные министерства, и прежде всего Автопром и Электротехпром, оказывать более серьезное влияние на работу московских предприятий. В творческом дерзании рабочих, инженеров, конструкторов, техников Фурцева видела основание того, что Москва станет флагманом технического прогресса.

В докладе на XII Московской городской партийной конференции 17 января 1956 года Фурцева доложила об успехах более детально. По приведенным ею данным, производство проката увеличилось на 24 %, автомобилей и станков — в 1,5 раза, подшипников и электромоторов — почти вдвое. Московские электростанции дали в 1,5 раза больше электроэнергии. Выпуск шерстяных тканей увеличился на 54 %, а шелковых — в 2,5 раза. На заводах Москвы было освоено производство разнообразных станков, универсальных гидрокопировальных полуавтоматов, приборов, основанных на использовании радиоактивных элементов, новейших самолетов и радиолокационной аппаратуры. На заводе имени Орджоникидзе запустили производство автоматических поточных линий для автомобильного и сельскохозяйственного машиностроения. Большие успехи, и на это следует обратить особое внимание, были достигнуты в области ядерной физики[194].

Лозунги XXI съезда КПСС. Начало 1959 г. [ЦГА Москвы]

Погладив по шерстке отличников «боевой и политической подготовки», Фурцева перешла к критике провинившихся. Персонально досталось Владимиру Федоровичу Промыслову — начальнику Главного управления по жилищному и гражданскому строительству «Главмосстрой». Это объединение всех строительных организаций Москвы создали на основании продавленного Хрущевым постановления Совета Министров СССР от 26 апреля 1956 года[195].

— Главмосстрой (начальник управления т. Промыслов) слабо использует свои внутренние резервы, недостаточно занимается улучшением качества работы, внедрением передовой технологии, обеспечивающей сокращение сроков строительства и равномерный ввод объектов в эксплуатацию. Медленно внедряется комплексная механизация, применяется много ручного труда[196].

Был подвергнут критике и советско-хозяйственный аппарат управления столицей. По утверждению Фурцевой, Исполком Моссовета не уделял необходимого внимания крупноблочному строительству. Исполком не принял своевременные меры по реконструкции существующих и строительству новых заводов крупных блоков, в результате чего план 1955 года по изготовлению шлакобетонных, силикатных и кирпичных блоков удалось выполнить лишь на 31 %[197]. Внимание первого зампреда Исполкома Моссовета Николая Ивановича Бобровникова особо обращалось «на недостаточные темпы в деле развития водопроводно-канализационных сооружений, тепловых сетей, телефонной связи, строительства прачечных и гостиниц»[198]. К тому же, по данным Екатерины Алексеевны, не обеспечили своевременную поставку деталей для каркасно-панельных жилых домов Московский и Люберецкий заводы железобетонных изделий[199].

Следует отметить, что после критики со стороны первого секретаря Московского горкома партии Николай Иванович Бобровников и Владимир Федорович Промыслов обратили особое внимание на строительство и, как мы скоро увидим, внесли необходимые коррективы в работу.

Притом Фурцева признала справедливым замечание, сделанное в отчете ЦК КПСС, о том, что привлечение большого количества рабочей силы в Москву из других районов страны — серьезное упущение со стороны столичных организаций, которые могли бы раньше поставить этот вопрос перед руководящими партийными инстанциями. В шестом пятилетнем плане намечалось строительство в Москве 9 млн кв. м новой жилой площади — вдвое больше, чем было построено в пятой пятилетке. Предстояло также строительство 200 школьных зданий, больниц на 17 тысяч коек, кинотеатров на 22 тысячи мест и многих других культурно-бытовых учреждений[200].

* * *

Главным вопросом городской жизни оставался жилищный. Как известно, в Москве проблему коммунальных квартир в общем и целом удалось решить значительно раньше, чем в Ленинграде и в других крупных городах.

Шестого мая 1955 года пленум Московского горкома КПСС обсудил вопрос «О ходе жилищного и культурно-бытового строительства и задачах Московской городской партийной организации по досрочному выполнению плана 1955 года». Фурцева тогда заявила:

— Московские строители приняли обязательства выполнить годовой план досрочно к 20 декабря… Но ряд организаций не выполнил государственный план за первый квартал и за апрель месяц. План не выполнили организации министерств — обороны, заготовок, высшего образования… По-прежнему большое отставание в строительстве школ, больниц, кинотеатров… Это объясняется прежде всего слабым контролем со стороны Исполкома Моссовета.

Екатерина Алексеевна упорно и методично будет бороться за исправление сложившегося положения, что принесет ощутимые результаты. По данным, озвученным Фурцевой на ХХ съезде КПСС 15 февраля 1956 года, за пятилетку на реконструкцию и развитие всех отраслей столичного хозяйства Москвы израсходовали свыше 20 млрд рублей — в два раза больше, чем в предыдущей. За это время построили 4305 тыс. кв. м жилой площади, 147 школьных зданий, 53 больничных корпуса, 338 детских учреждений. Вместе с тем обеспечение населения Москвы жильем оставалось насущной проблемой.

Капиталовложения в развитие городского хозяйства столицы в шестой пятилетке увеличивались более чем в полтора раза, что позволяло вести новые крупные работы по благоустройству города. Предусматривалось, что все московские электростанции, промышленные предприятия, а также коммунальные и бытовые учреждения переведут с твердого топлива на газ.

Очень важным для столицы признавалось окончание работ по Фрунзенскому и Щербаковскому радиусам (сейчас это, соответственно, Сокольническая и Калужско-Рижская линии) Московского метрополитена, начало строительства Калининского радиуса (должен был начинаться от станции метро «Таганская» и заканчиваться в Новогирееве) и сооружение вокруг Москвы кольцевой шоссейной дороги.

Екатерина Алексеевна напомнила, что в 1954 году Всесоюзное совещание строителей и последующие решения ЦК КПСС заостряли внимание проектных организаций на устранении излишеств в проектировании, в том числе и в промышленном строительстве. Однако на примере московских организаций можно было сделать вывод, что требуемые меры не были приняты. Многие министерства и руководители проектных организаций по-прежнему не уделяли должного внимания созданию типовых проектов для строительства заводов и фабрик. Фурцева особо подчеркнула тот факт, что многие проектные организации в Москве находились в очень тяжелых условиях.

В своем докладе на собрании актива Московской парторганизации, состоявшемся 10 января 1957 года, Екатерина Алексеевна довела до товарищей линию партии: в столице с каждым годом будет увеличиваться строительство малометражных квартир — однокомнатных, двухкомнатных, трехкомнатных и небольших четырехкомнатных, что позволит осуществить посемейное заселение. Это была мечта каждого жителя коммуналки.

— Нам надо уйти от коммунальных квартир, потому что они разрушаются быстрее и, естественно, создают самые неудобные условия для проживания. В этом году в Черёмушках строятся два квартала малометражных квартир крупнопанельных, крупноблочных с различными внутренними планировками. Отрабатываются типовые проекты на эти опытные кварталы с тем, чтобы с каждым годом увеличивать строительство этих домов. У нас сейчас строятся дома с межэтажной высотой 3–3,2 м, в то время как на западе уже несколько лет (я сама была в таких домах, и последний раз при поездке в Италию в Риме осмотрела несколько домов) строятся дома с высотой между этажами 2,70. Я имею в виду массовое строительство. Наше правительство направляло в европейские страны людей — во Францию, в Италию, там были тт. Кучеренко, Промыслов и другие, они изучали практику строительства и пришли к выводу, что при той нужде, которая имеется у нас (а экономика строительства очень выигрывает от этого), необходимо строить такие малометражные дома. Если комната 10–12 [квадратных] метров и имеет потолок в три метра, то получается даже некоторое несоответствие. Если вы посмотрите на малометражную квартиру, то там не только не давит потолок, а получаются уютные, хорошие квартиры[201].

Несмотря на скромные габариты, уверяла первый секретарь МГК КПСС, это будут «хорошие, удобные квартиры с ванной и со всеми удобствами».

— Надо по-разумному подойти [к вопросам строительства], — подчеркнула Екатерина Алексеевна[202], — а не оказываться в оппозиции к тем хорошим мероприятиям, которые позволят нам увеличить получение новой жилплощади.

(Как видим, партийный работник оставался партийным работником и при обсуждении советско-хозяйственных вопросов. Только у Фурцевой можно было оказаться в оппозиции к неким мероприятиям…)

Весьма содержательная дискуссия развернулась 3 апреля 1957 года на Пленуме МГК КПСС. Начальник Главмосстроя Владимир Федорович Промыслов заявил в своем выступлении о ходе выполнения плана на 1957 год:

— …мы должны построить и ввести в эксплуатацию около 1 млн кв. м жилой площади, закончить и ввести в эксплуатацию 53 школьных здания, построить 16 больничных корпусов на 3150 коек. Кроме того, нужно закончить затянувшиеся строительством объекты — например, гостиницу «Украина», универмаг «Детский мир»[203].

Фурцева тут же дополнила:

— Гостиницу «Пекин».

— Да, — согласился Промыслов, — и ряд других крупных объектов мы должны закончить строительством в текущем году. План по вводу жилья на текущий год увеличен более чем на 30 % фактически введенного в прошлом году.

Фурцева потребовала уточнений:

— Владимир Федорович, у нас есть такие сведения, что некоторые руководящие работники не верят нашим сообщениям о работе Главмосстроя. Говорят: «Отчитались в печати, сообщили, что сдали 1350 тыс. кв. метров, а фактически недоделки сдают три месяца». Вы объясните это.

Поскольку лишних людей на заседании не было, Промыслов отбояриваться не стал:

— Здесь находятся члены пленума и московский партийный актив. Нечего скрывать, мы работали в январе и феврале на доделках. Был такой период, и об этом периоде можно сказать как уже о прошлом. Но я вам назову следующие цифры: в январе коллектив Главмосстроя в счет плана 1957 года сдал 31 тыс. кв. метров жилой площади, в феврале сдал 52 тыс. кв. метров жилой площади, в марте да и сейчас еще работает государственная комиссия — мы сдаем 101 тыс. кв. метров жилой площади.

Таким образом, из государственного плана 903 тыс. кв. метров в первом квартале мы сдаем 181–182 тыс. кв. метров новой жилплощади, а это будет соответствовать 20 % ввода жилья к годовому плану.

Руководители партии и правительства проходят по территории Кремля на Красную площадь 1 Мая. Среди них: в первом ряду слева направо — М. А. Суслов, Н. С. Хрущёв, Н. Г. Игнатов, К. Е. Ворошилов; во втором ряду слева направо — А. Б. Аристов, Ф. Р. Козлов, Е. А. Фурцева, Л. И. Брежнев и др. 1958 г. [РГАКФД]

Фурцева с гордостью заметила:

— Никогда этого прежде не было.

— Никогда этого не было… — подхватил Промыслов. — Короче говоря, к плану прошлого года мы дали увеличение на 13 %.

Фурцева пояснила:

— Я почему бросила такую реплику? Потому что один замминистра, работающий в Москве, в разговоре с директором одного московского завода выразил сомнение в выполнении Главмосстроем плана: объединяли, мол, объединяли Главмосстрой, а все это липа, что в этом году работают все еще за прошлый год. Директор этого завода нам подробно написал об этом разговоре. Если уж такой неверующий замминистра, пусть он придет — мы ему объясним.

Промыслов сразу же заявил:

— У нас много серьезных недостатков, над которыми надо в дальнейшем работать, но сам факт, о котором я говорю, 20 % ввода жилья в первом квартале, является показательным[204].

На заседании Президиума ЦК КПСС 30 декабря 1957 года вопрос «О развитии жилищно-строительной кооперации» обсудили Никита Хрущев, Алексей Кириченко, Анастас Микоян, Фрол Козлов, Николай Игнатов и Климент Ворошилов. Фактически было решено пойти на частичный отказ от основных принципов распределения благ в советском обществе. Договорились до того, что квартиры получат те, кто выплатит стоимость квартиры, что квартиры можно будет продавать. Правда, четко зафиксировали: «Лица, которые вступят в кооператив, сдают занимаемую ими квартиру»[205].

Сейчас считается хорошим тоном критиковать Хрущева и его команду, в том числе и Фурцеву, за строительство малометражек, прозванных «хрущобами». Однако критики забывают, во-первых, о том, что для рядового москвича, жившего в условиях, когда «на сорок восемь комнаток всего одна уборная», такая «хрущоба» была пределом мечтаний, а во-вторых, о том, что в культурной столице проблема коммуналок не изжита до сих пор. Если Никита Сергеевич и по сию пору кому-то действительно дорог, то именно благодаря своему, как бы сейчас сказали, социально ориентированныму проекту жилищного строительства, масштаб и значение которого поистине огромны.

Когда Екатерина Алексеевна принимала какое-либо решение по вопросам жилищного строительства, никто не смел выступать с возражениями. Даже в тех случаях, когда возражать следовало. Борису Ефимову врезался в память случай, когда реконструкция улицы требовала сноса старинного особняка. У проектировщиков не поднималась рука на снос. Екатерина Фурцева приехала на место, чтобы принять решение лично. По воспоминаниям Ефимовича, Фурцева энергично выпорхнула из машины, попросила документацию, через минуту бросила:

— Дом сносите!

И уехала столь же стремительно, как и приехала[206].

* * *

Наведением порядка в столице Екатерина Алексеевна занималась весьма решительно. Перманентной ахиллесовой пятой городского хозяйства оставалась торговля, мучившая большевистское (коммунистическое) руководство, если так можно выразиться, «со времен Сухаревского рынка».

— Главное управление торговли еще слабо руководит деятельностью торгующих организаций, за что неоднократно подвергался критике заместитель председателя Мосгорисполкома т. Лоцманов [Иван Федорович], — констатировала Фурцева. — Допускаются крупные упущения в подборе и воспитании кадров. Во многих предприятиях торговли и общественного питания еще низок уровень культуры в обслуживании покупателей, поступают многочисленные жалобы на грубость и нарушение правил советской торговли. Ряд торговых предприятий находится в запущенном состоянии, неудовлетворительно развертывается строительство овощехранилищ. До сего времени имеют место случаи хищений, обман покупателей и другие злоупотребления.

Вот тут Екатерина Алексеевна могла возмущаться, сколько душе было угодно. Торговля провисала по двум объективным обстоятельствам: первое — плановая экономика и дефицит товаров при «социалистическом способе» производства и распределения, второе — нищенские зарплаты в сфере торговли. Фактически все было сделано для того, чтобы продавцы попросту не могли себе позволить не обворовывать и не обвешивать покупателей. По старой русской пословице: «Кто что охраняет, тот то и имеет»…

Впрочем, нищенское существование являлось, увы, не только фигурой речи, но и жизненным фактом. Как сообщала 10 апреля 1954 года Фурцева Хрущеву, в столице за шесть месяцев милиция задержала около 3500 попрошаек. Около тысячи человек было направлено к постоянному месту жительства, более пятидесяти попали под следствие, 255 задержанных определили в дома инвалидов, больницы и передали под надзор попечителей. Кроме того, оказывалась материальная помощь и проводилась работа по трудо-устройству нищенствующих. МГК КПСС установил контроль за проведением этих мероприятий Управлением милиции и Отделом социального обеспечения Исполкома Моссовета[207].

В апреле 1954 года Фурцева направила заместителю заведующего Отделом школ ЦК КПСС Илье Кирилловичу Страхову послание о ликвидации хулиганских проявлений среди московских детей школьного возраста. Доходило до убийств. Одно из таких дел Бюро МГК КПСС рассмотрело 7 апреля 1954 года на заседании.

Надо отдать Фурцевой должное: к решению проблемы она подошла системно. Через два дня, 9 апреля 1954 года, в МГК КПСС провели совместное совещание секретарей райкомов и председателей исполкомов райсоветов с работниками народного образования и милиции об усилении воспитательной работы среди молодежи. Затем совещания директоров, завучей, секретарей парторганизаций школ, руководителей шефствующих предприятий и старших пионервожатых прошли во всех районах. Со стороны органов милиции было усилено наблюдение за поведением школьников в общественных местах, большую помощь в этой работе оказывали комсомольские организации предприятий и учреждений. Редакциям газет «Московская правда», «Вечерняя Москва» и «Московский комсомолец» было предложено шире освещать вопросы воспитания молодежи. Моссовету было дано задание разработать новые правила поведения детей и подростков в общественных местах[208].

Особое внимание московское руководство уделило устройству в столице детей-сирот. В решении «О состоянии детских домов г. Москвы» от 22 июня 1954 года Исполком Моссовета отметил, что за истекший год положение значительно улучшилось: все дети-сироты, нуждавшиеся в определении в детские дома, принимались безотказно. В приложении к решению указывалось, что в системе Московского отдела народного образования (МосгорОНО) насчитывалось 49 детских домов (35 школьных и 14 дошкольных), непосредственно в столице располагалось 38 детских домов и, соответственно, 16 на территории Московской области[209]. В 1953 году в детские дома было принято 908 детей и устроено в семьи трудящихся под опеку, патронирование и усыновление 2050 детей дошкольного и школьного возраста. По состоянию на 1 января 1954 года, в детских домах воспитывалось 4830 детей. Многие удалось «разгрузить» и создать там хорошие условия для воспитанников[210]. Однако почти все детские дома требовали ежегодного ремонта и нуждались в пополнении оборудованием.

Правда, проблему борьбы с хулиганством в отдельно взятой столице Фурцевой и ее команде по вполне объективным причинам решить не удалось. В 1955 году секретарь МК ВЛКСМ Михаил Иванович Халдеев доложил на совещании московских руководителей комсомола о том, что вопрос был поставлен в Президиуме Верховного Совета СССР, который готовил проект соответствующего закона. Однако и в следующем году комсомольское руководство столицы признавало вопрос о хулиганстве больным[211].

Если организацией борьбы с хулиганством Фурцева занималась лично, то «социальный блок» в целом она передоверила Исполкому Моссовета. А проблемы, надо сказать, были масштабными. «На поверхности» лежало трудоустройство инвалидов Великой Отечественной, инвалидов труда…

* * *

Будучи «хозяйкой столицы», Фурцева принимала деятельное участие в формировании аппарата советского управления. Летом 1954 года в Стране Советов и ее столице развернулась очередная кампания по борьбе с бюрократизмом. Георгий Маленков, которому еще не успели выломать руки его «товарищи» по Президиуму ЦК КПСС, взялся за дело со свойственной ему основательностью. Вслед за ним в борьбу с бумаготворчеством вступили первый секретарь МГК КПСС Екатерина Фурцева и председатель Исполкома Моссовета Михаил Алексеевич Яснов.

Совет Министров СССР принял предложения Госплана СССР и Центрального статистического управления СССР и утвердил постановление № 1132 «О сокращении и упорядочении учета и отчетности» 8 июня[212]. В Московском горкоме на это ответили решением о переводе на производство ряда аппаратчиков. 27 ноября 1954 года Екатерина Алексеевна заявила на пленуме горкома:

Пропуск М. И. Халдеева. 1946 г. [ЦГА Москвы]

— На 14 предприятиях намечены к сокращению 1600 человек. Хотела бы продолжить такие примеры, но, к сожалению, их не так много. Многие предприятия и парторганизации, по существу, еще не приступили к работе.

Фурцева провела на пленуме ряд решений по исправлению сложившегося положения дел. Досталось и вверенному ей горкому, и Исполкому Моссовета[213].

А в феврале 1956 года вскоре в связи с назначением Яснова председателем Совмина РСФСР Фурцева предложила избрать председателем Исполкома Моссовета Николая Ивановича Бобровникова, ранее занимавшего должность первого зампреда, что и было единогласно принято[214]. Николай Иванович стал правой рукой Екатерины Алексеевны как руководителя столичной парторганизации.

Когда «война за сталинское наследство» закончилась, изменился стиль Фурцевой при обсуждении вопросов на заседаниях Бюро МГК КПСС. Екатерина Алексеевна теперь, как правило, воздерживалась от вступительных слов, предоставляя обозначение стоявших в повестке дня вопросов «младшим» товарищам по Секретариату МГК или представителям Исполкома Моссовета (в основном председателю исполкома Николаю Бобровникову), и неизменно выступала на заседаниях последней[215]. Внимательно выслушивая докладчиков и выступления в прениях, Фурцева в лучших сталинских традициях «итожила» услышанное, предлагала в общих чертах проекты решений по вопросам, облекаемым впоследствии в строгую протокольную форму.

Как водится, не обходилось без приема многочисленных «ходоков» и ходатаев. Во второй половине 1956 года на прием к Фурцевой дважды приходило руководство Большого театра. Директор Михаил Чулаки и другие руководящие сотрудники рассказали о тяжелом положении с жильем. По свидетельству самих «ходоков», Фурцева очень тепло их встретила, откликнулась на просьбы представителей творческой интеллигенции. В первый раз она отдала распоряжение о выделении Большому театру для размещения служащих дома на Дмитровском шоссе. Поскольку выяснилось, что участок располагался далеко от театра, руководство прославленного коллектива напросилось на второй прием — с просьбой выделить Большому участок на Садово-Каретной улице (продолжение дома жилищно-строительного кооператива артистов балета) для строительства 11-этажного дома. Екатерина Алексеевна и тут пошла навстречу товарищам[216].

По должности Фурцева принимала участие в борьбе с коррупцией. 24 июля 1957 года на заседании Бюро МГК КПСС под ее председательством был заслушан вопрос «О злоупотреблениях в распределении жилой площади в Управлении капитального ремонта жилых домов Мосгорисполкома». В управлении были вскрыты крупные злоупотребления. Бывший начальник управления А. С. Антоненков, управляющий трестом № 2 Н. П. Беловол, директор завода № 8 стройдеталей Л. Е. Красный и другие, «встав на преступный путь, систематически разбазаривали народную жилую площадь, предназначенную для улучшения жилищных условий работников ремонтно-строительных организаций; за крупные взятки предоставляли квартиры и комнаты случайным лицам, проходимцам и жуликам»[217]. За злоупотребления уже привлекли к уголовной ответственности 24 человека. В потакании преступникам заподозрили деятелей исполкома Сокольнического райсовета, а в бездействии — руководящие кадры Мосгорисполкома. Фурцева, выступившая последней, была без лицемерия категоричной. Виновные понесли партийную ответственность вплоть до исключения из КПСС.

Мелочной организаторской работы на долю первого секретаря МГК ВКП(б) выпадало немало. В деятельности Фурцевой чувствовался энтузиазм 1930-х годов. Неизменно бодрая, сияющая и энергичная, она умела вдохновить, обаять и — когда ей это представлялось политически целесообразным — окрикнуть своих подчиненных и подопечных. Подобно всем «поздним» сталинцам, Фурцева не переносила, когда ей перечили публично, однако все вопросы можно было решить, переговорив с нею лично. Как и покойный Сталин, к которому по предварительной (за месяц) записи мог попасть на прием любой член партии, Фурцева неизменно была открыта для коммунистов, в том числе не входивших в партийно-государственную «обойму».

Пост первого секретаря МГК КПСС Екатерина Алексеевна оставила 25 декабря 1957 года, чтобы полностью сосредоточиться на работе в Секретариате ЦК КПСС. Ее место занял генерал-майор Владимир Иванович Устинов — в 1950–1953 годах первый секретарь Краснопресненского, а потом Пролетарского райкомов столицы, в 1953–1957 годах начальник 9-го управления КГБ СССР, отвечавший за охрану руководителей партии и правительства[218].

Однако и после этого Фурцева еще некоторое время отвечала за судьбу Москвы в Президиуме ЦК. В начале 1958 года наметилось недовольство первого секретаря ЦК КПСС, который сам длительное время был «хозяином столицы», деятельностью московских руководителей. 13 марта 1958 года он вынес столичные вопросы на обсуждение Президиума ЦК КПСС. Владимира Устинова на заседание не пригласили, из чего следует, что пока еще «на делах» в столице «сидела» Екатерина Алексеевна. Она и председатель Исполкома Моссовета Николай Бобровников доложили «О более широком внедрении в городское хозяйство г. Москвы троллейбусов и других видов транспорта на электротяге для перевозки пассажиров и грузов». На заседании Никита Хрущев дал ряд ценных указаний обоим:

— Надо строить грузовые троллейбусы, надо электромобили ввести (на аккумуляторах), снеготаялки, [надо улучшить] освещение города.

Распалившись, Никита Сергеевич выразил откровенное недовольство работой Екатерины Алексеевны и Николая Ивановича:

— Инициативу надо проявлять! В пригородах внедрять троллейбусное движение. А на окраинах еще и трамвайные линии строить.

В завершение тирады сказал как отрезал:

— Москвичам надо подумать, изучить и доложить.

Срок был установлен двухнедельный[219].

Несмотря на то что Фурцева за МГК КПСС формально уже не отвечала, такой «звонок» она должна была воспринять как предупреждение.

Однако, прежде чем проследить дальнейшую историю ее аппаратных невзгод, следует рассказать о VI Всемирном фестивале молодежи и студентов, ставшем важнейшим агитационно-пропагандистским мероприятием хрущевского руководства СССР. В его подготовке и проведении Екатерина Алексеевна сыграла ведущую роль.

Глава 8. Праздник молодежи

VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов открылся в Москве 28 июля 1957 года. Его гостями стали 34 тыс. делегатов более чем тысячи молодежных, студенческих, профсоюзных, религиозных, культурнических, спортивных и иных организаций 131 страны мира. В столицу СССР прибыли представители таких стран, которые раньше не принимали участия в фестивалях, в том числе Афганистана, Эфиопии, Польши, Швеции[220]. Фестиваль прошел под лозунгом «За мир и дружбу». Его подготовка осуществлялась под руководством Центрального и Московского городского комитетов КПСС и лично секретаря ЦК и МГК Екатерины Алексеевны Фурцевой.

На заседании Бюро МГК КПСС, состоявшемся под председательством Фурцевой 13 марта 1957 года, с докладом о подготовке к проведению фестиваля выступил председатель Исполкома Моссовета Николай Иванович Бобровников. Доклад заслушали деятели МГК и Исполкома Моссовета, за Екатериной Алексеевной, как водится, осталось последнее слово. Обсуждали размещение, питание, транспортное обслуживание участников и гостей фестиваля, подготовку городского хозяйства.

Проблем хватало. Население столицы в подготовке к фестивалю практически не участвовало, работы по благоустройству города, территорий домовладений, промышленных предприятий, школ, больниц и других учреждений в полном объеме не развернулись. Отделения Московского железнодорожного узла и райисполкомы не приступили к благоустройству железнодорожных въездов в Москву и вокзалов, крайне слабо проводилась подготовка средств связи, предприятий торговли и общественного питания, коммунального и бытового обслуживания. Неудовлетворительно шло строительство гостиницы «Украина» и ресторана «Пекин», Зеленого театра в Центральном парке культуры и отдыха имени Горького и новых аттракционов. Не уделялось должного внимания ремонту ресторана «Москва» и гостиницы «Аврора».

Замеченные недостатки было предписано устранить к 15 июля, Исполком Моссовета должен был к 1 июля произвести тщательный подбор и подготовку кадров для обслуживания участников и гостей фестиваля[221].

Очередное заседание Бюро МГК КПСС под председательством Фурцевой состоялось 16 мая. Заведующий Отделом пропаганды и агитации МГК Борис Михайлович Козлов доложил о состоянии агитационно-пропагандистской работы на предприятиях, учреждениях и учебных заведениях столицы. Он основательно покритиковал руководство Сталинского, Пролетарского, Калининского, Октябрьского, Коминтерновского и других районов. Многие партийные и комсомольские организации не интересовались содержанием молодежных вечеров, не давали им «нужной направленности», полностью переложив проведение подобных мероприятий на администраторов театров, домов культуры и клубов. Попали под партийный огонь и газеты «Московская правда», «Московский строитель» и журналы «Московский пропагандист» и «Блокнот агитатора», не уделявшие достаточного внимания будущему фестивалю.

Агитационно-пропагандистская работа, по убеждению Фурцевой со товарищи, должна была разоблачать «реакционную сущность, противоречия современного капитализма», нацеливаться на воспитание советской молодежи «в духе революционной бдительности и непримиримости к любым проявлениям буржуазной идеологии»[222].

Было решено больше проводить массовых мероприятий среди молодежи, как то: тематических вечеров, «устных журналов», встреч с участниками всемирных фестивалей и представителями молодежных организаций зарубежных стран, различных массовых спортивных соревнований. Не обошлось и без специализированной «картошки»: советскую молодежь было предписано привлечь к благоустройству и озеленению территорий предприятий, домоуправлений, скверов, организовать изготовление подарков и сувениров участникам фестиваля[223].

На заседании был принят и важный организационный план мероприятий по обеспечению общественного порядка в столице в период проведения фестиваля. На начальников управлений: внутренних дел Исполкома Моссовета В. Г. Абрамова и Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР по г. Москве и Московской области В. С. Белоконева — возложили персональную ответственность за обеспечение образцового порядка и общественной безопасности в период проведения фестиваля. При двух указанных управлениях создавались специальные штабы для своевременной подготовки соответствующих мероприятий.

Райкомам партии и МГК ВЛКСМ предстояло отобрать 16 тысяч комсомольцев, укомплектовать и подготовить из них специальные отряды в помощь Управлению внутренних дел Мосгорисполкома. К охране общественного порядка в период проведения массовых мероприятий было постановлено привлечь: из личного состава милиции — 7 тыс. человек, из войск МВД СССР — 8,5 тыс. человек, из членов бригады содействия милиции — 6 тыс. человек, 6 тыс. дворников, 3 тыс. курсантов школ МВД и милиции (всего, включая комсомольцев, — 46 500 человек).

На Москве-реке и внутренних водоемах решили организовать 13 спасательных станций, 70 спасательных постов на катерах и лодках, 90 спасательных постов хозяйственных и физкультурных организаций, две маневренные группы водолазов-спасателей на автомашинах[224].

Вопросы организации фестиваля рассматривались и на последующих заседаниях Бюро МГК КПСС под председательством Фурцевой. Особое внимание уделялось организации работы комбината общественного питания Центрального стадиона имени В. И. Ленина и столовых при гостиницах, в которых предполагалось размещение участников фестиваля. Очередной нагоняй за плохую работу получили 8 июня Фрунзенский и Щербаковский райкомы партии[225].

«Надрания», как говаривал Владимир Ильич, дали свои плоды. На Бюро МГК под председательством Фурцевой 20 июля заслушали и обсудили доклад Исполкома Моссовета о готовности столичных организаций к проведению фестиваля. В обсуждении принял участие первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин, резюмировала услышанное Екатерина Алексеевна. Были приняты к сведению заверения в том, что все основные работы по благоустройству, оформлению площадей и магистралей, обслуживанию участников фестиваля и обеспечению общественного порядка будут закончены к 26 июля[226], то есть за два дня до торжественного открытия.

Торжественное открытие VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов за мир и дружбу состоялось 28 июля. Праздник вылился в «яркую и волнующую демонстрацию горячего стремления молодежи всего мира укреплять дружбу, активно бороться за мир»[227]. Из информации Советского подготовительного комитета при ЦК ВЛКСМ, направленной для сведения секретарем ЦК ВЛКСМ Владимиром Ивановичем Залужным секретарю МГК КПСС Ивану Тихоновичу Марченко, следует, что праздник произвел исключительно сильное впечатление на зарубежных гостей, причем процесс «таяния льда»[228] у тех иностранных участников, которые вначале прибыли в Советский Союз настороженными, сдержанными, а то и просто недоверчивыми, был значительно ускорен.

Точно в намеченный срок, 28 июля, в 11 часов 45 минут, от главного входа Всесоюзной сельскохозяйственной выставки началось торжественное шествие участников фестиваля. В празднично разукрашенных автомашинах, одна за другой по направлению к Лужникам в алфавитном порядке следовали делегации Австралии, Австрии, Албании, Бразилии, Бельгии, Гваделупы, Индонезии, Италии и других стран. Приветствовать посланников мира вышли 3 миллиона москвичей.

Церемония открытия состоялась на Центральном стадионе имени В. И. Ленина[229]. В официальной советской прессе на следующий день сообщалось, что прибытие участников «запоздало на час по вине… москвичей, их энтузиазма, с которым они» приветствовали гостей во время их автомобильного шествия по городу. Автобусам с гостями с трудом удалось пробить «себе путь через людское море»[230].

Отклонение от плана, ставшее следствием традиционного московского гостеприимства, дополнительно подогретого интересом к экзотике, более подробно описано в других источниках — мемуарных и фотографических. Сюжет важен для настоящей книги, поскольку без Фурцевой праздник вполне мог обернуться трагедией.

Приём, оказанный москвичами, произвел на иностранных гостей поистине ошеломляющее впечатление, особенно на тех, кто был негативно настроен в отношении Советского Союза.

С первых же минут появления зарубежных гостей на улицах Москвы воцарилась исключительно сердечная и дружественно праздничная атмосфера. Тысячи и тысячи москвичей проявляли различные знаки внимания к иностранным участникам фестиваля, которые до глубины души растрогали их. Многие делегаты, особенно из колониальных и зависимых стран, плакали от радости и восторга признательности советским людям. Они заявляли, что такой народ и такая обстановка, какую они встретили в Советском Союзе, может быть только в стране, где есть подлинная свобода и где хозяином страны выступает сам народ. Именно так и сказал руководитель делегации Камбоджи. Руководитель делегации молодёжи Судана заметил, что подобная встреча может быть лишь в стране великой и свободной. Три делегата из Федеративной Республики Германии заявили: «Если дома рассказать все то, что мы сегодня видели в Москве, нам никто не поверит. Нас могут выручить и подтвердить наши рассказы те фотоснимки, которые мы сделали на улицах Москвы»[231].

Торжественное открытие VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов. 28 июля 1957 г. [ЦГА Москвы]

На старых советских фотографиях, сделанных в 1957 году, видно, что праздничная колонна состояла не только из одних автобусов: их не хватило, а потому участников фестиваля везли и в открытых кузовах грузовиков. «С грузовиками при подготовке фестиваля вышла типичная для раннего послесталинского периода незадача, — рассказывал Сергей Никитович Хрущёв. — Все они, колхозные и работавшие в промышленности, числились в мобилизационном резерве армии. В любой момент грузовой транспорт могли призвать на военную службу, а потому красили машины в защитный зеленый цвет. Организаторы фестиваля сочли такое цветовое однообразие не очень подходящим, попросили раскрасить грузовики в веселые тона. Не тут-то было. Зеленая краска предписывалась утвержденной правительством директивой Генштаба, и только он мог ее изменить»[232].

Организаторы фестиваля (судя по всему, Александр Николаевич Шелепин и его товарищи по руководству комсомолом) обратились с письмом к начальнику Генштаба Маршалу Советского Союза Василию Даниловичу Соколовскому. Тот задал вопрос: «Кто и за чей счет после фестиваля перекрасит „транспортные средства“ в нормальный зеленый цвет?»[233]

Не получив чёткого ответа, маршал разрешения не дал. Тогда, по свидетельству Сергея Хрущёва, «руководители комсомола обратились к Хрущеву, иной управы на военных в стране не было. Вопрос решился одномоментно и не на время фестиваля, а навсегда. Эра зеленых, постоянно готовых к бою грузовиков закончилась. После 1957 года цвета окраски грузовиков больше не диктовались мобилизационным предписанием»[234].

Грузовики раскрасили в яркие цвета эмблемы фестиваля — ромашки с желтым, коричневым, зеленым, голубым и оранжевым лепестками. Скамейки смастерили из свежеструганных досок — жесткие сидения демонстрировали демократичность царившей на фестивале обстановки.

В 11 часов утра, за час до назначенного торжественного открытия в Лужниках, фестивальная колонна еще не вышла на Садовое. Московская милиция в сложившейся ситуации оказалась бессильна. И в дело вмешалась лично Екатерина Алексеевна Фурцева.

Первый секретарь столичного горкома партии приехала в штаб фестиваля, располагавшийся на Зубовской площади, и попросила молодого тогда сотрудника фестивальной дирекции, а в будущем — маститого театрального критика Бориса Михайловича Поюровского объявить через репродукторы, висевшие на каждом столбе, что открытие задерживается. Фурцева лично продиктовала Поюровскому текст сообщения: «Москва ждала дорогих гостей, всему миру известно наше гостеприимство, но открытие задерживается, так как на улицы вышли все москвичи от мала до велика. И мы счастливы и рады, что так случилось»[235].

* * *

Гостеприимство гостеприимством, а политика — политикой. В отчете ЦК ВЛКСМ об итогах фестиваля, составленном 26 августа, приехавшие разделялись на искренних друзей СССР (значительная часть приехавших), честных юношей и девушек, сбитых с толку реакционной пропагандой и представлявших себе советскую действительность в совершенно искаженном виде (таких было большинство), и откровенно враждебных Советскому Союзу зарубежных участников (меньшинство), прибегавших к провокациям, шантажу, запугиванию, распространению антисоветской литературы и пытавшихся вести антисоветскую пропаганду среди населения столицы. Особую активность развернули приехавшие из Израиля сионисты, с одной стороны, и сторонники создания единого арабского государства — с другой. Следует заметить, что с первыми проблем было больше. Их руководители Моше Нецер и Моше Чижик в беседе с советскими гражданами-евреями прямо признались:

— Мы приехали в Москву, чтобы возродить еврейский дух, сказать советским евреям, что они угнетены, что у них нет культуры, письменности, литературы и что социализм не в состоянии разрешить еврейский вопрос. Единственный, в связи с этим, путь евреев — это любыми средствами выбраться в Израиль[236].

Так что расслабиться Фурцева со товарищи не могли вплоть до отправки делегатов по домам. МГК ВЛКСМ 29 июля докладывал Екатерине Алексеевне о том, что столичная молодежь встретилась с делегатами фестиваля в 88 клубах и дворцах культуры. Вопреки ожиданиям, хорошо прошли встречи даже с такими делегациями, как делегации Англии, Израиля и США. По имевшимся сведениям, англичане во время встречи собирались организовать показ рок-н-ролла, однако отказались от этого, почувствовав, как к этому танцу наша относилась советская молодежь. В конце встречи некоторые делегаты-англичане заявили, что у них этот танец пользуется успехом лишь у самой развращенной части молодежи. Группа делегатов предупредила, что среди англичан «есть нехорошие люди, на которых следует обратить внимание»[237].

Отдельные иностранцы пытались сделать деньги на производстве провокационных фотоснимков. В самом начале августа две англичанки предложили сторожу временной столовой сфотографироваться, а когда тот согласился, одна из англичанок дала ему в руку обгрызенную краюху хлеба и предложила откусить. Старик с возмущением пресек эту провокацию:

— Что я, голодный, что ли?!

Двое иностранцев, вычислить которых так и не удалось, попытались 6 августа сфотографировать очередь за яйцами, возникшую около продовольственной палатки неподалеку от гостиницы. Возмущенные советские женщины обступили их и с гневом закричали:

— Где же ваша дружба, ваш мир!

Вот тут никакой реакции Фурцевой и МГК КПСС не требовалось. Под натиском русских баб, которые коня на скаку остановят, иностранцы поспешно ретировались[238].

Правда, Екатерине Алексеевне пришлось несколько раз трясти Управление КГБ СССР по г. Москве и Московской области и его начальника В. С. Белоконева по другому поводу. Несмотря на мероприятия по зачистке столицы, активизировались уголовники. Около гостиницы вилось немало жулья. В ночь на 3 августа три подозрительных субъекта пытались прорваться в корпуса, где проживали иностранцы. Потерпев фиаско, они все же сумели уйти. Только за вечер 4 августа заявления о карманных кражах в автобусах № 9 и 81 сделали англичане Эдвардс и Фишер[239].

Впрочем, общего впечатления от всемирного праздника молодежи подобные инциденты не омрачили. Фестиваль, в организации которого основную роль сыграли Бюро МГК КПСС и лично Екатерина Алексеевна, имел огромное агитационно-пропагандистское значение. Он способствовал укреплению влияния нашей страны и социалистической системы в мировом сообществе.

Еще одним итогом фестиваля — побочным, но чрезвычайно важным для столицы — стала прокладка новых магистралей: 10 августа 1957 года Бюро МГК под председательством Фурцевой заслушало вопрос «О строительстве магистрали от Садового кольца через Лужники в Юго-западный район, Ново-Арбатской магистрали и Ново-Остаповского шоссе с мостами и путепроводами». Данное строительство было признано «важнейшей задачей Московской городской партийной организации»[240].

Раздел II. На партийном Олимпе

Глава 1. Фурцева в Президиуме ЦК

Признавая заслуги Фурцевой, 10 октября 1957 года Никита Сергеевич Хрущев провел в Президиуме ЦК КПСС ее включение в Комиссию по руководству разработкой и составлением пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР[241]. Это было серьезным знаком доверия первого секретаря, который в комиссии и председательствовал.

На Декабрьском 1957 года Пленуме ЦК КПСС обновили персональный состав Секретариата ЦК. В этот орган ввели Николая Григорьевича Игнатова и Алексея Илларионовича Кириченко. Оба соперника давно боролись за место под хрущевским «солнцем». Основную ставку первый секретарь ЦК сделал на своего украинского выдвиженца Кириченко, поручив ему председательство на заседаниях Секретариата. Тогда же Алексей Илларионович превратился, по сути (официально такого поста не было), во второго секретаря ЦК — руководителя Секретариата, правую руку Никиты Сергеевича. Было заодно принято решение о перераспределении обязанностей секретарей ЦК.

Кириченко доверили руководство промышленности и наблюдение за работой отделов парторганов, Игнатову — провальные в СССР сельскохозяйственные вопросы и руководство промышленной переработкой сельхозпродукции.

На Нуритдина Акрамовича Мухитдитнова, помимо участия в Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей (преимущественно по странам Азии и Африки), возложили контроль за хорошо ему знакомой хлопководческой отраслью сельского хозяйства (хлопок был стратегическим материалом).

Участники 1-го Всесоюзного съезда журналистов. Среди присутствующих: 1-й ряд слева направо: генеральный директор ТАСС Н. Г. Пальгунов (2-й слева), Председатель Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилов, главный редактор газеты «Правда» П. А. Сатюков, Н. С. Хрущев, М. А. Суслов (6-й слева), Е. А. Фурцева, Н. А. Мухитдинов. 1959 г. [РГАКФД]

Екатерине Алексеевне Фурцевой уже тогда достался второй нелегкий участок работы — наблюдение по вопросам науки, культуры и идеологической работы по союзным республикам.

Старейшине цекистской корпорации Отто Вильгельмовичу Куусинену выпали вопросы международных партийных связей — преимущественно с капиталистическими странами.

Петр Николаевич Поспелов сосредоточился на наблюдении за наукой, культурой и идеологической работой по РСФСР. В высшем органе партии давно боялись зарождения реального центра власти в России[242] (и, как мы знаем по событиям начала девяностых, далеко не напрасно). А после свержения Маленкова и других замешанных в «Ленинградском деле» вождей за Россией как потенциальным политическим центром был нужен глаз да глаз.

Михаилу Андреевичу Суслову, который медленно, но верно двигался ввысь, помимо председательства в Комиссии по вопросам идеологии, культуры и международных связей, поручили вопросы международных партийных связей в целом. То есть он фактически становился в Секретариате младшим по возрасту, но старшим по значимости «братом» Куусинена и Мухитдинова.

На приеме деятелей культуры в Кремле. Конец 1950-х гг. [ЦГА Москвы

Леонид Ильич Брежнев, номинальный глава Бюро ЦК КПСС по РСФСР, курировал административные отделы и отделы торгово-финансовых и плановых органов[243]. Позже ему предложили сосредоточить основное внимание на оборонной, тяжелой промышленности и строительстве.

Изменения в это положение были внесены уже 3 января 1958 года — на заседании Президиума ЦК КПСС. Во-первых, был усилен состав Бюро ЦК КПСС по РСФСР. Его председателем назначили Брежнева, Аверкий Аристов должен был заняться решением общих вопросов и сельским хозяйством России. В Бюро ЦК вводился Фрол Козлов — очевидно, для контроля за Брежневым. Было четко постановлено: «Основные вопросы по Российской Федерации решать в Президиуме ЦК»[244]. Иначе было и нельзя: как мы уже знаем, усиление Российской Федерации воспринималось как угроза целостности Советского Союза. Брежнев прекрасно понял суть кадровых изменений и уделял Бюро ЦК КПСС мало времени, не пытаясь руководить Россией фактически.

Другое дело было с постановлением Президиума «По оргвопросам». В соответствии с ним создавалась Комиссия ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей. Председателем комиссии назначили Михаила Суслова, который постепенно становился главным идеологом Советского Союза, членами — Петра Поспелова, Нуритдина Мухитдинова, Отто Куусинена и Екатерину Фурцеву[245]. Подчеркивалось, что Мухитдинов будет частично занят в комиссии, поскольку его основными задачами оставались сельскохозяйственные.

Михаилу Суслову оставили контроль за международными делами Советского Союза. На Екатерину Фурцеву и Петра Поспелова возлагались вопросы культуры и идеологической работы по РСФСР, а на Алексея Кириченко и Николая Игнатова — по союзным республикам.

На заседании Президиума ЦК КПСС установили следующий порядок работы: одну неделю члены Президиума должны были уделять большее внимание работе в Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей и Бюро ЦК, другую неделю — работе в Секретариате и Президиуме ЦК.

Все точки над «i» расставило постановление «О председательствовании на Секретариате». Оно поручалось Кириченко, решения Комиссии ЦК КПСС по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей предписывалось проводить через Секретариат и Президиум. Формулировки решений должны были вырабатывать Алексей Кириченко, Михаил Суслов, Леонид Брежнев и Николай Игнатов[246].

По убеждению сотрудника аппарата ЦК ВКП(б) — КПСС Игоря Черноуцана, работавшего с Екатериной Алексеевной, она была «неплохая женщина, но совершенно негодный идеологический руководитель»[247]. Подчеркнем здесь же, что Никита Сергеевич предпочитал руководителей, компетентных в конкретных вопросах. Он не очень любил партаппаратчиков-универсалов, которые готовы были браться за любой участок работы. Единственным универсалом, к которому Хрущев относился лояльно, был он сам. И по мере укрепления во власти, в худших традициях, возомнил себя авторитетом во всех вопросах.

А в его вотчине — центральном партийном аппарате — тем временем не прекращалась подковерная схватка. Николай Игнатов все более и более явно уступал в противостоянии Алексею Кириченко, а Екатерина Фурцева и вовсе ушла в Президиуме ЦК на вторые роли. Происходившие в Президиуме изменения в конце 1957 — начале 1958 года стали прологом последующего краха Аверкия Аристова, Николая Игнатова, Екатерины Фурцевой и Нурутдина Мухитдинова. А также недолгого, как показала жизнь, торжества Фрола Козлова.

В преддверии Пленума ЦК КПСС, 25 марта 1958 года, Никита Хрущев поставил на заседании Президиума ЦК КПСС важный вопрос — о «т. Булганине». Речь шла о снятии Николая Александровича с поста председателя Совета Министров СССР и о месте Булганина в партийной иерархии. Заседанию предшествовало совещание в узком составе. Точный состав участников неизвестен, однако Анастас Микоян и Екатерина Фурцева на нем присутствовали. Разумеется, не могли пропустить его также сам Никита Хрущев, Алексей Кириченко, Аверкий Аристов, Леонид Брежнев, Николай Игнатов, Михаил Суслов и Фрол Козлов.

Никита Хрущев хотел сам сесть в «ленинское» (или «сталинское», о чем после разоблачения «культа личности» длительное время предпочитали не вспоминать) кресло главы правительства, однако к этому скептически отнесся его же ближайший сподвижник в ЦК — Анастас Микоян, углядевший в этом совмещении прямую аналогию с эпохой «культа личности» и отнюдь не желавший его рецидива. Никита Сергеевич справедливо считал, что после июньских событий 1957 года Булганин не мог занимать основной ленинский пост, однако в связи с покаянием Николая Александровича не хотел и настаивать на его выведении из Президиума ЦК.

Формально за товарища, а фактически за самого себя уже непосредственно на заседании Президиума ЦК заступился Климент Ворошилов:

— По принципиальным вопросам т. Булганин был на правильных позициях. Членом Президиума ЦК т. Булганин мог бы остаться.

Его, видя, что Никита Хрущев все более и более походит на покойного Хозяина, неожиданно поддержал Михаил Суслов. Хитрый Анастас Микоян, понимая, что вопрос о сохранении Булганина в Президиуме ЦК фактически решен, демонстративно поддержал Никиту Хрущева, все еще надеясь настоять на своем: чтобы на пост предсовмина назначили не Хрущева, а кого-нибудь «другого»[248].

Николай Булганин в Президиуме ЦК КПСС удержался. Прекрасно понимая, что ему не усидеть в кресле председателя правительства, он высказался по этому вопросу сам:

— Я хочу сделать заявление. Я считаю, что мне нельзя оставаться на посту предсовмина после совершенных перед партией проступков.

Никита Хрущев мог бы и промолчать, но не сдержался.

— Предложение правильное. Вероломное поведение Булганина было равносильно предательству. — Тут Никита Сергеевич буквально процитировал выступление самого Николая Александровича на собрании актива Московской городской организации КПСС 2 июля 1957 года. — С деловой стороны — Булганин человек нецепкий.

Товарищи верно поняли, куда клонил первый секретарь ЦК. Аверкий Аристов предложил кандидатуру самого Никиты Хрущева, тот поначалу словно бы нехотя согласился. Уже для проформы предложение поддержали Леонид Брежнев, Николай Игнатов и Фрол Козлов.

Когда, казалось бы, вопрос можно было бы выставить на голосование, Никита Хрущев, по аналогии с Иваном Грозным и Иосифом Великим, пококетничал с верхушкой президиумной «боярской олигархии»:

— Мне лучше бы остаться секретарем ЦК.

Начались уговоры — в лучших российских традициях (к счастью, луком глаза никто не тёр). Пожалуй, наиболее тонко партию президиумного хора исполнил Леонид Брежнев:

— Приход т. Хрущева на пост предсовмина неизмеримо повысит авторитет Совмина.

В советской политической системе, в которой ЦК и Совнарком (Совмин) всегда были альтернативными центрами власти, занятие партийным лидером обоих ключевых постов было серьезным фактором сохранения властной гегемонии. Хотя единого «рецепта» тут не было. Сталин, заняв «ленинский» пост в 1941 году и много лет оставаясь номинально одним из секретарей ЦК, удерживал власть до самого конца жизненного пути (пусть и насильственного) в 1953 году, а Хрущев, как мы знаем, «благополучно» слетит с обеих политических институций в 1964-м[249].

На заседании Президиума 25 марта 1958 года Анастас Микоян капитулировал. Екатерина Фурцева высказалась, когда, казалось бы, всё было ясно:

— Предложение правильно. Я предлагаю поставить на Совмин т. Хрущева и оставить его первым секретарем ЦК.

И вот тут Екатерина Алексеевна допустила прямой просчет.

— Аналогию со Сталиным надо разбивать, — уверенно заявила она. Это при том, что аналогию со Сталиным Микоян провел именно в узком кругу — перед вынесением вопроса на официальное заседание Президиума ЦК КПСС, которое протоколировалось.

Положение отчасти спас Климент Ворошилов, который, признав правоту товарищей, не удержался от замечания:

— Боюсь, как бы не снизился уровень политической работы. Почему надо одного человека загружать? Авторитет партии и первого секретаря [ЦК и так] высок[250].

Климент Ефремович едва ли забыл, как в 1930 году он сам написал Сталину о необходимости лично возглавить правительство: «Ленин […] сидел бы в СНК и [оттуда] управлял бы партией и Коминтерном»[251]. Теперь же Ворошилов попросту не хотел, чтобы «Иосифа Первого» сменил «Никита Первый». И по сути, рискнул остатками своего авторитета, чтобы после «вторых двадцатых» не наступили «вторые тридцатые».

Однако Ворошилова, как водится, тут же поправили «товарищи» по Президиуму ЦК. С доводами Климента Ефремовича не согласился Василий Мжаванадзе. А потому в завершение Никита Сергеевич пустился в размышления:

— Компартии будут нас упрекать, тем более что мы сами советовали им перестраиваться, солидная-де часть членов КПСС неодобрительно отнесется. Ну и «жадничать» не подобает, а людей надо «выращивать»[252].

Пококетничав, Хрущев все же согласился, что к вопросу о его председательстве в Совмине можно будет «вернуться». И в итоге добился «рекомендации» (в дословном переводе на современный русский язык — предписания) ЦК Верховному Совету СССР: председателем Совета Министров СССР вместо Булганина становится Хрущев[253].

А Климент Ворошилов 29 мая допустил очередную политическую ошибку. Он умудрился высказаться в финском посольстве о том, что, если Шарль де Голль придет к власти, отношения Франции с Советским Союзом будут хорошими. Этим неосторожным заявлением он подставил Компартию Франции, за что был раскритикован 7 июня товарищами по Президиуму ЦК. В критике поучаствовала и героиня нашей книги:

— Тов. Ворошилов вступил с разговоры с корреспондентом об отношении к де Голлю до определения нашей линии. Морально — политич[еский] удар [нанесен Коммунистической партии Франции][254].

Климент Ефремович, как и всегда, когда он делал очередной ляп на международной арене, отнекивался:

— То, что написано было, — это выдумка. Моя вина, что я вообще вступил в разговор. Повод дал для разглагольствований. Винюсь, виноват[255].

Ворошилов пообещал дать официальное опровержение, однако и в этом его решили «подстраховать». Проект постановления Президиума ЦК по вопросу (то есть в том числе и написание текста опровержения) поручалось составить Отто Куусинену, Николаю Игнатову, Нурутдину Мухитдинову, Екатерине Фурцевой и Николаю Швернику[256].

* * *

Здесь, следуя хронологии, нам придется прервать повествование о буднях политического Олимпа, чтобы спуститься в мир олимпийского спорта. «Вклад» Екатерины Фурцевой в дело олимпийского чемпиона, футболиста команды «Торпедо» Эдуарда Стрельцова — едва ли не самый скользкий сюжет в ее биографии. Как известно, в 1956 году после победной Олимпиады в Мельбурне состоялось празднование в Кремле, и Екатерина Алексеевна Фурцева попробовала познакомить с 19-летним Эдуардом свою дочь Светлану (подробнее в личной жизни Екатерины Алексеевны мы расскажем в двух последних главах книги).

— Она так переживала за вас, — с пафосом произнесла хозяйка столицы.

По легенде, герой спорта, незадолго до этого принявший на грудь, при взгляде на Светлану Фурцеву энтузиазма не выказал. Что именно брякнул Эдуард Стрельцов, неизвестно. Свидетели расходятся в показаниях.

Первый вариант:

— Я свою Алку ни на кого не променяю. Спасибо.

Второй вариант:

— У меня невеста, я собираюсь жениться.

Третий вариант:

— У меня нет телефона, некуда будет звонить.

Далее начинаются явные несостыковки. Якобы пару лет спустя, 1 июня 1958 года, на стол первого секретаря МГК КПСС легла докладная с приложением документов об изнасиловании Эдуардом Стрельцовым «несовершеннолетней девушки»[257] (которая на самом деле была ровесницей футболиста). Для начала: к тому времени Екатерина Фурцева первым секретарем МГК КПСС уже не была, ее более полугода как сменил Владимир Устинов.

Конечно же, от Фурцевой как секретаря ЦК КПСС действительно мог зависеть ход «дела»: в советское время ни о какой независимости судей и речи не шло. Министр физкультуры и спорта или прокурор вполне могли, опасаясь резонансного дела, перестраховаться и направить записку в ЦК КПСС. Если она попала к Екатерине Алексеевне, она-то уж тем более должна была перестраховаться и отправиться к первому секретарю ЦК — «посоветоваться».

Сборная команда СССР по футболу на тренировке перед отъездом в Шотландию. Слева направо: Э. Стрельцов, В. Афонин, Э. Малафеев, В. Линев. 1967 г. [ЦГА Москвы]

Но и тут остается большая загадка — почему из всех секретарей ЦК записка о Стрельцове и его «деле» попала на стол именно к Фурцевой? Единственное объяснение: в Секретариате ЦК посчитали, что вопрос может иметь международный резонанс. Но, в конце концов, в «толерантных» западноевропейских странах к делам об изнасиловании относились и относятся с абсолютной принципиальностью. На наш взгляд, записка и приложение к ней должны были лечь на стол кого-либо из наименее авторитетных членов Президиума ЦК.

В любом случае Никита Хрущев действительно мог, придя в ярость, снять трубку, набрать номер Генерального прокурора Советского Союза Романа Руденко и отдать судьбоносное распоряжение:

— Посадить, и надолго![258]

Как известно, прокурор потребовал на суде 15 лет, после чего мать Стрельцова упала в обморок. Футболисту дали 12 лет, он отсидел пять, а потом триумфально вернулся в большой спорт, превратившись из форварда в автора голевых передач — эволюция почти всех великих нападающих ХХ — начала XXI века.

В данном случае на реальный факт ссоры в Кремле наложилась сомнительная история о «мести» Екатерины Фурцевой.

Так или иначе, «дело Стрельцова» не стало бы основанием для критики Хрущева и Фурцевой, не будь сомнений в самом факте изнасилования. А основания для таковых есть, тем более что потерпевшая направила и второе заявление — с просьбой считать первое недействительным: она-де «простила» преступника. Второму заявлению хода не дали, поскольку изнасилование — тяжкое преступление, по которому невозможно достижение согласия сторон. На лице у Эдуарда Стрельцова после роковой ночи остались следы то ли борьбы, то ли страсти, причем первое утверждение потерпевшей, что она звала на помощь, не подтвердил ни один из нескольких участников дачной оргии.

Единственный вывод, который можно сделать из этой истории, — вступать в отношения надо, как учили «Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата» Арона Залкинда (1924), с хорошо знакомым партнером и находясь в твердом уме и светлой памяти.

* * *

Летом 1958 года положение Фурцевой в Президиуме ЦК КПСС будто бы упрочилось. Екатерина Алексеевна высказалась даже на заседании 12 июня о подготовке совещания экспертов по изучению способов обнаружения ядерных взрывов, а 23 июня приняла участие в обсуждении важных международных проблем[259]. Однако, когда 19 июля решался вопрос «в связи с событиями на Ближнем и Среднем Востоке»[260] (по выражению Хрущева, США «встали на путь развязывания… мировой войны, что приведет человечество к катастрофе»[261]), Екатерину Алексеевну не пригласили. Хотя обсуждение велось под протокол, то есть не было сверхсекретным. Собрались члены Президиума в составе Хрущева, Косыгина, Микояна, Куусинена, Ворошилова и Суслова. Первый заместитель министра иностранных дел СССР Василий Васильевич Кузнецов участвовал в качестве эксперта. Климент Ефремович, помнивший историю совещаний в высшем большевистском руководстве по всем военным вопросам с конца Гражданской войны, высказался категорично:

— Воевать мы не должны[262].

Мнением Фурцевой не поинтересовались. Зато, как куратору идеологии и культуры, ей оставили «почетную миссию» разбираться с Борисом Пастернаком. Не позднее 17 сентября 1958 года Борис Полевой направил в ЦК секретное письмо, в котором просил указаний в связи с предстоящим выходом романа «Доктор Живаго». Борис Николаевич писал, что Союз писателей СССР уже давно был в курсе того, что связанные с Соединенными Штатами реакционные силы предполагали в пику Советскому Союзу дать Нобелевскую премию по литературе Борису Леонидовичу Пастернаку за его творческую деятельность, а также за не опубликованный в нашей стране, но вышедший на Западе роман «Доктор Живаго». Западные друзья предупреждали советских писателей: грядет новая антисоветская кампания об отсутствии в СССР свободы творчества, о политическом зажиме писателей и т. д.

Полевой просил от ЦК указаний, какую позицию следует заранее занять в этом вопросе и какие меры предпринять. Документ, любое решение по которому было заранее провальным, лег на стол Фурцевой. Екатерина Алексеевна уже 19 сентября запросила предложений от Отдела науки и культуры ЦК КПСС[263], который погрузился в изучение всех обстоятельств.

А 23 октября постоянный секретарь Шведской академии Андерс Эстерлинг объявил о присуждении Борису Пастернаку премии по литературе «за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа».

Евгений Пастернак, сын поэта, рассказал впоследствии:

— Вечером того дня, когда в Москве стало известно, что отцу присудили Нобелевскую премию, мы радовались, что все неприятности позади, что получение премии означает поездку в Стокгольм и выступление с речью. Как это было бы красиво и содержательно сказано! Победа казалась нам такой полной и прекрасной. Но вышедшими на следующее же утро газетами наши мечты были посрамлены и растоптаны. Было стыдно и гадко на душе[264].

Писатели Всеволод Иванов и Корней Чуковский, будучи недосягаемы для партократов, поздравили Бориса Пастернака. Корней Иванович предложил нобелевскому лауреату поехать к Фурцевой и объясниться с ней лично. Борис Леонидович не захотел. Он набросал следующее послание Екатерине Алексеевне: «Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснется общества, часть которого я представляю (худший аргумент в условиях демонстративного единения „трудящихся“ с „советской интеллигенцией“. — С. В.). Мне кажется, что честь оказана не только мне, а литературе, к которой я принадлежу… Кое-что для нее, положа руку на сердце, я сделал. Как ни велики мои размолвки со временем, я не предполагал, что в такую минуту их будут решать топором. Что ж, если Вам кажется это справедливым, я готов все перенести и принять…» Чуковский прочитал этот текст, вздохнул и посоветовал письмо не отправлять[265].

Исключение Пастернака из Союза писателей СССР состоялось 27 октября решением его секретариата. Через четыре дня Борис Полевой заявил на общемосковском собрании советских писателей: «Пастернак, по существу, на мой взгляд, это литературный Власов, это человек, который, живя с нами, питаясь нашим советским хлебом, получая на жизнь в наших советских издательствах, пользуясь всеми благами советского гражданина, изменил нам, перешел в тот лагерь и воюет в том лагере»[266].

— Генерала Власова советский суд расстрелял, — ошибочно заявил Полевой.

— Повесил! — тут же поправили Бориса Николаевича «с места»[267].

— И весь народ одобрил это дело, — подхватил Полевой, добавив: — Потому что, как тут правильно говорилось, худую траву — и с поля вон. Я думаю, что изменника в Холодной войне тоже должна постигнуть соответствующая и самая большая из всех возможных кар. Мы должны от имени советской общественности сказать ему: «Вон из нашей страны, господин Пастернак. Мы не хотим дышать с вами одним воздухом»[268].

Неделю спустя после получения радостного известия Бориса Леонидовича вынудили отправить телеграмму с отказом от Нобелевской премии: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я вынужден отказаться от незаслуженной премии, пожалуйста, не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ».

Ответ поступил в тот же день: «Шведская академия получила ваш отказ с глубоким сожалением, симпатией и уважением». Андерс Эстерлинг заявил:

— Пастернак может отказаться от премии, но честь этого отличия остается за ним. Он имел полное право отказаться от Нобелевской премии, которая возложила на него такую тяжелую ответственность[269].

В справке от 10 ноября за подписью завсектором Отдела культуры ЦК Бориса Михайловича Ярустовского говорилось, что «необходимые меры в связи с кампанией реакционной печати за рубежом вокруг романа Б. Пастернака и присуждением ему Нобелевской премии Отделом культуры ЦК КПСС были приняты». Екатерина Фурцева, ознакомившись на следующий день с означенными мерами, с ними согласилась. В феврале следующего года, как главноответственный по этому вопросу, она доложила в Президиуме ЦК, что Пастернака предупредили о возможном привлечении к уголовной ответственности в случае продолжения «враждебной работы».

* * *

Епархией Фурцевой явно становился «культурный фронт». В обсуждении на Президиуме 23 октября 1958 года проекта «Контрольных цифр развития народного хозяйства СССР на 1959–1965 годы» к XXI съезду КПСС она ограничилась предложением о строительстве новых кинотеатров и развитии радиосети. На фоне выступлений Алексея Косыгина о развороте экономики «лицом к народу» и Фрола Козлова по развитию промышленности и сельского хозяйства пожелания Екатерины Алексеевны выглядели весьма скромными. Наверное, любой руководитель на месте Никиты Хрущева всерьез призадумался бы над тем, не назначить ли Екатерину Алексеевну министром культуры или главой Радиокомитета. Создается стойкое впечатление, что Фурцева уже по факту выпала из «тележки» (выражение Сталина) руководителей партии.

Однако Никита Сергеевич не спешил расставаться с верным соратником и не прогадал. Вместе с Микояном она поддержала его 30 октября в критике Комиссии по внешнеэкономическим вопросам[270]. Не прошло и месяца, как в Президиуме ЦК КПСС разразился нешуточный конфликт, связанный со снятием Ивана Серова с председательского поста в Комитете госбезопасности.

Екатерина Фурцева уверенно поддержала Ивана Серова, а следовательно, и лично Никиту Хрущева:

— Т[ов]. Серов активно себя в комиссии т. Молотова вел, стойко[271].

Подоплека неясна до сих пор, но в истории партии за любым конфликтом по вопросу об органах госбезопасности неизменно стояло желание товарищей по ЦК сделать подкоп под действующего лидера[272]. Совершенно очевидно, что в ходе обсуждения и решения вопроса Алексей Кириченко и Фрол Козлов сумели скомпрометировать в глазах первого секретаря ЦК Николая Игнатова — вообще-то всецело преданного Хрущеву. Это было серьезной предпосылкой для очередного витка подковерной борьбы[273].

Несостоявшийся наследник вождя народов Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, как в воду глядя, заявил в середине пятидесятых:

— [Хрущев] — увлекающаяся натура. Многие вопросы он ставит неглубоко, всесторонне не продумывая. Ваши вопросы, предложения, мнения, если таковые расходятся с его мнением, он не пропустит. Более того, это может привести к нежелательным результатам. Для него неважно мнение других, он идет напролом. Хрущев органически не выносит людей более способных и более знающих, чем он сам. Он начал планомерно избавляться от людей твердых и могущих до конца отстаивать свои взгляды. Многих руководящих работников на местах и в центре, решительно защищающих свои предложения и взгляды, он постепенно убирает со своих постов[274].

Плакат о решениях XXI съезда КПСС. 1959 г. [ЦГА Москвы]

В лучших сталинских традициях Хрущев провел 24 марта 1959 года на Президиуме ЦК КПСС «рекомендацию» избрать Николая Григорьевича на пост председателя Верховного совета РСФСР, что отстраняло его от происходящего в Секретариате ЦК и усиливало властные позиции Алексея Кириченко и Фрола Козлова.

Хрущев за каких-то пару лет проделал эволюцию, на которую покойному Хозяину потребовалось десятилетие напряженной, целенаправленной работы по закреплению позиций в ЦК. Однако облегченное восхождение по проторенной дорожке не обеспечивало политического опыта, потребного для принятия государственных решений. Обострились взаимоотношения с КНР. Поскольку идти на конфронтацию наша сторона не хотела, партийный ареопаг 15 октября поручил подготовить материалы для Пленума «вегетарианской» комиссии ЦК в составе Михаила Суслова, Отто Куусинена, Юрия Андропова, Андрея Громыко и героини нашей книги[275].

Именно тогда недоброжелатели предприняли попытку выстрелить в Екатерину Алексеевну через ее брата, который редко появлялся на людях в трезвом виде. Однако следователь по особо важным делам Прокуратуры РСФСР А. Романов развалил созданное благодаря дружеской помощи товарищей Фурцевой по Президиуму ЦК КПСС «дело», направив 29 июля послание Хрущеву с подробным рассказом о попытках открытого давления на следствие для фабрикации коррупционного дела на Екатерину Фурцеву[276]. На этот раз, как говорится в одной пословице, пронесло. Однако, как сказано в другой, вода камень точит…

Е. А. Фурцева беседует с женщинами — делегатами XXI съезда КПСС. 1959 г. [ЦГА Москвы]

Генеральное сражение за влияние в хрущевском (лидерство Никиты Сергеевича в этот период уже и еще никто не оспаривал) Президиуме ЦК началось 12 ноября 1959 года. Заседание состоялось в широком составе. На нем присутствовали Николай Ильич Беляев, Леонид Ильич Брежнев, Климент Ефремович Ворошилов, Николай Григорьевич Игнатов, Ян Эдуардович Калнберзин, Алексей Илларионович Кириченко, Фрол Романович Козлов, Демьян Сергеевич Коротченко, Алексей Николаевич Косыгин, Отто Вильгельмович Куусинен, Кирилл Трофимович Мазуров, Василий Павлович Мжаванадзе, Анастас Иванович Микоян, Нурутдин Акрамович Мухитдинов, Николай Викторович Подгорный, Дмитрий Степанович Полянский, Петр Николаевич Поспелов, Михаил Андреевич Суслов, Екатерина Алексеевна Фурцева и Николай Михайлович Шверник. Председательствовал Хрущев[277].

Президиум торжественного собрания, посвященного 42-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Среди членов президиума — А. И. Микоян, Е. А. Фурцева, Н. М. Шверник. 1959 г. [ЦГА Москвы]

Следуя системе сдержек и противовесов (если по-сталински — «обуздания» товарищей), Никита Хрущев попытался остановить стремительно набиравшего «вес» Алексея Кириченко. Он выразил неудовлетворенность работой Секретариата ЦК, заявив, что у секретарей ЦК должны были быть «равные возможности» — «с точки зрения коллективности»[278]. Справедливости ради следует заметить, что в Секретариате ЦК равенства секретарей никогда не было, за исключением разве что времен Николая Крестинского в далеких 1919–1920 годах[279].

— В коллективе не сложилось, чтобы кого-то признали вторым лицом, — откровенно лукавил наш «дорогой Никита Сергеевич».

Отдел парторганов ЦК и Административный отдел ЦК Хрущев не хотел закреплять «ни за кем»[280], то есть эти ключевые отделы он фактически оставил за собой. Что было и логично для человека, который стремился удержать лидерство в партии и ее аппарате, решавшем, по справедливому замечанию Григория Зиновьева (1923), «всё».

Наконец первый секретарь ЦК КПСС изменял положение, при котором Секретариатом ЦК руководил Алексей Кириченко. Никита Сергеевич предложил пойти на очередность ведения заседаний Секретариата ЦК, с тем чтобы секретари председательствовали по неделе каждый.

Кириченко, отнюдь не желая себе политической смерти вследствие демонстративного несогласия с Хрущевым, сразу же признал правоту первого секретаря ЦК:

— Согласен, так будет правильно, демократичнее.

Как водится, согласился и Михаил Суслов, который объективно выигрывал от ослабления Алексея Кириченко.

— Очень правильное предложение т. Хрущева. [Оно] направлено на демократизацию и укрепление коллективного руководства, — заявил Михаил Андреевич.

Николай Игнатов, который впервые за долгое время почувствовал, что он может дышать полной грудью (а напрасно!), искренне поддержал инициативу Никиты Хрущева, также прикрывая злорадство рассуждениями о необходимости укрепления «коллективного» руководства партией.

Леонид Брежнев был более оригинален, указав, что единоличный руководитель Секретариата ЦК начинает восприниматься реальным руководителем партии в местных парторганизациях.

Екатерина Фурцева, в отличие от Николая Игнатова и Михаила Суслова, не сумела скрыть злорадства. Еще когда она «сидела» на Москве, Кириченко извел ее своими вечными «завтраками»:

— Вот я вернусь из отпуска, тогда решим. Через неделю буду в Крыму — позвоните.

Теперь Фурцева со сладострастием мстила этому барину, позабыв прикрыть радость словесами об укреплении мифического «единства партии», то есть того, что прямо противоречит теории естественного отбора и чего не в действительности не было в этой самой партии никогда.

— Вопрос решается важный. Тов. Кириченко занимается кадрами, направлял работу [партаппарата], — сразу перешла на личности Екатерина Алексеевна.

И по сути, обвинила Кириченко во вторжении в дела Главного политического управления Советской армии:

— Никто ему не поручал курировать военные кадры.

В данном случае Екатерине Фурцевой следовало бы промолчать, поскольку со времен конфликта руководящего ядра ЦК РКП(б) с тогдашним начальником Политуправления РККА Владимиром Антоновым-Овсеенко (1923) слежение за политуправлением было «святой» обязанностью Секретариата ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС[281].

И напротив, Фурцева обвинила Кириченко в том, что он не курировал кадры Комитета государственной безопасности. А ведь со времен ВЧК органы государственной безопасности, даже когда формально это было и не так, подчинялись непосредственно партийным вождям: Ленину, после победы во внутрипартийной борьбе — Сталину, а потом и Хрущеву. Официальным куратором мог быть при Ленине Сталин, при Сталине Ежов или Маленков, однако положения дел это не меняло[282].

Екатерина Алексеевна обвинила Алексея Илларионовича в том, что он плохо знал руководящие чекистские кадры: «Я не видел», «Я его не знаю».

— С аппаратом надо работать! — горячо наставляла она товарища, вряд ли понимая, что вызывает настороженность других.

К счастью, о светлой личности Алексея Илларионовича еще больше наговорил Николай Подгорный:

— Кто ведет Секретариат, у того и больше власти. [Кириченко] думает, что он самый умный. «Я только ставлю, я только решаю». И ссылается при этом на Хрущева. Если против скажешь, Кириченко не забудет никогда, [станешь] его врагом.

Денис Коротченко и Андрей Кириленко присоединились к критике Алексея Кириченко (звучит почти как скороговорка, не правда ли?):

— Кириченко […] кипятится, невыдержан, груб, принижает человека.

— Неуравновешен, мнителен.

Кириченко констатировал, что подобной кровавой бани ему еще никогда не устраивали, и, апеллируя к первому секретарю ЦК, заявил, что не было ни одного замечания товарищей по Президиуму, на которое он бы не отреагировал. Однако Алексей Илларионович недоучел того факта, что «дорогой Никита Сергеевич» учился у не менее «дорогого» в том плане, во что он обошелся великому русскому народу, Иосифа Виссарионовича (или «Ивана Васильевича», как писали во власть неграмотные крестьяне, даже не подозревая, какая довольная улыбка временно озаряла в таких случаях хмурое наедине с самим собой лицо вождя народов).

Хрущев не протянул Кириченко руку помощи, отрезав:

— С этим не согласен я[283].

На почти уголовном жаргоне Кириченко обвинил коллег, что они хотят ему «что-то… пришить»[284].

Хрущев подытожил:

— Вы просто зазнались.

Наиболее радикальную децентрализацию предложил Климент Ефремович Ворошилов. Он договорился до распределения функций между ключевыми политическими центрами Советского Союза — Президиумом ЦК, Секретариатом ЦК и Советом Министров СССР. Впрочем, его идею никто даже не стал комментировать.

По итогам Президиум поручил Секретариату подготовить проект постановления ЦК КПСС о рационализации и улучшении «стиля» работы Секретариата[285].

На Президиуме 26 ноября 1959 года было установлено, что секретари ЦК председательствуют на заседаниях Секретариата поочередно — помесячно. Предложения об утверждениях и перемещениях ответственных работников «должны докладываться соответствующими отделами ЦК непосредственно Секретариату ЦК КПСС как органу коллегиального руководства». На самый Секретариат ЦК возлагалось наблюдение за работой Отдела парторганов и Отдела административных органов ЦК КПСС[286]. В последнем Никита Хрущев, как видим, пошел на уступку товарищам по Секретариату ЦК — после того, как грозно одернул Алексея Кириченко.

* * *

Воспрянув духом, Екатерина Фурцева 14 декабря 1959 года приняла активное участие в обсуждении проекта Программы КПСС. Тон задавал, разумеется, Никита Сергеевич, выступивший со вступительным словом. Немало внимания он посвятил «демократизации нашего общественного строя»:

— Я считаю так, что Президиум и ЦК можно выбирать также — взять, к примеру, одну треть, но это не арифметическое правило, возьмите 20 процентов, возьмите половину.

Стенограмма не может передать реакции аудитории. Возможно, повисла гнетущая тишина. Тут уж товарищи по Президиуму ЦК не на шутку испугались «дорогого Никиты Сергеевича». Полагаю, что соратники именно в этот момент всерьез призадумались над вопросом: а нужен ли им самим Хрущев в качестве лидера партии? Так или иначе, «позондировав почву», Никита Сергеевич, с его пока еще не притупившимся политическим чутьем, убедился, что зашел слишком далеко. И сделал три шага назад:

— Я просто высказываю свою мысль. Сейчас никаких решений не принимаем. Я хочу провентилировать это…

Хрущев сделал вид, что речь шла лишь о том, чтобы не вернулись памятные всем времена «культа личности».

— Товарищи, я сейчас читаю много писем, с рабочими разговаривал. Они говорят, что если бы Сталин умер на 10 лет раньше, как бы наша страна сейчас вздохнула, — сказал Хрущев, который, похоже, не сделал в уме простой арифметический просчет и не понял, что в случае смерти Сталина в 1943 году мы бы в принципе еще могли проиграть Великую Отечественную войну.

— Никто из нас не мог поднять голоса, нас бы смели, — справедливо заметил Никита Сергеевич и пояснил: — Когда [Сталин] на XIX съезде сказал: «Я хочу уйти», [а] сам в это время смотрит, и если бы кто сказал «правильно», он бы его арестовал. Это был произвол. Мы должны себя обезопасить. Произвол может повториться. Мы должны предусмотреть Программой, Уставом и практикой, чтобы это было исключено[287].

Парадоксально, но факт: члены Президиума настолько не доверяли друг другу, что высказались за предложение Хрущева. Причем его поддержали как представители младшего поколения (Аристов), так и среднего (Суслов) и даже старшего (Микоян).

Фурцева перевела обсуждение в другую плоскость:

— Правильные предложения Никиты Сергеевича, смысл [в них] большой — [ставятся серьезные] экономические задачи. [Следует] сделать упор на электрификацию[288].

Фурцева высоко оценила верность Никиты Сергеевича «заветам Ильича», истинный смысл которых в тогдашнем товариществе партийных вождей понимали разве что Анастас Иванович Микоян и Климент Ефремович Ворошилов (и то не факт). И — перевела обсуждение в другую плоскость.

— Я считаю, что сейчас обсуждается очень хорошее предложение Никиты Сергеевича, и вот почему. Первое ваше положение касается ленинских задач: Советская власть плюс электрификация есть коммунизм, — заявила Фурцева и, снова обращаясь персонально к Хрущеву, добавила: — Вы правы, что надо на какой-то другой стадии это рассматривать. Если Советская власть останется на той же стадии, что же: она в процессе оформления, формирования? Прошел этап, и наступил новый, когда мы можем делать новые обобщения и ставить новые задачи[289].

— Надо говорить [о том, что Советская] власть утвердила себя, — подчеркнула Фурцева. В этом ее одобрил Хрущев:

— [Советская власть — это] уже завоеванное, уже созданное.

— Это имеет очень большой смысл, — верноподданнически подхватила Екатерина Алексеевна. — Политически это очень важно не только для наших идеологических кадров.

После незначительного препирательства с Сусловым, который со сладострастием талмудиста настаивал на точности ленинских цитат, Фурцева перешла к экономическим планам, которым, как мы знаем, не суждено было сбыться.

— Очень хорошо [в проекте говорится] об экономической программе, перспективный план на 15–20 лет — широко можно раскрыть достижения[290].

На открытии 4-й Всесоюзной фотовыставки «Семилетки в действии». Выступает главный редактор газеты «Правда» Н. А. Сатюков. В центре — Е. А. Фурцева. 1963 г. [ЦГА Москвы]

После этого Екатерина Алексеевна поддержала хрущевские предложения по кадрам — правда, не упомянув ни единым словом о ротации высшего руководства и центральных органов КПСС.

Уже обретя определенный опыт идеологической борьбы на международной арене, Фурцева предупреждала:

— Какой произведет резонанс на все международное движение, трудно сейчас представить. Сейчас вражеская пропаганда использует эту нашу сторону, они говорят [только плохое] о нашей демократизации.

— Мы вынуждены доказать, что у нас действительно демократизация, — заявила Екатерина Алексеевна, словно бы и впрямь верившая в то, что «вражеской пропаганде» можно что-то доказать.

— Наша экономика находится в некотором противоречии с формой демократического управления… И если будет сменность, будут новые силы прибывать в партию, в советское строительство. Это величайшее дело. И если через год будет эта Программа, этот документ, то это еще раз подтвердит нашу силу. Трудно даже представить себе, как это будет воспринято в нашем народе. Это создаст еще большую уверенность[291].

Фурцева едва ли подозревала, насколько сильно хрущевская «демократизация» скажется на ней самой.

Хрущев, «итожа» выступления товарищей по Президиуму ЦК, предложил образовать Комиссию ЦК по подготовке проекта Программы КПСС. В ее состав помимо самого Никиты Сергеевича вошли Михаил Суслов, Екатерина Фурцева, Отто Куусинен, Николай Игнатов, Петр Поспелов, Борис Пономарев, главный редактор газеты «Правда» Павел Сатюков и Леонид Ильичев[292].

Глава 2. В Индии вместе с Климентом Ворошиловым и Фролом Козловым

Разумеется, Екатерине Фурцевой вначале как члену Президиума ЦК КПСС, а затем как члену ЦК и министру культуры СССР приходилось входить во многие делегации нашей страны. Однако есть одна поездка, которая не может не составить отдельную главу научно-популярного издания о Екатерине Алексеевне. Во-первых, потому, что во время этой поездки было однозначно предрешено перемещение Фурцевой на Министерство культуры СССР, во-вторых, вследствие того, что об этой поездке рассказывает изумительный источник — воспоминания личного переводчика Хрущева, а затем Брежнева и всех последующих генсеков Виктора Михайловича Суходрева[293].

С 20 января по 6 февраля 1960 года с визитом доброй воли в Индию по приглашению борца за независимость этой страны, ее первого президента (1950–1962) Раджендра Прасада и индийского правительства отправились члены Президиума ЦК КПСС Климент Ворошилов, Фрол Козлов и Екатерина Фурцева. Делегацию сопровождали замминистра иностранных дел СССР В. В. Кузнецов, посол Индии в СССР И. А. Бенедиктов, министр культуры Таджикской ССР И. А. Имамов, заведующий отделом Юго-Восточной Азии МИД СССР В. И. Лихачев, заместитель заведующего отделом печати МИД СССР В. И. Авилов, полковник В. Я. Чекалов[294], переводчик Хрущева В. М. Суходрев. Поездка эта стала едва ли не уникальной в истории советской дипломатии: в ней не было единоличного руководителя делегации — по партийной табели о рангах в Индию и Непал отправились три «действительных тайных советника первого класса» — члены Президиума ЦК КПСС.

Перед отлетом в Индию. Слева направо: Е. А. Фурцева, К. Е. Ворошилов («глава» делегации), Ф. Р. Козлов. 1960 г. [ЦГА Москвы]

В 1950-х годах наши отношения с Индией достигли весьма высокого уровня. В СССР приезжал Джавахарлал Неру в сопровождении дочери Индиры Ганди — будущего премьер-министра страны. В 1955 году Индию посетили Никита Хрущев с Николаем Булганиным. С тех пор между странами установились твердые партнерские взаимоотношения — и в экономической, и в военной сферах. Это было время расцвета лозунга «Хинди, руси — бхай-бхай!» («Индийцы и русские — братья!»).

В определенный момент выяснилось, что количественный перевес в обмене визитами на высшем уровне оказался явно не на нашей стороне: индийские премьер-министр или президент приезжали к нам чаще, чем советские лидеры этого уровня ездили к ним. Индийцы стали все более настойчиво просить, чтобы для демонстрации по-настоящему равноправных отношений Индию все-таки посетил глава Советского Союза. Коим, вопреки более чем солидному возрасту и здравому смыслу, все еще оставался председатель Президиума Верховного Совета СССР Климент Ефремович Ворошилов[295].

Многолетний помощник Климента Ефремовича Ворошилова Василий Акшинский писал в книге о шефе: Верховный Совет СССР всемерно содействовал укреплению дружеских отношений нашего государства с развивающимися странами, усилению помощи им в борьбе за национальную и экономическую независимость, «против происков международной реакции». К этому были направлены договоры и соглашения: об экономическом и техническом сотрудничестве — с Индонезией, о культурном сотрудничестве, судоходстве — с Египтом, о дружбе — с Йеменской Арабской Республикой, о культурном, научном и техническом сотрудничестве — с Индией.

Ворошилов совершал многочисленные поездки в зарубежные страны. Он побывал в Афганистане, Бельгии, Болгарии, Венгрии, Вьетнаме, ГДР, Индии, Индонезии, Китае, Монголии, Непале, Польше, Румынии, Турции, Финляндии, Чехословакии. Как правило, встречался он не только с официальными лицами, но и с народными массами.

Василий Степанович не покривил душой. Действительно, в первых поездках Ворошилов добивался ощутимых успехов — к примеру, умудрился обаять финнов, традиционно настроенных против России. Однако ко времени последних официальных визитов Климент Ефремович превратился в старика, не особо дружившего с окружающей действительностью, а потому могущего нанести (и наносившего) ущерб репутации Страны Советов[296].

Когда руководство КПСС дало принципиальное согласие на визит главы Советского Союза в Индию и Непал, возникла проблема: в том состоянии, в каком находился в то время Ворошилов, его просто нельзя было отпускать в архиважную командировку одного.

На заседании Президиума ЦК КПСС нашли простой выход: дать Ворошилову сопровождающих, равных ему в партийном отношении. Выбор пал на руководителя Секретариата ЦК КПСС Фрола Козлова (формально Секретариат возглавлял сам Хрущев, но фактически всеми делами центрального партаппарата ведал Фрол Романович) и Екатерину Фурцеву.

Дело было за малым: уломать индийцев, у которых традиционно уделялось повышенное внимание протоколу.

— Кто руководитель вашей делегации? — спросил индийский посол.

— А нет руководителя, есть просто делегация самого высокого уровня, — уверенно ответили представители МИД СССР.

— Но ведь все-таки Ворошилов — председатель Президиума Верховного Совета, глава государства, он принимает верительные грамоты у послов, выполняет иные функции, которые в других странах в руках только президента, — позволил себе усомниться посол. — Кто же будет принимать рапорты почетного караула? Кто будет отвечать на речь индийского премьер-министра во время банкета? Кто будет отвечать на речи губернаторов тех провинций, которые планируется посетить?

Рапорты почетного караула Климент Ефремович действительно мог принимать. Да и сколь-нибудь серьезные переговоры не намечались, поскольку вскоре в Индию должен был пожаловать сам Никита Сергеевич. Советская сторона, зажмурившись, признала Ворошилова формальным главой делегации.

«Тройку» членов Президиума ЦК КПСС сопровождали родственники: Ворошилова — невестка, Фурцеву — дочь.

Как только начальник индийского почетного караула обратился к Ворошилову и повел его вдоль строя, Климент Ефремович позабыл о том, что на самом деле он лишь член рабочей «тройки» членов Президиума ЦК. Он ехал в первой машине, в сопровождении главы Индийского государства, жил в лучших апартаментах президентского дворца — как и его невестка, что вызывало нездоровый блеск в глазах как Фрола Романовича, так и Екатерины Алексеевны[297].

Почести, оказываемые индийцами, весьма импонировали Клименту Ефремовичу, особенно понравились гирлянды из живых цветов, россыпи лепестков роз под ногами…[298]

После завершения командировки Фрол Козлов, докладывая на заседании Президиума ЦК КПСС об итогах поездки в Индию, рассказал о том, как Ворошилов с «претензией о себе»[299] заявил заместителю министра иностранных дел СССР Василию Васильевичу Кузнецову:

— [Меня] должны больше показывать в хронике!

Когда дипломат отказался, Климент Ефремович бросил ему:

— Подхалим![300]

Фурцева и Козлов устроили заседание «узкого состава» Президиума ЦК КПСС, чтобы, как это назвал бы товарищ Сталин, «обуздать» Ворошилова. Конечно, старая любовь не ржавеет, однако прежние платонические чувства Екатерины Алексеевны к Клименту Ефремовичу не помешали ей сказать «руководителю» советской делегации, что он зазнался, стал действовать без оглядки на товарищей по Президиуму ЦК, оторвался от партии и вообще — ведет себя как Троцкий после смерти Ленина. Правда, на фоне критики со стороны Фрола Козлова, руководившего колыбелью революции после «Ленинградского дела», замечания Екатерины Алексеевны выглядели достаточно мягкими. Неизвестно, какими карами египетскими Фрол Романович пригрозил, однако Климент Ефремович сразу же вспомнил старые недобрые времена и обязался взять себя в руки. Впрочем, ни Екатерина Алексеевна, ни Фрол Романович не очень-то ему поверили — и правильно сделали.

Е. А. Фурцева среди членов советской правительственной делегации во время встречи с премьер-министром Индии Джавахарлалом Неру. 1960 г. [РГАКФД]

«Вогнать» Ворошилова «в колею» (известная фраза Сталина о Троцком из послания Ленину 1918 года) до конца не удалось. Несколькими часами позднее на очередном митинге Ворошилов снова увлекся, вышел из-под контроля и начал действовать без оглядки на товарищей по Президиуму ЦК — к большому удовлетворению индийской стороны и еще большой ревности Козлова с Фурцевой. Местная периодика была наполнена рассказами о легендарном полководце Красной армии, лично сражавшемся с шашкой наголо[301].

В ходе визита состоялось несколько бесед с премьер-министром Индии Джавахаралом Неру. Фрол Козлов, докладывая на заседании Президиума ЦК КПСС 9 февраля об итогах поездки в Индию, не преминул рассказать о том, как Климент Ефремович позволил себе «оборвать беседу» во время одной из встреч с Джавахаралом Неру, и о том, как, не посоветовавшись с товарищами по Президиуму, принял китайского посла[302].

Если второе событие имело серьезный международный резонанс (при Хрущеве отношения с Мао Цзэдуном были сильно испорчены), то в первом случае всё обошлось. Подробности инцидента исчерпывающим образом описал в своих воспоминаниях Виктор Суходрев.

Премьер-министр Индии Джавахарлал Неру, смотревший на Климента Ворошилова своими «умнющими»[303], по определению не имевшей обыкновения хвалить кого-либо в мемуарах просто так Майи Плисецкой, глазами, прекрасно понимал, что «троица» решать серьезные проблемы не уполномочена, а потому беседу вел очень мягко и без нажима. В процессе разговора Неру затрагивал важные вопросы, зная, что все им сказанное будет доложено Хрущеву[304]. Но когда Неру сказал о том, что в принципе необходимо договориться о поставках оружия, Ворошилов вдруг всполошился. Неизвестно, какая муха его укусила, но Климент Ефремович заявил:

— Ни о каких средствах мы тут говорить не можем! Это только с Никитой Сергеевичем! А мы не можем! Нам нельзя![305]

Посещение мавзолея Тадж-Махал. 1960 г. [РГАКФД]

Очевидно, это было отложенное следствие заседания «узкого состава» Президиума ЦК КПСС, на котором Екатерина Алексеевна и Фрол Романович, как бы это сказали в советскую эпоху, «поправили» Климента Ефремовича.

Фурцева и Козлов дали знак Суходреву, который, переводя главу Советского государства, серьезно «отредактировал» текст. Однако это не очень-то помогло, поскольку вокруг сидели индийские дипломаты, свободно владевшие русским языком.

Индийцы приветствуют Е. А. Фурцеву и К. Е. Ворошилова на улице. 1960 г. [РГАКФД]

Наконец во всей красе Климент Ефремович явил себя при посещении Тадж-Махала. Ворошилов, Козлов и Фурцева со своими сопровождающими прошли к самой усыпальнице, к саркофагу. После осмотра внутреннего убранства дворца Климент Ефремович сразу же направился к одной из четырех башен и увидел на ее двери амбарный замок.

— А что внутри башни? — поинтересовался Ворошилов.

— Да ничего особенного, лестница — и всё.

— А я всё равно хочу посмотреть!

Начали искать привратника, но не нашли.

— Вот, помню, был я в двадцатых годах в Турции, так Софийский собор в Стамбуле осмотрел полностью. Ходил всюду, и меня всюду пускали. А вы… — обиделся «глава» советской делегации.

Индийцы, чтобы успокоить высокого гостя, принялись рассказывать сказку о любви султана, но Ворошилов дослушать не соизволил:

— При чем тут какие-то цари, короли, султаны и прочее? У нас тоже были цари, мы от них избавились, разогнали эту шайку! Вот народ — это главное! Вот кто всё это создал! И о народе надо говорить. Народ хвалить надо, а не каких-то султанов, которых гнать нужно в шею!

Вновь увидев глаза Фурцевой и Козлова, на этот раз полные ужаса, Суходрев опять как мог «отредактировал» текст выступления Ворошилова[306]. Виктору Михайловичу еще не раз предстояло сглаживать «перлы» образной речи Климента Ефремовича.

Помимо этого, Ворошилов поразил всех присутствующих тем, что, как рассказала позднее товарищам по Президиуму ЦК КПСС Фурцева, выйдя из усыпальницы, сплюнул с досады. Ему явно не понравилось увиденное[307]. Екатерина Алексеевна не стала уточнять, что ей было не только стыдно за советскую делегацию и самого Климента Ефремовича, но и банально противно.

К визиту в Индию был приурочен и кратковременный ответный визит советской делегации в Непал.

В день приезда делегации СССР король Непала дал завтрак в честь советских гостей, а вечером состоялся официальный банкет в честь высоких гостей. Столы поставили огромным каре. Ворошилова усадили рядом с королем. Фурцева и Козлов оказались на противоположной стороне. Между ними занял место премьер-министр Непала. Переводчики поняли, что они опять останутся голодными. К Суходреву подошел хозяин отеля и шепнул на ухо:

— Если сможете улизнуть от своих хозяев, то у меня в одной из комнат накрыт для вас стол, где выставлено все то же самое, что и здесь.

Суходрев передал его слова Фурцевой. Екатерина Алексеевна, которая, по убеждению Виктора Михайловича, «вообще была доброй и отзывчивой женщиной»[308], сказала Козлову:

— Фрол, давай-ка мы с тобой немного помолчим, пока ребята по очереди сходят поесть. Обойдемся одним переводчиком на двоих.

— Конечно, пусть перекусят[309].

Первым пошел Суходрев. Оказалось, хозяин отеля в годы Гражданской войны воевал против советской власти. Время стерло в его памяти всё, кроме понятия «Родина».

Вернувшись на свое место, Суходрев возобновил исполнение обязанностей переводчика и между делом рассказал Фурцевой и Козлову о хлебосольном соотечественнике. Екатерина Алексеевна, поморщившись, сказала:

— Ты знаешь, Витя, мне вся эта их еда не нравится. Когда вернемся в резиденцию, вот там мы сядем и по-настоящему закусим. А это я не ем[310].

После окончания банкета советская делегация отправилась в гостевой дворец. Охрана быстро накрыла стол с водкой и закуской.

— Вот это я понимаю! — радостно сказала Фурцева.

За столом сидели все члены советской делегации, кроме Ворошилова. По выражению Екатерины Алексеевны, «старика отправили спать». Началась обычная пирушка с непринужденными разговорами, несмотря на присутствие двух членов Президиума ЦК КПСС. Козлов и Фурцева шутили и травили анекдоты[311]. Через некоторое время Екатерина Алексеевна сильно захмелела. Начальник охраны, заместитель начальника 9-го Управления КГБ при Совете Министров СССР (легендарной «девятки», охранявшей высших должностных лиц в партийном и государственном аппарате Советского Союза) Владимир Яковлевич Чекалов прямо ей об этом сказал, и она, ничуть не обидевшись, поднялась из-за стола и направилась спать. А переводчики и охранники еще немного посидели без начальства.

Надо заметить, что Фурцеву, как и «старика» Ворошилова, отправляли «спать» регулярно. Карикатурист Борис Ефимов вспоминал, как на торжества скульптора Екатерины Белашовой Фурцева пришла в добром расположении духа, наговорила имениннице много теплых, небанальных слов и вдруг обратилась к рядом стоявшему Ивану Козловскому с дамской просьбой:

— Иван Семенович! Помогите-ка мне спуститься…

Козловский, не растерявшись, подхватил Фурцеву на руки и передал ее Ефимову. Тот «бережно принял на себя приятную, важную ношу и осторожно поставил на ноги.

И тут услышал:

— Ей наливать больше нельзя»[312].

В индийской командировке три переводчика и фотокорреспондент Яков Халип решили посетить храм Любви в Катманду со знаменитыми скульптурами. Посетили, посмотрели и без опоздания явились к завтраку.

За столом Фурцева вспомнила, что у Ворошилова сегодня день рождения.

— Клим, у тебя же сегодня день рождения! — воскликнула она.

В ответ на поздравления лицо Ворошилова расплылось в улыбке.

— Неужели даже бутылку не поставишь в честь такого случая? — поинтересовалась Фурцева[313].

Адъютант Ворошилова, разумеется, тут же принес водку. Во время этого неожиданного празднования Суходрев доложил Козлову о посещении храма Любви. Фрол Романович выразил недовольство:

— А что ж ты меня не взял с собой?

— Мы, Фрол Романович, побоялись, что за вами охрана потянется…

Козлов насупился еще больше:

— Зря! Я бы как-нибудь улизнул. Да что теперь…

Уже в машине, когда делегация отправилась в соседний город, он обратился к Фурцевой:

— Катя, а ты знаешь, где ребята сегодня утром были?

И, подмигнув Суходреву, многозначительно добавил:

— Но тебе, Кать, туда нельзя…

Фурцева стала расспрашивать Суходрева. Тот ответил как мог обтекаемо.

— А почему вы меня не взяли с собой?

Козлов тут же подал голос:

— Нет, Кать, тебе туда нельзя…

Единственное, чем остался доволен Фрол Романович, так это тем, что в храм Любви не попала и Фурцева. Как говорится, «пустячок, а приятно».

Вскоре выяснилось, и в новом городе имеется свой храм Любви — чуть более скромный, чем в Катманду.

Суходрев шепнул на ухо Козлову:

— Фрол Романович, я вам рассказывал сегодня о храме, где мы были утром, так вот, мы сейчас находимся у подножия точно такого же храма Любви. Если вы незаметно оглянетесь, то сможете кое-что увидеть…

Когда Козлов вгляделся в потемневшие от времени деревянные барельефы, он вначале потерял дар речи, а потом резко отвернулся. Но через минуту уже пристально вгляделся в следующий барельеф…[314]

В свой последний вечер в Непале в командировке 1960 года посольство СССР устроило ответный прием, на который, к большому удовлетворению Суходрева, пригласили и хозяина отеля. Фрол Козлов был не в курсе знакомства наших переводчиков с бывшим врагом советской власти, а Екатерина Фурцева, как следует из воспоминаний, не стала проявлять липовую «принципиальность», что лишний раз говорит о ней как о гибком политике и отнюдь не плохом человеке.

Покинув Непал, советская делегация вернулась в Индию. Визит «тройки» членов Президиума ЦК КПСС продолжался. Ворошилов по-прежнему радовался почестям, оказываемым ему индийцами, а Фурцева и Козлов негодовали по этому же поводу.

Президиум ЦК КПСС признал работу делегации, которая выезжала в Индию и Непал, «полезной»[315], хотя изрядно пропесочил Климента Ефремовича, которому Хрущев прямо заявил: «Надо бы самому т. Ворошилову попроситься на отдых»[316].

Глава 3. Последние шаги в Президиуме ЦК

Через пару дней после очередного празднования Дня Советской Армии и Военно-Морского Флота, 25 февраля 1960 года, на Президиуме ЦК КПСС слушался вопрос об отмене подоходного налога и налога на холостяков, одиноких и малосемейных граждан. Екатерина Алексеевна настаивала на поэтапной отмене, считая неуместным делать это сразу же[317].

Активное участие она приняла и в обсуждении 15 апреля вопроса о судьбе Василия Сталина, который после дружеской беседы с Климентом Ворошиловым отправился на «исповедь» в китайское посольство. Товарищи по Президиуму ЦК ознакомились с изложением беседы, а надо сказать, что Климент Ефремович отнесся к вышедшему на свободу сыну Хозяина как к собственному, притом что «коллективные руководители» КПСС упекли Василия Сталина за решетку за пьянство, коррупцию и длинный язык.

На заседании сразу же взял быка за рога Михаил Суслов. Он назвал Василия Сталина антисоветчиком и авантюристом, деятельность которого следует пресечь, водворив его обратно за решетку. И жестко осудил Климента Ефремовича:

— Создается впечатление, что вы эту мразь поддерживаете. [Вы] себя держали с ним не как член Президиума ЦК.

Ворошилов, как и всегда в подобных случаях после смерти Хозяина, завелся, но его поспешил угомонить Николай Шверник:

— Климент Ефремович, ты напрасно горячишься. Неправильно сделал, что связываешься с этим человеком.

Фурцева предложение Суслова о повторной изоляции Василия Сталина поддержала, заявив Ворошилову:

— Василий Сталин дискредитирует вас и Президиум ЦК. Какой же он вам сын, [когда] от вас он пошел в китайское посольство?

В конце концов Климент Ефремович, как водится, признал свою ошибку[318], и Василий Иосифович вернулся в заключение.

Е. А. Фурцева беседует с участниками 15-й сессии Общего собрания Академии художеств СССР. 1960 г. [РГАКФД]

В апреле 1960 года Фурцева, которая все более и более плотно занималась на Старой площади вопросами культуры, приняла участие в 15-й сессии Общего собрания Академии художеств СССР, состоявшейся в Московском доме ученых[319].

А вскоре случилось то, к чему всё шло с момента прибытия Николая Михайлова в составе хрущевской делегации в Индию, — свержение Екатерины Фурцевой с президиумного Олимпа. Заседание Президиума ЦК КПСС 4 мая 1960 года прошло в полном составе. Присутствовали А. Б. Аристов, Н. И. Беляев, Л. И. Брежнев, К. Е. Ворошилов, Н. Г. Игнатов, Я. Э. Калнберзин, А. П. Кириленко, А. И. Кириченко, Ф. Р. Козлов, Д. С. Коротченко, А. Н. Косыгин, О. В. Куусинен, К. Т. Мазуров, В. П. Мжаванадзе, А. И. Микоян, Н. А. Мухитдинов, М. Г. Первухин, Н. В. Подгорный, Д. С. Полянский, П. Н. Поспелов, М. А. Суслов, Е. А. Фурцева и Н. М. Шверник. Председательствовал на столь представительном собрании, как водится, лично Н. С. Хрущев[320]. Обсуждали «Вопросы Пленума ЦК КПСС», который должен был открыться в этот же день. Был предрешен ряд кадровых изменений в составе Президиума и Секретариата ЦК, а также в руководстве Верховного Совета СССР.

Во-первых, после индийских гастролей и приема Василия Сталина собравшиеся условились, что Климент Ворошилов обратится с письмом к Верховному Совету СССР с просьбой об освобождении от обязанностей председателя и перемещении на должность члена Президиума Верховного Совета СССР по состоянию здоровья. В целом с учетом многочисленных политических просчетов Климента Ефремовича, допущенных в последние годы (к тому же в ряде случаев — скандальных), эту отставку можно даже признать почетной. На место формального главы Советского государства первый секретарь ЦК КПСС выдвинул Леонида Брежнева, который продолжал свое планомерное восхождение наверх.

Во-вторых, Никита Хрущев перешел к главному.

— Секретариат слишком объемистый, удельный вес в Президиуме [у него] большой, — заявил первый секретарь ЦК и предложил освободить членов фактически безвластного Бюро ЦК КПСС по РСФСР Аверкия Аристова и Петра Поспелова от обязанностей секретарей ЦК.

Николая Беляева, которого Хрущев со товарищи подвергли жесткой критике в начале года, и Алексея Кириченко, политически убитого ранее, Хрущев предложил освободить не только от обязанностей секретарей ЦК, но и от членства в Президиуме ЦК. Фурцеву Никита Сергеевич предложил утвердить министром культуры СССР, а Николая Михайлова — послом в Индонезии. Николая Игнатова Хрущев посчитал целесообразным освободить от обязанностей секретаря ЦК КПСС, назначив его зампредом Совета Министров СССР[321]. Тут надо заметить, что Николай Игнатов, не сработавшийся с Фролом Козловым, по данным Сергея Хрущева, сам просил Никиту Сергеевича о переводе на работу в правительство[322]. Первый секретарь Московского городского комитета КПСС Николай Егорычев предположил впоследствии, что инициатива назначения Екатерины Фурцевой министром культуры принадлежит Михаилу Суслову, однако следует заметить, что эту версию нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть[323].

Хрущева тут же поддержал Леонид Брежнев:

— Поддерживаю предложение Никиты Сергеевича. В Секретариате улучшение работы будет. Совмин укрепляется, участок культуры укрепляется.

И перешел к собственному повышению по советской линии:

— Хотел бы поблагодарить за доверие.

Вслед за Брежневым предложение Хрущева поддержали и другие товарищи по Президиуму, которых изменения никак не коснулись.

Подобные заседания тщательно готовились. Особо продумывалась «инициатива с мест». С таковой на заседании выступил Отто Куусинен, который в дополнение предложил ввести Фрола Козлова в Секретариат ЦК (и не важно, что Секретариат в это время формально сокращали!), Алексея Косыгина избрать первым заместителем председателя Совета Министров СССР, Николая Подгорного перевести из кандидатов в члены Президиума ЦК КПСС в полноправные члены.

Теперь наступила очередь поддержать инициативу «дорогого Никиты Сергеевича» проигравшим в баталии за власть.

Первым это сделал Николай Игнатов:

— Предложенная расстановка будет содействовать улучшению работы.

Вторым высказал «свое» мнение Аверкий Аристов:

— В интересах партии считаю правильным предложения по расстановке…

То же самое заявил и Алексей Кириченко.

Фурцева была менее лаконична. Еще питая некоторые иллюзии относительно своей будущей судьбы в Президиуме, Екатерина Алексеевна заявила:

— Считаю правильными предложения. Перестановку в Секретариате [надо] произвести и [я] высказываюсь, что если меня коснется (курсив наш. — С. В.), то я готова на любом участке работать.

О конкретных предложениях. [Они] правильны. Почему секретарь ЦК должен быть обязательно членом Президиума ЦК? — задала Фурцева тот вопрос, которого от нее, собственно, и ждали.

Последним поддержал перестановки Петр Поспелов.

— Предложения Никиты Сергеевича носят глубоко продуманный характер[324], — заявил главный идеолог «культа личности» и его последующего разоблачения.

Пленум ЦК, как сказано в сообщении высшего органа КПСС, «рассмотрел вопросы сессии Верховного Совета и организационные вопросы». В Президиум ЦК вошли Алексей Иванович Косыгин, Николай Викторович Подгорный и Дмитрий Степанович Полянский. Вывели из его состава целую когорту: Аверкия Борисовича Аристова и Петра Николаевича Поспелова — «имея в виду сосредоточить их внимание на работе в Бюро ЦК КПСС по РСФСР», а также Николая Ильича Беляева и Алексея Илларионовича Кириченко, причем последнего сняли и с поста секретаря ЦК. Своих постов в Секретариате лишились также Николай Григорьевич Игнатов — «в связи с назначением его зампредседателя Совета Министров СССР» и наша героиня — «в связи с назначением ее министром культуры СССР».

По иронии судьбы 4 мая 1960 года, в день назначения Фурцевой министром культуры, заведующий Отделом культуры ЦК Дмитрий Поликарпов, завсектором отдела Игорь Черноуцан и инструктор ЦК Николай Кондаков доложили руководству о постановке во МХАТе сомнительного спектакля «Братья Карамазовы» и предложили поручить министру культуры Н. А. Михайлову принять меры во избежание широкого распространения пьесы. Эта записка стала последней, которую Екатерина Алексеевна завизировала в качестве секретаря ЦК. Как справедливо заметил В. В. Огрызко, «получалось так, что уже не Николай Михайлов, а она должна была исполнять указания Отдела культуры ЦК»[325]. «Судьба — злодейка…»: Поликарпов, который автоматически становился куратором Фурцевой, был подчиненным Екатерины Алексеевны в бытность ее «хозяйкой столицы».

Резко возросло влияние Фрола Козлова, которого тогда же, на заседании Президиума ЦК КПСС 4 мая 1960 года, избрали в Секретариат ЦК. Президиум ЦК 2 июня 1960 года возложил на него председательствование на всех заседаниях Секретариата ЦК. Кроме того, Фролу Романовичу поручалось рассмотрение материалов и подготовка вопросов к заседаниям Секретариата[326]. По воспоминаниям Сергея Никитовича Хрущева, в отсутствие его отца дела вершил Козлов. Фрол Романович, естественно, регулярно звонил Никите Сергеевичу, советовался по наиболее важным, по его мнению и, главное, выбору, вопросам. Хрущев ежедневно получал корреспонденцию, подписывал решения и постановления, но ЦК и его аппарат жил без него и в определенной степени помимо него.

Сделавшись вторым лицом в КПСС, а в отсутствие Хрущева исполняя обязанности первого, Фрол Романович начал жесткой рукой «наводить порядок», восстанавливая «добрые» сталинские традиции. По свидетельству Сергея Хрущева, там, где его отца одолевали сомнения, а Анастас Микоян самоустранялся от решения острых вопросов, Фрол Козлов шел «напролом как танк», занимаясь реформаторством на свой манер — по сути, контрреформаторством, возвращением политического режима второй половины тридцатых — начала пятидесятых годов. С усилением позиций Козлова в ЦК «запретительные, ужесточающие, наказывающие указы посыпались как горох из прорвавшегося мешка». Естественно, он не мог принимать решения единолично, но инициировал, уговаривал Хрущева, продавливал свои взгляды на заседаниях Президиума ЦК. Каждое из проведенных им в ЦК и его Президиуме постановлений, казалось, устанавливало «чуть больше необходимого порядка в каком-то одном конкретном аспекте. Но, собравшись вместе, они выстраивали не хрущевскую, а скорее сталинскую, репрессивную вертикаль власти»[327]. Сергей Хрущев сравнивал деятельность Фрола Романовича Козлова с опричниной царя Иоанна Васильевича Грозного.

Указ Президиума Верховного Совета СССР о назначении Е. А. Фурцевой министром культуры СССР. 4 мая 1960 г. [РГАЛИ]

В тот же день, 4 апреля 1960 года, решение Президиума ЦК КПСС о назначении Екатерины Алексеевны Фурцевой министром культуры было проведено «в советском порядке» — постановлением Президиума Верховного Совета СССР.

* * *

Игнатов, Фурцева и другие члены Президиума ЦК КПСС, позиции которых пошатнулись, и после Июньского 1960 года пленума ЦК продолжали принимать участие в делах крайне редко собиравшегося теперь Президиума, высказываясь по различным вопросам. Однако их политический крах был уже не за горами.

Никита Сергеевич, многому научившийся у своего Хозяина, которого он превозносил во времена «культа личности» и злобно распекал после ускоренной «соратниками» «кончины», провел 6 декабря 1960 года в Президиуме ЦК КПСС постановление о праздновании юбилея Екатерины Алексеевны — в связи с 50-летием со дня ее рождения. Признавались большие заслуги Фурцевой перед Коммунистической партией и Советским государством. Екатерину Алексеевну наградили орденом Ленина в Кремле 17 декабря[328]. Однако все это была мишура, прикрывавшая медленное, но верное выдавливание Фурцевой из руководящей обоймы.

Осенью 1960 года состоялось важное международное событие — прилет в СССР Эрнесто Че Гевары. Че был первым из выдающихся руководителей Кубы, кто приехал в Москву. Он симпатизировал нашей стране и советским людям, которые отвечали ему тем же. В Москве прошли встречи с руководителями партийных, государственных и общественных организаций СССР, переговоры с внешнеэкономическими ведомствами. Делегация Кубы приняла участие в митинге в Колонном зале Дома союзов в Москве, посвященном дружбе народов СССР и Кубы. Участники митинга выразили горячую солидарность и поддержку героическому кубинскому народу в его борьбе за свободу и независимость. В те дни газета «Правда» писала, что советские люди всем сердцем и душой с народом Республики Куба. «В нашей стране, — отмечалось в газете, — нет ни одного человека, который бы не следил с огромным вниманием за тем, как Куба строит новую жизнь, как ее народ гордо несет знамя революции». Продолжительными аплодисментами и одобрительными возгласами было встречено выступление Эрнесто Че Гевары, который рассказал о борьбе кубинского народа за свободу и независимость и за новую жизнь. Гевара принял участие в торжественных мероприятиях по случаю празднования 43-й годовщины Октябрьской революции[329]. Фурцева на фотографии трибуны Мавзолее стоит рядом с Геварой. Выражение лица у нее озабоченное. Она явно думала не о параде.

На трибуне Мавзолея В. И. Ленина. Слева направо: Че Гевара, Е. А. Фурцева, Хо Ши Мин (шестой), К. Е. Ворошилов (седьмой). Р. Я. Малиновский (восьмой), Н. С. Хрущев, (девятый), Л. И. Брежнев (одиннадцатый), М. А. Суслов (четырнадцатый). 1960 г. [ЦГА Москвы]

На расширенном заседании Президиума ЦК КПСС по вопросам сельского хозяйства 16 декабря 1960 года Хрущев глубокомысленно заметил:

— Мы в Президиуме все равны. Но я не скрою, что по-разному члены Президиума относятся [друг к другу]. Условия и возможности разные, видимо, это будет так и при коммунизме, что будут рыжие и черные[330].

Год 1961-й начался с того, что 20 января Хрущев со товарищи окончательно разделались с Аверкием Аристовым, который был снят с поста члена Бюро ЦК КПСС по РСФСР и направлен послом в социалистическую Польшу[331]. Судя по протоколу заседания, вопрос был решен без какого-либо намека на обсуждение.

Фурцева продолжала принимать участие в заседаниях Президиума, которые с каждым годом хрущевского правления становились все более формальными. В ходе утверждения 17 июня проекта действительно значимого документа — Устава КПСС — Екатерина Алексеевна предложила корректировку первого пункта:

— В Уставе записано, что членом партии может быть всякий гражданин. Давайте скажем — любой.

Товарищи предложение поддержали[332], благо фурцевский вклад в редакцию партийного документа оказался, мягко говоря, не велик.

Иначе сложилось обсуждение жилищного строительства, когда после доклада первого секретаря ЦК она выступила с развернутыми предложениями, полученными от столичного руководства: «Я хотела сказать, какие доводы москвичи приводят за восьмиэтажное строительство в Москве. Стройки уже за Кунцево пошли. Здесь, может быть, пойти на восьмиэтажное строительство для Москвы, может быть, для всей страны не надо идти вверх: металла не хватит, но для Москвы [следует] более внимательно рассмотреть [вопрос], потому что страшно расширяются границы Москвы. Транспортировка очень затруднена, люди работают на ЗИЛе, а ездят из других районов. Один километр метрополитена стоит один миллиард. У них (у Метростроя. — С. В.) мысль такая, чтобы [строить] поплотнее, чтобы не расширять границы [города]»[333].

Фурцеву попробовал было поддержать председатель Государственного комитета Совмина по делам строительства и президент Академии строительства и архитектуры СССР Владимир Кучеренко:

— Я и сегодня считаю, что крупнопанельные дома в восемь этажей для молодоженов и холостяков можно строить.

Однако попытку Владимира Алексеевича оказать поддержку Екатерине Алексеевне (и, соответственно, метростроевцам) пресек лично Никита Сергеевич Хрущев:

— Видите, какая формулировка, а мы строим вообще. Сегодня он молодожен, а завтра многосемейный, и это уже для него не годится. Это говорит о слабости позиций, поэтому дается оговорка — для молодоженов и холостяков.

— Я считаю, что если строить пятиэтажные здания, то, видимо, самое рациональное: четыре этажа — для семейных и пятый этаж гостиничного типа — для холостяков и малосемейных молодоженов коридорной системы, — рассудил он.

«Я считаю, что это хорошая система, — уверенно заявил Хрущев и снял некоторое напряжение собравшихся излюбленным способом — обратившись к своей большевистской молодости. — Я сам жил в общежитии Промакадемии (Покровка, 40), и благодарил бога и [Валериана] Куйбышева: он шефствовал над ней. Это было хорошее общежитие, несмотря на то, что клопы там давали большую нагрузку и бодрости придавали»[334].

Январский 1961 года пленум ЦК КПСС назначил очередной, XXII съезд партии на 17 октября 1961 года. На Июньском 1961 года пленуме были заслушаны и обсуждены доклады Хрущева «О проекте Программы КПСС» и Козлова «О проекте Устава КПСС». Высший партийный орган постановил опубликовать оба проекта для всеобщего ознакомления и обсуждения всеми членами и кандидатами в члены КПСС и всеми трудящимися Советского Союза.

Коммунисты констатировали, что утверждение проекта нового Устава «как могучего организационного оружия ленинской партии» будет иметь «огромное значение для всей деятельности партии, укрепления ее единства, повышения активности и самодеятельности партийных масс». В проекте Устава, как и предложил на заседании Президиума ЦК КПСС Никита Сергеевич, предусмотрели новый порядок выборов в высшее партийное руководство и обновления партийных комитетов. При этом, правда, обеспечивалась «преемственность руководства»[335]. Тут явно не хватало прилагательного — хрущевского.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л. И. Брежнев поздравляет Е. А. Фурцевой с награждением орденом Ленина. Слева — М. П. Георгадзе. [РГАКФД]

Как рассказал в своих воспоминаниях об отце Сергей Хрущев, в 1961 году по предложению Никиты Хрущева выборы нового ЦК проводили в соответствии с новым Уставом КПСС, то есть с ротацией трети его состава и одновременным обновлением состава Президиума ЦК. Фролу Козлову удалось добиться невключения в список, составленный аппаратом под руководством первого секретаря ЦК, Аверкия Аристова, Николая Игнатова, Нурутдина Мухитдинова и Екатерины Фурцевой.

Позднее, 14 ноября 1961 года, на собрании актива Московской городской организации КПСС первый секретарь МК и МГК Петр Демичев, который по иронии судьбы будет наследовать должности (в случае со столичным горкомом — опосредованно, в случае с Минкультом СССР — непосредственно) Екатерины Фурцевой, рассказав о приводимых на съезде фактах участия в репрессиях Вячеслава Молотова, Георгия Маленкова и Лазаря Кагановича, не преминул заявить: делегаты съезда и «все советские люди» единодушно выразили благодарность «Центральному Комитету, членам ЦК, товарищу Н. С. Хрущеву за его личное мужество, большевистскую стойкость и ленинскую принципиальность в борьбе с антипартийной группой»[336]. Демичев рассказал о большом, принципиальном значении установленного новыми Программой и Уставом КПСС порядка формирования партийных органов, который предусматривал периодическое обновление состава этих органов.

На трибуне Мавзолея В. И. Ленина. Слева направо — Л. И. Брежнев, Е. А. Фурцева, А. И. Микоян, Н. М. Шверник. Первый справа — Н. Г. Игнатов. 1961 г. [ЦГА Москвы]

«Принцип систематического обновления партийных органов в сочетании с необходимой преемственностью в руководстве полностью соответствует сущности нового этапа в политической организации советского общества, — вещал Петр Нилович. — Осуществление этого принципа создает благоприятные условия для критики и самокритики недостатков, дает возможность привлечь к активной партийной работе широкий круг коммунистов»[337]. Собственно, именно этот принцип обновления состава партийных органов и стал теоретическим обоснованием непереизбрания четырех цекистов, и в частности Екатерины Фурцевой, в Президиум ЦК КПСС.

После событий 1960 года вышвыривание проигравших из «узкого состава» ЦК было в целом ожидаемо и предсказуемо. Но это для нас уже постфактум. Тем, кто жил и работал тогда, многое представлялось иначе. Казалось бы: «А вдруг пронесет?» — этак по-русски. Не пронесло.

Предложения по персональному составу, естественно, лично вносил «царь Никита». С кем он предварительно обсуждал список, точно неизвестно, однако в выигрыше остался Козлов, которому удалось избавиться от последних серьезных соперников. Анастаса Микояна и Алексея Косыгина Фрол Романович в таковых не числил, да и избавиться от них был не в силах[338].

Неожиданно, по мнению Сергея Хрущева, за бортом оказался и Нуритдин Мухитдинов, который по странному «совпадению» в последние годы также не ладил с Фролом Козловым и даже просил Никиту Хрущева перевести его из секретарей ЦК КПСС в Совет Министров СССР — подальше от Фрола Романовича. Хрущев обещал подумать, но и тут вмешался Козлов, у которого имелся компромат на товарища по Секретариату. На Мухитдинова последнее время жаловалась жена: сильно пьет, а напившись, колотит и ее, и детей, ведет себя не так, как подобает коммунисту и члену Президиума ЦК, а как средневековый бай, коим он, собственно, и являлся. О пьянстве Мухитдинова доносил и Комитет госбезопасности — правда, с дополнением о моральном разложении Нурутдина Акрамовича, который-де проходу не давал женщинам из обслуживающего персонала, да еще и распускал руки. Куда-куда, а уж в Комитет госбезопасности «обслуживающий персонал» в штатском докладывал лично — по месту хранения трудовых книжек. Все эти жалобы и доносы Козлов приберег до Пленума ЦК КПСС, а потом вывалил на стол Хрущеву, убедив первого секретаря, что такому аморальному человеку не место в Президиуме. Мухитдинова спустили аж в Центросоюз — заместителем председателя. Он едва удержался в рядовых членах ЦК[339].

По воспоминаниям Нурутдина Акрамовича, он сам попросился в дни работы XXII съезда с поста секретаря ЦК, и Никита Хрущев счел вескими его доводы. Кроме того, резкое раздражение Хрущева и Козлова вызвал отказ Мухитдинова выступить на съезде с предложением о выносе из Мавзолея Ленина тела Сталина[340].

По заверениям Сергея Хрущева, Фурцева, Игнатов и Аристов догадывались, что в Президиум ЦК они не попадут из-за уровня занимаемых должностей (соответственно: министр культуры, председатель комитета заготовок Центросоюза и посол в Польше), но всё же надеялись на чудо. Мухитдинов же в результатах перевыборов не сомневался[341].

Всех четверых переизбрали в ЦК КПСС 30 октября. Пленум собрался уже днем 31 октября — в то время, пока верховный орган партии еще продолжал свою работу. Никто из них не стал даже кандидатом в члены Президиума, Мухитдинова не переизбрали также секретарем ЦК[342].

Предупредить, что их фамилии не включат в список для голосования, Хрущев, по свидетельству Сергея Никитовича, не желая неприятных объяснений, а в случае с Фурцевой — «и ее слез»[343], поручил Козлову. Вышло еще хуже. Козлов то ли действительно замотался в съездовской суете (на наш взгляд, это не про Фрола Романовича), то ли решил нанести удар исподтишка, чтобы «аутсайдеры» не смогли вовремя пробиться к Хрущеву. Так что Аристов, Игнатов, Мухитдинов и Фурцева узнавали о своей судьбе только по мере зачитывания фамилий кандидатов для внесения в избирательный бюллетень. Невключение в состав Президиума ЦК, даже ожидаемое, означало для партийного деятеля крах карьеры (это в хрущевское время, а в сталинское, как все помнили на буквально генетическом уровне, — зачастую начало конца жизненного пути), первый шаг вниз по лестнице.

Е. А. Фурцева на XXIII съезде КПСС беседует с делегатами, в центре — посол СССР в ПНР А. Б. Аристов. 1966 г. [РГАКФД]

Игнатов с Аристовым сумели совладать с собой, а Фурцева с Мухитдиновым, а также муж Фурцевой Фирюбин, избранный на съезде кандидатом в члены ЦК, сорвались и не явились на заключительное заседание съезда, которое состоялось вечером 31 октября[344].

Заметим, что для Николая Фирюбина неявка на заседание верховного органа партии была сродни гражданскому и личному подвигу. Особенно если верить будущему заместителю Фурцевой в Министерстве культуры СССР Василию Кухарскому, утверждавшему, что Фирюбин был человеком мелким и завистливым. Не признавал лидерство супруги, изводил мелочными замечаниями ее и окружающих[345]…

Хрущева неявка товарищей обеспокоила, и он просил помощников узнать, что случилось. По уверениям Сергея Никитовича, те выяснили, что Мухитдинов с вечера сильно перебрал, буянил и еще не пришел в себя. Сам Нурутдин Акрамович утверждал в воспоминаниях иное: он в тот день вызвал врача на дом и получил листок нетрудоспособности с предписанием постельного режима[346]. Будучи опытным аппаратчиком, он и правда перестраховался: вызвал на дом врача, который прописал «больному» строгий постельный режим. После такого известия Никита Хрущев вполне мог обвинить Нурутдина Мухитдинова в троцкизме: дипломатические «болезни» в боевом 1919-м и первой половине двадцатых годов традиционно «изводили» Льва Давидовича Троцкого. Позднее Камил Акмалевич Икрамов, чей отец был реабилитирован по инициативе Нурутдина Мухитдинова, посетил опального деятеля КПСС в Центросоюзе:

— Рад, что вы ушли из «пекла».

— А я жалею, — честно признался Мухитдинов, дружески хлопнув Икрамова по колену[347].

По легенде, которая очень похожа на правду, Никита Хрущев бросил вслед покинувшей съезд Екатерине Алексеевне:

— Дамские капризы! Что вы хотите — климакс! [348]

Сергей Хрущев рассказал, что Никита Сергеевич расценил отсутствие Фурцевой с Мухитдиновым на заключительном заседании как демонстративное неуважение к съезду, чем тут же воспользовался Козлов, предложивший вывести их заодно из ЦК. Хрущев согласился, но переголосовывать результаты выборов в день закрытия съезда счел неудобным и отложил исполнение «приговора» до очередного пленума, намеченного на март 1962 года[349].

По иронии судьбы на первом пленуме ЦК нового созыва Хрущев двинул на ответственные посты Александра Николаевича Шелепина и Владимира Ефимовича Семичастного, будучи абсолютно убежден в их личной преданности. Шелепин уступил свой пост председателя КГБ Семичастному, а сам был переведен в ЦК КПСС секретарем ЦК, курирующим партийные, военные и прочие кадры. Формально за подбор и расстановку кадров, будучи вторым секретарём, отвечал и Козлов, но под ним был еще один секретарь-кадровик, который, формально подчиняясь второму секретарю, регулярно выходил на первого и даже как бы надзирал за вторым. Собственно, этот «опасный тандем» и принял впоследствии участие в свержении «дорогого Никиты Сергеевича». Однако до этого было еще далеко.

Раздел III. У руля отечественной культуры

Глава 1. Дебют на посту министра

Итак, в мае 1960 года Фурцеву сняли с поста секретаря ЦК КПСС и назначили министром культуры СССР. Пост видный в том плане, что Минкульт представлял собой важный идеологический орган в условиях, когда Хрущев дал установку: «Не ссорьте меня с творческой интеллигенцией». Однако по этой же причине расстрельный.

Назначение стало первым ударом по блестящей аппаратной и партийной карьере Фурцевой, ознаменовавшим переход ко второму периоду в жизни и деятельности Екатерины Алексеевны — союзного министра, ангела-хранителя, не о материалисте будет сказано, советской культуры.

Последний приказ Н. А. Михайлова, подписанный им в качестве министра культуры СССР. 3 мая 1960 г. [РГАЛИ]

Первый приказ Е. А. Фурцевой, подписанный ею в качестве министра культуры СССР. 25 мая 1960 г. [РГАЛИ]

В министерском кресле Фурцева сменила бывшего комсомольского вожака Николая Александровича Михайлова, на пятилетие которого (1955–1960) пришелся беспрецедентный расцвет культурных связей с зарубежными странами, в том числе с Францией, Италией и США, и посмертный триумф симфонической музыки, опер и балетов Сергея Прокофьева. Сергей Никитович Хрущев вспоминал, что Михайлову очень нравилось общаться с писателями, художниками, режиссерами, по-отечески их поучать, а порой и одергивать. А супруга Раиса Тимофеевна просто блаженствовала: премьеры спектаклей, просмотры новых фильмов, вернисажи, знаменитости на каждом шагу.

Заместитель директора Государственного издательства изобразительного искусства Илья Горелов 5 марта 1957 года прямо указал в послании секретарю ЦК КПСС Дмитрию Шепилову: «…министр культуры СССР — полуобразованный человек! Парадоксально! Но, к величайшему сожалению, факт»[350]. На Майю Плисецкую, шапочно знакомую с министром культуры, Николай Михайлов произвел впечатление сухого, холодного человека, от которого ничего не добьешься, «верного солдата партии»[351]. По мнению Галины Вишневской, чаще наблюдавшей Николая Александровича в действии, Михайлов «был одним из самых выдающихся болванов на этом посту»[352]. Судя по рассказам Алексея Симукова, данная, прямо говоря, некорректная дефиниция имела под собой определенные основания. Работавший ранее в заводской многотиражке, Николай Александрович был человеком простым и добродушным. Ляпнет, бывало, что-нибудь на заседании коллегии Министерства культуры СССР — товарищи, не выдержав, начнут хохотать, а Михайлов вместо того, чтобы явить себя Зевсом-Громовержцем (как явила бы на его месте Фурцева, будучи Венерой по форме и Марсом по сути), добродушно вслух признает очередную ошибку[353].

Чем-чем, а простодушием Екатерина Алексеевна не отличалась никогда. Впервые перед большей частью своих новых подчиненных Фурцева выступила 26 июля 1960 года — на партсобрании Министерства культуры СССР[354]. В начале доклада Екатерина Алексеевна призналась, что волнуется. Она, накопившая большой опыт публичных выступлений, явно хотела понравиться своим новым сотрудникам. И в этом вполне преуспела: она, когда хотела, всегда нравилась — даже несмотря на то, что самый доклад вышел достаточно стардартным, ставившим традиционные задачи по созданию высокохудожественных культурных произведений, широкому внедрению в учреждения культуры новой техники и совершенствованию работы по культурным связям с зарубежными странами для «укрепления мирового социалистического лагеря» и «пропаганды мирного сосуществования» двух систем — социалистической и капиталистической.

Как заметил в прениях по докладу заместитель секретаря парторганизации Управления по производству фильмов Игорь Вячеславович Чекин[355], волнение министра — «залог того, что дело нашей культуры пойдет вперед. Было бы гораздо хуже и тревожнее для всех, если бы сегодня звучал голос ничем не взволнованного, холодного администратора. А за откровенные слова, сказанные с этой трибуны, мы будем только благодарны»[356]. Чекин не слукавил: когда бы на Минкульт поставили деятеля вроде Михаила Андреевича Суслова, сотрудникам его осталось бы разве что усопнуть.

Е. А. Фурцева на встрече с английским композитором Бенджамином Бриттеном. Д. Д. Шостакович, М. Л. Ростропович, Г. П. Вишневская, посол Великобритании Хемфри Тревельян. 1964 г. [РГАЛИ]

На совещаниях Фурцева призывала сотрудников наладить постоянную связь с творческими организациями интеллигенции — Союзами композиторов, писателей, работников кино. Она выдвинула весьма здравую идею: почему бы министерству не сплотить вокруг себя заслуженных людей, таких как Марк Осипович Рейзен, Александр Степанович Пирогов, Екатерина Васильевна Гельцер — «кладезей мудрости и практического опыта»[357]?

И конечно же, Министерство культуры СССР должно было «взаимодействовать» (на манер лошади с седоком) с партийными инстанциями. Проблема Екатерины Алексеевны Фурцевой как министра состояла в том, что она отныне должна была работать под бдительным взором своих кураторов, в том числе и «холодных», вроде Михаила Андреевича Суслова.

Если считать систему сдержек и противовесов главной чертой демократии, то советскую модель власти следует воспринимать как ее недосягаемую вершину. Огромная многоэтажная иерархия требовала многочисленных согласований по горизонтали, одобрений и утверждений не только снизу вверх, но и сверху вниз. На вопрос о том, почему в нашей стране не было хорошей сатиры (не было ли?), признанный острослов Виктор Борисович Шкловский, не задумываясь, ответил:

— Невозможно рассмешить столько инстанций!

Основные решения принимались в партийных институциях и проводились, как это называлось, «в советском порядке». При этом с двадцатых годов ссылаться на решения партийных органов в советских нормативных актах строго запрещалось. Данный гриф секретности был лишь частично снят в тридцатых годах, когда появились совместные постановления ЦК ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров СССР — позднее, соответственно, ЦК КПСС (с 1952 года) и Совета Министров СССР (с 1946 года). Тем не менее реальный механизм принятия руководящих решений оставался до неприличия непрозрачным вплоть до времен горбачевской «гласности»[358].

Первое поручение в должности министра Фурцева получила непосредственно от Хрущева. Небезынтересна предыстория этого дела — довольно долгая, но как нельзя лучше характеризующая театральную жизнь времен «оттепели».

Осенью 1957 года Украинское театральное общество (УТО) обратилось к молодому театральному критику Борису Поюровскому с просьбой организовать группу для оценки спектаклей в разных областях Украины. На правах «свадебного генерала» группу согласился возглавить главный режиссер Театра имени Моссовета народный артист СССР Юрий Александрович Завадский. Поездка оказалась длинной, тяжелой и обстоятельной. В финале тура в Киевском оперном театре устроили объединенное заседание творческих союзов. Вел его лауреат пяти Сталинских премий, кавалер ордена Трудового Красного Знамени, украинский советский писатель, политический деятель и драматург Александр Евдокимович Корнейчук.

От деятелей театра должен был выступить Завадский, а от композиторов — Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Однако оба они ушли, так и не дождавшись окончания действа — вопреки уговорам Бориса Михайловича. Прославленных деятелей искусства доконали выступления по бумажкам, написанные по единому шаблону: краткая историческая справка о притеснениях украинской культуры царской цензурой; революционный перелом; беспощадная борьба с формализмом и национализмом, очередной творческий взлет под мудрым руководством большевистской (коммунистической) партии[359].

Последней каплей стало обсуждение в 1957 году «ошибок» украинского и советского актера и режиссера Леся Курбаса, реабилитированного в этом самом году. После свёртывания политики «украинизации» он был обвинен в «националистических извращениях», отстранён от руководства основанного им же театра «Березіль». С декабря 1933 года Курбас работал режиссёром-постановщиком в Малом театре и в Еврейском театре в Москве. Его арестовали 26 декабря 1933 года в столице СССР по делу «Украинской военной организации». В феврале 1934 года этапом отправили в Харьков, а в апреле судебной «тройкой» приговорили к пяти годам исправительно-трудовых лагерей. Срок Курбас отбывал в 4-м отделении Белбалтлага: на лагпункте Выгозеро и в Медвежьегорске, где он ставил спектакль в Центральном театре Беломорско-Балтийского канала. Потом — новые постановки в лагерном театре уже на Соловках, откуда его направили в лагпункт «Анзер». Девятого октября 1937 года Курбаса приговорили к высшей мере и расстреляли.

На трибуне XXII съезда КПСС академик А. Е. Корнейчук. Вторая справа в президиуме — Е. А. Фурцева. 1961 г. [ЦГА Москвы]

И Завадский, и Шостакович были в ярости:

— Как, опять мы должны безмолвно участвовать в бесстыдной вакханалии посмертного глумления над людьми, перед памятью которых давно надлежит каяться?[360]

Как водится, отдуваться пришлось организатору группы. У Бориса Поюровского никаких тезисов не было. Усыпленный «бурными аплодисментами», которые полагались ему, что называется, «по должности» — как представителю РСФСР, Борис Михайлович в какой-то миг утратил контроль над собой. Он умудрился раскритиковать пьесу Корнейчука «Почему улыбались звезды», которая с успехом шла почти во всех городах страны.

Вначале в зале наступила тишина. Народ безмолвствовал, не зная, что и «предпринять, / Ложиться спать или вставать». Однако постепенно кто-то не выдержал и засмеялся, кто-то начал аплодировать, закончил же свое выступление Поюровский «под бурные овации», причем «умница Корнейчук» не только аплодировал вместе с другими, но и демонстративно протянул Борису Михайловичу руку, будто бы московский критик громил вовсе и не его. Тут же познакомил Поюровского со своей супругой Вандой Львовной Василевской и тщательно держал поближе к себе вплоть до отъезда главделегата от РСФСР в Москву.

Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о премировании Д. Д. Шостаковича. 18 сентября 1974 г. [РГАЛИ]

Читатель, вероятно, ощущает, в какую атмосферу предстояло окунуться нашей Екатерине Алексеевне. Отношения в среде творческой интеллигенции — это не то что молчаливые «схватки» кремлевских «бульдогов под ковром». Одно брошенное на публике острое словцо — и слава разнесется по всей стране и в веках останется. (Важно, конечно, кто его скажет.)

Тот же Борис Поюровский через полтора-два года написал для ведомственной газеты «Советская культура» статью о состоянии театральной жизни в Харькове. Состояние это признавалось неудовлетворительным: плохие спектакли, пустые кресла, ощущение безнадежности. Статья имела широкий резонанс. В редакции газет, Всероссийское театральное общество, Союз журналистов СССР, Министерство культуры СССР стали поступать коллективные послания с обвинением автора во всех смертных грехах вплоть до пьянства и аморалки. Проблемой заинтересовался лично Никита Сергеевич Хрущев.

Тут-то Борису Михайловичу и припомнили его триумфальное шествие на Корнейчука. Как на грех, председатель отделения УТО, любимец украинской публики Домиан Иванович Козачковский, пригласил Поюровского посмотреть новые спектакли в рамках подготовки Декады украинского искусства и литературы в Москве. Однако на завершающем этапе УТО неожиданно отменило обсуждение спектаклей Театра имени М. К. Заньковецкой.

Домиан Козачковский слег с сердечным приступом, а вот Борис Поюровский не растерялся:

— Прошу сделать заявление об отмене спектакля в моем присутствии.

— Вам же будет неприятно.

— Ничего, переживу…

Вечером он отправился в театр смотреть «Гамлета» с Гаем в главной роли. В самом конце спектакля ему передали копию письма Александра Дмитриевича в Киев — Наталье Ужвий. Гай прямо заявил: инцидент «оскорбил весь коллектив и приобрел характер спровоцированного скандала»[361].

Над головой Поюровского сгустились партийные тучи. На стол Хрущеву легло письмо с многочисленными обвинениями Бориса Михайловича в травле лучших деятелей украинской советской культуры. Никита Сергеевич в гневе наложил на письме резолюцию «Тов. Фурцевой Е. А. Разобраться и наказать!»[362]

Поюровскому позвонили из редакции «Советской культуры» и передали вызов к трем часам к новоиспеченному министру культуры.

Когда приглашенные вошли, Фурцева заканчивала подписывать какие-то бумаги. Затем встала из-за стола, подошла к приглашенным и каждому протянула руку.

— Прошу садиться. В чем суть вопроса? — обратилась Екатерина Алексеевна к своему помощнику.

— Имеется жалоба по поводу необъективной позиции критика Поюровского, который систематически, тенденциозно, в неуважительном тоне пишет об известных мастерах украинской сцены. И есть поручение Никиты Сергеевича — разобраться и наказать.

— Ну что же, разберемся и накажем, — приняла высочайшую установку к исполнению Фурцева. — Кто будет говорить первым?

Произошло то, чего Борис Михайлович никак не ожидал, — потенциальные оппоненты за него заступились. Они не только не опровергли содержание статьи, но и нарисовали куда более мрачную картину.

— И все-таки я хотела бы услышать: есть ли в статье какие-то неточности, передержки, искажения фактов? — уточнила Фурцева, у которой уже сложилось мнение по вопросу.

— Есть, — высказался один «оппонент». — В статье написано, что на спектакле «Всеми забытый» зрители едва заполнили четверть партера, а по кассовой рапортичке значится, что в тот день было продано всего 12 билетов.

После такого «возражения» всё стало окончательно ясно. Далее полагается делать то, что на языке Сталина и Поскребышева, а затем ЦК и его аппаратчиков обозначается глаголом «итожить»:

— Выходит, Поюровский еще и приукрасил действительность? Но, может быть, все остальные, как и он, попали в театр по контрамарке? — Присутствующие не могли не углядеть во втором предложении откровенной издевки над теми, кто, как Остап Бендер, билеты не покупает.

— Автор статьи критикует известного актера Леся Сердюка за исполнение роли Владимира Ильича Ленина. А местная газета отзывается об этой работе исключительно похвально, — нашлись наконец и защитники со стороны обвинения.

— Ну и что же? У каждого может быть свое мнение, — твердо заявила Фурцева. Небрежно поправив прическу и глядя куда-то в сторону, Екатерина Алексеевна переспросила помощника: — Как там сказано — разобраться и наказать? Тогда подготовьте, пожалуйста, письма в соответствующие организации с просьбой незамедлительно принять экстренные меры к виновным в создавшейся ситуации с театрами на Украине. Виновник здесь? — громко спросила Фурцева.

Поюровский, благодаря Екатерине Алексеевне так и не ставший в тот день «именинником», поднялся со стула.

— Сидите, сидите, — улыбаясь, сказала министр. — Представляю, сколько вы натерпелись. Ну, ничего-ничего, за одного битого сколько небитых дают? Желаю всем успеха.

Фурцева встала из-за стола, дав тем самым понять, что аудиенция окончена[363].

Впоследствии Борис Поюровский напишет: «Спасибо Екатерине Алексеевна, она добросовестно исполнила указание Н. С. Хрущева: и разобралась, и наказала — только не меня, а тех, кто довел харьковские театры до плачевного состояния»[364].

Театральная и околотеатральная общественность сразу же поняла: при всей сложности характера дамы, выброшенной из руководящего ядра ЦК, с новым министром можно жить.

А может быть, это была просто благодарность (мелкая месть) Екатерины Алексеевны Никите Сергеевичу — за её «счастливое» министерство?

Глава 2. Попытка суицида и его сокрытия от ЦК

Попытка Фурцевой свести счеты с жизнью стала одним из самых известных фактов в описаниях жизни и деятельности Екатерины Алексеевны во власти. Падение с высоты (независимо от уровня горы или горки) — драма для любого руководителя. Падение с Олимпа — трагедия для любого политика. Бытует представление о том, что после того, как ты выпал из «обоймы», все те, кто здоровался с тобой вчера, начинают переходить на другую сторону улицы. В действительности ничего подобного не происходит. К тебе просто начинают относиться как к предмету меблировки, словно бы тебя и нет вовсе. Менее тактичные еще и посыпают рану солью, будучи искренне убеждены в собственном уме и наличии блестящего чувства юмора. Более изощренные выражают неискренние соболезнования. Как учил Джимми Лэнгтон Джулию Ламберт, в зрительном зале всегда найдется сотня идиотов, готовых аплодировать, глядя на муки ближнего. Это сильно давит на психику.

В нашей стране, в которой «жалует царь, да не жалует псарь», хамское поведение планктона, или, по Шекспиру, «насмешка недостойных над достойным», воспринимается особенно болезненно. В подобных случаях прилично ведут себя буквально единицы. Среди них оказались лично преданные Фурцевой помощницы. Конъюнктурный характер «оттепели» (или, по меткому выражению Евгения Юрьевича Спицына, хрущевской «слякоти»), все более напоминавшей времена «культа личности», выработавшаяся за время сталинского правления привычка к тому, что после политического убиения очередной соратник утягивает на собой на тот свет и ближайшее окружение, банальные рассуждения о потере цековских проднаборов и других, вполне материальных благ заставляли Татьяну Николаевну Саватееву, Любовь Пантелеймоновну [Миргородскую][365] и других сотрудниц испытать не самые приятные часы своей жизни вместе с Екатериной Алексеевной.

По всей видимости, обратиться к маме Екатерине Фурцевой не позволяла гордость, а Надежды Казанцевой рядом не оказалось. Дочери Екатерина Алексеевна, по понятной причине, исповедоваться не стала, а поддержка мужа, который в данном случае сделал всё, что было в его силах (повторимся, для того, кто заботится о карьере, демонстративная неявка на заседание съезда КПСС — почти гражданский подвиг), всё же оказалась недостаточной.

Выдерживают подобный прессинг далеко не все. Кто-то начинает злоупотреблять алкогольными напитками (Алексей Рыков), кто-то уходит в науку (Лев Каменев, Николай Вознесенский) или религию (Георгий Маленков), кто-то продолжает как ни в чем не бывало бомбардировать вчерашних товарищей по Президиуму ЦК своими записками (Вячеслав Молотов), вызывая откровенное раздражение тех, удержался наверху, кто-то надиктовывает необъятные, как и его собственная жизнь, мемуары (Лазарь Каганович). А кто-то, как героиня нашей книги, впадает в депрессию. Фурцева решила, что для нее всё кончено. Хуже того, Екатерина Алексеевна не подумала ни о маме, ни о дочери.

— Она дорожила человеческими отношениями и не могла пережить предательство[366], — констатировала впоследствии Нами Микоян.

* * *

Предшествовал попытке суицида пренеприятный эпизод. Утром 1 ноября 1961 года Екатерина Алексеевна сидела в своем кабинете вместе с кинодеятелями. Во время заседания молча, никого ни о чем не спросив, в кабинет вошел человек в полувоенном френче, отключил внутренний телефон связи и «правительственную вертушку», взял оба телефонных аппарата и вышел. Это хамство стало для Фурцевой последней каплей.

Она, которая в рекордно короткий, поистине сталинский, срок прошла путь от рядовой рабочей до члена Президиума ЦК и секретаря ЦК КПСС, искренне подумала, что жизнь ее закончилась. Действуя в конкретной обстановке, исходя из собственного опыта, человек всегда понимает, что он что-то потерял. И крайне редко способен, подавленный отрицательными эмоциями, понять, что какие-то новые дороги могут для него открыться. Оставшись в ЦК «рядовым» членом и сохранив из двух своих постов наименее, как это всем, и ей в том числе, казалось значимый — министра культуры, Фурцева не знала, что почти пятнадцатилетний период ее министерства навсегда впишет ее имя не только в «гендерную» историю СССР, но и в историю мировой культуры. Впишет золотыми буквами. И сложно не заметить, что не было бы множества ярких событий в истории мирового и отечественного театра, мирового и отечественного кинематографа, советского музейного дела, когда бы попытку самоубийства не обнаружили вовремя домочадцы Екатерины Алексеевны.

Во второй половине дня Фурцева приехала на дачу. Как установили и доложили не кому-нибудь, а Александру Николаевичу Шелепину (это к вопросу об информаторах в столичных и подмосковных партийных органах) врачи Лечебного сектора МГК КПСС Соколов и Антонова, Екатерина Алексеевна в спальне вскрыла себе бритвой вены на обеих руках в локтевых сгибах и у кистей. Первой это заметила её дочь Светлана, которая быстро наложила жгуты и вызвала врачей. Те обнаружили Екатерину Алексеевну в полубессознательном состоянии и оказали своевременную медицинскую помощь.

Когда об этом донесли в «компетентные органы», к Фурцевой срочно направили врачей 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР, которое фактически подчинялось отнюдь не министерству, поскольку речь шла об особо дорогих во всех смыслах этого слова деятелях «партии и правительства». На дачу к Екатерине Алексеевне приехали её лечащий врач терапевт Борисова и хирург Молодчик. Однако Фирюбин не пустил врачей к супруге, прямо заявив:

— Если вы не хотите её травмировать, нанести ей вред и вызвать нервное потрясение, то уезжайте.

Здесь сложно удержаться от комментария, что со времен операции над Михаилом Васильевичем Фрунзе партийные функционеры подчас предпочитали советским эскулапам упование «на волю „Божью“», как не без горькой иронии написал когда-то в письме одному товарищу Климент Ефремович Ворошилов.

После заявления Николая Павловича Фирюбина сотрудники легендарной «Четверки», у которых еще свежи были в памяти дела «врачей-убийц», сочли за лучшее ретироваться. Позднее на дачу к Фурцевой выехал лично начальник 4-го Главного управления Минздрава СССР профессор Александр Михайлович Марков, который настоял на осмотре Фурцевой. В результате осмотра Екатерины Алексеевны он, как доложил наверх Александр Шелепин, «полностью подтвердил факт вскрытия ею вен». Очевидно, это было нужно именно для составления последующей записки КГБ при Совмине СССР в ЦК КПСС. Общее состояние здоровья Екатерины Фурцевой Александр Марков признал удовлетворительным, констатировав, что опасности для жизни нет. По заявлению врача Антоновой, Николай Фирюбин и Светлана Фурцева умоляли её сделать всё, чтобы никто не узнал о случившемся. Однако с учетом того, что Фирюбин ранее не пустил врачей к супруге, как-то в это не верится. Как сказала бы в этом месте Майя Плисецкая, «солью посыпала» товарищ Антонова.

Конечно, Александр Шелепин не преминул доложить Никите Хрущеву, что Николай Фирюбин в разговоре с ним «вёл себя неискренне, нахально лицемерил, категорически отрицал факт вскрытия Фурцевой вен с тем, чтобы скрыть этот возмутительный, малодушный, недостойный звания члена партии поступок от ЦК КПСС»[367].

Если в Древнем Риме самоубийство снимало все вопросы, то в Советском Союзе со времен Сталина сознательный уход из жизни приравнивался к уходу от ответственности. После того как в 1932 году на себя наложила руки супруга вождя народов Надежда Аллилуева, Сталин за пределами узкого круга по этому поводу никак не высказывался (официально говорилось о смерти по естественным причинам), а его отказ от присутствия на похоронах можно было списать на нервное перенапряжение. Однако Хозяин четко дал понять свое отношение к суициду после самоубийства московского партийного функционера Вениамина Яковлевича Фурера (1936). Хрущев сперва пожалел Фурера, но, получив нагоняй от Сталина, называл его позднее, в разгар террора, не иначе как троцкистом и бандитом. Семью Вениамина Яковлевича от репрессий самоубийство не спасло. Напротив, его супруга, известная балерина Галина Александровна Лерхе, была арестована и отсидела пять лет. По выходе из заключения она жила в Томске. Ее жизнь — и настоящая, и сценическая (если такое уточнение после выхода романа Сомерсета Моэма «Театр» вполне уместно) — была загублена. Хрущев унаследовал от Хозяина стойкое неприятие самоубийства как формы протеста и попытки ухода от ответственности.

Решив сурово покарать Фурцеву со товарищи, в первых числах ноября 1961 года Михаил Суслов, Фрол Козлов и Шараф Рашидов подготовили и передали Никите Хрущеву проект постановления о выводе Екатерины Фурцевой и Нурутдина Мухитдинова из состава Центрального комитета КПСС опросным путем[368]. То есть со скандалом. (Мирным вариантом было бы невключение в очередной список кандидатур на съезде, «военным» — выведение из состава ЦК на Пленуме со всеми вытекающими…)

Однако руководящее ядро ЦК «поправили» товарищи с мест. Никита Хрущев, по-ленински «позондировав почву», убедился: многие цекисты, и прежде всего из среднеазиатских республик, не одобрят репрессивных мер. Первый секретарь ЦК КПСС выступить против большинства «рядовых» цекистов не решился и попросту не дал делу хода. Пока. 14 ноября 1961 года Екатерина Фурцева вышла на работу[369], ее сразу же вызвали в Центральный комитет КПСС. Михаил Суслов сообщил ей о временном отстранении от работы в Министерстве культуры СССР, а фрол Козлов затребовал письменных объяснений. Екатерина Алексеевна составила записку в ЦК, в которой отметила, что в последнее время ее мучили головные боли, бессонница и боли в области сердца. Буквально за несколько дней до съезда во время работы у Фурцевой, по ее словам, был тяжелейший приступ — спазм сосудов головного мозга, в течение которого она около четырех часов лежала без сознания. Этот факт зафиксировали в истории болезни больницы МГК КПСС присутствующие при этом врачи К. В. Антонова (та самая, которую Фирюбин не пустил к супруге), Г. А. Будагосская и медсестра В. А. Яновская).

Во время работы верховного органа КПСС Екатерина Алексеевна, по ее словам, также чувствовала себя плохо, очень волновалась «за выступление на съезде». На месте Фурцевой, наверное, любой нормальный человек почувствовал бы себя плохо. И Хрущев прекрасно понимал, что волновалась Екатерина Алексеевна отнюдь не из-за своего выступления на заседании верховного органа КПСС.

Екатерина Фурцева указала, что она даже обратилась к Фролу Козлову и Михаилу Суслову с просьбой дать ей возможность выступить скорее. В день окончания съезда после пленума ЦК, 31 октября, Фурцева почувствовала себя очень плохо: беспокоили боли в сердцеи головная боль.

Здесь следует заметить, что уж на что Яков Свердлов был железным человеком, но и тот, крепко получив по рукам в ноябре 1918 года от Владимира Ильича, по свидетельству супруги, чувствовал себя очень плохо и выглядел скверно. Так что в отвратительном самочувствии Екатерины Алексеевны после пленума ЦК КПСС сомневаться не приходится.

Именно вследствие проблем со здоровьем, по словам Фурцевой, она решила поехать на дачу — «побыть немного на свежем воздухе». Но самочувствие ухудшилось настолько, что она вынуждена была лечь в постель и вызвать врача, который констатировал гипертонический криз, повлекший за собой потерю сознания на несколько часов ночью 31 октября и 1 ноября. Далее по-женски логично Екатерина Алексеевна закончила свое объяснение: «В этом состоянии и были повреждены руки»[370]. В общем, нечто из серии: «Так исторически сложилось».

Заведующий Общим отделом ЦК КПСС Владимир Никифорович Малин дал указание своим сотрудникам вопрос о Фурцевой из протокола заседания Президиума ЦК КПСС изъять, что и было сделано 24 ноября 1961 года. Естественно, подобное распоряжение должен был отдать один из членов Секретариата ЦК КПСС — и то по личной отмашке Никиты Сергеевича Хрущева.

Как и покойный Хозяин, Хрущев, как кошка с мышкой, играл с Фурцевой, над которой в течение полугода нависал дамоклов меч расправы. Правда, при Сталине в подобных случаях, как правило, всё оканчивалось очень плохо для объекта манипуляций. Только на закате жизни вождь смягчился: пропесочив «хозяина столицы» Георгия Михайловича Попова, предоставил ему министерское кресло, а разгромив в «дискуссии» академика Ивана Ивановича Мещанинова, сохранил ему жизнь. Об этом, собственно, и написал Сергей Хрущев в своей работе об отце-«реформаторе».

Однако и окончательно спустить дело на тормозах Хрущев не пожелал: не этому его учил покойный Хозяин. Поступок Мухитдинова, Фурцевой и Фирюбина было решено рассмотреть на ближайшем после XXII съезда КПСС Мартовском пленуме ЦК. Предварительно виновным надлежало явиться на заседание Президиума ЦК КПСС, которое должно было состояться перед последним, закрытым, заседанием Центрального комитета партии[371]. Президиум ЦК обсудил вопрос «О поступке, совершенном тт. Фурцевой, Мухитдиновым, Фирюбиным» 9 марта.

Фурцева сразу же заявила:

— Прошу поверить, что я была больна.

Мухитдинов признал выводы руководящих товарищей об антипартийном поступке «тройки» в последний день работы верховного органа КПСС правильными. Фирюбин заявил то же самое, но с оговоркой:

— Иначе я не мог сделать.

Хрущев глубокомысленно заметил:

— Поступок сложный. Огорчение — совпало со съездом, когда не избрали в Президиум.

Никита Сергеевич сослался на мнение других цекистов, расценивших неявку на последнее заседание съезда как протест против партии. Он подчеркнул, что о работе Фурцевой он не может сказать ничего плохого. В «острых» вопросах, подчеркнул первый секретарь, она всегда занимала правильную позицию, в принципиальных моментах вела себя принципиально. А вот характер, по оценке Хрущева, у Фурцевой был неважный. Вопреки тому, что Л. М. Млечин признал Екатерину Алексеевну «надежным и верным помощником Хрущева»[372], сам Никита Сергеевич заявил при всем честном Президиуме:

— Я говорил ей: «[Ты] то с Жуковым, то с Булганиным, то с Молотовым».

Никита Сергеевич счел целесообразным указать Фирюбину на его неправильное поведение, а вот Мухитдинова подвергнуть массированной атаке за его байство, узбекскую «групповщину», никчемное руководство Узбекской ССР, избиение супруги и хвастовство в разговорах с иностранными руководителями Джавахарлалом Неру и Гамалем Абделем Насером.

В завершение Хрущев демонстративно посокрушался о том, что ему жаль терять такого «молодого и способного»[373] человека, как Мухитдинов. Как и его главный учитель в политике, Никита Сергеевич «был еще и артист, и иезуит», способный «на игру, чтобы показать себя в определенном качестве».

После заседания Президиума ЦК КПСС состоялось последнее, закрытое, заседание Центрального комитета. О происходящем на нем нам почти ничего не известно, поскольку заседание не стенографировалось, а протокол и материалы его, судя по всему, хранятся в совершенно недоступном исследователям Архиве Президента РФ. По воспоминаниям Мухитдинова, Хрущев выступил с эмоциональной речью, в которой дал резкую оценку поступку Фурцевой, Фирюбина и самого Мухитдинова, однако косвенно дал понять собравшимся, что не желает вывода «тройки» из ЦК. Уловив смысл его слов, делегаты Пленума не выразили желания делать, как это называлось в эпоху «культа личности», какие-либо «оргвыводы». Инцидент, по Владимиру Маяковскому, был «исперчен». Мухитдинов и Фурцева остались членами ЦК, Фирюбин — кандидатом в члены[374].

Почему Хрущев ограничился столь вегетарианскими «оргвыводами»? Однозначного ответа на данный вопрос нет. По мнению Сергея Никитовича, его отец попросту пожалел Екатерину Алексеевну: «дура-баба»[375]. Похоже, однако, всё гораздо сложнее. Постепенное, растянутое во времени уничтожение вчерашних товарищей и оппонентов было излюбленным властным приемом Сталина. Отложив выведение Фурцевой и Мухитдинова из ЦК, а Фирюбина — из кандидатов в члены ЦК, Хрущев мог вызвать в памяти у соратников, как минимум делавших свои первые шаги в политике при покойном Хозяине (Микоян и Куусинен — ранее), крайне неприятные для него аналогии. Есть версия о том, что Никита Сергеевич побоялся пойти против воли большинства ЦК[376], не желавшего рецидива сталинских репрессий, и к тому же не захотел обострять и без того непростые отношения с руководящими товарищами из Средней Азии. Наконец, не исключен и, если так можно выразиться, «идеалистический взгляд» на царство «Никиты Единственного и Неповторимого»: в процессе борьбы с «культом личности и его последствиями» в рабочих и личных отношениях Хрущева и Фурцевой все же зародилось нечто, не имевшее отношение к банальной борьбе за власть.

Так или иначе, на Мартовском пленуме цекисты ограничились обсуждением и осуждением поведения провинившихся, не сделав сколько-нибудь значимых организационных выводов[377].

Глава 3. Министр и ее кураторы

После вывода из состава Президиума ЦК КПСС Екатерина Фурцева также слетела с поста куратора Комиссии ЦК по вопросам идеологии, культуры и международных партийных связей и, оказавшись министром культуры, «спустилась» сразу на два «этажа» властной иерархии. То есть из куратора в ЦК она стала главноответственной в Минкульте.

В хрущевское и брежневское время Отделом культуры ЦК КПСС заведовали весьма опытные аппаратчики — Дмитрий Поликарпов, давно и хорошо знакомый с Екатериной Фурцевой, а затем Василий Шауро. С обоими стоит познакомиться поближе, дабы понять, с кем Екатерине Алексеевне пришлось взаимодействовать в своей новой должности.

Кандидат в члены ЦК КПСС Дмитрий Алексеевич Поликарпов (1905–1965) состоял в партии с 1924 года. В 1932–1939 годах он работал в системе народного образования. В 1939–1940 годах заведующий Отделом культурно-просветительских учреждений Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). В 1941–1944 годах первый заместитель начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), одновременно в 1941–1944 годах член Советского информбюро, председатель Всесоюзного комитета по радиофикации и радиовещанию при СНК СССР. В 1944–1946 годах ответственный секретарь Союза писателей СССР. Ходили слухи о том, что на склочной писательской жалобе на Поликарпова сам Сталин начертал игривую резолюцию: «Убрать дурака». По ядовитой ремарке Майи Плисецкой, ознакомившиеся с резолюцией товарищи порешили: раз «дурак», повременим расстреливать, сперва пошлем учиться — и действительно направили Дмитрия Алексеевича на учебу в профильную академию. «Так он и выжил, — не удержалась от язвительного комментария Майя Михайловна, — пиши приговоры, дорогой товарищ Сталин, без недомолвок…»[378] Тем не менее Плисецкая признавала, что в те годы лишь два человека «из власть держащих»[379] имели храбрость разговаривать с ней — Фурцева и Поликарпов.

Окончил Дмитрий Алексеевич Московский областной педагогический институт, Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б) (заочно в 1948-м), Академию общественных наук при ЦК ВКП(б) (1950). В 1949–1951 годах директор Литературного института имени М. А. Горького. В 1951–1954 годах директор Московского государственного педагогического института имени В. И. Ленина. В 1954 году секретарь Московского городского комитета КПСС. В 1954–1955 годах вновь секретарь Союза писателей СССР. В 1955–1962 годах заведующий Отделом культуры ЦК КПСС. В 1956–1961 годах член Центральной ревизионной комиссии КПСС. В 1961–1965 годах кандидат в члены ЦК КПСС. В 1962–1965 годах член Идеологической комиссии ЦК КПСС, затем заместитель заведующего Идеологическим отделом ЦК КПСС. В 1965 году заведующий Отделом культуры ЦК КПСС[380]. Как мы знаем, Екатерину Алексеевну Фурцеву не переизбрали в Президиум ЦК, однако оставили членом ЦК, поэтому в ее эпоху Министерство культуры было подотчетно профильному отделу ЦК, но сохраняло определенную автономию, ведь Дмитрий Поликарпов как кандидат в члены ЦК стоял в партийной иерархии на ступеньку ниже Екатерины Фурцевой, входившей в Центральный комитет «полноправным» членом.

Дмитрий Поликарпов избирался в Верховный Совет СССР от Латвии. По слухам, когда он приезжал в Ригу, местные подхалимы отправляли за ним на вокзал весь автопарк черных правительственных лимузинов. А Дмитрий Алексеевич, возможно, вполне искренне сердился, отбрыкивался и демонстративно садился в трамвай, после чего весь правительственный автопарк гусиным шагом волочился за городским транспортом в цековскую гостиницу.

Дмитрий Поликарпов скончался 1 ноября 1965 года. В некрологе, подписанном Леонидом Ильичом Брежневым со товарищи, он признавался «самоотверженным бойцом идеологического фронта»[381].

На посту начальника Отдела культуры ЦК Поликарпова сменил В. Ф. Шауро, который будет курировать отечественную культуру в течение долгих двадцати лет (1965–1986)[382].

Василий Филимонович окончил Могилевский педагогический институт (заочно) в 1936 году и Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б) в 1942 году. С 1930 года учитель, директор школы на Витебщине. В ВКП(б) вступил перед Великой Отечественной войной, в 1940 году. В 1942–1947 годах работал в аппарате ЦК ВКП(б): инструктором, затем заведующим сектором Управления пропаганды и агитации ЦК КПСС. В 1947–1948 годах трудился в аппарате ЦК КП(б) Белоруссии: заведующим отделом ЦК Коммунистической партии Белоруссии, секретарем, первым секретарем Минского обкома Компартии Белоруссии. В 1956–1960 годах первый секретарь Минского обкома КПСС. В 1960–1965 годах секретарь ЦК КП Белоруссии, одновременно — председатель Верховного совета Белорусской ССР (1963–1965).

Выступление Е. А. Фурцевой на пленуме творческих союзов СССР. 1967 г. [ЦГА Москвы]

Как и Поликарпов, Шауро был кандидатом в члены ЦК КПСС (1966–1986), а потому и в его отношении во время своего министерства Фурцева (но не ее команда!) могла действовать достаточно самостоятельно. И, как в случае с Поликарповым, по-ленински — «в известной степени до известных пределов». Даже несмотря на разницу в цековском статусе, куратор со Старой площади оставался Куратором с большой буквы. Со стороны казалось, что Шауро обладал куда большим весом, чем Фурцева[383].

Олег Басилашвили, которому вместе с коллегами по Большому драматическому (главным режиссером Георгием Товстоноговым и пятью-шестью ведущими артистами театра) довелось побывать в кабинете Василия Филимоновича, оставил интереснейшие воспоминания об этом паноптикуме на Старой площади.

В огромном кабинете товарищей из БДТ принял Шауро, седой, весь в сером, как и его сотрудники. Василий Филимонович демократично уселся за один стол с приглашенными. На столах стояли бутылочки с боржоми и хрустальные чашки. Референты расселись на стульях вдоль стен.

После нескольких общих фраз Шауро задал остроактуальный для любого драматического театра вопрос:

— Почему у вас в театре так мало сопрано?

Георгий Александрович и его коллеги не знали, как бы по-тактичнее объяснить высокому партийному куратору, что сопрано в их славном коллективе попросту не водились: театр не оперный, а драматический — хотя и Большой.

Так и не дождавшись ответа, Василий Филимонович сказал, что хочет посоветоваться, какую редакцию нового Гимна СССР утвердить и в каком исполнении.

— Тут у нас накопилось очень много вариантов, — заявил Шауро и показал на застекленный шкаф, плотно уставленный сотнями пластинок с гимном. — Вот сейчас мы их и послушаем, и обсудим.

Поскольку товарищи из БДТ недостаточно удачно скрыли ужас от предстоящего прослушивания сотен вариантов, Василий Филимонович счел целесообразным разрядить атмосферу изящной шуткой:

— И утвердим.

Когда отзвучала очередная пластинка, Шауро задал практический вопрос:

— А как сделать, чтобы все знали новые слова гимна?

Артисты БДТ, расслабившись, сразу же выступили с предложениями — напечатать на листовках, расклеивать в метро, в трамваях и других видах общественного транспорта. Борис Рыжухин, будучи ортодоксом до мозга костей, в патриотическом порыве выступил с рацпредложением:

— Каждый час пусть играют. И поют. После новостей. Тогда все выучат. Волей-неволей.

Повисла пауза. Товстоногов яростно сопит. Шауро сказал нечто вроде стандартного для большого партийного босса:

— Ну что ж, надо подумать…

И опять присел к столу (его примеру тут же последовали присутствовавшие аппаратчики ЦК):

— А теперь вот о чем. Что не устраивает вас в политике КПСС в области культуры? Подумайте, вопрос непростой, не уходите от ответа.

Товстоногов решил, что час высказать власти в лицо всё, что в нем накипело, пробил. Георгий Александрович хрипло и громко проговорил:

— Позвольте мне?!

— Прошу вас…

— Мало молодых режиссеров! Кто в этом виноват? Вы!! — Георгий Александрович ткнул указательным пальцем в Василия Филимоновича, а потом на стены, увешанные портретами классиков марксизма-ленинизма. — Вы!! Ваш страх перед молодыми, ваш страх перед всем новым, непривычным, понимаэте!! Почему вы из института направляете молодого режиссера в подмастерья в академический театр? Почему вы не даете ему свободно создать свою труппу, свой круг единомышленников?!! Почему он не может создавать свой театр в подвале, на чердаке, да где угодно, на улице, в конце концов? Чем больше таких театров, тем больше конкуренция, а значит, тем больше ярких индивидуальностей! А вы губите его талант, заставляя его работать на главного режиссера! Да ни один главный не потерпит рядом с собой яркую и талантливую личность! Он подавит его индивидуальность! Подомнет его под себя! Что и происходит! Не губите молодых! Дайте им свободу![384]

Воистину товарищ Шауро был терпеливым человеком: он удержался от соблазна отыграться на театральном лидере культурной столицы, у которого и без того хватало проблем с первым секретарем Ленинградского обкома КПСС товарищем Романовым Григорием Васильевичем.

Е. А. Фурцева в группе лауреатов Государственной премии. Слева направо — И. П. Гошева, Г. А. Товстоногов, Е. А. Фурцева, М. А. Донской, Е. А. Лебедев. 1968 г. [РГАКФД]

Как видно из этого эпизода, Екатерине Алексеевне Фурцевой в известной мере повезло: с Василием Филимоновичем Шауро можно было иметь дело.

Помимо Отдела культуры ЦК КПСС, партийным куратором Министерства культуры СССР формально числилась Бауманская районная организация КПСС г. Москвы. Прежде всего — первые секретари этого столичного райкома, поскольку со времен «секретарства» Николая Николаевича Крестинского (весна 1919 — начало 1921 года) партия строилась по территориальному принципу: конкретная парторганизация отчитывалась тому райкому, на территории которого она находилась.

Как водится, лично Фурцеву как члена ЦК КПСС никакой секретарь райкома (даже первый) «пропесочить» не мог, да и не стал бы пытаться, однако уже заместители министра культуры СССР вполне могли стать объектом критики партийных руководителей Бауманского района столицы. Так, 12 декабря 1967 года на отчетно-выборной партийной конференции Министерства культуры СССР первый секретарь Бауманского райкома КПСС Прасковья Воронина «искренне» заявила, что в министерстве работали высококвалифицированные кадры, хорошо знавшие свое дело и с большой ответственностью выполнявшие свои обязанности, однако не удержалась от критики в адрес начальника Управления театров Павла Тарасова, не уделявшего достаточного внимания духовному окормлению Ленкома и театра «Современник». Прасковья Алексеевна призвала начальников управлений и заместителей министра культуры СССР «больше анализировать работу того или иного работника, который может значительно больше сделать, если глубоко анализировать его деятельность»[385].

Отдадим должное Ворониной и обоим ее наследникам на посту первого секретаря Бауманского райкома: Борису Николаевичу Степанову (4 декабря 1968 — 24 июня 1969 года) и Валентину Николаевичу Макееву (24 июня 1969 — 9 февраля 1976 года)[386] — все они держали себя с Министерством культуры СССР и его руководителями достаточно тактично.

В этом плане весьма показательно выступление первого секретаря Бауманского района Макеева на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР, прошедшем 1 июня 1969 года. В критике своей Валентин Николаевич ограничился повторением того, что до него уже сказала Екатерина Алексеевна[387]. А вот дифирамбы министерству и его парторганизации он пропел как оперная звезда — на самом высоком профессиональном уровне[388].

Положение министра культуры осложнялось тем, что между Отделом культуры ЦК партии и райкомовским партийным руководством стоял Московский горком. И если с первыми двумя особых проблем не было, то с МГК КПСС они возникали регулярно.

Крайне натянутыми были отношения Фурцевой с первым секретарем МГК Виктором Васильевичем Гришиным (занимал ответственный пост руководителя столичных коммунистов с 27 июня 1967 по 24 декабря 1985 года) и откровенно враждебными — с секретарем МГК Аллой Петровной Шапошниковой (секретарствовала в столичном горкоме с 14 сентября 1965 по 10 марта 1971 года)[389]. В последнем случае война велась не на жизнь, а на смерть — без пощады.

Судя по воспоминаниям писателя Самуила Алешина, если на какой-либо спектакль накладывала лапу Алла Шапошникова, жаловаться люди из театра шли к Екатерине Фурцевой. Она тут же хватала трубку и при всех отрезала:

— Алла Петровна? Вопрос с постановкой (имярек) я беру на себя!

С треском, не дожидаясь ответа, клала трубку и говорила ходатаям:

— Всё! Можете играть! [390]

В ЦК КПСС высокими кураторами Министерства культуры СССР были секретари ЦК, ответственные за культуру и искусство, — Леонид Фёдорович Ильичёв, затем Пётр Нилович Демичев. Их в свою очередь курировал «злой гений» хрущевско-брежневского времени — главталмудист Страны Советов Михаил Андреевич Суслов.

Леонид Федорович Ильичёв, к его чести, предпочитал играть роль доброго барина. Как следует из выступления начальника Управления театров Министерства культуры СССР Павла Андреевича Тарасова на заседании парткома министерства 2 июня 1964 года, на недавнем заседании Идеологической комиссии при ЦК КПСС Леонид Федорович пролил бальзам на израненную Екатериной Алексеевной Фурцевой (о чем речь впереди) душу Павла Андреевича, отметив некоторые успехи в создании пьес на современные темы: «Правда и кривда», «Семья Журбиных», «Совесть», «Иду на грозу», «Материнское поле» и других. Как водится, сделал и критические замечания, но минимальные: под раздачу попала пьеса «Сын генерала», шедшая в ряде театров Украинской ССР. Начальник Управления музыкальных учреждений Завен Вартанян, присоединившийся к мнению «т. Тарасова в оценке работы комиссии»[391], констатировал, что была создана «дружеская обстановка, из которой выяснились все вопросы»[392].

— Меня даже несколько ошеломила положительная часть справки, — признался Завен Гевондович.

При всем ритуальном подчеркивании «руководящей и направляющей» роли КПСС Леонид Ильичев обладал, во-первых, хорошим вкусом, а во-вторых, тонким чувством юмора, как и Василий Шауро. И отнюдь не был талмудистом.

Этого не скажешь о другом секретаре ЦК КПСС, в руках которого концентрировалось все больше и больше власти. По свидетельству заместителя главного редактора репертуарно-редакционной коллегии Управления театров Министерства культуры СССР (1964–1971) Алексея Симукова, Фурцева прекрасно ощущала на себе пристальный, «убивающий всё живое взгляд» Михаила Андреевича Суслова, руководившего всей нашей идеологией. И, по убеждению Алексея Дмитриевича, фактически руководившего всей Страной Советов.

Властная пирамида замыкалась на первом (с 1966 года генеральном) секретаре ЦК КПСС — во времена фурцевского Минкульта, соответственно, на Никите Сергеевиче Хрущеве и Леониде Ильиче Брежневе[393].

Из своих высоких цековских кураторов Екатерина Алексеевна предпочитала иметь дело с далеко не оцененным «благодарными потомками» Петром Ниловичем Демичевым.

Композитор Эдвард Мирзоян рассказал Нами Микоян об обстоятельствах своей поездки на заграничные гастроли в 1970 году. Эдвард Михайлович должен был сопровождать армянского композитора и дирижера Огана Хачатуровича Дуряна, приехавшего в 1957 году после длительных уговоров на родину из Парижа уже всемирно известным музыкантом. В свое время Дурян не вернулся из заграничной командировки и 11 лет находился за границей, теперь «выбил» гарантию, что ему разрешат свободный выезд из Страны Советов в мировые турне.

И вот — договор о парижских гастролях. Вначале на них должен был дать «добро» ЦК Компартии Армении, затем решение нацкомпартии по традиции утверждалось в столице СССР. В Москве из Армении, как оказалось, ничего не получили. Поездка в Париж находилась под угрозой срыва. Столичная выездная комиссия в поездке отказала — вопреки договоренностям. В предпоследний день Мирзоян бросился к Фурцевой. Екатерина Алексеевна была возмущена бюрократической проволочкой, чреватой международным скандалом. Она позвонила в ЦК КПСС Демичеву, но не смогла застать Петра Ниловича ни на службе, ни дома. В 20 часов он наконец подошел к телефону на даче. Фурцева ввела его в курс дела. Вдобавок заместитель министра культуры по международным связям Владимир Попов посоветовал позвонить Михаилу Андреевичу Суслову. Екатерина Алексеевна сперва сняла трубку, но затем положила ее на место:

— Нет, он не сделает.

Разобравшись в ситуации, Демичев принял соломоново решение:

— Выездная комиссия приняла решение. Мирзоян может улететь, а Дурян — нет.

— Вылететь должны обязательно оба! — потребовала Фурцева.

Неизвестно, пригрозила ли Екатерина Алексеевна Петру Ниловичу гневом мировой общественности и ссорой руководства КПСС с творческой интеллигенцией, но вечером следующего дня оба музыканта получили паспорта, а утром, в день выступления, вылетели в Париж. Успех был грандиозный, и через несколько дней триумфаторы дисциплинированно вернулись в Советский Союз[394].

Фурцева была совершенно права: Суслов, в отличие от Демичева, положительное решение по данному скользкому вопросу не принял бы ни в жизнь.

Случались и конфликтные ситуации, но опять-таки Петра Ниловича Екатерина Алексеевна могла уломать. Когда весной 1974 года Демичев выступил против постановки «Игрока» Сергея Сергеевича Прокофьева в Большом театре СССР, Фурцева добилась того, что спектакль состоялся[395].

Вопреки мнению мемуаристов, Демичев никогда бы не позволил Фурцевой себя запугать. Петр Нилович вообще мало кого и чего боялся. Однако Демичева можно было убедить. И махровым ортодоксом, в отличие от Суслова, который руководствовался исключительно решениями ЦК и атавизмом «классового чутья» и «революционной целесообразности», Демичев не был.

Механизм «согласования» действий Фурцевой с руководством на Старой площади был достаточно сложным. Екатерина Алексеевна направляла в ЦК КПСС записки, которые поступали в Отдел культуры ЦК. Там записки рассматривали и направляли секретарям ЦК с приложением мнения Отдела за подписью его начальника или зама. Секретарь или секретари ЦК, если в связи с особой важностью вопрос сразу же не согласовывался с Михаилом Сусловым, рассматривал(и) записки, накладывал(и) на них резолюции, о которых сообщалось начальнику Отдела культуры ЦК с последующей отправкой на исполнение в Министерство культуры СССР[396].

Собственно, решение наиболее ответственных вопросов шло в треугольнике: министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева (первый заместитель министра Александр Николаевич Кузнецов) — начальник (заместитель начальника) Отдела культуры ЦК КПСС — секретарь (секретари) ЦК. В редких случаях, как правило, когда решались проблемы финансирования отрасли, Фурцева обращалась напрямую к первому (Генеральному) секретарю ЦК.

Следует особо отметить реакцию Михаила Суслова на записку в ЦК КПСС Семичастного от 6 июня 1962 года о подготовке гастролей балета Большого театра в США. Председатель КГБ составил ее на основе «данных», поступивших от «членов коллектива» театр [397]. Податели выражали беспокойство (то есть, говоря прямо, они кляузничали в Комитет госбезопасности на Екатерину Алексеевну и ее команду) по поводу намерения Минкульта привлечь к участию в гастролях художественного руководителя балета Леонида Михайловича Лавровского, характеризуя его как необъективного консерватора, занятого главным образом саморекламой и зажимавшего других талантливых хореографов. (Действительно, Лавровский активно балетмейстеров критиковал, а «зажимал» Асафа Михайловича Мессерера — еще одного из реформаторов мужского танца в балете. Так, в 1963 году Лавровский не пустит в Лондон «Класс-концерт» Мессерера, который на гастролях шел первым номером, — под тем «благовидным» предлогом, что музыка-де плоховата[398].) При этом некие «авторитетные работники театра»[399] продвигали в руководители гастрольной труппы Галину Сергеевну Уланову, которая пользовалась в коллективе заслуженным авторитетом не только как балерина, но и как хороший организатор.

Получив это послание, Михаил Суслов дипломатично предложил 7 июня начальнику Отдела культуры Дмитрию Поликарпову «посоветоваться с Министерством (заглавная буква Суслова. — С. В.)»[400]. В данном случае Михаил Андреевич явил себя продолжателем традиции, заложенной Владимиром Ильичом Лениным, — направлять документы с жалобами на ведомства руководящим кадрам этих самых ведомств «на отзыв». В любом случае резолюция Суслова хорошо иллюстрирует механизм взаимодействия ЦК, КГБ и Минкульта. Впрочем, ряд вопросов культуры и искусства, решение которых могло иметь большой международный резонанс (к примеру, о посещении и гастролях в СССР Игоря Федоровича Стравинского в 1962 году), наряду с Отделом культуры ЦК КПСС, направлялся на «экспертное» заключение и в Международный отдел ЦК КПСС[401].

Распоряжение Совета Министров СССР об оплате труда Г. С. Улановой. 21 марта 1960 г. [РГАЛИ]

Обратим внимание на тот факт, что, когда в 1962–1963 годах проводилась серьезная реорганизация руководства идеологической работой и культурой, Минкульт СССР вполне могли и упразднить, что стало бы окончательным крахом Фурцевой. Однако, вопреки ожиданиям отдельных «товарищей» по Президиуму ЦК, жаждавших крови Екатерины Алексеевны, на заседании Президиума, впервые более чем за год состоявшемся в ее присутствии, 25 апреля 1963 года, Никита Сергеевич четко заявил:

— Министерство культуры сохранить!

И более того:

— Комитет по культурным связям передать в Министерство культуры[402].

Последнее предложение, правда, не поддержали товарищи по Президиуму, и Хрущев отступил.

Второй раз под Фурцевой закачалось кресло осенью 1964 года. 17 сентября, получив жалобу на Екатерину Алексеевну, Хрущев ее поддержал, высказавшись о Фурцевой недвусмысленно:

— Неровная. Никогда нельзя быть [в ней] уверенным.

И жестоко добавил:

— Наметить для выдвижения женщин помоложе[403].

Е. А. Фурцева приветствует И. Ф. Стравинского в столице СССР. 1962 г. [РГАКФД]

* * *

Вопрос о Екатерине Алексеевне, как говорили в советскую эпоху, был снят самой жизнью. Октябрьский 1964 года пленум ЦК КПСС, как известно, наметил выдвижение не женщин, а мужчин. Никита Хрущев слетел с поста первого секретаря ЦК, и его место занял Леонид Брежнев. На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 8 декабря 1964 года Фурцева подчеркнула, что отправка Хрущева в отставку стала возможной благодаря ХХ съезду КПСС.

— В деятельности Никиты Сергеевича Хрущева было два периода, — констатировала Фурцева. — Первый период, который отмечается как прогрессивный, и второй период, когда руководство партии и правительства было сосредоточено в одних руках. Был нарушен принцип коллективности руководства, когда [Хрущев] перестал считаться с мнением членов Президиума ЦК и кандидатов в члены Президиума. Он стал единолично проводить свою линию, свои предложения — это не могло не вызвать ошибок и серьезных последствий[404].

Надо сказать, что именно с хрущевской эпохи в сленге партаппаратчиков появилось чудесное выражение: «Это может поссорить нас с интеллигенцией». С одной стороны, данным лозунгом можно было воспользоваться для защиты очередной крамолы в литературе и на сцене. С другой — как говорится в Писании, «И судите о них по делам их». Главный режиссер «Современника» Олег Ефремов приехал с одного кремлевского совещания потрясенный. Он увидел спектакль, лично данный царем Никитой Сергеевичем. Окруженный «ильичевыми», он выискивал в зале очередную молодую жертву, которую вначале запугивал до смерти, а когда жаждавшие крови товарищи уже готовились разорвать объект высочайшего внимания, вдруг протягивал руку «помощи» со словами: «Но если ты готов под общее знамя, то вот тебе моя рука!» Жертва в восторге хватала протянутую руку под очередные бурные аплодисменты участников этого действа[405].

Леонид Брежнев подобные спектакли не устраивал, однако положение в целом изменилось не особо сильно. Когда драматург Владимир Поляков пожаловался генсеку на нелепые придирки к руководимому им Театру миниатюр, Брежнев, хорошо к нему относившийся, ответил:

— Володя, логхики (именно так в «транскрипции» Брежнева. — С. В.) не ищи[406].

Царя Никиту свергли, а дело Сусловых жило и побеждало.

По справедливому замечанию сына Никиты Хрущева Сергея, должность министра культуры была в Совмине самой неблагодарной: занимавшее ее лицо никогда и никому не могло угодить, поскольку любой самый бездарный писатель, режиссер, актер считал себя если не гением, то уж по крайней мере на две головы выше своих коллег, а интеллект начальства мерил в зависимости от его согласия со своим, «единственно правильным», мнением[407].

Михаил Козаков столь же справедливо заметил, что в нашей стране трудное дело — ведать искусством и его жрецами. Посочувствуешь, поскольку в России на этом и Анатолий Васильевич Луначарский ногу сломит.

— А каково женщине на этом посту? Да еще хорошенькой женщине, ладно скроенной, блондинке в черном пиджачке в талию, с голубыми глазками и вздернутым носиком? Душечка! — писал Козаков[408].

И все же работа в Президиуме и Секретариате ЦК наложила неизгладимый отпечаток на порядок, заведенный Фурцевой в Министерстве культуры. Характерный эпизод из воспоминаний Плисецкой: когда Майя Михайловна без уведомления явилась в приемную Фурцевой, секретарь «Любовь Пантелеймоновна (Любовь Потелефоновна, как ее прозвали посетители) [Миргородская[409]] поморщилась:

— Что же вы, Майя Михайловна, без звонка»[410].

Приведенный фрагмент воспоминаний Майи Плисецкой сразу же вызывает в памяти цитату из полумемуариста-полуисследователя партийной номенклатуры Михаила Восленского: «Вы идете по чистому, словно вылизанному коридору здания ЦК КПСС. Новый, светлый паркет, светло-розовая солидная дорожка — такие только в ЦК и в Кремле. Маленькие тонконогие столики с сифонами газированной воды. На светлом дереве дверей — стандартные таблички под стеклом: напечатанные крупным шрифтом в типографии ЦК фамилии с инициалами, без указания должностей. Для членов Политбюро и для младшего референта таблички одинаковые — „внутрипартийная демократия“. Вы входите в кабинет. Письменный стол, слева от него — квадратный столик для телефонов, неподалеку — сейф; застекленные книжные полки; диван. […] У секретаря ЦК — большая приемная, где царит номенклатурный чин под названием „секретарь секретаря ЦК“»[411]. Данная традиция была заложена еще в 1917 году техническим секретарем Центрального комитета большевиков Клавдией Тимофеевной Новгородцевой — женой руководителя Секретариата ЦК Якова Михайловича Свердлова. В приемной Фурцевой царила Любовь Пантелеймоновна [Миргородская], непосредственно решавшая, кто достоин высочайшего приема, а кому в нем отказать. Не зря Григорий Зиновьев признал в 1923 году, что Ильич был тысячу раз прав: Секретариат ЦК решает всё!

Екатерина III принесла в Министерство культуры СССР «дух» Старой площади — Секретариата ЦК КПСС — со своими кадрами, порядком работы и традициями. Вместе с Фурцевой в Минкульт пришли ее секретари и помощницы из Секретариата ЦК. Важно понимать, что, в отличие от секретарей и помощников любого «рядового» министра СССР, «секретари секретарей» ЦК были ответственными партийными работниками, а отнюдь не вспомогательным аппаратом.

Отсюда и «Потелефоновна». Еще Владимир Ильич Ленин добивался, чтобы аппаратные работники ограждали руководящих деятелей «партии и правительства» от «вермишели», как тогда называли второстепенные и третьестепенные вопросы. Как правило, чисто рабочими отношения секретарей и членов ЦК с их сотрудниками не были. У Климента Ворошилова, в которого некогда, если верить Эдварду Радзинскому, была платонически влюблена Екатерина Алексеевна, за всю его многолетнюю партийную, государственную и военную карьеру сменилось всего-то четыре секретаря, последний из которых — Василий Акшинский, будучи «приставлен» к нему аппаратом ЦК, остался с Климентом Ефремовичем и на закате его жизненного пути, когда старый большевик, состоя в Президиуме Верховного Совета СССР, занимался исключительно диктовками первого тома (второй он, к несчастью или же к счастью для смертельно уставшего от работы с Ворошиловым Василия Семеновича, продиктовать так и не успел) своих бессмертных воспоминаний[412].

Екатерина Алексеевна Фурцева. Дружеский шарж И. И. Игина. 1960-е гг. [РГАЛИ]

Традиция «уходить» партаппаратчиков со Старой площади вместе с их шефами из Секретариата ЦК сложилась еще в далекие двадцатые годы. Однако если своим новым положением (фактически понижением с соответствующим сужением влияния и набора материальных благ) «секретари секретарей», как правило, тяготились, отзываясь о своих патронах весьма нелестно, то случай с нашей главной героиней — редкое исключение из правила.

У Фурцевой, не только политика, но и эффектной женщины, личные отношения с помощницами и секретаршами носили, естественно, значительно более яркий характер (вообще, по наблюдениям Людмилы Селянской, работавшей в Управлении театров Министерства культуры СССР, с мелкими исполнителями, и особенно с женщинами, Екатерина Алексеевна старалась вести себя корректно[413]). Одна из сотрудниц Фурцевой, упомянутая ранее Татьяна Николаевна Саватеева, много рассказывала впоследствии о Екатерине Алексеевне — и только хорошее. Она даже дочку назвала в честь Фурцевой Катей. Та позже рассказывала, что, когда на телевидении снимали программу «Старая квартира», Людмила Зыкина, выступавшая с воспоминаниями о Фурцевой, заметив в зале Татьяну Николаевну, сказала: «Здесь сидит женщина, исключительно преданная Екатерине Алексеевне, которая делала для нее чуть ли не больше, чем вся семья». Подошла к ней и обняла.

Перед уходом с работы Екатерина Алексеевна могла вспылить и много неприятного наговорить своим сотрудницам, однако, даже не доехав до дома, возвращалась с каким-нибудь «милым сувениром» и извинениями.

Личную преданность Татьяны Саватеевой ценил и Николай Павлович Фирюбин: после похорон супруги он передал Татьяне Николаевне особый пропуск на могилу Фурцевой.

Верная помощница женской интуицией чувствовала любое состояние Екатерины Алексеевны, умела предупреждать ее огорчения, заботилась о здоровье, в конце рабочего дня — о цветах в кабинете и прочих деталях, причем делала это незаметно, ненавязчиво. Вместе с начальницей она составляла план на следующий день, никогда не преступая границ своего положения. Фурцева всегда могла на нее положиться, зная, что рабочее расписание будет четким и ничто не забудется[414].

* * *

Интересный «штришок к портрету» аппаратчиц Екатерины Алексеевны, еще во времена их работы на Старой площади, содержится в воспоминаниях Владимира Этуша. После премьеры спектакля Государственного театра имени Евг. Вахтангова «Два веронца» (тогда Фурцева была еще секретарем ЦК КПСС и первым секретарем МГК КПСС), несмотря на зрительский и внутритеатральный успех, пресса оценила спектакль весьма негативно. Критики были вне себя от возмущения: вахтанговцы посмели замахнуться на Шекспира! Переписали его текст, да еще и дополнив интермедиями современного писателя. И это во времена, когда массовая культура находилась под запретом, комиксов в Советском Союзе не было никаких, кроме приключений пса Пифа из французской коммунистической газеты «Юманите», реклама была отнюдь не назойливой (и разве что митинговой). Спектакль находился на грани запрещения, вопреки неистовству публики. Однако Театру Вахтангова повезло. В числе тех, кто без оглядки рукоплескал театральному действу, оказалась, как написал сам Этуш, «незабвенная Екатерина Алексеевна Фурцева»[415]. Владимиру Абрамовичу сообщили, что к исполнителю роли Лаунса «хозяйка столицы» проявила особый интерес. Этуш решил этим воспользоваться. Они с молодой женой в это время жили в ужасающих условиях. Владимир Абрамович позвонил Екатерине Алексеевне. Секретарь спросила, по какому вопросу. Этуш ответил, что он бы предпочел сообщить о цели своего звонка лично. Получив отказ, Владимир Абрамович не сдался. Он был фронтовиком и привык удерживать безнадежные позиции. Через несколько телефонных бесед секретарь, которой нельзя было отказать в чувстве юмора, заявила:

— Поскольку вы не называете причину, по которой хотите повидать Екатерину Алексеевну, то я вас с ней сейчас же соединю.

Этуш не относился к любителям телефонного общения, а тут ему предстоял разговор с Самой!

«Заикающимся голосом я изложил Фурцевой свою проблему, сказал, что вот, мол, жена не может рожать, потому что жить, собственно, негде… — вспоминал впоследствии Этуш. — В результате мы получили в гостинице „Украина“ 16-метровую комнату с большой кухней и прожили там много счастливых лет»[416].

Надо полагать, что своим чувством юмора Татьяна Николаевна и Любовь Пантелеймоновна поспособствовали семейному процветанию не одного Владимира Абрамовича Этуша.

Опыт, накопленный в Секретариате ЦК КПСС Фурцевой и ее сотрудницами, был в полном объеме использован в Министерстве культуры СССР. Однако работа в советском аппарате управления принципиально отличалась от работы в органах партийного руководства. Теперь Екатерине Алексеевне нужно было руководить Министерством культуры СССР, своими заместителями, членами коллегии и аппаратом. А это оказалось совсем не просто…

Глава 4. Руководящее ядро и аппарат фурцевского Минкульта

На момент прихода Екатерины Алексеевны вторым, партийным, руководителем министерства был Иван Ильич Цветков. По иронии судьбы Екатерина Алексеевна утвердила Ивана Ильича секретарем парткома Минкульта СССР по предложению Красногвардейского райкома, еще будучи «хозяйкой столицы», — на заседании Бюро МГК КПСС 15 июня 1957 года[417].

Позднее секретари парткома министерства менялись, из числа наследников дела Цветкова следует выделить как наиболее яркие, самобытные, фигуры Бориса Васильевича Покаржевского и будущего заместителя Фурцевой Николая Ивановича Мохова.

Заместителями министра в первый период правления Фурцевой были доставшиеся ей в «наследство» от Михайлова Александр Николаевич Кузнецов (первый заместитель — притом, что в Стране Советов дистанция между первым и вторым заместителями была, по меткому замечанию Майи Плисецкой, «как между Первым и Сороковым в Англиях…») и недолго продержавшийся при Екатерине III Николай Николаевич Данилов, Иван Иванович Цветков, позднее еще Григорий Иванович Владыкин, Владимир Евтихианович Баскаков (зам по кино), Василий Феодосьевич Кухарский (фактически первый зам после ухода Кузнецова), Владимир Иванович Попов, Николай Иванович Мохов (да-да, бывший секретарь парткома), Константин Васильевич Воронков[418].

В начале шестидесятых в структуру Министерства культуры СССР входили следующие подразделения: Главное управление по производству кинофильмов (заместитель начальника, затем начальник — В. В. Разумовский), Главное управление по делам искусств (начальник — П. А. Тарасов), Главное управление кинофикации и кинопроката (Ф. Ф. Белов), Главное управление издательств, полиграфии и книжной торговли (Главиздат, начальник — А. П. Рыбин), Главное управление культурно-просветительных учреждений (начальник — М. А. Соловьев, в ведении главного управления находились библиотеки, музеи, клубные учреждения, дома культуры и дома народного творчества, избы-читальни, лекционные бюро, парки культуры и отдыха, зоопарки и зоосады), Отдел театров (З. Г. Вартанян, затем Г. В. Осипов, заместитель — Н. В. Шумов), Отдел музыкальных учреждений (З. Г. Вартанян), Отдел изобразительных искусств и охраны памятников (А. К. Лебедев, заместитель — А. Г. Халтурин; позднее Г. А. Тимошин), Отдел внешних сношений (В. Т. Степанов, позднее Н. С. Калинин), Главная библиотечная инспекция (начальник — Н. Ф. Гаврилов) [419].

Из протокола заседания Бюро МГК КПСС — о назначении И. И. Цветкова секретарем парткома Министерства культуры СССР. 15 июня 1957 г. Подпись Е. А. Фурцевой — факсимиле. [ЦГА Москвы]

В 1963 году Минкульт понес ощутимые потери: 10 мая был создан Государственный комитет Совета Министров СССР по кинематографии, а 10 августа еще и Государственный комитет Совета Министров СССР по печати. Таким образом, кинематограф и издательская сфера были выведены из-под контроля Фурцевой. По итогам преобразования двух министерских главков в самостоятельные органы резко (с 627 до 300) сократилась штатная численность министерства: в одном только Главиздате насчитывалось в начале шестидесятых 170 человек[420]. Нельзя сказать, что потерю власти над первым «важнейшим из искусств» (вторым, как известно, Ленин называл цирк, оставшийся в ведении Минкульта) и над литературным процессом Фурцева восприяла болезненно. Однако объективно это было серьезным аппаратным поражением.

Попытки разукрупнить Минкульт СССР предпринимались еще при ее предшественнике Николае Михайлове. Однако Николай Александрович до определенного момента имел достаточный «административный вес» для решительного пресечения подобных попыток. Екатерина Алексеевна, как видно, легко рассталась с неинтересными ей отраслями «культуры и искусства». Как будет показано в дальнейшем, должного внимания руководству кинематографом она не уделяла и, судя по всему, практически не руководила делами Главиздата, основной задачей которого было «обеспечение выпуска и распространения нужной народу литературы»[421].

План по основным показателям выполняло лишь издательство Всесоюзной книжной палаты, остальные девять в течение первых пяти месяцев план 1961 года не дотянули ни по одному из показателей. Руководителям подразделений Главиздата влетело за выпуск в I квартале 1961 года серьезной научной литературы (труды «Основные проблемы средневекового города», «Присоединение и освоение Сибири», «Крестьянское движение в России 1881–1889 гг.», трехтомные воспоминания Сергея Юльевича Витте) вместо 10 «весьма актуальных книг», среди которых были: «Организация планирования народного хозяйства СССР», «Мирное экономическое соревнование и идеологическая борьба», «Основы научного атеизма».

Композитор М. Гаджиев, Е. А. Фурцева и другие во время антракта на премьере спектакля «Не прячь улыбку» («Кавказская племянница»). 1969 г. [ЦГА Москвы]

За издание 75-тысячным тиражем «труда монархиста Витте»[422] (выражение Ивана Цветкова) ЦК КПСС своим постановлением о работе Соцэкгиза, в частности, снял с должности директора издательства Досифея Ивановича Надточеева. Последний оказался без вины виноватым: в то время все носились с идеей хозрасчета, поэтому ему дали карт-бланш с одним-единственным ограничением — не публиковать то, что вызовет возражения цензурных органов. Директору издательства в ночном кошмаре не могло присниться, что вообще-то он погорит на переиздании «монархиста Витте».

В докладе «О работе партийного бюро за период с ноября 1960 года по июнь 1961 года» секретарь партбюро Главиздата Андрей Филиппович Сопталёв, член ВКП(б) с 1943 года, до прихода в министерство заведующий Отделом пропаганды Москворецкого райкома столицы, член бюро райкома[423], прямо заявил на партсобрании Главиздата: в своем постановлении о пропаганде ЦК КПСС указал на необходимость создания совместных трудов историков, экономистов и философов по наиболее актуальным вопросам коммунистического строительства, однако в планах 1961 и 1962 годов комплексные исследования по указанным вопросам «почти» не предусматривались. Добавим: этого никогда бы не произошло, если бы вопросами Главиздата по-настоящему занималась Екатерина Алексеевна Фурцева. Но ее издательские дела совершенно не интересовали. В тех редких случаях, когда Главиздат чувствовал «руку» руководства Минкульта, это была рука заместителя министра Ивана Ивановича Цветкова[424], что совсем не одно и то же.

Вопрос о судьбе Главиздата обсуждался в ЦК КПСС с 1961 года. Иван Цветков на заседании парткома Министерства культуры СССР 14 сентября докладывал:

— Очевидно, в будущем времени функции Главиздата и его задачи будут расширены. В Центральном комитете подрабатывается проект о расширении функций Главиздата. Это нужно сделать для того, чтобы упорядочить книгоиздательское дело в стране и улучшить это дело[425].

После Июньского 1963 года пленума, посвященного идеологическим вопросам, в Министерстве культуры СССР прошла серьезная реорганизация. На базе отделов были организованы Управление театров (начальники: П. А. Тарасов, а после его смерти в конце 1969 года, с 1970 года, — Г. А. Иванов), Управление музыкальных учреждений (начальник — З. Г. Вартанян), Управление ИЗО и охраны памяников (начальник — Г. А. Тимошин), Управление внешних сношений (начальник — Н. С. Калинин), Управление культурно-просветительных учреждений (начальник — М. А. Соловьев), Главная библиотечная инспекция (начальник — В. В. Серов)[426]. Состоялось и перераспределение обязанностей в руководстве министерством.

— У нас произошло распределение таким образом, что т. Кузнецов как первый заместитель будет руководить Управлением музыкальных учреждений, Управлением изобразительных искусств и Госцирком, — доложила Фурцева на отчетно-выборном собрании Министерства культуры СССР 14 ноября 1963 года. — Тов. Владыкин, поскольку в связи с организацией Комитета по печати основная часть его работы отходит, будет руководить Управлением театров, Управлением кадров и учебных заведений. Тов. Цветков будет продолжать заниматься теми вопросами, которыми он занимается, — экономическими, и, кроме того, будет руководить Управлением культпросветучреждений и Главной библиотечной инспекцией. В среднем на каждого заместителя приходится по два главных управления. Я не назвала Управление внешних сношений и наши общие отделы, которые непосредственно подчинены министру[427].

Очередное перераспределение обязанностей между замами состоялось аккурат после выхода на пенсию Александра Николаевича Кузнецова в 1967 году. Григорий Иванович Владыкин продолжил курировать Управление театров, Василий Феодосьевич Кухарский сосредоточился на деятельности Управления музыкальных учреждений, а Владимир Иванович Попов — на Управлении внешних сношений. Всем троим поручалось «глубже вникать в работу курируемых ими творческих управлений, гораздо чаще общаться с их коллективами, помочь им лучше и продуктивнее организовать свою работу»[428]. В связи с новым распределением обязанностей замов Иван Иванович Цветков сосредоточился на проблемах хозяйственно-экономической и производственно-технической деятельности[429].

Театрализованное приветствие во время торжественного заседания, посвящённого 50-летию cоветского цирка. В президиуме: Е. А. Фурцева, главный режиссёр Московского цирка М. С. Местечкин и другие. 1969 г. [РГАКФД]

* * *

Аппаратные перестановки и хитросплетения, по всей видимости, не особенно занимали Фурцеву. Привыкнув к роли политического деятеля, она предпочитала давать «общие установки» или же решать «резонансные» дела. Управленческая рутина ее тяготила. Так, на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР 17 июля 1963 года Екатерина Фурцева в очередной раз обратилась к коммунистам своего ведомства с «духоподъемным» призывом:

— Я бы очень хотела высказать пожелание партийной организации, профсоюзной организации относительно проявления инициативы в работе. Вы знаете, что формально можно приходить на работу, сидеть и работать, а отдачи нужной нет. Весь дух, всё творческое содержание нашего министерства без этого не может быть. Если будет формальное отношение, [мы] никогда не будем иметь нужных результатов. Я с большой просьбой обращаюсь к каждому здесь присутствующему: как можно больше проявляйте инициативы, давайте предложения, лучше ошибетесь, чем спокойно ожидать, когда какой-то начальник что-нибудь придумает. Каким бы руководитель отдела, сектора министерства ни был способным человеком, никогда один человек не может сделать [дело] за весь коллектив. Поэтому если будут предложения, будет инициатива, будут желания всё время искать новые источники, можно без преувеличения сказать, что мы справимся с очень сложным и трудным делом[430].

Такое можно было услышать от каждого второго советского руководителя. Справедливости ради отметим, что Фурцева не занималась здесь демагогией. Формализм действительно был ей чужд, а оживить работу министерства она намеревалась налаживанием диалога с интеллигенцией:

— К творческим работникам должны быть подход, внимание, хорошее отношение, [надо] уметь с ними разговаривать, — наставляла товарищей Екатерина Алексеевна. — Ведь когда у творческого работника хорошо на душе, он сделает всё: он создаст хорошее музыкальное произведение, поставит хороший спектакль. Поэтому — располагать людей, работать с художниками на здоровой основе, приближать их к себе, бороться за людей. Я, наверное, докладов 20 сделала, и мне задавали вопрос: «Почему Евтушенко из партии не исключили?» — Исключить из любой организации труда большого не стоит. Но приблизить человека, чтобы он был до конца советский, партийный, — это сложнее. Наша задача состоит в том, чтобы бороться за людей, чтобы они стояли на правильных позициях, которые перед ними поставлены. А для этого требуется инициатива, инициатива и еще раз инициатива.

В заключение она еще раз подчеркнула, что «надо спокойно строить отношения — добрые, принципиальные отношения с интеллигенцией, чтобы в министерство люди приходили, чтобы нуждались в министерстве, нуждались в советах»[431].

Видимо, далеко не все работники Минкульта разделяли установки Фурцевой: считать себя вершителями судеб творческой интеллигенции было привычнее и приятнее. Однако за годы работы в министерстве Екатерина Алексеевна не уволила ни одного человека[432]. Это при том, что еще до ее «воцарения», 27 января 1960 года, заместитель министра культуры СССР — будущий первый зам Фурцевой — Александр Николаевич Кузнецов констатировал на заседании парткома министерства: «Мы представляем [собой] инструмент в руках аппарата ЦК. Мы не обычный министерский аппарат. Надо прямо сказать, что если кто не будет заниматься и [будет] отставать в идейном уровне, придется пересматривать состав работников»[433].

Поскольку в структуре центрального аппарата Министерства культуры СССР уже не предусматривались главные управления и оставались только управления, 19 октября 1963 года Совет Министров СССР принял постановление, в соответствии с которым большинство из 215 подведомственных предприятий, учреждений и организаций подчинялось министерству непосредственно. Для руководства однородными предприятиями в системе министерства насчитывалось всего три хозрасчетных объединения: «Союзцирк», «Мелодия», «Союзтеатрпром». С одной стороны, это было благом, поскольку во властной иерархии не было лишних «этажей», а с другой стороны, заставляло Екатерину Алексеевну и ее заместителей руководить одновременно столь большим количеством подведомственных предприятий, что, разумеется, приходилось «выстраивать приоритеты». Как водится, министр находилась в постоянном напряжении, поскольку она была вынуждена лично вникать в огромный массив документации. Это без учета необходимости выезда на места для просмотра театральных «продуктов» и «полуфабрикатов»[434].

Выступая 14 ноября 1963 года на отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР, Фурцева констатировала необходимость серьезного улучшения организации работы в отделах:

— Я не хочу вас упрекнуть, ни одного человека я не могу упрекнуть, что он недобросовестно или плохо работает, у меня нет таких данных, но работа у нас такова, что текущие вопросы могут так давить, что главное упускается. Меня, даже министра, иногда так захлестнет текущая работа, что пройдет день, две недели, я анализирую, что за это время я сделала, и выходит, что ничего не сделала.

Признание, надо заметить, выглядело весьма рискованным и вряд ли мобилизующим подчиненных. Чтобы не сказать — саморазоблачительным.

— Поэтому, — продолжала Фурцева, — нужно обратить внимание на организацию работы, не упускать из поля зрения главного, для чего мы существуем, а мы существуем для того, чтобы направлять работу учреждений культуры, не упускать то, что нужно в идейном смысле[435].

Выступление Е. А. Фурцевой на открытии Всесоюзной художественной выставки «50 лет ВЛКСМ» в Центральном выставочном зале. 1968 г. [ЦГА Москвы]

Похоже, что за ширмой идеологии можно было спрятать любые нерешенные задачи. Однако, «раскрывая душу» и признавая собственные недоработки, Екатерина Алексеевна не только следовала партийной установке на развитие самокритики, но и пыталась оздоровить климат в коллективе: «Обстановка у нас в министерстве очень хорошая, здоровая, люди присмотрелись друг к другу. В основном работают длительное время, [а] значит, друг друга знают. Но нашлись товарищи, которые друг на друга анонимки пишут. Это — нездоровое явление… Если против кого-то имеешь что-то — приди к министру, если ему доверяешь, или к заместителю, к секретарю парткома. Не может быть, чтобы в организации, где работают 500 человек, не было прийти к кому и сказать! Зачем писать анонимки?»[436] Создать атмосферу доверия — мечта любого вменяемого руководителя. Однако, как правило, осуществляется она только там, где четко поставлена работа: грамотно формулируются задачи, назначаются ответственные и контролируется результат. Нельзя сказать, что Екатерина Алексеевна сумела это в Минкульте реализовать.

Выступление Е. А. Фурцевой на открытии праздника искусств народов СССР в Кремлевском дворце съездов. 1970 г. [ЦГА Москвы]

Фурцева, в силу своего характера, руководству структурами предпочитала управление проектами. Она добилась того, что 29 марта 1967 года в Минкульте СССР был образован Комитет художественных фестивалей под ее председательством. Заместителями стали замминистра по зарубежным связям Владимир Иванович Попов, замминистра Иван Иванович Цветков и советник при министре культуры СССР Василий Иванович Пахомов. При министерстве уже действовала Дирекция художественных фестивалей, однако именно в это время фестивали становились масштабными, значительными событиями, требовавшими внимания Самой. В тот же день Екатерина Алексеевна подписала приказ министра культуры СССР об итогах проведения фестивалей искусств за 1966 год. Фурцева обобщила опыт работы трех фестивалей искусств: «Московские звезды» (столица СССР, с 5 по 13 мая), «Белые ночи» (Ленинград, с 21 по 29 июня) и «Русская зима» (Москва, с 25 декабря 1966 по 5 января 1967 года). Участниками фестивалей были театры оперы и балета, музыкальные коллективы и виднейшие мастера искусств — дирижеры, вокалисты, инструменталисты, артисты цирка и эстрады. Впервые на фестивалях проводились массовые театрализованные представления: в Москве 8 и 9 мая на стадионе «Динамо» и в Ленинграде 26 июня в Петродворце.

Фестивали, по данным министра, вызвали большой интерес у советских и зарубежных зрителей, получили высокую оценку «общественности, прессы, радио и телевидения». Спектакли, концерты, эстрадные, цирковые и массово-театрализованные представления посетило около 600 тысяч зрителей, в том числе 50 тысяч иностранцев.

Однако в своем приказе Екатерина Алексеевна отметила и ряд недостатков: зачастую творческие коллективы не учитывали заявленную тематику фестивалей, а подведомственные Минкультуры организации (в частности, Госконцерт СССР и Росконцерт) — график проведения фестиваля при составлении планов творческих коллективов.

Отныне на «Московских звездах» и на «Русской зиме» должны были показывать искусство народов СССР, на «Белых ночах» — классический балет и народный танец. Включать в календарных план мероприятий три указанных фестиваля обязали ведущие творческие коллективы страны, включая Большой и Кировский театры[437]. Специально оговаривалось, что помимо театров, филармоний, цирков в фестивалях «должны участвовать все учреждения культуры городов Москвы и Ленинграда, создавая праздничную атмосферу…»[438].

С появлением новых структур вырос штат министерства[439], а с ним выросли и проблемы. На отчетно-выборном партсобрании министерства 20 января 1969 года заместитель Фурцевой Николай Иванович Мохов поведал о том, что 6 и 8 января группа народного контроля проверила производственную дисциплину сотрудников министерства и указала: 6 января опоздало на работу по зданию на Неглинной улице — 10 человек, по зданию на улице Куйбышева — 14 человек, а 8 января по каждому зданию опоздало по семь человек. При этом были сотрудники, в том числе и коммунисты, опоздавшие в оба дня проверки.

Ссылаясь на Фурцеву, докладчик напомнал не только о формальном соблюдении дисциплины и установленного порядка (это само собою разумелось), а о «полном рациональном использовании рабочего времени и соответствующей отдаче». Для этого он предлагал наладить «контроль со стороны руководства и общественных организаций за деятельностью каждого работника, не потому, что ему не доверяют, а с тем, чтобы помочь ему делать больше и делать лучше»[440].

Насколько удавалась такая помощь, можно судить по результатам деятельности Фурцевой на посту министра.

Глава 5. Во главе коллегии Минкульта

Практическое руководство министерством осуществляла коллегия, заседания которой вели Фурцева или Александр Николаевич Кузнецов. Под председательством Екатерины Алексеевны заседания коллегии нередко становились настоящими спектаклями. Первоначально Фурцева решила проводить их два, а при необходимости три раза в месяц. На одном из первых заседаний коллегии Екатерина Алексеевна заявила, что не стоит созывать ее каждую неделю, поскольку в других министерствах их собирают не чаще чем раз в 10 дней, а то и два раза в месяц[441]. Однако впоследствии, судя по воспоминаниям сотрудников министерства, заседания все же стали еженедельными[442].

Согласно действовавшей в то время нормативной базе, министр культуры одновременно являлся председателем коллегии министерства, вел ее заседания, подводил итоги обсуждения и выносил окончательный вердикт по тому или иному вопросу. Он же подписывал решения коллегии в виде приказов и инструкций. Формально предусматривалось, что «в случае разногласия между министром и коллегией министр проводит в жизнь свое решение, доводя о возникших разногласиях до сведения Совета Министров СССР, а члены коллегии в свою очередь могут апеллировать в Совет Министров СССР»[443]. Однако, как пишет специалист по истории министерства М. М. Гольдин, «ни одного прецедента разногласий коллегии и министра по принимаемым решениям не зафиксировано»[444]. Екатерина Алексеевна крепко держала в руках бразды правления, лишь иногда передоверия председательство на заседаниях своему первому заместителю Кузнецову — в случае обсуждения заведомо неинтересного для нее и (или) неважного, по мнению министра, вопроса.

Представление о том, как проходили коллегии под руководством Фурцевой, можно составить по воспоминаниям работников Министерства культуры СССР Людмилы Селянской и Алексея Симукова и сотрудницы газеты «Советская культура» Мариам Игнатьевой, а также документам Центрального государственного архива города Москвы.

По наблюдениям Игнатьевой, на заседаниях коллегии министерства выглядела Екатерина Алексеевна прелестно: изящно одета и со вкусом причесана.

* * *

Позволим себе небольшой отступление: своему внешнему виду Фурцева всегда уделяла должное внимание. В 1961 году (очевидно, ближе к лету) ей предстояло отправиться на чествование Юрия Гагарина, и она решила заказать маленькое черное платье — скромное и торжественное. Выбор пал на молодого, но явно талантливого модельера — Вячеслава Зайцева. Он, оглядев стройную, почти девичью фигуру Фурцевой, спросил:

— Что бы вы хотели?

— Что вы, Славочка, меня спрашиваете? — пожала плечами Фурцева. — Мне нужно маленькое черное платье, а какое — не суть важно.

И заключила:

— Важно, что я вам доверяю.

Это было действительно важно: если Екатерина Алексеевна доверяла, то уж доверяла.

Зайцев же смутился:

— Мне трудно, я не знаю ваших вкусов. Но понимаю, что ваш образ — это образ человека скромного, деликатного.

— Я человек из простой среды, и ярких платьев не могу позволить себе носить, — по давней партийной традиции ответила Фурцева. — Вы же видите, я даже без украшений хожу. Единственная моя просьба к вам, Слава, я не очень люблю ходить на примерки. Поэтому, если возможно, снимайте мерки, а всё остальное делайте как хотите.

Вячеслав Зайцев был очень доволен предоставленным карт-бланшем. В получившемся платье, по свидетельству Нами Микоян, Екатерина Алексеевна чувствовала себя легко, держалась, по обыкновению своему, скромно и с достоинством, выглядела женственно и элегантно[445].

Ю. А. Гагарин и Е. А. Фурцева с участниками 2-го Московского международного кинофестиваля. Слева — Джина Лоллобриджида. 1961 г. [ЦГА Москвы]

И вот, женственно и элегантно одетая, министр приходит на заседания коллегии. Как минимум в течение первых нескольких месяцев руководства советской культурой подчиненные были от нее в восторге. Екатерина Алексеевна заботилась о сохранении первого впечатления, которое составили о ней сотрудники министерства — интересной женщины, лишенной «административного восторга». Замечания высказывает, но какой руководитель не делает замечаний вовсе?

Характерно поведение Фурцевой на отчетно-выборном партсобрании Минкульта 28 декабря 1960 года. Начальник Отдела театров Министерства культуры СССР Геннадий Владимирович Осипов не удержался от констатации: «Если сказать откровенно, много ли наших творческих вопросов стояло на повестке коллегии? К сожалению, по нашему отделу один вопрос за год. Здесь нужно исходить не из количества работников, а из того, насколько серьезен и ответственен тот или иной участок идеологической работы. В адрес нашего отдела много сделано замечаний министром культуры т. Фурцевой, и мы сейчас работаем над выполнением указаний министра, [которые] в основном [сводятся к тому, чтобы]: 1) добиться улучшения репертуара театра; 2) добиться решения вопроса о режиссуре, очень старом вопросе нашей практики; 3) добиться решения вопроса с театральной критикой и печатью»[446].

Сложно удержаться от замечания о том, что все три задачи, поставленные Фурцевой, были до неприличия банальны. Осипов и его сотрудники, несомненно, предпочли бы большую конкретику. Правда, дважды получая замечания «из уст Екатерины Алексеевны»[447], Геннадий Владимирович дисциплинированно кивал, не делая необходимых уточнений.

Конкретика, по большому счету, сводилась к отбору на заседания коллегии и на личное решение министра только важных вопросов, с ликвидацией «текучки и пустяков»[448] (выражение Александра Николаевича Кузнецова) в рабочем порядке.

Пока Фурцеву не высадили из «тележки» президиумных вождей, всё выглядело чинно и благородно. Во всяком случае, подчиненные старались относиться к требованиям Екатерины Алексеевны, в которых не было ничего необычного, с пониманием.

На закрытом партсобрании министерства 11 октября 1960 года заместитель министра культуры СССР Иван Иванович Цветков рассказал, что заместитель начальника Отдела изобразительных искусств и охраны памятников Александр Георгиевич Халтурин «очень хвалил»[449] последнее заседание коллегии министерства, которое произвело хорошее впечатление на всех присутствовавших.

— Т[ов]. Фурцева хорошо поставила людей на места, провела большую организационную работу, — констатировал Цветков.

В лучших традициях Фурцева сразу обратила внимание на воспитание молодых кадров. Она неоднократно говорила Кузнецову и другим «товарищам» по руководству министерством:

— Иногда мы […] берем неоперившихся молодых людей. И они уже сидят инспекторами в Отделе театров, в Управлении по производству кинофильмов. Нужно иметь в виду, что это центральный государственный аппарат на культурном фронте. Мы должны готовить резерв кадров, но брать таких, из которых выйдет толк[450].

* * *

Для такого отбора требовались мудрость и терпение. Однако после попытки суицида поведение министра постепенно начало меняться: Екатерина Алексеевна стала вести себя менее сдержанно и корректно.

Вследствие вполне объективных причин положение не исправлялось — и на заседаниях коллегии министерства Фурцева довольно быстро, к 1961 году, перешла от риторики к ругани. Начались, по выражению Мариам Игнатьевой, откровенные «экзекуции». Когда Екатерина Алексеевна начинала кричать, тон у нее был грубым, а слова — оскорбительными[451]. Это к вопросу о том, какой она была «вегетарианкой».

Алексей Симуков вспоминал впоследствии, как примерно в 1964 году (не позднее октября) на очередном заседании коллегии обсуждали роман Всеволода Анисимовича Кочетова, который хотели инсценировать в одной из союзных республик. С резкой критикой романа выступил известный драматург Афанасий Дмитриевич Салынский, несмотря на высокую оценку, данную роману нашим «дорогим Никитой Сергеевичем». Сам же Всеволод Анисимович, как мало кто другой, умел ссориться с коллегами по цеху. На него отрастили зуб многие советские писатели и драматурги. Особенно припоминали, что, будучи в 1953–1954 годах секретарем правления ленинградской писательской организации, он участвовал в проработке Михаила Михайловича Зощенко.

— А вы знаете, что этот роман получил высокую оценку? — поинтересовалась Екатерина Алексеевна, не называя, чью именно оценку получил роман.

— Знаю, — решительно ответил Афанасий Дмитриевич, который, что называется, вошел в раж.

— И знаете, из чьих уст? — иезуитски уточнила Фурцева.

— И это знаю, — попался на удочку Салынский.

Кое-кто захлопал, а Екатерина Алексеевна, по наблюдениям Симукова, «несколько растерялась, не зная, как отреагировать»[452]. А может быть, вместо того, чтобы подсекать сразу, Фурцева — опытная любительница рыбной ловли — просто подождала, пока рыба плотно заглотит наживку? Так или иначе, в своем заключительном слове Екатерина Алексеевна вернулась к дискуссии с Салынским. Заявила не коллегии в целом, а персонально Афанасию Дмитриевичу:

— Вы, вероятно, слышали выражение «великое десятилетие» (имеется в виду послесталинское. — С. В.)? Многие повторяют его, не всегда понимая смысл. Вот вам живой пример: если бы не это десятилетие, то один из нас двоих уже наверняка сушил бы сухари![453]

Кстати, как минимум один раз Афанасию Салынскому удалось, что называется, взять реванш. По воспоминаниям Самуила Алешина, когда Афанасий Дмитриевич хорошо отозвался об одном спектакле, Екатерина Алексеевна опять-таки сослалась на высочайшее мнение. Однако Салынский на этот раз не стушевался, заявив:

— Есть нечто выше всякого мнения.

Фурцева грозно спросила:

— Что же это?!

Салынский, белый как полотно, все же ответил:

— Истина![454]

То, что позволяли себе подопечные деятели культуры, разумеется, не было абсолютно невозможно для подчиненных по службе. Людмила Селянская вспоминала, как на заседаниях коллегии Минкульта СССР Екатерина Фурцева кричала, не стесняясь в выражениях. Она «секла» своих замов и начальников структурных подразделений, примерно как дед Максима Горького внука и других домочадцев, только не по субботам «за дело» и «впрок», а по понедельникам — «впрок, на неделю»[455].

По наблюдениям Алексея Симукова, «очаровательная Екатерина Алексеевна Фурцева», будучи настоящей женщиной, «остро чувствовала, кого можно уничтожать». Все члены коллегии Министерства культуры СССР, за исключением Федора Евсеева, страшно опасались начальника-женщины. В кулуарах пошел шепот:

— Какой фортель может выкинуть эта баба из ЦК?

Тут весьма уместно привести, во-первых, наблюдение драматурга Виктора Сергеевича Розова о том, что Екатерина Алексеевна вообще не любила мужчин, которые видели в ней всего лишь чиновника. Она «бабьим чутьем ощущала, для кого она только руководящая единица, а для кого сверх того и женщина»[456]. А во-вторых, наблюдение Владлена Терентьевича Логинова о том, что в Министерстве культуры СССР трудились самые косные бюрократы страны[457].

Более остальных, буквально панически, боялся Екатерину Алексеевну Фурцеву начальник Управления театров Министерства культуры СССР Павел Андреевич Тарасов — огромный, мужественный человек, бауманец, ветеран Великой Отечественной войны, член ВКП(б) с 1942 года[458]. По рассказу Симукова, на заседании коллегии министерства не без эффекта появлялась Фурцева и лаконично, рывком опрашивала:

— Кто из членов коллегии на месте? Тарасов здесь?

Павел Андреевич, сразу же доведенный едва ли не до приступа, с внутренней дрожью, словно бы от этого зависела вся его жизнь, отвечал:

— Здесь!

Фурцева продолжает:

— Евсеев здесь?

И слышит ленивый, с растяжкой, ответ заместителя начальника Главного управления по делам искусств Министерства культуры РСФСР:

— Здесь, здесь Евсеев.

Федор Васильевич Евсеев, пьяница и бабник, но при этом человек лично порядочный, Фурцеву не боялся, как, впрочем, не боялся начальства в целом. В подтексте его ответа звучало: «Что ты выламываешься? Перед кем? Мы же знаем наши игры. Уж передо мной-то не стоило бы. Я тебя насквозь вижу…»[459]

К данному тезису Алексея Симукова следует сделать два замечания. Во-первых, Павел Тарасов работал именно в Министерстве культуры СССР, а вот Федор Евсеев — в Министерстве культуры РСФСР, поэтому, если не считать «совместной» работы в коллегии союзного министерства, Фурцева для Евсеева опосредованным начальством была, но деньги он все же получал в другом учреждении и отчитывался другим людям. Во-вторых и в главных, Екатерина Алексеевна знала, как к ней относился Федор Васильевич, и платила ему той же монетой.

Первого февраля 1961 года Фурцева атаковала Евсеева на объединенном собрании коммунистов Министерства культуры СССР, Министерства культуры РСФСР, Союзгосцирка и Госконцерта.

— В связи с подготовкой к XXII съезду партии сейчас можно было бы заключить примерно 100 договоров с авторами на создание произведений на темы современности, и мы хотим это сделать: примерно 15–20 договоров Главискусства и остальные — театров и местных организаций театров, — неспешно, с подчеркнутым чувством собственного достоинства докладывал собравшимся Федор Васильевич.

Фурцева, не выдержав, перебила Евсеева:

— Сколько вы имеете заказов?

— Примерно 18–20.

— Какой принцип ваших заказов, кто подбирает заказы?

— У нас имеется репертуарная группа, которая связана с широким кругом авторов Москвы, Ленинграда и других городов Российской Федерации. В процессе творческих переговоров возникает идея создания той или иной пьесы. Группа вносит свои предложения. Вернее, это уже не заявка, а первый вариант пьесы или ее фрагменты, и Главискусство решает вопрос о том, следует или не следует заключать договор.

Екатерина Алексеевна, углядев брешь в броне толстокожего члена коллегии, немедленно кинулась в атаку:

— Это очень старый и отсталый метод, необходимо передать это художественным советам, чтобы именно художественные советы принимали и утверждали пьесы, а не инспектора.

Федор Васильевич весьма дорожил своим правом вершить судьбы драматургов всея Российской Федерации.

— Мне думается, — ответил он, — что устранять Главискусство от возможности заказывать ту или иную пьесу автору было бы неправильно.

— Я не против того, чтобы какой-то резерв у вас был, — осторожно сделала оговорку Фурцева, — но заказывать должен коллектив, а не один человек.

Прекрасно зная, на что намекала министр, Евсеев перешел к конкретике:

— Я бы мог назвать фамилии тех авторов, с которыми у нас имеются договоры. И не могу принять замечания, что это делается по каким-то приятельским связям…

Фурцева продемонстрировала присутствовавшим на заседании, что она умела быть бестактной, когда ей следовало «пропесочить» неугодного чиновника:

— Он, т. Евсеев, заявляет, что таких вещей нет. Тогда я оставляю за собой проверить лет за пять, какие были заказы, какие пьесы, кому сколько выплачено, и на следующем партсобрании доложим.

Почтенная министерско-цирковая публика зааплодировала. Екатерина Алексеевна, ободренная собравшимися, продолжила:

— [Если] я не права — доложу [партсобранию], что извиняюсь, но если вы не правы…

Федор Васильевич действительно ничего и никого не боялся. Он ее перебил:

— Я хочу сказать, что и Главное управление делает полезную работу, и устранять Главное управление от этого дела нельзя…

Евсеева в свою очередь перебила Фурцева:

— Я вас не обижаю — вы не обижайтесь…

— Нет, я не обижаюсь, — заверил Федор Васильевич и пояснил: — Меня могут погубить не ваши вопросы, а мои ответы…

Свою порцию аплодисментов в этом месте получил и Евсеев.

Положение выправил непосредственный руководитель Евсеева Александр Иванович Попов, которому совсем не понравилась перспектива, чтобы Екатерина Алексеевна лично занялась проверкой заказов Главного управления по делам искусств Минкульта РСФСР. Попов назвал пикировку Евсеева с Фурцевой «полезной разрядкой». Разрядка эта пошла на пользу и всем собравшимся, с большим удовольствием посмотревшим гладиаторский бой, и Федору Васильевичу[460], который должен был вспомнить старую пословицу о том, что общесоюзная «щука на то» и дана природой, чтобы эрэсэфэсэровский «карась не дремал».

Если Евсеев умудрялся отбиться от нападок Фурцевой и на объединенных партсобраниях союзного и российского минкультов, и на заседаниях коллегии Министерства культуры СССР, то Павел Андреевич Тарасов неизменно, вплоть до скоропостижной кончины 30 декабря 1969 года на посту, ставшем «благодаря» Фурцевой поистине «боевым», возвращался с заседаний коллегии Минкульта СССР словно из бани — «красный, распаренный, с припухшими веками»[461]. Жаль только, что, в отличие от русской бани, союзная коллегия здоровья никак не прибавляла.

Фурцева не зря получила высшее партийное образование. Она, очевидно, приняла для себя к неуклонному исполнению те руководящие «заветы Ильича», что касались подбора и расстановки кадров. 20 февраля 1922 года Владимир Ленин в очередном письме Александру Дмитриевичу Цюрупе «О работе по-новому» помимо уже привычных инструкций о разгрузке Совета Народных Комиссаров и Совета Труда и Обороны РСФСР от второстепенных вопросов поручил «вызывать к себе (или ездить) не сановников, а членов коллегий и пониже, деловых работников наркомата […] — и проверять работу, докапываться до сути, школить, учить, пороть всурьез. Изучать людей, искать умелых работников»[462]. «Все приказы и постановления — грязные бумажки без этого», — разъяснял вождь. Фурцева применяла ленинские «заветы» весьма избирательно, но в отношении Тарасова — в полном объеме.

* * *

Серьезное внимание Министерство культуры СССР и его руководитель уделяли обеспечению кадрами союзных республик. В 1965 года коллегия министерства под председательством Фурцевой обсудила работу с кадрами на Украине, в Белоруссии, Молдавии, Узбекистане, Туркменистане, Таджикистане, Киргизии, Казахстане. Обсуждение показало, что на Украине, в Белоруссии и Молдавии на местах не уделяли должное внимание делу подготовки, переподготовки, подбора и воспитания кадров учреждений искусств. Екатерина Алексеевна выделила в своем докладе на партсобрании 1 ноября 1965 года два основных недостатка. Первый — текучесть кадров:

— Многие режиссеры, дирижеры, директора театров и концертных организаций чуть не каждый год кочуют.

Второй — слабый кадровый состав учреждений искусств:

— Некоторые коллективы укомплектованы творчески малоодаренными людьми (творческий труд превращается в службу, избегают ответственных ролей).

В Среднеазиатских республиках, а также в Казахстане остро ощущалась потребность в национальных творческих кадрах — режиссерах, дирижерах, балетмейстерах, хормейстерах. Екатерина Алексеевна наставляла товарищей по парторганизации союзного министерства:

— Надо помочь этим республикам также и в подготовке исполнительских кадров коренной национальности. […] Очень важно усилить работу по подготовке педагогических кадров, особенно для средних специальных учебных заведений и детских музыкальных школ. Необходимо повысить роль учебных заведений союзного подчинения как методических центров. В этом плане консерватория и художественные институты пока еще делают мало[463].

Следует заметить, что обеспечение союзных республик профессиональными кадрами было для фурцевской коллегии министерства серьезной проблемой на всем протяжении «правления» Екатерины Алексеевны. Однако более всего Фурцеву бесили руководящие кадры ее собственного министерства.

По свидетельству Людмилы Селянской, после выхода спектакля «Павшие и живые» Театра на Таганке в 1965 году Фурцева вызвала к себе руководство Управления театров, вышла из-за письменного стола, уперла руки в боки и хорошо поставленным голосом задала изумительный по своей толерантности вопрос, заставляющий усомниться в заявлении Олега Табакова о том, что национальность не имела для Екатерины Алексеевны никакого значения:

— Что же это у вас делается, товарищи? Одни жиды на сцене.

Павел Тарасов, в очередной раз почувствовав себя будто его допрашивали в НКВД, как водится, стушевался и не нашел ничего лучшего, нежели заявить в ответ:

— Не одни…

Фурцева устроила ему разнос, произнеся нечто из серии:

— Вас не для того сюда поставили, чтобы вы вели себя как мешок с дерьмом.

Наконец, удостоив взором Селянскую и ее коллегу, Екатерина Алексеевна с возмущением спросила:

— А вы, девушки, куда смотрите?

И тут же, не дожидаясь ответа, министр вернулась к Тарасову, уточнив свой вопрос:

— Есть у вас начальник?[464]

Надо сказать, что в Наркомпросе РСФСР и Минкульте СССР данная «болезнь» фактически была наследственной. Весной 1936 года заведующий Музейным сектором Наркомпроса Феликс Кон набросился на партсобрании на тогдашнего наркома Андрея Бубнова. Когда Кону предложили обосновать свои нападки, он прямо заявил:

— Я с большим уважением отношусь к т. Бубнову как к партийцу и как к человеку, который, не желея себя, работает часто до изнеможения. Но я считаю, что система его работы губит дело. В основу отношения с ближайшими сотрудниками нельзя, как это делает т. Бубнов, класть недоверие. А нарком без участия зав. Отделов и управлений является в какое-либо подведомственное учреждение проверять работу и часто, не зная даже директив, данных тем или иным заведующим, заочно разносит его. Этим он дискредитирует себя и дезавуирует руководителя, т. к. часто не знает дело[465].

В шестидесятые — начале семидесятых в Минкульте не нашлось ни одного сотрудника, который бы осмелился резануть всю правду-матку, глядя Екатерине Алексеевне в глаза. Это была не та эпоха и не те сотрудники. А вот стиль руководства был тот же самый.

К «Павшим и живым» Фурцева вернулась в докладе на партсобрании Министерства культуры СССР 1 ноября 1965 года:

— Критика нередко вносит много путаницы в оценку конкретных явлений искусства. В анализе пьес, спектаклей, музыкальных произведений часто допускаются неверные, субъективистские оценки. Пример: выступления Анастасьева и Фролова при обсуждении спектакля Любимова «Павшие и живые». Институт истории искусств пока не подготовил таких работ по искусству, которые могли бы помочь творческим работникам, теоретически ориентировал бы их в работе. Наши управления слабо используют этот институт (курсив наш. — С. В.)[466].

В некое нарушение хронологии отметим, что рассказ Людмилы Селянской отчасти подтверждается другим мемуарным свидетельством. Алексей Симуков написал в своих воспоминаниях о том, как он советовал главному режиссеру Театра имени Вл. Маяковского Андрею Гончарову (соответственно, это было не ранее 1967 года) поставить «Закат» Исаака Эммануиловича Бабеля. Андрей Александрович загорелся этой идеей и отправился на прием к Екатерине Алексеевне. Однако та, выслушав планы Гончарова, задала единственный вопрос:

— Зачем вам эти еврейские анекдоты?

Главреж Маяковки всё понял и поставил «Закат» только в 1988 году — в разгар горбачевской «перестройки».

Правда, тут все же нужна оговорка. По мнению Алексея Симукова, Екатерина Алексеевна вовсе не была антисемиткой, а попросту «следовала неписаным идеологическим установкам — остерегаться появления на сцене „этой“ темы»[467]. В целом сколько-нибудь веских оснований для обвинений Фурцевой в антисемитизме нет, хотя она и славно потрудилась при Хозяине в борьбе с «безродными космополитами». На наш взгляд, Екатерина Алексеевна, как и лично ею не любимый Павел Андреевич Тарасов, была дисциплинированным бойцом идеологического фронта. Сказано было «бороться» — боролась. Сказано было «остерегаться этой темы» — остерегалась.

На партсобрании Министерства культуры 1 ноября 1965 года Павел Тарасов, набравшись смелости, заявил Екатерине Фурцевой:

— Надо, Екатерина Алексеевна, помогать театрам в процессе создания пьес. Но работа эта сложная и трудная. Когда выпускался спектакль у Симонова «Правда и кривда», то мы с некоторыми нашими товарищами пошли в театр и нас в общем-то не хотели пускать. Почему? Потому, что они привыкли видеть в нас только контролеров: придут, увидят и запретят. Но мы доказали тому же Симонову другое: придут, увидят и помогут.

— Это новое [в стиле нашей работы] и есть, — тут же отреагировала Фурцева.

— Мы помогли в выпуске пьесы «Правда и кривда», которая у нас на Украине не была выпущена более года […], — продолжил Тарасов и перешел к наболевшему: — Конечно, можно и нужно было (я согласен) пойти в театр к Любимову и помочь ему в выпуске «Живые и павшие» (так в стенограмме, правильно — «Павшие и живые». — С. В.). Вовремя мы этого не сделали, а между тем нам нужно было бы пойти и с самого начала не возникло бы тогда такого неприятного чувства и такой ситуации, когда мы вынуждены были вмешиваться в этот вопрос, как в значительной мере в политический вопрос. Действительно, проходит четыре месяца, спектакль все равно идет, некоторые ошибки, наиболее грубые, будут поправлены[468].

Удовлетворенная результатом «пропесочивания», Екатерина Алексеевна убежденно заговорила о «коллегиальности и демократизме в руководстве всеми управлениями и отделами, в организации работы нашего аппарата» и перешла к вопросу «О стиле и методах нашей работы»[469]. Здесь она повторила, что деятельность союзного министерства была целеустремленной («не упускать главного»), инициативной, деловитой и оперативной.

— Постановка вопросов на коллегии должна оставлять определенный след в деятельности творческих организаций и республиканских министерств, — наставляла Фурцева. — А это требует глубокого анализа, обобщения, материалов, хорошего знания дел на местах.

— На коллегиях редко ставятся отчеты министерств культуры союзных республик[470], — констатировала Екатерина Алексеевна, прозрачно намекнув товарищам на необходимость исправления данного положения дел.

Само собой разумеется, министр еще раз подчеркнула, что на обсуждение коллегии министерства должны были выноситься главным образом «крупные вопросы принципиального характера», определяющие главные направления в развитии искусства и культуры на ряд лет, а также «кардинальные вопросы деятельности отдельных учреждений искусства и культуры»[471] (может быть, не более двух-трех в месяц). И добавила:

— Во всех звеньях нашего аппарата [надо] более четко организовать контроль за исполнением постановлений и приказов, заданий руководства.

Сложно не заметить, что данную задачу она поставила еще в 1960 году, однако за пять лет в ее решении так и не преуспела. Время шло, а достигнуть перелома в рационализации работы руководящего ядра Минкульта СССР не удавалось.

Вновь к необходимости разгрузки коллегии Министерства культуры от «вермишели» Фурцева вернулась 14 декабря 1966 года — в заключительном слове по докладу на отчетно-выборном собрании вверенного ей министерства. Справедливости ради, повод был: в недавнем постановлении Совета Министров СССР был подвергнут критике подведомственный аппарат, в том числе (но не прежде всего) и Министерство культуры[472].

Екатерина Алексеевна подчеркнула необходимость дальнейшего совершенствования аппаратной работы. На этот раз Фурцева все же перешла к конкретике: «Коллегия нашего министерства работает по плану, но мы еще достаточно этот орган не используем… Есть вопросы частного порядка, которые можно и [в] рабочем порядке решить. Есть вопросы, которые готовятся недостаточно. Поэтому обсуждение их проходит поверхностно. Почему это происходит? Потому, что в управлениях нет планирования такой деятельности. Нет перспективного группового планирования»[473]. Екатерина Алексеевна привела конкретный пример. На коллегии рассматривался вопрос об участии министерства в патриотическом воспитании граждан. На заседание пригласили представителей всех управлений. Однако обсуждение такой масштабной проблемы было скорее исключением, чем правилом. Большинство вопросов, вынесенных на коллегию, приходилось снимать с обсуждения как второстепенные. Бывали и прямо противоположные случаи: материал к коллегии был хорошо подготовлен, коллегия вынесла правительное решение, а решение оставалось на бумаге или исполнялось тогда, когда вопрос утрачивал актуальность.

Здесь важно подчеркнуть, что Фурцева занимала свой пост уже шесть лет, а это время вполне достаточное, чтобы при определенных усилиях (главное, при определенном умении и желании) добиться рационализации деятельности министерства. Однако сама она обратила внимание на тот факт, что решения коллегии зачастую оставались невыполненными.

И здесь Екатерина Алексеевна расписалась в том, что приняла к неуклонному исполнению отнюдь не все «заветы» вечного живого Ильича, который твердо заявил: «Гвоздь всей работы — в подборе людей и в проверке исполнения». Этот же принцип взял на вооружение Иосиф Сталин, который дал соответствующую установку Лазарю Кагановичу, назначая его на ответственный пост в аппарате ЦК.

Вероятно, понимая тот факт, что работа Министерства культуры поставлена из рук вон плохо, Фурцева вновь и вновь призывала сотрудников, «начиная с коллегии и кончая работниками аппарата», использовать рабочее время с максимальной пользой. Однако, как известно, в любой организации всё зависит от руководителя. Если сама Фурцева постоянно вынуждена была решать сиюминутные задачи, то как могла она требовать планомерной работы от собственных аппаратчиков? Естественно, последние, как и Екатерина Алексеевна, также вынуждены были реагировать преимущественно на «внешние раздражители».

В своем докладе «Об итогах Декабрьского Пленума ЦК КПСС», сделанном на партсобрании Министерства культуры СССР 15 февраля 1967 года (почему собрание по столь важному вопросу устроили через два месяца после завершения работы высшего органа КПСС?), Фурцева ни единого слова не сказала о практической работе министерства, целиком сосредоточившись на главных вопросах пленума — о международной политике СССР и борьбе КПСС за сплочение мирового коммунистического движения (американская агрессия против Вьетнама, отношения с США в целом, антисоветская политика Китайской Народной Республики, инициатива СССР в деле прекращения индо-пакистанского конфликта и т. п.) и о плане развития народного хозяйства и бюджете на 1967 год[474].

* * *

Деятельности аппарата Фурцева посвятила специальное заседание партактива 15 апреля 1967 года. Екатерина Алексеевна выступила с докладом «О работе аппарата министерства по подготовке к 50-летию Советской власти»[475]. Лидия Григорьевна Ильина, выступая в прениях, а фактически с отчетом вверенного ей Управления кадров и учебных заведений, констатировала, что управлению следовало усилить воспитательную работу среди студентов театральных вузов, а иногда и среди преподавательского состава. Фурцева тут же перебила:

— Может быть, собрать руководителей кафедр, деканов? Нужно проводить совещания не только ректоров, но пониже спуститься. И на коллегии надо ставить вопрос о воспитании молодых творческих кадров. Нужно поставить какие-то общие проблемы и обсудить на коллегии. Очень мало [мы] занимаемся этими вопросами[476].

В завершение своего выступления Ильина подняла важную проблему — переброски педагогических кадров в подведомственных Минкульту СССР вузах. Лидия Григорьевна высказала пожелание на будущее исключить неоправданные перемещения по линии всех управлений министерства, «чтобы люди продолжали спокойно работать, чтобы больше душевности проявлять к тем людям, которые отдали много для развития советской культуры».

И вновь вступила Фурцева:

— Я думаю, что самое большое несчастье в том, что мы вообще не перемещаем. Сами видим, что человек никуда не годится, но молчим, заваливаем дело.

— Не об этом идет речь, — возразила Лидия Григорьевна. — У нас много писем, когда люди неоправданно освобождаются.

Кто-то из присутствующих тут же пришел на помощь министру:

— Шнитке (в стенограмме — «Шмидке». — С. В.), Денисов и другие в Московской консерватории будут продолжать воспитывать молодежь в духе абстракционизма?

— Этот год они доведут, — пояснила Лидия Григорьевна, — но по классу инструментовки, а с будущего года они не будут работать.

Отметим, что это Ильина заявила, как видно, для отвода глаз. Альфред Гарриевич Шнитке преподавал инструментовку и чтение партитур в Московской консерватории вплоть до 1972 года, притом что у него был только один ученик по композиции. Так или иначе, Екатерина Алексеевна сразу же после пояснения Лидии Григорьевны решительно заявила:

— Нужно в качестве педагогов привлекать таких людей, которым можно доверить воспитание молодежи[477].

Действительно, главным было то, что Фурцева специально остановилась на проверке исполнения уже принятых решений:

— У меня список целого ряда поручений коллегии, решений, приказов, по которым срок исполнения уже истек. Ничего хорошего не получится, если [мы] не будем выдерживать сроки обязательств, которые сами выносим. Это деморализует аппарат. Один раз не выполнил — прошло, можно еще раз не выполнить, — дала совершенно напрасное пояснение Екатерина Алексеевна. — Нужно очень хорошо поставить сейчас контроль за исполнением и наших решений, и вышестоящих инстанций[478].

Проверка исполнения до самого конца оставалась ахиллесовой пятой Фурцевой. Организовать работу коллегии ей под конец отчасти удалось, однако и недостатков осталось немало. По саморазоблачительному признанию Екатерины Алексеевны, коллегия в принципе работала неправильно, поскольку сначала намечалась повестка дня заседания и только потом начиналась подготовка материалов для обсуждения. Екатерина Алексеевна считала целесообразным, чтобы руководители структурных подразделений вначале готовили материалы по вопросам, которые планировали вынести на обсуждение коллегии, а уж когда материалы были собраны, вносили по-настоящему интересные, крупные вопросы на заседания коллегии[479].

На закрытом партсобрании Министерства культуры 10 марта 1970 года с докладом «Постановление ЦК КПСС „О работе парткома Министерства мясной и молочной промышленности“ и задачи Министерства культуры СССР» выступил секретарь парткома Николай Михайлович Алещенко. Доложил, что работу указанного министерства подверг критике Секретариат ЦК КПСС, а затем и пленум. Это стало поводом для последующего методологического обобщения «надрания» «одного, отдельно взятого ведомства». Алещенко в своем докладе констатировал, что выводы и указания, изложенные в постановлении ЦК, имели большое значение для парторганизаций «всех министерств, ведомств и советских учреждений». Будучи человеком предельно тактичным, в целом Николай Михайлович высоко оценил работу аппарата, влияние которого на положение дел в учреждениях культуры и искусства в результате принятия целого ряда практических мер возросло[480].

Однако по традиции он не мог не сделать и замечаний, касавшихся главным образом руководства и коллегии союзного Минкульта:

— Нужно признать, что вообще анализу и обобщению результатов командировок, их эффективности у нас уделяется еще мало внимания. Несмотря на конкретные требования постановления коллегии и приказа министра, материалы по командировкам за год не обобщаются, предложения по улучшению порядка их проведения не разработаны. Наведение порядка в этом деле во многом зависит от заместителей министра[481].

Алещенко не сказал главного — не только от заместителей министра, но и от самого министра. Екатерина Алексеевна прекрасно поняла намек, оценив и чувство такта Николая Михайловича, не ставшего развивать тему об ответственности верхов.

Выступая в прениях по докладу, начальник канцелярии министерства Н. М. Куковкин заявил, что, несмотря на неоднократные напоминания, оставался невыполненным приказ Фурцевой об организации Рекламного бюро. Канцелярия неоднократно напоминала об этом вопросе Управлению кадров, Планово-финансовому управлению и курирующему заместителю министра (предположительно Николаю Ивановичу Мохову), но вопрос оставался нерешенным.

Екатерина Алексеевна сразу же предложила начальнику канцелярии назвать конкретных исполнителей, ответственных за просрочку. И напомнила:

— Вы сегодня дали мне справку с именами, а сейчас их не называете[482].

Изрядно поломавшись, начальник канцелярии все же привел факты и назвал некоторые имена ответственных за просроченные дела и проваленные поручения.

Фурцева на этом собрании регулярно перебивала выступавших, задавая им уточняющие вопросы и давая ценные указания. Екатерина Алексеевна явно была «в ударе». Высказала она и конкретные претензии по содержанию работы Минкульта СССР и его управлений:

— Создано более 90 оперных произведений за последние пять лет. Что мы можем сказать сегодня о них? Тов. Алещенко в докладе говорил: 46 из этих опер были просмотрены нашими представителями или привлеченными товарищами. Ну и что? Что за опера? Правильно ли она обращена и по теме, и по другим направлениям? Мы знаем и о том, что нет комедийных, близких к сегодняшнему дню произведений. Где же все эти выводы? Мы должны не просто обсуждать такой-то театр, такой-то репуртуар. Мы должны слушать не отдельные театры, а выбирать общие направления, тенденции развития искусства и тому, что мешает, преграждать путь. Пока мы не подошли к этой проблеме[483].

Как водится, Фурцева зря бы училась искусству властвовать в сталинские времена, когда бы не заострила внимание на выступлении начальника канцелярии, развернув попутно и критику, и самокритику:

— …было бы глупо, если бы я критиковала с торжеством. А где я была? И я [тоже] виновата. А т. Куковкину надо не справки давать перед собранием, а прийти в партком и сказать: «Коллегия состоялась, дали 10 дней на доработку, а прошло 15–20 дней, а коммунисты не дали предложений». [Следует виновных] пригласить на партком и спросить: «Почему так обстоит дело?» Заместители министра, начальники управлений должны показывать пример организованности, дисциплины, выполнения в срок. Сегодняшнее обсуждение — начало большой работы[484].

Почему начало этой «большой работе» было положено после почти десятилетия фурцевского правления в Минкульте и сдвинулось ли дело с мертвой точки?

По имеющимся протоколам и стенограммам можно сделать вывод, что системности в работе министерства добиться так и не удалось. Так, совершенствование библиотечного дела коллегия Минкульта под председательством Фурцевой обсуждала лишь раз, 4 июня 1971 года. Коллегия приняла постановление «О централизации сети государственных массовых библиотек», одобрившее «более прогрессивную и эффективную форму организации библиотечной сети»[485]. Василию Васильевичу Серову и исполняющему обязанности директора Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина Александру Огановичу Чубарьяну поручалось к 1 октября 1971 года подготовить предложения в ЦК КПСС о перестройке сети государственных массовых библиотек на принципах централизации. Однако больше к этому вопросу коллегия не возвращалась.

Как правило, доклады руководства содержали не столько отчеты о выполненных заданиях, сколько перечисление достижений. Так, заместитель Фурцевой Василий Кухарский сообщал на отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 6 декабря 1973 года, что многое сделано. Он особо выделил вошедшие в систему работы коллегии союзного министерства обсуждение деятельности республиканских министерств, учреждений культуры и искусства союзных республик: «Только в этом году на заседаниях коллегии были рассмотрены вопросы выполнения плана основных мероприятий по реализации решений XXIV съезда КПСС Министерством культуры РСФСР; о деятельности театров Украинской ССР и мерах по ее улучшению; о состоянии библиотечного дела в Армянской ССР; о работе учреждений культуры и искусства Латвийской ССР по эстетическому воспитанию молодежи; о работе с творческими и руководящими кадрами Министерства культуры Туркменской ССР»[486].

Следует заметить для сравнения, что Сталину удалось внести плановое начало в работу Оргбюро ЦК РКП(б) менее чем за четыре года. Фурцева добивалась «ленинской» (а скорее богдановско-гастевской) научной организации труда в Минкульте СССР почти тринадцать лет. Тут бы можно было сказать «лучше поздно, чем никогда», если бы не вопрос: а добилась ли?

После «воцарения» Демичева вскрылся тот факт, что плановость в работе коллегии Министерства культуры СССР «при поздней» Екатерине Алексеевне установилась, а вот проверку исполнения ее решений наладить так и не удалось. Демичев 30 декабря 1974 года побывал на партсобрании Министерства культуры СССР. Никакого доклада, в нарушение сложившейся традиции, Петр Нилович не сделал, однако заглянул на огонек он вовсе не случайно, поскольку речь шла прежде всего «о системе и практике контроля за исполнением принимаемых решений»[487].

Поздравление Е. А. Фурцевой коллектива Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина. 1970 г. [ЦГА Москвы]

Статистика удручала. По состоянию на 1 ноября 1974 года по Управлению кадров из 17 поручений с нарушением сроков исполнялись пять, по Управлению музыкальных учреждений из 21 — десять, по Управлению театров из 11 — четыре. В Управлении изобразительных искусств и охраны памятников и вовсе не было выполнено 17 поручений. При этом некоторые невыполненные поручения были напрямую связаны «с важнейшими мероприятиями Центрального Комитета партии и Советского правительства»[488].

К концу 1974 года оставались неисполненными отдельные постановления коллегии, которые были приняты в 1973 году на основе решений высшего руководства КПСС. Наиболее вопиющим можно признать случай с постановлением ЦК КПСС «О литературно-художественной критике» от 29 апреля 1972 года. Коллегия Минкульта заслушала вопрос «О мероприятиях по выполнению» указанного постановления ЦК 19 октября 1973 года. В четвертом пункте решения было зафиксировано: «Заслушать в первом квартале 1974 года на заседании коллегии Министерства культуры СССР совместно с секретариатом Союза композиторов СССР отчет редколлегии журналов „Советская музыка“ и „Музыкальная жизнь“ об итогах работы за 1973 год и о перспективных планах на 1974 год». (Параллельно вопрос прорабатывал секретариат Союза композиторов.) В контрольной карточке секретарь коллегии зафиксировала процесс, не имевший в итоге результата: «10 июня 1974 года. Материалы готовит т. Шелонина; 18 июня, напоминание т. Шелониной, просила представить материалы т. Кухарскому В. Ф. 20 июня материалы переданы Василию Феодосьевичу. 12–13 июня 1974 года вопрос обсуждался на секретариате Союза композиторов с докладами тт. Корева и Данилевича. Даны рекомендации журналам. На V съезде композиторов работе журналов уделялось большое внимание. Материалы у Василия Феодосьевича — 27 августа 1974 года — Шелонина. 10 октября 1974 года — постановление Союза композиторов не вышло. Заключительная запись: „Вопрос на заседании коллегии не обсуждался“»[489].

Таким же образом было провалено поручение Совета Министров СССР от 29 апреля 1974 года разработать совместно с Минтрансом мероприятия по культурному обслуживанию строителей Байкало-Амурской магистрали. Коллегия Минкульта приняла решение о разработке сводного плана мероприятий 17 мая и дала соответствующие поручения, однако план так и не был представлен, притом что 7 августа ЦК КПСС принял «весьма важное постановление» об организационно-политических мероприятиях в связи со строительством БАМа. Только после вмешательства парткома министерства в ноябре дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Явно с подачи Демичева на парткоме констатировалась необходимость «решительного улучшения воспитательной работы с кадрами центрального аппарата министерства, повышения действенности партийного и административного контроля за соблюдением ими государственной дисциплины»[490].

* * *

Надо принять, что недостатки в организации работы Министерства культуры СССР и его коллегии во многом упирались в проблемы финансирования: на гигантскую отрасль выделялись смехотворные средства.

К примеру, на 1962 год ассигнования Минкульту СССР на приобретение оборудование и инвентаря для учреждений и организаций, состоящих на союзном бюджете, составили 7 тыс. рублей. Для сравнения: МИДу СССР на это же выделялось 1 млн 485 тыс. рублей, Министерству высшего и среднего специального образования СССР — 1 млн 31 тыс. рублей, Академии художеств СССР — 24 тыс. рублей. Хуже финансировались только Комитеты по Ленинским премиям, которым «перепадало» по тысяче рублей[491].

Н. С. Тихонов вручает Ленинскую премию М. М. Плисецкой. Аплодируют Т. Н. Хренников и Е. А. Фурцева. 1964 г. [ЦГА Москвы]

Большому театру выделялось 3 млн 737 тыс. рублей, Малому театру — 240 тыс. рублей, МХАТу — 132 тыс. рублей, а на государственные музыкальные коллективы всего было отпущено 206 тыс. рублей. Определенные возможности создавались для премирования отличившихся: Минкульт СССР получал на эти цели 24 тыс. рублей[492] — сумму в абсолютном отношении ничтожную, однако в сравнении с другими ведомствами, и это было «неплохо».

Как на грех, в 1962 году союзный Совмин обязал министерства культуры СССР, союзных и автономных республик разработать и провести ряд мер, направленных на более экономное расходование и без того скудных государственных средств[493]. Во исполнение этого чудесного распоряжения о дальнейшем урезании собственных возможностей Екатерина Алексеевна 19 декабря 1962 года подписала приказ «О некоторых итогах работы по обеспечению более экономного расходования государственных средств на социально-культурные и другие мероприятия». Помимо общих директив, документ содержал и конкретные распоряжения, на какую именно сумму должно было урезать свои расходы конкретное учреждение культуры.

Чуть легче в плане финансов дышалось Фурцевой и ее команде при Брежневе. Но, как водится, далеко не сразу после завершения Октябрьского 1964 года пленума ЦК КПСС.

На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 8 декабря 1964 года секретарь парторганизации Планово-финансового управления и член группы партийно-государственного контроля министерства А. В. Антоненков прямо заявил:

— Если наш министр Екатерина Алексеевна поедет в Баку, то что она сможет сделать? Только просить о [выделении средств] совет министров республики, и всё[494].

Что характерно, никто опровергать данное заявление не стал, хотя на собрании присутствовало подавляющее большинство сотрудников министерства.

Однако при «дорогом Леониде Ильиче», в отличие от еще дороже обошедшегося нашей стране Никиты Сергеевича, на культуру все же начали выделять более-менее серьезные деньги.

По свидетельству заместителя министра культуры СССР Василия Кухарского, до тех пор, пока Леонида Брежнева не одолели «застойные явления» внутри себя, он оказывал в случае соответствующих «сигналов» поддержку в выбивании средств. Однажды Василий Феодосьевич только успел доложить Екатерине Алексеевне, что Большому театру урезали дотацию на 2 млн рублей, как министр стала набирать номер на вертушке.

— Здравствуйте, дорогой Леонид Ильич! Анекдоты происходят, — начала с места в карьер Фурцева, сразу же обрушившись на министра финансов СССР Василия Федоровича Гарбузова, — как только госбюджет дает трещину, этот рыжий (прилагательное из понятийного аппарата свергнутого Хрущева. — С. В.) начинает бесчинствовать вокруг культуры. Дотация и так мизерная, а он взял и снял два миллиона Большому театру. А чем это грозит, ты и сам знаешь[495].

«Дорогой Леонид Ильич», которому многочисленные «ходоки», «ходатаи» и другие «искатели правды» давно стали поперек горла, изрек:

— Ты же в курсе порядка, Екатерина Алексеевна. Почему сразу обратилась ко мне? Обратись сначала…

Брежнев не успел договорить. Министр культуры безапелляционно перебила генсека:

— Без тебя ничего не выйдет.

Леонид Ильич набрал по аппарату правительственной связи Гарбузова. «Рыжий» перезвонил Фурцевой через полчаса:

— Опять жаловалась [генеральному]?

— Ты меня знаешь, Василий Федорович, жаловалась и буду жаловаться.

(«Что я — не знаю, что ли, что вы меня все „этой бабой“ за глаза называете? — не иначе как подумала про себя Екатерина Алексеевна. — Вот и наслаждайтесь моим „бабьим“ характером!»)

— Знать-то я знаю, — начал Гарбузов, но не смог удержаться от фарисейского продолжения диалога: — Позвонила бы прямо мне, договорились бы. [Генеральному] можешь не писать, [он] разговаривал со мной лично. Вопрос решен[496].

По данным Нами Микоян, подобных «пыток словом», в которых Екатерина Алексеевна демонстрировала готовность идти на риск, «Брежнев от Фурцевой претерпел немало»[497].

Первого ноября 1965 года Екатерина Фурцева доложила товарищам на партсобрании министерства, что в учреждениях культуры и искусства трудилось свыше 500 тысяч человек[498]. А денег на эту полумиллионную «ораву» выделялось всего ничего. Проблемой оставались мизерные оклады рядовых артистов и вспомогательного персонала отечественных театров. Екатерина Алексеевна испытывала перманентное давление снизу. Творческие коллективы регулярно ставили вопрос о необходимости повышения ставок. Как водится, атаковали они не Минфин, а Минкульт. Фурцева как могла отбивалась, по-ленински пытаясь превратить «войну империалистическую в войну гражданскую». Она чуть что ссылалась на тысячные зарплаты ведущих артистов и баснословные гонорары, как мы бы сейчас их назвали, эстрадных звезд, пытаясь направить на них недовольство рядовых работников отрасли.

На одном из подобных совещаний министр заявила:

— Передо мной список заработков наших уважаемых мастеров. Ну посудите сами, товарищи, разве это не безобразие? Я, министр культуры СССР, получаю 700 рублей в месяц, а Александрович зарабатывает в два раза больше.

В это время встал Николай Петрович Смирнов-Сокольский, которого в тридцатые годы Хозяин отрекомендовал одному иностранному деятелю как своего шута, и прокомментировал услышанное:

— В том-то и дело, Екатерина Алексеевна, что вы — получаете, а Александрович — зарабатывает[499].

Надо признать, что эта шутка классика нашей эстрады была блестящей по форме, но отнюдь не безупречной по содержанию. Фурцева, как некогда Николай I, вкалывала с утра до ночи. Другое дело, что Екатерине Алексеевне можно было пожелать работать поменьше самой, но получше организовать работу вверенного ей министерства. Как учил своих заместителей и аппаратчиков Ленин.

Глава 6. Боевая зрелость

Читатель стенограмм заседаний коллегии Министерства культуры СССР, партсобраний и заседаний парткомов Минкульта и театральных коллективов столицы обязательно обратит внимание, что Екатерина Алексеевна Фурцева, во-первых, внимательнейшим образом готовилась к каждому заседанию, в котором принимала участие. Если, скажем, это было обсуждение дискуссии на страницах печатных органов, она успевала ознакомиться с большинством статей[500].

Во-вторых, она возмущалась известной склочностью артистов подведомственных учреждений, прежде всего столичных театров. Искренне настаивала на том, чтобы создавать в коллективах «здоровую, хорошую атмосферу, чтобы люди шли на репетицию, на спектакль с живым сердцем, чтобы, если человек не был день в коллективе, его туда тянуло бы». И договорилась до изумительного афоризма: «Атмосфера — это залог победы и успеха в театре». Даже заверила, «что мы будем беспощадны к тем, что будет вести себя неправильно» (то есть увлечется административными методами). В традициях уже хрущевского времени Екатерина Алексеевна настаивала на широком обсуждении постановок: «Посещение театров, встречи, дискуссии — это крайне необходимо. Позор, что Малый театр, МХАТ, Вахтанговский не встречаются. Даже вечера нужно устраивать. Даже генеральные репетиции надо устраивать для театральной публики»[501].

В-третьих, будучи сама плоть от плоти партократии, Фурцева все же, насколько ей это позволял ее внутренний стержень, боролась, что называется, с непотизмом и кумовством. Этого она в министерстве не терпела и под занавес своей государственной деятельности. Один раз — 14 июня 1972 года — «под раздачу» на заседании коллегии попал даже близкий к Фурцевой начальник Управления музыкальных учреждений Завен Гевондович Вартанян.

— У нас в каждом театре есть директорские ложи. Обратите внимание, кто сидит в директорских ложах, — покусилась на «святое» Екатерина Алексеевна в своем выступлении 22 сентября 1961 года. — Там представители театров — редкое исключение. Все родственники, все знакомые, кроме тех, кто должен быть в театре. Даже можно на каждый спектакль пять-шесть мест дать в театр, персонально приглашать, чтобы человек посмотрел и потом сказал: «Николай Павлович [Охлопков], я Вас уважаю, но меня как художника не устраивает то-то и то-то. Не всегда места в театре заняты, не все билеты проданы. Пусть Ваши администраторы побольше дают билетов — никто вам ничего не скажет. Нужно уважать друг друга, приглашать и проявлять заинтересованность во мнении этого человека»[502].

В-четвертых, Екатерина Алексеевна прекрасно понимала, что даже рядовым работникам подведомственных учреждений надо платить что-то хотя бы отдаленно напоминающее зарплату, а не подачки. На закрытом общетеатральном отчетно-выборном собрании Большого театра и Кремлевского дворца съездов 20 ноября 1969 года с упоением рассказывали о том, что Фурцева еще 26 апреля 1967 года подписала «замечательный приказ № 188» о введении в действие Положения о премировании работников отдельных профессий производственно-технического персонала театрально-зрелищных предприятий. Получившие приказ руководящие кадры, не дожидаясь его официального опубликования, разошлись по цехам, неся благую весть рабочим. Затем, правда, объясняли (уже без упоения), что приказ выполнялся не в полном объеме. Что неудивительно. В связи с тогдашней (и нынешней) ущербностью финансирования культурных учреждений к вопросам ставок и материального поощрения Екатерине Алексеевне и ее команде в министерстве приходилось возвращаться с незавидной регулярностью[503].

Иногда Екатерина Алексеевна брала на себя личную ответственность за расширение штатов. Так, 15 июня 1964 года она подписала приказ № 444–5 «О т. Вишняковой В. Н.», по которому, учитывая многолетнюю работу артистки — цыганки по национальности — в Московском театре «Ромэн» и ее участие в спектаклях основного репертуара театра, Вишнякова зачислялась в театр «в порядке исключения без конкурса», а Министерству культуры РСФСР предписывалось выделить театру штатную единицу в группе творческого состава[504].

Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о премировании С. Т. Рихтера. 18 сентября 1974 г. [РГАЛИ]

Имели место и случаи, когда Фурцева шла на выбивание серьезных денег для деятелей отечественной культуры. Так, именно ее стараниями по представлению директора Госконцерта СССР Афанасия Васильевича Пономарева в январе 1963 года выделили тысячу долларов на поездку к тяжело больной матери в Штутгарт Святославу Рихтеру[505]. Гениального музыканта, когда бы не Екатерина Алексеевна, попросту не выпустили бы из СССР. Госпожа Рихтер, будучи немкой, во время Великой Отечественной войны ушла вместе с отступающими из Одессы немцами и жила после поражения гитлеровской Германии в Западной Европе. С учетом того что во время войны немцев — граждан СССР — подвергали массовой депортации, решение женщины сложно признать изменой Родине. Фурцева доказывала товарищам по высшему партийному руководству, что бездушное отношение к великому музыканту наносит удар по авторитету Советского Союза[506]. Дабы просьба отпустить Рихтера на гастроли и выделить ему денег была уважена товарищами из ЦК КПСС, Екатерина Алексеевна не забыла сообщить «для сведения», что только за гастрольные поездки Святослава Теофиловича в Италию и Францию будет сдано 50 тыс. долларов чистой прибыли. Тонкий намек был прекрасно понят Ильичевым, Куусиненом и Сусловым, которые «великодушно» поддержали предложение Министерства культуры СССР[507].

В-пятых и в главных, как опытный партийный деятель сталинской школы, Фурцева не могла представить себе искусство вне политики. Выступая 22 сентября 1961 года на заседании коллегии Министерства культуры СССР с заключительным словом по вопросу «О повышении актерского мастерства в советском театре» и дискуссии по этому вопросу на страницах журнала «Театр», Екатерина Алексеевна прямо заявила:

— Главный вопрос в дискуссии не был поставлен — это вопрос о соревновании двух идеологий. Ведь развитие нашего театра, его движение вперед складываются из какой-то ситуации, обстановки, условий. Ведь мы не живем изолированно, хотя и говорим, что миллиардное население в социалистическом лагере, что мы не одиночки. Но идет отчаянная борьба двух идеологий, и никогда еще в истории нашего государства, когда поставлен вопрос о сосуществовании, так резко не проявлялась обостренность этой борьбы.

В 1946 году в мире началась холодная война. Обстановка становилась все более напряженной. Обратите внимание на тот факт, что Фурцева говорила о самом важном, о том, что, по ее мнению, так и не прозвучало в театральной дискуссии, еще до Карибского кризиса, поставившего мир перед непосредственной угрозой атомной войны.

«Я должна сказать откровенно, — продолжала Екатерина Алексеевна, — что различные буржуазные государства стараются привить свою идеологию через культурные связи и через обширные связи с социалистическими странами, и в первую очередь, как это ни обидно, они делают ставку на нашу интеллигенцию»[508].

— Лобовая атака, прямолинейные выступления в печати, по радио, по телевидению уже не воспринимаются и в капиталистическом мире[509], — развивала свою мысль Екатерина Алексеевна. — Поэтому тонкость проникновения очень сложная. В данном случае идет наступление на систему Станиславского. Ее обстреливают, я бы сказала, с умных позиций. ЮНЕСКО имеет большой актив, они называют себя последователями, учениками Станиславского, хотя мы заведомо знаем, что они не ученики, не последователи: они хотят расстрелять эту систему. […]

Я могла бы рассказать чрезвычайно много интересного, когда делается ставка на то, чтобы любой ценой продвинуть через пьесы, через [кино] картины, через изобразительное искусство то направление, по которому идет Запад. После того, как был раскритикован «культ личности», идут дискуссии, по какому пути пойдет развитие искусства в Советском Союзе — пойдет ли оно по пути социалистического реализма или пойдет по пути Запада. И они считают, что от них зависит, как они будут оказывать влияние на нашу интеллигенцию — на тех, кто занимается этим. […] И главная опасность — во влиянии на молодежь. Среди кинематографической молодежи появились такие мысли, что неореализм — это верх, это предел, к которому нужно стремиться, что мы отстали, что система Стани-славского, МХАТ — это пережиток. Эти голоса раздаются не только в ЮНЕСКО, но и у нас. Кое-кто молчит, а кое-кто говорит вслух[510].

С этими «кое-кем» Екатерина Алексеевна проводила разъяснительную (в хорошем смысле этого слова) работу. А те, кто упорствовал в буржуазной «ереси», должен был понимать, что оргвыводы, пусть и не расстрельные, как в прежнюю эпоху, последуют неизбежно[511].

Данная установка Фурцевой, как водится, нашла свое оформление в резолюциях коллегии Минкульта и парторганизации министерства. В частности, в начале шестидесятых в постановлении коллегии по вопросу театрального искусства новаторством в актерском творчестве признавалось прежде всего умение по-новому раскрыть глубокий и сложный процесс развития человеческой личности в определенных конкретно-исторических социальных условиях и воплотить его в высоком художественном образе. Основной задачей руководящих культурой органов признавалось воспитание «советского актера-гражданина, вооруженного марксистско-ленинским мировоззрением, овладевающего высотами мировой культуры, активно участвующего в строительстве коммунистического общества»[512].

Первого ноября 1965 года Фурцева сделала доклад на партсобрании Министерства культуры СССР по итогам Сентябрьского пленума ЦК КПСС и задачах министерства и его парторганизации.

Екатерина Алексеевна признала, что был создан ряд «удачных» произведений на историко-революционные темы, со светлым образом вождя мировой революции Ленина, а также посвященных Великой Отечественной войне, которые с успехом шли во многих театрах страны. Положительной оценки министра были удостоены драматические спектакли «Шестое июля», «Между ливнями», «Материнское поле», оперные «Октябрь», «Ценою жизни», кинокартины «Тысяча девятьсот восемнадцатый» Мосина и Брусиловского, «В. И. Ленин на параде всевобуча» Холуева (часть указанных произведений уже была создана, часть находилась в процессе создания).

Однако констатацией успехов Фурцева, как и подобает коммунисту, не ограничилась.

«Но, товарищи, давайте глубже посмотрим на положение дел в нашем искусстве, — как оно отвечает тем значительным преобразованиям и явлениям, которые происходят в жизни страны и народа?.. — задала вопрос министр, чтобы тут же дать на него ответ: — К сожалению, таких новых значительных произведений о жизни советского народа, о тех процессах, которые происходят в деревне, в промышленности, в науке, в жизни рабочих, колхозников, интеллигенции почти не появляется. Я думаю, вы согласны — это главный недостаток нашего искусства»[513].

Отсюда Екатерина Алексеевна перешла к конкретике:

— У нас очень редко появляются пьесы, спектакли, в которых с большой художественной убедительностью создаются положительные, героические примеры. Таких героев, как Мартьянов в «Совести», Литвинов в спектакле «На диком бреге», Марк Бессмертный из «Правды и кривды», в драматургии и на сцене театров очень мало. Тема трудовой морали, тема трудового подвига перестала у нас привлекать внимание художника.

Если взять репертуар московских театров, — а за ними Фурцева особо пристально следила, — то только шесть-семь спектаклей касаются этих проблем, дают образы рабочих, колхозников: «На диком бреге», «Ленинградский проспект», «Правда и кривда», «Поднятая целина» и другие.

Не обошла министр и отрицательные примеры: «Нередко героем пьес является интеллигент, одолеваемый сомнениями или с неудавшейся личной жизнью. Наглядные примеры: „Главная роль“, „Мой бедный Марат“, „104 страницы про любовь“ (судьбе этой пьесы будет посвящена специальная глава книги. — С. В.), „Испытание“ и т. п.»[514].

Здесь следует сразу сказать о том, что едва ли Екатерина Алексеевна так уж внимательно смотрела то, о чем говорила. В «Моем бедном Марате» Алексея Арбузова главное все же не тринадцать лет неудавшейся личной жизни Лики или заглавного героя, а их с Леонидиком «весна сорок второго», за которую герои пьесы поднимают бокалы в финальной сцене. Да и о трудовых подвигах Марата на строительстве мостов автор рассказать не забыл. Вероятно, именно поэтому далее Екатерина Алексеевна сделала важную оговорку, в определенной степени смягчающую критику. Подчеркнем, что оговорка эта была сделана уже после свержения Никиты Хрущева и даже формального конца хрущевской «оттепели»:

— Конечно, нельзя винить в этом только художников. Исторические условия развития страны были сложными. Центральный комитет, партийные съезды должны были исправить много ошибок, связанных с «культом личности», с субъективизмом в руководстве, переоценкой административных средств управления и с другими отступлениями от ленинских принципов.

Это не могло не отразиться особенно на сознании некоторой части молодежи. Появились скептицизм, нигилизм, утеря духовных идеалов. И здесь наши литература и искусство должны были со всей страстностью, ярко и правдиво раскрывать нашу высокую и благородную цель — построение коммунистического общества.

К сожалению, отдельные писатели, режиссеры, актеры стали уходить в узкий мир интимных отношений, коллизий, связанных с чувствами любви, ревности, с обстоятельствами распада семьи. Эти темы, конечно, не запретные, но в том-то и дело, что они стали заслонять большие гражданские чувства советских людей. А это очень опасная тенденция.

Какие же выводы сделала Фурцева?

«…перед нами встает необходимость более активно реагировать на творческие процессы, используя и все средства воспитания художников, повышения их идейного уровня и все средства экономического стимулирования. Всю систему государственных заказов, систему премий надо направить на разработку крупных тем, создание художественных образов, способных волновать, увлекать за собой миллионы людей, служить для них примером. Это прежде всего героические образы, в которых концентрируются лучшие человеческие качества, воспитанные партией»[515].

Кстати, об экономическом и ином стимулировании нашей творческой интеллигенции. Само собой разумеется, Екатерина Алексеевна, будучи руководителем, не только карала и миловала, но и поощряла особо выдающихся деятелей отечественной культуры.

Министерство культуры СССР и другие органы, ответственные за культуру и искусство, уделяли серьезное внимание подготовке к разнообразным юбилеям, имевшим в СССР огромное идеологическое значение. Так, 27 сентября 1968 года Министерство культуры СССР, секретариат правления Союза композиторов СССР и секретариат правления Союза писателей СССР подписали совместное постановление «О всесоюзных конкурсах и смотрах на лучшие музыкальные спектакли, песни и хоровые произведения и концертные программы в ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина». Екатерина Фурцева, Тихон Хренников и Константин Федин выразили в заключительной части документа уверенность в том, что деятели культуры создадут высокохудожественные произведения, спектакли, программы, которые станут в ряд лучших достижений соцреализма[516].

Министерство культуры СССР, как и многие другие идеологические органы Страны Советов, уделяло серьезное внимание патриотическому воспитанию граждан. При этом Фурцева умела находить и поддерживать удачные начинания. В октябре 1970 года на стол министра легла справка о военно-патриотической работе Измайловского парка культуры и отдыха г. Москвы. Там постоянно устраивались выставки на военно-исторические темы, занятия в лектории военных знаний, встречи с редакциями военных газет и журналов, смотры художественных и документальных фильмов о славном боевом пути Красной — Советской армии. Проводились мероприятия, посвященные гражданской обороне СССР, Военно-морскому флоту, смотры школьных музеев, комнат боевой славы, походы красных следопытов[517].

На Екатерину Алексеевну произвело особое впечатление создание при Измайловском парке клуба ветеранов Великой Отечественной войны, объединившего более 300 Героев Советского Союза, кавалеров орденов Славы трех степеней, орденоносцев — участников героических боев против немецко-фашистских захватчиков.

При непосредственном участии членов клуба проводились театрализованные праздники, встречи с допризывниками, слеты фронтовых друзей, бывших партизан, женщин — участниц войны, участников освобождения Европы от оккупантов.

Н. С. Хрущев, К. А. Федин, министр Е. А. Фурцева на встрече с деятелями советской культуры и искусства. [РГАКФД]

Своим приказом Фурцева одобрила опыт работы Измайловского парка и распорядилась разослать копии полученной ею справки министерствам культуры союзных республик и методическим кабинетам культурно-просветительной работы. Им предписывалось разработать рекомендации по повышению роли культурно-просветительных учреждений в воспитании подрастающего поколения «на боевых традициях советского народа, в духе советского патриотизма и пролетарского интернационализма»[518].

Как член ЦК и министр культуры Фурцева, конечно же, чувствовала себя солдатом на переднем крае большой идеологической войны со странами «капиталистического лагеря». На отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры 23 ноября 1970 года СССР Екатерина Алексеевна заявила: «Я думаю, что не переоценю (не сгущу краски. — С. В.), если скажу, что никогда еще не была столь острой атмосфера борьбы средствами культуры, которые сейчас имеют место. Достаточно вам сказать, что некоторые интимные вещи, которые имеют место между мужчиной и женщиной, стали совершенно доступными как пройденный этап в Америке, где сплошь и рядом наблюдаются секс, патология, порнография, в Дании, где была выставка, в скандинавских странах, где также правительством разрешено проводить такие выставки. Американцы создали чудовищный фильм (остается только гадать, какой именно продукт киноиндустрии США произвел столь сильное впечатление на нашего министра культуры. — С. В.). Никогда до такого состояния не доходило искусство и культура — секс, порнография, патология. Вы понимаете, до какой степени кризис буржуазной идеологии дошел! Чем угодно занимайтесь, как угодно — лишь бы только не вдавались в политику, не занимались социальными проблемами. И это всё вы имейте в виду, дорогие товарищи. Никаким щитом не преградишь. Всё проникает, всё идет, всё течет: литературу различную привозят и другие вещи. […] Молодежь знает об этом. Радио „Голос свободной Европы“, „Би-би-си“ подобные вещи передает и создает рекламу»[519].

Фурцева признала задачей Министерства культуры не только ограждение советской молодежи от всего этого, но и влияние на развитие «прогрессивной культуры» других стран, пропаганду «хорошего, настоящего искусства, оптимизма, народности в искусстве»[520].

Немалые надежды Екатерина Алексеевна связывала с конференцией министров культуры всех стран, незадолго до этого (1969) впервые созванной ЮНЕСКО в Венеции. Однако всемирное осуждение милитаристской пропаганды и «уродливых, абстрактных, патологических произведений»[521] было откровенной утопией, и едва ли это не осознавала сама Екатерина Алексеевна.

Правда, тут следует заметить, что, по свидетельству Людмилы Зыкиной, за рубежом о Фурцевой говорили и писали как об авторитетной и эрудированной личности. У нее была удивительная способность общаться с аудиторией, располагать к себе слушателей. Людмила Георгиевна писала о фуроре, который произвела ее речь на конференции министров культуры в Венеции в 1969 году, на открытии Выставки художественного творчества народов СССР в 1972 году в США. Зыкина собственными ушами слушала жаркий спор Фурцевой с театральными и музыкальными деятелями Франции об академических традициях оперного театра, о непреходящем значении западной и оперной русской классики, о развитии музыкальной культуры в странах Западной Европы[522].

Будучи министром культуры, Фурцева была одним из организаторов международных культурных событий, проходящих в СССР.

Встреча министров культуры европейских социалистических стран. Советская делегация во время заседания; в центре — Е. А. Фурцева. София. 1968 г. [РГАКФД]

В 1972 году по предложению Советского Союза, одобренному ЮНЕСКО, впервые провели Международный год книги. Девиз его был «Книга для всех». Ставились вопросы: повышение роли книги в жизни человечества, расширение книгоиздательства во всех государствах, особенно развивающихся. Состоялись всемирные книжные ярмарки в Дели, Каире, Брюсселе, Варшаве и других городах. В это время в СССР разразился книжный бум. Книга из предмета интеллектуального стала предметом всеобщего вожделения: «Причем совершенно безразлично в каком варианте: от Гомера и Сервантеса до Анатолия Иванова и Александра Чаковского, от Пушкина до Юлиана Семенова. За ней стали гоняться, как за самым дефицитным товаром… Люди простаивали сутками в очередях за подписками, иногда прихватывая и ночи, часто без ожидаемого результата. При слове „подписка“ сердце каждого советского человека в те годы начинало отчаянно биться, а ноги сами собой несли его в ближайший книжный магазин. Книжному ажиотажу также способствовал серийный выпуск книг. Наиболее популярными у книголюбов были серии — ЖЗЛ, „Жизнь в искусстве“. Сходили также книги серии „КС“ (классики и современники) в мягком переплёте и серия „Пламенные революционеры“. Но вообще в тот незабвенный период хватали любую книгу в твердой обложке, часто и не подозревая, что за автор притаился там. Более того, появились бутафорские переплёты особо дефицитных книг. Недаром же популярна стала шутка: Гоголя от Гегеля книголюбы еще отличали, а вот Гегеля от Бебеля — едва ли. Появилось дьявольское изобретение — книжные талоны на макулатуру, к тому же пошла мода на мебельные стенки, которые надо было чем-то заполнять. Сформировался новый тип советского человека, которым так гордились коммунисты и который Солженицын метко назвал образованщиной. Приобретение книг, стояние в очередях за подписками — всё это в какой-то степени создавало видимость духовной жизни и немного отодвигало „вечные“ проблемы советского человека — добывание продуктов, одежды, квартирный вопрос. А власти то увеличивали, то снижали тиражи книг, вводя советского человека то в ажиотаж, то в апатию, зорко следили за самиздатом и тамиздатом, распределяли по макулатурным талонам вожделенную приключенческую литературу и надувались от гордости за самую читающую страну в мире»[523].

Председатель Национального оргкомитета СССР по проведению Международного года книги Е. А. Фурцева открывает торжественное собрание общественности столицы, посвященное Международному году книги. [ЦГА Москвы]

Екатерина Алексеевна была председателем Национального оргкомитета СССР по проведению Международного года книги[524].

Невозможно обойти вниманием встречи Фурцевой с иностранными делегациями и деятелями культуры и искусства в СССР.

Кто только не перебывал в кабинете Екатерины Алексеевны, какие только коллективы не выступали в столице Советского Союза!

Артисты румынского театра «Джулешть» беседуют с Е. А. Фурцевой во время своих гастролей в Москве. 1973 г. [ЦГА Москвы]

Е. А. Фурцева и государственный министр по делам культуры Франции Андрэ Мальро на приеме в Министерстве культуры СССР. 1968 г. [ЦГА Москвы]

Во время приема Е. А. Фурцевой министра культуры, туризма и национальной ориентации Сирийской Арабской Республики С. Газзи. 1968 г. [ЦГА Москвы]

Многочисленные фотокадры, а также кинохроника запечатлели пребывание в СССР делегации Революционного совета Бирманского Союза во главе с министром информации и культуры Бирмы полковником Со Мъинтом в СССР в 1963 году. Члены делегации посетили Москву, Ташкент, Киев, Ленинград, Кишинев, Сочи, осмотрели музеи и достопримечательности, промышленные и сельскохозяйственные предприятия городов. Члены делегации встретились с министром культуры Е. А. Фурцевой, руководителями Узбекистана, заместителем председателя Совета Министров СССР К. Н. Рудневым, А. А. Громыко, Р. Я. Малиновским, Н. С. Хрущевым[525].

Деятелям «партии и правительства» неоднократно приходилось принимать в нашей стране оригинального композитора Бенджамина Бриттена. Он побывал в СССР трижды: в 1963, 1964 и 1971 годах. Он проявлял большой интерес к русской культуре. Например, Бриттен писал: «Моя заветная мечта — создать такую оперную форму, которая была бы эквивалентна чеховским драмам»[526]. Во Второй и Третьей сюитах для виолончели соло Бриттен шлет сердечные приветы русской культуре. По мнению ценителей, музыка Бриттена остается английской до мозга костей, но тем симпатичнее на ней красуется русский узор. Композитор сознательно адресуется и к Шостаковичу, и к Чайковскому, чьи русские песни цитирует в Третьей сюите. Он приводит и молитву «Со святыми упокой», которую Петр Ильич использовал в своей 6-й симфонии. Особенно близко ему было творчество Дмитрия Шостаковича. Родившись в разных странах, но будучи современниками и почти ровесниками, эти композиторы, каждый по-своему, пережили бурные события ХХ века и выразили в музыке свои переживания. Они познакомились в сентябре 1960 года, и тогда же началась их переписка. А в 1963-м в ходе поездки Бриттена в СССР возникло личное общение, полное взаимного уважения и трогательной заботливости. Бриттен был увлечен музыкой Шостаковича — об этом свидетельствуют записи в его дневнике, письма, высказывания. […] В восторженном письме Шостаковичу (декабрь 1963 года) он пишет: «Сейчас нет композитора, который оказал бы на меня такое влияние, как Вы»[527]. На одной из официальных встреч Бенджамина Бриттена с Дмитрием Шостаковичем 1964 года фотография запечатлела двух композиторов вместе с героиней нашей книги.

Прием Е. А. Фурцевой президента Национального совета по туризму Мексики Мигеля Алемана. 1968 г.[ЦГА Москвы]

В марте — апреле 1964 года в СССР прошли гастроли Королевского Шекспировского театра. Королевский Шекспировский театр был открыт в 1879 году. Его репертуар составляли пьесы Шекспира. Здесь же проходили Шекспировские фестивали. На прославленной сцене ставили спектакли такие режиссеры, как Питер Брук, Клиффорд Уильямс, Питер Холл, Джон Бартон. В СССР театр гастролировал в 1958–1959 годах при Н. А. Михайлове и в 1964 и 1967 годах при Е. А. Фурцевой[528].

На сцене Театра имени В. В. Маяковского выступил в роли короля Лира Пол Скофилд, уже знакомый москвичам по сыгранной им во время предыдущих гастролей роли Гамлета. Пол Скофилд вышел на этих гастролях и в Гамлете. Но тут, по мнению ценителей, Пол Скофилд уступил в плане актерского мастерства Евгению Самойлову. Впоследствии блистательный исполнитель Гамлета Эдуард Марцевич, смеясь, ответил на вопрос «После окончания [Щепкинского] училища Вы получаете приглашение в Малый театр, а уходите в театр Маяковского. Почему?»: «А я сошел с ума. В училище мне достался лотерейный билет на спектакль „Гамлет“, где главную роль играл Пол Скофилд. Тогда я впервые посмотрел эту трагедию и Скофилд просто за-ча-ро-вал меня своей игрой. Но, когда в этой роли я увидел Евгения Самойлова… Это было нечто — Мощь, Темперамент, Энергетика! Я заболел Гамлетом, я даже физически заболел — потерял сон, аппетит. Всё, кроме Гамлета, перестало меня интересовать. Я „слышал“ его, „видел“ его, „видел“ мир его глазами, хотя все очень по-русски: замок Эльсинор совсем не такой, как на самом деле; могилу отца Гамлета (деревья вокруг свежего холмика, на котором стоит деревянный крест). Я пытался душой, кожей понять, что чувствовал он, когда столкнулся со смертью отца, с изменой матери, с потерей всего, что любил. Самостоятельно на втором курсе я подготовил сцену из „Гамлета“, показав её сокурсникам и преподавателям. Увидев ЭТО, Николай Светловидов, народный артист СССР, сказал: „Ничего не понял, но здорово!“ (Марцевич смеялся. — С. В.). Моя страстная игра сокурсников не впечатлила. Однако я продолжал готовить роль Гамлета, никогда не расставаясь с карманным изданием трагедии. Мечтал после училища работать в Малом театре, сцена которого помнила Мочалова, Щепкина, Ермолову, Садовских, Остужева и где в то время играл Царёв. Но, вдруг в 1959 году, сразу после окончания „Щепки“ сам Николай Охлопков (главный режиссер Театра имени Маяковского) предложил мне сыграть Гамлета, заменив заболевшего Евгения Самойлова. Разве я мог отказаться?»[529]

Так или иначе, гастроли Королевского Шекспировского театра в Стране Советов стали крупным театральным событием. И естественно, принимала знаменитый коллектив Екатерина Фурцева.

Пол Скофилд вручает Б. Н. Ливанову корону Лира. На приеме у Е. А. Фурцевой по случаю пребывания в СССР Королевского Шекспировского театра. 1964 г. [ЦГА Москвы]

Кинопленка запечатлела Дни болгарской культуры 1969 года в СССР. Собравшиеся на торжественное открытие в Кремле «тепло приветствовали болгарскую делегацию во главе с секретарем ЦК Болгарской компартии Георгием Боковым, посла Народной Республики Болгарии в СССР Стояна Гюрова. Министр культуры СССР Фурцева сердечно поздравила болгарских друзей и пожелала им новых побед в строительстве социализма. Выступивший с ответом т. Боков назвал Дни болгарской культуры в Советском Союзе еще одним волнующим проявлением нерушимой дружбы двух братских народов»[530].

Глава 7. Трудовые будни министра

По свидетельству Нами Артемьевны Микоян, рабочий день министра культуры СССР был крайне насыщенным. Фурцева приходила к девяти часам утра — собранной, подтянутой, с готовыми планами на день. Четко организовывала часы приемов (не зря Любовь Пантелеймоновна Миргородская поморщилась, когда Майя Плисецкая приехала без записи). Поздним вечером Екатерина Алексеевна опять заезжала в министерство, где ее ждали три помощницы, пришедшие на улицу Куйбышева со Старой площади, и намечала задачи на завтра.

Начальник Управления кадров и учебных заведений, член коллегии Министерства культуры Лидия Григорьевна Ильина впоследствии рассказывала Нами Микоян о том, как по утрам у входа в министерство по старой памяти Екатерину Алексеевну «подкарауливали» ходатаи, чьи просьбы не имели никакого отношения к культуре. У кого-то был жилищный вопрос, который, по образному выражению Михаила Булгакова, испортил москвичей, у кого-то болел ребенок, а потому требовалась организация срочной помощи. Многие знали, что Екатерина Фурцева может помочь, будучи от природы человеком неравнодушным[531].

Нужно подчеркнуть, что в то время очень многие представители политической и творческой элиты становились депутатами Верховного Совета СССР. Екатерина Алексеевна не была исключением. К ней обращались и как к депутату. Сейчас многие муссируют слухи о Сергее Михалкове, а старшие друзья рассказывали автору данной книги, что их знакомые приходили к Сергею Владимировичу как к депутату райсовета, а тот, выслушав просьбы, откладывал дела и тут же снимал телефонную трубку. Подобное со времен Сталина и до эпохи «гласности», осудившей «телефонное право», было абсолютно в порядке вещей.

Е. А. Фурцева на открытии фотовыставки «Страна моя» в Центральном выставочном зале «Манеж». Слева — главный редактор журнала «Советское фото» М. И. Бугаева. 1973 г. [ЦГА Москвы]

Светлана Фурцева жаловалась, что видела маму, как правило, поздним вечером: время у семьи отнимали рабочие совещания в министерстве и переговоры с иностранными делегациями, спектакли, и в том числе кремлевские концерты, просмотры новых кинолент в Большом Гнездниковском переулке. По справедливому замечанию Нами Микоян, Екатерина Фурцева не могла расслабиться даже на спектаклях, которые посещала, поскольку несла персональную ответственность «за всё, что происходило на столичных сценах»[532].

По свидетельству Людмила Зыкиной, во время гастролей в Сибири в феврале — марте 1970 года (в маршрут были включены Барнаул, Красноярск, Новосибирск, Кемерово и еще несколько городов) Людмила Георгиевна видела, «с какой безжалостной самоотдачей выполняла министр намеченную программу. С утра до вечера встречи с активом, ведающим вопросами культуры, затем поездки на предприятия, вечером — обязательное посещение театральных спектаклей, беседы с актерами — она живо интересовалась их творческими и бытовыми нуждами, тут же, на месте, оказывала помощь, решала актуальные, самые насущные проблемы»[533].

Служебный кабинет Фурцевой выглядел бы строгим и излишне казенным, если бы не ваза с цветами на столе, придававшая ему некий домашний шарм. Рядом с кабинетом находилась узкая комната отдыха, где стоял шкаф с одеждой, необходимой для выхода в театр и на торжественные приемы. Иногда Екатерина Алексеевна обедала в этой комнате, но чаще в министерской столовой вместе со своими заместителями — Владимиром Ивановичем Поповым (по международным связям) и Василием Феодосьевичем Кухарским (по музыкальной части)[534].

Из материалов коллегии министерства следует, что Екатерина Алексеевна, как правило, в кратком вступительном слове обозначала тему обсуждения и предоставляла слово профессионалам. Свое мнение она излагала, подводя итоги обсуждения[535]. После этого прения закрывались, принималась резолюция. Если речь шла о постановлении коллегии Минкульта, руководящие работники министерства обязывались в краткий срок (как правило, пятидневный) внести в обсужденный проект «необходимые дополнения с учетом замечаний»[536].

Членство Фурцевой в ЦК не могло устроить ее бывших товарищей по Президиуму, поскольку каждое место в ЦК становилось лакомым кусочком для клиентов партийных руководителей. Екатерину Алексеевну для того и спустили на Министерство культуры, которое наряду с Министерством сельского хозяйства считалось провальным постом, чтобы, зная ее импульсивный характер, спровоцировать дальнейшее «падение».

Но вот тут товарищи просчитались. В свое время, только придя в Большой драматический театр, Георгий Товстоногов сразу же заявил, гундося себе под нос:

— Имейте в виду, я нэсъедобэн.

Екатерина Фурцева, почти как Георгий Александрович, оказалась малосъедобной на новом посту, что лишний раз свидетельствует о парадоксальном обстоятельстве, совершенно не учтенном Никитой Сергеевичем и Фролом Романовичем: она была действительно адекватной свалившейся на нее, как снег на голову, должности и с первых же шагов продемонстрировала творческой интеллигенции, что никого не предает и не подставляет, а если нужно, то и прикрывает — при условии по крайней мере нейтрального отношения.

Кстати, Георгий Товстоногов относился к Екатерине Алексеевне с большим уважением. Поскольку его периодически прессовал первый секретарь Ленинградского обкома КПСС товарищ Романов (судя по воспоминаниям Олега Басилашвили, «любимый» герой анекдотов актеров театра[537]), однажды Георгий Александрович в сердцах бросил Нами Микоян:

— Переехал бы в Москву поближе к Фурцевой. […] Екатерина Алексеевна ухитряется помогать даже из Москвы, но я зажил бы спокойно, только уехав из Ленинграда[538].

Приведем, в нарушение хронологии, редкой комплиментарности приказ министра культуры СССР № 409 от 19 июля 1972 года «О гастролях Ленинградского академического Большого драматического театра им. М. Горького в Австрии и Швейцарии». Гастроли проходили с 18 по 30 июня. На Венском международном фестивале искусств театр показал пьесы М. Горького «Мещане», Л. Рахманова «Беспокойная старость» и У. Шекспира «Король Генрих IV». В приказе констатировалось, что гастроли прошли с огромным успехом, публика горячо приветствовала артистов, представители театральной общественности и австрийская пресса высоко оценили мастерство ленинградцев. Учитывая все это, Фурцева объявила благодарность главному режиссеру театра Георгию Александровичу Товстоногову, директору Владимиру Александровичу Вакуленко и персонально 65 участникам гастрольной поездки[539].

В июле 1963 года, уже после печально знаменитых встреч Никиты Хрущева с представителями творческой интеллигенции, Екатерина Фурцева решительно заявила на конференции в Министерстве культуры СССР:

— Должна быть уверенность, а не шараханье то в одну сторону, то в другую [сторону][540].

Главным связующим звеном партийного прошлого и министерского настоящего оставались для Фурцевой праздничные концерты в Кремлевском дворце съездов. Народная артистка СССР балерина Марина Викторовна Кондратьева рассказала впоследствии корреспонденту «Известий»:

«Воспоминания ужасные. Особенно новогодние. Нас привозили в Кремль 31 декабря, часов в 10 вечера. Там была маленькая комнатка, из нее выход на лестничную площадку, а далее лестница, из которой мы попадали в зал. Даже разогреться было негде.

Выступали под звон бокалов и стук вилок о тарелки. Но самым тяжелым было ожидание выхода. Иногда уже 12 било, а мы в костюмчиках сидим и ждем, когда нас позовут танцевать. Зато помню, как поразил банкет в честь 8 Марта в Кремлевском дворце. Он проходил под патронатом Фурцевой. Мы оттанцевали, и нас пригласили за стол отобедать вместе с руководством. Такое на моем кремлевском „веку“ случилось впервые…

Выступление Е. А. Фурцевой в Большом театре СССР на вручении наград участникам 1-го Международного конкурса артистов балета. 1969 г. [ЦГА Москвы]

Фурцева была чудесным человеком. Вникала во все перипетии нашей жизни. Никогда не забуду один случай. Галина Сергеевна Уланова поссорилась с главным балетмейстером Большого театра Леонидом Михайловичем Лавровским. Ее муж, главный художник Большого театра, прилюдно заявил Лавровскому:

— В старые времена я бы вас вызвал на дуэль.

Фурцева пришла их мирить.

— Я не уйду, — говорит, — пока не помиритесь…

Ее любовь к артистам чувствовалась даже в мелочах. Например, у всех солистов были кремлевские пропуска — подъезжали прямо к подъезду Кремлевского дворца. А сейчас не то что въехать, зайти на территорию — целая проблема»[541].

Явление министра культуры в Большом театре для улаживания конфликта не было чем-то из ряда вон выходящим. Будучи питомцем сталинской школы, в ряде случаев Фурцева явно перебирала и с «ручным управлением». Она лично подписала 16 июля 1964 года приказ «О гастролях театра Ла Скала в Москве», которым создавалась целая комиссия, обязанная в двухнедельный срок представить свои предложения о порядке распределения билетов[542].

Борис Поюровский вспоминал, как в дни гастролей прославленного миланского театра он попытался достать билеты, обратившись в дирекцию Большого театра СССР. Там ему рекомендовали прийти на прием к Екатерине Фурцевой. Пояснили:

— Вся бронь в ее распоряжении.

В приемной министра Борис Михайлович увидел народных артисток СССР Веру Петровну Марецкую, Софью Владимировну Гиацинтову и других звезд той эпохи. «Образовался какой-то стихийный клуб меломанов, составленный из живой истории советского искусства и литературы»[543], — шутил позднее Поюровский.

— Здравствуйте! — сказал Борис Михайлович, когда подошла его очередь.

— Вам, конечно, тоже для врача? — проницательно глядя ему в глаза, спросила Екатерина Алексеевна.

Поюровский от неожиданности лишился дара речи.

— Хотите на «Норму»? — уточнила Фурцева и, понимая, что ответа придется ждать долго, тут же протянула бронь.

От радости Борис Михайлович даже забыл произнести слово «спасибо», заторопившись к выходу. Но Екатерина Алексеевна его вернула:

— Стойте, стойте, а вы сами не хотите послушать итальянцев?

— Конечно, хочу, но не смею больше просить…

— Вы все какие-то странные люди. У меня такое впечатление, что гастроли Ла Скала устраивает Министерство здравоохранения[544].

Случай не единственный. Екатерина Алексеевна регулярно подписывала аналогичные приказы: № 24 от 25 января 1968 года «О ежедневном бронировании билетов для Управления делами ЦК КПСС»[545] и № 26 в тот же день — для Управления делами Совета Министров СССР и Президиума Верховного Совета СССР[546].

* * *

Екатерина Алексеевна, следуя ленинским заветам, проявляла подчеркнутый «архитакт национальный». Однако речь не шла о сохранении национальной культуры в неприкосновенности. Подписанное Фурцевой 18 января 1964 года постановление коллегии Минкульта «Об итогах Всесоюзного совещания художественных руководителей музыкальных и хореографических коллективов» критиковало качество их репертуара за преобладание традиционных фольклорных мотивов и недостаточное внимание к борьбе советского народа за построение коммунистического общества[547]. Недооценка современного народного творчества и эклектичность репертуара, констатировала Екатерина Алексеевна, привели к тому, что отдельные коллективы утратили самобытность, индивидуальность, стали дублировать друг друга. Это относилось как к русским народным хорам, так и к коллективам других республик — Грузинскому, Азербайджанскому, Северо-Осетинскому ансамблям, «Лезгинке», отчасти Армянскому ансамблю.

Фурцевой и ее команде не нравилось и художественное оформление постановок: архаичные, этнографически-музейные костюмы часто не соответствовали репертуару, костюмы многих русских народных хоров (Воронежского, Оренбургского) отличались аляповатостью и откровенной безвкусицей.

Неудовлетворительным оказалось состояние академического хорового искусства: большинство республиканских капелл так и не стали примером для самодеятельных хоровых коллективов, а многие профессиональные хоры отличались весьма узким творческим диапазоном. Хоровые капеллы, как правило, игнорировали музыку народов «братских республик»[548], слабо расширяли репертуар за счет полифонической музыки и крупных вокально-симфонических произведений. Такие высокопрофессиональные коллективы, как Латвийский хор, Белорусская академическая капелла, капелла «Трембита», у которых в репертуаре были произведения крупной формы, чрезвычайно редко исполняли их и у себя в республиках, и тем более за их пределами. Концертные организации не проявляли должной активности в улучшении пропаганды хорового искусства, недооценивали его роль в воспитании эстетических вкусов народа.

Серьезные недостатки отмечались и в работе народных оркестров. Со своей стороны, композиторы недооценивали их возможности и почти не создавали для них оригинальных произведений, основанных на современном и традиционном народном творчестве.

Министерствам культуры союзных республик предписывалось организовать контроль за деятельностью художественных коллективов, устраивать их руководителям систематические творческие командировки, а также изыскать средства для записи на пленку (увы, дефицитную[549]) лучших музыкальных и танцевальных номеров. При министерствах следовало создавать на общественных началах (то есть без дополнительного финансирования) художественные советы по современному творческому костюму.

Министерству культуры РСФСР и Управлению культуры Мосгорисполкома поручили создать в столице СССР комбинат по обслуживанию коллективов с единым художественным руководством и штатом художников. Предусматривались меры по подготовке педагогов по народному танцу. Министерствам культуры РСФСР и УССР предложили также рассмотреть вопрос о создании одного-двух концертных коллективов балетной миниатюры, напомнив, что прежние «рекомендации Министерства культуры по этому вопросу остались невыполненными».

Третий съезд советских композиторов в Большом Кремлевском дворце. Вторая слева в среднем ряду — Е. А. Фурцева. Справа в среднем ряду — А. Н. Пахмутова. 1962 г. [ЦГА Москвы]

Фурцева просила Союз композиторов СССР установить более тесные творческие контакты композиторов с коллективами, оказывать им всемерную помощь в создании музыки для танцев, записи и обработке музыкального фольклора[550].

* * *

Фурцева как министр культуры СССР отвечала за празднование «знаменательных дат» в истории советской культуры. Так, ее приказом празднование XII Международного дня театра было приурочено к 150-летию со дня рождения Александра Николаевича Островского[551].

Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой «О проведении XII Международного дня театра». 6 февраля 1973 г. [ЦГА Москвы]

Фурцева лично занималась организацией юбилеев выдающихся деятелей культуры. Так, 2 ноября 1962 года она подписала постановление коллегии Министерства культуры «О подготовке к столетию со дня рождения К. С. Станиславского». В подготовку к юбилею включились театры, театральные общества, научно-исследовательские институты, творческие союзы, общественные организации, а также комитеты и учреждения, осуществлявшие культурные связи с зарубежными странами. Во всех союзных республиках были организованы республиканские комиссии по проведению юбилея и разработаны конкретные планы мероприятий. На Украине, в Эстонии, Молдавии и Узбекистане в честь юбилея готовились театральные фестивали имени К. С. Станиславского.

Президиум торжественного заседания в честь 100-летия со дня рождения К. С. Станиславского во МХАТе СССР имени М. Горького. 1963 г. [РГАКФД]

Управление культуры Исполкома Моссовета и Всероссийское театральное общество (ВТО) запланировали смотр режиссерского и актерского мастерства в театрах столицы, а Институт истории искусств и ВТО — научно-творческую конференцию, посвященную наследию Станиславского и его роли в развитии современного театра. Естественно, в подведомственных издательствах готовилась печатная продукция о Константине Сергеевиче, в том числе его биография, публикации его записных книжек и режиссерских партитур спектаклей[552].

Что касается здравствующих деятелей отечественной культуры, то следует заметить, что в качестве министра Екатерина Алексеевна Фурцева подписывала различные поздравительные телеграммы. Так, с гордостью вспоминал о телеграмме, полученной от Екатерины Алексеевны Фурцевой 10 ноября 1972 года, советский карикатурист Борис Ефимович Ефимов[553].

Поскольку подобные телеграммы Екатерина Алексеевна направляла нечасто, получить их считалось большой честью.

Поистине уникальна история с поздравлением Екатериной Фурцевой Юрия Григоровича 13 апреля 1973 года — в связи с присвоением звания народного артиста СССР, включенная в Хронологию основных событий творческой жизни Юрия Николаевича[554] и стоящая там в одном ряду с награждением правительственными наградами и встречами с видными деятелями отечественной и мировой культуры. За десять дней до его подписания Екатериной Алексеевной, 3 апреля, группа артистов балета Большого театра СССР направила письмо «уважаемому Михаилу Андреевичу»[555] Суслову с резкой критикой в адрес Григоровича, назначенного в 1964 году художественным руководителем и главным балетмейстером Большого театра и за восемь лет работы не поставившего «ни одного нового балета». («Забыли» всего-то навсего премьеру 1968 года — «Спартак», за который Юрию Григоровичу, Симону Вирсаладзе, Геннадию Рождественскому, Владимиру Васильеву, Михаилу Лавровскому и Марису Лиепе присудили в 1970 году Ленинскую премию в области театрального искусства.)

Причина составления письма во власть понятна. По словам его авторов, «самоуправство Григоровича» привело к разделению балетной труппы на «труппу Григоровича», занятую в его спектаклях и выезжавшую за рубеж, и труппу, которая оставалась в Москве. Юрия Николаевича обвинили в грубом и бестактном поведении, внесении нервозности в работу и, явно не без оснований, в зажиме молодых хореографов. Авторы послания Суслову нанесли и удар ниже пояса: «С приходом Григоровича в коллективе поощряется гомосексуализм, что является преступным явлением в нашем обществе»[556]. Обоснование было смехотворным: на гастролях в Париже в 1971 году Григорович-де обращал внимание нашей молодежи на свои встречи с Жаном Маре, Сержем Лифарем, Роланом Пети и Морисом Бежаром. (Можно подумать, что речь шла не об искусстве и балете.)

Как на грех, масла в огонь подлил заместитель Фурцевой Василий Феодосьевич Кухарский, передавший бывшему секретарю парторганизации балета, народной артистке РСФСР Марине Викторовне Кондратьевой слова беспартийного руководителя Григоровича о том, что парторганизация своими критическими замечаниями мешает его работе[557]. Данное заявление Юрия Николаевича действительно нельзя признать образцом такта, поскольку по неписаным правилам советского времени секретарь парторганизации был, по сути, ее вторым, партийным, руководителем, который мог действовать с оглядкой на советского руководителя или без оной. Единственное, власть секретаря парторганизации была несколько ограничена в плане внешних сношений: если советский руководитель мог что-либо направить наверх от собственного имени, то секретарь парторганизации обязан был хотя бы провести свое послание через партком. На практике натянутые отношения руководителя с секретарем парткома нередко осложняли жизнь всему коллективу. Тем более что знаменитые «характеристики», необходимые для выезда за рубеж, утверждались именно на парткомах — с обязательным участием секретарей или их замов. Григорович своим заявлением, то ли по случайности, то ли целенаправленно переданным Кондратьевой Кухарским, фактически нанес Марине Викторовне личную обиду.

Е. А. Фурцева поздравляет Ю. Н. Григоровича после премьеры балета «Спартак» в Большом театре СССР. 1968 г. [РГАКФД]

«Уважаемому Михаилу Андреевичу» было предложено несколько «оздоровительных мер», в числе которых — разделение должностей, занимаемых Григоровичем (художественного руководителя и главного балетмейстера), с обязательным назначением художественным руководителем коммуниста — «кристально чистого и высокоидейного гражданина Советского Союза»[558].

Авторы послания допустили серьезную ошибку: вместо того чтобы весь огонь своей критики направить на Григоровича, они заодно отбомбились по героине нашей книги, заявив, что Министерство культуры СССР и лично Фурцева (в тексте Екатерина Алексеевна, в отличие от Василия Феодосьевича, по фамилии не названа, указана ее должность — «министр культуры») «…знают о положении дел в театре и не принимают никаких мер». В качестве еще одного упущения Фурцевой было названо и длительное отсутствие в Большом театре СССР директора, обязанности которого зачастую исполнял «совершенно некомпетентный в искусстве» заместитель директора по технической части Арон Моисеевич Лев[559].

Михаил Суслов наложил на балетной «телеге» резолюцию — «Тов[арищу] Шауро»[560]. Спрогнозировать дальнейшее развитие событий нетрудно. Хитрый Василий Филимонович не удержался и показал документ Екатерине Алексеевне, а Фурцева для демонстрации своей поддержки направила поздравление Юрию Николаевичу, который отныне мог не опасаться за свое руководящее положение в прославленном коллективе.

Подчеркнем, что Фурцева и ее команда делали всё для того, чтобы почетные наименования коллективов и почетные звания деятелей культуры не обесценивались. Так, 14 мая 1962 года она подписала приказ «О порядке представления творческих работников к почетным званиям». Министерство предложило впредь обсуждать кандидатуры на худсоветах и представлять ходатайства руководства театра, «подписанные также главным режиссером театра»[561].

Через два года, 6 марта 1964-го, Фурцева подписала приказ «О порядке присвоения почетного наименования „академический“ театральным и музыкальных коллективам». Первоначально, в годы Гражданской войны, наименование «академический» давало право на академический (повышенный) паек, что было особенно актуально в условиях, когда творческая интеллигенция постоянно опаздывала на «службу», стоя в бесконечных очередях — «за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным [маслом] на Арбате»[562].

Со временем «прибавка» к названию стала действительно почетной. Однако от этого статуса всё еще очень многое зависело. Прежде всего квоты на присвоение званий (плановая экономика планова во всем, в том числе в культуре и искусстве). У академических коллективов имелись расширенные квоты на представление к званию «Народный артист Советского Союза». В Большом, Кировском, МХАТе и еще двух-трех театрах «народных» было больше всего, и даже там, чтобы балерина или танцовщик могли получить это звание, приходилось досрочно отправлять на пенсию звезд мирового уровня (пожалуй, самый скандальный случай — с Марисом Эдуардовичем Лиепой).

Меж тем если в столице при Хрущеве за поддержанием высокой планки тщательно следили, то руководители союзных республик распоясались и начали присваивать статус «академических» кому вздумается. Фурцева решила навести в этом деле порядок. Рискуя «наступить на хвост» не одному секретарю ЦК нацкомпартии, она установила своим приказом: почетное наименование «академический» должно присваиваться театральным и музыкальным коллективам по представлениям министерств культуры союзных республик «за особо выдающиеся творческие достижения в развитии советского театрального и музыкального искусства только Министерством культуры СССР»[563]. Дабы в союзных республиках осознали, какие именно коллективы достойны академического статуса, 2 апреля 1962 года, то есть менее чем через месяц после подписания грозного «окрика» региональным руководителям, Екатерина Алексеевна присвоила почетного наименование «академический» Московскому театру имени Вл. Маяковского — «за выдающиеся достижения в развитии советского театрального искусства»[564].

* * *

Как министру культуры СССР Екатерине Фурцевой приходилось регулярно заниматься решением технических проблем, в частности связанных со строительством новых театральных зданий. К примеру, развод «мужского» (Олега Ефремова) МХАТа с «женским» (Татьяны Дорониной) в 1987 году стал во многом осуществим благодаря героине нашей книги.

Е. А. Фурцева и А. Н. Грибов на открытии Новой сцены МХАТа на Тверском бульваре

В ноябре 1962 года Фурцева и заместитель председателя Исполкома Моссовета Евгений Тимофеевич Самодаев направили в Совет Министров СССР докладную записку о том, что в 1936 году владение № 24 на Тверском бульваре по инициативе Владимира Ивановича Немировича-Данченко отвели под строительство нового театрального здания, которое было прекращено в 1941 году. Теперь Минкульт СССР и Исполком Моссовета просили разрешения на возобновление строительства с последующим предоставлением здания МХАТу. Предлог для просьбы был выбран как нельзя более благовидный: приближалось столетие со дня рождения Константина Сергеевича Станиславского — «великого русского режиссера, основателя МХАТ». Алексей Николаевич Косыгин наложил, как всегда, осторожную резолюцию: «Тов. Дымшицу совместно с Министерством культуры, Госстроем, Стройбанком и Мосгорисполкомом рассмотреть и представить предложения».

Совет Министров СССР дал добро на строительство нового здания 31 января 1963 года[565].

Глава 8. Невозвращенец Владимир Ашкенази

Людмила Зыкина писала о том, что на шестидесятые — начало семидесятых музыкальная культура СССР «заставила пасть ниц и Европу, и Америку, не говоря уже о других континентах. Целые исполнительские школы — скрипичная, фортепианная — засверкали на мировом небосклоне звездами первой величины… И Фурцева не стояла в стороне от этих взлетов, а была их страстной поборницей. Она всегда понимала, как важен масштаб отдельной личности, его культурный, нравственный потенциал, поддерживала поиски духовной опоры каждого незаурядного в искусстве человека»[566]. У этой медали, как водится, была и оборотная сторона.

По должности Фурцевой досталось сомнительное удовольствие отвечать за представителей нашей творческой интеллигенции, выезжавших за рубеж. К счастью, не за всех. Так, за гастроли солистов Кировского театра отчитывались руководители Ленинграда и прославленного театра.

Сама Екатерина Алексеевна не боялась брать на себя ответственность за тех, кому доверяла. В том числе за тех, кому доверяла совершенно напрасно. Одну такую историю позволяют реконструировать документы, выявленные и опубликованные крупным специалистом по истории отечественной культуры Леонидом Максименковым.

В самом начале сентября 1962 года Екатерина Фурцева неосторожно направила за собственной подписью в ЦК КПСС записку с просьбой разрешить известному пианисту, лауреату международных конкурсов Владимиру Ашкенази взять с собой на гастроли в США жену Торун-Софью, которая приехала в нашу страну из Исландии учиться в Московской государственной консерватории и приняла советское гражданство. Кроме того, с учетом длительности поездки Екатерина Алексеевна просила разрешить супругам Ашкенази заехать на обратном пути на неделю в Лондон к родителям жены, поскольку у исландской родни средств на дорогу в Страну Советов не имелось. Владимир Давидович изъявил готовность взять на себя расходы на проезд и пребывание жены за границей[567].

Вообще-то супругов на гастроли в Советском Союзе одновременно не выпускали. Такова была традиция. Однако исключения, пусть и редчайшие, все же делали. В записке, что уж вовсе странно, не упоминалось, что Ашкенази берут с собой еще и сына, которого, кстати, можно было оставить на время гастролей в семье деда, эстрадного пианиста Всесоюзного гастрольно-концертного объединения Давида Владимировича (Вульфовича) Ашкенази. Но в этом случае знакомство с родственниками получилось бы неполным.

Фурцева все же перестраховалась: ее записка была направлена в высший партийный орган с приложением проекта постановления.

Документ был получен на Старой площади 5 сентября и направлен в Отдел культуры ЦК. Там не торопились. Завотделом Дмитрий Поликарпов поддержал предложение Министерства культуры СССР только 13 октября. Очевидно, Дмитрий Алексеевич вовсе не стремился разделить потенциальную ответственность с Екатериной Алексеевной. Однако и предоставлять подписание заключения своему заместителю Поликарпов тоже не мог. Как-никак инициатива члена Центрального комитета партии, а сам он в этом самом ЦК только кандидат…

Брать на себя одного утверждение прошения не захотел и Леонид Федорович Ильичёв, который, как водится, пошел «посоветоваться» с Михаилом Андреевичем Сусловым. Уже вдвоем они милостиво наложили резолюцию «согласиться», и 16 октября предложенный Фурцевой проект постановления «О поездке В. Ашкенази с женой и Ашкенази Торун-Софьей с последующим заездом в Англию на срок до семи дней»[568] с резолюцией двух членов Президиума ЦК КПСС был направлен на исполнение. На следующий день Дмитрий Поликарпов уведомил об этом Министерство культуры СССР (хранить партийные документы государственным органам запретили в далекие двадцатые годы, однако на трехдневный срок ведомства получали распоряжения для последующего проведения «в советском порядке»).

Данное крайне либеральное по тем временам постановление было принято беспротокольным порядком аккурат накануне Карибского кризиса. Екатерина Алексеевна и деятели ЦК и его аппарата не могли не подозревать возможный побег, тем более что в 1959, 1961 и 1962 годах КГБ высказывался против командировок Владимира Ашкенази, ссылаясь на высокоавторитетное мнение Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС, — «в связи с наличием серьезных компрометирующих материалов»[569].

Как бы то ни было, в марте 1963 года семья Ашкенази улетела в США, а потом и в Великобританию, где ожидавшая второго ребенка супруга оформила документы на получение английского подданства и потребовала от Владимира Давидовича, чтобы он забыл Советский Союз и остался вместе за границей. Ашкенази поддался и 3 апреля 1963 года заявил советнику посольства СССР в Лондоне Яроцкому о своем намерении «временно» не возвращаться в Советский Союз и категорически отказался от посещения нашего посольства[570]. После личного обращения за помощью к Фурцевой Ашкенази просто не мог не понимать, что он ставит ее под удар[571]. Правда, отнюдь не желая подставить собственных родителей, Владимир Давидович поручился, что никаких действий, могущих повредить Советскому Союзу, он предпринимать не будет и даже пришлет почтой письмо на имя посла с просьбой о продлении срока его пребывания в столице Великобритании «по семейным обстоятельствам».

Доложив 6 апреля о случившемся в ЦК КПСС, председатель КГБ Владимир Семичастный указал в качестве заложников (прямо это не говорилось, но и так всё понятно) на отца и мать Ашкенази — пианиста и домохозяйку. Однако в конце записки Владимира Ефимовича товарищи по высшему руководству КПСС ознакомились с подлинно вегетарианским хеппи-эндом: Комитет госбезопасности, поддерживая предложение советского посла Александра Алексеевича Солдатова о продлении срока пребывания Владимира Ашкенази в Великобритании по семейным обстоятельствам, посчитал целесообразным официально сообщить пианисту, что это решение принято Министерством иностранных дел СССР, которое «выражает уверенность в том, что он будет вести себя за границей достойно». Правда, КГБ обязался принять «меры по возвращению Ашкенази в Советский Союз»[572]. Данные надежды были связаны с тем, что Владимир Ашкенази за рубежом рассчитывал на старые связи с британским импресарио Виктором Хоххаузером, в свою очередь заинтересованным в учреждениях, подведомственных Министерству культуры СССР.

Хоххаузер сидел на прочном «кукане» Министерства культуры СССР. Позже, 1 ноября 1965 года, Екатерина Алексеевна объясняли на партсобрании министерства:

— В настоящее время международный артистический обмен в целом ведется Госконцертом СССР на основе самоокупаемости со сдачей в Госбюджет СССР значительных инвалютных средств. Однако эту работу можно сделать еще более рентабельной за счет улучшения работы с импресарио. Практика показывает, что в отдельных случаях Госконцерт СССР еще далеко не достигает наилучших условий оплаты для наших артистов. […] Значительную экономию в советских рублях могло бы дать более рациональное составление маршрутов гастролей артистов, более продуманная постановка рекламы и т. д. Слабо используется нами возможность выступлений советских артистов по зарубежному телевидению во время их гастролей за рубежом. Этот вопрос плохо изучен, здесь [речь] идет о сотнях тысяч инвалютных рублей[573].

И в качестве конкретного примера привела достижение:

— Только в результате дополнительных переговоров с импресарио Хоххаузером он выплатил Госконцерту 10 тысяч долларов.

Нет сомнения, что и в истории с Владимиром Ашкенази на Виктора Хоххаузера было оказано определенное давление. Не исключено, что западный импресарио предпочел «откупиться».

Визы об ознакомлении с документами о бегстве Ашкенази наложили Козлов, Суслов, Ильичёв и Пономарёв, то есть обсуждение состоялось на заседании Секретариата ЦК КПСС. Почему Екатерине Алексеевне не припомнили ее записку, сказать сложно. Не исключено, что в связи с официальным обращением пианиста к советскому послу скандал решили не раздувать.

Так или иначе, «командировка» Владимира Ашкенази продолжилась. 20 апреля 1963 года КГБ прослушал телефонный разговор Владимира Ашкенази с Давидом Владимировичем. Сын с радостью сообщил о принятом решении, тепло отозвался о сотрудниках нашего посольства в Лондоне и попросил рассказать об этом друзьям в Москве. А кроме того, выразил возмущение сообщением московского корреспондента газеты «Рейтер» об осуждении Давидом Владимировичем поступка сына и отказом от него.

На самом деле, когда западный корреспондент П. Джонсон попытался провести аналогию между Владимиром Ашкенази и Рудольфом Нуреевым, Давид Владимирович подтвердил, что с родом Ашкенази такэ можно иметь дело. Старый прожженный эстрадник сыграл, по всей видимости, свою последнюю миниатюру. Он выставил иностранца из дома, с возмущением заявив ему:

— Не сравнивайте такого подонка, как Нуреев, с моим сыном![574]

Об этом отец рассказал сыну в ходе телефонного разговора. Порадовались все три стороны: и отец, и сын, и тот «третий ликующий», который этот разговор записал. Далее смеялись уже в КГБ, в ЦК и Минкульте. В условиях согласия как продукта непротивления сторон Министерство культуры даже пошло на организацию летом 1963 года гастролей Владимира Ашкенази — через Госконцерт СССР с выплатой музыканту гонорара. Для проведения переговоров об этом Ашкенази потревожил посла, который со своей стороны не усмотрел основания для отказа в просьбе: экономическую выгоду никто не отменял, валюта была нужна нашей стране позарез.

Однако, осмелев, Ашкенази заключил контракты на гастроли в Нидерландах, Португалии, Израиле, Греции, Франции и других странах «без ведома советских организаций»[575]. При этом Владимир Давидович дальновидно избегал контактов с теми импресарио, которые были связаны с нашей страной, и прежде всего с Солом Юроком и Виктором Хоххаузером.

В данных условиях, поскольку для Екатерины Фурцевой дело Владимира Ашкенази стало практически личным, Екатерина Алексеевна поставила в 1964 году вопрос о лишении Владимира Давидовича советского гражданства. Получив соответствующую записку из Министерства культуры, Дмитрий Поликарпов организовал ее обсуждение, для начала запросив мнение посла в Великобритании Солдатова. Александр Алексеевич доложил в Москву: поскольку лишение Владимира Ашкенази советского гражданства по нашей инициативе, несомненно, будет использовано «реакционными кругами капиталистических стран в целях антисоветской кампании»[576], принимать решительные меры крайне нежелательно.

О своем согласии с предложением Солдатова первый заместитель заведующего Отделом пропаганды и агитации ЦК В. И. Снастин, известный партаппаратный боец с американским империализмом В. Г. Корионов и Д. А. Поликарпов доложили 29 мая в ЦК КПСС. Записку рассмотрело и утвердило высокоавторитетное собрание в составе Ильичёва, Брежнева, Суслова, Пономарёва и Андропова[577], о чем Дмитрий Поликарпов и сообщил в Минкульт.

Екатерина Алексеевна, поставив вопрос о лишении Ашкенази гражданства, продемонстрировала свою готовность быть святее папы римского — Секретариата ЦК КПСС. Что было вполне естественно, коль скоро разрешение Ашкенази выехать на гастроли с семьей было фактически получено под ее ответственность.

В любом случае на этот раз Фурцева умудрилась, как в старом советском анекдоте об Анастасе Ивановиче Микояне, обойтись в дождь без зонта — проскользнув между струйками. Решительное и принципиальное предложение о лишении Ашкенази советского гражданства, как бы сказал Ленин, «до известной степени и в известных пределах» уравновесило неосторожное ручательство за талантливого пианиста-невозвращенца.

Какие выводы сделала Екатерина Алексеевна из «дела» Ашкенази? Озлобилась? Стала действовать с оглядкой? Перестала доверять людям? Отнюдь нет.

Муслим Магомаев на всю жизнь сохранил благодарность Екатерине Фурцевой, которая лично добилась для него разрешения на гастрольную поездку в 1966 году. Азербайджанское руководство, недовольное постоянной работой молодого исполнителя в столице СССР, решило его проучить:

— Мы против поездки певца за рубеж.

Вечером, как водится, последнего дня Магомаев пришел к Фурцевой. Екатерина Алексеевна засела за телефонный аппарат. Из трубки раздавалось роковое:

— Нет, мы против.

Последним номером, который набрала Фурцева, был номер первого секретаря ЦК Компартии Азербайджана Вели Юсуфа оглы Ахундова. Начался разговор не в пользу звезды советской эстрады.

Можно предположить, что Екатерина Алексеевна применила старый, многократно испытанный финт:

— Вы рассорите нас с творческой интеллигенцией.

Однако тут Ахундов устоял, прекрасно помня, что великий Ленин учил всех своих нерадивых учеников и последователей соблюдать «архитакт национальный».

Фурцева нашла и другие аргументы. Смелость, конечно, города берет, но Баку и тут все же устоял.

В конце концов Екатерина Алексеевна не выдержала:

— У нас единая страна, и все наши интересы должны совпадать.

Партийный руководитель Азербайджана оказался в весьма щекотливой ситуации. С одной стороны, он разговаривал с членом ЦК КПСС, которого вышвырнули из Президиума ЦК, что априори ставило его в более выгодное положение. С другой — любое ответное слово Ахундова на последний аргумент Фурцевой можно было бы использовать для последующих обвинений в сепаратизме, попытке расколоть Советский Союз. Азербайджан пошел на компромисс. Магомаев отправился в заграничную командировку.

— Она относилась ко мне как к сыну, — скажет о Екатерине Алексеевне впоследствии Муслим Магометович[578].

Глава 9. Временный кормчий советского кинематографа

17 марта 1955 года Фурцева, в то время «хозяйка столицы», в ярости прочла статью кинорежиссера Михаила Ильича Ромма «Кино и зритель», опубликованную в «Литературной газете». И в не меньшей ярости Екатерина Алексеевна села за письменный стол и составила текст записки в высший орган партии, в которой указала, что Ромм охарактеризовал состояние кинофикации столицы «…в недопустимой для советской прессы сенсационной форме». По данным Фурцевой, Михаил Ильич в ходе работы над статьей использовал данные лаборатории технико-экономических исследований научно-исследовательского кинофотоинститута, однако указанные данные Роммом были «сильно извращены», а «краски сгущены». По словам Фурцевой, Ромм «договорился до того, что в Москве должно быть (по его расчетам) на тысячу жителей 80 кинотеатральных мест», притом что имелось только шесть, то есть, по мнению классика отечественного кинематографа, «меньше, чем нужно на полмиллиона жителей». Екатерина Алексеевна указала на тот факт, что Михаил Ильич полностью проигнорировал широкую сеть открытых и закрытых клубов, в которых систематически демонстрировались кинофильмы, не учел наличие в столице 229 тыс. телевизоров. Не удержалась Фурцева и от громких обвинений в адрес Ромма, стилистика которого была, по выражению Екатерины Алексеевны, «целиком» заимствована «из арсенала средств буржуазной печати». Помимо Ромма Фурцева не преминула отбомбиться по «Литературной газете», которая, по ее заявлению, «не получила у дирекции научно-исследовательского кинофотоинститута разрешения на опубликование материалов института»[579]. Казалось бы, после жалобы на Ромма в ЦК КПСС отношения Екатерины Алексеевны с деятелями кино должны были сложиться вполне определенным образом. Но надо отдать должное Фурцевой. За время своего недолгого руководства советским кино она умудрилась переломить ситуацию. Об этом — в данной главе книги.

На открытии 2-го Московского международного кинофестиваля. Слева — С. А. Герасимов, рядом с ним Е. А. Фурцева. 1961 г. [ЦГА Москвы]

В 1953–1963 годах Министерство культуры СССР ведало кинематографом, который находился в далеко не лучшем состоянии. На протяжении длительного времени кино в дофурцевском министерстве курировал гениальный режиссер Театра имени Вл. Маяковского Николай Павлович Охлопков, назначенный заместителем министра культуры СССР и предпринимавший на этой должности титанические усилия для преодоления затяжного кризиса. Причины его ухода в отставку с поста до конца неясны. К нему с глубоким уважением относились и министр Михайлов, и его первый зам Кузнецов. И хотя отдельные идеи Николая Павловича были признаны в министерстве «завиральными»[580], благодаря ему в кинематографе наметились серьезные позитивные сдвиги.

С оптимизмом глядя в будущее, Николай Александрович Михайлов 11 января 1960 года на открытом партсобрании Министерства культуры СССР докладывал:

— Во всяком случае очевидно, что советское кино сейчас стоит на каком-то новом рубеже, и в условиях, когда советские киностудии набрались сил к выпуску большого числа картин, [советскому кинематографу] нужно взять новую крепость, именуемую высоким качеством фильмов. Этого пока недостает[581].

Фурцева, сменив Михайлова в министерском кресле, очень скоро вплотную занялась вопросами кинематографа.

Приказ Е. А. Фурцевой об организации на киностудии «Мосфильм» творческого объединения телефильмов. 31 мая 1960 г. [РГАЛИ]

В первые же месяцы своего руководства Министерством культуры СССР Екатерина Алексеевна поставила новые задачи перед Управлением по производству фильмов министерства. От управления требовалось «усилить борьбу за повышение идейно-художественного качества выпускаемых киностудиями кинокартин» и прекратить выпуск фильмов, «слабых в художественном и эстетическом отношении». Конкретно министр потребовала помочь киностудиям в подборе и организации рационального использования творческих кадров, а также поднять на новую высоту самый производственный процесс. Выполняя решения министра, 17 августа 1960 года начальник управления Игорь Антонович Рачук отдал приказ «О создании в составе Управления по производству фильмов комплексных групп по руководству киностудиями страны», в соответствии с которым образовывались три комплексные группы, за каждой из которых закреплялись конкретные киностудии, выпускавшие художественные фильмы. Первая группа (руководитель — начальник сценарно-редакторского отдела Николай Алексеевич Саламанов), в соответствии с приказом, вела киностудии «Мосфильм», «Казахфильм», «Узбекфильм», «Таджикфильм», «Туркменфильм» и Фрунзенскую киностудию. Вторая группа (руководитель — замначальника управления Ирина Александровна Кокорева) отвечала теперь за работу киностудий — имени М. Горького, «Союзмультфильм», «Ленфильм», «Беларусьфильм», Свердловскую, Рижскую, Литовскую, Таллинскую. На третью группу (руководитель — замначальника управления Вадим Владимирович Разумовский) возлагалось направление работы киностудий — Киевской имени А. П. Довженко, Одесской, Ялтинской, «Грузинфильм», «Арменфильм», «Азербайджанфильм», «Молдова-фильм»[582].

Приказ Е. А. Фурцевой о подчинении киностудии «Мосфильм» Управлению по производству фильмов министерства. 18 октября 1960 г. [РГАЛИ]

Летом 1960 года коллегия Минкульта СССР детально рассмотрела состояние дел в каждой киностудии Советского Союза. Им предоставили возможность более гибкого расходования выделенных средств для подготовки сценариев. Коллегия усовершенствовала порядок утверждения тематических планов, приняла ряд документов, направленных на улучшение производства художественных фильмов, в частности кинокомедий, а также документальных и научно-популярных. По этим вопросам Минкульт СССР к тому же провел совещание с участием министров культуры союзных республик[583].

В первых числах октября 1960 года Екатерина Алексеевна председательствовала на совещании в Минкульте по планам киностудии «Мосфильм» на 1961 год. В ходе совещания Фурцева выяснила, что из 26 предполагавшихся к выпуску кинокартин только две были посвящены жизни колхозного крестьянства. И это при известных пристрастиях Никиты Сергеевича Хрущева. Хуже того, обе не были обеспечены даже сценариями. Только одна кинокартина должна была осветить движение бригад коммунистического труда. Но и здесь сценарист Алексей Яковлевич Каплер находился «в фазе творческих поисков и раздумий». А ведь приближался XXII съезд КПСС… Досталось руководству киностудии «Мосфильм», начальнику Управления по производству фильмов Игорю Антоновичу Рачуку и его заместителю Ирине Александровне Кокоревой, а заодно и Николаю Николаевичу Данилову как куратору киноуправлений Минкульта.

Екатерину Алексеевну и ее команду не мог устроить тот факт, что «Мосфильм», выпустивший целый ряд весьма посредственных картин, беспрерывно получал первые премии по «социалистическому соревнованию», тем самым подтверждая, что советский суррогат «нездоровой» капиталистической конкуренции — обыкновенная профанация.

В декабре 1960 года, оправившись от болезни, вследствие которой у нее были «повреждены руки», Фурцева провела двухдневный художественный совет по кино, вызвавший у творческих работников, по выражению Ивана Цветкова, «активный интерес». В ходе работы худсовета Екатерина Алексеевна упорно добивалась того, чтобы вызвать кинодеятелей на откровенный разговор. Однако министра и ее команду подвела идеологическая зашоренность. От деятелей культуры требовали отражать «генеральные темы победоносного коммунистического строительства, такие, как освоение целинных земель, перестройка руководства промышленностью и сельским хозяйством, строительство индустрии на Крайнем Севере и на востоке страны, научно-техническая революция и освоение космоса, борьба за предотвращение ядерной войны, героическая борьба наших рабочих и колхозников за коммунистический труд, борьба за национальное освобождение народов колоний и зависимых стран»[584].

На совещании киноработников 3 декабря 1962 года Екатерина Алексеевна поведала, что за развитием киноискусства очень внимательно следил Центральный комитет КПСС:

— Даже трудно сказать, как часто мы (члены руководства КПСС. — С. В.) посещаем театры, сколько смотрим кинокартин. Каждую субботу и воскресенье я в тревоге — где найти новые картины, чтобы они были интересные, чтобы показать членам правительства. Никто из вас — создателей фильмов, такого количества картин не смотрит, как наши члены Президиума [ЦК]. При такой занятости и напряженной работе тем не менее они с таким вниманием в среднем по три-четыре картины в неделю смотрят — и наши, и иностранные, и хронику, и научно-популярные — все картины[585].

…мы должны соответствующим образом, с достоинством ответить на эту заботу, обеспечить важнейший наш участок — развитие искусства кино, — наставляла киноработников Екатерина Алексеевна.

По состоянию на 1961 год, в стране насчитывалось 37 киностудий, 20 из которых выпускали художественные фильмы. Там работало соответственно 20 885 и 13 650 человек.

Фурцева признавала, что с 1953 года положение в киноотрасли изменилось к лучшему, однако отметила и негативные тенденции:

— К сожалению, не только мало количественно фильмов, но тем более их мало в идейном и художественном смысле больших и настоящих произведений. Это можно отнести и к «Ленфильму», и к «Мосфильму», и к Белоруссии, и к Украине. Пусть со мной поспорят товарищи, для которых мои слова неприемлемы. Надеюсь, что такого смельчака здесь не найдется[586].

Следует сразу заметить, что с непосредственным руководителем киноотрасли режиссером Сергеем Герасимовым у Фурцевой сложились отнюдь не радушные отношения. Чего только стоит «комплимент», сделанный Екатериной Алексеевной Сергею Аполлинариевичу на заседании актива работников кино, который состоялся 20 марта 1961 года:

— Я не скрою, что я просто с удовольствием прослушала выступление всех товарищей, особенно т. Герасимова. Я считаю, что это даже первое его в таком плане сильное выступление с идейной стороны. Он, правда, очень красиво и литературно выступает, и вообще он очень образованный человек. (Оживление в зале, аплодисменты.) Но идейно… В общем, вы меня понимаете[587].

Сергей Аполлинариевич, правда, перевел этот сомнительный комплимент в шутку, вызвав своей реакцией вполне законные «смех» и «аплодисменты»:

— Растем.

Надо сказать, что Екатерина Алексеевна не стала взваливать на свои плечи «вермишельные вопросы» кино. Его непосредственными кураторами были вначале Николай Николаевич Данилов, а затем Владимир Евтихианович Баскаков. А председательствовал на заседаниях коллегии по кино главным образом первый зам Фурцевой Александр Николаевич Кузнецов. Не особо желая тратить время на партийные сидения, Екатерина Алексеевна избегала общих отчетно-выборных партсобраний Минкульта, которые по странному стечению обстоятельств назначались аккурат на те дни, когда проходили мероприятия Президиума ЦК КПСС[588].

Председателем рабочего Бюро Оргкомитета по проведению 2-го Международного кинофестиваля (проходил в Москве под девизом «За гуманизм киноискусства, за мир и дружбу между народами» с 9 по 23 июля 1961 года) стал Александр Николаевич Кузнецов. Для сравнения: в 1959 году Оргкомитет по проведению 1-го Международного кинофестиваля в Москве возглавил предшественник Фурцевой — Николай Александрович Михайлов.

Однако, когда речь шла о принципиальных вопросах руководства киноотраслью, Фурцева активно включалась в процесс, поскольку «самое массовое из искусств» с того момента, как Владимир Ильич Ленин осчастливил посредством Анатолия Васильевича Луначарского большевиков своим высказыванием, традиционно находилось в поле зрения высшего партийного руководства страны.

В начале 1961 года в ЦК КПСС получили «сигналы» о том, что за последние два года в Латвии, Грузии и «в самой Москве» работники киносети и прокатных органов чрезвычайно увлеклись показом фильмов капиталистических стран. Не учитывая «идейной и художественной слабости этих фильмов», они сфокусировали интерес зрителей на этих фильмах, показывая их в лучших кинотеатрах, на стадионах и других площадках с большой вместимостью.

В дело вмешался Январский 1961 года пленум ЦК КПСС, посвященный… решению сельскохозяйственных вопросов. Его решения вышли далеко за рамки обозначенной тематики. Высший орган партии, в частности, принял специальное постановление по кинопрокату, демонстрации «слабых в идейном и художественном отношении фильмов»[589].

Вслед за пленумом ЦК КПСС в конце января Екатерина Алексеевна собрала совещание руководящих работников Минкульта СССР по кинематографии[590], а также лично 1 февраля доложила о новых указаниях партии объединенному собранию коммунистов Министерств культуры СССР и РСФСР, Союзгосцирка и Госконцерта.

Приказом Фурцевой тиражирование фильмов капстран теперь производилось «с учетом идейных и художественных качеств». «В корне» изменился порядок: если ранее достаточно было решения председателя отборочной комиссии, сформированной в Министерстве культуры СССР, то теперь Управление кинофикации и кинопроката по рекомендации той же отборочной комиссии вносило предложение о тираже на утверждение одного из заместителей министра культуры СССР. Максимальный тираж в 300 копий был установлен для лучших зарубежных кинолент, тираж в 33 копии было решено выпускать «в силу договорных отношений с фирмами стран». Фурцева также обратила внимание на необходимость «тщательного редактирования» при дублировании фильмов, вплоть до сокращения и изменения диалогов. Решение ЦК и приказ Екатерины Алексеевны резко изменили репертуарную политику. Показ «буржуазных фильмов» был сокращен как в Москве, так и по всей стране.

Для партийно-государственной верхушки существовали закрытые показы с персональным переводчиком и зарубежные кинофестивали, которые Екатерина Алексеевна систематически посещала.

В феврале 1961 года Управление кинофикации и кинопроката отметило, что количество как отечественных, так и зарубежных фильмов (торговля велась более чем с 40 странами) ежегодно увеличивалось. При этом подчеркнули, что кинопродукция стран капиталистического лагеря не представляла идейной опасности, поскольку удельный ее вес в общем репертуаре невысок[591]. Однако были и малоприятные частности, попавшие в поле зрения идеологических органов, а вслед за ними и ЦК КПСС.

После принятия партийных решений их было принято проводить, как это называлось с двадцатых годов, «в советском порядке». Совет Министров СССР утвердил 23 февраля 1961 года постановление, потребовавшее серьезной реорганизация работы Управления по производству фильмов Министерства культуры[592].

Еще одно постановление ЦК КПСС, о мерах по усилению организации производства и проката «сельскохозяйственных» фильмов, вышло 15 мая. Соответствующий приказ «О мерах по улучшению организации производства и проката сельскохозяйственных фильмов» руководство министерств культуры и сельского хозяйства подписало только 1 августа — через два с половиной месяца после решения высшего органа КПСС. Все это время шли согласования между Управлением по производству фильмов Минкульта и Управлением науки Минсельхоза.

Презентациями кино Фурцева занималась по полной программе — как на международном уровне (она традиционно представляла Советской Союз на Каннском и Венецианском фестивалях), так и на «внутренних» мероприятиях. Так, она взяла первое слово на торжественном заседании в Зеленом театре ЦПКиО, посвященном 4-му Московскому дню кино, 22 июля 1961 года. Помимо рабочего одного из столичных заводов «от московских зрителей», там выступили также крупный советский кинорежиссер Сергей Юткевич и представители иностранных делегаций.

Само собой разумеется, со всеми чрезвычайными происшествиями, которые могли иметь или имели серьезный резонанс, Екатерина Алексеевна разбиралась лично. Для начала ей пришлось решить деликатный вопрос с руководством Узбекской ССР, члены правительства которого «по совместительству» оказались (кто бы мог подумать?) авторами сценариев всех кинофильмов этой союзной республики, вышедших на экраны. Причем все как один оказались «очень низкого качества»[593]. Фурцева поручила переговорить с руководством УзССР руководящему работнику Управления по производству фильмов А. Д. Сегеди. Уполномоченный провел переговоры с руководством республики, после чего, как он доложил 8 июня 1961 года, «и секретарь КПСС, и председатель Совета министров республики взяли свои сценарии со студии»[594].

После этого Фурцева и ее команда всерьез обсуждали вопрос о предоставлении Минкульту СССР права отклонять сценарии из союзных республик. Кинематографическое управление жаловалось, что забросало ЦК нацкомпартий, нацминистерства культуры и директоров республиканских киностудий протестами против сценариев. Ряд из них был забракован, что-то удалось снять с проката, что-то не выпустили на всесоюзный экран. Часть проектов законсервировали. И все же союзные республики выпускали откровенно слабые фильмы. Впрочем, сомнения в целесообразности радикального решения вопроса — предоставления права «вето» — высказывались даже на совместном заседании парт- и профсоюзного бюро Управления по производству фильмов[595].

* * *

Екатерина Алексеевна оперативно реагировала и на «сигналы», поступавшие от трудящихся. Настоящий руководитель «сталинской школы», она, несмотря ни на какую «оттепель», не оставляла без внимания письма с жалобами на «антипартийные» действия. Весьма наглядно это проявилось в судьбе кинокартины «Чистое небо», вышедшей на экраны 20 мая 1961 года.

Через некоторое время после назначения на пост Фурцева получила письмо от работницы съемочной группы фильма. Она указывала, что режиссер кинокартины Григорий Наумович Чухрай снимает фильм, «который будет плевком в лицо нашей партии»[596].

На следующее утро после дипломатического звонка директору студии Фурцева во главе целой делегация Минкульта приехала туда лично. Что характерно, она протянула Чухраю руку для пожатия и продемонстрировала тем самым готовность к спокойному анализу ситуации.

— Здравствуйте, — сказала Екатерина Алексеевна. — Пришли смотреть вашу картину.

— Это не картина, а первая подборка материала, — уточнил режиссер и твердо заявил: — Я не могу показать вам ее в таком виде.

Фурцева не менее решительно напомнила Чухраю:

— Но я уже пришла.

— Меня не предупредили, что картину будет смотреть министр, — на голубом глазу заявил режиссер. — Я считал, что предстоит рабочий просмотр материала.

Екатерина Алексеевна улыбнулась:

— Что же, вы меня не пустите в зал?

— Не пущу, Екатерина Алексеевна. Картина еще не смонтирована. Фильм получается сложный.

Это он мог бы и не говорить: Фурцева всё поняла из полученного в министерстве письма.

Григорий Наумович попытался нанести туше:

— Надо расставить все политические акценты, а потом показывать вам.

— Хорошо, — сказала изменившаяся в лице Екатерина Алексеевна ледяным тоном. — Пойдемте со мной.

Министр развернулась и быстро направилась в кабинет директора. Там она раскрыла сумочку и бросила на стол полученный ею «сигнал»:

— Читайте!

Григорий Наумович прочел.

— Как я должна поступить в таком случае? — спросила министр культуры СССР.

Чухрай пожал плечами:

— Смотрите…

Когда Чухрай с Фурцевой вошли в зал, в нем уже сидели редакторы, дирекция киностудии и сопровождавшие министра лица.

— Вы хотите что-то сказать перед просмотром? — спросила Фурцева, усаживаясь на свое место.

— Нет, — решительно ответил Григорий Наумович.

— Тогда начинайте.

Когда показ закончился, все молчали, ожидая реакции министра. Но и она молчала, глядя куда-то в пол. Пауза затянулась.

— Да-а-а!.. — промолвила наконец Фурцева.

Свита позволила себе даже показать жестами, что вопрос не такой уж простой.

— Но ведь всё это правда! — Фурцева обвела взглядом присутствующих.

Все вдруг оживились и очень охотно стали выражать свое согласие с тем, что это абсолютная правда:

— Так ведь было!

— Да что так — было значительно хуже.

— Было ужасно. Вот помню…

Фурцева оборвала:

— И девушка хорошо играет.

Екатерина Алексеевна похвалила великую Нину Дробышеву — в то время молодую актрису, для которой данная работа в кино была дебютной. (Для одной красивой женщины похвалить другую, да еще более молодую, как известно, нечто сродни подвигу.)

Екатерина Алексеевна поднялась и сказала Чухраю:

— Проводите меня.

Когда они вошли в лифт, Екатерина Алексеевна быстро нажала кнопку, двери закрылись, и все, кто шел с ними, остались на лестничной площадке[597].

Данное чудо конспирации по достоинству оценили бы легендарные «практики» большевистской партии — Александр Шляпников, Леонид Красин и Камо.

— Заканчивайте фильм, — распорядилась министр. — Мне говорили, что у вас небольшой перерасход, — денег добавим. А там что скажет народ.

Чухрай понял, что она имеет в виду, и согласно кивнул.

— Только один вам совет, — продолжала Фурцева. — Надо сделать так, чтобы ошибки прошлого не накладывались на наше время. Это было бы несправедливо.

Григорий Наумович сказал, что подумает, как это сделать. И придумал ночную сцену, в которой герои узнавали о смерти Сталина, и следующий за ней эпизод ледохода.

* * *

В отчетном докладе бюро парторганизации профильное управление Минкульта с полным правом констатировало, что с октября 1960 по июнь 1961 года советская кинематография создала ряд бесспорно выдающихся произведений, вышедших на мировые экраны: «Судьба человека», «Баллада о солдате», «Неподдающиеся», «Сережа», «Живые герои», «Повесть пламенных лет» (первый советский широкоформатный фильм), «Чистое небо», «Простая история», «Девочка ищет отца». В отчете особо подчеркнули: «С большим интересом встретили зрители кинокартину режиссера Чухрая „Чистое небо“»[598].

Фильмами, которые готовились к значимым событиям, Фурцева занималась лично. Особое внимание она уделила документальной ленте «Снова к звездам», которую снимали к очередному съезду КПСС. Екатерина Алексеевна изъявила желание сделать фильм цветным. Увы, оказалось, что состояние оптики и пленки таково, что не всё может быть так хорошо, как хочется. Поэтому помимо цветной съемки решили проводить и черно-белую — для гарантии. Фурцева распорядилась сделать 60 подарочных цветных копий — для каждой делегации на съезде. Так она внесла свою лепту в рождение цветного кинематографа в СССР.

Разумеется, подобные инициативы министра не могли решить каждодневных проблем отрасли. На это мягко обратил внимание заместитель начальника Управления по производству фильмов Вадим Владимирович Разумовский на заседании парткома Министерства культуры СССР 11 апреля 1961 года:

— В чем причина основного нашего недостатка — что нет у нас положения, что четко не определены функции и что мы в какой-то степени не знаем своих прав. Я управление знаю на протяжении полутора лет, и все время дискутируется вопрос — будет ли Главное управление, или будет создан такой орган в Министерстве культуры, который будет комплексно решать все вопросы производства фильмов. Мне кажется, что самым правильным решением было бы, если бы в нашем министерстве было управление, которое бы решало от начала до конца все вопросы, связанные с производством фильмов, чтобы начальником этого управления являлся заместитель министра, чтобы в Гнездниковском переулке от начала до конца решались вопросы[599].

Как говорится, комментарии излишни. О создании самостоятельного комитета по делам кино при правительстве СССР пока речи не было, но дело к этому шло.

И тут еще как на грех на XXII съезде КПСС Михаил Андреевич Суслов высказал ряд серьезных замечаний в адрес Минкульта, в частности подверг суровой критике фильм «Человек ниоткуда»: фильм этот в идейном и художественном отношении явно ниоткуда. А следом задал вопрос:

— Не пора ли прекратить финансирование брака в области искусства?

Участники заседания верховного органа КПСС, а вслед за ними и читатели газеты «Правда» прониклись пафосом Суслова. Секретарь парткома министерства Борис Покаржевский, докладывая об итогах съезда на общем партсобрании, дополнил список кинонеудач фильмами «Раздумья», «Сердце не прощает», «Время летних отпусков», «А если это любовь», «Мишка, Серега и я» и другими. Выступление Михаила Андреевича было воспринято как распоряжение навести порядок в киноиндустрии.

Директор МХАТа СССР имени М. Горького Б. В. Покаржевский. 1964 г. [ЦГА Москвы]

Ответственность коммунистов Управления по производству фильмов за порученное дело обсуждалась на заседаниях парткома Минкульта трижды: 18 апреля, 24 августа и 12 декабря 1961 года с неизменным результатом — точнее, отсутствием оного.

В свое оправдание руководители могли представить лишь справку в ЦК КПСС, из которой следовало, что за последние три года управление возражало против запуска в производство 47 сценариев и только в семи случаях киностудии прислушались к голосу управления. Оказалось, однако, что четких указаний о приостановлении сценариев не было, а многие документы так и «не вышли из стен министерства»[600].

Непосредственно «под раздачу» попали заместитель начальника Управления по производству фильмов Вадим Разумовский и заместитель министра по киноделам Николай Данилов, которые никак не реагировали на полученные «сигналы». Данилова упрекали в том, что он не бывал на студиях — не то что среднеазиатских, но и российских, расположенных «под боком» у Минкульта СССР.

От Данилова в свою очередь досталось секретарю парторганизации управления Николаю Алексеевичу Саламанову:

— …Вы не хвалитесь, что 30 сценариев написали. Не очень-то хорошо, когда один из руководителей управления злоупотребляет написанием сценариев. Я с некоторыми товарищами по поводу ваших сценариев говорил, и они мне говорили, что если бы вы не были работником управления, то не взяли бы эти сценарии, потому что они слабоваты, с вот с чиновничьим вашим положением считаются и поэтому вам не скажут правду, и берут ваши посредственные сценарии, чтобы замазать вам возможность критики, потому что они примут один слабый сценарий от вас, а под этим протащат 10–15 еще более слабых сценариев, а у вас руки для критики связаны[601].

Вопрос один: куда смотрела министр культуры? Как можно понять из оправданий управления, после отрицательных заключений по сценариям Фурцеву одолевали звонки республиканских секретарей ЦК, председателей Совминов: «Да, мы понимаем ваше письмо с таким-то заключением, но, понимаете, мы в безвыходном положении, студия стоит без работы. Но мы примем все меры — мы привлекаем наш союз писателей, мы доработаем, мы учтем всё и т. д. и т. п.», то есть ни одного случая не было, чтобы согласились с нашим предложением. Но что может сделать наш министр, когда ему секретарь ЦК республики звонит и говорит, что будут приняты все меры, но только разрешите запустить в производство фильм? И министр разрешает, а после этого выясняется, что они ничего не сделали на месте.

Действительно, Фурцева оказалась между молотом и наковальней. С одной стороны, как министр культуры СССР она должна наложить решительный запрет на производство фильма, забракованного управлением ее министерства. С другой — как член ЦК она вынуждена была считаться с мнением других «коллег» — по партии. Если от позиции одного секретаря ЦК нацкомпартии мало что зависит, то несколько недовольных могут нажаловаться первому секретарю ЦК КПСС и осложнить ее положение, и без того шаткое.

Вадим Владимирович Разумовский подтвердил, что киностудии решали вопросы через голову руководства Управления по производству фильмов непосредственно в кабинете Фурцевой, как случилось ленфильмовской кинолентой «Горизонт»:

— …нам мешало в работе и такое обстоятельство, что по этому принципиальному фильму, когда мы его увидели в первом варианте, то у нас первых возникло мнение, что это фильм порочный. И они (создатели фильма. — С. В.) пожаловались на нас. И тут нужно сказать, что когда творческих работников принимает заместитель министра или министр, то непременно кто-то из нас туда должен являться. Но когда речь идет о принципиальных ошибках, в данном случае о такой ошибке «Ленфильма», и когда Е. А. Фурцева принимала творческий коллектив и вместе с ними руководителей Министерства культуры [РСФСР], которое, кстати, неправильно держалось дважды в оценке этого фильма, — мы не присутствовали[602].

Тут явно сказывалось пристрастие руководителей сталинской школы к выстраиванию ручного механизма управления. Однако для создания хороших фильмов отработанные годами методы оказались непригодны.

Вслед за начальником в контратаку перешла и его заместитель, Ирина Александровна Кокорева:

— …не нужно Управлению и Министерству отвечать за каждый фильм. Для этого создана гигантская махина — есть Художественные советы — и здесь, и у них на киностудиях. Но никто не спросил ни одного раза с них, а [спрашивают] с редакторов Управления, хотя Художественным советам и министрам культуры [союзных республик] даны все права. Но спрашивал ли с них кто-нибудь? Никто[603].

Логичный вопрос задала Ирина Александровна? Логичный. И спросить с министра культуры союзной республики мог по большому счету только один человек — Екатерина Алексеевна Фурцева. Однако, исходя из дипломатических соображений, она этого не делала.

Масла в огонь подлил натерпевшийся от Фурцевой начальник Главного управления по делам искусств Минкульта Павел Андреевич Тарасов:

— Возьмем фильм «Похищение». Фильм действительно порочный. Но по этому фильму можно было драться? И я вам скажу, что т. Фурцева буквально перед самым съездом поставила вопрос — почему за полтора года работы ее в министерстве она ни разу не видела ваших возражений по запускаемым фильмам? Использовали ли вы все ваши права, если министр ни разу не вступила в конфликт с республиками? Не использовали! А в ЦК по идейно-порочным фильмам были у вас выступления? Нет. Заведующий сектором кино ЦК КПСС здесь присутствует, и он может сказать[604].

Тарасов был бы, судя по всему, совсем не против того, чтобы Фурцева вступила «в конфликт с республиками». И желательно — не в один.

Заведующий сектором кино Отдела культуры ЦК КПСС Владимир Евтихианович Баскаков, к его чести, отмалчиваться не стал. Как большой человек со Старой площади, он нашел и за что похвалить, и за что поругать Управление по производству фильмов.

Напомнив о провале командировок на армянскую и среднеазиатскую киностудии, он заявил, что на студии надо направлять таких людей, которые действительно могут быть консультантами и оказывать помощь в работе. Напомнил Баскаков и о недавнем постановлении ЦК КПСС, указавшем, что целый ряд историко-партийных фильмов, связанных с «культом личности Сталина, неприемлем для широкого проката на экранах страны»[605]. Причем Минкульт СССР предложил разработать план новых историко-партийных фильмов, однако с разработкой этого плана явно не торопился.

— Мне кажется, что это дело надо взять под контроль, — сделал прозрачный намек куратор со Старой площади.

По итогам всех обсуждений партком Министерства культуры принял 12 декабря 1961 года постановление «Об ответственности коммунистов Управления по производству фильмов за порученное дело». Работа партбюро управления признавалась «неудовлетворительной»[606], что в послесталинскую эпоху было явлением крайне редким. Саламанова освободили от обязанностей секретаря парторганизации и вывели из состава партбюро управ-ления. Фурцеву просили ускорить назначение начальника управления и укрепить руководство сценарно-редакторским отделом. Заместителю министра Николаю Николаевичу Данилову указали на «недостаточную оперативность» в решении вопросов, а заместителю начальника управления Ирине Александровне Кокоревой — на «недостаточную принципиальность» в оценке работы управления.

* * *

Фурцева старательно делала хорошую мину при плохой игре. На утреннем заседании XXII съезда КПСС 20 октября 1961 года она заявила:

— Советские фильмы вышли на мировой экран и пользуются заслуженным успехом. Лучшие советские фильмы идут более чем в 100 странах мира. Такая кинокартина, как «Судьба человека», поставленная по произведению делегата нашего съезда Михаила Александровича Шолохова, вот уже два года идет в 85 странах. В Англии этот фильм показан в 1200, а во Франции — в 2 тыс. кинотеатрах. С каждым годом наша литература и искусство будут ещё сильнее оказывать влияние на развитие культурных связей и укрепление дружбы между народами[607].

Министр культуры СССР вполне могла «запудрить мозги» участникам заседаний верховного органа КПСС, однако не кинодеятелям, которые наблюдали пятнадцатилетний кризис. Что характерно, наши великие режиссеры винили в этом себя в последнюю очередь, а в первую — фурцевских аппаратчиков.

Выступление М. А. Шолохова на вручении ему Ленинской премии. Слева — Е. А. Фурцева. 1960 г. [ЦГА Москвы]

В феврале 1962 года Иван Александрович Пырьев публично предложил Екатерине Алексеевне сменить весь аппарат союзного Минкульта, с иронией заявив, что он сам вместе с Михаилом Ильичом Роммом, Лео Оскаровичем Арнштамом, Сергеем Иосифовичем Юткевичем и другими режиссерами «будем аппаратом Екатерины Алексеевны, будем ее обслуживать»[608]. Похоже, Пырьев «обратил на 180°» обязательство Николая Павловича Романова самому стать цензором Александра Сергеевича Пушкина. До реализации прожекта Ивана Александровича, который повторил бы трагедию века девятнадцатого в виде фарса века двадцатого, к счастью, дело не дошло.

19 июля 1962 года Президиум ЦК КПСС утвердил от имени ЦК КПСС постановление «О мерах по улучшению руководства развитием художественной кинематографии»[609] с неудовлетворительной оценкой руководства художественной кинематографии. В постановлении отмечалось улучшение условий для развития социалистического искусства, ликвидация последствий культа личности Сталина, «мешавших в прошлом развитию художественного творчества», говорилось о том, что «за последние годы» был достигнут «заметный подъем художественной кинематографии», резко возросло количество выпускаемых фильмов, была проведена большая работа по укреплению материально-технической базы кинематографии, выросли «новые талантливые кадры работников киноискусства». Констатировался тот факт, что «многие кинофильмы, выпущенные центральными и республиканскими киностудиями, получили широкое общественное признание»[610].

Однако, и это было главное в постановлении, отмечались и «крупные недостатки». Советское киноискусство «еще не в полной мере» играло «свою роль в коммунистическом воспитании народа». Создатели кинофильмов не всегда учитывали «идейно-художественную силу влияния кино — самого массового из искусств — на формирование взглядов и убеждений, эстетических вкусов и поведения многих людей, особенно молодежи». На экраны вышло большое количество откровенно слабых «в идейно-художественном отношении фильмов, справедливо осуждаемых зрителями». Отмечалось жанровое однообразие выпускаемых кинолент, говорилось о том, что на экране «крайне редко» появлялись «увлекательные высокохудожественные комедии, музыкальные фильмы, кинокартины для детей и юношества». В постановлении обращалось внимание на нехватку полноценных киносценариев, слабое привлечение к написанию киносценариев известных писателей.

Назывались и конкретные виновники: «ЦК КПСС считает, что недостатки в развитии советского киноискусства объясняются главным образом тем, что Министерство культуры СССР и республиканские министерства культуры неудовлетворительно руководят работой киностудий, не оказывают необходимого влияния на тематику, идейную направленность и художественное качество выпускаемых кинофильмов.

Оргкомитет Союза работников кинематографии СССР слабо ведет работу по воспитанию деятелей киноискусства в духе высокой ответственности за создание полноценных художественных произведений»[611].

Коллективная мудрость партии предполагала не столько спрашивать с киностудий за уже выпущенную халтуру, сколько «своевременно предотвращать появление таких фильмов, предупреждать всевозможные срывы и неудачи отдельных работников кино путем оказания им помощи советами, беседами с ними и т. д.»[612].

Конкретно Минкульту СССР предписывали организовать для киностудий страны заказы сценариев по наиболее важным проблемам жизни советского общества, искоренить практику запуска в производство фильмов по незавершенным сценариям. На базе киностудии «Мосфильм» ему предстояло создать курсы усовершенствования режиссеров республиканских киностудий, а также организовать в Москве совместно с Оргкомитетом Союза работников кинематографии СССР и Союзом писателей СССР постоянно действующие Высшие сценарные курсы. В составе Министерства культуры образовывалось Главное управление по производству фильмов во главе с одним из заместителей министра. В ведении этого управления было велено сосредоточить все вопросы кинопроизводства, кинотехники, финансирования киностудий и подготовки кадров киноискусства.

Важной организационной мерой стало решение ЦК о проведении раз в два года всесоюзных кинофестивалей. С января 1963 года Минкульт СССР и Союз работников кинематографии СССР получали собственный печатный орган — газету «Советское кино».

Постановление ЦК стало для Фурцевой серьезным предупреждением. Министерству культуры СССР впервые передали утверждение всех планов выпуска, включая периферийные[613], что существенно расширяло зону ее ответственности.

В союзном Минкульте ставили вопрос о подчинения ему ВГИКа, поскольку республиканский мог направить выпускников лишь на Свердловскую киностудию да на перегруженный кадрами «Ленфильм». Это при острой нехватке режиссерских кадров в других союзных республиках. В Туркмении, в частности, по мнению руководящих работников союзного министерства, лучше было не снимать кино вовсе, чем доверять съемки и дефицитную пленку местным режиссерам.

Постановление Президиума ЦК КПСС партком Министерства культуры обсуждал 14 августа 1962 года. Доклад сделал Владимир Евтихианович Баскаков — теперь уже заместитель Фурцевой по киновопросам, а секретарь парткома Борис Покаржевский констатировал, что министерство провалило работу по организации Московского международного кинофестиваля. Фестиваль был изъят из ведения Управления кинофикации и кинопроката, а Управление по производству фильмов сделало вид, что оно тут ни при чем.

Коллегия Министерства культуры, прошедшая 4 октября 1962 года под председательством Фурцевой, обсуждала вопросы проката художественных фильмов. За последние годы значительно расширилась киносеть, увеличилось количество фильмов и число зрителей и, как следствие, увеличился валовый сбор от киносеансов. Удалось создать условия для преимущественного показа на наших экранах «произведений отечественной кинематографии и фильмов стран социалистического лагеря»[614]. Для пропаганды и рекламы фильмов устраивались кинофестивали, кинонедели, тематические показы, торжественные премьеры с участием творческих групп.

Однако обратили внимание и на то, что лучшие советские фильмы просмотрело «недостаточное количество населения», притом что средненькие фильмы печатались неоправданно большими тиражами. Управление кинофикации и кинопроката не создало достаточного резерва новых фильмов, что приводило к перебоям в работе киносети. Подверглось критике и местное руководство, преждевременно изымавшее из проката фильмы, на которые ходили, и никак не способствовавшее привлечению новых зрителей. В целом был принят ряд решений, направленных на комплексное улучшение постановки кинопроката в стране. Министерства культуры союзных республик обязывались доложить о выполнении принятого коллегией Минкульта СССР постановления к 1 января 1963 года[615].

На активе киноработников 3 декабря 1962 года Фурцева подчеркнула, что киностудии по-прежнему продолжали выпускать много слабых, посредственных, ремесленнических лент, которые не могли вызвать у зрителей никакого интереса[616].

Внимавших министру культуры деятелей советского кино не особо интересовал пафос постановления ЦК и Фурцевой, однако они не могли не учитывать материальное стимулирование, которое ввел своим постановлением Совмин СССР.

Помимо общих слов в постановлении ЦК были прописаны и конкретные организационные мероприятия:

— Здесь и организация нового главка по производству фильмов, — доложила Екатерина Алексеевна, — и создание Художественного совета, и организация сценарной редакционной коллегии, и включение в номенклатуру директивных органов директоров киностудий и редакторов редколлегий, и утверждение и рассмотрение в союзном министерстве годовых и перспективных планов производства художественных кинофильмов всех студий союзного и республиканского подчинения.

Особое внимание было уделено необходимости усиления кадрового состава создававших кино организаций:

— В последнее время в [союзное] министерство со студий и министерств культуры стали поступать предложения о составе сценарно-редакционных коллегий. И надо сказать, что не все руководители киностудий и министерств ответственно отнеслись к этому важному делу. Иногда главными редакторами и членами сценарно-редакционных коллегий выдвигаются те самые люди, которые уже работали на студии в качестве обычных редакторов и, что главное, ничем себя не проявили. Нельзя представить настоящую перестройку просто как автоматическое повышение окладов редакционному аппарату. Речь идет о привлечении к редактированию сценариев более квалифицированных людей — писателей, критиков, журналистов, талантливых редакторов.

Открытие 5-го Московского международного кинофестиваля в Кремлевском дворце съездов. Выступает А. В. Романов. В президиуме: Е. А. Фурцева, В. В. Санаев, Л. А. Кулиджанов, В. Е. Баскаков и др. 1967 г. [РГАКФД]

Первые итоги реализации судьбоносного для отечественного кинематографа постановления Совмина СССР, который вводил категории фильмов, были подведены на активе работников кино в декабре 1962 года. На нем Фурцева с гордостью рассказывала о том, что в последние годы (при ней и на излете «культурного руководства» Николая Михайлова) раскрылось режиссерское дарование режиссеров среднего и молодого поколения. Конкретно Екатерина Алексеевна назвала следующие фамилии: Чухрай, Бондарчук, Кулиджанов, Алов и Наумов, Ильченко, Таланкин, Ростоцкий, Сегель, Хуциев, Тарковский, Калик, Воинов, Чулюкин, Карасик и многие другие[617].

Вместе с тем за последние полтора года положительную оценку получили лишь три фильма республиканских студий: «Зумрад»[618], «Дикая собака Динго»[619] и «Человек идет за солнцем»[620]. На студии имени Довженко из 11 фильмов только один получил 2-ю категорию и два — 3-ю. То есть наиболее высокой, первой, не удостоилась ни один из лент, выпущенных прославленной украинской студией.

Поскольку поправить положение было крайне сложно, Фурцева попыталась разворошить муравейник:

— …нельзя захваливать друг друга. Время настало конфликтовать даже с друзьями, если этого требует необходимость. Больше такое положение терпеть нельзя.

Под одобрительные возгласы она заявила:

— У нас есть режиссеры и сценаристы, которые из картины в картину делают неудачно, а мы все время поручаем им картины. Говорят: «Не получилось, давайте еще попробуем». Не получается — перейдите в ассистенты, дайте возможность работать талантливому художнику[621].

С февраля 1961 по декабрь 1962 года через комиссию союзного Минкульта прошло 132 художественных фильма, из них 22 фильмам была присвоена высшая, первая категория, 53-м — вторая и 54-м — третья[622].

Как видим, киношники учли, что за совсем уж плохие картины денег им не видать, а потому все же снимали в крайнем случае фильмы посредственные.

Руководя киноотраслью, Фурцева вывела странную закономерность: чем дольше требовали времени на съемку кинофильма, тем худшего качества получалась итоговая «продукция»:

— Я понимаю, если бы долго и дорого делался фильм в интересах качества. Средства надо экономить, но хорошая картина в несколько раз больше денег собирает. Так что не это главное. Но главное то, что картины, длительно находящиеся в производстве, обычно самые плохие картины. Сроки должны быть разумные, не в ущерб качеству картин, но и не надо их затягивать.

Фурцева выступила категорическим противником стирания грани «между нашей культурой и буржуазной культурой». Она резко критиковала руководителей киностудий и режиссеров за их повальное увлечение итальянским неореализмом, поскольку этот самый неореализм представлял собою «протест против капиталистической системы»[623]. Логика была железной: они там против своей, капиталистической, системы, но мы тут за свою, социалистическую. И должны отражать ее в кинематографе соответствующим образом.

— Козинцев все время просит разрешить ему сделать фильм «Гамлет», хотя передо мной лежит письмо с Кировского завода, в котором просят, чтобы Козинцев сделал фильм о современнике.

Фурцева вдохновенно призывала освещать «чудо», явленное Советским Союзом:

— Любовь ко всему хорошему, сильному, большому у каждого художника — это первоочередное, что должно быть кроме таланта, кругозора. И ненависть к тому, что мешает народу создавать свои большие богатства.

Помимо искренних чувств, художникам предложили опираться на материальные стимулы. Если ранее и за откровенный мусор порою платили больше, чем за шедевры, то отныне положение менялось.

Екатерина Алексеевна поясняла разделение фильмов по категориям: первая — выдающийся фильм, за прошлый год примерно пять-шесть таких, сейчас мы ожидаем больше; вторая категория — хороший фильм, третья и четвертая — слабые. За выдающийся фильм максимальная оплата 8 тыс. руб. за сценарий и поставочные режиссеру, за хороший фильм — 6 тыс., за посредственный 2500 и за фильм четвертой категории постановочные совсем не платятся[624].

Надо признать, введение такой шкалы поубавило желающих пользоваться бюджетами кино как «кормушкой».

* * *

Как известно, съемки любого фильма — вещь затратная, а денег у вверенного Фурцевой министерства всегда было до неприличия мало. При необходимости Екатерина Алексеевна без малейшего стеснения подключала партийные связи. Когда в 1962 году режиссер Сергей Бондарчук приступил к экранизации эпопеи «Война и мир», Екатерина Фурцева оказала ему всемерную поддержку. В частности, неоднократно атаковала телефонными просьбами министра обороны СССР маршала Гречко. А то и позвонит и председателю Дорогобужского городского исполкома:

— Ну, вы уж снимите в поле электрические столбы, чтобы картине не мешали[625].

Настойчивость Фурцевой в решении киновопросов позволила карикатуристу Борису Ефимовичу Ефимову позже сравнить ее с Маргарет Тэтчер. Впрочем, не всегда ей удавалось добиться своего. Одну историю «фильма по особому заданию» поведал в своей «Исповеди» Олег Стриженов.

Олега Александровича уговорили сделать кинопробу. Уговорил, вероятно, Сергей Бончарчук, который в этой роли не видел другого актера. Стриженова утвердили, однако, твердо решив перейти на работу во МХАТ, Олег Александрович отказался. Екатерина Алексеевна, которая тоже хотела, чтобы Андрея Болконского сыграл Олег Стриженов, находилась в то время в Италии.

Артисты МХАТа имени М. Горького В. Я. Станицын и О. А. Стриженов перед отъездом на гастроли. 1975 г. [ЦГА Москвы]

Стриженова вызвал заместитель Фурцевой Владимир Баскаков. В кабинете на улице Куйбышева уже сидел Сергей Бончарчук. Владимир Евтихианович поинтересовался причиной отказа прославленного актера. Стриженов сказал, что он просто не хочет сниматься в этом фильме, не желая объяснять подробности. Заявил просто:

— Мне сейчас ни до чего.

— Ну, не с милицией же заставлять играть Болконского[626], — заявил Баскаков Бончарчуку, разведя руками.

Однако Стриженова Владимир Евтихианович предупредил, что после возвращения из командировки с ним еще будет беседовать Фурцева.

Олегу Александровичу надоели назойливые поклонницы-хулиганки, из тех, что способны сжить со свету любого нормального человека своими преследованиями, поджиданиями, постоянными телефонными звонками. В один прекрасный вечер Стриженова буквально одолели звонками, смысл которых был один и тот же: «Давай познакомимся». Олег Александрович ругался и бросал трубку. Лег спать актер лишь поздно вечером, чтобы хорошенько выспаться, задернул толстую портьеру, не оставив ни щелочки для утреннего света, и крепко заснул. Его разбудил телефонный звонок. Раздался, как показалось Стриженову, молодой и бодрый голос:

— Олег Александрович? Это Екатерина Алексеевна Фурцева.

— Пошла бы ты, недоумок, куда подальше! Будешь еще звонить — поймаю, ноги повыдергаю! — крикнул в ответ Стриженов и, бросив в трубку, уткнулся головой в подушку.

Через несколько минут опять раздался звонок. Голос был «все тот же веселый, но мне показалось, что не такой уж юный»:

— Олег Александрович, это действительно я — Екатерина Алексеевна. Меня не было в Москве, ездила в командировку в Италию…

Стриженов понял, что это не обман.

— Извините, Екатерина Алексеевна, — пояснил Олег Алексеевна. — Спасу никакого нет, звонит постоянно бог знает кто и под всякими именами.

— Ну, ничего, бывает… — сказала министр и перешла к делу: — Олег Александрович, я хотела бы вас видеть.

— Когда?

— Ну, сейчас. Я на работе.

— А который сейчас час? — уточнил невыспавшийся Стриженов.

— Уже час дня.

— Значит, час дня… — начал рассуждать вслух Олег Александрович. — Ну, сейчас встану… Побреюсь… Приму душ… Позавтракаю… В общем, часа через два буду у вас.

— Вот и хорошо. Я вас жду, — рассмеялась Екатерина Алексеевна.

Входя в здание на улице Куйбышева, Стриженов боялся, что Фурцева его уговорит, беседуя один на один. Однако в кабинете, вопреки ожиданиям актера, сидели члены коллегии Министерства культуры СССР, представители Отдела культуры ЦК КПСС, директор «Мосфильма» Владимир Николаевич Сурин и руководство съемочной группы «Войны и мира». Олег Александрович, по его признанию, «внутренне ощерился и сказал себе: „Ну что же, примем бой!“»

Фурцева встала и пригласила Стриженова сесть возле себя. Он оказался напротив Сергея Аполлинариевича Герасимова.

— Как поживаете, Олег Александрович? — задала вопрос Фурцева.

— Отлично, — заверил Стриженов.

— Может быть, вас что-то не устраивает? — медовым голосом уточнила министр. — Может быть, вам что-нибудь нужно? Расскажите, мы вам во всем поможем.

— Мне ничего не нужно, все есть. Живу хорошо.

После тактической паузы Фурцева перешла к сути «проблемы»:

— Олег Александрович, я вернулась из командировки, и мне доложили, что вы отказались играть в «Войне и мире». Вот я и попросила вас приехать, чтобы от Вас лично узнать: почему?

— Я просто раздумал. Мне не хочется.

Если бы Фурцева была одна, Стриженов, вероятно, рассказал бы всё как есть, а поскольку для Екатерины Алексеевны МХАТ был перманентной головной болью, она бы, скорее всего, поддержала решение об отказе от съемок — для кадрового укрепления главного драматического театра страны.

— Как? Вам не хочется сыграть любимый образ молодежи? — задала что-то уж совсем странный вопрос Фурцева. И тут же получила в ответ:

— Нас в школе и в институте тоже, Екатерина Алексеевна, учили, что любимыми образами молодежи являются Павка Корчагин и Овод. А вот то, что князь Андрей Болконский является любимым образом молодежи, — об этом слышу впервые.

Фурцева побагровела:

— Но мы же вас утвердили. Прекрасные пробы. Зачем же вы пробовались?

— Меня попросили. Я решил доказать.

Стриженов не стал тыкать в пальцем в того человека, который его об этой пробе попросил.

— Ну а дальше? — уточнила Фурцева.

— Дальше — раздумал. Не хочется.

— Но вы понимаете, что это — «фильм по особому заданию»?! — спросила Екатерина Алексеевна, словно убежденная, что все в курсе, что значит «фильм по особому заданию». И в том, что все, кому предлагают в нем сняться, должны быть вне себя от счастья. Олег Александрович позднее узнал, что «по особому заданию» — это «и новая квартира, и звания, и всевозможные блага». Однако о своем решении не пожалел.

— А для меня вся жизнь — по особому заданию, — парировал Стриженов. — В творчестве так не бывает: одно делают левой пяткой, спустя рукава, а другое — «по особому заданию».

Герасимов схватился за голову. Правда, Стриженов не понял отчего: «то ли от ужаса, то ли подавляя смех»[627].

Это был нокдаун. Фурцева в растерянности молчала. Стриженов этим воспользовался и перешел в контратаку:

— Знаете, Екатерина Алексеевна. В последнее время в прессе, когда пишут обо мне, заканчивают свои опусы одним и тем же: у Стриженова все хорошо, публика его любит за те роли, которые он играет, но мы ждем от него образ советского положительного героя… Так зачем же вы меня опять в князья, в эполеты?.. Нет! Я буду ждать и искать «советского положительного героя».

Это уже был нокаут. После паузы (надо полагать, мхатовской) Фурцева сказала:

— Ну что же… Это благородное дело…

И Фурцева тут же поручила Сурину «попросить наших сценаристов, чтобы поработали специально в расчете на Олега Александровича».

(Интересно, в роли какого комбайнера Екатерина Алексеевна, пылая жаждой мести, представила себе в этот момент всенародного любимца…)

— Конечно, конечно… А как же… — промямлил директор «Мосфильма».

Опять повисла пауза. Стриженов воспользовался ею, встал и сказал всем присутствующим:

— Не смею больше вас задерживать.

Фурцева в своей жизни еще и не такое перетерпела. Она встала и как ни в чем не бывало протянула Стриженову руку. Олег Александрович пожал ее, перед выходом из кабинета развернулся и бросил фразу:

— Общее до свидания!

После его ухода повисла большая финальная пауза из гоголевского «Ревизора». Директор картины «Война и мир» Николай Александрович Иванов рассказывал впоследствии, что Фурцева звонила Стриженову «при них — при всем застолье. И когда повесила трубку, чуть ли не брезгливо произнесла:

— Какой же это князь, если спит до часу дня.

— Вот и спит, стало быть, — ответил Сергей Аполлинариевич Герасимов, — оттого, что князь»[628].

Как бы то ни было, эпопея «Война и мир» с триумфом прошла на Каннском кинофестивале, на котором делегацию нашей страны по традиции возглавляла Екатерина Алексеевна. Это был подлинный триумф советского кино, который просто не состоялся бы, не приложи (и не единожды!) к нему свою руку министр культуры СССР.

* * *

В 1963 году Фурцеву формально избавили от необходимости решать вопросы с деятелями отечественного кино. Выступая 14 ноября 1963 года на отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР, Екатерина Алексеевна с оптимизмом доложила товарищам:

— Мы сейчас вносим предложения в ЦК. Мы будем ставить вопрос о передаче нам нескольких центральных учреждений: института Репина, Института Сурикова, Консерватории, Библиотеки имени Ленина, ГИТИСа. Мы вносим предложение о создании производственного управления по грампластинкам, производственного управления по производству инструментов всех видов. Это дело тоже сейчас без руля и без ветрил. Так что у нас много возможностей для работы. От нас отошла кинематографическая деятельность, сейчас отходит издательская деятельность. Но я думаю, что у нас остается так много, такой большой объем работы, что только [бы] нам с вами справиться со всем тем, что нам положено: потребуется много сил и усилий[629].

Н. П. Фирюбин (второй слева) и Е. А. Фурцева (третья слева) беседуют с участниками 3-го Международного кинофестиваля. 1963 г. [ЦГА Москвы]

Однако и после создания Государственного комитета СССР по кинематографии Фурцевой много приходилось заниматься проблемами кино, участвуя в разрешении больших и малых конфликтов, подчас полуанекдотических. Один из них связан с выходом фильма «Кавказская пленница», где Владимир Этуш сыграл роль Саахова. Буквально перед съёмками выяснилось, что в Минкульте работал сотрудник с такой же фамилией. Когда ее заменили на «Сааков», обнаружилось, что некий Сааков есть среди чиновников киностудии «Мосфильм». Поиски «политкорректной» фамилии завершились в кабинете Фурцевой, которая, по словам Якова Костюковского, потребовала прекратить разыскания: «А если бы его назвали Ивановым? У нас в Минкульте — 180 Ивановых! И что теперь? Дурака нельзя называть Ивановым? Оставить как есть!»[630] По другой версии, ленту требовали переозвучить перед самым запуском в прокат, поскольку парторгом киностудии «Мосфильм» трудился товарищ Саков. По воспоминаниям Юрия Никулина, Екатерина Алексеевна схватила телефонную трубку (именно схватила — по-фурцевски!), связалась с директором студии:

— Это что за идиотство?

— Что вы, что вы, никто и не ставил так вопрос, видимо, какое-то недоразумение, фильм уже готов и скоро выйдет на экраны[631].

4-й Международный кинофестиваль. Слева направо: Т. Ф. Макарова, Софи Лорен, С. А. Герасимов, Е. А. Фурцева, Марина Влади, Роман Кармен. 1963 г. [ЦГА Москвы]

* * *

В целом исторически кратковременное руководство кинематографом Екатериной Алексеевной оставило хорошее послевкусие у деятелей советского кино. Маститый партийный историк и киносценарист Владлен Терентьевич Логинов рассказал автору этой книги, что о Фурцевой хорошо отзывалось большинство видных режиссеров той эпохи, включая Михаила Ильича Ромма и Сергея Иосифовича Юткевича, признававших:

— Она была на своем месте.

Не исключено, что на позднейшую оценку повлиял тот факт, что после изъятия кино из Минкульта, в 1965–1968 годах, в кинематографе был, по оценке историка В. Фомина, «учинен настоящий погром — запрещены, изувечены десятки самых интересных сценариев, лучшие фильмы были отправлены на „полку“»[632].

Президиум 1-го Учредительного съезда Союза кинематографистов СССР. Среди присутствующих: 1-й ряд (слева направо): С. И. Юткевич, Г. М. Козинцев, Г. В. Александров; 2-й ряд: Е. А. Фурцева (слева), В. П. Марецкая (справа);4-й ряд: Е. Н. Гоголева (в центре). 1965 г. [РГАКФД]

Глава 10. Дела эстрады и молодежного бита

Все деятели кино, театра и эстрады прекрасно знали: чего Фурцева точно не простит и не пропустит, так это низкопробных шуток и пошлости на сцене.

— Есть в работе Госконцерта много недостатков, над устранением которых надо поработать, — констатировала сотрудница Госконцерта СССР О. Я. Гончарок в ходе обсуждения отчета секретаря партбюро Госконцерта в 1964 году. — Вопрос репертуара выезжающих за рубеж артистов. Если бы министр культуры СССР т. Фурцева Е. А. не взяла это дело в свои руки, до сих пор была бы там неразбериха[633].

Помимо прочего, зная об увлечении молодежи группой «Битлз», Екатерина Алексеевна и другие деятелей ЦК КПСС подумывали о том, как «догнать и перегнать» Ливерпуль в современной популярной музыке, причем при опосредованном участии комсомольских органов.

Постановление коллегии Министерства культуры СССР «О подготовке к проведению конкурсов в театрах и концертных организациях в 1961 году». 29 мая 1961 г. [РГАЛИ]

Началась всё с приема в посольстве Польской Народной Республики в Москве в июле 1965 года. Фурцева с бокалом шампанского в руке внимательно слушала ансамбль польских студентов МГИМО «Тараканы» — первую советскую бит-группу. Не важно, что польскую и самодеятельную. Гитары, ударные, никаких саксофонов и труб. Посол, заметивший интерес министра, пообещал прислать ей для просмотра фильм «Битлз» «A Hard Day’s Night» (1964). Получив его, Екатерина Алексеевна на пару с переводчиком отправилась в просмотровый зал. Полтора часа она сидела молча, внимательно слушая. После окончания фильма поблагодарила переводчика и молча прошла к себе. Сидя за просторным столом и попивая чай вприкуску с хрустящей сушкой, анализировала увиденное, тщательно взвешивала за и против[634].

А 15 декабря раздался звонок от Василия Шауро. Куратор со Старой площади поведал, что в высший партийный орган поступила информация о появлении в Москве ансамблей по типу английской группы «Битлз», репетировавших в клубах на правах местной самодеятельности. С одной стороны, неплохо, поскольку данная самодеятельность находилась под контролем, с другой стороны, в ЦК опасались, что появившиеся ансамбли начнут выступать на публике. Это не может не осложнить контроль за репертуаром, а стало быть, и отношения с Павлом Романовым и его Главным управлением.

— Вам-то самой что-нибудь известно про «Битлз»? — поинтересовался Шауро.

— Да, — ответила Фурцева. — Мне о них рассказывал Никита Богословский. Он еще в прошлом году слушал их в Париже. У падчерицы слышала пластинки, видела фильм с их участием.

Трогать сейчас клубных работников, — высказала свое мнение министр культуры СССР, — бессмысленно, Новый год — «елки», а вот где-то в двадцатых числах января дам задание соответствующему управлению собрать руководителей московских клубов. Для начала поговорим что и как.

— Ладно, — согласился Василий Филимонович. — Только не пугайте, а то погонят из клубов. Лучше в клубе, чем на улице. Я тоже после Нового года поговорю с московскими комсомольцами. Джаз они как-никак организовали, и довольно неплохо. Конкурсы, выступления, все очень прилично. Кафе «Молодежное» работает на улице Горького. Там только джаз, разные коллективы собираются, спорят, что-то друг другу доказывают. Здесь всё в порядке, мы знаем, что происходит[635].

Действительно, для ЦК это было самое главное.

Еще 14 апреля 1964 года Фурцева подписала приказ «О проведении Всесоюзного конкурса на создание новых проектов аттракционов для парков культуры и отдыха». В системе Минкульта СССР насчитывалось 685 таких заведений. Кроме того, около тысячи парков и садов принадлежали профсоюзам, различным ведомствам и организациями. В программе и условиях конкурса констатировалось, что аттракционы популярны среди «трудящихся, особенно молодежи и детей»[636], однако парки были недостаточно ими обеспечены, а имевшиеся в большинстве своем устарели. Выставку конкурсных проектов устроили в Центральном парке культуры и отдыха. Подчеркивалось, что необходимость широкого использования достижений науки и техники, аттракционы, носящие познавательный характер, должны были создавать иллюзию пребывания человека в одной из сфер — «на земле, в воздухе, в космосе, на воде и под водой, а также предоставлять возможности принимать участие в его управлении»[637]. Почему бы не допустить парки и музыкальные группы?

К разговору вернулись в начале февраля 1966 года уже на Старой площади. Екатерина Алексеевна доложила заведующему Отделом культуры ЦК, что коллективы типа «Битлз» имеются во всех крупных отраслевых клубах столицы — иногда даже по два-три. Большинство клубов покупали им инструменты, работа велась как с любым клубным коллективом, будь то кружком бальных танцев или ансамблем народной музыки. Всё в рамках строгого плана: составлялись репертуарные планы, расписания репетиций и выступлений на клубных мероприятиях.

Фурцева положила на стол список 15 ансамблей из различных клубов: названия, список участников коллективов, фамилии и телефоны клубных работников, ответственных за тот или иной коллектив.

Просмотревший список Шауро был вполне доволен и констатировал:

— Ну что ж, здесь всё ясно. Самодеятельность организована, если появятся новые коллективы, то механизм работы с ними отлажен[638].

Первый секретарь МГК ВЛКСМ Василий Петрович Трушин доложил, что, по информации секретарей комсомольских организаций столичных вузов, в клубах учебных заведений были созданы и проводили репетиции девять ансамблей. Особой популярностью среди московской студенческой молодежи пользовались два коллектива МГИМО: «Тараканы» и «Виражи». Трушин предложил организовать на базе кафе «Молодежное» при Отделе культуры Московского горкома комсомола секцию популярной музыки, как это было сделано с джазом.

— Ну что же, — подытожил Шауро, — и здесь тоже вроде какой-то контроль, через комитеты комсомола можно решить многие вопросы.

— Но вот еще справка компетентных органов[639]. — Оригинал Василий Филимонович протянул Фурцевой, а копию Трушину. В справке говорилось об очень популярном московском ансамбле «Аэропорт». Импресарио ансамбля Михаил Айзенштадт устраивал выступления в московских кафе и ресторанах под видом дней рождения, вечеров отдыха предприятий. На вечера распространялись билеты. Кафе и ресторану было все равно. Собирались люди, заказывали меню, кафе или ресторан делали план, а сколько денег оставалось, никого не касалось, из посетителей никто не жаловался и заявлений не писал. Билет обычно стоил пять рублей. Точке общепита доставалось три рубля, а два рубля — Мише Айзенштадту. Ансамбль репетировал в красном уголке ЖЭКа, дома недалеко от метро «Аэропорт», отсюда, собственно, произошло и название ансамбля[640].

Прочитав справку, Фурцева кивнула в сторону Трушина. Комсомольцам срочно нужен клуб, будет место, где собираться и выступать. Глядишь, туда все и подтянутся, и «Аэропорт» тоже.

В октябре 1967 года Фурцева позвонила Трушину и попросила его организовать встречу с активистами бит-клуба, уточнив:

— Комсомольских функционеров мне не надо. Пусть придут те, кто разбирается по-настоящему, один-два человека.

Трушин попросил дать ей пару дней «на подумать»[641].

— Кстати, — заметила Екатерина Алексеевна, — встречу надо организовать без лишней помпезности, только я и активисты клуба. И все это между нами[642].

Через два дня Василий Петрович сообщил, что на неофициальную встречу с министром придут Михаил Сушкин и Александр Марков.

— А это кто такие? — поинтересовалась Фурцева.

— Сушкин — секретарь комитета комсомола Гостелерадио, председатель бит-клуба. А Марков — активист клуба.

— Да? — спросила министр и, припомнив свое условие (никаких комсомольских функционеров), не удержалась от ехидного замечания: — Лозунги, знаете, я и сама могу произносить.

— Нет-нет, они разбираются, — заверил министра Трушин. — Особенно Марков, замсекретаря комитета комсомола М[осковского] г[осударственного] п[едагогического] и[нститута]. Изучает английский и французский языки, собирает пластинки. Поп-музыку хорошо знает.

— Ну ладно, пусть придут завтра к шестнадцати ноль-ноль. Внизу их встретят[643].

На следующий день Михаил Сушкин и Александр Марков при-шли на улицу Куйбышева. Их проводили в кабинет министра культуры СССР. Стоя у большого стола для совещаний, комсомольские руководители не вполне осознавали, зачем, собственно, их пригласили.

Помощница (вероятно, Татьяна Николаевна Саватеева) разлила вошедшим чай в фарфоровые чашки, а в хрустальную вазочку насыпала хрустящих горчичных сушек.

Фурцева, стройная, элегантная, в хорошем заграничном костюме, бесшумно вошла в кабинет.

— Садитесь, — сказала она, видимо не протянув им руку для пожатия. — Давайте знакомиться.

Посмотрела на комсомольский значок Сушкина, улыбнулась:

— Вы, конечно, Миша Сушкин, а вы — Саша Марков.

— Так оно и есть, — подтвердили молодые люди.

— Кстати, чай хороший. Индийский. Ну а сушки — мои любимые, горчичные, — улыбнулась Екатерина Алексеевна. Взяла одну сушку и обмакнула ее в чай.

Разговор за чаем с сушками продолжался около двух часов. Марков ей понравился: толковый парень. Сушкин мыслил более схематично, как и полагалось комсомольскому функционеру, но был в материале, знал, сколько коллективов в клубе, кто что играет.

— Ну а кто-то среди ваших коллективов есть международного уровня, ну, как «Битлз», например? — задала животрепещущий вопрос министр.

— Нет, — сказал Сушкин.

— Нет, что вы! — заверил Марков. — Нет, откуда?

Такой ответ свидетельствовал о крайне скромном опыте Маркова в качестве комсомольского руководителя.

— Пока нет, — уточнил Сушкин.

— А будут ли? — спросила Екатерина Алексеевна.

— Стараются, — пожал плечами Сушкин. Следует заметить, что он общался в гораздо более органичной для Фурцевой стилистике.

— Ну, одного старания мало, тем более когда профессионализма нет, — констатировала министр. — Как я понимаю, все ваши ансамбли — это самодеятельность, наспех обученная играть на гитарах[644], — чуть улыбаясь, добавила Фурцева.

— Ну, в общем-то да, — кивнул Сушкин.

Марков промолчал. Фурцевой было все ясно, осталось только подытожить беседу.

— Ну вот что, товарищи. — Тон министра стал деловым. — ЦК КПСС настаивает на издании приказа, регламентирующего работу и деятельность вокально-инструментальных ансамблей. Не слышали о таком?

Конечно, никто не слышал. Деятельность ЦК никогда не была прозрачной.

— Тогда пока это все разговоры между нами. Вот освобожусь от мероприятий, посвященных пятидесятилетнему юбилею Советской власти, отдохну и выделю вам людей для совместной работы над приказом. А пока все сугубо между нами. Во всяком случае, сегодня я узнала, что хотела. А когда решу дела с приказом, вас найдут[645].

6 мая 1968 года на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР заместитель Фурцевой Василий Кухарский заявил:

— По стране кочуют сотни так называемых «бардов», которые выступают с концертами в клубах рабочих, у студентов. «Барды» не платят государственного налога. Они не продают билеты на свои «концерты». Они приезжают в студенческие общежития, в рабочие клубы, пускают «шапку по кругу» и собирают с каждого по рублю или 50 копеек и начинают свои программы. Исполняются не только пошлые песни и двусмысленные, а иногда и односмысленные — с душком.

Это касалось музыкального официоза в той же степени, что и полуподпольных исполнителей. По предложению Фурцевой активно готовилось совещание концертных организаций страны и начальников управлений искусств республиканских министерств. Кухарский заявил:

— Мы должны продумать всю систему концертной работы, начиная с подготовки кадров эстрадных режиссеров и актеров, их организации и кончая анализом того, что мы показываем через сотни коллективов и эстраду миллионной аудитории слушателей и зрителей[646].

* * *

Убедившись, что своих «битлов» в Стране Советов пока нет, Екатерина Алексеевна вынужденно вернулась к мейнстриму. В конце декабря 1966 года Екатерина Алексеевна ознакомилась с докладной запиской начальника Управления музыкальных учреждений Министерства культуры СССР Завена Гевондовича Вартаняна «Об итогах летнего концертного сезона 1966 года в гор. Москве». Постановление, которое она подписала после обсуждения на коллегии, констатировало: за весь сезон в столице состоялось всего 11 симфонических концертов, было мало выступлений художественных коллективов. Не порадовал москвичей сезон и удачными эстрадными программами. Так называемые «сборные эстрадные концерты», ставшие явлением откровенно шаблонным, не смогли привлечь внимание зрителей. Сказалось «засилье пошлого, мещанского репертуара, пропагандируемого в выступлениях целого ряда известных концертных исполнителей, несущих с эстрады суррогаты, отражающие чуждые нам психологию и идеи»[647].

Одной из причин неудовлетворительного качества летнего сезона признали отсутствие координации Московской государственной филармонии, Москонцерта, Гастрольного бюро Росконцерта и Госконцерта СССР, отчего концертное направление было пущено на самотек. Управлению музыкальных учреждений министерства и лично Завену Гевондовичу Вартаняну предписывалось впредь контролировать идейно-художественное качество летних концертных программ, решительно пресекать проникновение в репертуар мещанства, пошлости, строже оценивать работы, посвященные исполнителями и коллективами 50-летию Великого Октября[648].

В июле 1970 года Отдел концертных организаций Управления музыкальных учреждений обязали подготовить расширенное заседание коллегии министерства для очистки эстрадного репертуара от «бессодержательности, пошлости, мещанства, аполитичности и зубоскальства». Руководство отдела намеревалось перекрыть «поток песенной макулатуры в передачах радио и телевидения»[649]. Поскольку речь шла о межведомственной борьбе (камень был брошен в огород Государственного комитета СССР по телевидению и радиовещанию), сама постановка данного вопроса на коллегии свидетельствовала о принципиальной позиции Фурцевой и Вартаняна.

Оба последовательно боролись с малохудожественными произведениями, и на фоне того, что стало появляться на сцене в девяностых годах, надо признать, что триумфально побеждали.

Борьба Фурцевой и ее команды с «пошлостью и мещанством» коснулась и театрального репертуара. На партактиве Минкульта в марте 1969 года Екатерина Алексеевна заявила: «Нас волнует пьеса „Банкет“ Арканова и Горина, поставленная в [Московском] театре Сатиры. Это мелкотравчатая, пошлая вещь с двусмысленными намеками и остротами»[650]. Как тут не вспомнить рассказ Александра Анатольевича Ширвиндта о том, что главный режиссер театра Валентин Николаевич Плучек на протяжении всей своей жизни не мог отличить Аркадия Арканова от Григория Горина…[651]

«Добро» на постановку дали заместитель начальника Репертуарно-редакционной коллегии Министерства культуры СССР Алексей Дмитриевич Симуков и начальник Управления по делам искусств Исполкома Моссовета Борис Евгеньевич Родионов. Однако по закону подлости один из спектаклей почтил своим присутствием министр финансов СССР Василий Федорович Гарбузов. Углядев крамолу, «рыжий» снял трубку и набрал телефон Екатерины Алексеевны. Спектакль по пьесе Григория Горина и Аркадия Арканова не стоил того, чтобы потенциальная угроза звонка Гарбузова Генеральному стала кинетической. Из дипломатических соображений трубку в свою очередь сняла Фурцева. Набрала руководство Театра сатиры и отдала короткое и ясное распоряжение:

— [Спектакль] снять![652]

Надо признать, что в данном случае мнение Фурцевой всецело совпадало с мнением Главлита. Изначально, в 1922 году, когда Главлит только-только был создан, его начальник Павел Лебедев-Полянский доложил 14 декабря на заседании Секретариата ЦК РКП(б): «Главлит полагает, что он не должен входить в художественную оценку произведений, но тем не менее он не должен поощрять род литературы, известной всем под специфическим наименованием бульварной. Вред ее… очевиден всем: усугубляется он тем, что эта литература рядится в советско-коммунистическую идеологию и опошляет наше лицо. Бульварщину и всякую макулатуру следует искоренять»[653].

Глава 11. Как сладить с драматургом

Екатерина Алексеевна по должности вынуждена была так или иначе направлять драматургию. Как это происходило на практике, видно на примере пьесы Эдварда Станиславовича Радзинского «104 страницы про любовь».

В 1964 году молодой драматург, вероятно, самый известный советский выпускник Историко-архивного института Эдвард Радзинский написал пьесу «104 страницы про любовь» и принес ее в Театр Ленинского комсомола. Директор Ленкома — Анатолий Андреевич Колеватов — без колебаний взял пьесу, поскольку любовь с точки зрения советской идеологии была «мелкотемьем», а потому на приличный гонорар автор не мог рассчитывать априори. Ленком специализировался на постановке пьес, в которых поднимались повседневные проблемы молодежи. По наблюдениям корреспондентов западного издания Юнайтед Пресс Интернэшнл Мосби, этот театр всегда был до отказа заполнен по большей части модно одетыми людьми[654].

Ставить спектакль в Ленкоме должен был Юрий Петрович Любимов. Не сложилось — за постановку взялся Анатолий Эфрос, который считался в то время лучшим режиссером столицы в 1963 году и был назначен главным режиссером театра. После того как Анатолий Васильевич начал репетиции, пьесой заинтересовались в культурной столице. В Большом драматическом театре за постановку пьесы Радзинского взялся — по мнению Эдварда Стани-славовича, из творческой ревности — Георгий Александрович Товстоногов[655].

С первых дней работы Анатолия Васильевича Эфроса в Ленкоме главным предметом его заботы и внимания стали вопросы создания ансамбля, единой манеры актерского исполнения. Для более действенного знакомства с труппой и скорейшего освоения режиссерского метода художественного руководителя театра Эфрос вел всю работу над новым репертуаром 1964 года, на который были запланированы лирическая драма «До свидания, мальчики» (авторы пьесы — Б. Балтер, В. Токарев), «104 страницы про любовь» (Э. Радзинский), «В день свадьбы» (В. Розов), комедия «Буря в стакане» (И. Дворецкий), а также несколько заказных произведений, в том числе спектакль о Ленине по мотивам народных сказов и материалам писем Ленина и Крупской[656].

Приказ начальника Управления культуры Исполкома Моссовета Б. Е. Родионова «О Художественном совете Московского театра имени Ленинского комсомола». 23 мая 1962 г. [ЦГА Москвы]

Сюжет драмы Эдварда Радзинского прекрасно описан в театральных рецензиях шестидесятых годов. Приведем рассказ о сюжете из рецензии на одну из постановок спектакля с очень точным названием «Именно про любовь»:

«Встретились неожиданно она, стюардесса, и он, физик. […] Встретились и остались вдвоем до утра. Что же тут особенного — не ухаживать же действительно за ней долго, чего доброго еще и цветы носить. Что же тут особенного — не выглядеть же, право, старомодной недотрогой. Не тот теперь век, и ритмы другие, а атомы тревожат, не тратить ли, правда время на ласковые слова и красивые чувства.

Было бы ханжеством полагать, что все это придумал драматург, и ничего этого нет среди нашей молодежи… Все это есть, все это увидел Эдвард Радзинский, сам человек молодой, ни в кого не перевоплощавшийся, а просто живущий той же жизнью, что и его юные современники.

Вот они встретились — Наташа Александрова и Электрон Евдокимов. И могли бы дальше пойти своим путем… но так никогда не узнали бы они, что такое любовь. Но они узнали… Здесь обрывается пьеса — картинки молодежного кафе и модной парикмахерской. Вернее, внутри этой пьесы рождается другая пьеса, драма, рождается большая и серьезная нравственная тема. И уже не преходящая мода, а серьезная человеческая мысль заставляет вздрагивать сердце»[657].

Однако Эдварду Станиславовичу не пришлось долго пребывать в эйфории. У Эфроса была такая особенность: когда пьеса ему нравилась, он, будучи фанатом репетиций, запускал процесс, не дожидаясь отмашки сверху. Так было и на этот раз. Работа над спектаклем была доверена Эфросом второму режиссеру — Наталье Зверевой. На главную роль Эдвард Радзинский привел в театр киноактрису Светлану Данильченко (в последний момент она тяжело заболела и вместо нее срочно ввели Ольгу Яковлеву, ставшую первой исполнительницей роли, а затем и настоящей музой Анатолия Эфроса)[658].

Казалось бы, процесс был почти закончен, как вдруг одной «прекрасной» ночью (вероятно, в ночь на 15 июня 1964 года[659]) Эдварду Радзинскому позвонили из Министерства культуры СССР и сообщили: его пьеса снята с репертуара. Сказать по правде, диалог, который по памяти приводит Эдвард Станиславович в своих воспоминаниях, уж больно напоминает позднейшую фантазию знаменитого писателя. Крайне маловероятно, что редактор Минкульта могла сказать молодому малознакомому человеку:

— Дело в том, что наш министр Екатерина Алексеевна Фурцева… как и положено истинной Екатерине Великой… много любила. Говорят, даже резала себе вены от любви. Но, как бывает с много любившими дамами, вступив в возраст и в чин, она стала особенно нравственной. А твоя пьеса… это не надо тебе объяснять… очень безнравственная[660].

Как видно, налицо банальная контаминация, когда два события (звонок и более поздний рассказ) слились воедино.

Продолжение выглядит куда правдоподобнее:

— Там (в пьесе «104 страницы…». — С. В.) молодой человек спит с девушкой сразу, в первый же день… нет, в первый же вечер знакомства. Короче, послезавтра Театр Ленинского комсомола вызван на наш не очень мягкий ковер и уже приготовлено постановление об этом театре. Не могу не обрадовать: твоя пьеса его возглавляет.

— А что же мне делать? — спросил обескураженный драматург.

— Умереть! (в опубликованных воспоминаниях, в интернет-передаче — «Удавиться!») — Будто бы честно ответив на поставленный вопрос, «редактор» повесила трубку.

Так или иначе, на следующий день Эдвард Радзинский позвонил в Большой драматический театр. Знаменитая заведующая литературной частью, которая была с ним ранее приветлива и нежна, — Дина Морисовна Шварц[661], сухо ответила на вопрос, «как дела со спектаклем»:

— Как только вы уехали, заболела исполнительница главной роли и репетиции временно прекратили.

На этом разговор был окончен.

В Ленком Эдвард Станиславович и вовсе дозвониться не смог. Директор театра Анатолий Колеватов, как водится, исчез, да и у Анатолия Эфроса телефон молчал.

Весь день ушел на анализ ситуации. Радзинский решился на ставку «ва-банк»[662].

По признанию Эдварда Станиславовича, он не спал всю ночь. В половине десятого подошел к зданию Министерства культуры и принялся ждать у моря погоды. Наконец появился директор Ленкома. На лице Анатолия Колеватова изобразились сначала удивление, а потом испуг. Он спросил Эдварда Радзинского:

— А вы зачем пришли?

— А меня пригласили, — не растерялся драматург.

— Да? — удивился директор театра. — Ну, идемте.

Сказать по правде, странно, что в министерство вызвали на ковер директора театра: как правило, за «цензурное соответствие» конкретного спектакля от театра нес ответственность завлит — в данном случае помощник главного режиссера по литературной части Н. М. Снегина[663]. Вероятно, исключение сделали потому, что Анатолий Колеватов был в министерстве, что называется, свой человек. Он буквально жил между Ленкомом и Министерством культуры СССР.

Пьеса Э. С. Радзинского «104 страницы про любовь» со штампом о разрешении цензурой. 16 июня 1964 г. [РГАЛИ]

Об Анатолии Андреевиче Колеватове (1920–1997) следует сказать несколько слов: это была яркая и индивидуальная личность. Будучи выпускником Щукинского училища (1938–1942) и актёром Театра имени Евг. Вахтангова (1938–1947), он так и не стал профессиональным актёром, но из него вышел потрясающий театральный администратор. Колеватов работал директором Московского театра имени Ленинского комсомола, заместителем директора Малого театра СССР, возглавлял Союзгосцирк. Все актёры отзывались впоследствии о нём в высшей степени лестно. Стиль работы Анатолия Андреевича был невероятно демократичным и деловым. Любой человек, приходивший к нему со своими проблемами, уходил из кабинета только после того, как проблема была решена: при просителе Колеватов звонил в нужные инстанции или составлял необходимое письмо. Никогда и ничего он не откладывал «на завтра» (за исключением гонораров авторам, по словам Эдварда Радзинского). Позднее, в 1982 году, Анатолия Андреевича арестовали по обвинению во взяточничестве. За два года, которые длился судебный процесс, не удалось доказать ни одного эпизода, притом что ко взяткам причислили все подарки, полученные им к 60-летию. По легенде, Колеватова приговорили к 13 годам лишения свободы по личному звонку Юрия Андропова. На зоне он заведовал библиотекой. Заключённые в нём души не чаяли, поскольку рассказчик Анатолий Андреевич был феерический. Пока он сидел, покончила с собой его супруга, замечательная актриса Театра имени Евг. Вахтангова Лариса Алексеевна Пашкова. Колеватова освободили досрочно — «за примерное поведение». Анатолий Андреевич сразу же направился в ресторан «Националь», где прекрасно его знавшие законники устроили Анатолию Андреевичу грандиозный вечер встречи. Виктор Иванович Коршунов пригласил Колеватова на работу в Малый театр — своим заместителем по общим вопросам. Анатолий Андреевич умер на следующий день после 77-летия у себя на даче — прилёг после обеда подремать и не проснулся[664].

В памятный для него день 1964 года, оживленно беседуя с Анатолием Колеватовым, Эдвард Станиславович прошел мимо охранника в «святая святых» — Министерство культуры СССР. В то «идиллическое… время» у него не спросили ни пропуска, ни приглашения. Добавим: не спросили бы даже в случае, если бы Радзинский явился без Колеватова. Советским чиновникам было нечего бояться.

Заместитель Фурцевой Александр Кузнецов даже посетовал на одном партсобрании Большого театра в конце 1964 года:

— Ей-богу, в наше министерство, как нигде, совсем свободный вход! К нам ходят такие люди, от которых никак не отделаешься[665].

Не о Радзинском ли подумал Александр Николаевич, когда выдал это эпохальное признание?

Кабинет на улице Куйбышева был полон. Все смотрели на дверь, которая наконец распахнулась. Вошла (влетела!) Екатерина Алексеевна. По язвительной иронии Радзинского, таким образом, вероятно, «медведица выбегает из берлоги после зимней спячки»[666].

Сверкнув глазами в сторону директора Ленкома, Екатерина Великая повелела:

— Колеватов, встаньте!

Анатолий Андреевич поднялся из кресла.

— Почему по городу развешены эти афиши «Сто четыре способа любви»? — задала вопрос Екатерина Алексеевна, как видно, припомнив, что, в отличие от Фрола Романовича, Суходрев со товарищи ее в храм Любви не повели.

— Молчите, — констатировала она трагически. — А знаете ли вы количество абортов среди несовершеннолетних?

Как водился, в статистике директор театра силен не был. А зря, поскольку проблема действительно стояла остро. В Советском Союзе с населением в четверть миллиарда в 1964 году количество абортов приблизилось к отметке в 6 миллионов. По расчетам, проведенным на основании данных, собранных советским демографом Елизаветой Алихановной Садвокасовой, в 1959 году на среднюю женщину репродуктивного возраста приходилось четыре аборта[667]. Данная проблема стала настоящей головной болью как для советских медиков, так и для партийно-политического руководства страны. Другое дело — при чем тут Эдвард Радзинский со своей пьесой? Очевидно, посчитали, что с агитационной точки зрения пьеса вредная, пропагандирующая сексуальные связи мало того, что вне брака — так еще и в первый же день знакомства. Жорж Санд с ее «теорией стакана воды», весьма распространенной в СССР в двадцатых годах, во второй половине советской власти подзабыли изрядно. Фактически после Великой Отечественной войны стали возрождаться старые, «почвеннические» традиции. Так или иначе, директор Театра Ленинского комсомола оказался соучастником пропаганды свободной любви, а потому и попал под раздачу.

— А я знаю… Я знаю количество абортов среди несовершеннолетних, — заговорила Фурцева. — И вот в это время Театр имени Ленинского комсомола… Ленинского комсомола!.. — подчеркнула министр. — Ставит пьесу про шлюшку, которая все время залезает в чужие постели. Садитесь, — брезгливо бросила Екатерина Алексеевна Колеватову.

Не ленкомомовскую, но мхатовскую паузу нарушил драматург, у которого сдали нервы. Эдвард Станиславович неожиданно для себя самого поднялся и начал перечить министру:

— Екатерина Алексеевна, там ничего этого нет. К сожалению, вы неправильно назвали пьесу. Она называется «Сто четыре страницы про любовь».

Позднее Радзинский много размышлял о природе тишины: «Бывает тишина в лесу, тишина в горах… но такой тишины, как тогда, поверьте, не бывает. Это» было гоголевско-ревизоровское «остолбенение от страха…»[668].

Наконец Фурцева спросила:

— А кто вы такой?

— Я — автор пьесы.

Эдвард Радзинский относится к тому типу мужчин, которые, как опереточная Джулия Ламберт, и в шестьдесят будет выглядеть на сорок. В то время ему могли дать (в хорошем смысле этого слова) лет этак шестнадцать. Жидкая растительность на лице солидности никак не добавляла. Ковбойка, в которую вырядился Радзинский, тем паче.

— Вы член партии? — грозно спросила Фурцева. Следует заметить, что со времен Сталина в ВКП(б) — КПСС был совершенно изумительный, невообразимый в плехановские и ленинские времена термин «партийные и непартийные большевики». Правда, с большевиков «партийных» спросу было побольше.

Радзинский изрядно насмешил собравшихся ответом:

— Я — комсомолец.

И при позднем Сталине, и в хрущевские времена цековской «молодежью» считали пятидесятилетних дедов. Автор-комсомолец не мог не восприниматься иначе, как обыкновенный молокосос. Собравшиеся в Министерстве культуры СССР никогда не видели в этом зале авторов-комсомольцев. И хуже того — не чаяли, что когда-нибудь увидят.

Фурцева же как-то сбилась: ругать комсомольца, который принес пьесу в Театр Ленинского комсомола, было неловко. Радзинский это почувствовал. Екатерина Алексеевна сказала:

— Сядьте. Мы дадим вам слово.

И для начала предоставила слово своему первому заместителю. Александр Николаевич Кузнецов, в развитие аргументации шефа, сказал, что сейчас, когда среди несовершеннолетних такое количество абортов, не где-нибудь, а в Ленкоме (!) поставили пьесу о несознательной советской гражданке, которая «залезает в чужие постели».

Радзинский вновь взорвался. Поднялся и сказал:

— Там ничего этого нет. Вы просто не читали пьесу.

Фурцева закипела. Помимо «социального положения» Радзинский перебил человека, едва ли не втрое старшего по возрасту:

— Сядьте! И немедленно!

Радзинский сел.

Слово для продолжения проработки было представлено главному редактору газеты «Советская культура» Дмитрию Большакову, который опять заговорил про аборты и «шлюшку»[669].

— Ничего этого в пьесе нет, — перебил и его Эдвард Радзинский. — Вы тоже не читали пьесу.

Екатерину Алексеевну, судя по всему, происходящее изрядно повеселило:

— Я поняла. Вы решили сорвать наше заседание. Идите и выступайте.

Эдвард Станиславович был в ярости, но понимал, что говорить в ярости нельзя, необходимо строго аргументированное выступление. И Радзинский погрузился в пересказ пьесы и объяснение смысла своего произведения:

— Я не писал пьесу про «шлюшку». Я писал вечную историю про молодого человека, который ведет обычную, веселую и легкую жизнь, которую во все времена вели и будут вести молодые люди. И которую люди пожилые будут именовать «распутством» (на счастье Радзинского, Екатерина Алексеевна была на удивление не обидчива. — С. В.). Он вовлекает в эту жизнь случайную девушку и… и в нее влюбляется! И она тоже. История, тысячу раз рассказанная… И всегда новая! Но любовь — это обязательное пробуждение высокого, чистоты, это — бремя, страдание… Потому что если этого всего нет, то это скорее следует назвать собачьей страстью, мощным сексуальным порывом и прочим… Именно «прочим», но не любовью.

Фурцева, по позднейшему признанию Радзинского, «была женщиной. Прекрасной женщиной. В этом было всё. В этом, думаю, была и ее гибель…»[670].

Буквально через три минуты после начала рассказа драматурга Екатерина Алексеевна повернулась к Радзинскому, и по выражению ее лица Эдвард Станиславович понял, что министр его внимательно слушает. И на четвертой минуте Фурцева подала усталому путнику стакан воды.

— Не волнуйтесь, — нежно проворковала министр автору из комсомола. Радзинский как раз в это время обратил внимание на ее руки с рубцами от бритвы.

Фурцева умела признавать ошибки — свои и вверенного ей коллектива. На партсобрании Большого театра и Кремлевского дворца съездов Екатерина Алексеевна однажды (1966) прямо заявила, что в Министерстве культуры СССР есть бюрократизм, а когда актеры сделали удивленные лица, подчеркнула:

— А вы [что] думаете? Где его нет! Иногда решаем не со знанием дела. Искусство — такое море-океан! Нет человека, который бы всё знал, всё понимал и правильно решал[671].

Когда Эдвард Радзинский изложил свою позицию, Екатерина Фурцева долго молчала, а потом сказала:

— Как нам всем должно быть сейчас стыдно…

Радзинский было подумал: вот сейчас она закончит — «…что мы с вами не читали пьесы». Но тогда это была бы не Фурцева. В лучших традициях школы Джимми Лэнгтона Екатерина Алексеевна сделала паузу и сказала:

— …что мы с вами уже не умеем любить[672].

Эпилог закономерен. Эдвард Радзинский шел по улице со счастливейшим директором театра. Анатолий Колеватов, которому никак нельзя было отказать в прозорливости, предрек:

— Думаю, театров сто сейчас будут репетировать эту пьесу.

И допустил математический просчет, еще раз подтвердив предположение министра о том, что директор не был силен в статистике: постановок было сто двадцать.

16 июня 1964 года было наконец получено цензурное «добро» на выпуск спектакля[673], а 18–20 июня состоялись заседания Художественного совета Ленкома по обсуждению спектакля. Художественный совет был утвержден начальником Управления культуры Исполкома Моссовета Борисом Евгеньевичем Родионовым 23 мая 1962 года[674].

В целом пьеса понравилась всем участникам обсуждения, тем более что ее одобрила сама Фурцева.

— Ценный и нужный спектакль, — сразу выразил свою позицию один из корифеев Ленкома Владимир Всеволодович Всеволодов на первом заседании 18 июня. — Очень понравился настрой и дыхание спектакля.

— Пьеса отвечает на очень волнующий вопрос. Есть некоторая бездейственность в первом части. Вторая часть безупречна. В первой части нужны искорки второго плана — впечатление от Евдокимова у Наташи, — с умеренной критикой, однако положительно оценил спектакль Сергей Львович Штейн.

— Очень большая победа, — не скрывал своего восхищения перешедший в 1957 году в Ленком из Малого Юрий Осипович Колычев. — Чистый, насыщенный, необыкновенный спектакль.

— Строить обсуждения нужно на обсуждении работ актеров, на разборе спектакля, а не пьесы, и нужно любить актеров, — завершил первый день обсуждения Анатолий Колеватов[675].

Он был готов без тени иронии признать пьесу Эдварда Радзинского шедевром.

На следующем заседании, состоявшемся 20 июня, признанный мэтр советской драматургии Алексей Николаевич Арбузов рассуждал иначе:

— Дремучее искусство победило. Тема нравственности. Слишком много слез, и [актеры] теребят друг друга (в обилии слез на обсуждении упрекали Ольгу Яковлеву, хотя это, как видно, предназначалось Анатолию Эфросу. — С. В.), а поцелуи просто должны делать со знанием дела. Чувство меры в любви не нужно, это плохо.

Помимо деталей, Арбузов выразил недоумение тем обстоятельством, что сцены дуэтов, по его наблюдениям, не стали центром спектакля.

Однако после одобрения пьесы Екатериной Алексеевной Фурцевой высказанные им замечания воспринимались не иначе как придирки к молодому, но уже успешному коллеге.

Необходимость защиты Эдварда Станиславовича от нападок стала в буквальном смысле слова «делом чести» Министерства культуры. Член коллегии и начальник Отдела театров Управления театров Геннадий Осипов[676], в русле вердикта Екатерины Фурцевой, сказал то, о чем мог только мечтать молодой начинающий драматург:

— [Увиденное] заставляет меня задуматься о подлинной красоте любви. Театр беспощаден в осуждении циничного отношения к самым святым вопросам нашей нравственности.

Однако, не желая «гладить против шерсти» Алексея Арбузова (фортуна и расположение женщины-министра — величины переменные), Геннадий Владимирович тут же сделал дальновидное замечание о том, что в спектакле все же имеют место «ненужные поводы для придирок»:

— Развитие отношений между Наташей и Евдокимовым не противостоит браку и семье, а противостоит ханжеству. Вы сталкиваете две морали, две философии механически. Развитие отношений героев, особенно во второй части пьесы, когда мы понимаем, что друг без друга они жить не могут и не смогут, [должно быть прописано четче]. Мы должны в последней сцене ощущать, что эта любовь не цепочка случайных встреч, а рождение новой семьи с новой нравственной основой. А то есть повод думать, что утверждается вольная любовь[677].

Положительная оценка со стороны Фурцевой имела своим следствием и то редкое обстоятельство, что талантливая пьеса и ее постановки оказались лишены рекламы в виде отрицательных рецензий. Спектакль Эфроса получил в общей сложности более 30 рецензий и с неизменным успехом принимался как в Москве, так и на гастролях в Ленинграде, Таллине, Харькове и других городах страны. На постановку «104 страниц про любовь» откликнулись все столичные газеты, а «Вечерняя Москва» предложила сделать этот спектакль темой для рецензии в «Клубе любителей литературы и искусства», организованном на страницах газеты по просьбе московских читателей. Зрительские рецензии носили характер взволнованного разговора. Наиболее типичными стали заголовки — «Испытание счастьем», «Чем измеряется любовь», «Это о нас»[678]. Единственные статистические данные, которые отсутствуют в нашем распоряжении, — это о количестве абортов после выхода нашумевшего спектакля…

Уже во время «триумфального шествия» пьесы Эдварда Радзинского, 15 января 1966 года, председатель Комитета по печати при Совмине — вернувшийся из-за границы Николай Михайлов (да-да, тот самый партийный функционер, который занимал пост министра культуры СССР до Екатерины Фурцевой) — направил в ЦК КПСС записку, против Минкульта и его репертуарной политики. Николай Александрович раскритиковал ряд пьес, и в том числе лично пропущенную Екатериной Алексеевной пьесу Эдварда Радзинского, заявив: «Узкий мир личных переживаний, невидимая стена, которая отделяет героя пьесы от окружающего большого мира борьбы за победу нового строя, — вот чем проникнута эта пьеса. Герои ее словно чем-то раздавлены, словно не находят сил для борьбы — да и, пожалуй, не видят цели борьбы. Но разве это герои нашего времени? Зачем их тогда нужно популяризировать»[679].

В отличие от Михайлова, Фурцева поняла, что «104 страницы про любовь» совсем-совсем не об этом. Она не понаслышке знала, что такое настоящее чувство. Однако все это не помешало ей также сделать вывод о необходимости, если так можно выразиться, превентивного вмешательства Министерства культуры СССР в театральные постановки. Первого ноября 1965 года Екатерина Алексеевна задала вопрос на партсобрании министерства:

— В чем должна заключаться помощь [творческим деятелям]? — И тут же сама дала на него ответ: — Прежде всего во внимательном, квалифицированном совете и критическом замечании в процессе подготовки произведения. Между работниками министерства и художниками должен быть тот контакт, когда автор ощущает потребность поделиться своими планами, посоветоваться по спорным или неясным для него вопросам[680].

Речь идет о том, чтобы мы влияли в процессе творчества, а не тогда, когда произведение уже увидело свет, — подчеркнула Екатерина Алексеевна.

Однако ни Эдварду Радзинскому, ни Анатолию Эфросу, ни Ленкому в целом не было дано индульгенции на последующие спектакли. Не позднее 8 мая 1968 года театру предложили до начала следующего сезона внести предложения по коренной переработке спектакля «Мольер» по пьесе Михаила Булгакова и «Снимается кино» по пьесе Эдварда Радзинского (обе постановки — Анатолия Эфроса)[681]. Что характерно, в первом случае (спектакль 1966 года) культурные органы не устроил тот факт, что пьеса и спектакль не раскрывали «в полном объеме образ великого французского комедиографа Жана Батиста Мольера. И в пьесе, и в спектакле внимание главным образом» сосредоточивалось «на интимной стороне жизни драматурга, в частности на довольно сомнительной версии о женитьбе Мольера на своей дочери»[682]. Екатерина Фурцева могла выслушать и поддержать автора-комсомольца, но не превратить единичный случай в систему.

Глава 12. Против формалистов, абстракционистов и модернистов

На XXII съезде КПСС (1961), ставя задачи советским художникам, Фурцева заявила о богатстве и многогранности жизни социалистического общества. Сама Екатерина Алексеевна традиционно предпочитала реалистическое искусство, заявляя о «соцреализме» скорее для проформы.

— Авангардные формы ее просто пугали[683], — свидетельствовала Нами Микоян.

В этом ее взгляды вполне совпадали с позицией Никиты Хрущева, только свое недовольство она умела выражать тактично. Кроме того, за нею стояло целое ведомство, призванное осуществлять идеологическое руководство культурой в целом и изобразительным искусством в частности.

Заместитель начальника Отдела изобразительных искусств и охраны памятников министерства Александр Георгиевич Халтурин 13 февраля 1962 года на заседании парткома Министерства культуры посетовал на отсутствие единого активного фронта против «всякого рода левых влияний буржуазной идеологии, западной идеологии»:

— У нас есть институты, есть Третьяковская галерея, Академия художеств, но они не являются по-настоящему действенными [орудиями] в борьбе против всякого рода левых проявлений. […] По существу, небольшой группе «левых» в МОСХе (Московское отделение Союза художников РСФСР. — С. В.) никто организованно не противостоит. Что могут сделать 19 сотрудников отдела, [в числе которых] машинистка, секретарь? Это могут сделать Институт истории теории и истории, где есть собственная партийная организация, Третьяковская галерея и [Научно-исследовательский] институт Министерства культуры СССР. В свое время отдел информировал т. Поликарпова [Д. А.], но в Отделе культуры [ЦК КПСС] иногда бывает осторожная позиция[684].

Президиум 3-го Всесоюзного съезда художников СССР в Колонном зале Дома союзов. В первом ряду слева направо: народный художник СССР Е. В. Вучетич, президент Академии художеств СССР, народный художник СССР Н. В. Томский, летчик-космонавт А. А. Леонов, народный художник СССР А. А. Пластов, народный художник СССР М. К. Аникушин, заведующий Отделом культуры ЦК КПСС В. Ф. Шауро, Е. А. Фурцева, член Политбюро ЦК КПСС, председатель Совета министров РСФСР Г. И. Воронов, секретарь ЦК КПСС П. Н. Демичев. 1968 г. [ЦГА Москвы]

В середине сороковых, став объектом сталинской резолюции, Дмитрий Алексеевич не был склонен без особой нужды трогать нашу интеллигенцию и попал под огонь менее опытных товарищей.

На заседании Президиума ЦК КПСС 29 ноября 1962 года с участием главного редактора «Известий» Алексея Аджубея, заведующего Отделом культуры ЦК Дмитрия Поликарпова, главного редактора «Правды» Павла Сатюкова Хрущев разбирал письмо группы художников в ЦК партии. Признанные мастера СССР нажаловались на засилье «формалистов»[685]. Особое недовольство вызвала развернутая в Центральном выставочном зале в Манеже выставка «30 лет Московского отделения Союза советских художников». В общей сложности в манежных залах были выставлены работы 60 деятелей студии «Новая реальность» — неформального творческого объединения художников-абстракционистов под руководством Э. М. Белютина. Кстати, студия эта существовала с пятидесятых годов до конца XX века. Получив «сигнал» от признанных мэтров «соцреализма», Никита Сергеевич решил лично посетить выставку работ столичных живописцев в Манеже 1 декабря. Четырнадцать человек во главе с руководителем студии получили приглашение присутствовать при этом явлении вождя народу. В ночь на 1 декабря студийную экспозицию предварительно осмотрели Дмитрий Поликарпов и Екатерина Фурцева.

Данное событие до сих пор считают одним из самых скандальных эпизодов политической карьеры Хрущева послесталинского периода. Никита Сергеевич, дополнительно подначиваемый Сусловым, обозвал художников неприличными словами и прямо заявил:

— Мой внук и то лучше нарисует.

И в числе прочих приложил Фурцеву, которая стояла рядом:

— Я недоволен работой Министерства культуры[686].

На встрече 17 декабря 1962 года в Кремле Хрущев обрушился на Эрнста Неизвестного:

— Ваше искусство похоже вот на что: вот если бы человек забрался в уборную, залез бы внутрь стульчака, и оттуда, из стульчака, взирал бы на то, что над ним, ежели на стульчак кто-то сядет. На эту часть тела смотрит изнутри, из стульчака. Вот что такое ваше искусство — ему не хватает доски от стульчака, с круглой прорезью, вот чего не хватает. И вот ваша позиция, товарищ Неизвестный, вы в стульчаке сидите![687]

Н. С. Хрущев на выставке художников в Манеже. 1 декабря 1962 г. [ЦГА Москвы]

Е. А. Фурцева, Н. С. Хрущев, Д. С. Полянский и другие деятели партии и правительства на выставке московских художников в Центральном выставочном зале. 1 декабря 1962 г. [РГАКФД]

Н. Молеву, судя по ее статье, написанной 30 декабря 1988 года, особенно обидело молчание президента Академии художеств Бориса Владимировича Иогансона, руководителя Союза художников СССР Сергея Васильевича Герасимова и руководителей Московского отделения Союза художников. Они даже «не пытались поправить откровенной лжи». Неловкость и без того тяжелой ситуации усугублялась и тем фактом, что часть стидийцев воевала на фронтах Зимней и Великой Отечественной войн[688].

Не вполне удовлетворенный собой, несмотря на дружный хохот «теплого» зала, Никита Сергеевич перешел от оценки творчества Эрнста Неизвестного к его фамилии:

— С чего вы себе такой псевдоним выбрали? Неизвестный, видите ли. А мы хотим, чтобы про вас было известно.

— Это моя фамилия — Неизвестный, — объяснил художник.

Но Хрущев не сдался:

— Ну что это за фамилия — Неизвестный[689].

К увиденному в Манеже Никита Сергеевич вернулся в Кремле в марте 1963 года:

— [В] прошлый раз мы видели тошнотворную стряпню Эрнста Неизвестного и возмущались тем, что человек, не лишенный, очевидно, задатков, окончивший советское высшее учебное заведение, платит народу такой черной неблагодарностью. Хорошо, что таких художников у нас немного, но, к сожалению, он все-таки не одинок среди работников искусства. Мы видели и некоторые другие изделия (данная дефиниция куда более подходит для тогдашней продукции Баковского завода. — С. В.) художников-абстракционионистов. Мы осуждали и будем осуждать подобные уродства открыто, со всей непримиримостью.

— Фурцевой сильно доставалось из-за меня, — рассказал впоследствии Эрнст Неизвестный. — Она говорила мне: «Ну перестаньте, ну сделайте что-нибудь красивое. Сейчас с Вами говорит не министр культуры, а женщина. Пожалейте женщину! Если бы [Вы] знали, сколько у меня неприятностей из-за вас…Товарищи так сердятся!»[690]

11 апреля 1963 года в газете «Правда» было опубликовано обращение ЦК КПСС ко Второму всесоюзному съезду советских художников, в котором подчеркивалось: «Наша партия открыто и непримиримо выступает и будет выступать против формализма, против абстракционистских извращений в изобразительном искусстве, против натурализма, серых, примитивных, слащавых, незрелых произведений, убогих по содержанию и немощных по форме. Советскую искусству чужды произведения, которые изображают людей нарочито уродливо, рисуют действительность в извращенном виде»[691].

К художникам, презревшим соцреализм (в контексте общего отношения к творческой интеллигенции), хрущевское руководство вернулось на пленуме ЦК КПСС, прошедшем в Большом Кремлевском дворце в период с 18 по 21 июня 1963 года. Никита Сергеевич не отказал себе в удовольствии в очередной раз поиздеваться над тем, что он увидел в Манеже. Правда, поостыв за полгода, Хрущев в общем и целом подчеркнул, что литература и искусство развивались на здоровой основе.

Сама Екатерина Алексеевна, докладывая 17 июля об итогах Июньского пленума на партсобрании министерства, также, разумеется, упомянула и Манеж, и главного «именинника» — Эрнста Неизвестного, однако изрядно смягчила выводы и ограничилась наставлением:

— Новые большие задачи, выдвинутые постановлением Июньского пленума ЦК КПСС, в речи Н. С. Хрущева на этом пленуме, требуют от нас — работников Министерства культуры СССР — повышения ответственности за деятельность центрального аппарата министерства, министерств культуры республик и всех учреждений культуры и искусства[692].

Более того, Екатерина Алексеевна обратила внимание собравшихся на требование внимательной, конкретной работы «не вообще с художниками», а с каждым художником в процессе его творчества.

— Надо беседовать с молодыми художниками, знать их творческие замыслы, вовремя направлять работу, помогать советом.

Располагая таким мощным рычагом, как государственный заказ, она призвала коллег использовать его для создания новых произведений, воспевающих нашу героическую современность, прославляющую подвиги героев коммунистического труда, воссоздающих образ советского человека — строителя коммунизма.

— Влиять на художественное творчество — это означает работать так, чтобы с тобой советовались, считались, чтобы [художники] ясно представляли, какие требования предъявляются к художнику… Надо контролировать расходование государственных средств на подобные заказы[693].

Фурцева обратила внимание, что выделяемые ежегодно для заказов и закупки произведений у художников 18 миллионов рублей расходуются без должного контроля и не всегда рационально: завышаются закупочные оценки посредственных произведений, приобретаются работы, недостойные государственного заказа. В процессе создания произведения по договору работники отдела мало общаются с художниками, слабо используют свое влияние, чтобы добиться наилучшего результата в выполнении заказа[694].

Указание на необходимость рационального расходования бюджетных средств крайне важно. Помимо чисто идеологических проблем, доставляемых Минкульту СССР формалистами и прочими абстракционистами, Фурцева со скудным бюджетом ее министерства испытывала и вполне осязаемые финансовые, сложности с поддержкой тех, что шагали в ногу с решениями партии и правительства. К тому же средства на заказы и приобретение предметов изобразительного искусства были рассредоточены по многим организациям, что не позволяло осуществлять единое руководство и направление развития изобразительного искусства. Поскольку средства выделялись Министерству культуры СССР крайне неохотно, Екатерина Алексеевна предложила передать ему производственные предприятия Художественного фонда СССР с сохранением установленных для них льгот[695].

А за остающиеся крохи шла настоящая война. С уходом Хрущева сменилась стилистика, но не суть противостояния. Признанные властью советские художники (лауреаты Ленинской премии Лев Кербель, Александр Кибальников и другие) в послании первому секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу от 15 февраля 1966 года выразили серьезную обеспокоенность тем фактом, что фурцевское министерство не давало «должной принципиальной оценки» модернистским тенденциям в изобразительном искусстве Советского Союза. По мнению Кербеля со товарищи, сложилась ненормальной обстановка, при которой участие «некоторых» советских художников в заграничных выставках подавалось как вклад в сокровищницу мировой живописи, а деятельность «художников, борющихся за партийные принципы в искусстве», признавалась проявлением консерватизма и зажима новаторства в нашей стране[696].

Открытие памятника Карлу Марксу в Москве. Третья слева — Е. А. Фурцева, второй справа — скульптор Л. Е. Кербель. 1964 г. [ЦГА Москвы]

Почуяв, что «оттепель» окончилась бесповоротно, признанные мастера соцреализма предложили ни больше ни меньше как создание специальной комиссии ЦК КПСС по глубокой и всесторонней проверке состояния изобразительного искусства, деятельности творческого Союза художников, практической деятельности «отдельных лиц и госучреждений, на деле призванных заниматься развитием изобразительного искусства»[697]. Последнее весьма показательно, поскольку Екатерина Фурцева, осуждая новаторов на словах и не «подкармливая» их, официально, то есть приказами, распоряжениями и циркулярами, никогда абстракционистов не осуждала. По мнению Кербеля, Кибальникова и других советских мэтров, она оказалась недостаточно твердой в искоренении художественной ереси.

Е. А. Фурцева поздравляет лауреатов Ленинской премии в области литературы, искусства и архитектуры. 24 мая 1974 г. [ЦГА Москвы]

И похоже, так и не разобралась, что же считать ересью. В 1966 году Екатерина Алексеевна попыталась было запретить в Центральный дом работников искусства выставку Александра Тышлера (его картины с долей гротеска и сюрреализма были далеки от соцреалистического канона), однако за коллегу заступился Иогансон:

— Вы напрасно так шумите, напрасно, потому что Тышлер — очень хороший художник, он совсем не формалист!

Фурцева вняла заявлению народного художника СССР и дала задний ход. Выставка состоялась[698].

Министру оставалось разве что оперировать призывами и лозунгами. Выступая на закрытом партсобрании Министерства культуры СССР 15 февраля 1967 года, Екатерина Алексеевна ими и ограничилась:

— На каком бы участке ни работал коммунист — в промышленности, на транспорте или в сельском хозяйстве, в области культуры — он работает в интересах мира во всем мире, в интересах мирового революционного движения. Готовясь к 50-летию Советской власти, деятели культуры и искусства должны всеми средствами художественной изобразительности внести достойный вклад в пропаганду великих достижений нашего народа, коренных принципиальных преимуществ социалистической системы перед капиталистической. Они должны способствовать воспитанию народа на героических революционных традициях, на принципах патриотической гордости за свою великую социалистическую Родину. В то же время необходимо решительно усилить борьбу против буржуазной идеологии, против любых попыток со стороны империализма расшатать, ослабить марксистско-ленинские основы нашего мировоззрения[699].

И тут, как на грех, 25 августа 1967 года Отдел культуры ЦК КПСС доложил в инстанцию о фактах вывоза работ ряда советских художников без предъявления их на таможне и органам Министерства культуры СССР за рубеж. Там были устроены выставки этих формалистических и модернистских работ, использованные в антисоветской пропаганде. По данным Отдела культуры, в июле в галерее «Сеньо» в Риме открывалась выставка произведений 15 московских художников (Оскара Рабина, Владимира Янкилевского, Дмитрия Плавинского и других). Девяносто произведений этих художников владелица галереи А. Савиньо де Кирико умудрилась вывести из СССР осенью 1966 года «в обход установленного порядка»[700]. Советское посольство в Италии сообщило, что выставленные работы продавались за 30–100 тыс. лир каждая — как водится, без наших комиссионных. Организация подобных выставок, по данным Отдела культуры ЦК КПСС, приобрела систематический характер, причем участниками выставок были преимущественно одни и те же 10–15 человек, не состоящие в Союзе художников СССР: Анатолий Брусиловский, Владимир Янкелевский, Илья Кабаков, Вячеслав Калинин, Отарий Кандауров, Валентина Кропивницкая, Лев Кропивницкий, Лида Мастеркова, Владимир Немухин, Дмитрий Плавинский, Оскар Рабин, Юрий Соболев, Уло Соостер, Николай Вечтомов, Борис Жутовский. Эти художники, едва ли не издеваясь над многочисленными инстанциями, заявляли примерно одно и то же:

— Я время от времени дарил некоторые произведения своим друзьям-иностранцам.

А эти «друзья» потом вывозили картины и «загоняли» их за рубежом. Но к выручке Рабин и его товарищи, как водится, никакого отношения не имели. Собственно, а чего еще могли ожидать от людей, творивших в собственной стране полулегально?

Прилагая соответствующий проект постановления, Василий Шауро от имени Отдела культуры просил ЦК поручить Министерству культуры СССР, Министерству иностранных дел СССР, Министерству финансов СССР, Союзу художников СССР и Главному таможенному управлению Министерства внешней торговли СССР принять решительные меры по пресечению незаконного вывоза из Советского Союза художественных произведений и организации за рубежом выставок формалистических работ «советских» художников[701].

Когда 6 ноября 1967 года руководящие работники итальянской компартии Джанкарло Пайетта и Оттилио Окетто при встрече с Екатериной Фурцевой попросили о проведении у них в стране выставки Эрнста Неизвестного, она подчеркнула, что мы никогда не возьмем на вооружение абстрактное и формалистическое искусство, выражающее буржуазную идеологию, хотя «родоначальники такого искусства: Кандинский, Шагал, Малевич и др. — являются нашими соотечественниками»[702].

Пайетта попытался было возразить:

— Но творчество этих художников принимается советской молодежью.

Однако Екатерина Алексеевна не дала итальянскому товарищу пространства для маневра.

— Мы не равняемся на ту небольшую часть молодежи, которая бездельничает, фланирует на улице Горького. Истинная молодежь, — объяснила Екатерина Алексеевна, — в Братске, Красноярске и на других стройках коммунизма. И такой молодежи нравится творчество Пластова. И она не принимает многие формалистические работы Эрнста Неизвестного.

Неизвестный — отличный оформитель, — несколько сбавила обороты Фурцева. — Его работа в Артеке принята широкой общественностью, но народу непонятно его условное искусство.

Последовала дискуссия, в ходе которой Екатерина Алексеевна ясно и по-своему логично обозначила позицию:

— Мы не запрещаем художникам работать так, как они хотят. Но мы не можем и не будем покупать за счет народа абстрактные произведения[703].

В любом случае именно решать, на что потратить бюджетные деньги, а на что нет, — святая обязанность руководителя любого уровня.

Необходимость, с одной стороны, следовать установке на пропаганду соцреализма и, с другой — учитывать интересы западных партнеров была непрекращающейся головной болью для Министерства культуры и лично для Фурцевой. На заседании коллегии министерства, состоявшемся 30 января 1970 года, Екатерина Алексеевна напомнила присутствовавшим о недавней «схватке» в Швеции. У советской стороны попросили отправить на выставку в стокгольмские музеи работы Каземира Малевича. Фурцева поинтересовалась:

— А почему именно Малевича? Ведь есть и другие художники.

И получила в ответ:

— Мы считаем его основоположником всей мировой изобразительной культуры, нас интересуют только его работы, а все остальное мы не признаем, и это нашего зрителя не интересует[704].

Выступая на партактиве министерства 4 марта 1969 года, Фурцева невольно приоткрыла растерянность, царившую в головах руководителей на культурном фронте:

— Когда Третьяков покупал картины, Стасов был его главным консультантом. А сейчас? Приобретают картины спорные. Советский раздел сейчас самый слабый. Картины закуплены начиная с XIII и кончая XVIII веком, а советский раздел — самый слабый. Какое право имеет т. Лебедев приобретать работы и говорить при этом, что «время покажет». Это называется — игра с огнем. Мы купили двурушничество![705]

А в ноябре того же года Екатерина Алексеевна невольно признала печальный итог следования идеологическим стандартам и изобразительным клише:

— Иногда проходишь по залу, и как будто в разное время, но одним и тем же художником созданы произведения… Возьмите Репина, Сурикова, Саврасова. Однажды познакомившись с почерком этих художников, вы уже не спутаете их с другими… А у нас так получается, что смотришь на произведение и не знаешь, то ли художник живет в Ленинграде, то ли в Сибири — одна и та же тема, одна и та же природа. У нас есть где-то какой-то приниженный критерий требовательности[706].

Эти грустные наблюдения родились у нее при подготовке к ленинскому юбилею, однако вряд ли она связала их с партийным руководством. Напротив, она выдала новые указания о том, как формировать образ Ленина в искусстве: его пытались представить «великолепным, человечным, любящим Надежду Константиновну», а главное, что есть у Ленина: борец, организатор, государственный деятель, мыслитель — это идет на второй план, а на первый — человеческие качества. Это глубокая ошибка. Точно выражено одним товарищем: все это, вместе взятое, приводит нас к тому, что вроде некоторые товарищи стремятся Ильича с броневика пересадить на велосипед. Да, это глубоко ошибочно.

Помимо художников досталось и литераторам. Фурцева вспоминила, как в министерство поступила пьеса, в которой «Ленин целуется с Надеждой Константиновной, гладит по головке детей, ходит на прогулку, разговаривает обо всем, но не о том, чему он посвятил всю жизнь». Екатерина Алексеевна увидела в этом подражание западным авторам, которые стремились «выхолостить революционную душу Ленина»[707].

Однако помимо враждебного Запада существовала еще и «братская» Восточная Европа. В январе 1970 года Екатерина Фурцева рассказала на заседании коллегии министерства о недавней командировке во Францию. В Париже она посетила выставку изобразительного искусства «наших друзей — поляков», где наряду «с очень хорошими работами» экспонировали, «например, рваные брюки», которые были «растянуты и повешены на стене непонятно зачем и почему». «И здесь, — наставляла министр, — требуются большой такт и деликатность, но вместе с тем и принципиальность. Мы не можем положительно оценить то, с чем не можем согласиться»[708]. Добавим: после того, как «такт и деликатность» переросли в диктатуру толерантности, подобные шедевры заполнили не только выставочные площадки, но и музейные коллекции.

Вновь возникла тема зарубежных выставок советских художников-формалистов, на этот раз из недр 5-го управления КГБ[709]. Предложения Минкульта, как предотвращать возможность их проведение, Екатерина Алексеевна направила в ЦК КПСС 21 июня 1971 года. По данным министра, такие выставки проводились в Аквилле (Италия) в 1967 году, в Риме в 1968 году, в Париже, Кельне, Цюрихе и Лугано в 1970 году. Анализ материалов свидетельствовал о том, что организация подобных выставок была не чем иным, как актом пропаганды Запада, направленной против советских культуры и искусства. Состав выставок существенно расширился. Если в 1964–1965 годах в Париже были экспонировались работы наиболее известных советских формалистов (Неизвестного, Рабина, Зверева), то в 1970 году в Лугано выставили уже 380 работ 59 художников.

Возросло и число советских художников, участвовавших в «подпольных» выставках, причем 12 из 90 были членами или кандидатами в члены Союза художников СССР[710].

Екатерина Алексеевна подчеркнула, что неоднократные попытки «воспитательного воздействия», предпринятые Минкультом и Союзом художников СССР, привели к некоторым результатам. Так, Владимир Янкелевский дал письменное обязательство более не передавать свои картины тем, кто планировал их вывоз за рубеж. Однако Фурцева расписалась и в том, что в целом предпринятые меры не привели к необходимым результатам. Поэтому она предложила ЦК организовать в центральной советской прессе, в ряде зарубежных газет выступления некоторых художников — участников зарубежных выставок — с протестом против экспозиции работ без их согласия. Комитету по делам печати при Совмине и Всесоюзному обществу «Знание» она предлагала рассмотреть вопрос о возможности дальнейшего привлечения художников-«нонконформистов» к работе в соответствующих издательствах. Разумеется, Фурцева не забыла предложить ЦК пропесочить неблагонадежных художников по партийной и профсоюзной линии. В лучших европейских традициях «смерти и налогов» советский министр обратила внимание на то, что выставки за рубежом стали источником нелегального дохода советских граждан. Также она советовала поручить Главному таможенному управлению усилить таможенный контроль, чтобы предотвратить вывоз произведений изобразительного искусства за рубеж.

В заключение Фурцева подчеркнула:

«Указанные предложения поддерживаются Союзом художников СССР и Академией художеств СССР.

Просим согласия»[711].

Выставки художников-формалистов продолжались. Как указал в записке в ЦК КПСС от 22 декабря 1971 года председатель КГБ Юрий Андропов, в августе — сентябре очередная состоялась в Копенгагене[712].

Как следует из записки Василия Шауро от 2 марта 1972 года в ЦК КПСС, руководство утвердило все меры, предложенные Екатериной Алексеевной. В частности, Министерство финансов занялось источниками доходов советских художников, чьи выставки проходили за рубежом.

Глава 13. Чудеса советской музеологии

Отдельно следует рассказать о том, как осуществлялось руководство музейным делом в министерстве, и прежде всего Фурцевой, при которой впервые в отечественной истории удалось создать единую систему руководства музейным делом в СССР и неоднократно сотворить музейное чудо, делая выставки того, что в Стране Советов выставляться было не должно.

Естественно, «вермишельными вопросами» Екатерина Алексеевна, как и ее предшественник Николай Александрович Михайлов, не занималась, для их решения был начальник Отдела изобразительных искусств и охраны памятников Александр Георгиевич Халтурин, который воспринимался главами наших музеев как большой человек с улицы Куйбышева. Весьма характерно, что 7 марта 1961 года комиссия по обследованию Отдела культпросветучреждений Минкульта СССР доложила на заседании парткома министерства, что за последние пару лет (один год при Михайлове, второй при Фурцевой) был подготовлен единственный приказ по министерству — о расширении показа населению исторических, краеведческих и мемориальных памятников. Руководство музеями было распылено. Из 25 млн экспонатов, которыми располагали музеи, принадлежавшие культпросветучреждениям и ряду ведомств, абсолютное большинство не находилось в экспозициях, пылясь в запасниках «в ряде случаев… потому, что они не попадают в профиль того музея, которому эти экспонаты принадлежат»[713]. Комиссия поставила вопрос о необходимости создания единой системы руководства музейным делом в СССР, музейного фонда СССР[714].

Е. А. Фурцева вручает почетную юбилейную Ленинскую грамоту директору Государственного музея революции СССР А. И. Толстихиной (справа). [ЦГА Москвы]

Немного предыстории. Разработка подходов к определению Национального музейного фонда велась с 1918 года, в декабре была утверждена декларация, определявшая фонд как совокупность предметов, взятых на учет конкретным органом государственной власти, а также уже находившихся на хранении в музеях. В июне 1919 года Наркомат по просвещению РСФСР подготовил проект декрета об учреждении единого Государственного музейного фонда. Предполагалось, что этот фонд составят все произведения искусства и старины, а также предметы историко-бытового значения, где бы таковые ни находились: в музеях, церквах, монастырях, в разного рода правительственных и общественных учреждениях, в ломбардах, торговых помещениях и у частных лиц — торговцев, как в виде отдельных предметов, так и целых собраний на протяжении всей территории РСФСР. Однако первый нормативный акт — постановление Совета Министров СССР «О музейном фонде Союза ССР» — был издан в нашей стране только при Фурцевой — 2 июня 1965 года. Приложение к нему — «Положение о Музейном фонде Союза ССР» — Министерство культуры СССР утвердило 26 июня. Музеи и органы культуры обязывались брать на учет даже памятники, находившиеся в личной собственности граждан, «с целью их… возможного приобретения в собственность государства». Таким образом, Советское государство целенаправленно распространяло свою юрисдикцию на максимально широкий круг объектов культурного наследия[715].

Фурцева была политиком. Не только в жизни страны, но и в личной жизни. Как водится, ее молитвами в Государственном музее изобразительного искусства имени А. С. Пушкина состоялась выставка первого мужа ее подруги Нади Леже — Фернана Леже, творчество которого было связано отнюдь не с соцреализмом. В марте 1963 года на одном из собраний Екатерине Алексеевне пришла записка со следующим вопросом: «Как получилось, что в выставочном зале Музея имени Пушкина показываются произведения Леже?» Фурцевой, которая, как и ее товарищи по ЦК КПСС, героически боролась с абстракционистами и прочей художественной «ересью», пришлось держать перед собравшимися ответ:

— Фернан Леже — французский художник, у него очень сложный путь — от кубизма он в самые последние годы пришел к реализму. Он был французским коммунистом, умер в 1945 году. Во Франции среди коммунистов его поддерживают, так же как Пикассо, который, правда, не состоит в партии, но близок к партии. По просьбе Политбюро Французской компартии до этой встречи было принято решение об организации выставки Леже. После того как состоялась встреча, откровенно скажу, мы так мучились с этим вопросом. Произведения Леже уже были привезены. Об открытии выставки знала мировая общественность. Если бы мы не показали произведения Леже, был бы просто скандал. Правда, мы разрешали привозить произведения похуже Леже, были в Москве выставки французская, американская, английская, кубинская. Если не пустили американцев с их работами, они бы ничего не дали нам выставить. Это будет взаимно. К нашему счастью, выставка Леже прошла без всякого интереса. При этом Бокье — второй муж Надежды Леже (оба французские коммунисты) — говорил мне, что когда они идут в числе посетителей выставки, то слышат такие высказывания, что им становится стыдно и они не могут признаться, что имеют отношение к выставленным работам[716].

Сама Екатерина Алексеевна рассказала о том, что в книге посетителей на выставке французской живописи появились хулиганские записи из серии: «Пришла на выставку, думала отдохнуть, а попала в рабочую среду. Врач-психиатр»[717].

Фурцева сочла целесообразным прямо признать:

— Может быть, мы неправильно поступили с выставкой Леже, но выхода не было. Будем надеяться, что таких выставок будет поменьше, но надо сказать, что наш народ очень хорошо разбирается [в увиденном][718].

В любом случае культурные связи с капиталистическими странами «при Фурцевой» продолжали расширяться.

М. М. Плисецкая обменивается рукопожатием с Н. П. Ходасевич-Леже. В центре — Е. А. Фурцева. 1968 г. [ЦГА Москвы]

Министр иностранных дел Франции М. Кув де Мюрвиль открывает выставку произведений западноевропейских художников из Лувра, галереи Бордо и других музеев Франции в Государственном Эрмитаже; слева — Е. А. Фурцева. 1965 г. [РГАКФД]

* * *

Руководство музейным делом было непростым в связи с масштабом проблем, подлежащих решению. Не успели Е. А. Фурцева, деятели партии и правительства, а также приглашенные иностранцы открыть в октябре 1967 года, к 150-летию Отечественной войны 1812 года, Музей-панораму «Бородинская битва», как в ночь на 27 июня 1967 года произошла трагедия. В Музее-панораме вспыхнул пожар. Следствием было установлено, что имел место поджог — диверсия. Указали даже место, откуда был брошен предмет, вызвавший пожар, — около макета сарая на «крестьянском дворе». Преступника установить так и не удалось. Сгорело две трети всей живописи панорамы Франца Алексеевича Рубо. Сохранился фрагмент, на котором были изображены французские войска (около 40 м длины холста). Картину от огня должен был спасти пенный состав, но для его приведения в действие требовалось спуститься на предметный план и, как оказалось, почти войти в огонь. Поэтому длительное время пришлось тушить пожар старый дедовским способом — водой из шланга. Предметный план, несмотря на тот факт, что источник огня был прямо на нем, почти не пострадал, поскольку его пропитали противопожарным составом. Помимо фрагмента удалось спасти еще три небольших живописных куска.

В работу активно включилась Фурцева. 7 июля «в связи с повреждениями, причинёнными панораме», она подписала приказ «О мерах по восстановлению панорамы „Бородинская битва“», в соответствии с которым Управление изобразительных искусств и охраны памятников (А. Г. Халтурину) обязывалось принять меры к восстановлению панорамы «Бородинская битва». Для подготовки рекомендаций по методике восстановления и для контроля за работами по восстановлению панорамы утверждалась специальная комиссия. Председателем специальной комиссии по восстановлению панорамы «Бородинская битва» был утвержден замминистра культуры СССР В. И. Попов, председателем реставрационной комиссии — А. Г. Халтурин.

Е. А. Фурцева приняла предложение Управления изобразительных искусств и охраны памятников о восстановлении панорамы «Бородинская битва» группой военных художников Студии имени Грекова. Всесоюзной центральной научно-исследовательской лаборатории по реставрации и консервации художественных ценностей (И. П. Горину) было предписано в двухнедельный срок произвести обследование панорамы и доложить о сохранности произведения.

Обязанности генерального подрядчика по восстановительным работам возлагались на Всесоюзный производственно-художественный комбинат (и его начальника В. Д. Косарева), который должен был в недельный срок представить предварительный сметно-финансовый расчёт по восстановительным работам.

Министр культуры СССР Е. А. Фурцева и президент Финляндской республики У. К. Кекконен с супругой после осмотра панорамы «Бородинская битва». 17 октября 1962 г. [ЦГА Москвы]

Планово-финансовое управление Минкульта СССР (Ф. П. Кузяев) обязывалось оказать Всесоюзному производственно-художественному комбинату временную финансовую помощь в размере 100 тыс. рублей сроком до 1 октября для обеспечения начала восстановительных работ[719]. В действительности в октябре все работы были уже закончены. В соответствии с полученным распоряжением А. Г. Халтурин представил график восстановления панорамы, конечной датой был определен красный день календаря — все работы предписывалось закончить к 7 ноября.

Несмотря на то что четвертым пунктом приказа Фурцевой было принято финансирование за счет средств Мосгорисполкома[720], воссоздание шедевра Рубо почти сразу было признано делом государственной важности. Вероятно, не обошлось без очередного звонка Генеральному секретарю ЦК КПСС. 11 июля 1967 года Госплан СССР выделил 417 400 рублей, из которых 353 тыс. пошли на восстановление живописного полотна и 64 тыс. на технические и строительные работы в панорамном зале. Общее руководство восстановительными работами поручалось народному художнику СССР Николаю Николаевичу Жукову, реставрация уцелевшей живописи Ф. А. Рубо — бригаде художников-реставраторов. Живописные работы возложили на Студию военных художников М. Б. Грекова, которые в шутку называли себя «внуками Рубо»[721]. Художники работали по 12 часов в день, без выходных и проходных и сдали работы досрочно, к 30 октября.

На приемке заместитель министра культуры СССР В. И. Попов отметил, что коллективу удалось восстановить, казалось бы, безвозвратно утраченный шедевр: «От души спасибо вам, художники, реставраторы, всем, кто подготавливал работу и способствовал ее завершению»[722]. Без энергии Фурцевой, без ее напора и целеустремленности не было бы ни восстановления шедевра в рекордно короткие сроки, ни даже финансирования — во внеплановом порядке.

Иногда Екатерина Алексеевна могла предложить нечто совершенно немыслимое. Как известно, в 1927 году был лишен звания народного артиста и права на возвращение в СССР уехавший великий русской певец Федор Иванович Шаляпин. Это обстоятельство не помешало Фурцевой направить в начале 1970 года записку в ЦК КПСС с предложением о создании в Москве музея Ф. И. Шаляпина. Как водится, осторожный куратор Минкульта в ЦК — В. Ф. Шауро — запросил мнение столичных властей. И доложил руководству, что «нежно любившие» Екатерину Алексеевну Алла Шапошникова со товарищи написали: создание музея Шаляпина будет целесообразно лишь после реорганизации ряда музеев — таких, как музей Владимира Маяковского, музей Николая Островского и ряд других — в соответствии с принятыми решениями. В итоге музей в честь великого «советского» невозвращенца будет открыт только в эпоху «гласности», а именно в 1988 году[723].

* * *

В ноябре 1960 года в Москву прибыл давний друг советского народа Рокуэлл Кент. Великий художник лично привез в столицу СССР на новую выставку и передал в дар Государственному музею изобразительных искусств имени А. С. Пушкина (ГМИИ имени А. С. Пушкина) большую коллекцию своих работ. Всего на выставке экспонировалось около 900 произведений: 80 живописных полотен, более 800 рисунков и гравюр, изданные в США книги с иллюстрациями Кента, рукописи некоторых литературных произведений именитого гостя. Перед открытием выставки Кент зачитал письмо о передаче всех произведений в дар советскому народу. 19 ноября состоялась беседа Рокуэлла Кента с Екатериной Фурцевой. Можно только сожалеть, что произведения Кента нечасто выставляются одним из главных музеев страны…

В 1973 году в Государственной Третьяковской галерее состоялась грандиозная выставка Марка Шагала, которая стала возможной в первую очередь благодаря Екатерине Фурцевой и Наде Леже. Та лично представила Фурцевой своего земляка из Витебска, и с Шагалом у Екатерины Алексеевны сложились дружеские отношения. Правда, Нами Микоян сомневалась, что Екатерине Алексеевне было близко его искусство, но она умела и хотела учиться[724].

Возможно, она сокрушалась вполне искренне:

— Как жалко, что вы там, а не здесь, иначе вы бы уже давно были народным художником СССР.

Для начала Фурцева организовала Шагалу поездку на его малую родину[725].

Директор ГМИИ имени А. С. Пушкина Ирина Александровна Антонова вспоминала, как в 1974 году, в последний год жизни Екатерины Алексеевны Фурцевой, в печати промелькнула информация о том, что в Японии будет экспонироваться «Джоконда». Антонова сразу же подумала, что лететь в Японию шедевр может только через Москву. И возвращаться, соответственно, таким же образом. Ирина Александровна пришла на улицу Куйбышева:

— Екатерина Алексеевна, великое произведение — «Мона Лиза» — показывается в Японии. А назад будет возвращаться через Москву. Что, если ее остановить, чтобы она наш музей на какое-то время посетила, а?[726]

И прибегла к самой черной лести:

— Сделайте такое чудо. Вы же можете[727].

Антонова прямо заявила, что выставка станет и триумфом СССР, и личным триумфом Фурцевой, вызовет большой резонанс.

— Французский посол в меня влюблен, — прямо ответила Екатерина Алексеевна. — Поговорю с ним, может, во имя любви договорится со своими.

Е. А. Фурцева беседует с Рокуэллом Кентом. 1960 г. [ЦГА Москвы]

Надо сказать, что соглашение СССР и Франции об обмене выставками произведений изобразительного искусства было подписано еще в июне 1966 года, когда Советский Союз посетил Шарль де Голль. С французской стороны соглашение подписал посол Филипп Бодэ, а советской — Екатерина Алексеевна.

Через месяц после просьбы Ирины Антоновой Екатерины Фурцевой о «Моне Лизе» в кабинете директора ГМИИ раздался звонок:

— Ирина Александровна, всё сложилось. Будет вам ваша «Джоконда»[728].

На торжественном открытии выставки Марка Шагала (слева) в Третьяковской галерее. Справа — Е. А. Фурцева. В центре — директор галереи И. А. Лебедев. 1973 г. [ЦГА Москвы]

Екатерина Алексеевна была вынуждена позвонить Хрущеву, поскольку французы выставили условие, чтобы картину защищали пять слоев специального стекла, — стекло по звонку Никиты Сергеевича специально изготовили в Украинской ССР[729].

Рассказав о своей лести Фурцевой, Ирина Александровна пояснила, что она и в самом деле относилась к Екатерине Алексеевне с уважением, поскольку «было за что. Не самый плохой (не самая хорошая рекомендация. — С. В.) министр культуры на моем долгом веку. Она была человеком дела. Разбиралась ли товарищ министр в литературе, я судить не берусь (для советских читателей, привыкших видеть текст между строк, весьма ценная информация. — С. В.), но в искусстве пластических, как и многие, мало что смыслила, признаться. Но мне верила и вообще с уважением относилась к мнению профессионалов (одно из важнейших достоинств Руководителя с большой буквы. — С. В.). Любила что-то сделать интересное, знаковое, решить сложную задачу, да так, чтобы получилось на славу»[730].

Е. А. Фурцева (4-я слева), посол Франции в СССР Роже Форнье Сейду де Клозон (3-й слева) на открытии выставки произведений Анри Матисса в ГМИИ имени А. С. Пушкина. 1969 г. [РГАКФД]

Седьмого декабря 1973 года Фурцева открыла в ГМИИ имени А. С. Пушкина выставку «Сокровища гробницы Тутанхамона»[731]. В советское время далеко не каждый желающий мог посетить Египет, и выставка в ГМИИ сразу привлекла к себе внимание огромного числа людей. Они приезжали со всей страны и готовы были стоять в очереди на морозе несколько часов. Желающих попасть на выставку было намного больше, чем мог принять музей. Поэтому ГМИИ ввел дополнительные сеансы, и выставка стала работать с 9 утра до 22 часов вечера без выходных дней. Ежедневно сотрудники ГМИИ давали консультации, проводили экскурсии, читали лекции с демонстрацией слайдов не только в лектории ГМИИ, но и на предприятиях, в домах культуры, в учебных заведениях, выезжали в другие города. Были изданы каталоги и буклеты, которые быстро раскупались. Выставка широко освещалась в прессе, на радио и телевидении. Ей было посвящено несколько документальных фильмов, среди которых наиболее известен фильм режиссера Л. Максимова «Вторая жизнь Тутанхамона» (ЦСДФ, 1974 год)[732].

Соглашение между СССР и Францией об обмене выставками произведений изобразительного искусства подписывают министр культуры СССР посол Франции в СССР Филипп Бодэ и Е. А. Фурцева. 18 июня 1966 г. [РГАКФД]

Е. А. Фурцева открывает выставку «Сокровища гробницы Тутанхамона» в ГМИИ имени А. С. Пушкина. 7 декабря 1973 г. [ЦГА Москвы]

В апреле 1974 года в Москве и Ленинграде проходила выставка «Итальянская живопись XVIII века», предоставленная для показа Министерством иностранных дел и Министерством образования Италии. Это было выдающееся событие в художественной жизни двух главных городов СССР. Выставку подготовили крупнейшие музеи Италии, среди которых следует в первую очередь назвать такие всемирно известные собрания, как галерея Академии в Венеции, галерея Уффици во Флоренции, галерея Брера и музей Польди-Пеццоли в Милане, Национальная галерея Каподимонте в Неаполе, галерея Академии Каррара в Бергамо, Национальная галерея старого искусства и галерея Дориа Памфили в Риме, Пинакотека Тозио-Мартиненго в Брешии, Национальная пинакотека в Болонье. В общей сложности дал свое согласие на участие в этой выставке, организацию которой возглавило Управление галерей Болоньи, 41 музей из 19 итальянских городов. В подготовке научной концепции выставки и ее каталога участвовал коллектив крупнейших итальянских ученых[733]. Естественно, с нашей стороны организацией выставки занимались Министерство культуры СССР и лично Екатерина Алексеевна Фурцева[734].

Е. А. Фурцева на выставке «Итальянская живопись XVIII века». Москва, 1974 г. [ЦГА Москвы]

Глава 14. Минкульт против Главлита

Михаил Козаков, рассказывая о театре «Современник», констатировал: «От одной сильной бабенки мы тогда здорово зависели. Сильна была при Хрущеве Екатерина Фурцева, царствие ей небесное!»[735] Сделавшись министром культуры СССР, товарищ Фурцева неизбежно была вынуждена погрузиться в пучину аппаратных интриг на более низком, чем ранее, этаже властной иерархии — на уровне Совета Министров СССР, а не ЦК КПСС.

Взгляды самой Екатерины Алексеевны на репертуарную политику были далеко не однозначными. С одной стороны, после Идеологического 1963 года пленума ЦК КПСС Министерство культуры СССР под ее руководством предприняло ряд мер к усилению контроля за формированием репертуара. Для этого, в частности, Фурцева предложила расширение штатов Управления театров и создание репертуарных коллегий и художественных экспертных коллегий по драматическому, музыкальному и изобразительному искусству[736].

17 июля 1963 года Фурцева доложила на парторганизации Министерства культуры СССР:

— Сейчас мы вошли с предложениями о создании репертуарных коллегий и художественных экспертных коллегий по драматическому, музыкальному и изобразительному искусству.

По словам Фурцевой, подобные коллегии и репертуарно-редакторский совет, о необходимости формирования которого говорили многие театральные деятели, «должны будут сосредоточиться главным образом на решении центральной задачи» — обеспечения театров полноценным в «идейном и художественном отношении» репертуаром на современные темы, отражавшие «основные направления идеологической работы партии»[737].

Творческие работники, как водится, разделяли данные взгляды Екатерины Алексеевны. Однако их по определению не мог разделять, не хотел разделять и не разделял грозный Главлит — Главное управление по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР и персонально его начальник Павел Константинович Романов.

Приказ заместителя министра культуры СССР А. Н. Кузнецова о передаче театра-студии «Современник» в ведение Исполкома Моссовета. 2 февраля 1961 г. [РГАЛИ]

Парадоксально, но факт: в конце сороковых, когда Фурцева была секретарем Фрунзенского райкома столицы, она курировала расположенный на территории вверенного ей района Главлит по партийной линии[738]. Теперь, по большому счету, куратор и курируемый поменялись местами. Самая Екатерина Алексеевна для Павла Константиновича была совершенно недосягаема. Однако этого вовсе не скажешь о возглавляемом ею министерстве.

Конфликт имел глубокие политические корни. По справедливому наблюдению Александра Ивановича Вдовина, уже вскоре после смерти Хозяина дали о себе знать группировки реформаторов-антисталинистов и консерваторов-сталинистов в литературно-художественной и общественной жизни Страны Советов. Часть интеллигенции, которая встала на сторону хрущевских реформаций и позднее, в конце шестидесятых, получила название «либеральной интеллигенции»[739], поначалу не имела ничего общего с либерализмом как идеологическим течением, отстаивавшим свободу предпринимательства. Понятие «либерализм» к данной части интеллигенции применимо только в его первоначальном смысле, означающем некое свободомыслие, вольнодумство, терпимость, снисходительность. Точно так же и сталинисты начала пятидесятых не имели ничего общего с консерватизмом как идеологическим течением. Эти люди попросту углядели в антисталинизме угрозу основам социалистического строя. В силу партийной дисциплины они не стали открыто выступать против развенчания «культа личности», однако непримиримо боролись со всеми новыми тенденциями в художественной культуре, выходившими за рамки догматических установок[740].

В данном случае Романов был классическим сталинистом пятидесятых, а вот назвать «либералом» Фурцеву даже в указанном значении этого слова возможным не представляется. Другое дело, что, несмотря на строгие, почти консервативные, личные предпочтения в литературе и искусстве, Екатерина Алексеевна как политик не могла не понимать, что, будь хрущевский доклад на ХХ съезде КПСС тысячу раз «закрытым», вернуть в ящик Пандоры всё, что успело из него выскочить, нереально. У Романова, Козлова и им подобных оставалась лишь надежда возвратить времена «светлого» сталинского прошлого.

Противостояние Министерства культуры СССР и лично Фурцевой, с одной стороны, и Главлита и персонально Романова — с другой, развернулось сразу же после назначения Екатерины Алексеевны министром. Решался главный вопрос — КТО БУДЕТ УПРАВЛЯТЬ советской культурой? Оба главных действующих лица — Фурцева и Романов — как и закулисно поддерживавшие их силы в ЦК КПСС и его аппарате (на уровне отделов это, соответственно, Дмитрий Поликарпов, а затем Василий Шауро и главный сталинист в аппарате ЦК — заведующий Отделом науки и учебных заведений Сергей Павлович Трапезников) и, по всей вероятности, на уровне партийного Олимпа Михаил Суслов, ненавидевший перерешение в ЦК каких-либо вопросов и ничего не могущий сделать с Трапезниковым, которого двинул наверх лично Леонид Ильич Брежнев, — были выходцами из сталинских управленцев — тех самых, кто на службе Хозяину были готовы переступить через всё.

Однако Фурцева, работая в хрущевской команде, приобрела больший практический опыт, а потому научилась проявлять гибкость и прагматизм, в противовес Романову — несомненно твердолобому сталинисту. Иначе и быть не могло. Екатерина Алексеевна находилась в непрерывном огневом контакте с творческой интеллигенцией. Собственно, во властной верхушке СССР на всем протяжении послесталинской истории разыгрывалось бесконечное (до девяностых годов) противостояние защитников «светлого» сталинского прошлого и части, как мы бы сейчас сказали, политической элиты, осознававшей неизбежность эволюции советской системы.

Е. А. Фурцева в группе награждённых министров СССР. Среди присутствующих: А. А. Громыко, Н. С. Патоличев, Н. А. Тихонов, Н. К. Байбаков, Б. В. Петровский, С. А. Скачков и др. 1965 г. [РГАКФД]

Не стоит считать Романова и ему подобных аппаратчиков дураками. Он мог быть улыбчивым, милейшей души человеком. Вы бы могли распрекрасно съездить с ним на рыбалку и поговорить о жизни. И вообще все было бы хорошо и даже замечательно, пока вы не становились для Павла Константинович объектом. Тут все менялось. Дух охотника у Романова был неистребим. Павел Константинович был из тех, кто никогда бы не позволил праздновать победу «либеральному» крылу руководящего ядра КПСС. Обсуждая с Фурцевой или ее замами на Старой площади при их кураторах в ЦК и его Президиуме очередную сомнительную с идеологической точки зрения пьесу, Романов авторитетно утверждал:

— Это может поколебать устои.

Екатерина Алексеевна, изображая искреннее удивление, спрашивала в таких случаях:

— Павел Константинович, ну какие еще «устои» могут быть поколеблены в случае выпуска спектакля?

Романов и его команда могли углядеть крамолу где угодно. Вышел на сцену малолетний царевич Дмитрий в матросской тельняшке, а после спектакля Павел Константинович Романов, будучи изощренным советским иезуитом, и спрашивает, пристально глядя в глаза постановщику:

— А не намек ли это на Юрия Владимировича Андропова?[741] (Занавес.)

Когда Михаил Шатров, Олег Ефремов и прочие маститые советские драматурги и постановщики жаловались на очередные цензурные препоны, Екатерина Фурцева никогда и ничего не обещала. Она неизменно говорила:

— Я подумаю, что можно сделать.

Фраза сама по себе говорит о многом, хотя бы потому, что в ней присутствует местоимение «Я». Для таких случаев у руководителей советской (да и постсоветской) эпохи было стандартное выражение: «Мы посмотрим…» Как вариант — и вовсе безликое: «Надо посмотреть, что можно будет сделать». И вообще, как подчеркнул Владлен Логинов, Екатерина Алексеевна не обещала. Но она делала![742]

На шестом году своего министерства Фурцева предприняла попытку скинуть с плеч цензурное ярмо. В декабре 1965 года она направила записку в ЦК КПСС о том, что репертуарно-редакционные коллегии не только вели творческую работу с авторами, но и практически осуществляли государственный контроль над новыми драматическими и музыкальными произведениями, а потому «посылка последних в Главлит потеряла смысл и превратилась в пустую формальность»[743].

Министерство культуры СССР поддержал Отдел культуры ЦК КПСС, не заручившись поддержкой которого Фурцева никогда бы не перешла в контратаку, однако и цензурное ведомство также апеллировало к высшему партийному органу с просьбой, напротив, усилить контроль за процессом создания драматургических произведений и включением их в репертуар ведущих учреждений культуры[744].

12 февраля 1966 года заведующий Отделом культуры Василий Шауро и заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС Михаил Халдеев направили секретарю ЦК КПСС Петру Демичеву для Центрального комитета партии записку о контроле над репертуаром. В данном случае направление записки именно Демичеву было связано с тем, что он, будучи одним из самых прогрессивно мыслящих деятелей в руководящем ядре ЦК, не положил бы ее под сукно.

В записке Шауро и Халдеев заявили о серьезных недостатках в руководстве репертуарной политикой театров и концертных организаций. Шауро и Халдеев доложили высшему партийному органу о том, что в последнее время участились случаи, когда театры, используя громоздкую систему контроля за репертуаром, принимали к постановке произведения, не просмотренные и не разрешенные органами культуры или цензуры, доводили работу до генеральных репетиций и нередко ставили органы культуры перед фактом появления идейно незрелых спектакле. Обычное недовольство бюрократических инстанций вызывал Анатолий Эфроса, который как раз был славен началом репетиционного процесса до принятия пьес к постановке. Однако на этот раз речь шла прежде всего о спектаклях «Павшие и живые» в Московском театре драмы и комедии и «Дион» Леонида Зорина в Театре имени Евг. Вахтангова, причем в Ленинграде исполнение «Диона» и вовсе запретили. На этот раз Анатолий Викторович занял почетное третье место, поскольку принял решение начать работу над очередной пьесой Эдварда Радзинского «Снимается кино», которая находилась в стадии… ее написания автором. Последним, четвертым, объектом недовольства двух начальников отделов ЦК стал Московский театр сатиры, поставивший вызвавшую неоднозначную реакцию еще хрущевского руководства пьесы «Теркин на том свете» Александра Твардовского. О постановке, главную роль в которой сыграл Анатолий Папанов, Шауро с Халдеевым высказались однозначно: появление ее в театральном репертуаре «не может вызвать одобрения широкой общественности»[745].

В западной прессе впоследствии напишут о том, что постановка Валентина Плучека была снята с репертуара во время XXIII съезда КПСС по той причине, что «ее широкая критика официальных противозаконных действий и злоупотреблений, позволительная для искушенной Москвы, была слишком жесткой пищей для простоватых и наивных членов партии, прибывших с мест на съезд»[746]. Здесь напрашивается замечание о том, что «простоватые и наивные» участники партийных съездов остались в далеком, второй половины двадцатых и тридцатых годов, прошлом нашей страны. В XIX съезде ВКП(б) — КПСС 1952 года, состоявшемся незадолго до «кончины» Хозяина, и тем более в съездах времен Хрущева и Брежнева принимали участие исключительно прожженные партийные чиновники, а также тщательно профильтрованные в двадцати водах деятели комсомола, профсоюзов и прочие представители советских культуры и искусства.

Как водится, отмечалось, что вокруг запрещенных спектаклей создавалась «атмосфера нездоровой сенсации», к ним было буквально приковано внимание театральной общественности[747].

Шауро и Халдеев сообщили, что они провели с министром культуры СССР Екатериной Фурцевой и министром культуры РСФСР Николаем Кузнецовым совещания о мерах по дальнейшему совершенствованию контроля над репертуаром. На Министерство культуры СССР и его органы на местах был возложен полный идейно-художественный контроль над репертуаром театров, музыкальных и эстрадных коллективов и концертных исполнителей. Минкульту СССР поручались разработка и внесение в Совет Министров СССР «Положения о порядке формирования репертуара», в котором была бы предусмотрена четкая система рассмотрения пьес и других литературных произведений при их разрешении к исполнению и включению в репертуар, порядок представления произведений в Главлит СССР, распространения произведений среди театров и других учреждений культуры, приема и выпуска новых спектаклей и проведения «общественных просмотров»[748].

Министерству культуры СССР было предписано расширить круг авторов, прежде всего поддерживая «инициативу творческих коллективов» по созданию идеологически правильных произведений[749]. Следует заметить, что в данном случае Василий Филимонович и Михаил Иванович напрасно прибегли к патетике: Екатерине Алексеевне Фурцевой обо всем этом напоминать было вовсе не обязательно.

Однако крайне важным было поручение Министерству культуры СССР упорядочить систему руководства театрами Москвы с учетом важной роли столичных театров в формировании общесоюзного театрального репертуара[750].

Горячо «любимый» Фурцевой начальник Управления театров Министерства культуры СССР Павел Тарасов заявил 5 апреля 1966 года на заседании парткома министерства:

— Нас не беспокоят пьесы на историко-революционную тему, они есть и будут, а вот хороших пьес о современном этапе строительства коммунистического общества нет.

В целом репертуар театров удовлетворителен, но в Москве за репертуаром театров фактически никто не следит. Почти все театры имеют право направлять пьесы в Главлит, поэтому мы не можем уследить, когда Театр на Таганке начал репетиции «Живых и павших» или Театр Моссовета — «Теркин на том свете», «Дионе» [Леонида Зорина]. Мы знаем, что этот спектакль перед выпуском смотрела коллегия Министерства культуры РСФСР и разрешила [его] к выпуску. Мы предупреждали их, что никакая это не «римская комедия», а иголки в бок Советской власти. Такое положение сложилось потому, что эти театры находятся в подчинении Управления культуры Моссовета. Мы говорили об этом в ЦК, и сейчас эти вопросы решаются.

Павел Андреевич с оптимизмом рассказывал товарищам по парткому:

— Нам поручили подготовить проект решения правительства о преобразовании Управления театров в Главное управление и разработать проект положения о контроле за репертуаром. Нам дают большие права, но это накладывает на нас и обязанности, которые мы должны с честью выполнять. Мы считаем, что репертуарные планы Москвы и Ленинграда должны утверждаться нашим Управлением театров, а Главлит должен ограничиться функциями цензуры[751].

Новое «Положение о порядке формирования репертуара» было разработано и 29 декабря 1966 года утверждено. В соответствии с ним были сужены возможности театральных коллективов по репетициям пьес без цензурных штампов, а вся ответственность за идейно-художественное содержание произведений для театров полностью возлагалась на Министерство культуры СССР, министерства культуры союзных республик и их органы на местах[752].

Очередной раунд выяснения отношений в советских верхах, имевший самое прямо отношение к выходу данного нормативного документа, который, полагаем, вызвал ненормативную лексику не у одного драматурга, был связан с пьесой Виктора Розова «Традиционный сбор». В ноябре 1966 года эту пьесу, представленную на закрытый конкурс ни больше ни меньше как к 50-летию советской власти, направило в Главное управление по охране государственных тайн при Совете Министров СССР Министерство культуры СССР. В центре внимания литературного произведения находилось военное поколение — люди, окончившие одну из столичных школ в 1941 году и съехавшиеся на традиционный сбор через 25 лет. Среди них участник Великой Отечественной Максим Петров, опустившийся пьяница и критикан этой самой советской власти. Один из положительных героев пьесы, Сергей Усов, уверял, будто в Советском Союзе мало честных, порядочных людей, а представители старшего поколения были выведены в пьесе «в буффонадном плане с элементами старческого маразма». Образная характеристика трех поколений советских людей логично завершалась финальной сценой, где десятилетние пионеры выметали сор после традиционного сбора поколений. Здесь я должен заметить, что жизнь после войны действительно была не сахар, а фронтовые сто грамм привели к тому, что многие фронтовики, вернувшись, спивались, не находя себе места в мирной жизни.

Как водится, цензуру пьеса не устроила, замечания были высказаны 3 января 1967 года начальнику Управления театров Министерства культуры СССР Павлу Тарасову. Со многими замечаниями Павел Андреевич не согласился, но попросил вернуть пьесу для исправления явно неудачных мест. Однако, как доложил 14 февраля в ЦК КПСС начальник Главного управления по охране государственных тайн Павел Романов, и второй вариант пьесы «мало способствовал решению задачи, поставленной перед литературой и искусством XXIII съездом КПСС, — глубоко и правдиво отображать жизнь, помогать партии формировать духовный облик советских людей, воспитывать в них высокие моральные качества»[753].

Екатерина Алексеевна лично с романовскими цензорами, как водится, никаких переговоров вести не собиралась. Не царское это было дело. Переговоры с Главным управлением по охране государственных тайн она поручила провести своему заместителю Григорию Ивановичу Владыкину, имевшему обыкновение говорить долго, обстоятельство и занудно[754] (романовцев не жалко!), и по профилю — начальнику Управления театров Павлу Андреевичу Тарасову. По просьбе этих двух руководящих работников Министерства культуры СССР с ними состоялась беседа в Главном управлении. Владыкин и Тарасов не согласились с мнением цензоров и попросили подписать пьесу во втором варианте. Просьба была уважена, «поскольку за идейно-художественное содержание драматургических произведений полностью» отвечали органы Минкульта.

Докладывая об этом через три дня в ЦК КПСС, Павел Романов обратил внимание руководящих товарищей на попытку давления на органы цензуры: 27 декабря 1966 года «Литературная газета» заранее разрекламировала пьесу Виктора Розова, причем утверждалось, что в «Традиционном сборе» показано, «каким стал человек, первый в мире уничтоживший строй эксплуататоров, победивший фашизм, что нового воспитал он в себе».

Павел Константинович обратил внимание читателей из ЦК на то обстоятельство, что Министерство культуры СССР в последнее время допускало практику начала репетиционного процесса по пьесам, «не имеющим разрешения к исполнению», что приводило к преждевременному сформированию общественного мнения «вокруг недоработанных, а подчас и ошибочных произведений»[755].

Известный советский публицист и по совместительству заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС Юрий Серафимович Мелентьев доложил в ЦК об ознакомлении Министерства культуры СССР с замечаниями Павла Константиновича Романова. Григорий Иванович Владыкин, которого вызвал Мелентьев, утер нос Павлу Константиновичу сообщением о том, что работа над пьесой Виктора Розова началась в театрах осенью 1966 года, то есть до вступления в силу нового «Положения о порядке формирования репертуара». Как водится, Григорий Иванович пообещал учесть замечания Павла Константиновича[756]. Вовсе не собираясь что-либо всерьез учитывать.

Павел Романов 9 июня направил в ЦК КПСС очередную записку с информацией о вышедшей недавно статье «Театр в Восточной Европе» профессора Нью-Йоркского университета, театрального критика Генри Попкина, рассуждавшего о том, что восточноевропейские «нации» не живут в свободном обществе, при этом театр лучше защищен от произвола властей, нежели литература и журналистика. В качестве примеров приводились Леонид Зорин, Милован Джилас, Эдвард Радзинский и Василий Аксенов: «В России Зорин продолжает писать пьесы и находится на свободе; в Югославии же, которую мы считаем более демократичной, Джилас продолжает писать книги, но был приговорен к тюремному заключению. Синявский и Даниэль заключены в тюрьму за преступную политику государства, а Радзинскому и Аксёнову позволено критиковать режим в пьесах»[757]. С данной информацией для размышления ознакомились в секторе искусств Отдела культуры ЦК[758].

В боданиях Главного управления по защите новоизобретаемых тайн с Министерством культуры СССР неожиданно появилась и третья сила. Владимир Соловьев, сценарии которого воплощались в жизнь во времена Сталина, когда на художественную пропаганду средств не желали, 14 июня 1967 года направил личное письмо Демичеву, в котором констатировал, что репертуарные коллегии Министерств культуры СССР и РСФСР, принимая пьесы и решая вопрос об их отправке в цензурные органы, могут только рекомендовать пьесу тому или иному театру. Однако подобные рекомендации зачастую отвергались, поскольку ответственность в конечном итоге несли режиссеры, а не чиновники указанных министерств. По убеждению Владимира Александровича, подобное положение очень даже устраивало многих работников обоих министерств, поскольку формально ставило их над театрами, а фактически освобождало от их главной ответственности — за формирование репертуара[759]. Соловьев тосковал по тому «золотому» времени, когда судьба пьес решалась в Комитете по делам искусств при Совете Народных Комиссаров — Совете Министров СССР, и почти всегда в присутствии председателя комитета (им на протяжении большей части истории комитета был Михаил Борисович Храпченко, о котором театральные деятели шутили, что «человек предполагает, а Храпченко располагает…»). Авторы же получали свои пьесы на доработку «всегда в присутствии основного треугольника: автор — комитет — главный режиссер театра»[760].

Соловьева не устраивало, что в брежневскую эпоху судьбу пьес определяли только главные режиссеры театров, одна часть которых еще хуже авторов разбиралась в идеологическом соответствии пьес, а другая, не желая отвечать перед инстанциями, избегала ярких, политических актуальных произведений. По его наблюдениям, драматурги либо уходили в другие литературные жанры, либо писали гораздо меньшее количество театральных пьес. К счастью для Министерства культуры СССР, Петр Нилович Демичев направил письмо на отзыв в Отдел культуры ЦК КПСС, который усмотрел в послании личное недовольство драматурга тем обстоятельством, что его последняя пьеса «Царь Юрий» не была принята к постановке ни одним театром[761].

Главлит 12 августа 1967 года прямо заявил ЦК КПСС: недопустимо, что отдельные театры готовили и ставили сырые, недоработанные пьесы, которые еще не были одобрены главным управлением и нуждались в доработке. Такое положение сложилось со спектаклями «Генеральный конструктор» А. Тверского, поставленным Театром имени Вахтангова в Москве и Волгоградским областным государственным театром, «Варшавянка» Л. Зорина, в которой блистала Юлия Борисова, тоже в Театре имени Вахтангова, «Традиционный сбор» В. Розова в Ленинградском БДТ и пьесой «Братская ГЭС» (по одноименной поэме Е. Евтушенко), показанной в июне Московским драматическим театром на гастролях в Риге.

«Такое положение ведет к тому, что органы культуры сталкивают главное управление с творческими работниками и администрацией театров, которые нередко пытаются оказывать на органы цензуры давление, настаивая на разрешении пьес в недоработанном виде», — жаловался Романов.

Главное управление просило обратить внимание руководства министерств культуры СССР и РСФСР на необходимость более строгого отбора драматических произведений для постановки в театрах, улучшения работы с авторами для повышения их ответственности за идейный и политический уровень их произведений, а также усиления контроля за качеством спектаклей драматических и музыкальных театров.

Записка Романова была настоящей кляузой персонально на героиню нашей книги. Документ стал объектом обсуждения руководящих товарищей в ЦК. Свои замечания по ней сделал, в частности, секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Соломенцев Василию Шауро, причем о сути замечаний Соломенцева заведующего Отделом культуры ЦК просил сообщить ему Михаил Андреевич Суслов[762].

Генеральным сражением в битве фурцевского Министерства культуры СССР с романовским цензурным главуправлением стал спектакль по пьесе Михаила Шатрова «Большевики».

В 1966 году Михаил Шатров, известнейший советский драматург, получивший «добро» на написание пьес об одном из двух самых тяжелых для Советского государства периодов — годе 1918-м (второй такой период — июнь — ноябрь 1941 года, когда судьба СССР висела на волоске), пришел к Олегу Ефремову с предложением о постановке новой псевдоисторической пьесы — о ранении Ленина — к юбилею Великого Октября, то есть к 7 ноября 1967 года.

Рабочим названием пьесы было «30 августа». В этот день 1918 года эсерка Фанни Каплан в брюках (Ленин, который прекрасно разглядел своего убивцу, придя в себя, спросил конкретно: «Его поймали?») стреляла в вождя мировой революции. Ленин получил тогда тяжелое (первоначально даже считали, что смертельное) ранение. Олегу Ефремову позарез нужен был спектакль о завершающем этапе революционного движения в России — большевистском, поскольку это стало бы достойным завершением эпохальной трилогии о трех этапах революционного движения в России. Пьесы о декабристском и народовольческом этапах уже триумфально шли в «Современнике». Олег Ефремов немедленно ухватился за предложение Шатрова.

На закладке монумента в честь 50-летия советской власти на Манежной площади. Слева направо: Е. А. Фурцева, В. В. Гришин, В. Ф. Промыслов. 1967 г. [ЦГА Москвы]

Оба они записались на прием к Екатерине Фурцевой. Министр мгновенно оценила перспективное предложение — и триумфальная отчетность по юбилею с последующими возможностями по раздаче государственных наград особо приближенным деятелям культуры и искусства, и прикрытие ее любимого театра с его любимым руководителем, и появление действительно социально острой постановки на нестандартную тему. Пряников — масса. Придворному Мольеру немедленно заказали в честь тезоименитства коллективного Людовика текст, по которому должны были поставить грандиозный спектакль, который, в свою очередь, можно будет заранее включить в план подготовки телевизионного фильма. О ту пору, не то что ныне, создание фильма — это длительный, страшно затратный и потому априори крупный плановый проект.

По каналу «Культура» пару раз показывали (правда, более позднюю) телеверсию спектакля. Речь в нем шла не прямо о покушении на вождя мировой революции 30 августа 1918 года, а о его последствиях, прежде всего связанных с объявлением массового «красного террора» против буржуазии и ее наймитов. Раненого Ильича публике не демонстрировали, да на это и потребовалось бы специальное разрешение. Не каждому же доверишь! А если не справится? Очернит, так сказать, светлый лик вождя? Сыграл, понимаете ли, Иннокентий Смоктуновский в 1965 году Ленина не как революционера (пардон, Революционера), а как усталого интеллигента, с трудом принявшего решение о заключении Брестского мира, так аж КГБ серьезно задумался о том, «как по этим фильмам о Ленине будут судить потомки, которые не только его не видели, но и не могут о нем услышать из уст очевидцев»[763] — добавим, несших вместе с Ильичом необъятное бревно на коммунистическом субботнике.

В общем, лежал Ленин где-то за кулисами, когда на сцене наркомы всерьез обсуждали вопрос, объявлять им или не объявлять массовый «красный террор». С исторической точки зрения спектакль представлял собой набор штампов. Недоедавшие наркомы колебались, голосовать ли им за или против. В действительности всё было иначе. Вопрос предрешили на заседании Бюро Центрального комитета РКП(б) между 30 августа и 2 сентября (скорее всего, 1 сентября). Затем решение Бюро ЦК «провел в советском порядке», как это тогда называлось, на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета Яков Михайлович Свердлов. Он же, председательствуя на заседании Совета народных комиссаров 5 сентября, добился принятия декрета, в котором в действительности речь шла уже не об объявлении террора, а о его проведении в жизнь[764]. Якова Михайловича — самого радикального члена ЦК этого периода — сыграл физиономически и без грима до неприличия похожий на него Игорь Кваша, который на цыпочках выходил за кулисы не покурить, но справиться о здоровье Владимира Ильича и вернуться для того, чтобы завершить спектакль, во-первых, благой вестью: кризис миновал, здоровью Ильича ничто не угрожает, во-вторых, пением Интернационала. Притом что на самом деле кризис миновал 6 сентября, когда уже все решения по объявлению террора были приняты.

На отчетно-выборном партсобрании Минкульта 14 декабря 1967 года Екатерина Фурцева доложила о сложностях, связанных с преодолением «культа личности». Кто-то, как Арбузов, обратился к сугубо личным, семейным, бытовым темам, ушел от большой гражданской темы. У Розова, талантливого драматурга, были спорные произведения, у него были просчеты идеологические[765].

Однако после этой печальной преамбулы Екатерина Алексеевна перешла к главному — достижениям в свете приближающегося пятидесятилетия Октября:

— Очень важно, чтобы сейчас все драматурги, композиторы, художники всех возрастов обратились к большим, настоящим и волнующим проблемам, темам современности. Арбузов написал на тему о Великой Отечественной войне, Розов о трех поколениях (четыре театра борются за постановку этой пьесы), Алешин работал два года над своей пьесой, Корнейчук заканчивает работу, Софронов написал новую пьесу. Театр «Современник» работает над пьесой, в которой заложены три важные темы — декабристы, народовольцы, большевики[766].

Как это ни странно, Фурцева, похоже, решила, что речь идет об одной пьесе, а не о заключительной части трилогии. (Или в стенограмму вкралась ошибка?)

На партактиве Минкульта 15 апреля 1967 года Екатерина Алексеевна пожаловалась, как сложно работать с творческой интеллигенцией:

— Малейший переход [драматурга] на лезвие ножа — и другой оттенок, другое звучание. Представьте: сегодня [спектакль] пройдет под аплодисменты. Попробуй запретить — скажут: «Вы чиновники…» и т. д. Сейчас, когда сделаешь малейшее замечание, уже возгласы: «Сталинисты! Старые методы руководства!» Это очень широко ходит. Даже там, где вмешательство необходимо, это воспринимается очень остро.

Фурцева наставляла товарищей:

— Поэтому главный вопрос — умение работать с интеллиген-цией. Не заигрывать, не упрощать отношений. Но чем сильнее дружба, тем требовательность должна возрастать. Надо умело, квалифицированно, тактично работать с авторами, чтобы добиваться цели. Невозможно сейчас добиться никакой цели, если не сказать: «Я не принимаю, это не то». Моментально резонанс, такая реакция, всполошится вся интеллигенция. От нас зависит, какое настроение будет в 50-летие не одного десятка хороших людей из интеллегенции[767].

Так или иначе, в июне 1967 года пьеса «Большевики» поступила на контроль в цензурные органы и вскоре была отозвана в связи с отрицательным заключением Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС. Министерство культуры СССР прибегло к традиционному методу давления на Главное управление по охране государственных тайн в печати. В сентябре после внесения несущественных поправок оно направило пьесу цензуре повторно. Однако и переработанный формально вариант справедливо не устроил романовское Главное управление. Многочисленные замечания по идейно-политическому содержанию и откровенному перевиранию фактов были изложены 25 и 29 октября 1967 года начальнику Управления театров Министерства культуры СССР Павлу Тарасову, на голову которого, как из рога изобилия, сыпались критические замечания как со стороны Фурцевой и ее замов, для которых Павел Андреевич был главным «мальчиком для битья», так и со стороны Павла Романова с его Главным управлением — по должности.

Уже 3 ноября (срок для внесения исправлений заведомо нереальный, но Олег Ефремов не мог не поставить спектакль к юбилейной дате) Управление театров Минкульта СССР представило на контроль уточненную редакцию пьесы. Ознакомление с последним вариантом показало, что отдельные исправления, через «не могу» внесенные Михаилом Шатровым, не устранили основных недостатков пьесы. Как справедливо заметил Павел Романов, основное внимание по-прежнему сосредоточивалось на дискуссии о «красном терроре», в которой цензура (как видно, не без оснований) усмотрела намек на возможность повторения в Советском Союзе «якобинской диктатуры в будущем, без В. И. Ленина»[768].

За два дня до юбилея, 5 ноября, романовское Главное управление сообщило заместителю министра культуры Григорию Владыкину о невозможности подписать пьесу к исполнению в представленном виде. Слава Богу, что в данном случае яд поднесли Владыкину, а не Тарасову: Павел Андреевич мог такого и не вынести.

Несмотря на действия Романова со товарищи, на следующий день, 6 ноября, состоялся предпремьерный показ спектакля[769]. На показ, естественно, пригласили заказчика — Екатерину Фурцеву, поскольку теперь предстояла игра ва-банк. Решался вопрос: кто кого сборет? Или романовское Главное управление — и тогда полный провал юбилея Октября, который, собственно, только один раз и состоится за всю советскую историю (праздновали каждую круглую дату, и каждый юбилей был по-своему незабываемым, но все же пятидесятилетие…), или фурцевский Минкульт с последующим золотым дождем для творческих работников.

Алексей Симуков, не испытывавший к Фурцевой ни малейших симпатий, утверждал, что в случае с постановкой «Большевиков» лозунг Екатерины Алексеевны «Не ссориться с интеллигенцией» подвергся серьезному испытанию. Якобы она «трусила ужасно, но решилась»[770]. Однако, судя по воспоминаниям непосредственных участников событий, никакой «трусости» не было и в помине. Павел Романов со своими «особо ценными» критическими замечаниями сидел у нее в печенках. В груди Екатерины Алексеевны «пылала жажда мести», хотя из них двоих Царицей Ночи по должности (да, видимо, и по призванию) был Павел Константинович, напоминавший Зарастро примерно так же, как напоминал Владимира Ильича Ленина «главидеолог» Михаил Андреевич Суслов.

Об обстоятельствах приглашения Екатерины Фурцевой на предпремьерный показ оставила яркие воспоминания Галина Волчек: они с Олегом Ефремовым и Михаилом Шатровым вбежали в приемную Екатерины Алексеевны, в которой, как на грех, не было ни Любови Пантелеймоновны, ни Татьяны Николаевны. Никого не было. В кабинете меж тем проходило совещание, продолжительность которого, как водится, руководителям «Современника» и автору пьесы была неведома. Олег Николаевич, Галина Борисовна и Михаил Филиппович решили по-мальчишески подсунуть под дверь кабинета записку. Однако ни у кого, включая прославленного советского драматурга, не оказалось ни карандаша, ни ручки. Ефремов стоял белый как полотно, Шатров дергался. Вдруг Волчек осенило: надо написать записку губной помадой! Сразу видно, что в этой компании не оказалось ни одного партийного историка: Владлен Логинов сразу бы припомнил, как арестованный Артур Артузов написал послание Иосифу Сталину на куске рубахи собственной кровью. Галина Борисовна написала: «Дорогая Екатерина Алексеевна, у нас катастрофа. Театр „Современник“»[771].

Записку подсунули под дверь. Вдруг дверь открылась, в приемную влетела Екатерина Алексеевна. В кабинете у нее было полно народу. Ефремов, Шатров и Волчек заголосили:

— Не имеет лита!

— И лит не идет!

— Они не хотят!

Фурцева пресекла какофонию творческих работников, а потом вернулась в кабинет и объявила:

— Извините, пожалуйста, короткий перерыв.

Все вышли в приемную, а Ефремов со товарищи, напротив, вошли.

Екатерина Алексеевна сняла трубку и набрала номер Романова. Павел Константинович, как видно, завел старую песню о том, что спектакль может «поколебать устои».

Фурцева, не выдержав, сорвалась на крик:

— Что такое? В чем дело? Почему отказываете? Ах, вы напишете? Пишите. Однажды ваша жалоба на меня не сработала, я все равно орден получила! Но что вас сдерживает? Я доверяю этому коллективу, этим артистам! И своей властью министра разрешаю играть спектакль «Большевики»! Да-да, завтра![772]

Взвалив на собственные плечи персональную ответственность за выпуск и понимая, что она не имеет на это никакого права, да и никакой «власти» у министра перед лицом ЦК нет, Екатерина Алексеевна отправилась на предпремьерный просмотр, прихватив с собой Нами Микоян.

Посмотрев шатровский шедевр псевдоисторической мысли, рассказывавший о «железной когорте» никогда не существовавшей в природе «ленинской гвардии», Фурцева пришла в эмоциональное возбуждение. Она прониклась историческим пафосом и патриотизмом пьесы — пусть и фактологически ошибочной, однако, по мнению министра культуры СССР, идеологически верной. Причем ни о какой ошибочности Екатерина Алексеевна, вероятно, и не догадывалась, поскольку была абсолютно убеждена в собственном хорошем знании «Истории ВКП(б)» в рамках «Краткого курса», который, по всей видимости, давно не перечитывала.

Дабы данное утверждение не выглядело голословным, расскажем, как за полгода до описываемых событий Фурцева поделилась с товарищами по Минкульту СССР своими, без сомнения, выдающимися знаниями о событиях года 1918-го: «Все вы хорошо знаете историю партии. Когда во время Гражданской войны сложилось тяжелое положение и надо было заключить Брестский мир, инициатива Ленина Политбюро не была поддержана»[773]. Политбюро действительно не могло поддержать инициативу Ленина, поскольку то Политбюро, что было создано для захвата власти в 1917 году, после реализации этой задачи прекратило свое существование, а то Политбюро, о котором говорит Фурцева, создали только в 1919 году.

«Один голосовал „за“, один воздержался, остальные были „против“», — продолжала свой экскурс в историю Екатерина Алексеевна, совершенно не учитывая, что не в Политбюро, но в Центральном комитете большевиков (притом что до июля 1918 года у «ленинской» партии еще не было гегемонии во власти) на самом деле было три группировки: большевики-«ленинцы», «левые коммунисты» и группа Троцкого, соотношение сил которых в феврале — марте 1918 года неоднократно менялось.

«Ленин не уступил, уверенный в том, что он предлагает единственно верный путь», — заявила Екатерина Алексеевна и тут была совершенно права: Владимир Ильич действительно был почти всегда уверен в своей правоте, и на этот раз не без серьезных оснований. На этом бы Фурцевой перестать поражать своих товарищей широтой познаний в области партийной истории, но не тут-то было. Войдя в раж, Екатерина Алексеевна продолжила: «Немцы в то время имели хорошую разведку, [они] узнали, что в партии разногласия, начали свое знаменитое наступление, и пришлось заключать Брестский мир»[774]. Надо признать, что Михаил Филиппович вполне мог бы взять в соавторы своей историко-партийной ереси министра культуры СССР.

Так или иначе, спектакль по пьесе Шатрова Фурцева посмотрела на одном дыхании.

По свидетельству Нами Микоян, успех предпремьерного показа был «оглушительным»[775]. Бледная Екатерина Алексеевна взяла Нами Артемьевну за руки и задала один из главных русских вопросов:

— Что делать?

Микоян же ответила на другой извечный вопрос — кто виноват:

— Снимать цензора!

Данный вопрос, после свержения Екатерины Алексеевны, ее выведения из Президиума ЦК, далеко выходил за пределы компетенции министра культуры и рядового члена ЦК КПСС. Однако Фурцева разрешила сыграть спектакль без цензурного клейма, что по тем временам было подвигом и вызовом не одному Павлу Романову, а тому крылу партийной верхушки, которое взялось за упорную и методичную реабилитацию Сталина: «Большевики» вышли не абы когда, а строго к дате: 7 ноября — в день пятидесятилетия Октябрьской революции! Второе и третье представления прошли 7 и 8 ноября соответственно.

В день премьеры «Большевиков», 7 ноября 1967 года, спектакль «Современника» «Обыкновенная история» был награжден Государственной премией СССР. Лауреатами стали режиссер Галина Волчек, актеры Олег Табаков и Михаил Козаков, в самый последний момент вписанный в приказ о награждении Виктор Розов. Никто по этому поводу не обманывался: свои награды товарищи из «Современника» получили не за «Обыкновенную историю», а именно за «Большевиков»[776]. Премьеру почтил своим присутствием начальник Отдела культуры ЦК КПСС Василий Шауро, которому было важно ответить самому себе на важный вопрос: следует ли хотя бы попытаться прикрыть самоуправство Екатерины Фурцевой или же сразу «отдать» ее на заклание? Василий Филимонович счел целесообразным Екатерину Алексеевну поддержать. После премьеры было устроено празднество в «Пекине». Министр культуры СССР произнесла немало добрых слов в адрес создателей «Большевиков», но вскоре, не дожидаясь конца пирушки, встала и ушла. До дома ее проводила Галина Волчек[777].

Павел Романов, узнав о премьере, пришел в ярость. Вероятно, выдал нечто из серии: «Прошляпила контру!»

И побежал жаловаться высшему партийному руководству. 15 ноября от имени Главного управления по охране государственных тайн в печати Павел Константинович направил записку в ЦК КПСС. Романов сразу же начал с того, что показ спектакля состоялся «без оформления»[778] в его главном управлении.

Фурцеву он прямо не назвал виновницей инцидента, обтекаемо написав о «руководстве Министерства культуры»[779]. Внимание товарищей из ЦК обратили также на тот факт, что незадолго до постановки спектакля ему была создана, как это обычно делалось для оказания давления на цензуру, преждевременная реклама. Не где-нибудь, а в «Правде» 13 ноября сообщалось о том, что «Современник» своей постановкой завершил задуманный и поставленный Олегом Ефремовым сценический рассказ о трех этапах революционно-освободительного движения в России — «Декабристы» Л. Зорина, «Народовольцы» А. Свободина и «Большевики» М. Шатрова (собственно, эти три спектакля, как правило, шли друг за другом — три вечерних спектакля подряд[780]). Тут надо пояснить, что ефремовский «Современник», а потом любимовская Таганка широко практиковали так называемые открытые репетиции, на которые собирался цвет творческий (и не только творческой) Москвы[781]. За дело 16 ноября взялся лично Михаил Андреевич Суслов, наложивший грозную для героини нашей книги резолюцию: «Тов. Шауро В. Ф. Прошу Вас рассмотреть записку т. Романова и доложить Секретариату ЦК»[782].

И вот тут Екатерина Алексеевна была вынуждена отстаивать свою правоту, если так можно назвать написанную Михаилом Шатровым и поставленную Олегом Ефремовым историко-партийную фантазию. 16 декабря 1967 года министр культуры сама обратилась в ЦК.

Как водится, для начала Екатерина Алексеевна охарактеризовала заслуги Михаила Шатрова, чья пьеса «Шестое июля» о событиях так называемого Левоэсеровского мятежа 1918 года с успехом шла во МХАТе и ряде других советских театров.

Далее говорилось о достоинствах, которые Фурцева сумела разглядеть в творении Шатрова. По ее заявлению, главным в произведении стал образ Ленина, который, хотя вождь большевиков и не появлялся на сцене непосредственно, создавался путем высказываний о вожде, отношения к нему соратников, обсуждения всех вопросов с одной точки зрения: как бы их решил Ленин. В пьесе передавалась «атмосфера всенародной любви к вождю революции и тревоги за его жизнь»[783].

Фурцева рассказала, что пьеса была направлена на отзыв в Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС и получила положительную оценку института — директора Лаврова (он подписал официальное заключение института), Спирина, Свердлова, Голуба, Логинова, Экштейна и Рыбакова. В официальном отзыве за подписью директора ИМЛ Лаврова говорилось о том, что соратники Ильича были изображены «в верном историческом ключе»[784]. Фурцева переиграла Романова, заручившись официальным письмом директора ИМЛ.

По объяснению Екатерины Алексеевны, при решении вопроса о судьбе пьесы Минкульт исходил из того, поставленный по ней спектакль представлял собой «в целом яркое и волнующее произведение театрального искусства на ленинскую тему»[785].

Не обошлось без ссылок на успех спектакля. Он к тому времени прошел девять раз и встретил горячий прием самых разных по возрасту и социальному положению зрителей. «Революционно-патриотическое звучание спектакля вызывает волнующий интерес, большой эмоциональный подъем в зрительном зале»[786], — практически рассказала о собственных впечатлениях от увиденного действа Екатерина Алексеевна.

По убеждению Фурцевой, Шатрову и Ефремову удалось выявить идею подлинного гуманизма пролетарской диктатуры, вынужденной объявить массовый «красный террор» исключительно во имя спасения революции. Екатерина Алексеевна назвала несостоятельными обвинение вверенного ей министерства со стороны Главного управления по охране государственных тайн в том, что внесенные в пьесу изменения были незначительными.

И ринулась в контратаку. Екатерина Алексеевна указала, что ответственные сотрудники Главного управления по охране государственных тайн не давали разрешения на выпуск пьесы и избегали просмотра спектакля. Более того, запрещали печатать информацию о состоявшейся премьере и положительных отзывах на спектакль. Основные претензии к исторической фактуре, изложенные в записке Павла Романова, Фурцева считала несостоятельными (на наш взгляд, не вполне объективно). Если Павел Константинович избежал персональных обвинений, то Екатерина Алексеевна в завершении записки прямо перешла на личности. Завершение этого послания требует полноценного цитирования:

«Другие претензии т. Романова к пьесе построены на вырванных из контекста отдельных фразах. Записка Главного управления вообще искаженно, предвзято освещает как содержание произведения, не раскрывая его существа, так и вопросы прохождения пьесы в органах цензуры.

Кроме того, в этих претензиях, что вообще характерно для практики Главного управления, полностью игнорируется то обстоятельство, что речь идет о художественном произведении, где большое значение имеет эмоциональное воздействие, изображение действительности в живых образах, в индивидуальных характерах (в этом абзаце — основное отличие Фурцевой от Романова как политика и Человека. — С. В.)[787].

Пьеса находилась на рассмотрении в Главном управлении в общей сложности в течение трех месяцев, причем замечания его сотрудников (о начальнике Фурцева дипломатично умолчала. — С. В.) носили противоречивый и некомпетентный характер (совсем напротив. — С. В.).

В этих условиях театр, стремясь подготовить спектакль к юбилейной дате, приступил к репетициям, не ожидая цензурного разрешения, надеясь все же получить его до выпуска премьеры.

Министерство культуры СССР считает необоснованным запрещение пьесы „Большевики“ („30 августа“) М. Шатрова органами цензуры и просит решить этот вопрос»[788].

Павел Романов, как и Екатерина Фурцева, мобилизовал научные кадры. В ЦК КПСС 23 декабря была направлена справка Г. Обичкина и Г. Голикова. Обстоятельно перечислив все исторические ляпы, допущенные автором, маститые партийные историки справедливо сделали акцент на главном: само название обязывало автора показать Ленина, его соратников, ЦК партии в их героической деятельности, раскрыть цели и задачи их борьбы, политическую Программу РКП(б). Однако вместо этого на сцене действовали растерянные, нерешительные люди, не знающие, что делать в условиях ранения вождя. Вместо политических деятелей по сцене ходили резонеры. Разумеется, были прекрасно прочитаны и намеки на будущий сталинский термидор и на репрессии 1937 года. Разумеется, рецензенты не могли обойти вниманием и шедевральную концовку со вставанием и пением «Интернационала», которая вызывала у зрителей (за исключением разве что Фурцевой, о чем, конечно же, не говорилось) совершенно искусственный «энтузиазм»[789].

Относительно этого самого «энтузиазма» автору книги рассказал Владлен Терентьевич Логинов, в присутствии которого Ефремов прямо заявил министру:

— Екатерина Алексеевна, я неоднократно бывал в Кремле на собраниях, когда очень серьезная партийная аудитория как раз-таки и должна была петь. Однако ничего, за исключением шамкания губами, там не было. А тут, обратите внимание, все как один встают и исполняют гимн. И все собравшиеся знают слова.

В этом месте, по рассказу Владлена Терентьевича, Фурцева начала смеяться — и долго не могла остановиться[790]. Не министр культуры СССР, а русский Тим Таллер!

Последний этап «битвы богов и титанов» состоялся в начале 1968 года.

Мы не знаем точно, кто побывал в цековском кабинете Петра Ниловича Демичева в рамках подготовки встречи в верхах. Алексей Симуков указал в своей книге, что на спектакле появился Анастас Микоян, одобрил его и позвонил Михаилу Суслову. По словам Алексея Дмитриевича, «приходили „лица“ еще и еще — в общем, атмосфера сложилась благоприятная»[791]. Однако, даже если до неприличия осторожный Анастас Иванович и позвонил Михаилу Андреевичу, помимо сторонников спектакля к Петру Ниловичу заходили и его противники. Как минимум это был грозный заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС Сергей Павлович Трапезников, разглядевший ахиллесову пяту пьесы в выведении на сцену в положительном ключе Юрия Михайловича Стеклова, с реабилитацией которого он был категорически не согласен. Трапезникова лично привел на работу в ЦК Леонид Ильич Брежнев, который предпочитал профессионализму личную преданность.

Однако Петр Нилович был отнюдь не Михаилом Андреевичем. Фронтовик, он привык отстаивать свои убеждения. И он был никак не кабинетным аппаратчиком — упертым и подобострастным почитателем генеральных, первых и «просто секретарей» (именно «просто» одним из секретарей формально был в партийном аппарате Сталин после 1934 года). Демичев умел слушать. Его всегда можно было убедить, если не в своей правоте, то, во всяком случае, в целесообразности того или иного решения — если таковая действительно была. Секретарь ЦК КПСС пригласил обе стороны — и Романова, и Фурцеву. Собственно, пусть и не разгром, но все же ощутимое поражение Екатерина Алексеевна Павлу Константиновичу нанесла. Спектакль выжил.

Однако и всецело выступить на стороне Фурцевой Демичев не мог. Слишком серьезные люди беседовали с ним, когда встреча только была назначена. Пьеса еще дважды дорабатывалась «в соответствии с замечаниями Министерства культуры СССР и Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете Министров СССР»[792].

Как мы понимаем, для Екатерины Алексеевны это было двойное унижение. Каждый раз с ней беседовал Демичев. Она ему объясняла то, что объяснять было излишне:

— Петр Нилович, нельзя доводить всю эту творческую интеллигенцию. На дворе не тридцать седьмой. Никто не поймет. И главное — что будут говорить? О нас с вами, и главное — о ЦК? О Партии?

— Екатерина Алексеевна, потерпите еще немного… — примирительным тоном, но твердо отвечал кандидат в члены Политбюро ЦК.

Побеседовав с Демичевым, Фурцева вызывала в министерство Шатрова. Михаил Филиппович приходил на прием. Его, как водится, в приемной ждать не заставляли, сразу проводили к Екатерине Алексеевне. Драматург никак не мог дождаться гонорара, а аванс все время был под угрозой частичного изъятия, поскольку пьесу все еще могли снять. А ведь у драматурга трудовая книжка нигде не лежит, притом что советский классик привык ни в чем себе не отказывать.

Каждый раз Шатров задавал один и тот же, хорошо известный русской интеллигенции, вопрос:

— Екатерина Алексеевна, когда-нибудь это кончится?

Фурцева успокаивала:

— Михаил Филиппович, ну, пожалуйста, еще немного потерпите…

И об этом знали Фурцева и ее подчиненные, Романов и его команда. Да что там советские руководители и их аппаратчики! Об этом знали все, кому сетовал на свою судьбу и проклятых партийных бюрократов Шатров.

Екатерина Алексеевна хлебнула горя по полной программе. Она заказала юбилейное пиршество в стиле Мольера и Вателя, ее же щелкали по носу в течение полугода…

Впрочем, за это ее любили и поминали добрым словом Олег Ефремов и Олег Табаков. (И кто сейчас вспомнит добрым словом Главлит? И кто вообще, кроме узкой группы специалистов по истории брежневского ЦК, помнит Павла Романова?)

* * *

Выпуск «Большевиков» личным распоряжением Екатерины Фурцевой вызвал нездоровый ажиотаж среди писательской интеллигенции, что дополнительно осложнило положение министра культуры СССР. Григорий Свирский 29 января 1968 года направил письмо для Политбюро ЦК КПСС лично Леониду Брежневу. К письму он приложил стенограмму своего выступления на партсобрании московских писателей. Там он выразил возмущение цензурными глупостями, когда в Ленинграде пьесу «Дион» Леонида Зорина запретили, а в Москве — разрешили, а пьесу «Большевики» Михаила Шатрова «так официально и не разрешили. Она идет без разрешения Главлита»[793]. Свирский возмущался тем, что таких деятелей РКП(б), какими были Авель Енукидзе и Григорий Петровский, Главлит не разрешал упоминать на основании обвинений тридцать седьмого года. При этом романовское главное управление не смущал даже факт реабилитации указанных товарищей на страницах Центрального органа КПСС — газеты «Правда»[794]. Обобщая свои обвинения цензурных органов, Свирский сделал вывод: Союз писателей СССР раскололся, и водоразделом стали не жанры, не возраст, не литературные пристрастия, но ХХ съезд КПСС[795].

Леонид Ильич, читая послание, не мог не понимать, что тот же водораздел есть и в ЦК партии, и в Политбюро, и в Совете Министров СССР. И Фурцева олицетворяла группу сторонников десталинизации, а Романов — неосталинистов. Послание Генеральному секретарю ЦК КПСС за пьесу вполне могло обернуться и против. Свирский направил свое письмо в самый неподходящий момент, когда Шатрову, Ефремову и Волчек следовало сидеть тише воды, ниже травы.

Однако в конечном итоге Союз писателей СССР поддержал инициативу своего члена. Руководство союза прекрасно понимало: пьеса рождается, как правило, в совместной работе драматурга и театра. Союз обратился в Министерство культуры СССР с просьбой «об улучшении порядка прохождения пьес»[796]. В конце апреля коллегия министерства в принципе положительно отозвалась на просьбу Союза писателей[797].

Так или иначе, 8 мая 1968 года на записке Екатерины Фурцевой в ЦК Василий Шауро с чувством глубокого удовлетворения написал о том, что главным управлением, то есть Павлом Романовым, в настоящее время пьеса «Большевики» разрешена к исполнению[798]. Петр Демичев походил под руку с товарищами по Политбюро и убедил их, что всему есть предел. В любом случае победа была одержана — Екатериной Великой, поскольку, повторимся, ее вызвали к Демичеву, а не к Суслову. После настоящей эпопеи (во всех смыслах этого слова) с «Большевиками» стороны отошли на заранее подготовленные позиции. Фурцевой удалось отстоять свою вотчину от происков цензурных органов, однако до самого завершения советской эпохи грозное главное управление отравляло жизнь Минкульту и советской интеллигенции. Хотя… даже Иосиф Бродский признавал, что цензорские ножницы весьма способствовали творческому процессу.

Как бы там ни было, по итогам многочисленных «доработок» количество ляпов сократилось, пьеса чуть менее походила на исторический фейк, получившийся в конечном итоге кинофильм и по сей день, когда его показывают, проливает елей на сердца (о материалистах не напишешь — на души) оставшихся в нашей стране коммунистов.

Однажды Шатров, Ефремов и художник театра Кириллов, находясь в Болгарии по случаю постановки пьесы «Большевики» в Софийском театре, допустили якобы идеологически вредные высказывания. Ефремов ляпнул что-то не очень лестное про Романова и его подчиненных, а Кириллов подлил масла в огонь, заявив, что ему очень нравятся чехи, их стремление к демократизации…

С этой «информацией» от бдительных болгарских «друзей» ознакомили Фурцеву. Современниковцы подумали, что им «каюк». Через некоторое время Екатерина Алексеевна, которая отнюдь не забыла эпопею с доработками и переработками пьесы, направила в ЦК КПСС коротенькую записку: «В Министерстве культуры СССР с тт. Шатровым М. Ф. и Ефремовым О. Н. проведена обстоятельная беседа, в которой было указано на необходимость более ответственного поведения за рубежом». На самом деле «обстоятельной беседы» не было, просто Фурцева, соблюдая правила партийной игры, сделала превентивный ход.

«Иногда Екатерина Алексеевна, о которой я не устаю говорить добрые слова, казалась непредсказуемой, но мы чувствовали, что правда будет за нами»[799], — рассказывал Олег Табаков.

Глава 15. Антипатии министра культуры СССР

Если случалось, что Екатерина Фурцева кого-то невзлюбит, это было очень серьезно. Неизвестно почему, вопреки просьбам Юрия Завадского, Веры Марецкой и Ростислава Плятта, Екатерина Алексеевна категорически отказалась участвовать в присвоении звания народной артистки СССР Серафиме Бирман. Это при том, что заслуги Серафимы Германовны признавали даже в самые суровые времена. На Сталинскую премию ее выдвинули «за особо значительные работы в области театра, осуществлённые в 1943–1944 годах». В представлении говорилось, что успеху спектакля «Так и будет» Константина Симонова в Ленкоме в значительной мере способствовало исполнение Серафимы Бирман роли майора Греч. Образ умной, человечной женщины-врача был создан ею с яркой художественной убедительностью. Особо отмечались работы Бирман в том же Ленкоме над спектаклем «Сирано де Бержерак» (режиссёр-постановщик), «Семья Ферелли теряет покой» Лилиан Хеллман (режиссер-постановщик и исполнительница главной роли)[800].

Актриса Наталья Фатеева рассказывала, как министр культуры СССР навсегда занесла в свой личный «черный список» Ларису Лужину, которая в Каннах осмелилась (страшно сказать!) станцевать твист. Екатерине Фурцевой подсунули журнал «Пари матч» с фото актрисы и заголовком «Сладкая жизнь советской студентки». От окончательного разгрома Ларису Лужину спас Сергей Аполлинариевич Герасимов, явившийся на прием к Екатерине Третьей и нейтрализовавший уже и не потенциальную, а вполне кинетическую угрозу[801].

Открытие сезона 1966/67 г. в Центральном доме актера. Выступает общественный директор народный артист СССР М. И. Жаров. В президиуме: Е. А. Фурцева, В. П. Марецкая, С. Г. Бирман и др. 1966 г. [РГАКФД]

При этом, будучи умным человеком, Екатерина Алексеевна могла и согласиться с оппонентом. Кинорежиссер Владимир Наумов вспоминал, как министр подвергла острой критике их с Александром Аловым за фильм «Мир входящему». После формального разноса Екатерина Алексеевна, желая сгладить впечатление, пригласила обоих в кабинет на чашечку кофе.

— Где вы видели эти драные, вонючие, паршивые шинели, в которых у вас ходят солдаты на экране? — задала она «примирительный» вопрос. — Где вы видели всю эту вонь, грязь и так далее?

У Алова, по свидетельству его коллеги, от гнева начал бледнеть шрам. Он участвовал в Великой Отечественной с августа 1941 года. Начал боевой путь на Западном фронте, участвовал в обороне Москвы, получил контузию. После возвращения в действующую армию воевал в Сталинграде и под Курском, дошел до Вены. В конце января 1945 года получил осколочное ранение в голову. Не сдержавшись, Александр Александрович по-фронтовому прямо, глядя в министру в глаза, заявил:

— Екатерина Алексеевна! Вы видели шинели с Мавзолея, а я в этой шинели проходил всю войну и знаю, как она пахнет, насколько она жесткая.

И отрезал:

— Посему по поводу шинелей не надо делать нам замечаний.

Фурцева обиделась, но прислушалась и отправила кинокартину на фестиваль. Когда создатели фильма вернулись из Венеции с тремя премиями, в том числе и за лучшую режиссуру, Екатерина Алексеевна пригласила их к себе:

— Ну, вот видите, мы с вами победили!

Владимир Наумов прокомментировал данное заявление министра следующим образом: «Как будто мы втроем, вместе с ней, сделали картину. А если честно, так оно и есть. Ведь можно сказать, она спасла фильм»[802].

Председатель жюри 4-го Московского международного кинофестиваля, кинорежиссёр С. А. Герасимов и министр культуры СССР Е. А. Фурцева в день открытия кинофестиваля за беседой. 1965 г. [РГАКФД]

Бывали, однако, случаи, когда Екатерина Алексеевна закрывала постановки неугодных произведений, невзирая на чины и звания авторов. Так случилось с одной из пьес Твардовского.

Валентин Плучек поставил в Московском театре сатиры пьесу Александра Трифоновича «Теркин на том свете» в феврале 1966 года. После премьерных показов театральные газетчики из «Советской культуры» забили во все колокола: спектакль откровенно крамольный, содержащий антисоветские и античекистские намеки, совершенно несовместимые с «народной традицией высочайшего уважения к защитникам безопасности Родины»[803]. В виде «того света» выведена советская действительность, где царят мрак и безысходность, господствуют звериные, человеконенавистнические нравы, где полностью подавлен человек.

По мнению критиков, Валентин Плучек своей постановкой не ослабил, а усилил «клеветническое» звучание, даже вполне безобидным местам пьесы было придано издевательское звучание. И все же главный редактор «Советской культуры» Дмитрий Большаков и его коллеги усматривали основной порок в самой пьесе, которой, к их сожалению, так и не была дана партийная оценка.

Первые спектакли собрали специфическую аудиторию, вполне разделявшую взгляды Александра Твардовского и Валентина Плучека. Присутствующие члены редколлегии «Советской культуры» не без возмущения наблюдали «истерические восторги мещан» — на вид вполне респектабельных советских граждан — «по поводу каждого намека и полунамека дурного политического свойства»[804].

Однако авторы рецензии рекомендовали не запрещать постановку Плучека административным решением, провести общественное обсуждение спектакля, которое подвело бы «более широкую базу для решения на коллегии Министерства культуры СССР вопроса о дальнейшей судьбе спектакля»[805]. С предопределенным исходом.

Спектакль Екатерина Алексеевна Фурцева похоронила лично. И вдобавок пожурила товарищей по парторганизации:

— …мы не знаем, что у нас делается под носом. Вспомните случай с постановкой «Теркин на том свете». […] это у нас в столице, в Москве, что же делается на периферии, сколько пошлых вещей?[806]

* * *

Если с творческой интеллигенцей Екатерина Алексеевна все же искала общий язык, то с представителями партийно-государственного сословия вовсе не церемонилась. Мы уже рассказывали о судьбе Павла Андреевича Тарасова. Начинал он в Нижнем Новгороде актером, однако талантом, несмотря на фактурную внешность, Господь его не наградил, и он пошел по профсоюзной линии. В годы Великой Отечественной войны воевал храбро, в частности сражался на печально знаменитом пятачке под Ленинградом, унесшем жизни тысяч бойцов и командиров Красной армии. Он был чудесным, милым человеком. Огромным, с прекрасными большими глазами[807]. Однако при этом «типичнейшим служакой сталинской школы. Выполнять приказ — и всё. Назвать белое черным или наоборот — как там, наверху скажут». Его перманентный мандраж был, возможно, связан и с тем, что некогда Тарасов работал в центральном партийном аппарате у Дмитрия Трофимовича Шепилова.

Первого апреля 1955 года заместитель заведующего Отделом науки и культуры ЦК КПСС П. Тарасов вместе с заведующим сектором этого отдела В. Ивановым направили в ЦК записку о том, что руководство КПСС, по мнению парторганизаций столицы, недостаточно серьезно наказало за аморалку и злоупотребления служебным положением тогдашнего министра культуры СССР Георгия Федоровича Александрова[808]. Что характерно, на следующий день, 2 апреля, записку аналогичного содержания послала в ЦК КПСС и героиня нашей книги — как первый секретарь Московского горкома партии. Примечательно, что 6 июня Михаил Суслов, ознакомившись с запиской Екатерины Фурцевой, направил ее «тт. Румянцеву, Тарасову» с резолюцией — «Ознакомиться и обратить внимание»[809].

Когда в 1957 году «погорел» (как мы помним, огромную роль в этом сыграла Екатерина Алексеевна Фурцева) Дмитрий Шепилов, вместе с ним «сгорел» и Павел Тарасов. Из ответственного сотрудника аппарата, которому Михаил Андреевич поручал «обратить внимание» на записку «хозяйки столицы», Павел Андреевич превратился в главноответственного за всё в Министерстве культуры СССР.

Надо признать, что у Павла Андреевича были и вполне объективные основания опасаться Фурцевой. Впервые он попал «под раздачу» еще в сентябре 1961 года, будучи начальником Главного управления по делам искусств Министерства культуры РСФСР. На стол Екатерины Алексеевны легла справка о ходе аттестации концертных исполнителей и художественных коллективов. В ней говорилось, что вверенное Павлу Андреевичу управление затянуло сроки проведения аттестации в столице. До начала сентября успели провести только заседания по двум жанрам (инструментальному и физкультурно-акробатическому), а остальные восемь комиссий не заседали ни единого раза. Задержка с проведением аттестации отмечалась и в большинстве [комиссий] РСФСР. В Воронеже, Башкирии и других местностях аттестацию не провели вовсе. Постановление громило Тарасова и его управление. Неудивительно, что Павел Андреевич запомнил пропесочивание на всю оставшуюся жизнь. Как водится, отсутствие должного руководства со стороны Главного управления по делам искусств Министерства культуры РСФСР было отмечено и в подписанном Фурцевой постановлении коллегии Министерства культуры СССР «О ходе аттестации концертных исполнителей и художественных коллективов»[810].

Естественно, когда Павел Андреевич получил назначение в союзное министерство, появление Екатерины Алексеевны на заседаниях коллегии он воспринимал примерно так же, как в известном анекдоте представитель второго эшелона партийно-государственной верхушки вечерний звонок товарища Сталина с трогательным пожеланием доброй ночи.

Фурцева громила Тарасова и в Министерстве культуры СССР, в которое он имел сомнительное удовольствие получить должность начальника Управления театров. На отчетно-выборном собрании парторганизации 8 декабря 1964 года Павел Андреевич стал единственным руководящим работником министерства, которого Екатерина Алексеевна раскритиковала персонально[811]. Самое постыдное, что, зная об антипатии министра, в травле несчастного Тарасова приняли участие его же коллеги. Начальник Управления изобразительных искусств и охраны памятников Г. А. Тимошин не отказал себе и Е. А. Фурцевой в удовольствии на глазах у всей парт-организации министерства заявить П. А. Тарасову:

— Павел Андреевич, кто-то сказал, что «театр начинается с вешалки». Мне думается, что Министерство культуры тоже должно начинаться с вешалки, с гардероба, с кабинетов. Стыдно. Просто стыдно, когда мы приглашаем к себе художников. Говорим о технической эстетике, а сами сидим в кабинетах, которые обставлены с мещанским вкусом, в которых еще купцы сидели. За этим тоже следить надо[812].

Самые нелепые выводы «творческие» и «научные» работники, не особо преуспевшие в деле, однако поднаторевшие в интриганстве, обычно делают после глагола «думается». Таким людям, как видно, «думается» плохо. Все бы ничего, когда бы по итогам подобных «раздумий» не делались «объективные» выводы. В постановлении собрания было зафиксировано, что Репертуарно-редакционная коллегия Управления театров (конкретно досталось не семи членам коллегии, между которыми распределялись все поступавшие в Минкульт СССР пьесы[813], а по традиции начальнику управления П. А. Тарасову и секретарю парторганизации М. С. Ефимову) еще не стала центром, направляющим творческую работу авторов на создание «новых, значительных в идейно-художественном отношении произведений». Досталось в постановлении и сотрудникам Павла Андреевича, которые-де слабо влияли на формирование репертуарных планов театров страны, и в первую очередь столичных театров.

В шестидесятых годах, которые он не переживет, «спущенный» со Старой площади на землю, атакуемый Екатериной Фурцевой и Григорием Владыкиным, с одной стороны, Павлом Романовым — с другой, парторганизацией вверенного ему Управления театров Минкульта СССР — с третьей, Павел Тарасов был вынужден «каяться» на регулярной основе. Так, на заседании отчетно-выборного собрания парторганизации Управления театров, состоявшемся 9 октября 1964 года, он признавал:

— Мы — руководители — не всегда добиваемся выполнения тех поручений, которые даем. Есть у нас отдельные работники, которые очень плохо готовят документы, проекты решения коллегии. Поэтому и приходится сидеть, дорабатывать их по субботам и воскресеньям, и [мы] не всегда указываем на это работнику, который готовил документ[814].

На закрытом партсобрании в Минкульте СССР 6 мая 1968 года Павел Тарасов, который не так давно снял с репертуара Театра на Малой Бронной эфросовскую постановку «Обольстителя Колобашкина» того же Эдварда Радзинского, заявил:

— Больше всего нарушений и просчетов, как ни странно, мы допускаем в московских театрах, хотя здесь сосредоточены и Управление культуры, и два министерства… Нам посоветовала министр культуры Фурцева, которая была недавно на заседании Репертуарной коллегии и руководителей Управления [театров], провести некоторую перестройку в работе управления. В составе отдела по контролю мы создаем сектор контроля за репертуаром московских театров. Перестраиваем работу Репертуарной коллегии с тем, чтобы не выпускать сотни посредственных пьес, а работать лишь с крупными и талантливыми драматургами, добиваясь выпуска талантливых пьес на главные темы наших дней, активно утверждающих коммунистическую идеологию и мораль[815].

Алексей Симуков вспоминал позднее о последнем дне жизни Павла Андреевича: Екатерину Фурцеву ждали в комнате администратора МХАТа. Тарасов нервничал, и для этого у него были все основания, поскольку предстояло обсуждение пьесы с рассуждениями о женской психологии, о поведении женщины вне служебных отношений. Пьесы смелой и искренней. По наблюдениям Симукова, Тарасов вообще боялся любых встреч с Фурцевой. Министр запаздывала. И вдруг Алексей Дмитриевич услышал какой-то горловой клекот, и Павел Андреевич всей массой стал валиться на него. Вызвали врача, положили Тарасова на пол, врач начал делать искусственное дыхание, однако было уже поздно.

Аккурат в это время как раз появилась Екатерина Алексеевна и увидела тело. Ей доложили о случившемся. Отдав распоряжения, которые полагается отдавать в подобных случаях, Фурцева, по заявлению Симукова, перешагнув через труп, пошла в залу, где ее ждали.

Так окончил свой жизненный путь наш Павел Андреевич Тарасов — «на своем посту, в последний раз вытянувшись по стойке „смирно!“ во весь свой гигантский рост перед своим министром…»[816].

Фурцева же сказала:

— Идемте обсуждать!..

«Что она ощущала, переступая через мертвого Тарасова? — рассуждал впоследствии Симуков. — Для нее он был работником аппарата, исполнителем ее воли, но не тем, к кому она прислушивалась, чьей поддержки искала»[817].

Руководители сталинской школы оставались верны себе даже в вегетарианские брежневские времена…

Глава 16. Чуть-чуть о женщине

У Екатерины Фурцевой были очень теплые отношения с корифеями МХАТа. Татьяна Доронина рассказывала, как во время обучения в Школе-студии Павел Массальский в экзальтации охарактеризовал Екатерину Фурцеву следующим, весьма лестным образом:

— Катя! Красавица! Вот кто действительно… красавица! И женственна! Ах, как подлинно женственна![818]

Однако при этом «Катя» отнюдь не смотрела на МХАТ и положение в этом театре сквозь «розовые очки». В том числе и обо МХАТе она сказала 1 ноября 1965 года на заседании партсобрания Министерства культуры:

— Во многих драматических и музыкальных театрах на замещены должности главных режиссеров и главных дирижеров. Даже в Москве — МХАТ, Центральный детский театр не имеют главных режиссеров, в других центральных театрах такая проблема может возникнуть не сегодня завтра.

И недвусмысленно добавила:

— Среди творческих работников много лиц пенсионного и предпенсионного возраста. Замена им вовремя не готовится. Зрелые и перезрелые актеры выступают в молодых ролях[819].

Даже Комитет по печати при Совмине не преминул 15 января 1966 года указать в записке для ЦК на тот факт, что театр, заслуживший мировую славу и на протяжении многих десятилетий владевший умами людей во многих странах, работал «с трудом» и нуждался «в поддержке». «Многие люди с болью и тревогой наблюдают за жизнью этого театра, искренне желая, чтобы он быстрее и успешнее преодолел эти трудности, — фарисейски заявлял председатель комитета Николай Михайлов и тут же добивал академический театр в следующей фразе: — Но раздаются голоса и о том, что МХАТ — это музей, что он устарел и не может занять то положение, в котором он был».

В 1968 году Эдвард Радзинский специально написал для Татьяны Дорониной пьесу «Чуть-чуть о женщине». Татьяна Васильевна только что перешла во МХАТ из Большого драматического театра, где у нее было по 30 спектаклей в месяц, она буквально ночевала в театре. Впоследствии, рассказывая о пьесе, Эдвард Станиславович писал: «Есть изречения, которые так любят мужчины: „Женщина — отдых воина“, другое — еще приятнее — великая индульгенция мужского эгоизма: „Всякая женщина счастлива тем счастьем, которое она приносит. Мужчина — только тем счастьем, которое он испытывает“. В этой пьесе был бунт. Бунт Женщины против этих истин»[820].

Доронина должна была сыграть Прекрасную женщину, которая страдала, разочаровывалась, погибала от любви… чтобы воскреснуть и начать все вновь.

Радзинский отдал пьесу во МХАТ, что после эфросовского Ленкома было для него компромиссом. Когда пьесу приняли к постановке, Радзинский вышел из театра абсолютно счастливым человеком. Однако его тут же расстроил один известный в то время драматург, просветивший Эдварда Станиславовича:

— Вы ведь наслышаны о весьма печальных отношениях между нашими прославленными артистами — о некоей сердечной ненависти их друг к другу? […] Думаете, они хотят друг другу неприятностей? Чтобы ключи, допустим, от квартиры потерял? Или дача сгорела? — Улыбнувшись с иезуитской скромностью, собеседник продолжил: — Так вот, мой друг. Пока вы не поймете, что хотят они друг другу только одного… смерти, вы туда не ходите![821]

Постановку доверили Борису Александровичу Львову-Анохину. Однако, с тем чтобы его не съели, назначили руководителя постановки — народного артиста СССР и одного из членов Художественного совета театра Бориса Николаевича Ливанова. Ливанов был гениальным артистом, одним из немногих положительных героев булгаковского «Театрального романа».

Борис Николаевич, обладавший «беспощадным» юмором, сразу же расставил все точки над «i»:

— Как вам известно, у нас три части руководства. И я все время хочу понять, какая часть — я… Уж не филейная ли? Пытаются, мой друг, превратить меня в ж…у. Но шалишь![822]

Слова Бориса Ливанова Эдвард Радзинский никак не прокомментировал. А меж тем комментарий здесь требуется. Борис Николаевич упомянул в разговоре «три части руководства» — Художественный совет МХАТа, который с 1960-х годов составляли: сам Борис Николаевич Ливанов, Виктор Яковлевич Станицын, Владимир Николаевич Богомолов и Михаил Николаевич Кедров. При этом «старики» друг с другом не общались, а, как известно из басни Ивана Андреевича Крылова, «когда в товарищах согласья нет…». Собственно, это история о том, что «коллективное руководство» (будь то в партии большевиков или во МХАТе) по природе своей нежизнеспособно.

— Итак, — продолжал Борис Ливанов беседу с Эдвардом Радзинским, — я буду руководить постановкой. Что это значит? Это значит: друзья моих врагов — ваши враги.

И захохотал.

Вскоре Радзинский позвонил Ливанову:

— Как дела?

— Как у ореха между дверьми…

Уже на следующий же день после назначения Ливанова руководителем постановки, половина знаменитых мхатовцев стала ее врагами. Это были враги Ливанова. Зато другая часть (не менее знаменитые и даже те, кто не был на читке) стали ее сторонниками.

Вскоре директор МХАТа сообщил, что ему позвонили из Центрального органа КПСС — газеты «Правда». В главную газету страны пришло коллективное письмо, клеймившее вредную пьесу «Чуть-чуть о женщине» и подписанное рядом народных артистов СССР. Борис Ливанов перешел в контрнаступление: в то же самое издание было направлено письмо с не менее знаменитыми фамилиями — о том, какую замечательную пьесу написал Эдвард Радзинский. Надо сказать, что подобные письма Центральный орган партии никогда не публиковал, а лишь пересылал в соответствующие организации — для разбирательства и принятия мер (этим занималось Бюро жалоб). Для писем народных артистов СССР и лауреатов всех мыслимых и немыслимых премий данной инстанцией был Центральный комитет КПСС.

Премьера приближалась, у кассы филиала МХАТа, где должна была состояться премьера, выстраивались очереди, а обе стороны конфликта бомбардировали редакции газет письмами. Ситуация окончательно вышла из-под контроля Министерства культуры, а Екатерина Алексеевна как нарочно находилась в Венеции, у Нади Леже. Как Ганнибал, Фурцева была срочно отозвана из Италии — на защиту Отечества в лице прославленного театра.

Сразу же по возвращении министра «проработке» подверглись обе делегации народных артистов. И вот на 30 декабря назначили то самое заседание Художественного совета, на котором в ожидании очередного разноса от Фурцевой умер Павел Андреевич Тарасов. Позже, не называя его имени, Эдвард Станиславович написал: «Смерть чиновника… У него была семья, они его ждали, готовились к Новому году. А он не выдержал гнева „Екатерины Великой“, которую заставили разбираться в том, в чем не сумел разобраться этот несчастный»[823].

Собравшиеся, несмотря на трагедию, произошедшую на их глазах, приступили к обсуждению постановки. Борис Ливанов говорил о том, что сейчас, когда человек летает в космос, нужны новые пьесы.

После его выступления участники дискуссии: Василий Топорков, Борис Ливанов, Михаил Кедров, Виктор Станицын, Алла Тарасова, Павел Массальский, Анастасия Георгиевская, Ангелина Степанова, Алексей Грибов — уже бросились друг на друга и бились, не проявляя пощады к врагам.

Борис Николаевич Ливанов перекрывал коллег своим басом:

— И не важно, что мы не все понимаем в этой пьесе. Это и хорошо! Нужны новые формы!

Низкорослый и коренастый Алексей Грибов пытался толкнуть «кулачком» огромного, как скала, Бориса Ливанова. Борис Николаевич ограничился в ответ лишь тем, что отвел руку Алексея Николаевич обратно.

— Пусть он уходит к своему Эфросу! — кричали враги Ливанова.

— Это новая пьеса! — парировали Борис Николаевич и его друзья.

— Я не хочу играть новых вселенских пьес! Пойду играть свой устаревший «Вишневый сад», — не сдавалась Алла Константиновна Тарасова.

— Родные мои! Да плюньте вы на эту пьесу! — всплескивая руками, умоляла собравшихся Екатерина Алексеевна. — Не стоит она ваших нервов!

И с пафосом завершила свой призыв:

— Берегите ваше драгоценное здоровье! Оно нужно нашей стране![824]

Наконец море успокоилось — перед бурей. Началось обсуждение, участники которого вели себя так же, как представители двух делегаций на переговорах в «Имени Розы» Умберто Эко. Причем роль почтенного Аббона, почтенно занятого примирением почтенно сражавшихся почтенных ученых мужей, досталась Екатерине Алексеевне.

Когда гении подустали, она, которая по определению должна была сохранять беспристрастность, а потому не могла сказать ни «за», ни «против», посмотрела в зал.

В одно мгновение превратившись из грозного министра в совершенно обольстительную женщину, Екатерина Алексеевна гортанным голосом проворковала корифеям:

— Дорогие мои, любимые мои… Вы мне доверяете?

— Да! — мигом осознала остроту момента Тарасова (не зря, ох не зря Алла Константиновна в 1950–1955 годах занимала архиответственный пост директора МХАТа).

— Да! — дружно закричали все остальные участники театральной баталии.

— Тогда я буду редактором этой пьесы, — сказала Екатерина Алексеевна, не иначе как припомнившая Николая I, который взял на себя обязанности личного цензора Александра Сергеевича Пушкина. — Может быть, мне удастся помочь… Но мы с вами не можем вот так уничтожить труд актрисы, которая перешла к вам в театр. И главное — труд нашего замечательного Бориса Николаевича Ливанова, — сказала Екатерина Алексеевна, как водится, не упомянув о драматурге. — Мы просто не имеем права! Я отдаю свои выходные… Мы будем работать…

Сразу после этого Фурцева в лучших традициях перешла к орг-выводам (хотя нет, при Хозяине таких вегетарианских оргвыводов, как правило, не делалось):

— Сразу после Нового года я жду вас, Борис Николаевич, автора пьесы и режиссера (фамилии Радзинского и Львова-Анохина запоминать было совершенно не обязательно. — С. В.) у меня в кабинете[825].

Ответом на высочайшее решение были бурные аплодисменты. У театра свои законы.

Третьего января Ливанов, Львов-Анохин и Радзинский явились в Министерство культуры, где уже сидел заместитель министра Константин Владыкин.

Борис Николаевич раскрыл свои объятия и сказал:

— Владыкин живота моего, как я рад тебя видеть[826].

Началась «работа над пьесой», заключавшаяся в том, что про пьесу дружно забыли все ее сторонники и противники. Во всем блеске своего обаяния Екатерина Алексеевна рассказывала про свою любовь к Клименту Ефремовичу Ворошилову, про то, как она была ткачихой и как все они верили в победу коммунизма. Потом про дружбу с Надей Леже, великий муж которой, Фернан Леже, верил в победу коммунизма, чего нельзя было сказать о Наде. Но с каждой встречей Екатерина Алексеевна все больше и больше убеждала ее в неизбежности светлого коммунистического будущего для всего человечества[827]. После этого перешли к интеллигенции. Фурцева пожаловалась, что ею очень сложно руководить.

В конце дня наконец дело дошло до пьесы. И вот тут сказался дар убеждения Екатерины Фурцевой, описанный Вишневской. Галина Павловна признавала, что, пройдя огонь, воду и медные трубы, Екатерина Алексеевна была женщиной хваткой и цепкой. Обладая большим даром убеждения и, добавим, огромным интриганским опытом, она хорошо знала, как водить людей за нос. Умела выслушать собеседника, обещала, успокаивала, как мать родная, и человек уходил от нее очарованным ее теплотой, мягкостью, благодарил… Правда, вскоре выяснялось, что сделала Фурцева всё наоборот. Но даже люди, хорошо знавшие о даре убеждения Екатерины Алексеевны, не могли не поддаться ее обаянию. Сама Галина Павловна выработала свой способ разговаривать с Фурцевой. Когда Екатерина Алексеевна в присущей ей манере начинала уводить разговор в сторону, Вишневская, внимательно на нее глядя, просто не слушала эту сирену. Главное было — не упустить момент, не забыть собственной мысли и, как только Фурцева умолкнет, успеть эту мысль протолкнуть[828]. У Радзинского такого опыта общения не было.

Екатерина Алексеевна сказала молодому драматургу:

— Вы знаете, вчера я смотрела во МХАТе пьесу… — Фурцева назвала, по оценке Радзинского, «чудовищный спектакль»[829], однако мало ли драматурги «хвалят» друг друга? — Но ведь можно же хорошо писать! Ну, напишите что-то подобное, хорошее… А сейчас давайте работать. У вас сколько картин в пьесе? Нужно увеличить хотя бы на одну, чтобы видна была наша работа… Ну, я не знаю… пусть она стоит перед зеркалом… и пудрится, — сказала она застенчиво, — или, что лучше, читает газету «Правда». Понимаете, в пьесе совсем нет связи с нашей сегодняшней жизнью, с нашими достижениями.

Радзинский сумел сохранить молчание, однако его реальное отношение выдали глаза. Фурцева поняла все без слов и несколько ослабила административный нажим:

— Впрочем, это не обязательно. Но есть и обязательное. У вас есть сцена, где она лежит в кровати… с любовником! И это на сцене Московского Художественного театра! Вы понимаете, что этого не может быть?

— Почему? — не удержался Радзинский

— Потому что этого не может быть никогда! — Фурцева знала, что в принципе может. Как ответил покойный Сталин, когда ему в очередной раз наябедничали на донжуанство Константина Рокоссовского, на извечный, почти гамлетовский вопрос, что делать: «Что делать будем? Завидовать будем!» (И делать то же самое, только втихаря — на госдачах.) — Короче, — резюмировала Фурцева, — адюльтера на сцене не будет!

Эдвард Радзинский попытался было возразить, однако в дело, во избежание фиаско, вступил Борис Львов-Анохин:

— Екатерина Алексеевна, вы знаете, я придумал. Дело в том, что это очень поэтическая пьеса. Она скорее символическая, чем бытовая. Поэтому буквальность, правдоподобие тут излишни. И вообще, я предлагаю ставить всю пьесу так: некие артисты пришли на радио читать эту пьесу. У них в руках роли… и они их читают перед микрофоном… Но постепенно они как бы забывают о том, что это роли, и начинают жить текстом… Потом вновь возвращаются к ролям… Так что никакой кровати в спектакле не нужно. А текст весь остается.

— Браво! — сразу же поддержал реального режиссера Борис Ливанов.

— Ну вот, — подытожила Фурцева, — весь текст остается и эта ваша (насмешливо) интрига.

Текст действительно остался, а вот интрига исчезла. Под давлением Тарасовой и Грибова со товарищи Фурцева настояла на изменении названия. Пьеса «Чуть-чуть о женщине» стала называться короче и, на наш взгляд, более емко и благородно — «О Женщине»[830].

Другие существенные изменения никак нельзя признать удачными. В исходном варианте главная героиня кончает жизнь самоубийством. По настоянию мхатовских критиков самоубийство было Екатериной Алексеевной «отменено». После шести переделок премьера состоялась. Татьяна Доронина в главной роли была неотра-зима. Так Фурцева-Женщина помогла в нелегком и благородном деле Фурцевой-Министру.

Глава 17. Театральные гранды

Театр «Современник» был создан в Москве в самый апогей «оттепели», в 1956 году. Ядро труппы составила группа воспитанников Школы-студии имени Вл. И. Немировича-Данченко. Олег Николаевич Ефремов, занимавший пост главного режиссера театра в 1956–1970 годах, характеризовался на Западе как «заклятый враг риторики и плохой актерской игры», для которого если и существовали «образцы для подражания», так только «итальянские неореалистические фильмы»[831]. Создавая театр из выпускников Школы-студии, Ефремов хотел, по выражению западных театроведов, «плюнуть в лицо „дядюшке“ МХАТу». В статье «Советский театр» сотрудника редакции лондонской газеты «Обсервер» Майкла Гленни утверждалось, что, по всей видимости, Ефремову неплохо жилось и могло сойти с рук то, что менее смелые режиссеры сочли бы самоубийством. Подчеркнем, что Олег Николаевич был гением по части подсказывания начальству из Министерства культуры СССР формулировок, под которые можно было пропустить очередной спектакль по сомнительной с идеологической точки зрения пьесе[832]. В этом плане он был поистине незаменимым руководителем театрального коллектива.

Вначале знакомство с Екатериной Фурцевой складывалось для «Современника» не особенно удачно.

Олег Табаков с юмором рассказывал Феликсу Медведеву о скандале со спектаклем «Голый король», который, с одной стороны, был достаточно высоко оценен критиками, а с другой — вызвал нездоровый интерес верхов. На «Голого короля» в «Современник» пожаловал министр культуры СССР Николай Александрович Михайлов. После первого акта он обвинил театр в пошлости и вечером того же дня продиктовал приказ о закрытии «Современника». По счастью, к моменту подписания приказа Михайлова уже сняли с министерского поста и назначили послом СССР в Польше.

— Новый министр культуры Фурцева, — поведал Олег Павлович, — заготовила два варианта расправы над театром: первый — часть труппы отдается Охлопкову (руководителю Театра имени Маяковского), остальных — «разогнать в шею». Второй вариант — отправить всю труппу в город Муром, дескать, там пустует театральное здание. Артисты «Современника», которые к этому времени в некоторых эшелонах власти стали привечаться, разузнали, что накрутил Фурцеву первый секретарь [МГК КПСС]. Записались к нему на прием. Но как раз в день намечаемой встречи его тоже сняли с поста. Вот и считай, что нечистой силы не существует…[833]

При всем уважении к Олегу Табакову мы должны заметить, что его рассказ, судя по всему, относится к разряду театральных баек, поскольку данная информация Олега Павловича не подтверждается архивными материалами. В последний день пребывания в должности министра, 3 мая 1960 года, Н. А. Михайлов подписал следующие приказы министра культуры СССР: № 276 «Об авторском гонораре за литературно-художественные произведения на территории РСФСР», № 277 «О работе над концертным репертуаром балета Большого театра Союза СССР», № 278 «О расширении издания произведений авторов стран Азии, Африки и Латинской Америки», № 279 «О праздновании в СССР 150-летия начала борьбы за независимость стран Латинской Америки» и, наконец, № 280 «О подготовке документального фильма о пребывании в СССР президента США Д. Эйзенхауэра»[834]. В течение длительного времени, до 25 мая невключительно, после формального назначения министром культуры СССР Е. А. Фурцевой приказы подписывали заместители А. Н. Кузнецов и Н. Н. Данилов[835]. Свой первый приказ как министр культуры СССР — «О Высших сценарных курсах» — Екатерина Алексеевна подписала 25 мая 1960 года — очевидно, именно в этот день она официально приступила к исполнению своих обязанностей[836].

Разумеется, тучи над театром не рассеялись, о чем Фурцева заявила 17 июля 1963 года на партсобрании министерства:

— Серьезное внимание должно быть обращено на театр «Современник»[837].

Олег Николаевич начал предпринимать попытки растопить лед. Миссия была выполнимой, тем более что о Екатерине Алексеевне в последнюю очередь можно сказать, будто от нее веяло могильным холодом.

Михаил Михайлович Козаков вспоминал, как молодой Олег Ефремов, прощаясь в начале знакомства с Екатериной Фурцевой, попытался было поцеловать ей руку (Екатерина Алексеевна в то время только-только осваивалась в новой для нее должности). Министр руку отдернула, вспыхнув, как маков цвет:

— Что вы, товарищ Ефремов! Это ни к чему, ни к чему.

И сурово на него посмотрела.

Очевидно, галантность актера все же произвела впечатление. По рассказам Анатолия Смелянского, Олег Ефремов Екатерине Алексеевна нравился. А однажды она, по свидетельству Олега Табакова, будучи навеселе, подняла юбку выше колена и спросила:

— Олег, ну, скажи, у меня неплохие ноги?[838]

По столице поползли слухи об особом благоволении Фурцевой к Ефремову. По заверениям Козакова, симпатия была, но и только. Екатерина Алексеевна никогда не путала карьеру с личной жизнью. Она действительно полюбила «Современник», но далеко не сразу[839].

Ефремов был одним из харизматиков, производивших на Фурцеву неизгладимое впечатление, которое только усиливали творческие победы «Современника». Сам Олег Николаевич дал обстоятельный ответ на вопрос о том, по какой причине Фурцева яростно отстаивала «Современник»:

— После долгих лет родился молодой театр, ищущий, с четкой программой, с группой талантливых актеров, смелым репертуаром. Всё это увлекло Екатерину Алексеевну. Вначале она интуитивно почувствовала, а затем взвешенно, последовательно решила: театр заслуживает поддержки. […] Предшественник Екатерины Алексеевны в Министерстве культуры Николай Михайлов долгие годы вел дело к расформированию труппы, к закрытию «Современника». На этом настаивал горком партии. Направили в театр комиссию, всё повисло в воздухе. Последним толчком к решительному противодействию Фурцевой стала очень хорошая, доказательная статья критики Караганова в «Литературной газете». […] При Фурцевой мы после долгих мытарств обрели свое помещение на Маяковке (Михаил Козаков иронизировал: предоставили помещение, заранее намеченное к сносу. — С. В.). Она обратилась к Косыгину, и он с готовностью поддержал[840].

Вглядевшись в прошлое, Ефремов подытожил:

— Не было в ней ни тени от монстра, живущего только ради карьеры. И в большей мере она была «белой вороной» на фоне высших партаппаратчиков. Смело кидалась в бой и пережила из-за этого серьезные невзгоды, особенно в последний период жизни[841].

Вскоре после премьеры «Большевиков» в Георгиевском зале Московского Кремля Ефремову со товарищи торжественно вручили лауреатские значки, а потом пригласили собравшихся в относительно компактное помещение на банкет. Хозяевами стола были Василий Шауро, Екатерина Фурцева и председатель Комитета по Ленинским премиям Николай Тихонов. В церемониале кремлевского застолья, по наблюдениям Михаила Козакова, чувствовалось, что у Василия Шауро «административный вес» был большим в сравнении с Екатериной Фурцевой.

Лауреаты Государственной премии СССР современниковцы Олег Табаков, поэт Я. В. Смеляков, Галина Волчек и Михаил Козаков после вручения премий. 1 ноября 1967 г. Фото Б. Н. Ярославцева. [ЦГА Москвы]

После традиционных тостов «за творческие успехи» и «за заботу партии и ее ЦК о культуре» поднял бокал Василий Филимонович Шауро:

— Товарищи! … знаете ли, как непросто было комитету разобраться во всем этом хозяйстве? … Вот напротив меня сидит человек, в чьи обязанности и полномочия входит всем этим заниматься и решать эти сложные задачи, — … Николай Семенович Тихонов. Давайте, товарищи, провозгласим за него здравицу! … Он, можно сказать, человек, по праву занимающий свое место! Человек на своем месте!

Поэт Ярослав Смеляков, только что выписанный из больницы и обязанный воздержаться от приема горячительных напитков, будучи зол как черт, прокричал почти точное название пьесы В. Черных, которая шла позднее в Театре имени Вл. Маяковского[842]:

— За своего человека на своем месте!

И опрокинул в рот нарзан.

Отличился и один из награжденных современниковцев — Михаил Козаков, решивший почитать стихи Иосифа Бродского. В лифте Виктор Розов заметил ему:

— Ну, Миша, вы рисковый тип. Узнай они, чьи стихи…[843]

Е. А. Фурцева беседует с поэтом Н. С. Тихоновым в день его 70-летия. 1966 г. [РГАКФД]

К счастью, чьи стихи, никто не узнал. Через некоторое время Фурцева, нарушив табель о рангах, демонстративно почтила другой банкет — неофициальный, в ресторане «Пекин». На нем Николай Сличенко исполнил «Величальную» и поднес под аккомпанемент гитар Волшанинова и Туманского чарочку «Екатерине свет Алексеевне». Та, не поморщившись, выпила чарку до дна. Под аплодисменты собравшихся поздравила «Современник» с праздником и опять выпила до дна. Аплодисменты «пуще», а Фурцева и «в третий так же точно»[844].

Позволяя себе такие радости жизни, Екатерина Фурцева нисколько не отличалась лицемерием в отношении артистической богемы. Она неоднократно защищала от нападок Олега Николаевича, который, как и многие представители фронтового поколения, позволял себе слишком много спиртного, часто играя на грани фола. По данным Олега Павловича Табакова, Фурцева прикрыла Олега Николаевича по меньшей мере дважды[845].

В 1968 году Ефремова «нашла» очередная награда. За трилогию о трех этапах революционного движения, воплощенную на сцене «Современника», Олега Николаевича наградили Государственной премией СССР.

В 1970 года Екатерина Алексеевна, по мнению Эдварда Радзинского, «очень уставшая» от постоянных, нескончаемых битв могучих мхатовских армий: Бориса Николаевича Ливанова и его противников во главе с неформальными лидерами Аллой Константиновной Тарасовой и Ангелиной Иосифовной Степановой, — «с радостью согласилась»[846] с предложением части корифеев театра о назначении Олега Ефремова главным режиссером МХАТа. Конкретное предложение о назначении Олега Николаевича внес Марк Прудкин.

Борис Ливанов сдался не сразу. 22 июля он направил письмо о несогласии с назначением Леониду Ильичу Брежневу, указав на неблаговидное поведение некоторых своих коллег, принявших решение рекомендовать Ефремова на ответственный пост во время гастролей части труппы в Лондоне[847]. Брежнев фурцевской «вермишелью», как с ленинских времен называли второстепенные вопросы в «партии и правительстве», заниматься не стал, а во избежание попыток перерешения вопроса со стороны Бориса Ливанова поддержавшие Фурцеву функционеры со Старой площади протащили назначение Олега Ефремова во МХАТ на заседании Секретариата ЦК КПСС, прошедшем под председательством Андрея Кириленко 10 августа 1970 года[848].

В сентябре Екатерина Фурцева официально представила Олега Ефремова коллективу МХАТа. Олег Николаевич предложил труппе «Современника» в полном составе перейти на службу в alma mater. Большинство отказалось, полагая, что «горсткой соли… не посолить болота»[849]. Выиграли от этого и «современники», и «академики». Правда, в последнем случае далеко не все. Борис Ливанов признал свое поражение и покинул труппу. А «Соло для часов с боем» стерло предыдущие неудачи великого театра. Во МХАТе вплоть до раздела на «мужской» и «женский» (1987) восторжествовало подлинно ленинское «единство».

Конечно же, в 1970 году Олега Николаевича назначили главным режиссером МХАТа потому, что Екатерина Алексеевна за него поручилась. В это время шла очень жесткая борьба между бывшим «поместьем» Екатерины Алексеевны, МГК КПСС во главе с Гришиным, и Министерством культуры. Одна деятельница столичного горкома (очевидно, секретарь МГК КПСС по пропаганде и агитации Алла Петровна Шапошникова[850]) даже сделала Олегу Табакову предложение заявить об алкоголизме Олега Ефремова официально.

Вечером Табаков позвонил Фурцевой:

— Екатерина Алексеевна, здравствуйте! Одна наша общая знакомая предложила мне сегодня сдать Олега…

— Ты послал ее? — уточнила Фурцева, которая с Олегом и его командой говорила на их языке.

— Да!

— Вот так и надо! — решительно поддержала Фурцева Олега Павловича[851].

Столичные театры стали основным «полем битвы» между Фурцевой и Гришиным. Именно это ставит всё на свои места в воспоминаниях главного режиссера Театра имени Ленинского комсомола Марка Захарова, которому Виктор Гришин явно благоволил.

Екатерина Фурцева, оценивавшая Марка Захарова вначале весьма негативно, все же разрешила Театру сатиры гастрольную поездку во Францию со спектаклем «Баня» по пьесе Владимира Маяковского — после для нее лично устроенного прогона. Декорации были уже в пути, но это не остановило дотошного министра культуры. Екатерина Алексеевна отрезала:

— Хочу посмотреть как есть.

А после прогона присела вместе с Валентином Плучеком и Марком Захаровым и произнесла добрые напутственные слова перед поездкой театра в капстрану.

Марк Анатольевич считал, что своим назначением на пост главного режиссера Ленкома в 1973 году, на закате министерской карьеры Фурцевой, он был обязан Виктору Гришину — якобы вопреки мнению Екатерины Алексеевны[852].

Что же касается МХАТа, Фурцева успела увидеть правильность своего решения о назначении Олега Ефремова, поскольку первые годы его «правления» в театре были чрезвычайно плодотворными. Олег Николаевич пригласил в театр Иннокентия Смоктуновского, Евгения Евстигнеева и самых интересных и политически неблагонадежных режиссеров: Льва Додина и Каму Гинкаса. Не поддержи Олега Ефремова Екатерина Фурцева, едва ли это было бы возможно.

А в «Современнике» место директора занял сам Олег Табаков — в 35 лет и тоже «молитвами» Екатерины Алексеевны. Фурцева очень симпатизировала и Галине Волчек. Опять-таки не без помощи Екатерины Алексеевны Галину Борисовну, беспартийную еврейку, утвердили главным режиссером «Современника».

* * *

Со времен Климента Ефремовича Ворошилова, которого творческие деятели Москвы едва ли не носили на руках, у театральных коллективов столицы не было столь мощной «крыши». Хотя и она не всегда спасала от грозовых раскатов.

В начале марта 1972 года решалась судьба постановки во МХАТе пьесы Леонида Зорина о Пушкине «Медная бабушка». Пьеса была про одиночество Гения, про «зависеть от царя, зависеть от народа…» и про деньги, так много значившие в жизни поэта… Чтобы достать денег, в том числе и для издания «Медного всадника», поэт пытается продать «медную бабушку» — статую императрицы Екатерины Великой, подаренную ему когда-то тестем в качестве приданого жены…

Ставил пьесу, как уже указали, режиссер-стажер МХАТа Михаил Козаков, а на роль Пушкина пригласили Ролана Быкова.

На прогоне корифеи топтали Ролана Антоновича, погруженного в образ, беспощадно.

В ходе поименного голосования вся «молодежь» высказалась за Быкова, все «старики» — против. У Валентина Непомнящего сдали нервы:

— Выступающие находятся под влиянием «школярского подхода» к Пушкину[853].

Ответил Павел Массальский:

— Что вы нас учите? Бог знает, что происходит в Художественной театре! Вы меня извините, но я просто уйду[854].

Вместе с Павлом Массальским ушел и Виктор Станицын.

Когда Зорин, Быков и Козаков уныло брели по лестнице вниз — к гардеробу, к ним вышел уже одетый Ефремов, отозвал Ролана Антоновича в сторонку и предложил ему во имя «спасения» роли сыграть Пушкина вторым составом (а первым будет Ефремов). У Быкова перекосилось лицо — от обиды.

По воспоминаниям Козакова, Фурцева прогона не видела, но была информирована о том, что происходило на сцене. Наутро состоялась выездная сессия Министерства культуры СССР в составе министра, ее заместителя (быстро поправившегося «друга» пьесы) Константина Васильевича Воронкова и участника первого обсуждения от министерства — начальника Управления театров Георгия Александровича Иванова. Полагаю, Иванов не преминул обобщить увиденное и услышанное, заявив Фурцевой о том, что «приговоры» Минкульта Ефремов развешивает в туалете — рядом с заметками критиков — и использует «по назначению».

Леонида Зорина даже не пустили на обсуждение.

— Вы куда? — остановила Екатерина Алексеевна великого (как мы теперь это знаем) советского драматурга. — Нет, вам туда не следует. Мы всё обсудим, а потом вам скажут.

Екатерина Алексеевна для начала застращала присутствовавших корифеев МХАТ:

— Товарищи старейшины, я вами недовольна.

И, выдержав во всех смыслах этого слова мхатовскую паузу, продолжила:

— Вы мало критикуете ваших молодых руководителей.

Из грудей народных артистов СССР вырвался вздох облегчения.

— При чем здесь Ролан Быков? — спросила Екатерина Алексеевна на заседании выездной коллегии и по старой партийной традиции ответила сама себе: — Этот урод! Товарищи, дорогие, он же просто урод! Борис Александрович, мы вас очень уважаем, но даже и не возражайте![855]

«Старики», за исключением Бориса Смирнова, поддакивали министру:

— Да, Быков — это абсурд. И кому только могло прийти в голову?

Отметим, что Ролан Быков дважды держал экзамен на эту роль, показывая фрагменты из нее, и был утвержден Олегом Ефремовым и Худсоветом театра, на заседании которого присутствовали некоторые мхатовские корифеи.

На правах режиссера-стажера выступил Михаил Козаков. Он впоследствии отдал должное Екатерине Алексеевне: приняв решение заранее, она все же дала ему высказать свое мнение о пьесе и об игре Ролана Быкова.

Дальнейшая дискуссия перемежалась обвинениями в политическом доносительстве, словно на дворе стояли «тридцать пятый и другие годы». Однако Фурцева кончила дело миром — пусть шатким и хромым, как именовали одно из перемирий эпохи Религиозных войн во Франции, но всё же миром.

— Ефремов есть Ефремов, и он у нас один, талантливый, молодой, мы в него верим. Только вот нужно, товарищи, решить вопрос с репертуаром. С чем, товарищи, выйдет МХАТ к очередной красной дате?

Ефремов очень хотел спасти «бабушку». И, как и говорил на лестнице Быкову, двинул в Пушкины себя. Но главный козырь, который достал из рукава Олег Николаевич, был Екатериной Алексеевной бит. Почти в прямом смысле слова. Она как следует треснула Ефремова под столом по ноге, однако Олега Николаевича напрасно обнадежил этот знак высочайшего расположения[856]. Министр культуры СССР была готова «сдать» «старикам» Леонида Зорина, сохранив в театре Олега Ефремова.

— Олег Николаевич! — сурово начала Екатерина Алексеевна, но тут же сменила тон — на уговаривающий. — Олег, — сказала она мягче. — Забудьте про эту бабушку… Вот вы назвали «Сталеваров» [Геннадия] Бокарева. Это превосходно, на том и порешим. Немедленно приступайте к репетициям и поскорей выпускайте талантливый спектакль.

На заседании «расстрельной тройки» собравшиеся поняли главное. Нравится Ефремов «старикам», не нравится — ЕЕ не волнует. Делайте спектакль вместе! Это приказ министра. А приказ министра — закон для МХАТа.

— Всего вам доброго, Алла Константиновна, Ангелина Иосифовна Степановна и другие товарищи! — закончила госпожа (товарищ) министр «тонким» намеком на будущие производственные успехи гениальных корифеев под руководством великого ученика. — Успеха вам в вашем творческом труде на благо нашего народа[857].

На следующее утро Михаил Козаков подал заявление об уходе из МХАТа, и Олег Ефремов сказал ему в гримуборной:

— Что ж, я тебя понимаю…

«Медную бабушку» Леонида Зорина торжественно «закопали», чтобы через некоторое время «эксгумировать» труп: вернуть пьесу на сцену в другой постановке и в другом составе. Олег Стриженов аристократически блестяще играл Николая I, а в роли Пушкина выступил Олег Ефремов. Поскольку, в отличие от Ролана Быкова, ростом он был значительно выше реального Пушкина, то играл Олег Николаевич Александра Сергеевича, не вставая по ходу действия со стула.

«Талантливый спектакль», обещанный министру, Олег Ефремов тоже выпустил.

— В спектакле, поставленном О. Ефремовым на сцене МХАТа, — восхищался на партсобрании Минкульта Василий Кухарский, — сталкиваются характеры, кипят жаркие споры о нравственных и общественных проблемах, об отношении человека к труду, а в конечном результате о жизни нашего общества. И в этот глубоко заинтересованный разговор активно вовлечены зрители. А это ли не самая благоприятная оценка работы драматурга и театра?[858]

Воистину так!

Глава 18. «Режиссерские штучки» на Таганке

Из бедра Театра имени Евг. Вахтангова родилась Таганка. Что помогло Юрию Любимову, помимо его уникального чувства театра? Известный актер театра Вениамин Смехов отметил несколько факторов. Во-первых, Таганка родилась вовремя. Актуальности ее соответствовал тот знак зодиака, на котором говорил со своими современниками Юрий Любимов — Весы. Во-вторых, в поэтическом оптимизме студийцев звучали заветы Евгения Багратионовича Вахтангова. Юрий Петрович Любимов боролся за восстановление в правах театра яркой формы народного зрелища. В-третьих, в окружении Любимова собралось множество замечательных людей и специалистов своего дела — Шостакович, Трифонов, Самойлов, Тендряков, Эйдельман, Капица, Флеров, Чухрай, Аникст, Бояджиев и другие. Тогда многие влиятельные деятели помогли театру «состояться в последние месяцы хрущевской „оттепели“. Кончалась эпоха, так что театр родился в нужное время и в нужном месте»[859].

Екатерина Фурцева твердо отстаивала взгляды на культуру даже на официальных переговорах с руководителями компартий Европы. Так, когда 6 ноября 1967 года на встрече член Политбюро Компартии Италии Джанкарло Пайетта и член руководства КП Италии Оттилио Окетто попросили о гастролях в 1968 году Театра на Таганке, с обязательным показом «Десяти дней, которые потрясли мир» и спектакля о Маяковском, Екатерина Алексеевна пояснила, что Театр на Таганке еще никуда не выезжал. Это еще молодой коллектив, который находится в процесс становления и творческого поиска, что его работа вызывает споры не только за рубежом, но и в Советском Союзе, а в основе спектакля о Маяковском лежит «мрачная сторона биографии поэта», притом что в это время «наша партия и страна жили полнокровной жизнью», а в спектакле это было никак не отражено. Было понятно, что, направив Театр на Таганке на гастроли, СССР тем самым официально поддержал бы линию театра и поставил себя же в ложное положение[860].

В 1966 году Александр Трифонович Твардовский под заглавием «Из жизни Федора Кузькина» напечатал в «Новом мире» повесть Бориса Можаева «Живой». Главного героя Федора Фомича по прозвищу Живой, дерзнувшего уйти из колхоза и жить самостоятельно, по советским меркам можно было считать настоящим бунтовщиком. Повесть вызвала огромный резонанс. Юрий Любимов взялся за ее инсценировку. Спектакль был поставлен Театром на Таганке в 1968 году, главную роль — Федора Кузькина — сыграл Валерий Золотухин. Актер ярко показал национальный характер, в котором тип Ивана-дурака сочетался с современным юмором и крестьянским здравым смыслом. Рядом с этим живым героем мертвящий абсурд идеологии разоблачал себя сам. Однако власть (прежде всего в лице секретаря Петра Ниловича Демичева и Екатерины Алексеевны Фурцевой), расценив повесть и спектакль как пасквиль на советский образ жизни, прибегла к запретительным мерам. Можаева и режиссера Юрия Любимова заклеймили как антисоветчиков[861].

Шестого мая 1968 года в докладе «Об итогах Апрельского (1968 г.) Пленума ЦК КПСС и задачах партийной организации Министерства культуры СССР» на закрытом партсобрании министерства Фурцева указала собравшимся: на пленуме ЦК и на собрании актива Московской городской организации КПСС прозвучала критика в адрес отдельных драматических театров. Раздражение властей вызвали спектакли «Три сестры» Анатолия Эфроса в Театре на Малой Бронной, «Доходное место» Марка Захарова в Театре сатиры и в целом Театр на Таганке[862].

Начальник Главного управления по делам искусств Минкульта Павел Андреевич Тарасов в своем выступлении остановился на этом особо. По его словам, Марк Захаров в своем спектакле адресовал к советскому зрителю то, что Островский направлял против крепостнического общества накануне реформы 1861 года, Анатолий Эфрос подверг сомнению веру чеховских героев: «Если не мы, так потомки потомков наших увидят достойную жизнь». Тарасов подчеркнул, что Эфрос стал вносить изменения в спектакль, но в этом не преуспел, поскольку концепцию его постановки «изменить трудно, если не невозможно»[863].

Президиум 3-го Всесоюзного съезда писателей СССР. В центре слева направо: Н. С. Тихонов, А. А. Твардовский, Л. С. Соболев, академик Н. С. Федин (председательствующий). На заднем плане правительственная ложа, в числе деятелей партии и правительства Е. А. Фурцева. 1959 г. [ЦГА Москвы]

По любимовской Таганке Павел Тарасов, в русле установок Екатерины Фурцевой, отбомбился по полной программе:

— Совершенно неверно ведет себя в партийном, государственной и творческом отношении руководитель Театра на Таганке Юрий Любимов. Кто с ним только не беседовал, пытаясь вразумить зарвавшегося демагога? Однако это не произвело на него никаких впечатления. Десять дней тому назад он пригласил к себе на репетицию спектакля «Живой» по повести Можаева «Иван Кузькин» французских журналистов из «Юманите», хотя ему было известно, что этот спектакль никто не поддерживает, в том числе и партийное бюро театра, так как спектакль неверно отражает жизнь нашей деревни. А неделю тому назад он с группой своих сторонников из театра устроил обструкцию на активе работников искусств Москвы, пытаясь сорвать актив. За это он получил от райкома партии строгий выговор с занесением в личное дело. А сейчас работу театра будет проверять специальная комиссия[864].

Павел Андреевич, очевидно, и сам не предполагал, что Екатерина Алексеевна Фурцева нагрянет на Таганку лично.

По свидетельству заместителя министра культуры СССР Константина Воронкова, первый просмотр спектакля состоялся в марте 1969 года с участием Екатерины Фурцевой «и работников министерства»[865] (надо полагать, что среди этих работников был и Константин Васильевич), причем работа была «резко раскритикована»[866].

Борис Можаев впоследствии вспоминал о визите Фурцевой, что в театре «вдруг» (как же иначе?) раздался звонок: едет министр! Вошли Екатерина Алексеевна, у которой с плеч свисала меховая доха, и ее свита из 34 человек. Из зала выставили всех, чтобы и мышь не проскользнула[867].

Общее впечатление, которое сложилось у работников министерства, выразил впоследствии (1975) Воронков: «Как отмечалось, в спектакле действует Федор Кузькин — „бунтарь“, „герой-одиночка“, лично материально ущемленный человек и исключенный из колхоза. У Федора Кузькина нет веры в коллектив, в коллективное ведение хозяйства, и это делает его собственником, обиженным на людей, на условия жизни. Этому „страдальцу“ автор противопоставил группу руководителей колхоза и районных организаций, охарактеризованных крайне тенденциозно. На сцене действовали примитивные, ограниченные типы, нечестные и черствые. Появлялись представители и областных организаций, но и они были показаны как безликие исполнители „руководящих указаний“»[868].

Полагаем, что увиденное глубоко оскорбило Фурцеву лично. По замечанию Константина Васильевича, «идейно зрячему человеку нельзя не постигнуть, что, несмотря на все недочеты и промахи, колхозная деревня в послевоенный период не чудом поднялась из руин и пепла и добилась громадных успехов»[869]. По мнению Воронкова, которое явно совпадало с мнением Фурцевой, «вся концепция произведения, приведенные в нем факты, ситуации, сама жизнь данного коллектива противоречат исторической правде»[870].

Письмо К. В. Воронкова руководству Театра на Таганке. 24 февраля 1971 г. [ЦГА Москвы]

Екатерине Алексеевне всё стало ясно уже к окончанию первого акта. Как только занавес опустился, Фурцева крикнула:

— Автора — ко мне!

Борис Андреевич предстал пред светлыми очами министра культуры СССР.

— Послушайте, дорогой мой, — в своей обволакивающей стилистике проворковала было Можаеву Фурцева, но сразу же передумала и сменила тон: — С этой условностью надо кончать!

— Да что здесь условного? — не разрешил министру себя убить автор.

— Всё, всё, всё, всё! Нагородил черт знает что, — уже без малейших признаков политеса ответила Фурцева. И, утратив интерес к автору, отдала второе распоряжение: — Режиссера — сюда!

Юрий Петрович приготовился к отражению атаки.

— Режиссер, как вы посмели поставить такую антисоветчину? Куда смотрела дирекция?

— Дирекция — за, — уверенно заявил Юрий Любимов, прекрасно зная, что директор театра Николай Дупак его сдавать не собирается.

— А партком? — с иезуитским блеском в глазах поинтересовалась Екатерина Алексеевна, как видно подзабывшая, что в режиссерских театрах парткомы и месткомы играют не самую важную роль.

— И партком — за, — уверенно ответил Любимов.

— Так. Весь театр надо разгонять, — резонно заметила Фурцева и задала после констатации этого факта не вполне логичный вопрос: — В этом театре есть советская власть?

— Есть, — ответил Можаев, — только настоящая. А ту, что вы имеете в виду, мы высмеиваем…[871]

Валерий Золотухин записал в дневнике свои впечатления от последующего светопреставления.

— Это безобразие, это неслыханная наглость. Нет, это не смелость, антисоветчина, ничем не прикрытая, — говорила Екатерина Фурцева.

По словам Золотухина, был такой момент, когда казалось, что не хватает маленькой капли, чтобы министр культуры хлопнула дверью и выскочила как ошпаренная со своею свитою из театра[872].

В театре было прохладно, Фурцевой принесли шубу.

— Ну, давайте досмотрим… — процедила сквозь зубы Екатерина Алексеевна.

После спектакля Григорий Иванович Владыкин, оставив свой занудный тон, вспомнил времена своего партаппаратного зенита сороковых годов:

— Мы давно нянчимся с товарищем Любимовым, стараемся всячески помочь ему, по-хорошему смотрим, советуем, спорим, ничего не помогает — товарищ Любимов упорно гнет свою линию, порочную линию оппозиционного театра. Против чего вы боретесь, товарищ Любимов?! Вы воспитали аполитичный коллектив, и этого вам никто не простит. Сегодняшний спектакль — это апофеоз всех тех вредных тенденций, которых товарищ Любимов придерживается в своем творчестве. Это вредный спектакль, в полном смысле — антисоветский, антипартийный…[873]

— Я ехала, честное слово, с хорошими намерениями, — заявила Екатерина Алексеевна. — Мне хотелось как-то помочь, как-то уладить все… Но нет, я вижу, у нас ничего не получается! Вы абсолютно ни с чем не согласны и совершенно не воспринимаете наши слова.

Фурцева обратилась к Можаеву:

— Дорогой мой! Вы еще ничего не сделали ни в литературе, ни в искусстве, ни в театре, вы еще ничего не сделали, чтобы так себя вести.

— Зачем вы так говорите, — заступился за автора Любимов, — это уважаемый писатель, один из любимых нами, зачем уж так огульно говорить об одном из лучших наших писателей…

Можаев объяснял, что написал комедию, условие жанра — персонажи карикатурны, смешны…

— Какая же это комедия, это самая настоящая трагедия! — возразила Фурцева. — После этого люди будут выходить и говорить: «Да разве за такую жизнь мы кровь проливали, колхозы создавали, которые вы здесь подвергаете такому осмеянию». А эти колхозы выдержали испытание временем, выстояли войну, разруху… Бригадир — пьяница, предрайисполкома — подлец… да какое он имеет право, будучи на партийной работе, так невнимательно относиться к людям… Я сама много лет была на партийной работе и знаю, что это такое, партийная работа требует отдачи всего сердца к людям…

Министр вынесла вердикт:

— Спектакль этот не пойдет: это очень вредный, неправильный спектакль.

И обратилась персонально к Любимову:

— И вы, дорогой товарищ, задумайтесь, куда вы ведете свой театр… Даю вам слово, куда бы вы ни обратились, вплоть до самых высоких инстанций, вы поддержки нигде не найдете, будет только хуже — уверяю вас.

— Смотрели уважаемые люди, академики. У них точка зрения иная, они полностью приняли спектакль как спектакль советский, партийный и глубоко художественный.

— Не академики отвечают за искусство, а я, — заявила «Екатерина III» в духе Людовика XIV.

Фурцева не обошла в своей критике и художественное оформление спектакля, в котором были использованы обложки журнала «Новый мир»:

— Вы что, думаете, подняли «Новый мир» на березу и хотите далеко с ним ушагать?

В этом месте Юрию Петровичу, вероятно, следовало сформировать свой ответ менее лаконично. Однако Любимов тогда не был бы Любимовым:

— А вы что думаете, с вашим «Октябрем» далеко пойдете?

Екатерина Алексеевна не поняла, что имелся в виду журнал «Октябрь», руководимый Всеволодом Анисимовичем Кочетовым и находившийся в контрах с «Новым миром» Александр Трифоновича Твардовского.

Фурцева решила, что это прямой выстрел в Великий Октябрь, и вскочила с места:

— Ах, вы так… Я сейчас же еду к Генеральному секретарю и буду с ним разговаривать о вашем поведении. Это что такое… это до чего мы дошли.

Министр стремительно покинула театр, с ее плеч упало красивое большое каракульчовое манто, которое подхватил кто-то из свиты.

Кто-то подхватил его, и они исчезли…

Стоит ли удивляться, что «Живой» сразу же стал «мертвым».

Приказ о снятии с репертуара «идейно порочного» спектакля начальник Управления культуры Исполкома Моссовета Борис Евгеньевич Родионов подписал 12 марта 1969 года[874].

В 1969 году спектакль на Таганке «Тартюф», поставленный Юрием Любимовым, был разрешен специальной комиссией по «приемке» спектакля, однако вызвал много замечаний со стороны Министерства культуры. О характере этих замечаний и о претензиях к критике, в целом положительно оценившей постановку, лично высказалась Екатерина Фурцева в докладе на партсобрании министерства 4 марта:

— Сейчас появился на Таганке спектакль «Тартюф» Мольера. Есть разные точки зрения, но то, что сделал Театр на Таганке с этой пьесой, заслуживает самого глубокого анализа, потому что эта пьеса послужила режиссеру поводом для всяких режиссерских штучек. Там и обращение к Фантомасу, и обращение к осветителю «Митрич, выключи свет!».

Екатерина Алексеевна сделала вполне логичный вывод:

— Неправильно, что [газета] «Советская культура» поддержала этот спектакль[875].

В начале 1970 года Главное управление культуры Исполкома Моссовета включило спектакль «Десять дней, которые потрясли мир» в программу мероприятий к столетию со дня рождения В. И. Ленина[876], что было ударом, нанесенным по Министерству культуры Борисом Покаржевским.

Фурцева не привыкла долго оставаться в долгу. Поскольку взять крепость по-буденновски «наметом» не удалось, Екатерина Алексеевна приступила к планомерной осаде. Московский театр драмы и комедии на Таганке упорно не выпускали из столицы. Директор театра Николай Лукьянович Дупак жаловался 5 октября 1970 года начальнику Управления культуры Исполкома Моссовета Борису Евгеньевичу Родионову на то, что «на протяжении нескольких лет наш театр, к сожалению, не выезжал на гастроли, хотя неоднократно ставил этот вопрос»[877]. Какая уж там заграница!

Театр просил разрешить гастроли в Ленинграде и Киеве в 1971 году, Свердловске, Челябинске — в 1972 году, Риге, Вильнюсе — в 1973 году. Московскому руководству предлагали также, как вариант, отпустить театр на гастроли в Одессу и Львов, Горький и Казань. Гастрольный репертуар театра составляли спектакли: «Десять дней, которые потрясли мир» по Джону Риду, «Мать» М. Горького, «Добрый человек из Сезуана» и «Жизнь Галилея» Бертольта Брехта, «Что делать?» Николая Чернышевского, «Тартюф» Жана-Батиста Мольера, «Час пик» Ежи Стравинского, «Антимиры» Андрея Вознесенского, «Послушайте» Владимира Маяковского, «Павшие и живые» (сценическая композиция Юрия Любимова на стихи Вл. Маяковского, Николая Асеева, Давида Самойлова, Владимира Грибанова), «Пугачев» Сергея Есенина, «А зори здесь тихие» Бориса Васильева (выпуск планировался на 1971 год), «Гамлет» Уильяма Шекспира (выпуск планировался в середине 1971 года). Борис Родионов дипломатично отправил послание театра своим сотрудникам, с тем чтобы последние внести свои предложения. А какие могли быть предложения, когда позиция министра культуры была известна?[878] Конечно, гастроли по стране и за рубежом — вещи разные, но и на внутрисоюзные гастроли выпускать сомнительные спектакли никто не стал.

Екатерина Фурцева 23 ноября 1970 года лично доложила на заседании Секретариата ЦК КПСС о неправильной, «явно антипартийной» позиции Юрия Любимова, который пытался поставить в Театре на Таганке «явно невыдержанную» с идейной точки [зрения] пьесу Евгения Евтушенко об Америке. Поскольку идейное содержание деятельности Театра драмы и комедии было сомнительным, Екатерина Алексеевна хотела, чтобы Секретариат ЦК КПСС поручил Министерству культуры СССР внести «соответствующие предложения об укреплении руководства Театром на Таганке»[879].

Положение театра упрочилось после выпуска 6 января 1971 года спектакля «А зори здесь тихие» по повести Бориса Васильева. Спектакль понравился лично Леониду Ильичу, постановку даже выдвинули на Государственную премию. По легенде, Екатерина Алексеевна Фурцева сделала всё, чтобы премия Юрию Петровичу Любимову не досталась, и он нашел что ответить министру культуры:

— Да ведь мне и не надо, у меня Сталинская премия есть[880].

Екатерина Алексеевна вообще старалась максимально дистанцироваться от Юрия Петровича и возглавляемого им коллектива. Все переговоры с Театром драмы и комедии на Таганке велись Фурцевой и руководством театра через ее заместителя Константина Васильевича Воронкова.

В начале 1971 года Николай Лукьянович Дупак и главный режиссер Юрий Петрович Любимов обратились в Министерство культуры СССР с просьбой разрешить театру начать работу над спектаклем «Под кожей статуи Свободы» по пьесе Евтушенко. Юрий Петрович подчеркнул:

— Работа будет носить характер эксперимента.

Руководство Таганки и Евгения Евтушенко пригласили на прием к Фурцевой, на котором Екатерина Алексеевна, Константин Васильевич и сотрудники Управления театров высказали рекомендации создателям будущего спектакля. Фурцева не сразу дала окончательное разрешение начать работу, она благоразумно взяла время на раздумья. (Вероятно, произнесла ту самую фразу: «Я подумаю, что можно сделать».)

Первого февраля Воронков написал Дупаку, Любимову и в копии начальнику Главного управления культуры Исполкома Моссовета Покаржевскому: «Считаем возможным согласиться с Вашей просьбой и разрешить Вам, в виде эксперимента (как об этом просил Ю. П. Любимов), начать работу над… спектаклем, с последующим представлением окончательного сценического варианта пьесы в Главное управление культуры Моссовета и Управление театров Министерства культуры СССР. Рекомендуем Вам в процессе работы над пьесой и спектаклем учесть замечания, высказанные Вам и Е. А. Евтушенко министром культуры СССР Е. А. Фурцевой, мною и работниками Управления театров»[881].

Начальник Главного управления культуры Исполкома Моссовета Борис Покаржевский длительное время работал в партийных органах, а затем и в советско-хозяйственном аппарате управления столицей. В 1963 году его «ушли» из Министерства культуры СССР, где Борис Васильевич был сначала заместителем секретаря парткома и заместителем начальника Отдела театров[882], а затем секретарем парткома, то есть фактически вторым руководителем. Это был человек исключительно инициативный, прекрасный организатор, на любом посту целиком отдававший себя работе[883]. И при этом, как любой партийный работник, спинным мозгом чуявший подвох, Покаржевский был сверхосторожен, когда речь заходила о возможной ответственности за неверное решение. А потому по старой традиции, разделяя ответственность с собственными подчиненными и вышестоящим руководством одновременно, Борис Васильевич написал на копии документа своему сотруднику: «А не следует ли заполучить и их конкретные замечания по пьесе? Официально. Пок.»[884].

Обратим внимание на тот факт, что и министерство (Фурцева), и Исполком Моссовета (Покаржевский) делали всё, чтобы не стать главноответственными за очередной любимовский «эксперимент». Однако и торжественно провалить «эксперимент» Юрия Петровича руководители культуры Советского Союза и его столицы не осмелились. Несмотря на всю их осторожность, премьера спектакля состоялась 18 октября 1972 года. Помимо прочего в нем еще и прозвучала «Песня американского солдата» Булата Шалвовича Окуджавы.

Весьма показательно, что когда Любимов и Дупак обратились к Фурцевой с просьбой разрешить театру приступить к работе над постановкой спектакля «Мастер и Маргарита», Екатерина Алексеевна не сочла возможным ни согласиться, взяв на себя ответственность за сомнительное произведение Михаила Булгакова, ни прямо отказать ходатаям, дабы «не ссориться с интеллигенцией». Фурцева вызвала своего заместителя Воронкова и поручила Константину Васильевичу запросить мнение Бориса Покаржевского под тем благовидным предлогом, что право утверждения репертуара столичных театров принадлежит ему. Соответствующее послание заместитель министра культуры СССР подписал и направил адресату 31 марта 1972 года. В нем, что особенно пикантно, Воронков попросил Бориса Васильевича обсудить предложение Театра драмы и комедии и сообщить свое решение непосредственно «тт. Любимову и Дупаку»[885]. Когда бы не Борис Покаржевский, не было бы чудо-спектакля, в котором блистали Александр Трофимов (Мастер) и Вениамин Смехов (Воланд).

В 1972 году Театр на Таганке и его главный режиссер попросили Министерство культуры СССР вторично посмотреть постановку «Живого». На спектакль явилась большая группа деятелей искусств и работников министерства во главе с Фурцевой. Вердикт не поменялся[886]. Любимов с Можаевым, по свидетельству Воронкова, «заверили» приехавших на спектакль, что они «учтут критику и продолжат работу над постановкой». Работу над постановкой театр действительно продолжил, однако никаких серьезных изменений в пьесу Любимов и Можаев не вносили, а просто приглашали на «просмотры» театральную общественность, формируя таким образом общественное мнение. Подробно об этом мы не пишем, поскольку очередное обсуждение очередного, слегка «подработанного» варианта постановки с участием работников Минкульта СССР состоялось в мае 1975 года — уже после кончины Фурцевой[887].

Некое «потепление» в отношении Театра на Таганке произошло в последний год «правления» «Екатерины III». Не то чтобы театр выпустили на гастроли, однако по крайней мере его задействовали во «внешних сношениях» — для начала со странами соцлагеря. Константин Воронков 26 апреля 1974 года запросил Бориса Покаржевского о его предложениях относительно участия московских театров и концертных организаций в октябрьских Днях культуры ГДР. Требовался текущий репертуар по пьесам современных драматургов ГДР и произведениям немецких классиков. Конкретно назывались «Трехгрошовая опера» Бертольта Брехта и «Коварство и любовь» Иоганна Кристофа Фридриха Шиллера в Театре имени К. С. Станиславского и «Добрый человек из Сезуана» и «Жизнь Галилея» Брехта в Театре драмы и комедии на Таганке[888]. Если бы к тому времени оставались какие-либо сомнения в лояльности театра, его спектакли, даже несмотря на тематический запрос, едва ли «рекомендовали» бы.

Актер театра Вениамин Смехов отметил в своих воспоминаниях, что ни одну постановку театра не разрешали без унижения коллектива. «Доброго человека из Сезуана» поругивали за формализм и осквернение заветов Константина Сергеевича Станиславского и Евгения Багратионовича Вахтангова, «Десять дней, которые потрясли мир» — за дурновкусие, передергивание исторических фактов, отсутствие в концепции спектакля «руководящей и направляющей» роли большевистской партии. «Павших и живых» запрещали, перекраивали и в конце концов сократили. После многочисленных переделок благодаря «общественному мнению» и трем-четырем работникам Международного отдела ЦК КПСС поэтический реквием погибшим интеллигентам вышел — правда, с изъятием стихотворений Ольги Берггольц, эпизода «Дело о побеге Э. Казакевича», сцены «Теркин на том свете», замены одних стихов на другие под давлением «сверху»[889].

Про Ольгу Берггольц следует сказать несколько слов отдельно. Поэтессу посадили на самом излете Большого террора, в тридцать восьмом, по «делу Авербаха», а затем и по делу «Литературной группы». На допросах она категорически отказалась «признаться» в планировании покушений на партийных лидеров — ее били, пока не убили ее ребенка (он родился мертвым), а через год, поскольку началась апелляционная кампания, выпустили. Вскоре после освобождения Ольга Федоровна вспоминала: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят: „Живи!“». Затем была блокада Ленинграда, вошедшие в анналы стихотворения и поэмы, а также фраза о том, что «Никто не забыт и ничто не забыто», высеченная на граните Пискаревского кладбища.

Эдвард Радзинский вспоминал впоследствии о том, как примерно в 1962 году Ольга Берггольц слушала одно из выступлений по радио Екатерины Фурцевой. Последняя говорила в абсолютно мужской, разгромной стилистике. Ольга Федоровна припомнила, как водится, неточную цитату основателя государства Советов. Она заявила:

— А ведь случилось: кухарка научилась управлять государством[890].

В «зажиме» Таганки Фурцева, к сожалению, сыграла не последнюю роль. Правда, добавим в ее защиту, иметь дело с Юрием Петровичем Любимовым было то еще удовольствие. Юрий Владимирович Андропов был до конца своих дней благодарен своему тезке — главному режиссеру Таганки — за то, что он раз и навсегда отбил желание идти в актеры у его чад. Узнав от детей Андропова, что они хотят поступать в театральный вуз, Юрий Петрович задал им прямой вопрос: «Куда вы идете?» И пояснил: «Артист — это помесь свиньи с проституткой»[891].

Николай Николаевич Губенко, многие годы игравший у Юрия Петровича Любимова, прямо заявил в интервью Вячеславу Огрызко:

— Любимов (надо же сказать про корни его человеческие) работал в ансамбле у Берии как актер-разговорник: объявлял людей, выходящих на сцену (сам над этим подсмеивался потом). Он был очень талантливый как актер, талантливый как режиссер, но гадкий как человек. [Начиная с предательства] покойной Целиковской (в 1959–1975 годах гражданская жена Любимова. — С. В.), для которой мы собирали деньги, когда она лежала в ЦКБ, на прибор для поддержки дыхания, и кончая тем, что он предал труппу, которая составила если не большую часть, то половину его успеха. Нет режиссера без труппы. И нет труппы без режиссера. Мы его тут считали своим отцом, он породил нас. Ну и он же — погубил…[892]

Глава 19. Солженицын между министром и виолончелистом

По свидетельству Людмилы Зыкиной, когда в 1964 году Мстислав Ростропович лежал в больнице с кровоточащими венами, Екатерина Фурцева «буквально подняла на ноги всю столичную медицину в поисках каких-то дефицитных препаратов, чтобы ускорить процесс [выздоровления]»[893]. Екатерина Алексеевна неоднократно ездила к Мстиславу Леопольдовичу в больницу, подбадривала его, ежедневно справлялась у врачей о здоровье Ростроповича. Талант Фурцевой, по словам Зыкиной, «сказывался во всем, в том числе и в умении общаться с творческими людьми, натурами порой сложными, противоречивыми, своеобразными, в точном определении достоинств, успеха того или иного артиста в самых разных жанрах. Она, например, буквально боготворила Галину Вишневскую, поддерживала певицу чем могла. Помогла ей в присвоении звания народной артистки СССР, давала рекомендации в зарубежные поездки»[894]. Данный рассказ — предыстория двух конфликтов, в котором пришлось по должности принимать участие героине нашей книги.

Вышедший из лагеря Александр Исаевич Солженицын был обласкан Никитой Сергеевичем Хрущевым и стал одним из самых известных и востребованных писателей недолгой «оттепели». Фактически «оттепель» закончилась еще в последние два года хрущевского правления, а формально была свернута в начале брежневской эпохи. Председатель Комитета по печати при Совете Министров СССР Николай Михайлов 15 января 1966 года раскритиковал в записке ЦК книгу «Люди, годы, жизнь» автора термина «оттепель» Ильи Эренбурга. По словам Николая Александровича, Эренбург «в своей субъективной, крайне тенденциозной, неправильной оценке многих общественных процессов, исторических событий и фактов пытался по существу пересмотреть партийную линию в развитии ряда явлений советской жизни, литературы, искусства»[895]. Вслед за Ильей Эренбургом Михайлов обрушился с критикой на Александра Солженицына. По свидетельству Николая Александровича, до сих пор не была «дезавуирована высокая оценка», данная в свое время повести «Один день Ивана Денисовича» Никитой Хрущевым. Николай Михайлов обращал внимание руководящей группы товарищей на непрекращающиеся попытки представить Солженицына советским писателем номер один[896].

Е. А. Фурцева и Л. Г. Зыкина в Кремлевском дворце съездов. 1973 г. [ЦГА Москвы]

Павел Романов 14 декабря направил в ЦК КПСС информацию о том, что за границей вышли книги «Мой любовный дневник» Андрея Вознесенского и «Сочинения» Александра Солженицына. Книгу Андрея Андреевича, выпущенную в Великобритании издательством «Флегон Пресс», открывало предисловие, в котором Вознесенский признался «символом борьбы против коммунистического строя», что было откровенным враньем. Книга Александра Исаевича вышла в ФРГ, в антисоветском эмигрантском издательстве «Посев». В биографической справке, помещенной в издании, обращалось особое внимание на тот факт, что в книге собраны не опубликованные в СССР этюды и крошечные рассказы Солженицына. С Вознесенским была проведена беседа, по итогам которой поэт обязался выступить с публичным протестом против незаконных действий заграничного издателя. Помимо этого Андрей Андреевич направил секретарю ЦК КПСС Петру Ниловичу Демичеву очень искреннее письмо, в котором убедительно доказывал: выпуск книги представлял не что иное, как месть и провокацию мелкого издателя антисоветских пластинок и литературы на русском языке[897]. С Солженицыным, понятное дело, никто разговаривать и не пытался.

По данным Ф. Н. Медведева, доложив в 1967 году в Политбюро ЦК о письме Солженицына съезду советских писателей, Фурцева назвала его «умным и властным» человеком, который был способен нанести идеологический вред нашей стране, рассорив руководство КПСС с интеллигенцией. Екатерина Алексеевна добавила, что отдельные представители творческой интеллигенции, видя, что Солженицыну всё сходило с рук, сами начинали утрачивать чувство меры[898].

Настоящая травля Александра Солженицына началась 26 июня 1968 года. В «Литературной газете» вышла статья «Идейная борьба. Ответственность писателя» с острой критикой Александра Солженицына и Вениамина Каверина, выступившего в поддержку диссидентов Юлия Даниэля и Андрея Синявского.

Статья имела серьезный резонанс. Примечательно, что с критическими замечаниями были вполне согласны даже те, кто когда-то сами были преследуемыми новаторами. К примеру, скульптор Эрнст Неизвестный прямо заявил:

— Наконец заговорили о личности Солженицына, деятельность которого нуждается в официальной оценке.

Эрнст Иосифович, как видно, изрядно подзабыл, какую «официальную оценку» («дегенеративное искусство») дал в 1962 году его собственному творчеству Никита Сергеевич Хрущев.

— До сего времени всё, что исходило непосредственно от него, — продолжил Эрнст Неизвестный об Александре Солженицыне, — принималось в литературных кругах за должное и правдивое. Взять хотя бы его заявление о незаконном изъятии официальными органами его личного архива. Этому верила значительная часть московской интеллигенции, и только конкретное разъяснение по этому вопросу дает статья в «Литературной газете»[899].

Комитет государственной безопасности доложил 25 июля 1968 года в ЦК КПСС «в порядке информации» о том, что друзья Александра Исаевича, при всей отрицательной оценке статьи «Литературной газеты», признали ее «лучшим вариантом» из всех возможных, хотя наиболее дальновидные допускали, что статья представляла собой зондаж (что будет если?) и подготовку общественного мнения к более суровым мерам. Председатель КГБ Юрий Андропов закончил послание в ЦК констатацией того факта, что Александр Солженицын не спешил с официальным обозначением своего отношения к статье, форсированным темпом заканчивая роман-эпопею «Архипелаг ГУЛАГ». Характерно, что Юрий Владимирович охарактеризовал готовящийся текст как рукопись «о важнейших этапах развития нашего государства (! — С. В.) в 1917–1960 годах»[900].

Огромное впечатление «Один день Ивана Денисовича» произвел на Мстислава Ростроповича. Когда начались гонения на писателя, Мстислав Леопольдович счел обязанным помочь безвинно страдающему человеку. Солженицын впоследствии писал, что его новый друг, «предложив мне приют широкодумным порывом, еще совсем не имел опыта представить, какое тупое и долгое на него обрушится давление»[901]. В том числе со стороны главной героини нашей книги.

19 сентября 1969 года в шесть часов утра Солженицын на своем старом «Москвиче» появился на даче Ростроповича, оставил свои вещи и тотчас же уехал по делам на несколько дней в Москву. Вишневская и Ростропович пошли в гостевой домик посмотреть, не нужно ли что-либо улучшить, помочь в устройстве. В спальне на кровати лежал узел из залатанной наволочки, старый черный ватник и алюминиевый мятый чайник. Пораженная Вишневская спросила:

— Слава, это что же, «оттуда», что ли?[902]

Когда Ростропович прописал опального Солженицына у себя на даче, его вызвала Фурцева. Мстислав Леопольдович пришел на прием в министерство.

Екатерина Алексеевна спросила:

— Что же ты наделал, Слава? Я вас должна наказать.

Ростропович спросил:

— И как же вы меня накажете?

— Не будем пускать вас за границу.

— Я не предполагал, что жить в родной стране — это наказание, — гордо ответил Мстислав Леопольдович[903].

Когда в 1970 году Александр Исаевич Солженицын закончил работу над «Августом четырнадцатого» — романе-эпопее о поражении войск Русской императорской армии в битве при Танненберге в Восточной Пруссии, — Мстислав Ростропович, у которого так и жил даче писатель-диссидент, посоветовал ему не отдавать сразу произведение на Запад:

— Ты должен известить сначала все советские издательства, что закончил роман, — наставлял Ростропович Солженицына на путь истинный.

— Да ведь не будут печатать — рукопись только истреплют, — со знанием дела заявил Александр Исаевич.

— А ты не давай рукопись, разошли письма во все редакции с извещением, что закончил роман. Напиши, на какую тему, пусть они официально тебе откажут, тогда ты сможешь считать себя вправе отдать рукопись за границу.

Солженицын написал в семь издательств, но ни одно из них даже не удостоило писателя ответом.

За дело взялся сам Мстислав Ростропович: попросил у Александра Исаевича один экземпляр и позвонил Петру Демичеву. Петр Нилович был рад звонку, спросил о здоровье, пригласил зайти. Последним не преминул воспользоваться Мстислав Леопольдович:

— С удовольствием зайду, Петр Нилыч. Мне нужно вам кое-что передать. Вы, конечно, знаете, что на нашей даче живет Солженицын. Он сейчас закончил исторический роман «Август четырнадцатого»…

— Да? В первый раз слышу, — сразу изменившимся, строго официальным, тоном ответил Демичев.

Почувствовав изменение отношения, Ростропович все с тем же самым энтузиазмом поручился за благонадежность рукописи:

— Я прочитал роман, Петр Нилыч. Это грандиозно! Уверен, что, если вы прочтете, вам понравится.

Затем в телефонной трубке повисла пауза. Демичев размышлял, каково будет продолжение диалога. Первым не выдержал импульсивный композитор:

— Вы меня слышите, Петр Нилыч?[904]

Сталин в таких случаях прерывал телефонные диалоги, попросту кладя трубку. Однако, как заметила некогда Фурцева, на дворе стоял не тридцать седьмой год. Да и Демичеву было до покойного Хозяина как до Луны пешком.

— Да, я вас слушаю… — обреченно продолжил «диалог» слепого с глухим Петр Нилович.

— Так я через полчаса привезу вам книгу, — наивно уточнил Ростропович.

— Нет, не привозите, у меня сейчас нет времени ее читать, — сразу же нашел «продолжение» Демичев.

— Так, может, кто-нибудь из ваших секретарей прочтет?

— Нет, и у них не будет времени[905].

На этом разговор, собственно, и закончился.

Ростропович позвонил Фурцевой. Учтя провал, он записался на прием (очевидно, припомнил, что многие большие руководители падки на самую грубую лесть). Встретила его Екатерина Алексеевна весьма радушно:

— Славочка, как я рада вас видеть! Как поживаете? Что Галя, дети?

— Спасибо, Екатерина Алексеевна, все хорошо, все здоровы.

— А «этот-то» все так и живет у вас на даче? — упредила Ростроповича Фурцева.

В разговоре Екатерина Алексеевна иначе Солженицына не называла.

— Конечно, куда же ему деваться? Квартиры нет, не в лесу же ему жить. Вы бы похлопотали за него, чтобы квартиру ему в Москве дали… Самое главное, что он здоров, много работает и только что закончил новую книгу, — с радостью сообщил Ростропович, напрасно надеясь разглядеть на лице собеседницы счастливое выражение от услышанной новости.

— Что-о-о? — протянула Фурцева, судорожно пытаясь понять, как вести дальнейший диалог. — Новую книгу? О чем еще?

— Не волнуйтесь, Екатерина Алексеевна, книга историческая, про войну четырнадцатого года, которая еще до революции была, — поспешил сообщить ей Ростропович.

Тут следует заметить, что подкованный политрабочий в этом месте обязательно ввернул бы цитату из Владимира Ильича Ленина о перерастании войны империалистической в войну гражданскую, успокоив бы «лукавым талмудизмом» (выражение Льва Клейна) члена ВКП(б) с 1930 года.

Однако в чем в чем, но в общении с партийными руководителями Ростропович не преуспел:

— Я принес рукопись с собой, она в этом пакете. Вы обязательно должны ее прочитать.

Зря Мстислав Леопольдович это произнес. Его слова были по старой партийной традиции восприняты как попытка давления. Причем не только на самую Фурцеву. Давления на ЦК. Давления на партию.

— Уверен, что вам очень понравится, — продолжать «давить» на министра гениальный виолончелист и никакой политический деятель.

Ростропович хотел положить рукопись на стол, однако Фурцева и слышать ничего не желала.

— Немедленно заберите! Имейте в виду, что я ее не видела! — безапелляционно заявила «Славочке» Екатерина Алексеевна.

Мстислав Леопольдович еще долго, как коробейник, ходил с текстом по инстанциям, а затем сдался. Пришел к себе на дачу, к «этому» самому Александру Исаевичу, и признал свое поражение:

— Ничего не вышло, Саня. Отправляй текст на Запад![906]

Не успела выйти на Западе эпопея о Первой мировой, как стало очевидно, что Александр Солженицын — наиболее вероятный лауреат Нобелевской премии. В английском журнале «Обсервер» 30 августа была опубликована статья Майкла Скеммела «Портрет Солженицына». Повод имелся более чем весомый: группа французских писателей во главе с Франсуа Мориаком предложила присудить Александру Солженицыну Нобелевскую премию. Скеммел упоминал о том, что Солженицын работал над романом о Первой мировой войне, перспективы публикации которого весьма туманны. Александр Исаевич признавался величайшим современным русским писателем. Автор не был уверен, что Солженицын, как и Пастернак, не откажется от Нобелевской премии. Однако британец полагал, что «Солженицын сделан из более прочного материала и прошел более жесткие испытания. И он знает, что его согласие принять Нобелевскую премию придаст новые силы прогрессивным людям России. Солженицын несет высокую миссию, и им руководит сила, которая является его знаменем: совесть»[907].

Председатель КГБ при Совете Министров СССР Юрий Андропов 10 октября 1970 года направил в ЦК КПСС записку, в которой информировал высший партийный орган о том, что присуждение 8 октября Солженицыну Нобелевской премии заметно оживило активность иностранных корреспондентов в столице СССР и вызвало ряд поздравительных телеграмм и писем в его адрес. Однако «многие» советские деятели культуры считали награждение провокации и обсуждали, как следует реагировать. Наиболее логично высказался Юрий Трифонов:

— Было бы идиотизмом уделять присуждению Солженицыну премии слишком много внимания, и не следует делать из него проблемы номер один.

Примерно о том же заявил и Никита Богословский:

— По-моему, достаточно промолчать или ограничиться строгой информацией по существу вопроса.

Академик Андрей Колмогоров, одобрив факт присуждения премии Александру Солженицыну, поинтересовался: выпустят ли писателя из СССР получить эту премию?

Сам Александр Исаевич, по данным Юрия Владимировича, заявил, что он выедет в Швецию в одном случае: если ему дадут гарантию, что он сможет потом вернуться в Советский Союз[908].

Михаил Суслов, Иван Капитонов и Василий Шауро оставили на записке автографы об ознакомлении[909]. Партийные геронты с принятием решения не спешили.

Александра Солженицына, как и предвидел автор статьи, заставили от премии отказаться. Возмущенный давлением на писателя и друга, Мстислав Ростропович решился на еще один гражданский подвиг. В конце октября 1970 года он передал для опубликования за рубежом открытое письмо в защиту Солженицына (письмо датировано 30-м числом), формально адресованное главным редакторам газет «Правда», «Известия», «Литературная газета» и «Советская культура»[910].

Прежде чем переходить к анализу этого документа, заметим, что для партийного руководства тридцатых годов (для тех, кто был посвящен в происходящее «там») словосочетание «открытое письмо» стойко ассоциировалось с советским невозвращенцем, пожалуй, более известным, чем Рудольф Нуреев и Михаил Барышников, вместе взятые, — старым большевиком Федором Раскольниковым. Федор Федорович не побоялся 17 августа 1939 года опубликовать открытое письмо: «Сталин, Вы объявили меня вне закона. Этим актом Вы уравняли меня в правах — точнее, в бесправии — со всеми советскими гражданами, которые под вашим могуществом живут вне закона. Со своей стороны отвечаю полной взаимностью — возвращаю Вам входной билет в построенное Вами „царство социализма“ и порываю с Вашим режимом».

В своем «открытом письме» Мстислав Ростропович констатировал, что уже давно не было ни для кого секретом: Александр Солженицын большую часть времени жил на его подмосковной даче. Ростропович напомнил, как на его глазах Солженицына исключили из Союза писателей СССР во время его интенсивной работы над «Августом четырнадцатого». И вот теперь Александра Исаевича преследовали за Нобелевскую премию (формулировка награждения — «За нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы»). Ростропович припомнил, что это был третий случай награждения советского писателя Нобелевской премией, причем в двух присуждение премии оценивалось партийным руководством как грязную политическую игру, а в одном (Михаил Александрович Шолохов) в качестве справедливого признания ведущего мирового значения нашей литературы[911].

Разумеется, Мстислав Ростропович не мог знать о том, что осторожный Михаил Шолохов 30 июля 1965 года провел разведку боем, направив письмо первому секретарю ЦК КПСС, «дорогому Леониду Ильичу» Брежневу. Михаил Александрович прямо запросил: как Президиум ЦК КПСС отнесется к тому, «если эта премия будет (вопреки классовым убеждениям шведского комитета) присуждена мне и что мой ЦК мне посоветует?»[912] Что характерно, Брежнев это письмо даже не прочитал. Отдел культуры ЦК дал положительный отзыв, а товарищи из Президиума ЦК, между прочим в отсутствие «дорогого Леонида Ильича» (А. Н. Шелепин, Д. Ф. Устинов, Н. В. Подгорный и Ю. В. Андропов), «согласились с мнением отдела»[913].

М. А. Шолохов и Е. А. Фурцева в группе писателей. 1960 г. [ЦГА Москвы]

Мстислав Леопольдович логично заметил, что если бы в свое время Михаил Шолохов отказался принять премию из рук присудивших ее Борису Пастернаку «по соображениям Холодной войны»[914], он бы понял, что и дальше мы не доверяем объективности и честности шведских академиков. Однако кампания вокруг присуждения Нобелевской премии Александру Солженицыну означает, логично утверждал Мстислав Ростропович, избирательность в принятии или непринятии советским руководством указанной премии.

В ноябре КГБ при Совете Министров СССР информировал ЦК КПСС о том, что открытое письмо Ростроповича вызвало газетную шумиху в ФРГ. Комитет госбезопасности предложил принять ряд мер по пресечению распространения крамолы за границей. В частности, по совету первого заместителя председателя КГБ Семена Кузьмича Цвигуна находившаяся в то время в Праге Фурцева должна была пригласить Мстислава Леопольдовича в Чехословакию и решить вопрос о прекращении его гастролей. Кроме того, предложили под благовидным предлогом отложить поездку в Австрию Галины Павловны, выезд которой был запланирован на 16 ноября. Примечательно, что Екатерина Алексеевна со своей стороны просила Центральный комитет партии не отменять поездку певицы: «…запрещение выезда Вишневской в настоящих условиях могло бы явиться дополнительным поводом для продолжения и усиления антисоветской пропаганды, вызванной письмом Ростроповича»[915]. Сама Вишневская не без оснований опасалась, что ее могли не выпустить для окончания записи «Бориса Годунова» с Гербертом фон Караяном. Она надеялась, что, поскольку половина записи уже сделана, маэстро своим авторитетом добьется разрешения на выезд[916]. Очень вероятно, что эти соображения вкупе с письмом в ЦК КПСС министра культуры возымели «кумулятивный эффект».

Т. Н. Хренников, Д. Д. Шостакович и Е. А. Фурцева в первом ряду (слева направо) во время одного из заседаний в Кремле. 1959 г. [ЦГА Москвы]

Подчеркнем, что возмущены антисоветским поступком Мстислава Ростроповича были не только партийные руководители, но и товарищи Мстислава Леопольдовича по «музыкальному фронту». Заместитель Фурцевой Василий Кухарский направил в ЦК КПСС записку, в которой доложил, что Дмитрий Шостакович, несмотря на многолетнюю дружбу с Мстиславом Ростроповичем, «в самых сильных выражениях квалифицировал поведение Ростроповича и как недопустимое и безобразное»[917]. В тот же день послание аналогичного содержания направил в ЦК и Тихон Хренников. Руководитель Союза композиторов СССР прямо заявил: все, с кем ему приходилось беседовать, возмущены поведением Мстислава Ростроповича. Родион Щедрин с негодованием заявил о том, что подобное поведение недостойно советского гражданина, Арам Хачатурян не удержался от брани. Георгий Свиридов подчеркнул, что Ростроповичу свойственны самореклама и крайний эгоцентризм[918]. Василий Шауро, ознакомившись с обеими записками, направил их наверх. Они попали на стол Александру Яковлеву, который, по его собственному признанию, делал карьеру в партаппарате для того, чтобы доконать уже фактически мертвую, лишенную какой-либо идеи империю — прямо как Ромул Великий в известной пьесе Фридриха Дюрренматта.

Мстислав Ростропович помимо письма в защиту Солженицына начал держать себя нарочито резко с ведомствами культуры и концертными организациями. В ответ руководящие товарищи приняли меры. Во-первых, перенесли гастроли маэстро на более поздние сроки. Во-вторых, создали условия для активизации исполнительской деятельности Мстислава Леопольдовича внутри страны. Если в 1970 году Ростропович дал в СССР 28 концертов, в 1971 году — 118, в 1972 году — 81, а в 1973 году — 130.

Однако меры эти вызвали у Мстислава Ростроповича исключительно чувство раздражения. Когда в 1973 году Министерство культуры СССР запланировало гастроли Ростроповича в ряде социалистических и капиталистических стран, Мстислав Леопольдович заявил Екатерине Алексеевне Фурцевой, что выезжать за границу он не намерен. И при этом сослался на обширный график внутрисоюзных гастролей. Это было туше. Как в том анекдоте об актере: «Какой Голливуд? У меня сейчас елки!» В январе 1974 года Ростропович, находясь в Париже, заявил иностранным корреспондентам, что в 1972–1973 годах ему было запрещено выезжать из Советского Союза. В данном случае он фактически подставил Фурцеву и ее товарищей из ЦК КПСС под идеологический огонь капиталистического блока[919].

Роман «Август четырнадцатого» вышел за границей в 1971 году, вызвав грандиозный скандал. Находясь в ФРГ, делегат XXIV съезда КПСС Константин Симонов 22 апреля 1971 года высказался за публикацию романа «Август четырнадцатого» в СССР. Константин Михайлович прямо заявил: исключение Александра Исаевича из Союза писателей СССР едва ли станет «лучшей воспитательной мерой». Симонов также выступил с критикой советской цензуры в ее тогдашнем варианте:

— Я не намерен скрывать, что у нас существует цензура, и было бы странным, если бы я как писатель сказал, что люблю ее. Однако она нужна. Она была введена Лениным на трех условиях: не допускать к печати ни контрреволюционной, ни мистической, ни порнографической литературы. Тогда, когда цензура выходит из рамок этого ограничения, она мне совсем не по душе[920].

Р. К. Щедрин. 1975 г. [ЦГА Москвы]

Павел Романов, докладывая об этом 29 апреля Центральному комитету, сделал вполне логичный вывод о том, что заявления Симонова можно расценивать как апелляцию к западному общественному мнению по вопросам, которые касаются внутренней политики нашей партии в области руководства литературой и искусством[921].

В июне 1971 года роман «Август четырнадцатого» был напечатан в Париже эмигрантским издательством «ИМКА-пресс» тиражом 20 тыс. экземпляров. Западногерманская «Франкфуртер альгемайне» констатировала, что, поскольку публикацию завершает послесловие за подписью Солженицына, нет никаких сомнений в том, что Александр Исаевич лично дал согласие на выход романа за рубежом. (А что ему еще оставалось делать?)

В рецензиях подчеркивалось, что Солженицын бросал вызов «самой основе сталинского и неосталинского (! — С. В.) режима», с любовью воспевая (это станет лейтмотивом девяностых и нулевых годов XXI века) Россию, которую мы-де потеряли. Это при том, что в уста офицера-генштабиста сам Александр Исаевич вложил провокационное:

— Россией должны править дураки, Россия не может иначе.

Павел Романов весьма прозорливо докладывал в ЦК КПСС: Александр Солженицын использовал старый, проверенный метод, который не позволял упечь его за решетку по 58-й статье — перенося действия в дореволюционное время, при том что любой читатель сразу понимал, что автор поднимал проблемы советского общества на фоне исторических событий прошлого[922].

Американская «Интернэшл геральд трибюн» 18 июня опубликовала текст эпилога-обращения Александра Солженицына, в котором писатель разъяснял зарубежным читателям: книга не может быть опубликована в Советском Союзе вследствие непонятных любому здравомыслящему человеку цензурных запретов, и в частности требования написания слова «Бог» со строчной буквы. Справедливо признавая последнее «самым примитивным проявлением атеистической ограниченности», Александр Исаевич недоумевал, почему в названии «Районное Управление Заготовок» все слова начинались с прописной буквы, в то время как «обозначение наивысшей созидательной силы вселенной» почему-то приказывалось писать со строчной[923].

Главлит 29 июня направил в ЦК КПСС справку о положении советской интеллигенции, составленную по материалам западной печати. В документе говорилось о том, что наши западные партнеры писали о расширении рядов «политической оппозиции» в СССР, которое связывалось прежде всего с укреплением союза творческой и технической интеллигенции на ниве «недовольства политикой режима»[924]. Американский журнал «Ньюсуик» 1 февраля 1971 года напечатал статью, в которой говорилось о двух течениях в советской интеллигенции. Одна группировка, состоявшая из влиятельных людей вроде Солженицына и Сахарова, стремилась изменить советское общество изнутри и использовала с этой целью более или менее легальные протестные формы, а вторая, состоявшая из молодежи, и прежде всего творческой, испытала психическую подавленность в связи с недостатком влияния, а потому прибегала к противозаконным действиям.

В другой статье, проанализированной в романовской справке, «олицетворением» прогнозируемых перемен в Советском Союзе буржуазной прессой признавался «великий писатель и ученый Солженицын», который «понял, что не может быть раз и навсегда созданной грани между искусством и политикой». После отставки Александра Трифоновича Твардовского с поста главного редактора журнала «Новый мир» на Западе признавался «путеводной звездой» либеральных сил именно Александр Исаевич, который еще умудрился подлить масла в огонь крамольным для советских чиновником заявлением о том, что «крупный писатель в стране — это второе правительство»[925]. В числе все новых и новых выдающихся личностей, которые присоединились «к борьбе»[926], назвали Мстислава Ростроповича, Давида Ойстраха, Святослава Рихтера и Галину Вишневскую.

Атмосфера вокруг Солженицына продолжала сгущаться. 4 апреля 1972 года председатель КГБ Юрий Андропов направил в ЦК КПСС записку с переводом статьи московского корреспондента газеты «Вашингтон пост» Роберта Кайзера о его встрече с Солженицыным. Александр Исаевич прямо сказал в своем первом публичном заявлении, сделанном за десять лет: начиная с 1965 года он систематически подвергался клевете со стороны официальной советской пропаганды, нацеленной на то, что выгнать его из общества, выдворить из страны, бросить в ров, сослать в Сибирь или заставить раствориться в чужом тумане[927].

Солженицын заявил, что он, живя на даче у Ростроповича, работал все время, когда не спал, над следующей книгой своего романа. Признался, что нуждается в свежем воздухе и покое[928].

Самое удивительное, что, говоря о предстоящей церемонии награждения Нобелевской премией, Александр Исаевич заявил, что пригласит туда министра культуры СССР, близких друзей, представителей советского искусства и журналистов[929]. Стоит ли говорить, что Екатерина Алексеевна Фурцева была в шоке, когда Василий Шауро ознакомил ее с копией документа?

Уезжая 14 мая 1973 года с дачи Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской, Александр Солженицын оставил им записку:

«Дорогой Стивочка! (Фурцева называла Ростроповича Славочкой, Солженицын на западный манер — Стивочкой. — С. В.)

Поскольку вот скоро придет грузовик за вещами, а тебя еще нет, сажусь на всякий случай написать тебе эту страничку.

Еще раз повторяю тебе и Гале восхищение мое вашей стойкостью, с которой вы переносили все угнетения, связанные со мной, и не давали мне этого чувствовать. Еще раз благодарю за годы приюта у вас, где я пережил очень бурное для меня время, но, благодаря исключительности обстановки, все равно писал непрерывно, и работалось мне тут замечательно.

Хотелось бы глянуть, кто б еще из прославленной нашей интеллигенции, которая за чайным столом так решительно обо всем судит, еще решительнее осуждает и „не прощает“, — кто бы из них проявил хотя бы долю вашей смелости и великодушия…

Обнимаю и целую вас!

Ваш Саня»[930].

Скандал с «Августом четырнадцатого» стал первым гвоздем в крышку гроба личных отношений Фурцевой с Вишневской и Ростроповичем. Вторым стала запись «Тоски».

Глава 20. Между примами Большого

В 1967 году на открытом партсобрании оркестра директор Большого театра Михаил Чулаки поставил вопрос о том, что ГАБТ записывал произведения, которые «не должен был писать» или же «случайным составом».

— Мы занимались низкопробной, коммерческой работой, — по-большевистски взглянул правде в лицо Михаил Иванович. — Мы пришли к дурной славе.

Чулаки заявил, что Большой должен записать несколько опер, в числе которых назвал «Князя Игоря», «Китеж», «Евгения Онегина», «Кармен». Михаил Иванович подчеркнул: «Это наша общественно-художественная обязанность»[931]. Со временем список опер, о необходимости записи которых так долго говорили коммунисты Большого театра, был расширен. Весной 1974 года пришла очередь «Тоски». В марте Галину Вишневскую, по ее воспоминаниям, обступили артисты оркестра Большого театра, задав животрепещущий вопрос:

— Галина Павловна, почему вы отказались писать «Тоску»?

— «Тоску»?! — не понимая, о чем речь, уточнила Галина Павловна.

— Да. Мы сейчас пишем оперу на пластинку. Нам сказали, что вы не хотите, и потому пишет [оперная солистка Тамара Андреевна] Милашкина. Но это же ваша коронная партия! — заявили артисты хора, в очередной раз подтвердив тот факт, что богема без сплетен жить не может.

— Да я никогда не отказывалась, я в первый раз об этом слышу! — удивилась Вишневская.

По возвращении домой Галина Павловна подошла к телефону. Ей звонил один знакомый музыкальный редактор. Жаль, что Вишневская не назвала фамилию этого доброго самаритянина…

В ложе Кремлевского дворца съездов на показе оперы Бизе «Кармен». Слева направо: Д. С. Полянский, Е. А. Фурцева, Гарольд Вильсон, А. Н. Косыгин. 1968 г. [ЦГА Москвы]

— Галина Павловна, не отказывайтесь от записи, — посоветовал старатель. — Вы же знаете, что если мы сейчас сделаем пластинку, больше «Тоску» на нашей с вами жизни писать уже не будут. […] Поверьте моему опыту, третьей записи «Тоски» в Советском Союзе не будет.

— Так я совсем не отказывалась!

— Но нам так сказали…[932]

Намек был на то, что «так сказали» или Тамара Милашкина, или кто-то из ее близких. А ведь могло быть и проще. Ранее сама Галина Павловна просила, когда она не могла выйти на сцену, вызвать Тамару Андреевну вместо нее[933]. А потом, с учетом особенно капризного характера примадонны, стали вызывать Милашкину сразу — не дожидаясь отказов дивы.

Так или иначе, в Вишневской взыграло ретивое. Речь шла о ее положении в театре.

Вместе с Ростроповичем Вишневская направилась к Фурцевой и заявила:

— Катерина Алексеевна, я прошу вас вмешаться, я не требую, чтобы вы отменили запись Милашкиной. Я прошу дать мне разрешение на параллельную запись «Тоски» с другим составом солистов.

Фурцева пообещала все уладить и спросила Ростроповича:

— Славочка, как поживаете?

— Катерина Алексеевна, вы понимаете, в каком я положении? — попытался объяснить ситуацию Мстислав Леопольдович, искренне убежденный, что дело в его дружбе с высланным Александром Исаевичем Солженицыным. — Ведь у Гали из-за меня все неприятности, мне так важно, чтобы вы помогли.

Через два дня Фурцева позвонила Вишневской домой и сообщила, что две записи «Тоски» разрешить не может, поскольку это против всяких правил. Справедливости ради надо сказать, что в советское время записи разных составов действительно не практиковались. Более того, если какая-либо пьеса шла сразу в нескольких театрах, сколь бы звездными ни были составы, записывался, как правило, только один. Исключения были, но это действительно случаи уникальные. К тому же взаимоотношений с высланным диссидентом никто не отменял. Едва ли кто-нибудь на месте Екатерины Алексеевны Фурцевой поступил бы иначе.

Взбешенная Галина Павловна бросила трубку, а Мстислав Леопольдович тут же ее поднял, чтобы позвонить в ЦК Петру Демичеву. Петр Нилович оказался на совещании, и Ростропович попросил его секретаря, когда кандидат в члены Политбюро освободится, немедленно соединить его по крайне важному делу. При этом сам он в тот же день улетел на гастроли в Молдавию. К концу дня Петр Демичев позвонил Галине Вишневской домой. Та, по ее словам, уже была на таком взводе, что сразу же разрыдалась.

— Галина Павловна, что случилось? — спросил Демичев, ожидая подвоха.

— Петр Нилыч, я впервые за всю мою карьеру вынуждена обратиться за помощью.

— Успокойтесь, прошу вас, и расскажите, что произошло.

— Мне не дают записать на пластинку «Тоску».

— Вам?! Кто не дает? Вы, такая певица, и вы плачете… Да они должны за честь считать, что вы хотите делать пластинки.

От этих слов Вишневская заревела еще сильнее и поведала несчастную историю.

— Вы говорили с Фурцевой? — уточнил куратор Министерства культуры в Президиуме ЦК КПСС.

— Да, говорила, и она не разрешила.

— Ничего не понимаю. Я вас прошу побыть дома, не уходите никуда, вам сейчас позвонит Фурцева.

Не прошло и пяти минут, как раздался звонок:

— Галина Павловна, что произошло, как вы себя чувствуете?

— Плохо себя чувствую.

— Но почему?

— Вы еще спрашиваете почему? — оскорбилась Галина Павловна. — Потому что мне запрещают сделать запись оперы.

— Но кто же вам запрещает?

— Вы запрещаете! Вы забыли, что ли?

— Но вы же не так поняли, я не запрещала. Работайте спокойно, не волнуйтесь, я сейчас распоряжусь.

Вслед за Фурцевой позвонил генеральный директор всесоюзной фирмы грамзаписи «Мелодия» Василий Пахомов, в прошлом — директор Большого театра и Кремлевского дворца съездов[934], затем ответственный партработник.

В данном случае Вишневской действительно было за что бороться. Речь шла не столько о гигантских деньгах, сколько о мировой славе. Советские пластинки слушали более чем в 60 странах мира[935].

— Галина Павловна! Пахомов говорит. Значит, пишем «Тоску», — взял быка за рога Василий Иванович. — Нужен состав солистов. Кто Каварадосси?

— Соткилава, а на Скарпиа нужно пригласить Кленова, — сразу же перешла к делу вслед за генеральным директором Вишневская.

— Та-а-а-к… Хорошо… Когда начнем?

— В следующий выходной театра — в понедельник.

— Но в понедельник вечером уже назначена запись «Тоски» с той группой, — выразил сомнение в целесообразности Пахомов.

— Так мы будем писать утром, мы им не помешаем, — уверенно парировала Вишневская. Но она имела дело с бывшим директором Большого.

— Но Эрмлер не сможет дирижировать утром и вечером.

— А нам и не нужен Эрмлер, Ростропович будет дирижировать, — нанесла туше Галина Павловна.

— Ростропович?! Вот это здорово! Но ему же нужны репетиции — он «Тоской» в Большом театре не дирижировал.

— Мы с ним несколько раз ее играли на гастролях, ему репетиции не нужны, — заявила Вишневская, справедливо считавшая своего мужа гением.

Ростропович, которому Вишневская рассказала о переговорах, направил Демичеву телеграмму — по иронии Галины Павловны, такую же любовную, как ей самой в их медовый месяц.

Однако на этом история не закончилась. По версии Галины Вишневской, возмущенные Тамара Милашкина, Владимир Атлантов и Юрий Мазурок записались на прием к Петру Демичеву, к ним присоединились Евгений Нестеренко и Елена Образцова. Якобы по итогам их визита запись «Тоски» с Галиной Вишневской и была отменена.

Участник событий Евгений Нестеренко рассказывал об этом инциденте иначе. Вопрос решался 27 марта 1974 года в кабинете у Фурцевой. Присутствовали не только Атлантов, Милашкина, Образцова, Мазурок и сам Нестеренко, но и главный дирижёр Большого Юрий Симонов и Ирина Архипова, игравшая серьезную роль в парткоме театра. Министр выслушала жалобу и сразу же позвонила Василию Пахомову, весьма жестко поинтересовавшись, как он мог допустить такую глупость, как одновременная запись двух версий одной и той же оперы с одним и тем же оркестром.

Екатерина Алексеевна, по рассказу Евгения Нестеренко, поступила мудро: распорядилась сначала закончить первую версию «Тоски» с Владимиром Атлантовым и Тамарой Милашкиной, а затем, коль скоро процесс уже запущен, организовать запись второго варианта. Нестеренко предположил, что Фурцева связалась с Демичевым.

В тот же день ситуация стала известна Вишневской и Ростроповичу, которые не стали бездействовать. К вечеру участники дневного совещания в Минкульте были приглашены на Старую площадь. Демичев, разобравшись в происходящем, счёл требования Атлантова и Милашкиной справедливыми, на чем вопрос, по мнению Нестеренко, был решен. Евгений Евгеньевич прямо указал в мемуарах: несмотря на то что «шум, который был поднят в театре клевретами Вишневской»[936], был невообразимым, он, когда бы всё это повторилось, точно так же поддержал бы своих товарищей, как он это сделал в 1974 году. Конфликт вокруг «Тоски», очевидно, стал для коллег Галины Павловны, которые, судя по позднейшим воспоминаниям и интервью, отлично ладили друг с другом, «последней каплей».

При этом если у Фурцевой и Демичева регулярно возникали проблемы с Вишневской и Ростроповичем, то с ее «оппонентами по „Тоске“» личные отношения, напротив, были хорошими. Это подтвержала Елена Образцова, отмечавшая, что разговоры с Фурцевой всегда были человеческими, тёплыми. По мнению Елены Васильевны, женщина и министр в ней сочетались «по довольно высокому счету». Екатерина Алексеевна была совершенно неординарной личностью. «Главное, — подчеркнула Образцова в интервью Феликсу Медведеву, — личностью».

— Я восхищаюсь ею, — заявила Елена Васильевна, — как она с мужиками расправлялась, с подчиненными, с известными деятелями культуры. Расправлялась — я имею в виду в том смысле, что вникала в дела и умела власть употребить. Конечно, было в ней много детского, смешного, ведь из простых попала на такую вершину. Но училась, схватывала. Вот этот трогательный наив поступков в поведении рядом с решениями государственного общекультурного масштаба меня всегда восхищал.

Генеральное сражение за места под солнцем Большого театра было звездной парой Вишневская — Ростропович проиграно. Следствием стала скандальная эмиграция Галины Павловны и Мстислава Леопольдовича.

Когда Галина Павловна подала заявление на выезд за рубеж, Екатерина Алексеевна решила сделать всё во избежание крупного скандала.

Дома у Вишневской раздался телефонный звонок.

— Галина Павловна, почему вы подали заявление, не поговорив со мной? — включив свой бархатный голос, спросила министр культуры.

— Катерина Алексеевна, я устала…[937]

Поскольку никакой реакции не было, договорить Галине Павловне всё же пришлось:

— Я не хочу больше объяснять вам то, что вы хорошо знаете.

Понимая, что в этом разговоре нельзя дать слабину, Вишневская добавила:

— Одно скажу вам: отпустите нас по-хорошему, не создавайте скандала и не шумите на весь мир: ни я, ни мой муж в рекламе не нуждаемся.

И закончила строго официально:

— Через две недели будьте любезны дать ответ, дольше мы ждать не намерены и будем предпринимать следующие шаги. Раз мы пришли к решению уехать, мы этого добьемся. Вы меня достаточно хорошо знаете, я пойду на всё.

— Мы могли бы спокойно объясниться, я пойду в ЦК, и всё утрясется, — решила предпринять последнюю попытку примириться Фурцева. — Какие ваши желания?

— Екатерина Алексеевна, ничего теперь не нужно. Ни мне, ни Славе. Я хочу только одного: спокойно и без скандала отсюда уехать.

Здесь Галина Павловна, мягко говоря, слукавила, поскольку Мстислав Ростропович не был бы собою, когда бы не попытался использовать зарубежные связи на случай осложнений.

В дело активно включилось посольство США. Ростроповичу оттуда позвонил секретарь сенатора Эдвард Мур Кеннеди:

— Господин сенатор просил вам передать, что он сегодня был у господина Брежнева. Среди прочих вопросов говорил и о вашей семье, что в Америке очень взволнованы вашей ситуацией. И господин сенатор выразил надежду, что господин Брежнев посодействует вашему отъезду.

«Дорогой Леонид Ильич», при котором началось серьезное сближение с Америкой, менее всего был склонен вступать в дискуссию о звездной чете: слишком мелок с политической точки зрения был вопрос, а общественное мнение Запада было далеко не последним фактором международной политики.

Ростропович выразил по телефону свою благодарность сенатору. Впервые за длительный период у него заблестели глаза.

Через несколько дней Фурцева вызвала Вишневскую и Ростроповича:

— Ну что ж, могу вам сообщить, что вам дано разрешение выехать за границу на два года, вместе с детьми.

Это означало, что отпускают насовсем: они уезжали, не оставляя в СССР заложников.

Министр не удержалась от личной «рекомендации»:

— Кланяйтесь в ножки Леониду Ильичу, ведь он лично принял это решение[938].

Обстановка вокруг Министерства культуры СССР и лично Екатерины Алексеевны Фурцевой продолжала накаляться. Рано или поздно в подобных случаях делаются «оргвыводы».

Глава 21. Личная жизнь министра

Скажем несколько слов о близких друзьях Фурцевой — Надежде Аполлинариевне Казанцевой, Надежде Петровне Ходасевич-Леже (Наде Леже) и Людмиле Георгиевне Зыкиной.

По свидетельству Людмилы Зыкиной, Екатерина Фурцева всегда обращалась к ней на «вы». Более того, она «никого не звала на „ты“[939]. И дело тут явно не в разнице в возрасте. Надя Леже направляла свои письма „Дорогой, Многоуважаемой родной Екатерине Алексеевне“[940] (6 ноября 1970 года) / „Дорогой родной Екатерине Алексеевне“[941] (1 мая 1971 года) и называла Фурцеву на „Вы“. Все три женщины, с которыми Екатерина Алексеевна будет поддерживать дружеские отношения до самой своей смерти, появились у нее уже в Москве, в (не о женщине будет сказано) зрелом возрасте. Отношения строились прежде всего на взаимном уважении и доверии.

Дочь уникальной русской певицы, знаменитой колоратуры Надежды Аполлинариевны Казанцевой, вспоминала впоследствии (2004) о том, что с Екатериной Алексеевной ее маму связывала многолетняя дружба. Они познакомились на Всемирном конгрессе женщин в Копенгагене 1953 года и после конгресса поддерживали приятельские отношения, с годами переросшие „в прочную дружескую привязанность“[942].

— Мама ценила в Екатерине Алексеевне государственный ум, умение оперативно принимать решения, верность данному слову, способность быстро ориентироваться в сложных ситуациях и, конечно, ее любовь к искусству, актерам, часто отзывалась о ней с восхищением, — рассказывала Ирина Александровна. — Нужно сказать, что и Екатерина Алексеевна видела в маме незаурядный талант организатора, доверяла ей, и думаю, что не без ее участия мама объездила весь мир как руководитель гастролей наших артистов в США, Франции, Центральной и Южной Америке, Юго-Восточной Азии, Австралии, на ЭКСПО в Канаде и Японии.

По свидетельству Ирины Казанцевой, в котором непозволительно усомниться, Надежда Казанцева очень поддерживала Екатерину Фурцеву в трудные дни:

— Сколько раз, наскоро соорудив какой-нибудь пирожок и прихватив бутылочку, мчалась она в особняк на Ильинке (в то время — на улице Куйбышева. — С. В.), где помещалось тогда Министерство культуры и где Екатерина Алексеевна засиживалась в своем кабинете до глубокой ночи[943].

Ирина Казанцева привела образец диалога с Надеждой Аполлинариевной того времени:

— Мама, где ты была вечером?

— Да Катя позвонила с работы, домой ехать не хочет, у меня душа изболелась за нее. Ох, плохо всё это кончится!

(Как в воду глядела.)

В спальне Надежды Аполлинариевны висела фотография Екатерины Алексеевны с ее автографом:

„Дорогая Надюша!

Хочу, чтобы ты знала,

уважаю, люблю тебя.

С глубокой преданностью,

Е. Фурцева, 10/XI 1968“[944].

По воспоминаниям Ирины Казанцевой, Екатерина Фурцева „была удивительно красивая женщина, изящная, с огромными, грустными, как у лани, глазами“[945]. Именно такие глаза смотрят на нас с фотографии шестьдесят восьмого года, подписанной Надежде Казанцевой.

В характере Екатерины Алексеевны и Надежды Аполлинариевны было много общего, в частности, обе они, будучи принципиальными людьми, неизменно поддерживали „всё по-настоящему талантливое и перспективное“[946]. Равно как и Надя Леже.

Надежда Петровна Ходасевич-Леже (Надя Леже) была женщиной большого таланта и большой души. После оккупации Германией Франции в 1940 году ее художественная школа была закрыта, Надежда Ходасевич могла уехать в США, однако предпочла остаться.

— Я спрашивал у Надежды Петровны, почему она не уехала, — вспоминал впоследствии Борис Крепак. — Но она не ответила что-то конкретное. А еще добавила, что в годы оккупации не писала картин, зато активничала под именем Жоржетты Пено в коммунистическом подполье. Этим идеям она стала сочувствовать еще до прихода немцев. Такие убеждения, кстати, помогли ей позже переписываться с матерью, жившей в СССР. А после войны, собрав работы Пикассо, Брака, Матисса, Надя провела большой аукцион. Деньги от продажи полутора сотен картин пошли в пользу советских военнопленных.

Позднее, приезжая на историческую родину, в Белорусскую ССР и РСФСР, Леже побывала и в Москве. По всей вероятности, с Фурцевой она подружилась в 1959 году. Знакомство оказалось и приятным, и выгодным всем трем сторонам: Леже, Фурцевой и СССР. По образному выражению специалистов, „культурный обмен“ между СССР и Францией в те годы был во многом делом рук Нади Леже»[947]. Во многом благодаря Надежде Петровне в столицу Советского Союза привезли выставку Пабло Пикассо, а потом и знаменитую «Джоконду» Леонардо да Винчи[948].

— …у меня нет ничего дороже моей родины Советской, — констатировала в письме от 1 мая 1971 года Надежда Петровна. — Не знаю, сколько мне осталось жить, но я хочу теперь всю мою жизнь, работу отдать моей великой советской стране, для которой мы все очень нужны, ведь нам так трудно строить нашу первую социалистическую страну, достижения у нас большие, но чем сильнее мы будем, тем больше мы докажем, что наши идеи партии коммунистической правильные и необходимые в нашей эпохе… Я делаю всё, чтобы помогать вам, но всего этого недостаточно[949].

Екатерина Алексеевна и Надежда Петровна были женщинами удивительной энергии. Правда, Леже, пережившая голодную Гражданскую войну в России и оккупацию во Франции, осталась большим оптимистом по жизни. Не будет большой наглостью предположить, что обе дамы буквально подзаряжались друг от друга.

Отчасти благодаря Наде Леже Екатерина Фурцева превратилась в одну из самых элегантных леди Советского Союза. Подруга задавала тон. По воспоминаниям многолетнего директора Музея изобразительных искусств имени Пушкина Ирины Антоновой, Надежда Петровна появлялась на выставках каждый день в новой норковой шубе. В ответ на удивленные и восхищенные взгляды коллег Надя по секрету сказала Ирине Александровне:

— Пусть люди, увидев мои шубы, подумают что мои картины отлично продаются, и это еще больше повысит их стоимость![950]

— Одевалась [Екатерина Алексеевна] с большим вкусом, — вспоминала Людмила Зыкина, — в этом ей помогала Надя Леже, с которой Екатерина Алексеевна много лет дружила[951].

Примечательно, что дружбу двух деятелей культуры вовсе не омрачал тот факт, что Леже неоднократно писала и, вероятно, говорила Фурцевой о том, что в искусстве, и в том числе в живописи, дела в Советском Союзе обстоят плохо.

— Я абсолютно не согласна с социалистическим реализмом в живописи, который теперь существует в СССР, ибо в нем нет живописи, — заявила Надежда Петровна и уточнила: — Если я абсолютно согласна, что будущее живописи — это социалистический реализм с точки зрения чистой живописи, то в СССР художники не стоят на рельсах живописи, они сошли с рельсов и поэтому не могут идти вперед[952].

Несколько примиряло Фурцеву с окружающей действительностью заявление Леже о том, что и в Париже художники стоят на месте, поскольку они «не знают, куда идти». Для московских абстракционистов, которых Леже старательно защищала перед Фурцевой (и в целом перед властью), синонимом «соцреализма» была «плохая натуралистическая живопись». При этом Леже подчеркивала тот факт, что абстракционисты из СССР не отрекались от нашего искусства, но преклонялись перед традиционным русским искусством, и прежде всего иконописью[953]. В условиях взятого в годы Великой Отечественной войны курса на русский патриотизм и отход от марксистско-ленинских догм это был весомый аргумент.

Надя Леже, как могла, наставляла подругу-министра:

— Мы должны бороться против всех столетий в живописи и одновременно изучать все художественные открытия прошлых эпох.

Художница сделала мозаичный портрет Екатерины Фурцевой для надгробия, однако он чем-то не понравился дочери Светлане, чем Надя была очень расстроена. Сейчас портрет украшает библиотеку имени Е. А. Фурцевой[954].

Екатерина Фурцева десять лет, до самой смерти, дружила с Людмилой Зыкиной. Великая русская певица рассказала, что они с Екатериной Алексеевной познакомились в начале шестидесятых на декаде искусств РСФСР в Казахстане (Фурцева прилетела туда во главе российской делегации). После «Ивушки», которую спела Людмила Георгиевна, Екатерина Алексеевна воскликнула:

— Так вот вы какая, Людмила Зыкина!

А когда Зыкина и Фурцева летели обратно, Екатерина Алексеевна поинтересовалась, как Людмила Георгиевна собиралась добираться из аэропорта домой, есть ли у нее машина.

Зыкина ответила:

— Есть!

И слукавила, не желая чем-либо утруждать министра[955].

Фурцева ввела Зыкину в круг своих близких подруг.

— Когда мы с ней познакомились, она дружила с народной артисткой СССР Надеждой Аполлинариевной Казанцевой — прекрасным музыкантом и умным, добрым человеком. Казанцева предложила мне учиться у нее вокалу, и я с радостью согласилась, — рассказывала впоследствии Людмила Георгиевна[956].

Зыкина до конца своих дней была очень благодарна Екатерине Алексеевне «за такое внимание ко мне, за дружбу, за людей, которых я через нее узнала. Она познакомила меня с удивительной женщиной Надей Леже…».

— Я очень стеснялась ее, особенное первое время, да и потом мы никогда не были в приятельских отношениях, как это представляется […] хулителям Фурцевой, — констатировала Зыкина. — Мы с ней были разного возраста, и она мне своего сокровенного не доверяла, я же с ней могла посоветоваться о чем-то, но никогда о чем-либо значительном не просила. Я всегда держала дистанцию во взаимоотношениях, поскольку она была для меня очень большим, государственного масштаба человеком[957].

Людмила Георгиевна рассказала, как в дирекции Москонцерта ей, уже широко известной певице, предложили написать заявление с просьбой об увеличении стандартной ставки 16 рублей за выступление. Директор Москонцерта направил докладную записку Василию Кухарскому, а замминистра доложил вопрос Екатерине Фурцевой. Та при встрече спросила Людмилу Георгиевну:

— Неужели вы, Люда, не могли ко мне обратиться?

— Не могла. С моей стороны такая просьба выглядела бы бестактной[958].

Иногда Зыкина встречалась в Фурцевой на фестивалях искусств, днях культуры, юбилейных и правительственных концертах. Об одном совместном пребывании в Кремле Людмила Георгиевна рассказывала впоследствии:

— Екатерина Алексеевна приглашала меня на приемы. Однажды был очень долгий официальный прием во Дворце съездов, и она предложила поехать пообедать в министерстве. Приехали, сели за стол, и тут неожиданно подошел ее заместитель Попов, поставил на стол бутылку коньяка, налил в ее рюмку. Нам надо было возвращаться на прием, где Екатерине Алексеевне предстояло выступать, поэтому я взяла и как бы шутя выпила коньяк из ее рюмки. Она все поняла: «Людочка, это вы правильно поступили»[959].

Дружба дружбой, но для обеих служба была службой.

В Кремле Людмила Георгиевна старалась петь песни героико-патриотические, о Родине, о России, хотя, по убеждению самой Зыкиной, ей более удавались лирические. Зыкина не считала возможным «вдаваться в лирику»[960] на официозах — до тех пор, пока Фурцева на одном из концертов в Кремлевском дворце съездов не спросила ее:

— Люда, а почему бы вам не исполнить «Ивушку» Григория Пономаренко? Она у вас, кажется, неплохо получается.

— Ой, Екатерина Алексеевна, как хорошо, что вы мне подсказали. У меня давно такое желание созрело, да все никак не решалась.

Зыкина говорила, что Фурцева была «искренним, добрым, отзывчивым человеком», никогда не позволявшим себе демонстрировать «свое превосходство перед нижестоящими», никогда не пытавшимся кого-то обидеть. Если подобное случалось, страшно переживала и обязательно приносила извинения за бестактность или ошибку.

Зыкина призналась, что много раз выходила из кабинета на улице Куйбышева «в слезах, но довольная», поскольку «только любящий человек может сказать в глаза правду. Потому что хочет добра»[961].

— С нее хотелось брать пример — элегантна, говорила всегда только по делу, — вспоминала Людмила Георгиевна о Екатерине Алексеевне.

Фурцева хотела, чтобы Зыкина росла творчески:

— Люда, вы должны следить за собой и быть всегда на высоте[962].

Иногда Екатерина Алексеевна могла сделать и конкретное замечание. К примеру, Фурцева не раз упрекала Людмилу Георгиевну за то, что она начинала полнеть:

— Певица вашего уровня должна быть точеной![963]

Фурцева, по свидетельству Зыкиной, вообще умела ухаживать за собой: привести в порядок лицо и причесаться. У нее были очень красивые шиньоны: один на работу, другой на банкет, «и всегда всё выглядело безупречно». Туфли Екатерина Алексеевна носила исключительно на каблуках.

Фурцева любила попариться с бане, понимая в этом толк. В баню всегда ходила с двумя женщинами — ее «давними знакомыми, кажется, инженерами», иногда к этой троице присоединялась и Зыкина (однажды со своей подругой Любовью Шалаевой).

Однажды Людмила Зыкина захотела купить «пежо». Тогда пошлина на покупку иномарок составляла в СССР 200 % и требовалось специальное разрешение сверху, чтобы пошлину в стране, боровшейся со спекуляцией, не платить. Людмила Георгиевна пришла к Екатерине Алексеевне и заявила ей:

— Я уже сколько лет работаю. Может быть, разрешите купить мне заграничную машину?

И вот тут в Фурцевой проснулся член ЦК КПСС и союзный министр:

— Какую машину?

— Да вот «пежо» мне приглянулся…

— Вы что, Людмила, в «Волге» уже разочаровались? Вам наша «Волга» уже тесная стала, не нравится?

— Да что вы, Екатерина Алексеевна, нравится, просто все стали ездить на иномарках.

— А я не хочу вас видеть в заграничной машине. Вы — русская женщина, русская певица. Не подводите нас, русских (курсив наш. — С. В.). Лучше купите другую «Волгу»[964].

Фурцева была настолько убедительна, что в итоге Зыкина 25 лет отъездила на «Волге» и только потом купила «шевроле».

Хоть Людмила Зыкина написала в своей книге о том, что не считает вправе называть себя лучшей подругой Екатерины Фурцевой, однако у них и в самом деле были достаточно близкие отношения. Екатерина Алексеевна много раз приходила к Зыкиной в квартиру на Котельнической, садилась с ней за стол и вела доверительные разговоры. Как водится, разговоры эти не предназначались для посторонних, однако Людмила призналась, что «именно дочь служила одной из причин для серьезных волнений Екатерины Алексеевны. Вообще Фурцева была по-женски несчастлива»[965]. К Зыкиной Фурцева приходила «не то чтобы поплакаться», но скорее поделиться «с кем-то собственными проблемами, поскольку возможности проявить слабость она не имела»[966].

По мнению Л. М. Млечина, Фурцева «понимала: подруги исчезнут, как только она перестанет быть министром». Со всей ответственностью заявляем: это не про Надежду Казанцеву, не про Надю Леже и не про Людмилу Зыкину!

* * *

Надо сказать и о дружеской привязанности семьи Фурцевой и Фирюбина к семье блистательного ленинградского актера Василия Василия Меркурьева. В РГАЛИ хранятся многочисленные поздравительные открытки и телеграммы указанных семей.

Как водится, часть из них носит вполне официальный характер:

«08.10/[19] 60, 16 час 53 мин. Правительственная.

Ленинград, улица Чайковского, д. 33, кв. 15 — Василию Васильевичу Меркурьеву.

Сердечно поздравляю Вас, дорогой Василий Васильевич, с присвоением почетного звания народного артиста Союза. Желаю Вам и Вашей семье доброго здоровья, счастья, новых творческих успехов на благо советского искусства. Е. Фурцева»[967].

Поздравительная открытка Е. А. Фурцевой и Н. П. Фирюбина В. В. Меркурьеву в связи с Новым, 1974 годом. Конец 1973 г. [РГАЛИ]

Однако в случае с Меркуевыми Екатерина Алексеевна посылала и письма с поздравлениями личного характера:

«Уважаемые Ирина Всеволодовна и Василий Васильевич! Поздравляю Вас с Новым годом. Желаю Вам новых творческих успехов, счастья и благополучия. Е. Фурцева»[968].

Судя по всему, с семейством Меркурьевых поддерживал дружеские отношения и Николай Фирюбин — а вместе с ним и его первая семья, и его вторая жена, героиня нашей книги. Так, 22 июня 1967 года Николай Павлович отправил в Ленинград открытку со следующим текстом: «Дорогой Василий Васильевич! Примите с этой открыткой скромный сувенир из Черной Африки, куда меня забросила судьба. Надеюсь, что вы, наши славные, любимые Меркурьевы, здоровы и счастливы. Вот и хорошо. Так держите! У нас тоже всё в порядке. Надеюсь (так как Юля с Андрюшкой в Женеве), что это так. Заочно от них передаю большой привет и самые хорошие пожелания всем Меркурьевым. Целую! Ник. Фирюбин»[969]. Надо сказать, что в личном фонде В. В. Меркурьева отложилось несколько телеграмм к нему Н. П. Фирюбина, причем одна из них подписана помимо Николая Павловича Екатериной Алексеевной Фурцевой[970].

* * *

Вернемся к делам семейным. Фрол Козлов, судя по всему, еще в Индии приглядел дочь Фурцевой для собственного сына. Фролу Романовичу Светлана понравилась, и после возвращения в Москву он настойчиво зазывал ее к себе домой. Попасться в козловские «тенеты» младшая Фурцева, однако, не торопилась (у нее был собственный круг знакомых и друзей, расширять который в ближайшие планы Светланы не входило). Тогда Фрол Романович, который привык добиваться своего, прибег к хитрости. Его супруга достала билеты в Театр сатиры. Светлана попалась в расставленные сети. Ее спутником стал Олег Козлов, высокий и красивый до женской одури: зеленоглазый, с пышной шевелюрой — весь в отца, вальяжного мужчину в отлично сшитых на заказ костюмах, подобранных в тон галстуках, с нехарактерной для советских мужчин химической завивкой волос[971].

Олег Козлов много и интересно рассказывал о горячо им любимом Ленинграде. Вместо театра они пошли в ресторан «Пекин», а через месяц отправились в ЗАГС. Поскольку невесте еще не исполнилось восемнадцати лет, подали не без проблем: требовалось разрешение районного исполкома о снижении брачного возраста — как правило, с указанием на ведение совместного хозяйства и фактические отношения. Для руководителя ранга Козлова это, конечно же, не было осложнением, однако лишние документы и, главное, неизбежные в подобных случаях сплетни, как известно, никому не нужны.

Рассказать о свадьбе маме Светлана решилась за две недели до знаменательного события. Екатерина Алексеевна, судя по всему, скрепить рабочие узы с Козловым родо-племенными отнюдь не торопилась.

— Тебе так нравится учеба в МГИМО, и вдруг неожиданное замужество… Вы с Олегом еще мало знакомы.

Светлана капитулировать отказалась[972].

Свадьбу сыграли на даче Козловых. Семейное торжество почтили своим присутствием Хрущев и Брежнев, приехавшие с женами и детьми. Пили в основном за здоровье «дорогого Никиты Сергеевича», иногда вспоминая, по какому, собственному, поводу собрались. На невесте было прелестное белое платье.

Медовый месяц новобрачные провели в Магнитогорске, куда Олега отправили на практику. По возвращении поселились в особняке Козловых на Ленинских горах. Вся мебель была, как водится, казенной.

Когда Светлана поняла, что ожидает ребенка, примчалась к матери: было уже ясно, что, к сожалению, мама не ошиблась в прогнозе. С Олегом они были разными людьми. Екатерина Алексеевна настояла на рождении ребенка. Роды были трудными: роженица весила 46 килограммов, дочка — почти пять. Марина Олеговна Фурцева (внучке дали фамилию бабушки) появилась на свет в 1963 году. Окончить МГИМО Светлане не удалось. Запустив учебу в связи с беременностью и родами, она не без труда сдала экзамены и перевелась на журфак МГУ. Получив диплом, устроилась в Агентство печати «Новости». Часто ездила в командировки, что предопределило окончательный распад семьи.

А затем Светлана влюбилась в женатого человека — своего коллегу по Агентству печати «Новости» Игоря Васильевича Кочнова. Оформила развод, однако возлюбленный расставаться со своей семье не спешил, опасаясь за карьеру. Успешно защитив кандидатскую диссертацию, Светлана ради него отказалась от стажировки в США.

Екатерина Алексеевна была категорической противницей развода, и дело было вовсе не в родстве с Фролом Романовичем. А про Игоря как-то прямо сказала:

— Или он, или я!

После развода Светлана сохранила за собой квартиру на Кутузовском проспекте и жила там вместе с дочерью Мариной и ее няней.

В трудную минуту психологическую помощь оказала Надя Леже. Она приехала и твердо заявила:

— Всё! Прекращаем слезы, переживания. Покупаем туфли вот на таких каблучках и едем ко мне заниматься живописью!

Давно доказано, что лучшие лекарства от сердечных переживаний — работа, религия, наука и шопинг. Со вторым в Советском Союзе было не очень. Третье — вещь, прямо скажем, на любителя. Четвертое было осложнено дефицитом, хотя у членов ЦК были, как водится, огромные привилегии. Зато с первым — проблем никаких: как-никак страна, «победившая» безработицу.

Через три года неофициальных отношений Игорь Васильевич все же решился уйти из прежней семьи. Внучка Фурцевой Марина полюбила отчима. В пять лет Марину отдали в балет, однако балерины из нее не вышло. Марина потом работала в литературной части Большого театра СССР[973].

Глава 22. На излете

В 1972 году умерла мама Фурцевой Матрёна Николаевна, перед которой Екатерина Алексеевна всю жизнь по струнке ходила. Это был удар. Она зависела от матери, нуждалась в постоянном одобрении Матрёны Николаевны. Вместе с тем ей никогда не удавалось добиться полного одобрения — все время она должна была еще что-то сделать.

По воспоминаниям Нами Микоян, личная жизнь Екатерины Фурцевой расклеивалась, хоть внешне всё оставалось по-прежнему. Николая Фирюбина все больше и больше раздражал высокий статус супруги. Она много рассказывала о своей неудачной жизни с мужем Наде Ходасевич-Леже.

Подруги знали, что на душе у Фурцевой неспокойно.

— Екатерина Алексеевна, — вспоминала Людмила Зыкина, — часто говорила о том, что ее никто не понимает, что она одинока и никому не нужна[974].

Очевидно, она имела в виду прежде всего мужа.

«Их последние годы были сложными, — вспоминала Светлана Фурцева. — Вероятно, тогда что-то произошло, и это мешало взаимопониманию. Прежде всего потому, что Фирюбин очень плохо старился. Разницы в возрасте у них практически не было, но Николай Павлович, в отличие от мамы, чувствовал свои годы. Часто не совсем деликатно повторял:

— Плохо быть дедушкой, но еще хуже быть мужем бабушки»[975].

Светлана Фурцева призналась, что ей «трудно» быть объективной к Фирюбину: «…женского счастья он маме не дал. Другое дело, что мама всегда довольствовалась тем, что имела. Оптимисткой была! Всему отдавалась без остатка. И очень любила жизнь»[976].

Н. П. Фирюбин и Е. А. Фурцева. Октябрь 1974 г. [ЦГА Москвы]

Вопрос о том, до какой степени Екатерина Алексеевна была «оптимисткой», остается открытым. По справедливому замечанию Леонида Млечина, ее дочь жила отдельно и самостоятельно, мама умерла, самым близким человеком оставался муж. А в нем взыграли эгоцентризм, требовательность, жестокость, стремление добиться своего. Самый ужасный момент наступил, когда она почувствовала, что внимание к ней и забота о ней стали испаряться. Она считала, что у нее есть два варианта: либо потакать мужу, либо порвать с ним и вновь остаться одной. Второго она смертельно боялась. Первое было невозможно.

Когда-то Фирюбину было лестно оказаться мужем секретаря ЦК. Да и мужем министра культуры, известной всему миру знаменитой Фурцевой, тоже приятно. Но все проходит. С годами отношения в семье менялись.

В апреле 1973 года непосредственный начальник Николая Фирюбина министр иностранных дел СССР Андрей Громыко, минуя стадию «кандидата в члены», был избран членом Политбюро ЦК КПСС. Если раньше Андрею Андреевичу и его сотрудникам приходилось действовать с оглядкой на Международный отдел ЦК, то теперь Громыко стал почти непререкаемым авторитетом в области внешней политики. Увереннее почувствовал себя и Фирюбин. А позиции жены, напротив, ослабли, поскольку ни для кого не было секретом, что «дорогой Леонид Ильич» Екатерину Алексеевну не жаловал[977].

С. В. Михалков выступает на закрытии 5-го Московского международного кинофестиваля. Среди присутствующих: индийская актриса Наргис (слева), Р. Л. Кармен, Е. А. Фурцева (справа). 1967 г. [РГАКФД]

Однажды в своем кабинете Фурцева призналась Сергею Владимировичу Михалкову:

— Понимаете, Михалков, сил больше нет! Ничего не могу в «верхах» пробить. Раньше могла, а теперь не могу! Не слушают! Не хотят понимать![978]

Атмосфера продолжала накаляться. А тут еще, как на грех, в сентябре 1974 года Екатерина Фурцева направила записку в ЦК КПСС, в которой указала: с момента проведения реструктуризации министерства в 1963 году состав его сотрудников фактически не менялся. Екатерина Алексеевна просила об увеличении численности сотрудников с 300 до 390 человек, одновременно отметив необходимость укрупнения министерства путем создания нескольких дополнительных структур. В новейшей литературе справедливо отмечается, что учреждениям культуры повсеместно не хватало штатных единиц и запросы Фурцевой были обоснованны[979], однако просьбы о расширении штатов вызывали неизменное раздражение.

* * *

В воскресенье 15 сентября 1974 года несколько художников-авангардистов устроили вернисаж на пустыре вблизи пересечения улиц Профсоюзной и Островитянова (ныне здесь станция метро «Коньково»). Столичные власти, находившиеся в контрах с Фурцевой, сочли несанкционированную выставку приглашением к барьеру. «Перчатка» была поднята. Живописцев разогнали с помощью бульдозеров и пожарных шлангов. Картины раздавили или отобрали. Двух художников забрали в милицию. Пострадало несколько приглашенных иностранцев — разразился международный скандал, завозмущались европейские коммунистические партии: Советский Союз, давящий бульдозерами неофициальное искусство, компрометирует социализм.

На следующий день первый секретарь МГК КПСС Виктор Васильевич Гришин не отказал себе в удовольствии направить в ЦК КПСС записку о разгоне несанкционированной выставки, а 17 сентября Общий отдел ЦК разослал ее всем руководителям партии. День спустя помощник генсека по международным делам Александр Александров-Агентов написал Брежневу, что просил бы его лично ознакомиться с запиской МГК о разгоне неофициальной выставки художников-абстракционистов в Черемушкинском районе Москвы, а также с частью иностранных откликов на это событие. Александр Михайлович обратил внимание на тот факт, что это была лишь малая часть откликов, коими были полны западная печать, а также радио.

Александров-Агентов винил во всем идеологических работников МГК КПСС и органы милиции столицы, которые не понимали, что борьба с неприемлемыми для нас направлениями в искусстве не может проводиться с помощью милиционеров, брандспойтов и бульдозеров. Казалось бы, помощник Брежнева обрушился с критикой на врагов Фурцевой, однако отметил, что «политика в области культуры находится у нас как-то без присмотра и, видимо, зачастую оказывается в руках людей, имеющих к культуре очень отдаленное отношение. А это не может не вредить партийному делу в целом»[980].

Брежнев разделил праведный гнев Александрова-Агентова: «Сделано не только неуклюже, но и неправильно. Я по этому вопросу дал указание МГК — МВД и отделу ЦК». Генсек переслал записку секретарю ЦК Петру Демичеву и завотделом культуры ЦК Василию Шауро: «Прошу прочесть»[981].

По мнению Леонида Млечина, Александров метил в секретаря МГК КПСС по идеологии — ретрограда и догматика Владимира Николаевича Ягодкина, от которого многие мечтали избавиться. Но рикошетом задело Фурцеву.

* * *

У Екатерины Алексеевны и без того возникли серьезные проблемы. Все началось с того, что она занялась постройкой собственной дачи и имела неосторожность попросить о содействии подведомственные учреждения. В помощи министру культуры СССР и члену ЦК КПСС, как водится, не отказали. Однако в Комитет партийного контроля при ЦК (КПК) пришел донос: Фурцева, нарушив государственную дисциплину и партийную этику, приобрела по льготным ценам строительные материалы в Большом театре СССР[982].

Данная история, в основе своей вполне безобидная, была преобразована, по Александру Сергеевичу Грибоедову, в «стаканы пребольшие» и «бочки сороковые». Политэмигрант Михаил Восленский в нашумевшем историко-публицистическом произведении «Номенклатура» привел стандартную советологическую интерпретацию событий: «Бывшая долгое время членом Президиума и секретарем ЦК КПСС Екатерина Фурцева, спущенная затем на пост министра культуры СССР, выстроила в начале семидесятых годов под Москвой на деньги министерства роскошную дачу. Рассказывали, что член ЦК КПСС, директор Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР академик Н. Н. Иноземцев последовал ее примеру. А чего стесняться? Ведь даже в хрущевское время член Президиума и секретарь ЦК КПСС Фрол Козлов, считавшийся вторым лицом в руководстве после Хрущева, как выяснилось (кто выяснил? Когда? — С. В.), брал взятки за назначение на руководящие посты, прекращение судебных дел и прочие услуги. Брал он деньгами и драгоценными камнями (хорошо, не „борзыми щенками“. — С. В.) через посредство своего приближенного Н. Смирнова, председателя исполкома Ленинградского горсовета»[983]. Оставим на совести автора голословные обвинения, но отметим: вопреки заявлениям советологов, на казенные деньги Екатерина Алексеевна строить себе дачу не стала бы никогда.

На вопрос о том, откуда Екатерина Фурцева брала деньги на строительство дачи в Барвихе, Нами Микоян прямо ответила:

— Екатерина Алексеевна была весьма щепетильна. Я уверена, если бы ей понадобилась какая-то сумма, она могла бы обратиться к кому угодно из тех людей, с кем дружила. К Наде Леже, например. Знаю, что она одалживала деньги у Людмилы Зыкиной, когда были нужны деньги на строительство дачи, но позже долг вернула…[984]

С личной дачей Фурцевой у ее «доброжелателей» из руководящего ядра ЦК партии получилось то, что в свое время не прошло у Берии, когда он после смерти Хозяина предложил Маленкову и Хрущеву обзавестись личными, а не казенными дачами. Если Георгий Максимилианович едва не поддался на провокацию, то Никита Сергеевич замысел раскусил, прекрасно понимая, что, во-первых, охрана на этих дачах, даже проекты которых уже были заготовлены заботливым Лаврентием Павловичем, будут из его людей, а во-вторых, Берия в любой момент сможет организовать публичную критику «товарищей» по Президиуму ЦК КПСС — за нарушение партийных норм (попросту за стяжательство и злоупотреблением служебным положением).

Времена менялись, и Фурцева со спокойной душой написала письмо первому зампреду Совмина СССР Дмитрию Степановичу Полянскому с просьбой помочь в выделении земельного участка для строительства дачи. Он наложил на заявление резолюцию, в которой просил председателя Мособлисполкома Николая Тимофеевича Козлова рассмотреть вопрос и «по возможности помочь»[985].

Фурцева, повторимся, была руководителем сталинского типа. В принципе, ей многого было не надо. Дача Фурцевой была похожа на современные коттеджи так же, как Летний домик Петра I на Зимний дворец. Но и этого оказалось вполне достаточно для обвинения в коррупции. Оставалось лишь подгадать удобный момент для атаки.

Комитетом партийного контроля при ЦК КПСС, куда был направлен донос, руководил бывший руководитель Советской Латвии, член Политбюро Арвид Янович Пельше.

По традиции обзаводиться личной собственностью считалось делом недостойным партийца. Всё необходимое для комфортной жизни крупному работнику давалось во временное пользование. Работникам ЦК собственные дачи строить запрещалось. Если кто-то вступал в дачно-строительный кооператив, дело передавали в Комитет партийного контроля. Обычно предлагали сделать выбор: или работа в ЦК, или дача. Высшие партийные чиновники знали: после ухода на пенсию всё отнимут, а детям хотелось что-то оставить. Поэтому записывали дачи на имена своих близких. Фурцева же поступила явно неосмотрительно[986].

В соответствии со статьей 109 Гражданского кодекса СССР, если дом или дача были построены без соответствующего разрешения и даже без утверждения проекта, то они подлежали безвозмездному изъятию в собственность государства. Фурцевой предложили сдать особняк, получив, в порядке исключения, фактически вложенные ею к тому времени затраты. К ее собственному сожалению, Екатерина Алексеевна не только не воспользовалась предоставленной ей возможностью, но и предприняла меры к тому, чтобы закрепить право личной собственности на дачу[987].

Окончательное решение зависело от секретаря ЦК и члена Политбюро ЦК КПСС Андрея Павловича Кириленко, который при Леониде Брежневе пытался стать Фролом Козловым при Никите Хрущеве.

По рассказу Светланы Фурцевой, Екатерина Алексеевна попросила только дать ей возможность создать комиссию, чтобы она могла всё объяснить. Фурцевой, разумеется, отказали, поскольку Кириленко важен был сам факт «дела»[988].

Вопрос о Фурцевой был рассмотрен на заседании Секретариата ЦК КПСС 18 марта 1974 года, любопытнейшую его стенограмму недавно выявил и опубликовал В. В. Огрызко. Воздав должное Арвиду Яновичу Пельше, Вячеслав Вячеславович все же признал его правоту. Однако представляется, что Екатерину Алексеевну скорее стоило бы упрекнуть в недальновидности, чем в коррупции. Оформи она дачу на дочь — и Екатерина Алексеевна, скорее всего, избежала бы ненужного визита на Старую площадь.

На заседание пришли семь секретарей ЦК: Пётр Демичев, Владимир Долгих, Иван Капитонов, Андрей Кириленко, Фёдор Кулаков, Борис Пономарёв и Дмитрий Устинов, а также председатель Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Арвид Пельше. Председательствовал Андрей Кириленко.

Доклад сделал первый заместитель Пельше Иван Густов:

— Товарищи секретари! В представленных материалах Секретариату ЦК КПСС подробно освещён вопрос о незаконном строительстве дачи-особняка т. Фурцевой Е. А. и о допущенных при этом грубых нарушениях партийной и государственной дисциплины. […] В Лесопарковой, водоохранной и потому строго охраняемой законом зоне под Москвой у д. Жуковка вырос роскошный двухэтажный кирпичный особняк. Его размеры во много раз превосходят всё то, что разрешается строить членам дачно-строительных кооперативов (до 60 кв. м жилой площади). [По] документам он проходил как государственный объект, на что были брошены силы строительных управлений четырёх московских трестов, не имеющих, кстати сказать, ничего общего с жилищным строительством. По отчётным и далеко не полным данным, общие затраты (строительство, благоустройство, материалы, транспортные расходы, канализация, газификация, электроосвещение) составили 93,6 тысячи рублей. То, что пытались сделать тайно, стало явным. В КПК поступили заявления от ряда коммунистов — работников строительных организаций: тт. Аветисяна, Архипова и других. Да такие заявления и не могли не поступать. Хотя дачу для дочери т. Фурцевой строили под видом государственного объекта, но строили-то живые люди и они узнали, для кого она предназначена[989].

Густов не обошелся без морализаторства, граничащего с неприкрытым лицемерием:

— В орбиту незаконного строительства особняка оказались втянутыми многие специалисты, рядовые работники, коммунисты и комсомольцы. Для некоторых из них этот объект был одним из первых в их трудовой жизни. Они вырубали деревья и возводили особняк, наблюдая, с какими излишествами он строится. Руководители, призванные воспитывать у подчинённых честное, добросовестное отношение к выполнению общественного долга, неукоснительное соблюдение государственной дисциплины, в данном случае толкали людей на сделку с совестью, порой на участие в составлении, в обход существующих законоположений, фиктивных документов. […] Они не могли не заметить факты нескромности, хозяйственного обрастания и, я бы сказал, перерождения, вызывающие справедливое недовольство и возмущение.

Фурцева попыталась оправдаться. Сообщила, что многое из информации Густова ей раньше было неизвестно. По её словам, ничего самовольно она не делала, а на строительство дачи получила разрешение от Дмитрия Полянского. Но Екатерина Алексеевна не учла, что Дмитрий Степанович, оставаясь членом Политбюро ЦК КПСС, уже год как слетел с поста первого зампреда Совмина и был назначен на должность министра сельского хозяйства — второй наряду с министром культуры пост, на который «ссылали» проштрафившихся руководителей.

Фурцеву тут же одёрнул секретарь ЦК Федор Давыдович Кулаков, справедливо заметивший, что Полянский — это не Совет Министров.

Поправившись, Екатерина Алексеевна продолжила объяснения. Уточнила, что ничего роскошного она не строила и в помине:

— Участок, который был предоставлен мне, […] заброшен, находится рядом с дачей сына т. Микояна. Получила разрешение оплачивать за строительные работы через Госбанк и деньги вносила туда. Очень преувеличены данные о размерах дачи. На втором этаже всего три комнаты небольшие, на первом этаже — одна комната, даже не разделённая перегородкой, внизу котельная и подвал для хранения овощей.

Затем Фурцева попробовала было отвести обвинения в привлечении государственных средств на решение личного вопроса:

— Была составлена смета. Вначале она составляла 51 тысячу рублей. Я уплатила все эти средства, и никаких претензий ко мне не было. Что касается забора вокруг дачи, то за его устройство платила наличными.

Екатерина Алексеевна даже заявила, что дача строилась для дочери и Светлана якобы сама производила все расчёты.

Фурцева решительно отрицала административный нажим на строителей, а потому в атаку счел необходимым лично перейти Пельше.

— …меня удивляет, откуда такие деньги у людей берутся, — фарисейски изумился Арвид Янович, — я бы даже 50 тысяч не нашёл.

И тут же нанес второй укол:

— А потом, почему такие деньги расходуются для строительства дачи для дочери?

— Мы вдвоём работаем, у нас приличная зарплата, — решительно ответила Екатерина Алексеевна и добавила: — Кроме того, я много созывов являюсь депутатом Верховного Совета, расходов никаких нет, деньги есть.

(Это товарищи по ЦК также учли и в список кандидатур на выборы Верховного Совета СССР, прошедшие 16 июня 1974 года Фурцеву не включили.)

Екатерина Алексеевна закончила почти пророчески:

— Куда их мне тратить, в гроб, что ли, с собой брать?

Фурцевой припомнили и политически неверные заявления. Андрей Кириленко поделился с товарищами информацией о том, как 1 ноября 1973 года на торжественном открытии Дней советской культуры в здании Софийской оперы в Болгарии Екатерина Алексеевна заявила: «Конфликт у Солженицына не с руководителями партии Советского Союза. Нет! Он оскорбляет национальное достоинство советского народа, а не руководителей». На торжественном ужине Фурцева, находясь в подпитии, выпячивала свои заслуги в борьбе с Молотовым, Жуковым и Хрущёвым, болтала, что ей в голову взбрело, умудрилась оскорбить болгарского товарища Живко Живкова (подняла, можно сказать, руку на интернациональный союз трудящихся!), спросив: «Кто ты такой, как ты сюда попал?»

Прозвучали и другие обвинения в пьянстве, но Фурцева всё отрицала. И есть основания верить именно ей. Да, она выпивала, но всегда дисциплинировано отправлялась после этого спать, как и кумир ее юности Клим Ворошилов.

Андрей Кириленко попытался устыдить Екатерину Алексеевну:

— Вы за кого же считаете работников КПК, работников обкома и всех нас? Мы не можем не верить людям, это коммунисты, а вы здесь всё отрицаете.

Арвид Пельше продолжал фарисействовать:

— За время своей работы в КПК я сталкивался с различными делами, а с такого рода делом встречаюсь впервые. Член ЦК, Верховного Совета, министр культуры влезла в такую авантюру, всё это подтверждено. […] Вы знаете, что по решению ЦК дача может быть построена полезной площадью не более 60 кв. метров. Вы её строите в 174 кв. метров. По всей Москве идут разговоры о вас. Вы не посоветовались в ЦК. У вас есть налицо элементы хозяйственного обрастания, и все вопросы со строительством дачи вы активно пробивали в московских организациях.

И сделал вывод:

— Мы должны оградить ЦК от таких грубых нарушений его членами партийной и государственной дисциплины. Тов. Фурцева заслуживает наказания в партийном порядке. Что касается дачи-особняка, то я считаю, его надо передать в распоряжение государства.

Пришлось высказаться и Демичеву, который, хорошо относясь к Екатерине Алексеевне и отвечая за нее как куратор в Президиуме ЦК КПСС, сделал это с явной неохотой:

— По роду работы мне с т. Фурцевой приходится встречаться очень часто. Но я никогда бы не поверил, если бы не услышал сегодня того, что произошло. Ведь этому просто трудно даже поверить, что министр культуры, член ЦК допускает такое беззаконие. Со мной она ни разу не говорила на эту тему. У нас же министры обеспечиваются всем необходимым, в том числе и дачей, зачем ей эта дача? […] Да и вообще можно было бы пойти в Центральный комитет и посоветоваться, как ей поступить со строительством дачи для дочери. До меня доходили слухи и раньше о поведении т. Фурцевой в Свердловске, в Болгарии, но я просто не мог поверить, что это могло случиться.

В итоге Петр Нилович поддержал предложение Пельше о необходимости принятия мер в отношении Екатерины Алексеевны.

Фурцева выразила сожаление в связи с тем, что у членов Секретариата ЦК создалось впечатление, будто она неискренне выступала на заседании. Екатерина Алексеевна признала, что сделала глупость, но заверила товарищей в том, что она не хотела нанести удар по авторитету КПСС. Фурцева заявила:

— Я считаю, что никак я не обогащаюсь и не обрастаю хозяйством.

«Итожил» заседание Секретариата ЦК Андрей Кириленко:

— Мы не ждали, что вы, т. Фурцева, проявите аполитичность при обсуждении этого вопроса. […] Вы должны за всё отвечать и нести за это партийную ответственность. Поведение ваше на Секретариате трудно оправдать. Я считаю, что нужно принять решение, чтобы нам оградить звание члена Центрального комитета от позорящих фактов[990].

Андрей Павлович зачитал проект постановления, из которого следует, что всё, как водится, было предрешено заранее. Фурцевой объявили строгий выговор с занесением в учётную карточку «за нарушение партийной и государственной дисциплины, злоупотребления служебным положением в корыстных целях и недостойное поведение». Незаконно построенную «дачу-особняк» «предложили» сдать государству. Комитету партийного контроля при ЦК КПСС поручили рассмотреть вопрос об ответственности должностных лиц, допустивших извращения в вопросах землепользования и индивидуального дачного строительства. Члены Секретариата в ходе обсуждения проекта постановления в основном его одобрили, ограничившись отдельными замечаниями[991].

Личную дачу у Екатерины Алексеевны отобрали, вернув ей 25 тыс. рублей. Фурцева положила их на книжку и написала завещание в пользу дочери[992].

Повторно ее судьбу обсуждали на заседании Секретариата ЦК КПСС 22 июля вопрос. Борис Пономарев поставил вопрос о целесообразности оставления Фурцевой на посту министра культуры СССР. В лучших традциях сталинской «дозировки» высказался Михаил Суслов:

— …т. Фурцева понесла два наказания: с одной стороны, ей [сделали] по партийной линии выговор, а с другой стороны, не избрали депутатом Верховного Совета СССР. Видимо, следует этот вопрос решить после сессии.

Почуя, куда дует ветер, еще более осторожно высказался Андрей Кириленко:

— Все же о т. Фурцевой надо посоветоваться с т. Брежневым Леонидом Ильичом…[993]

Генеральный секретарь ЦК КПСС вроде бы решил воздержаться от дальнейших «оргвыводов» в отношении Фурцевой по партийной линии и просто отправить ее на пенсию. По Москве, рассказывал Эдвард Радзинский, разнеслась фраза Фурцевой:

— Ну вот теперь, когда я начала понимать в искусстве, меня надо снимать[994].

Учетная карточка депутата Верховного Совета РСФСР Е. А. Фурцевой. 1955 г. [ГА РФ]

* * *

Эдвард Радзинский заявил в своей передаче о том, что в последний год своей жизни Фурцева заразилась опасной болезнью: она начала говорить правду. На юбилее одного режиссера, народного артиста СССР после поздравительных фраз Екатерина Алексеевна умудрилась констатировать факт:

— Но фильм-то этот ужасный, скучный и бездарный[995].

Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой о проведении Всесоюзного конкурса на одноактные пьесы. 23 сентября 1974 г. [РГАЛИ]

А одной из подруг Екатерина Алексеевна сказала:

— Что бы там ни было, что бы про меня ни говорили, я умру министром[996].

И она не ошиблась…

За несколько дней до кончины Фурцевой сотрудникам аппарата ЦК КПСС Михайловой и Щербакову передали на исполнение поручение второго секретаря ЦК, председателя Президиума Верховного Совета СССР Николая Викторовича Подгорного переделать доклад Фурцевой к юбилею Малого театра. Екатерина Алексеевна прекрасно поняла, что ее снятие с поста министра культуры СССР — дело решенное[997].

Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой об установлении повышенной оплаты труда Р. Р. Кареру, И. Д. Ойстраху и концертной ставки Н. Н. Зерцаловой. 20 сентября 1974 г. [РГАЛИ]

Вдова руководителя Москвы Гришина Ирина Михайловна впоследствии рассказала, что за день до кончины Фурцевой они встретились с ней в Кремлевской больнице. Екатерина Алексеевна призналась:

— У меня что-то с сердцем плохо, болит…

Вероятно, данные события действительно имели место, но все же не в последний день жизни Фурцевой.

На приеме в Кремле 24 октября 1974 года Екатерину Алексеевну было не узнать. В тот день умер знаменитый скрипач Давид Ойстрах. Буфетчица Министерства культуры зашла в кабинет к Екатерине Алексеевне, увидела ее слезы и спросила, в чем дело.

— Ойстраха жалко, — ответила Фурцева. — Был чудный человек Давид Федорович.

На улице Куйбышева Екатерина Алексеевна подписала единственный в этот день и последний в ее жизни приказ — об установлении повышенной оплаты за мастерство и повышенной гастрольной надбавки дирижеру и композитору Оганесу Арутюновичу Чекиджяну[998].

А еще в этот день в Кремле проходили официальные переговоры с госсекретарем США, помощником президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджером. Во время вечерней сессии, которая началась в 18 часов, а закончилась в половине десятого вечера, Леониду Ильичу пыталась дозвониться Екатерина Алексеевна Фурцева, о чем генсеку было «доложено»[999]. Судя по воспоминаниям Людмилы Зыкиной, это должно было произойти после 18 часов 30 минут вечера.

О чем именно доложили секретари Брежневу, история умалчивает. Но Екатерину Алексеевну мог расстроить самый факт, что переговорить не удалось. В случае с сердечниками много ли нужно, чтобы спровоцировать инфаркт…

По свидетельству Людмилы Зыкиной, «судьбе было так угодно», что их последняя встреча, накануне ее смерти, 24 октября 74-го года, состоялась в бане: «В половине седьмого разошлись», Зыкина пошла домой готовиться к концерту в Горьком, а Екатерина Алексеевна в тот вечер «должна была присутствовать на банкете в честь юбилея Малого театра». После банкета Фурцева позвонила Зыкиной и сказала ей тихим, усталым голосом:

— Люда, я вам что звоню: вы же за рулем поедете. Пожалуйста, осторожней.

Узнав о том, что Николай Фирюбин все еще был в Малом театре, Людмила Зыкина спросила, не следует ли ей приехать, и услышала в ответ:

— Нет, нет, я сейчас ложусь спать.

Вечером Екатерина Алексеевна заехала к дочери, у них был гость — грузинский композитор Отар Васильевич Тактакишвили. Привезла арбуз, посидела со всеми и поехала домой. Позвонила дочери.

В последний день… Приказ министра культуры СССР Е. А. Фурцевой об установлении повышенной оплаты за мастерство и повышенной гастрольной надбавки О. А. Чекиджяну. 24 октября 1974 г. [РГАЛИ]

— Почему у тебя грустный голос? — спросила Светлана.

— Тебе показалось.

А после полуночи Светлане позвонил Николай Павлович Фирюбин:

— Мамы больше нет.

Когда приехали дочь с мужем, в квартире еще находилась реанимационная бригада. Доктор пытался «успокоить» Светлану:

— Даже если бы это случилось в больнице, врачи не смогли бы помочь.

Официальный диагноз из заключения, подписанного начальником 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР, — острая сердечная недостаточность[1000].

По Москве пошли разговоры о том, что она вновь решила покончить с собой и вторая попытка удалась. Много позже бывший председатель КГБ СССР Владимир Александрович Крючков на вопрос о кончине Екатерины Алексеевны ответил:

— Все знавшие ее товарищи утверждали, что она покончила жизнь самоубийством в ванной комнате собственной квартиры[1001].

— Этот вопрос со мной обсуждать сложно, — объясняла Светлана Фурцева, когда журналисты спрашивали ее о причинах смерти матери. — Я знаю то, что знают и остальные. Конечно, можно выстраивать разные версии, особенно по аналогии с шестьдесят первым годом. Мы с мамой никогда не обсуждали этой темы, но я уверена, что причиной расстаться в шестьдесят первом году с жизнью было не честолюбие, как некоторые сейчас представляют, а глубокая обида от предательства человека, которому она верила… Но в семьдесят четвертом, осенью, пик переживаний в маминой жизни уже прошел… Уверена, что никакого самоубийства не было. Я не хочу думать о неслучайности ее смерти, у меня нет для этого оснований[1002].

Из документов, опубликованных В. В. Огрызко, совершенно четко следует: смерть наступила вследствие естественных причин. Оснований подозревать самоубийство или комплот нет никаких.

Политбюро ЦК КПСС приняло решение выставить для прощания гроб с телом министра культуры СССР в помещении нового здания МХАТа 29 октября, а затем похоронить Екатерину Алексеевну Фурцеву на Новодевичьем кладбище.

Светлана Фурцева говорила, что на похоронах Николай Фирюбин рыдал над гробом, порывался встать на колени, много и долго говорил, какой прекрасной супругой была Екатерина Фурцева. Что не помешало ему, как шекспировской Гертруде, вступить в новый брак через несколько недель после смерти Екатерины Алексеевны.

Феликс Николаевич Медведев подсчитал по реестру венков, что память Фурцевой почтили свыше двухсот самых высоких партийных и советских органов. Константин Симонов назвал Екатерину Алексеевну светлой личностью[1003].

С фотографии, опубликованной в «Литературной газете» вместе с некрологом, по воспоминаниям Алешина, «смотрело милое, прелестного овала молодое лицо с красивой волной блестящих волос (в действительности золотистых), с большими девичьими, словно вопрошающими глазами под темными дугами бровей»[1004].

Почетный караул у гроба Е. А. Фурцевой у здания МХАТа имени М. Горького на Тверском бульваре. 29 октября 1974 г. [ЦГА Москвы]

Ее первый муж, Петр Иванович Битков, говорил дочери на похоронах, что всю жизнь любил только Екатерину Алексеевну. Он иногда заходил проведать дочь, хотел видеть внучку. Он ненадолго пережил Фурцеву.

Людмила Зыкина спела у гроба «песню-плач:

Ох, не по реченьке лебедушка все плывет.

Не ко мне ли с горя матушка моя идет?

Ты иди-ка, иди, мать родимая,

Ко мне,

Да посмотри-ка ты, мать,

На несчастную, на меня…

Все плакали… Она ведь была нам близким и очень дорогим человеком…»[1005]

Поминки состоялись в Доме актера. Лучше всех сказал писатель Константин Михайлович Симонов, которого Фурцева когда-то разносила на Секретариате ЦК КПСС:

— Екатерина Алексеевна всегда имела смелость сказать «да» — и делала всё, чтобы поддержать, помочь новому, порой только пробивающемуся. Имела смелость сказать «нет», и ее поступки всегда соответствовали сказанному. Согласен, так говорить и поступать могла только большая, светлая личность…[1006]

В день похорон, 25 декабря 1974 года, Секретариат ЦК КПСС принял постановление «Об увековечении памяти Е. А. Фурцевой», проведенное «в советском порядке» 30 декабря постановлением Совета Министра СССР. В соответствии с этим документом Министерству культуры СССР разрешалось израсходовать до 5 тыс. рублей на сооружение надгробия на могиле Екатерины Алексеевны. За дочерью и внучкой Фурцевой сохранялось право пользования 1-й поликлиникой и больницей 4-го Главного управления Министерства здравоохранения СССР и пансионатом «Лесные дали».

Памятник на могиле Е. А. Фурцевой на Новодевичьем кладбище. [ЦГА Москвы]

Скульптором надгробия Екатерины Алексеевны стал Лев Кербель, архитектором — Михаил Барщ.

По рассказу Ирины Казанцевой, ее мама «тяжело переживала смерть Екатерины Алексеевны, очень жалела ее, возмущалась неуважительными высказываниями о ней, появившимися позже в литературных опусах некоторых деятелей искусства, считая это проявлениями низости и неблагодарности.

— Я ведь знаю, сколько она для них делала!»[1007]

Через три недели после смерти Фурцевой, 12 ноября 1974 года, на ее место назначили кандидата в члены Политбюро и секретаря ЦК КПСС Петра Ниловича Демичева. В конце заседания Секретариата ЦК Михаил Андреевич Суслов произнес:

— У нас нет министра культуры СССР. Участок очень важный. Есть предложение утвердить министром культуры кандидата в члены Политбюро ЦК т. Демичева.

Товарищи по Секретариату ЦК встретили назначение Демичева с нескрываемым злорадством. Впрочем, к нему отнеслись великодушнее, чем когда-то к Фурцевой: оставили кандидатом в члены Политбюро, лишив реального участия в реализации политической власти. Представители творческой интеллигенции, которые имели «удовольствие» общаться с Петром Ниловичем, говорили о нем впоследствии совсем не то, что о Фурцевой: он был не на своем месте.

Прошел целый год, прежде чем новый министр дал добро на встречу с интеллигенцией (режиссерами, драматургами etc.), с которой так не хотела ссориться Екатерина Фурцева. Ну и отношение к Демичеву, по выражению Владлена Логинова, сложилось «снисходительски-пренебрежительное»[1008]. Эдвард Радзинский говорил, что с Петром Ниловичем нельзя было иметь дело, поскольку он был классическим партийным функционером («а она (Фурцева. — С. В.) нет»[1009]).

* * *

Светлана Фурцева со временем стала заместителем директора Института повышения квалификации работников культуры, руководила Фондом развития русской культуры имени Е. А. Фурцевой. Умерла 9 октября 2005 года. Леонид Млечин отметил мистическое совпадение: ей было столько же лет, сколько и Екатерине Алексеевне, когда она ушла из жизни.

В пять лет внучку Екатерины Алексеевны Марину взяли в Московское хореографическое училище, хотя обычно туда принимали детей с семи лет. Ее опекала директор училища Софья Николаевна Головкина. Как только бабушки не стало, от девочки избавились. По утверждению Майи Плисецкой, необоснованно, поскольку Марина Фурцева отнюдь не была обделена талантом. Марина Олеговна поступила в ГИТИС, работала в литературной части Большого театра СССР. Дважды выходила замуж и дважды разводилась. Выйдя замуж в третий раз, она уехала преподавать балетное искусство в Испанию.

Е. А. Фурцева среди учащихся Московского академического хореографического училища. 1971 г. Фото А. Конькова. [ЦГА Москвы]

В честь 100-летия со дня рождения Фурцевой в библиотеке, носящей её имя, состоялся вечер, посвященный памяти Екатерины Алексеевны. Вспомнить ее пришли родственники, представители власти столицы, деятели театра и кино, знавшие лично советского министра культуры. В начале встречи гостям показали отрывки из документального фильма «Воспоминания о Е. А. Фурцевой». Своими воспоминаниями о Екатерине Алексеевне поделился художественный руководитель Малого театра, народный артист СССР Юрий Соломин. Екатерина Алексеевна очень любила Малый, часто приезжала туда на сбор труппы, на собрания их коллектива. Соломин вспомнил события 1971 года, когда он, простудившись на съемках, приехал на сбор труппы «в разобранном состоянии» и потому первый раз в жизни, в порядке исключения, позволил себе зайти в директорский лифт. И вдруг услышал крик:

— Подождите! Подождите!

Вслед за Юрием Мефодьевичем вошла Екатерина Алексеевна.

— Что это такое? — спросила Фурцева. — Нельзя болеть! Ты должен сейчас быть в форме.

Пока лифт поднимался на третий этаж, Фурцева не дала Соломину вымолвить ни слова. Почему он должен быть в форме, он понял через неделю. За создание образа капитана Кольцова в фильме «Адъютант его превосходительства» молодому актеру присвоили звание заслуженного артиста РСФСР.

— Я с большим уважением относился к Фурцевой, — сказал Юрий Мефодьевич на вечере памяти. — Она была хорошим человеком.

И грустно добавил:

— Хорошие люди почему-то быстро уходят…[1010]

Эпилог

Фурцева была руководителем сталинского типа (бытовал такой полуофициальный термин): принципиальным, решительным, жестким — из тех, кто был всегда готов следовать завету Хозяина: «Партия Вас не ограничивает, сделайте невозможное».

Почти все деятели этого типа в конце концов оканчивали свою жизнь плачевно — и при самом Хозяине, и после его смерти. Если при Хрущеве они еще правили бал, то после Октябрьского 1964 года пленума ЦК КПСС, когда с Олимпа был свергнут последний представитель славной когорты соратников «чудесного грузина», всех их очень быстро отправили на обочину политической жизни.

Екатерина Фурцева выдвинулась на волне тридцатых, когда женщин пускали в руководство с одной-единственной целью: продемонстрировать равноправие мужчин и женщин в Стране Советов. Вот, смотрите — женщины и у станков, и на тракторах, и в Верховном Совете СССР, и в комсомоле, и в партийных органах, и вообще где их только нет. Самый стремительный карьерный взлет Екатерины Алексеевны был пусть и не обыденным, но все же вполне распространенным явлением в сталинский период, для которого была характерна удивительная социальная мобильность (то, что в теории элит именуется «социальным лифтом»).

Как комсомольский, а затем и партийный руководитель Фурцева оказалась на высоте положения. Мастерски, грамотно, по науке «товарища Картотекова», как презрительно именовал Сталина Троцкий, уверенно вела заседания парткомов и совещания активов, убедительно «итожила» заседания бюро и секретариатов. Будучи «хозяйкой столицы», Екатерина Алексеевна сумела бережно подобрать и расставить кадры советско-хозяйственных руководителей, минимизировать ущерб от совнархозной реформы Хрущева, блестяще организовать VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов.

Фурцевой удалось взлететь на самую вершину партийного Олимпа благодаря Хрущеву, который старательно расставлял и переставлял свои кадры после смерти Сталина. Однако следует заметить, что Екатерина Алексеевна далеко не всегда была тверда в поддержке Никиты Сергеевича даже на этапе завоевания им политической власти, что вызывало у первого секретаря ЦК КПСС не всегда скрываемое раздражение. За что и поплатилась в начале шестидесятых.

Екатерина Алексеевна, и здесь сказалась идеологическая зашоренность партаппаратчиков того времени, близко к сердцу восприняла тот факт, что она более не член Президиума ЦК и не секретарь ЦК. Пытаясь свести счеты с жизнью, она даже представить себе не могла, что путь женщины-легенды, оставшейся в отечественной истории под именем-прозвищем «Екатерина III», только начинался. Роль, которую ей предстояло еще сыграть, будет ассоциировать ее и с Екатериной II, и с Екатериной Романовной Дашковой, возглавлявшей Петербургскую академию наук.

Фурцева очень органично выглядела на посту министра культуры. Как и многие относительно молодые руководители страны, Екатерина Алексеевна искренне поверила в необходимость ослабить давление на советскую интеллигенцию и восприняла призыв Никиты Сергеевича: «Не ссорьте меня с интеллигенцией». Предпочитала разъяснительную работу карательной. Говорить о том, что новый подход во взаимоотношениях Власти и интеллигенции возобладал именно при Екатерине Фурцевой, не стоит, поскольку «советский ренессанс» начался еще в самый разгар «оттепели», при Николае Михайлове. Однако именно при Екатерине Алексеевне состоялся культурный расцвет. Во многом ее усилиями были преодолены жесткий театральный кризис и кинозастой, наметившиеся в сталинскую эпоху.

Сейчас, когда налет разоблачений девяностых уходит в виде отнюдь не божественной пены, мы уверенно можем сказать о бесспорном вкладе в советскую культуру этой изумительной женщины, которая по-настоящему любила свое дело и была достаточно умна, чтобы отличать зерна от плевел. Некогда замечательными всходами культурная нива Страны Советов во многом обязана ей.

Список источников и литературы

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 2329, 2468, 2947, 3071.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17.

Центральный государственный архив города Москвы (ЦГА Москвы). Ф. П-4, П-88, П-957; Ф. П-3713, П-8654; Ф. Р-138, Р-150, Р-429, Р-496.

* * *

Акшинский В. С. Ворошилов [электрон. ресурс] // http://militera.lib.ru/bio/akschinskiy/02

Акшинский В. С. Климент Ефремович Ворошилов. Биографический очерк. М., 1974.

Алешин С. И. Встречи на грешной земле. М., 2001.

Альперина С., Млечин Л. Леонид Млечин: Фурцева пробила себе путь в обществе, которое не поощряло женские карьеры: Что нужно знать о министре культуры СССР, прежде чем смотреть о ней сериал [офиц. сайт Российской газеты] // https://rg.ru/2011/11/15/furtseva-site.html

Андреева О. П. Трудная судьба панорамы // Вестник Музей-панорамы «Бородинская битва». Вып. 2. М., 2005. С. 42–47.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. М., 2009.

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Т. 1. М., 2011.

Архив Александра Н. Яковлева [электрон. ресурс] // https://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc

Басилашвили О. В. Неужели это я?! М., 2012.

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. М., 2019.

Беспокойные затеи Нади Ходасевич-Леже [электрон. ресурс] // https://artchive.ru/publications/4691~Bespokojnye_zatei_Nadi_Lezhe

Бой с «тенью» Сталина. СПб., 2015.

Борис Пастернак. Долгий путь к Нобелевской премии [электрон. ресурс] // https://arzamas.academy/materials/373

Брежнев Л. И. Рабочие и дневниковые записи. Т. 2. М., 2016.

В ЦАО Москвы отметили 100-летие Екатерины Фурцевой [офиц. сайт Малого театра] // http://www.maly.ru/news/5112

Васькин А. «Ради дружбы, ради братства» [офиц. сайт журнала «Историк»] // https://историк. рф/journal/31/radi-druzhbyi-radi-bratstva-2e.html

Вдовин А. И. Русская нация в ХХ веке. Русское, советское, российское в этнополитической истории России. М., 2021.

Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М., 2006.

Войтиков С. С. За фасадом Сталинской Конституции. М.: Вече, 2021.

Войтиков С. С. История противостояния: ЦК или Совнарком. М.: Вече, 2018.

Войтиков С. С. Профсоюзная дискуссия и внутрипартийная борьба в РКП(б) в 1919–1921 гг. // Российская история. 2016. № 1. С. 44–66.

Войтиков С. С. Троцкий, Фрунзе, Жуков: Из истории красного бонапартизма. М., 2019.

Войтиков С. С. Узда для Троцкого. М., 2016.

Войтиков С. С. Центральный Комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. М., 2019.

Восленский М. С. Номенклатура: Господствующий класс Советского Союза. М., 1991.

Гарнюк С. Д. Московская власть. Городская организация КПСС и ее органы. М., 2012.

Георгий Жуков. Стенограмма Октябрьского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001.

Георгий Маленков. Неудачливый наследник? [офиц. сайт ОТР] // https://otr-online.ru/programmy/programma-leonida-mlechina/georgiy-malenkov-neudachlivyy-naslednik-54569.html

Глазков М. Н. Разработка и первый этап реализации политики централизации сети массовых библиотек в СССР (1964 — апрель 1974 года) // Вестник МГУКИ. 2019. № 4(90).

Гольдин М. М. Опыт государственного управления искусством: Деятельность первого отечественного Министерства культуры. М., 2003.

Дело Берия // Известия ЦК КПСС. 1991. № 2.

Живой [офиц. сайт Театра на Таганке] // https://tagankateatr.ru/repertuar/Givoy

«Здесь отчизны сердце бьётся…». Москва. 1956–1964. Архивные документы и материалы. М., 2016.

Зыкина Л. Г. Жизнь как река / Сост. и лит. ред. Ю. Крылова. М., 2010.

И примкнувший к ним Шепилов [офиц. сайт ОТР] // https://otr-online.ru/programmy/programma-leonida-mlechina/anons-i-primknuvshiy-k-nim-shepilov-60256.html

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. М., 2013.

Интервью с В. Т. Логиновым / Беседовал С. С. Войтиков. 15 октября 2021 г.

Казаков В. Беспокойное счастье Нади Ходасевич [электрон. ресурс] // https://www.postkomsg.com/

Козаков М. Актерская книга. М., 1997.

Колеватов Анатолий Андреевич [электрон. ресурс] // https://www.kino-teatr.ru/teatr/acter/m/sov/272240/bio/

КПСС о культуре, просвещении и науке: Сб. док. М., 1963.

Лекция Елены Леенсон «Театр на Таганке и театральная цензура» [электрон. ресурс] // https://hum.hse.ru/lyubimov/leenson

Лурье Л. Козлов отпущения // Огонек. 2014. 17 февр.

Людмила Зыкина о Фурцевой [электрон. ресурс] // https://biography.wikireading.ru/251328

Макарьев А. В. Битлз: Секретные материалы. М., 2008.

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016.

Микоян Н. А., Медведев Ф. Н. Любимый министр. М., 2012.

Млечин Л. М. Фурцева. М., 2011.

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стеногр. Июньского Пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанов. М., 1998.

Музыка вместо сумбура: композиторы и музыканты в Стране Советов, 1917–1991 / Международный фонд «Демократия» (Фонд Александра Н. Яковлева); сост. Л. Максименков. М.: МФД, 2013.

Несостоявшаяся роль Ролана Быкова [электрон. ресурс] // https://stroganov.livejournal.com/137277.html

Нестеренко Е. Е. Записки русского баса: В 2 т. Т. 1. М.: Фонд Е. Нестеренко, 2011.

Огрызко В. В. Лицедейство, страх и некомпетентность. М., 2020.

Огрызко В. В. Министры советской культуры. М., 2019.

Огрызко В. В. Надсмотрщики за культурой. М., 2022.

Огрызко В. В. Пострадала за разговоры по пьяни [офиц. сайт газеты «Литературная Россия»] // https://litrossia.ru/item/postradala-za-razgovory-po-pyani/

Павлюченков С. А. Орден меченосцев. М., 2008.

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я» (4 января 2021 г.) [электрон. ресурс] // https://www.youtube.com/watch?v=c20WL4TZvN4

Петров Н. В. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021.

Письма Надежды Ходасевич-Леже к министру культуры СССР Е. А. Фурцевой // Культурологические записки: [Сборник статей] / Публ. Н. М. Зоркой; Институт искусствознания. Вып. 6: Художественная жизнь России 1970-х. М., 2000. С. 318–327.

Пихоя Р. Г. Москва. Кремль. Власть. Сорок лет после войны. 1945–1985. М., 2007.

Пихоя Р. Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. Новосибирск, 2000.

Плисецкая М. М. Я, Майя Плисецкая. М., 2008. С. 196.

Поюровский Б. М. Что было, то было. М., 2004.

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1, 2 / Сост. Т. М. Кузьмичева, Г. П. Мещеряков, А. М. Орехов, М. Ю. Прозуменщиков, А. С. Стыкалин. М., 2015.

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. М., 2007.

Ромм М. И. Как в кино. Н. Новгород, 2014.

Рябчикова Ф. Д. Государственный музейный фонд // Вопросы музеологии. 2018. Т. 9. Вып. 1. С. 39–48.

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М., 2008.

Смелянский А. Междометия времени. Кн. 1. М., 2002.

Смелянский А. Уходящая натура. М., 2013.

Смехов В. Театр моей памяти. М., 2001.

Стенограмма общемосковского собрания писателей. 31 октября 1958 г. [электрон. ресурс] // http://antology.igrunov.ru/50-s/esse/1084533076.html

Стриженов О. А. Исповедь. М., 2009.

Суходрев В. М. Язык мой — друг мой. М., 1999.

Сушков А. В. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: Личности и власть. Екатеринбург, 2009. С. 28.

Торжественное открытие фестиваля на стадионе имени В. И. Ленина // Правда. 1957. 29 июля.

Трефилов С. В Минске подруга Фурцевой и Пикассо звонила Шагалу и хотела за свой счет украсить фасад Дворца спорта [электрон. ресурс] // WWW.KP.RU: https://www.kp.ru/daily/27029.7/4092152/

Фризман Л. В кругах литературоведов [электрон. ресурс] // https://www.litmir.me/br/?b=639391&p=3

Хлевнюк О. В. Хозяин. М., 2010.

Хомайко Л. Аборты в СССР [электрон. ресурс] // https://www.goodhouse.ru/obshchestvo/people-stories/aborty-v-sssr-edinstvennyy-sposob-kontracepcii-kotoryy-znali-nashi-mamy/

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 1999.

Хрущев С. Н. Реформатор. М., 2016.

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. М., 2017.

Чухрай Г. Н. Мое кино. М., 2002.

Шелест П. Е. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016.

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001.

Ширвиндт А. А. Проходные дворы биографии. М., 2020.

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003.

Этуш В. А. «И я там был». М., 2002.

Юрий Григорович — жизнь в Большом. М., 2006.

Яковлев А. Н. Сумерки. М., 2003.

Яковенко С. Б. Надежда Казанцева в искусстве и в жизни / Фонд Ирины Архиповой. М., 2004.

Яковлева О. М. Если бы знать… М., 2003.

XX съезд Коммунистической партии Советского Союза. 14–25 февраля 1956 года: Стеногр. отчет. Т. 1. М., 1956.

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стеногр. отчет. Т. I. М., 1962.

Библиографические ссылки

1

Фурцева. Железная леди со слабым сердцем [электрон. ресурс] // https://www.youtube.com/watch?v=6rGf-vQ0fHM

2

Загадка судьбы. Екатерина Фурцева [электрон. ресурс] // https://yandex.ru/video/preview/17624495586324344146?text=Загадка%20судьбы.%20Екатерина%20Фурцева&path=yandex_search&parent-reqid=1672746381723000-13348871831282248985-sas3-0704-ded-sas-l7-balancer-8080-BAL-2655&from_type=vast

3

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я» (4 января 2021 г.) [электрон. ресурс] // https://www.youtube.com/watch?v=c20WL4TZvN4

4

Млечин Л. М. Фурцева. М., 2011.

5

Музыка вместо сумбура: композиторы и музыканты в Стране Советов, 1917–1991 / Сост. Л. Максименков. М., 2013.

6

См., напр.: Огрызко В. В. Министры советской культуры. М., 2019; Он же. Лицедейство, страх и некомпетентность. М., 2020; Он же. Писательское начальство. Судьбы и книги. М., 2022; Он же. Тайны Старой площади. М., 2022.

7

См., напр.: РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 57. Д. 48. Л. 1–69; Д. 60. Л. 1–38.

8

См., напр.: Микоян Н. А., Медведев Ф. Н. Любимый министр. М., 2012; Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016.

9

Фурцева Е. А. Развитие культуры в СССР. М., 1973.

10

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 125.

11

Там же. С. 119.

12

«Мне, как мужчинам, — водки»: почему не сложились браки Екатерины Фурцевой // https://www.thevoicemag.ru/lifestyle/stil-zhizni/zheleznaya-i-odinokaya-pochemu-oba-braka-ekateriny-furcevoy-byli-neschastlivymi/

13

Раззаков Ф. Свет погасших звезд. Кн. 2. М., 2007. С. 457.

14

Млечин Л. М. Фурцева. С. 35.

15

Гольдин М. М. Опыт государственного управления искусством: Деятельность первого отечественного Министерства культуры. М., 2003. Цит. по: https://refdb.ru/look/1916942-pall.html

16

ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 81. Л. 175.

17

Яковенко С. Б. Надежда Казанцева в искусстве и в жизни. М., 2004. С. 45.

18

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 1054. Л. 27.

19

Международный женский конгресс. Париж 1945 [электрон. ресурс] // https://a-z.ru/women_cd2/12/19/i80_376.htm

20

ЦГА Москвы. Ф. П-88. Оп. 21. Д. 5. Л. 112.

21

Там же. Л. 4.

22

Гарнюк С. Д. Московская власть. Городская организация КПСС и ее органы. М., 2012. С. 389.

23

Огрызко В. В. Две попытки суицида…

24

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 36.

25

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я» (4 января 2021 г.) [электрон. ресурс] // https://www.youtube.com/watch?v=c20WL4TZvN4

26

ЦГА Москвы. Ф. П-88. Оп. 21. Д. 7. Л. 2.

27

Там же. Л. 71.

28

Там же. Оп. 25. Д. 4. Л. 122.

29

Там же. Л. 122, 123.

30

Там же. Л. 253, 354.

31

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 227. Л. 104, 126.

32

Там же. Ф. П-88. Оп. 25. Д. 37. Л. 11.

33

Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина [Архив Александра Н. Яковлева] // https://alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/69339

34

Там же.

35

Там же.

36

Там же.

37

Там же.

38

Там же.

39

Там же.

40

Там же.

41

Там же.

42

Цит. по: Там же.

43

Там же.

44

См.: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 77.

45

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 175.

46

ЦГА Москвы. Ф. П-88. Оп. 21. Д. 7. Л. 164.

47

Правда. 1949. 3 авг.

48

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 120.

49

ЦГА Москвы. Ф. П-88. Оп. 21. Д. 24. Л. 15.

50

Там же. Оп. 25. Д. 2. Л. 113.

51

Там же. Л. 106.

52

Там же. Л. 108.

53

Там же.

54

Там же. Л. 109, 110.

55

Там же. Оп. 21. Д. 24. Л. 189.

56

Там же. Л. 211, 212.

57

Гарнюк С. Д. Указ. соч. С. 110.

58

См.: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 101.

59

Там же. С. 170.

60

XIX съезд ВКП(б) — КПСС (5–14 октября 1952 г.). Документы и материалы.

61

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 339.

62

Дело Берия // Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 143.

63

Цит. по: Пихоя Р. Г. Москва. Кремль. Власть. Сорок лет после войны. 1945–1985. М., 2007. С. 225, 226.

64

Шепилов Д. Т. Непримкнувший. М., 2001. С. 23.

65

ЦГА Москвы. Ф. П-8654. Оп. 1. Д. 1195. Л. 1.

66

Этуш В. А. «И я там был». М., 2002. С. 162.

67

Хрущев С. Н. Реформатор. М., 2016. С. 163; Дело Берия // Известия ЦК КПСС. 1991. № 2. С. 173).

68

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 374, 380.

69

См.: Гарнюк С. Д. Указ. соч. С. 109, 111.

70

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 165.

71

См. подр.: ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152.

72

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 167.

73

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. М., 2015. С. 57.

74

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152.

75

Там же.

76

В основе: ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 32. Л. 82, 90–92, 111, 116. Доклад Е. А. Фурцевой не стенографировался, он реконструирован на основе выступлений в прениях.

77

Там же. Л. 128, 129, 133, 225.

78

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. М., 2015. С. 915. Коммент.

79

Там же. С. 74.

80

Основано на: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 276.

81

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 112, 117.

82

Илизаров Б. С. Тайная жизнь Сталина. М., 2013. С. 128.

83

XX съезд Коммунистической партии Советского Союза. 14–25 февраля 1956 года: Стеногр. отчет. Т. 1. М., 1956. С. 4, 5.

84

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 34.

85

Яковлев А. Н. Сумерки. М., 2003. С. 254.

86

Илизаров Б. С. Указ. соч. С. 130.

87

Шелест П. Е. Да не судимы будете: Дневники и воспоминания члена Политбюро ЦК КПСС. М., 2016. С. 247.

88

Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 139.

89

Там же. С. 153.

90

Там же. С. 154.

91

Там же. С. 199.

92

Там же. С. 208.

93

Там же. С. 210.

94

Там же. С. 1015. Коммент.

95

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стеногр. отчет. Т. I. М., 1962. С. 395, 396.

96

Там же. С. 396.

97

Президиум ЦК КПСС. Т. 1. С. 259.

98

Там же. С. 261.

99

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 3. Л. 6.

100

Там же. Л. 6, 7.

101

Там же. Л. 7.

102

Там же. Л. 12.

103

Там же. Д. 4. Л. 80.

104

Там же.

105

Там же. Д. 3. Л. 112.

106

Там же. Л. 108.

107

Там же. Л. 112.

108

Там же. Л. 112, 113.

109

Спицын Е. Ю. Политбюро и Секретариат ЦК в 1945–1985 гг. М., 2022. С. 301.

110

От составителей // «Здесь отчизны сердце бьётся…». Москва. 1956–1964. Архивные документы и материалы. М., 2016. С. 6, 7.

111

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 43–44.

112

См. подр.: ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152.

113

Цит. по: Войтиков С. С. Центральный Комитет. Высшее партийное руководство от Ленина и Плеханова до Хрущева. М., 2019. С. 572.

114

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. Стеногр. Июньского Пленума ЦК КПСС и другие документы / Сост. Н. Ковалева, А. Коротков, С. Мельчин, Ю. Сигачев, А. Степанов. М., 1998.

115

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Стеногр. отчет. Т. I. М., 1962. С. 396.

116

Там же.

117

Там же. С. 396, 397.

118

Там же. C. 397.

119

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 242.

120

Пихоя Р. Г. Советский Союз. История власти. 1945–1991. Новосибирск, 2000. С. 152.

121

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 53.

122

Там же. Л. 54.

123

Там же. Л. 39.

124

Там же. Л. 56.

125

Там же. Л. 53.

126

Цит. по: Илизаров Б. С. Указ. соч. С. 283.

127

Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 576.

128

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 241.

129

Там же. С. 25, 27.

130

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 55.

131

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 208.

132

Там же. С. 197.

133

Там же. С. 256.

134

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 56.

135

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 25, 26.

136

Георгий Маленков. Неудачливый наследник? [офиц. сайт ОТР] // https://otr-online.ru/programmy/programma-leonida-mlechina/georgiy-malenkov-neudachlivyy-naslednik-54569.html

137

См. подр. об этих событиях в кн.: Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 577, 579.

138

Данные о числе цекистов и кандидатов в члены ЦК неоднозначны (См.: Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 281, 577, 591, 593).

139

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 129.

140

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 236; ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 55.

141

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 129.

142

Там же. Л. 130.

143

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 317.

144

Там же. С. 187.

145

Наумов В. П. Введение // Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 15.

146

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 6.

147

Там же. Л. 7.

148

В основе: Там же. Л. 9.

149

Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 582, 583.

150

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 8.

151

Там же. Л. 9.

152

Там же. Л. 8.

153

Цит. по: Зенькович Н. А. Самые закрытые люди. М., 2004. С. 407.

154

Там же.

155

Там же.

156

Там же. С. 407, 408.

157

Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 584, 585.

158

Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 256, 257.

159

Там же. С. 257.

160

Там же.

161

Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 587.

162

Там же.

163

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 22.

164

И примкнувший к ним Шепилов [офиц. сайт ОТР] // https://otr-online.ru/programmy/programma-leonida-mlechina/anons-i-primknuvshiy-k-nim-shepilov-60256.html. Впервые формула «…и примкнувший к ним…» выведена в стенографическом отчете выступления партаппаратчика Л. И. Лубенникова (Молотов, Маленков, Каганович. 1957. С. 380).

165

Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 588, 589.

166

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 24.

167

Войтиков С. С. Центральный Комитет. С. 590.

168

Сушков А. В. Президиум ЦК КПСС в 1957–1964 гг.: Личности и власть. Екатеринбург, 2009. С. 28.

169

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 152. Л. 87.

170

См. подр.: Войтиков С. С. Троцкий, Фрунзе, Жуков: Из истории красного бонапартизма. М., 2019.

171

Фурцева. Легенда о Екатерине. Сезон 1. Серия 7.

172

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 2 / Сост. Т. М. Кузьмичева, Г. П. Мещеряков, А. М. Орехов, М. Ю. Прозуменщиков, А. С. Стыкалин. М., 2015. С. 700.

173

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. М., 2001. С. 182.

174

Там же. С. 183.

175

Там же. С. 184.

176

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 2. С. 700.

177

Там же. С. 703.

178

Там же. С. 201–203.

179

Там же. С. 717.

180

Там же. С. 718.

181

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. С. 226.

182

Там же. С. 227.

183

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. Кн. 2. М., 1999. С. 209.

184

Георгий Жуков. Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и другие документы. С. 227.

185

Там же. С. 231.

186

В основе: Там же. С. 262 и другие.

187

См. подр.: Войтиков С. С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М., 2019.

188

См. подр.: Там же.

189

Зыкина Л. Г. Указ. соч. С. 131.

190

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 23, 24.

191

Ходасевич В. Ф. Парижский альбом. VII (Отклик на смерть Дзержинского) // День. 1926. 25 июля.

192

Цит. по: Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 186.

193

ЦГА Москвы, 0-78435.

194

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 143.

195

Бой с «тенью» Сталина. СПб., 2015. С. 106, 243 (коммент.).

196

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 145.

197

Там же. С. 146.

198

Там же. С. 147.

199

Там же. С. 146.

200

Там же. С. 132.

201

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 148. Л. 119, 120.

202

Там же. Л. 120.

203

Там же. Д. 3. Л. 73.

204

Там же. Л. 74, 75.

205

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 303.

206

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 254.

207

Архив Александра Н. Яковлева [электрон. ресурс] // https://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1007419

208

Там же // https://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/1025265

209

ЦГА Москвы. Ф. Р-150. Оп. 1. Д. 1792. Л. 153.

210

Там же. Л. 142.

211

Там же. Д. 2421. Л. 73.

212

Там же. 1792б. Л. 621.

213

См. подр.: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 135, 136.

214

«Здесь отчизны сердце бьётся…». Москва. 1956–1964. Архивные документы и материалы. М., 2016. С. 18, 19.

215

См., напр.: ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 17. Л. 139; Д. 18. Л. 4, 118, 121, 124; Д. 20. Л. 63, 114, 122.

216

Там же. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 42. Л. 108.

217

Там же. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 18. Л. 82.

218

Гарнюк С. Д. Указ. соч. С. 401.

219

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 313.

220

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 104. Д. 31. Л. 166.

221

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 41, 42.

222

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 17. Л. 16, 17.

223

Там же. Л. 17, 18.

224

Там же. Л. 18, 19, 51, 52, 54.

225

Там же. Л. 141.

226

Там же. Д. 18. Л. 66.

227

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 44, 45.

228

Там же. С. 45.

229

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 104. Д. 31. Л. 36.

230

Торжественное открытие фестиваля на стадионе имени В. И. Ленина // Правда. 1957. 29 июля.

231

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 45.

232

Цит. по: Васькин А. «Ради дружбы, ради братства» [офиц. сайт журнала «Историк»] // https://историк. рф/journal/31/radi-druzhbyi-radi-bratstva-2e.html

233

Цит. по: Там же.

234

Там же.

235

Там же.

236

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 104. Д. 31. Л. 188.

237

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 46.

238

ЦГА Москвы. Ф. Р-496. Оп. 1. Д. 266. Л. 22.

239

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 48.

240

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 18. Л. 118.

241

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964. Т. 1. С. 283, 284.

242

См. подр.: Вдовин А. И. Русская нация в ХХ веке. Русское, советское, российское в этнополитической истории России. М., 2021.

243

Петров Н. В. Иван Серов — председатель КГБ. М., 2021. С. 397.

244

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 307.

245

Там же. С. 307, 1043.

246

Там же. С. 307, 308.

247

Цит. по: Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 189.

248

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 317.

249

См. подр.: Войтиков С. С. История противостояния: ЦК или Совнарком. М.: Вече, 2018.

250

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 315–317.

251

Цит. по: Хлевнюк О. В. Хозяин. М., 2010. С. 76.

252

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 318.

253

Пихоя Р. Г. Москва. Кремль. Власть. С. 368.

254

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 327.

255

Там же. С. 328.

256

Там же. С. 1052. Коммент.

257

См. подр.: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 234–235.

258

Там же. С. 235–236.

259

См.: Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 330.

260

Там же. С. 334.

261

Там же. С. 335.

262

Там же. С. 340.

263

Архив Александра Н. Яковлева [электрон. ресурс] // https://www.alexanderyakovlev.org/almanah/inside/almanah-doc/142

264

Борис Пастернак. Долгий путь к Нобелевской премии [электрон. ресурс] // https://arzamas.academy/materials/373

265

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 307.

266

Цит. по: Стенограмма общемосковского собрания писателей. 31 октября 1958 г. [электрон. ресурс] // http://antology.igrunov.ru/50-s/esse/1084533076.html

267

Там же.

268

Цит. по: Там же.

269

Борис Пастернак. Долгий путь к Нобелевской премии…

270

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 352, 353.

271

Там же. С. 356.

272

См.: Войтиков С. С. Узда для Троцкого: Красные вожди в годы Гражданской войны. М., 2016.

273

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 357.

274

Цит. по: Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 43.

275

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 404–406.

276

Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 193.

277

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1081. Коммент.

278

Там же. С. 407.

279

См.: Войтиков С. С. Профсоюзная дискуссия и внутрипартийная борьба в РКП(б) в 1919–1921 гг. // Российская история. 2016. № 1. С. 44–66.

280

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 407.

281

См.: Павлюченков С. А. Орден меченосцев. М., 2008; Войтиков С. С. Троцкий, Фрунзе, Жуков. М., 2019.

282

См., напр.: Войтиков С. С. Узда для Троцкого. М., 2016.

283

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 408.

284

Там же. С. 409.

285

Там же. С. 407; С. 1081. Коммент.

286

Там же.

287

Там же. С. 416.

288

Там же. С. 410.

289

Там же. С. 419.

290

Там же.

291

Там же. С. 420.

292

Там же. С. 1082. Коммент.

293

Суходрев В. М. Язык мой — друг мой. М., 1999. С. 152.

294

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1088. Коммент.

295

Суходрев В. М. Указ. соч. С. 152.

296

Акшинский В. С. Ворошилов [электрон. ресурс] // http://militera.lib.ru/bio/akschinskiy/02.

297

Акшинский В. С. Климент Ефремович Ворошилов. Биографический очерк. М., 1974. С. 154.

298

Суходрев В. М. Указ. соч. С. 164.

299

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 452.

300

Там же.

301

Суходрев В. М. Указ. соч. С. 154, 155.

302

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 451.

303

Плисецкая М. М. Я, Майя Плисецкая. С. 165.

304

Суходрев В. М. Указ. соч. С. 154, 155.

305

Там же. С. 155.

306

Там же. С. 158, 159.

307

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 452.

308

Суходрев В. М. Язык мой — друг мой. М., 1999. С. 162.

309

В основе: Там же. С. 160–162.

310

Там же. С. 163.

311

Суходрев В. М. Указ. соч. С. 164.

312

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 254.

313

Суходрев В. М. Указ. соч. С. 164, 165.

314

Там же. С. 166, 167.

315

Там же.

316

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 452.

317

Там же. С. 453.

318

Там же. С. 454, 455.

319

РГАКФД. 1-35613.

320

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1091. Коммент.

321

Там же. С. 457.

322

См.: Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. М.: Вече, 2017. С. 52, 53.

323

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 357.

324

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 457, 458.

325

Огрызко В. В. Лицедейство, страх и некомпетентность. М., 2020. С. 603.

326

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 459, 1091.

327

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. М.: Вече, 2017. С. 14.

328

Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 194; РГАКФД. 0-314113.

329

Непобедимые-2. Invincibles-2. К 90-летию со дня рождения Эрнесто Че Гевары. Межрегиональная общественная организация «Российское Общество дружбы с Кубой». М., 2018. С. 66.

330

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 486.

331

Там же. С. 495.

332

Там же. С. 529.

333

Там же. С. 533, 534.

334

Там же. С. 534.

335

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 147. Л. 109.

336

Там же. Ф. П-4. Оп. 120. Д. 112. Л. 26.

337

Там же. Л. 29.

338

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. С. 52, 53.

339

Там же. С. 53.

340

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1111. Коммент.

341

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. С. 53.

342

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1111. Коммент.

343

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. С. 53.

344

Там же.

345

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 144.

346

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1112. Коммент.

347

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 90.

348

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 46.

349

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. С. 54.

350

Цит. по: Огрызко В. В. Хотя и делает вид, что крупное начальство: Николай Михайлов [электрон. ресурс] // https://litrossia.ru/item/8801-khotya-i-delaet-vid-chto-krupnoe-nachalstvo-nikolaj-mikhajlov/

351

Плисецкая М. М. Я, Майя Плисецкая. С. 176.

352

Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М., 2006. С. 259.

353

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М., 2008. С. 361.

354

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 129. Л. 155. Фурцева выступила с докладом «Решения Июльского Пленума ЦК КПСС и задачах парторганизации Министерства культуры СССР».

355

Там же. Д. 131. Л. 186.

356

Там же. Д. 129. Л. 164.

357

Там же. Д. 130. Л. 104.

358

Музыка вместо сумбура. С. 16. Предисловие Л. В. Максименкова.

359

Поюровский Б. М. Что было, то было. М., 2004. С. 256.

360

Там же. С. 257.

361

Там же. С. 261.

362

Там же. С. 264.

363

Микоян Н. А., Медведев Ф. Н. Любимый министр. М., 2012. С. 47–49.

364

Поюровский Б. М. Что было, то было. С. 264.

365

Фамилия установлена приблизительно по: ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 227. Л. 127.

366

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 47.

367

Огрызко В. В. Две попытки суицида: Екатерина Фурцева [офиц. сайт журнала «Литературная Россия»] // https://litrossia.ru/item/8828-dve-popytki-suitsida-ekaterina-furtseva/

368

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1112. Коммент.

369

Там же.

370

Огрызко В. В. Две попытки суицида…

371

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1112. Коммент.

372

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 231.

373

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 564, 565.

374

Там же. С. 1112. Коммент.

375

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. С. 54.

376

См. подр.: Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 1112. Коммент.

377

Хрущев С. Н. Реформатор. На закате власти. С. 54.

378

Плисецкая М. М. Я, Майя Плисецкая. С. 199.

379

Там же.

380

Музыка вместо сумбура. С. 23. Предисловие Л. В. Максименкова.

381

Там же. С. 607. Комментарий Л. В. Максименкова.

382

Там же. С. 23. Предисловие Л. В. Максименкова.

383

См. подр.: Козаков М. Актерская книга. М., 1997. С. 157.

384

См. подр.: Басилашвили О. В. Неужели это я?! М., 2012. С. 240–244.

385

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 202. Л. 79.

386

Гарнюк С. Д. Указ. соч. С. 299.

387

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 226. Л. 89, 90.

388

См. подр.: Там же. Л. 88, 89.

389

См. подр.: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 173, 246; Гарнюк С. Д. Указ. соч. С. 109, 115.

390

Алешин С. И. Встречи на грешной земле [электрон. ресурс] // https://www.litmir.me/br/?b=250059&p=65

391

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 174. Л. 105.

392

Там же.

393

Музыка вместо сумбура. С. 23. Предисловие Л. В. Максименкова; Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М., 2008. С. 355.

394

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 154, 155.

395

Там же. С. 184.

396

Музыка вместо сумбура. С. 579.

397

Там же. С. 576.

398

ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 64. Л. 29.

399

Музыка вместо сумбура. С. 576.

400

Там же.

401

Там же. С. 580.

402

Президиум ЦК КПСС. 1954–1964: Т. 1. С. 717.

403

Там же. С. 874.

404

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 173. Л. 144, 171 и след.

405

Козаков М. Актерская книга. С. 161.

406

Там же. С. 182.

407

См.: Хрущев С. Н. Никита Хрущев. Реформатор.

408

Козаков М. Актерская книга. С. 152.

409

Фамилия установлена приблизительно по: ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 227. Л. 127.

410

Плисецкая М. М. Я, Майя Плисецкая. М., 2008. С. 340.

411

Восленский М. С. Номенклатура: Господствующий класс Советского Союза. М., 1991.

412

См. подр.: Войтиков С. С. За фасадом Сталинской Конституции. М.: Вече, 2021.

413

См.: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 356.

414

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 148, 149.

415

Этуш В. А. И я там был. М., 2002. С. 162.

416

Там же. С. 163.

417

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 105. Д. 18. Л. 3, 18.

418

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 786, 77; Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ). Ф. 2329. Оп. 2. Д. 767. Л. 19, 20; ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 35; Д. 1966. Л. 5, 29; Ф. П-957. Оп. 1. Д. 129. Л. 154; Д. 144. Л. 198; Д. 174. Л. 45.

419

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 351; Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 99; РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 731. Л. 42, 43, 65; Д. 740. Л. 5, 8, 9.; ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 35; Ф. П-957. Оп. 1. Д. 130. Л. 69; Д. 141. Л. 1, 154; Д. 147. Л. 2, 8, 77.

420

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 130. Л. 1; Д. 147. Л. 82.

421

Там же. Д. 147. Л. 46.

422

Там же. Д. 143. Л. 140.

423

Там же. Д. 131. Л. 28; Д. 144. Л. 78.

424

Там же. Д. 147. Л. 136.

425

Там же. Д. 143. Л. 151.

426

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 290. Л. 11, 30.

427

Там же. Д. 165. Л. 204.

428

Там же. Д. 202. Л. 100.

429

Там же. Л. 101.

430

Там же. Д. 165. Л. 134, 135.

431

Там же. Л. 135.

432

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 77.

433

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 131. Л. 24.

434

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. М., 2019. С. 66.

435

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 165. Л. 204.

436

Там же. Л. 207.

437

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1111. Л. 93–95.

438

Там же. Л. 94.

439

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 203. Л. 1.

440

Там же. Д. 225. Л. 70.

441

Гольдин М. М. Опыт государственного управления искусством. Деятельность первого отечественного Министерства культуры. М., 2003.

442

См.: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 356.

443

Цит. по: Гольдин М. М. Указ. соч.

444

Там же.

445

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 30, 31.

446

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 130. Л. 84.

447

Там же. Л. 109.

448

Там же. Л. 102.

449

Там же. Л. 19.

450

Там же. Л. 106. Цитируется по стенограмме выступления Александра Кузнецова на отчетно-выборном партсобрании Министерства культуры СССР 28 декабря 1960 года.

451

Цит. по: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 355.

452

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 358.

453

Там же.

454

Алешин С. И. Встречи на грешной земле. М., 2001. С. 298.

455

Цит. по: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 356.

456

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 163.

457

Интервью с В. Т. Логиновым / Беседовал С. С. Войтиков. 15 октября 2021 г.

458

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 194. Л. 21.

459

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 350.

460

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 31. Л. 32 и др.

461

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 356.

462

Ленин В. И. Полное собрание сочинений: Т. 44. С. 367.

463

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 108, 109.

464

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 356.

465

Огрызко В. В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 370.

466

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 98.

467

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 356, 357.

468

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 27, 28.

469

Там же. Л. 99.

470

Там же. Л. 100.

471

Там же. Л. 101.

472

Там же. Д. 193. Л. 88.

473

Там же. Л. 89.

474

Там же. Д. 203. Л. 3 и след.

475

Там же. Л. 88.

476

Там же. Л. 114.

477

Там же.

478

Там же. Л. 129.

479

Там же.

480

Там же. Д. 237. Л. 75.

481

Там же. Л. 88.

482

Там же. Л. 36.

483

Там же. Л. 66.

484

Там же. Л. 70.

485

Цит. по: Глазков М. Н. Разработка и первый этап реализации политики централизации сети массовых библиотек в СССР (1964 — апрель 1974 года) // Вестник МГУКИ. 2019. № 4(90). С. 24.

486

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 290. Л. 147.

487

Там же. Д. 316. Л. 104.

488

Там же.

489

Там же. Л. 104, 105.

490

Там же. Л. 106.

491

См. подр.: РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 801. Л. 95–97.

492

Там же. Л. 115.

493

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 731. Л. 66.

494

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 173. Л. 164.

495

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 71.

496

Там же. С. 72.

497

Там же.

498

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 108.

499

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 202, 203.

500

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 839. Л. 58. Сокращенная стенограмма заседания коллегии Министерства культуры СССР от 22 сентября 1961 года «О повышении актерского мастерства в советском театре и дискуссии по этому вопросу на страницах журнала „Театр“».

501

Там же. Л. 62.

502

Там же.

503

См.: ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 104. Л. 51 и далее.

504

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 80.

505

Музыка вместо сумбура. С. 585, 586.

506

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 74.

507

Музыка вместо сумбура. С. 585, 586.

508

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 839. Л. 62.

509

Там же.

510

Там же. Л. 59.

511

Там же. Л. 62.

512

Там же. Л. 76.

513

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 91, 92.

514

Там же. Л. 92.

515

Там же. Л. 93, 94.

516

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1233. Л. 18, 20.

517

Там же. Д. 1331. Л. 87.

518

Там же. Л. 84.

519

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 237. Л. 233.

520

Там же. Л. 234.

521

Там же.

522

Зыкина Л. Г. Указ. соч. С. 127, 128.

523

Международный год книги — 1972. Обсуждение на LiveInternet — Российский Сервис Онлайн-Дневников [электрон. ресурс] // https://www.liveinternet.ru/users/gregoryh/post250278875

524

ЦГА Москвы, 0-13645.

525

Фильм «Бирманские гости в СССР» (1963) [электрон. ресурс] // https://www.net-film.ru/film-5753

526

Цит. по: Резников И. Бриттен в СССР [электрон. ресурс] // https://author.today/post/319896

527

Цит. по: Там же.

528

Королевский Шекспировский театр спустя 45 лет вновь приезжает в Москву // РИА Новости. 29.02.2020 [электрон. ресурс] // https://ria.ru/20121112/910466611.html

529

Э. Марцевич: «Важнее сцены нет ничего» [офиц. сайт Малого театра] // https://dev.maly.ru/news/4204

530

1969 г. Москва. Дни болгарской культуры [электрон. ресурс] // https://yandex.ru/video/preview/5078124677694794021

531

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 150, 151.

532

Там же. С. 76.

533

Зыкина Л. Указ. соч. С. 126, 127.

534

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 76, 77.

535

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 839. Л. 35.

536

Там же. Л. 4.

537

«Под Ленинградом открылся новый однодневный концлагерь. Уже в первые дни его посетили рабочие, колхозники, много интеллигенции… Открылась первая очередь дерьмопровода Москва — Ленинград. Первый секретарь обкома партии товарищ Романов (не путайте с главцензором! — С. В.) перерезал алую ленту, и первые тонны московского дерьма хлынули на широкие проспекты нашего прекрасного города» (Басилашвили О. В. Неужели это я?! М., 2012. С. 231). Именно Романов дал негласное распоряжение запретить показывать по телевидению и транслировать по радио в Ленинграде Сергея Юрского (Там же. С. 233).

538

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 184.

539

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1653. Л. 83–85.

540

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 174.

541

Цит. по: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 332.

542

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 98.

543

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 280, 281.

544

Там же. С. 281.

545

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1200. Л. 181.

546

Там же. Л. 186.

547

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 7–13.

548

Там же. Л. 9.

549

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 290. Л. 133. Е. А. Фурцева инициировала постановление Совета Министров СССР о снабжении органов Минкульта полиэтиленовыми пленками и магнитофонными ленами, однако его выполнение в полном объеме встречало вполне объективные трудности.

550

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 12, 13.

551

Там же. Д. 1801. Л. 239–240.

552

Там же… Д. 732. Л. 39, 40, 40а.

553

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 255.

554

Юрий Григорович — жизнь в Большом. М., 2006. С. 87.

555

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Документы. Т. 1. М., 2011. С. 72.

556

Там же. С. 74.

557

Там же. С. 73, 74.

558

Там же. С. 74.

559

Там же.

560

Там же.

561

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 734. Л. 13.

562

Цветаева М. И. Мои службы // Она же. Избранные сочинения / Сост. А. Саакянц: Т. 2. М., 1998. С. 444.

563

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 852. Л. 21.

564

Там же. Л. 57.

565

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 933. Л. Л. 153, 154.

566

Зыкина Л. Указ. соч. С. 125, 126.

567

Музыка вместо сумбура. С. 579.

568

Там же.

569

Там же. С. 591.

570

Там же. С. 592.

571

Микоян Н. А., Медведев Ф. Н. Любимый министр. М., 2012. С. 118.

572

Музыка вместо сумбура. С. 592.

573

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 105.

574

Музыка вместо сумбура. С. 593.

575

Там же. С. 603.

576

Там же.

577

Там же.

578

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 250–252.

579

ЦГА Москвы. Ф. П-4. Оп. 95. Д. 1. Л. 55.

580

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 129. Л. 92. Стенограмма закрытого партсобрания Министерства культуры СССР от 15 февраля 1960 года.

581

Там же. Л. 1. Протокол № 1 открытого партсобрания коммунистов и беспартийных Министерства культуры СССР от 11 января 1960 года.

582

РГАЛИ. Ф. 2648. Оп. 1. Д. 12. Л. 5, 6.

583

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 130. Л. 118.

584

Там же. Л. 119 (цитируется отчетный доклад Ивана Ильича Цветкова о работе парткома Министерства культуры СССР за 1960 год, прочитанный Николаем Николаевичем Даниловым).

585

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 57. Д. 48. Л. 67.

586

Там же. Л. 23.

587

Там же. Л. 73.

588

См., напр.: ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 141. Л. 89.

589

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 146. Л. 17.

590

Там же. Д. 141. Л. 90.

591

Там же. Д. 146. Л. 17.

592

Там же. Д. 143. Л. 11.

593

Там же. Д. 145. Л. 26.

594

Там же. Д. 141. Л. 161, 162; Д. 145. Л. 26.

595

Там же. Д. 145. Л. 92.

596

Цит. по: Чухрай Г. Н. Мое кино. М., 2002. С. 145.

597

Там же. С. 146.

598

ЦГА Москвы. П-957. Оп. 1. Д. 145. Л. 34, 38.

599

Там же. Д. 143. Л. 13.

600

Там же. Д. 144. Л. 50.

601

Там же. Л. 166, 167.

602

Там же. Л. 125.

603

Там же. Л. 135.

604

Там же. Л. 143.

605

Там же. Л. 159.

606

Там же. Л. 186.

607

XXII съезд Коммунистической партии Советского Союза. 17–31 октября 1961 года: Стеногр. отчет. Т. I. М., 1962. С. 393, 394.

608

Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 199.

609

ЦГА Москвы. П-957. Оп. 1. Д. 152. Л. 92; КПСС о культуре, просвещении и науке: Сб. док. М., 1963. С. 324.

610

КПСС о культуре, просвещении и науке: Сб. док. С. 314.

611

Там же.

612

Там же. С. 315, 316.

613

ЦГА Москвы. П-957. Оп. 1. Д. 152. Л. 92, 93.

614

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 732. Л. 29.

615

См. подр.: Там же. Л. 30–35.

616

Там же. РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 57. Д. 50. Л. 5.

617

Там же. Д. 48. Л. 20.

618

«Зумрад» — фильм режиссёров Александра Давидсона и Абдусалома Рахимова, снятый в 1961 году. Премьера фильма состоялась в Москве 12 апреля 1962 года.

619

Экранизация повести Р. Фрайермана «Дикая собака динго, или Повесть о первой любви», фильм Юлия Карасика 1962 года. Фильм переносит зрителя в прекрасный мир юности, где водится Дикая собака Динго и цветет волшебный Цветок Саранка.

620

«Человек идёт за солнцем» — цветной художественный фильм 1961 года. Один из первых советских фильмов «новой волны», ознаменовавший появление «поэтического кино» периода хрущёвской «оттепели». Снят Михаилом Каликом.

621

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 57. Д. 48. Л. 33.

622

Там же. Л. 53.

623

Там же. Д. 29. Л. 29.

624

Там же. Л. 46.

625

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 70.

626

Стриженов О. А. Исповедь. М., 2009. С. 244.

627

Там же. С. 247.

628

Там же. С. 248, 249.

629

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 165. Л. 208.

630

Новицкий Е. И. Леонид Гайдай. М., 2017.

631

Карпов К. Екатерина Фурцева: как министр культуры СССР ломала судьбы артистов [электрон. ресурс] // https://www.eg.ru/culture/677138-ekaterina-furceva-kak-ministr-kultury-sssr-lomala-sudby-artistov-055990/

632

Фомин В. Кино и власть: Советское кино: 1965–1985 годы. Документы, свидетельства, размышления. М., 1996. С. 65, 66.

633

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Д. 174. Л. 83.

634

Макарьев А. В. Битлз: Секретные материалы. М., 2008. С. 27, 28.

635

Там же. С. 32, 33.

636

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 884. Л. 2.

637

Там же. Л. 3.

638

Макарьев А. В. Битлз. С. 33.

639

Там же. С. 34.

640

Там же. С. 34, 35.

641

Основано на: Там же. С. 58.

642

Там же.

643

Там же. С. 59.

644

Там же. С. 60.

645

Там же. С. 61.

646

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 214. Л. 28.

647

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 884. Л. 29.

648

Там же. Л. 30–32, 39.

649

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 237. Л. 217.

650

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 126.

651

См.: Ширвиндт А. А. Проходные дворы биографии. М., 2020.

652

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М., 2008. С. 364.

653

Огрызко В. В. Лицедейство, страх и некомпетентность. С. 131.

654

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. М., 2009. С. 169.

655

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

656

См. подр.: ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1053. Л. 8.

657

РГАЛИ. Ф. 2947. Оп. 3. Д. 187. Л. 3, 3а. Вишневская И. Именно про любовь.

658

Яковлева О. М. Если бы знать… М., 2003. С. 30.

659

См.: РГАЛИ. Ф. 2947. Оп. 3. Д. 193. Л. 2, 3.

660

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. М., 2007. С. 113, 114.

661

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

662

В основе: Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 114.

663

РГАЛИ. Ф. 2947. Оп. 3. Д. 193. Л. 2.

664

Колеватов Анатолий Андреевич [электрон. ресурс] // https://www.kino-teatr.ru/teatr/acter/m/sov/272240/bio/

665

ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 70. Л. 176.

666

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 116.

667

Хомайко Л. Аборты в СССР [электрон. ресурс] // https://www.goodhouse.ru/obshchestvo/people-stories/aborty-v-sssr-edinstvennyy-sposob-kontracepcii-kotoryy-znali-nashi-mamy/

668

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 116.

669

Там же. С. 117.

670

Там же. С. 118.

671

ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 81. Л. 179.

672

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 118, 119. Эдвард Радзинский написал, что затем Екатерина Алексеевна предоставила «заключительное слово» своему заместителю и главному редактору «Советской культуры». Первый, по словам Эдварда Станиславовича, рассказал о том, что молодежи важно умение любить, а второй заверил, что пьеса может способствовать сокращению абортов в СССР (Там же. С. 119, 120). Стенографические отчеты заседаний коллегии Министерства культуры СССР, отложившиеся в РГАЛИ, заставляют усомниться в данном рассказе. Заседания, которые лично вела Фурцева, закрывались после «заключительного слова» самой Екатерины Алексеевны.

673

РГАЛИ. Ф. 2947. Оп. 3. Д. 203. Д. 193. Л. 2, 3.

674

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 737. Л. 2.

675

РГАЛИ. Ф. 2947. Оп. 3. Д. 203. Л. 3.

676

Там же. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 838. Л. 74; Д. 839. Л. 2.

677

Там же. Ф. 2947. Оп. 3. Д. 203. Л. 7.

678

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1053. Л. 50, 51. Данные на май 1966 года.

679

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 156.

680

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 96.

681

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1237. Л. 45. Датируется по указанию на то, что театром «Современник» будут даны предложения по переработке спектакля «Большевики» М. Шатрова. Переработки были закончены не позднее 8 мая 1968 года, когда Василий Шауро уведомил Екатерину Фурцеву: цензурное ведомство наконец дало «добро» на спектакль.

682

Там же. Л. 98.

683

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 60.

684

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 158. Л. 37.

685

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 322.

686

См. подр.: Там же; «Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 559, 560, 653.

687

Цит. по: Ромм М. И. Как в кино. Н. Новгород, 2014. С. 209.

688

«Здесь отчизны сердце бьётся…». С. 560.

689

Ромм М. И. Как в кино. С. 322.

690

Цит. по: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 324, 329.

691

КПСС о культуре, просвещении и науке: Сб. док. М., 1963. С. 321.

692

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 165. Л. 142, 143.

693

Там же. Л. 149.

694

Там же.

695

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 90, 91.

696

Там же. С. 246, 247.

697

Там же. С. 247.

698

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 60.

699

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 203. Л. 45.

700

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 392.

701

См. подр.: Там же. С. 392–396.

702

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 9. Д. 1663. Л. 3.

703

Там же. Л. 4.

704

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 262.

705

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 226. Л. 199.

706

Там же. Л. 77.

707

Там же. Л. 78.

708

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 282.

709

См. подр.: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 909–913.

710

Там же. С. 915, 916.

711

Там же. С. 917.

712

Там же. С. 918, 919.

713

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 142. Л. 91.

714

Там же. Л. 93.

715

См. подр.: Рябчикова Ф. Д. Государственный музейный фонд // Вопросы музеологии. 2018. Т. 9. Вып. 1. С. 39–48.

716

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 57. Д. 60. Л. 35.

717

Там же.

718

Там же. Л. 35, 36.

719

ЦГА Москвы. Ф. Р-2931. Оп. 1. Д. 32. Л. 1, 2.

720

Там же. Л. 1.

721

Андреева О. П. Трудная судьба панорамы // Вестник Музей-панорамы «Бородинская битва». Вып. 2. М., 2005. С. 45.

722

Цит. по: Там же. С. 47.

723

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 716, 717.

724

См. подр.: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 62, 63.

725

Там же. С. 64.

726

Антонова И. А. Воспоминания. М., 2021. С. 98.

727

Там же. С. 99.

728

Там же.

729

Там же. С. 100.

730

Там же. С. 99.

731

ЦГА Москвы, 0-13707.

732

Заоворотная Л. А. Выставка «сокровища гробницы Тутанхамона» в государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. 1973−1974 гг. [электрон. ресурс]

733

Итальянская живопись XVIII века из музеев Италии. Каталог выставки. М., 1974.

734

ЦГА Москвы, 0-13700.

735

Козаков М. Актерская книга. М., 1997. С. 152.

736

См.: Гольдин М. М. Указ. соч. // http://knigi1.dissers.ru/books/library3/3897-19.php

737

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 165. Л. 145.

738

См.: ЦГА Москвы. Ф. П-88. Оп. 25. Д. 4. Л. 42.

739

Вдовин А. И. Русская нация в ХХ веке. М., 2021. С. 426, 427.

740

Там же. С. 427.

741

Интервью с В. Т. Логиновым.

742

Интервью с В. Т. Логиновым.

743

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 48.

744

Там же. С. 48, 49.

745

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 190, 191.

746

Там же. С. 368.

747

Там же. С. 191.

748

Там же. С. 192.

749

Там же. С. 192, 193.

750

Там же. С. 193.

751

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 194. Л. 68.

752

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 321.

753

Там же. С. 319, 320.

754

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М., 2008. С. 355.

755

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 320.

756

Там же. С. 321.

757

Там же. С. 366.

758

Там же. С. 368.

759

Там же. С. 370.

760

Там же. С. 371.

761

См.: Там же. С. 371–375.

762

См. подр.: Там же. С. 381–388.

763

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 130.

764

См. подр.: Войтиков С. С. Узда для Троцкого. М., 2016.

765

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 193. Л. 82.

766

Там же. Л. 83.

767

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 203. Л. 126.

768

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 416.

769

Там же.

770

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. М., 2008. С. 357.

771

Цит. по: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016. С. 159.

772

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016. С. 159, 160.

773

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 203. Л. 127.

774

Там же.

775

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 135.

776

Козаков М. Актерская книга. М., 1997. С. 157.

777

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016. С. 135.

778

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 413.

779

Там же. С. 416.

780

См.: ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1232. Л. 111, 161.

781

Из интервью с В. Т. Логиновым.

782

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 416.

783

Там же. С. 422.

784

Там же. С. 423.

785

Там же. С. 422.

786

Там же. С. 423.

787

Там же.

788

Там же. С. 423–424.

789

См. подр.: Там же. С. 416–418.

790

Интервью с В. Т. Логиновым.

791

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 357.

792

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 424.

793

Там же. С. 430.

794

Там же. С. 431.

795

Там же. С. 436.

796

Там же. С. 487.

797

Там же.

798

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 424.

799

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016. С. 178.

800

ЦГА Москвы. Ф. Р-2007. Оп. 2. Д. 47. Л. 18.

801

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 156.

802

Там же. С. 157.

803

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 194.

804

Там же. С. 195.

805

Там же.

806

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 193. Л. 92.

807

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 350, 351.

808

См. подр.: Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 116 и след.

809

Там же. С. 128.

810

См. подр.: РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 839. Л. 116.

811

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 173. Л. 169.

812

Там же. Л. 169, 170.

813

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 347. После прочтения конкретным членом Репертуарно-редакционной коллегии пьесу обсуждала коллегия в целом. Выносилось решение: отвернуть / принять с доработкой / заключить договор на приобретение.

814

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 175. Л. 44.

815

Там же. Д. 214. Л. 24.

816

Симуков А. Д. Чертов мост, или Моя жизнь как пылинка Истории. С. 354.

817

Там же.

818

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 124.

819

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 184. Л. 109.

820

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 150.

821

Там же. С. 151, 152.

822

Там же. С. 156.

823

Там же. С. 161.

824

Там же.

825

Там же. С. 165.

826

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

827

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 166.

828

Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М., 2006. С.260.

829

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 166.

830

В основе: Там же. С. 166, 167; Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

831

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 367.

832

Козаков М. Актерская книга. С. 183.

833

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 176, 178.

834

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 746. Л. 1–32.

835

Там же. Л. 33–279; Д. 747. Л. 1–13.

836

Там же. Д. 747. Л. 14.

837

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 165. Л. 144.

838

Смелянский А. Уходящая натура. М., 2013. С. 441.

839

Козаков М. Актерская книга. С. 152, 154.

840

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 182.

841

Там же.

842

Пьеса называлась «Человек на своем месте» (ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1956. Л. 104).

843

Козаков М. Актерская книга. С. 158, 159.

844

Там же. С. 155.

845

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 174, 175.

846

Радзинский Э. С. Моя театральная жизнь. С. 168.

847

См.: Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 29; Огрызко В. В. Надсмотрщики за культурой. М., 2022. С. 58, 59.

848

См. подр.: Огрызко В. В. Надсмотрщики за культурой. С. 59.

849

Смелянский А. Междометия времени. Кн. 1. М., 2002. С. 480.

850

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 173, 246.

851

В основе: Там же. С. 175.

852

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 63.

853

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 88.

854

Козаков М. Актерская книга. С. 213, 214.

855

Там же. С. 215.

856

Эйдельман Ю. Дневники Натана Эйдельмана. С. 89.

857

Козаков М. Актерская книга. С. 215, 216.

858

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 290. Л. 141.

859

Смехов В. Театр моей памяти. М., 2001. С. 101, 102, 133.

860

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 9. Д. 1663. Л. 3.

861

Живой [офиц. сайт театра на Таганке] // https://tagankateatr.ru/repertuar/Givoy

862

ЦГА Москвы. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 214. Л. 22.

863

Там же.

864

Там же. Л. 23.

865

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Т. 1. М., 2011. С. 737.

866

Там же.

867

Лекция Елены Леенсон «Театр на Таганке и театральная цензура» [электрон. ресурс] // https://hum.hse.ru/lyubimov/leenson

868

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Т. 1. С. 737.

869

Там же.

870

Там же.

871

Цит. по: Лекция Елены Леенсон «Театр на Таганке и театральная цензура»…

872

Цит. по: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 380.

873

Там же.

874

Там же. С. 382.

875

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 161.

876

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1233. Л. 54.

877

Там же. Д. 1052. Л. 22.

878

Там же. Л. 22.

879

Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 208.

880

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 383.

881

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1420. Л. 154.

882

Там же. Ф. П-957. Оп. 1. Д. 130. Л. 69.

883

Там же. Д. 158. Л. 55.

884

Там же. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1420. Л. 154. Правда, когда никакого подвоха не было, Борис Покаржевский запросто мог пойти навстречу деятелям отечественной культуры. Так, получив 12 июня 1974 года просьбу директора московского театра «Современник» Олега Табакова ходатайствовать перед Министерством культуры СССР о приглашении на постановку спектакля «Двенадцатая ночь» в ноябре — декабре Питера Джеймса с оплатой его проживания и суточных, Покаржевский в течение недели направил соответствующее ходатайство заместителю Фурцевой Владимиру Попову (ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1966. Л. 1, 2).

885

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1666. Л. 206.

886

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Т. 1. С. 737.

887

См. подр.: Там же. С. 738, 739.

888

ЦГА Москвы. Ф. Р-429. Оп. 1. Д. 1966.

889

Смехов В. Театр моей памяти. С. 128.

890

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

891

Интервью с В. Т. Логиновым.

892

Цит. по: Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 290, 291.

893

Зыкина Л. Указ. соч. С. 132.

894

Там же. С. 128.

895

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 152.

896

Там же.

897

См. подр.: Там же. С. 289–291.

898

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. М., 2016. С. 239.

899

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 528.

900

Там же. С. 529.

901

Афанасьева О. В. Мстислав Ростропович. Любовь с виолончелью в руках [электрон. ресурс] // https://biography.wikireading.ru/230024

902

Там же.

903

Кобзон передал донбасской больнице инсулин и посетил школу [офиц. сайт Российской газеты] // https://rg.ru/2014/10/27/kobzon-site-anons.html

904

Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М., 2006. С. 400.

905

Там же. С. 400, 401.

906

Там же. С. 401.

907

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 845.

908

Там же. С. 856.

909

Там же. С. 855.

910

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Т. 1. М., 2011. С. 387.

911

Там же. С. 388.

912

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 61.

913

Там же.

914

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1973–1978. Т. 1. С. 388.

915

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 27, 28.

916

Там же. С. 28.

917

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 870, 871.

918

См. подр.: Там же. С. 871.

919

Музыка вместо сумбура. С. 643–645.

920

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1965–1972. С. 939.

921

Там же. С. 941.

922

Там же. С. 1029.

923

Там же. С. 967–970.

924

Там же. С. 978.

925

Там же. С. 983.

926

Там же. С. 979.

927

Там же. С. 1079.

928

Там же. С. 1080.

929

Там же. С. 1082.

930

Солженицына Н. «Кто бы проявил хотя бы долю вашей смелости и великодушия…». Из переписки Александра Солженицына и Мстислава Ростроповича [офиц. сайт Российской газеты] // https://rg.ru/2007/03/27/rostropovich-soljenicyn.html

931

ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 93. Л. 142.

932

Диалоги в данной главе, если в примечаниях не указано иное, взяты из книги: Вишневская Г. П. Галина. История жизни. М., 2006.

933

ЦГА Москвы. Ф. П-3713. Оп. 1. Д. 106. Л. 50.

934

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 838. Л. 188.

935

Там же.

936

Нестеренко Е. Е. Записки русского баса: В 2 т. Т. 1. М.: Фонд Е. Нестеренко, 2011.

937

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 101.

938

Там же. С. 102.

939

Зыкина Л. Г. Жизнь как река / Сост. и лит. ред. Ю. Крылова. М., 2010. С. 131.

940

Письма Надежды Ходасевич-Леже к министру культуры СССР Е. А. Фурцевой // Культурологические записки. Вып. 6: Художественная жизнь России 1970-х. М., 2000. С. 321.

941

Там же. С. 322.

942

Яковенко С. Б. Надежда Казанцева в искусстве и в жизни. М., 2004. С. 133.

943

Там же.

944

Там же. Вклейка между с. 135 и 136.

945

Там же. С. 134.

946

Там же. С. 141.

947

Беспокойные затеи Нади Ходасевич-Леже [электрон. ресурс] // https://artchive.ru/publications/4691~Bespokojnye_zatei_Nadi_Lezhe

948

Трефилов С. В Минске подруга Фурцевой и Пикассо звонила Шагалу и хотела за свой счет украсить фасад Дворца спорта [электрон. ресурс] // WWW.KP.RU: https://www.kp.ru/daily/27029.7/4092152/

949

Письма Надежды Ходасевич-Леже к министру культуры СССР Е. А. Фурцевой. С. 322.

950

Казаков В. Беспокойное счастье Нади Ходасевич [электрон. ресурс] // https://www.postkomsg.com/

951

Зыкина Л. Указ. соч. С. 136.

952

Письма Надежды Ходасевич-Леже к министру культуры СССР Е. А. Фурцевой. С. 322.

953

Там же. С. 323.

954

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 64.

955

Зыкина Л. Указ. соч. С. 129.

956

Людмила Зыкина о Фурцевой [электрон. ресурс] // https://biography.wikireading.ru/251328

957

Зыкина Л. Указ. соч. С. 129.

958

Там же. С. 132.

959

Людмила Зыкина о Фурцевой…

960

Зыкина Л. Указ. соч. С. 130.

961

Там же. С. 131.

962

Людмила Зыкина о Фурцевой…

963

Зыкина Л. Указ. соч. С. 135.

964

Там же. С. 133, 134.

965

Там же. С. 120, 121.

966

Там же. С. 121.

967

РГАЛИ. Ф. 3071. Оп. 1. Д. 190. Л. 1.

968

Там же. Л. 2. Подпись — автограф.

969

РГАЛИ. Ф. 3071. Оп. 1. Д. 188. Л. 2.

970

Там же. Л. 3.

971

Лурье Л. Козлов отпущения // Огонек. 2014. 17 февр.

972

В основе: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 139.

973

Подр. о «большой семье» Фурцевой см.: Там же. С. 139–143.

974

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 398, 399.

975

Цит. по: Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 147.

976

Там же.

977

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 400.

978

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 196.

979

Белошапка Н. В. Государство и культура в СССР. С. 70.

980

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 401.

981

Там же. С. 402.

982

Там же.

983

Восленский М. С. Номенклатура: Господствующий класс Советского Союза. М., 1991.

984

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 109.

985

Цит. по: Огрызко В. В. Пострадала за разговоры по пьяни [офиц. сайт газеты «Литературная Россия»] // https://litrossia.ru/item/postradala-za-razgovory-po-pyani/

986

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 402.

987

Огрызко В. В. Пострадала за разговоры по пьяни…

988

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 402, 403.

989

Цит. по: Огрызко В. В. Пострадала за разговоры по пьяни…

990

Там же.

991

См. подр.: Там же.

992

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 403.

993

Огрызко В. В. Министры советской культуры. С. 229.

994

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

995

Там же.

996

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 403.

997

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 135.

998

РГАЛИ. Ф. 2329. Оп. 2. Д. 1616. Л. 124.

999

Брежнев Л. И. Рабочие и дневниковые записи. Т. 2. М., 2016. С. 682.

1000

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 293.

1001

Там же. С. 258.

1002

См.: Млечин Л. М. Указ. соч. С. 404.

1003

Медведев Ф., Микоян Н. Екатерина Фурцева. Главная женщина СССР. С. 293. С. 240.

1004

Цит. по: Алешин С. И. Встречи на грешней земле. С. 293.

1005

Зыкина Л. Указ. соч. С. 137.

1006

Млечин Л. М. Указ. соч. С. 405.

1007

Яковенко С. Б. Указ. соч. С. 134.

1008

Интервью с В. Т. Логиновым.

1009

Передача Эдварда Радзинского о Фурцевой — «Екатерина III и я».

1010

В ЦАО Москвы отметили 100-летие Екатерины Фурцевой [офиц. сайт Малого театра] // http://www.maly.ru/news/5112

Content

Сергей Войтиков
Екатерина Фурцева. Женщина во власти

Введение

Биографическая хроника

Раздел I. На пути в большую политику

Глава 1. Первые шаги

Глава 2. В поздних сталинских политических кампаниях

Глава 3. Карьерный взлет

Глава 4. В борьбе за власть после Хозяина

Глава 5. На подавлении «антипартийной группы» в Президиуме ЦК

Глава 6. Фурцева и новая опала маршала Жукова

Глава 7. Во главе московских коммунистов

Глава 8. Праздник молодежи

Раздел II. На партийном Олимпе

Глава 1. Фурцева в Президиуме ЦК

Глава 2. В Индии вместе с Климентом Ворошиловым и Фролом Козловым

Глава 3. Последние шаги в Президиуме ЦК

Раздел III. У руля отечественной культуры

Глава 1. Дебют на посту министра

Глава 2. Попытка суицида и его сокрытия от ЦК

Глава 3. Министр и ее кураторы

Глава 4. Руководящее ядро и аппарат фурцевского Минкульта

Глава 5. Во главе коллегии Минкульта

Глава 6. Боевая зрелость

Глава 7. Трудовые будни министра

Глава 8. Невозвращенец Владимир Ашкенази

Глава 9. Временный кормчий советского кинематографа

Глава 10. Дела эстрады и молодежного бита

Глава 11. Как сладить с драматургом

Глава 12. Против формалистов, абстракционистов и модернистов

Глава 13. Чудеса советской музеологии

Глава 14. Минкульт против Главлита

Глава 15. Антипатии министра культуры СССР

Глава 16. Чуть-чуть о женщине

Глава 17. Театральные гранды

Глава 18. «Режиссерские штучки» на Таганке

Глава 19. Солженицын между министром и виолончелистом

Глава 20. Между примами Большого

Глава 21. Личная жизнь министра

Глава 22. На излете

Эпилог

Список источников и литературы

Библиографические ссылки