Олег Кожин

Город тысячи богов

I

В новостях передали, что начался троллий гон, поэтому вечером я остался дома. Тролли всегда идут по проспекту Якова Брюса. Здесь шестиполосная проезжая часть и широкие тротуары. Семнадцать лет назад, когда люди, напуганные первым гоном, сбрасывали квартиры за бесценок, я приобрел шикарный пентхаус в жилом комплексе по нечетной стороне проспекта. Люблю нечетные числа, и смотреть на троллей.

Сегодня квадратный метр жилья в этом районе уверенно пробивает потолок в семьдесят тысяч драхм. Как только народ смекнул, что тролли относительно безобидны, цены на рынке недвижимости сразу рванули вверх. Сделка по продаже моей берлоги займет едва ли часа два, со всеми формальностями, а вырученных денег вполне хватит, на приличный остров в Карибском бассейне. Потенциальные покупатели только что под дверью у меня не спят, а мировой курс драхмы, как никогда высок… но я купил квартиру не ради инвестиций. Если у тебя есть жилье в таком городе, как наш, значит тебе это для чего-то нужно — случайные люди в Бограде не приживаются. К тому же, мне действительно нравятся тролли.

Первые всегда появляются по весне, ближе к маю. Одиночки, таких я называю разведчиками. Позже пойдут небольшие стаи, три-четыре особи, но в начале гона правило простое: один день — один тролль. Не знаю, с чем это связано, да и никто не знает. Даже местные светила науки, в лучшем случае мямлят что-то про нестабильность портала. Может так оно и есть. А может сначала действительно идут разведчики — для троллей прогулка не всегда заканчивается успешно.

Как-то мне довелось наблюдать стаю из восьми голов — фееричное зрелище. Стекла тряслись и дребезжали, ломкими серыми льдинами вскрывался асфальт, визжало сминаемое железо неубранных машин и фонарных столбов. Громыхая, молчаливо толкаясь и походя проламывая стены, стая перла на север, к вертикали алого зарева, вспоровшего ночь на окраине города. Проспект корежило от ужаса все пять часов, до самого рассвета, а утром, на радость горнодобывающим компаниям, оказалось, что до портала добралось только трое.

Нынешний тролль оказался подростком — угольные пласты на морде чернели назревшими угрями. С годами внутренние процессы превратят их в морщины алмазных нитей, но и без них любая особь, это кладезь редкоземельных металлов. Ростом едва ли выше шестидесяти метров: острая, похожая на сломанный пень голова как раз проплывала в моем окне. Тяжелые грубые лапы тролля по-обезьяньи свешивались ниже колен, безвольно колыхались из стороны в сторону. От мерной поступи великана испуганно вздрагивали стены домов, и стонало дорожное полотно. Непритертые суставы яростно скрежетали, засыпая шоссе раскрошенной породой.

С началом гона Боград спешно гасит огни на проспекте Якова Брюса. Электростанция, питающая район, просто обесточивает всю ветку, во избежание случайностей. Люди поняли, насколько тролли не любят свет, только после череды смертей и разрушений. На пересечении с Лесной улицей стоит девятиэтажный дом с фактурной дырой от многотонного кулака. Ее не заделывают на радость туристам и в назидание потомкам.

К счастью, я прекрасно вижу в темноте. Скрывая ладонью огонек сигареты, я любуюсь угловатыми контурами разведчика. Когда идут тролли, я могу не спать ночи напролет. Тролль идет из неведомого ниоткуда, в неведомое никуда, старательно перенося чудовищный вес с одной ноги на другую. Живая скала, ходячая шахта, напичканная драгметаллами. Их безудержная миграция, улиточно-медленная, неотвратимая, как горный камнепад, приводит меня в состояние медитативной расслабленности.

Туристов на это событие не пускают уже лет восемь, с того памятного случая на Лесной, когда один идиот протащил с собой камеру с профессиональной фотовспышкой. Проспект пуст. Большинство жильцов на время гона съезжают из квартир. Остальные прячутся в дальних комнатах, опустив жалюзи и задернув плотные шторы.

Виски в бокале позвякивает охлажденными камнями. Сигарета прячется в кулаке. Даже сквозь мягкий диван я чувствую, как трясутся перекрытия. Нереальное каменное создание тяжело вышагивает по проспекту имени мертвого мага. Из глубины комнаты, скрытый темнотой, я слежу за троллем, но мне кажется, что минуя окна, он смотрит мне прямо в глаза.

II

Сколько Гор помнил, мать никогда не злилась. Попросту не умела. Она была самым кротким человеком из всех, что он знал. Самым кротким из всех, что знали его друзья. На ее фоне даже уличные проповедницы учения Христова казались злобными желчными тварями. Мать не пререкалась, не бранилась и никогда не повышала голос. Кроме трех случаев. Каждый из них Гор запомнил на всю жизнь.

Первый, подернутый дымкой забвения, сохранился нечетко, как и все детские воспоминания. Я хожу, я говорю. Я рисую. Я боюсь своей матери. Воспоминание напоминало рдяный пульсирующий ком, мечущий гнутые стрелы электрических разрядов. В нем в равной степени перемешались ужас перед единственным родным человеком и тихое в нем разочарование. Спустя годы детали отказывались проясняться, зато причина по-прежнему горела сигнальным флажком — опасная тема, табу! Так Гор узнал, что об отце говорить нельзя.

Случай второй оставался в памяти ярким и свежим, и грозился оставаться таковым до конца дней. В конце концов, это случилось какие-то пять лет назад. Гору тогда стукнуло тринадцать, и, как всякий мальчишка, проходящий через этот глупый упертый возраст, он решил зайти за флажки, просто, чтобы проверить, что будет. Он не совался туда десять лет. Десять лет держал язык за зубами, хотя желание знать сводило его с ума. Он просто захотел проверить пределы материнского терпения и окончательно уяснил, что оно не безгранично.

В тот день в их доме звенела битая посуда и с грохотом переворачивалась мебель. Мать — обычно хрупкая, бледная, словно выточенная из куска сахара, превратилась в растрепанное чудовище, пунцовое от прилившей к щекам крови, трясущееся от гнева. Дважды в их дверь колотились соседи снизу, ломкими перепуганными голосами угрожая вызвать полицию. Правда угрозы свои они так и не выполнили.

К тому времени, как мать закончила, ни одна вещь, которую можно было разбить, не осталась целой. Даже оконные стекла ощетинились тонкими иглами осколков. На кухонной двери остались глубокие шрамы от мясницкого тесака, а на бескровных щеках Гора багровели отпечатки тонких женских ладоней. Так Гор закрепил знания о том, что об отце говорить нельзя. Совсем.

Третий случай происходил прямо сейчас, отпечатываясь в памяти, как отпечатываются в мокрой глине рифленые подошвы туристических ботинок. Глубоко, четко, на века. Глина высохнет, и след сохранится, долгие годы спустя напоминая о том, кто его оставил. С той лишь разницей, что глине не больно.

Мать безумствовала уже больше часа. За это время чахлое мартовское солнце утомленно скатилось за глухую стену сросшихся многоэтажек. Гор стоял в центре бушующей стихии, безмятежно следя, как искусственный электрический свет вытесняет из окон последние блики жидких оранжевых плетей. Зажатый между стекол колыхался его прозрачный двойник — худощавый, на самом излете старшего подросткового возраста. Прямой нос, резко очерченные скулы и переброшенная через плечо коса, заплетенная цветными шнурками, делали его похожим на индейца.

Спокойствие давалось непросто, детское воспоминание об извергающем молнии облаке ярости то и дело вспыхивало в его голове, и тогда нервно дергалась щека, а ноги лишались костей. Крепкий, широкоплечий, на две головы выше матери, Гор едва сдерживался, чтобы трусливо не сбежать в свою комнату. Хотелось спрятаться в шкаф, или забиться под кровать, или оказаться на другом краю планеты, лишь бы не видеть, как раздуваются тонкие бледные крылья ноздрей, на красном от гнева лице. Он держался на одном лишь упрямстве, потому что еще с начальной школы воспитывал себя сам, и раз решив — стоял на своем до конца.

Под мягкой подошвой маминых тапочек скрипел рассыпанный сахар и черепки битой посуды, а в голове Гора вертелась одна мысль — только бы не порезалась. С радиатора, отчаянно цепляясь корнями за комья земли, свисала умирающая герань. По окошку духовки, через температурный датчик, пролегла широкая трещина. Перевернутые шкафы, выпотрошенные ящики, сорванные дверцы, ложки и вилки, разбросанные по полу, вместе с пакетами крупы и едой из холодильника. Высокие табуретки валялись ногами кверху, унижено прося пощады. В кухне будто прошел обыск, или пьяный дебош. Один лишь стол твердо впечатывал в линолеум гнутые ножки, — бетонный волнолом посреди бушующего шторма. Лист бумаги, самый обычный лист, припечатал его к полу, сделав неподъемным.

— Ты! Никуда! Не поедешь!

Маленький Гор, прячущийся среди стеллажей с воспоминаниями, трясся от страха перед грозовым облаком, но Гор совершеннолетний больше переживал, что мать сорвет голос, и будет сипеть всю неделю, виновато пряча глаза, когда кто-нибудь спросит ее, почему она молчит. Он не просто все для себя решил. Он все сделал.

— Поеду, — ответил Гор, сжимая бескровные губы в нитку.

— Яс-с-с-сказала непоедеш-ш-шь! — сквозь зубы прошипела мать.

Дьявольские фонари вместо глаз, прожигающие до самой души. В желтой блузе с широкими рукавами она напоминала разгневанную бабочку-лимонницу. Острые кулачки сжимались, белея натянутыми костяшками, на висках пульсировали фиолетовые вены. Руки ее вдруг метнулись к столу, к ненавистной бумажке с мертвенно-синей печатью. Разорвать, изничтожить!

— Ты же знаешь, что это ничего не изменит, да? — все еще глядя мимо нее, спросил Гор. — Они просто дадут мне новое разрешение, прямо на вокзале.

Пальцы все же потянули мятые уголки в разные стороны, разорвали, скомкали, и бросили под ноги, вымещая бессильную злобу на клочке бумаги. Мать разрыдалась, в одно мгновение превратившись из богини разрушения в немолодую зареванную тетку. По стенке она сползла на пол, поджала колени, да так и осталась, шмыгая распухшим носом, со свистом втягивая воздух дрожащими губами.

Гор никак не мог поверить, что буря улеглась. Каким-то чудом он угодил в самое око шторма и теперь с удивлением глядел по сторонам, ужасаясь разрушениям, целый и относительно невредимый. Все еще подмывало робко проблеять «ну, я пойду?», — и сбежать, поджав хвост, — вид плачущей матери приносил ему не меньше страданий, чем матери разгневанной, — но Гор чувствовал, если дать слабину сейчас, все вернется на круги своя. К восемнадцати годам эти нехитрые приемы манипуляции распознал бы и тупой. Гор тупым не был.

— Я позвоню, когда доберусь, — солгал он.

Спрятав кривящийся рот за молитвенно сложенными ладонями, мать беспомощно смотрела, как ее сын выходит из кухни. Поле боя осталось за ней, но битву она проиграла. Обрывки разрешения с синей печатью мокли в лужице чая.

Гор чувствовал жгучий взгляд, снайперским прицелом скользящий между его лопаток. Это казалось неправильным и даже ужасным, но Гор не смог ответить на вопрос, чувствовал бы он себя в безопасности, будь у матери настоящее заряженное ружье. В прихожей, забрасывая за спину собранный загодя рюкзак, он едва не вскрикнул, когда вместе с лямкой на плечо ему опустились тонкие птичьи пальцы.

— Егорка, пожалуйста, не надо! Если с тобой что-то случится… — мать протяжно всхлипнула, проглотив окончание фразы. — Не уезжай!

— Нет, мам, — твердо ответил Гор, осторожно, точно ядовитого паука, стряхивая с плеча ее руку.

Уже на лестничной клетке тихо повторил для себя, как заученный урок.

— Нет. Поздно.

Замок щелкнул, как ножницы, что, наконец, перерезали пуповину, связывающую его с матерью. Он все-таки сделал это, все-таки настоял на своем и покинул родной дом, этот невыносимый симбиоз музея, склепа и тюрьмы. Оставил за спиной пропахшие миррой и сандалом комнаты, с распятиями над дверьми и тотемами Запрещенных богов в потайных нишах, с книгами на мертвых языках, черно-белыми фотографиями родственников, про которых мать никогда не рассказывала, с рунной вязью на дверных косяках и арабскими печатями под половиками.

Призрачные крылья несли невесомого Гора по лестнице, ему казалось, что ботинки едва задевают ступени. Улица оглушила тишиной, и он помотал головой, в надежде вытрясти из ушей несуществующие ватные пробки. Из далекого далека донесся пронзительный писк домофона. Сверху, из разбитого окна, камнем упал скраденный расстоянием злобный выкрик:

— …катись куда хочешь! Сдохнешь, ну и черт с тобой!

Мир внезапно раздался вширь и ввысь, стал необъятнее и глубже, чем когда-либо. Далекие горы перестали быть фоновым рисунком, а облачное небо наполнилось суетливыми самолетами, и выше — спутниками, космическими станциями, планетами. Гор затопил легкие выхолощенным, безвкусным воздухом города, с наслаждением выдохнул и, выполняя напутствие матери, покатился, куда глядели глаза. Вылет в пять утра. Есть время попрощаться с городом, людьми и прежней жизнью.

* * *

Стихийные проводы выплеснулись в посиделки в «Киллфиш» на Молокова. Народу прибилось неожиданно много, под сотню человек. Оккупировали все столы и липкую стойку, звенели посудой и хлопали о доски пустыми донышками. В спертом воздухе висел гул возбужденной, разогретой алкоголем толпы, а из туалета отчетливо тянуло травкой. В нездоровом бледном свете кабака, лица провожающих неузнаваемо менялись, превращаясь в застывшие маски покойников. Впрочем, в лицо Гор знал здесь едва ли половину. По именам, или, хотя бы, прозвищам — хорошо, если с десяток. Другом считал только одного — Лизу.

Вряд ли проболталась она. Виза в Боград — событие не рядовое, список счастливчиков, выбивших заветное разрешение, вывешивали на сайте городской администрации, а уже оттуда он гангреной расползался по новостным ресурсам и соцсетям. Среди Красноярских неформалов были люди, подающие запрос на визу второй десяток лет подряд, — эти изучали список с лупой и пузырьком корвалола. Каждые три месяца, с началом нового цикла, когда Городской совет Бограда отбирал счастливчиков, миллионы идиотов по всему миру вели себя точно так же. Закон больших чисел как всегда работал на китайцев. Следом, вовсю разыгрывая карту общей территории, шла Россия. Потом все остальные. В России роль Китая играла Москва, Красноярск играл роль всех остальных, из самого конца списка. Пять тысяч одноразовых виз в квартал на девять миллиардов человек. Сказать, что Гору чертовски повезло, значило ничего не сказать.

Кондиционеры морозили, словно лето уже наступило. Лиза лежала на диване, зябко завернувшись в короткую косуху. Ноги в драных кедах на продавленной спинке, голова на коленях у Гора, — большая мечтательная кошка с вычерненной шерстью и железками в ушах. Другие девчонки, знакомые и не очень, поглядывали на нее, задумчиво кусая губы, или нервно крутя пальцами завитые локоны. Их ярко накрашенные глаза излучали ревность и зависть. Во всем Красноярске не наберется и пяти человек, побывавших в Бограде. Из обычного подростка, Гор внезапно стал вожделенным трофеем.

От этих голодных взглядов, Гор чувствовал себя липким. Знал, стоит бровью повести, и любая, не задумываясь, потащит его в туалет. А вон та троица у стойки, с кровавыми пентаграммами, вытатуированными на ладонях, может и прямо здесь, на столе, во славу Сатане, или кому там молятся эти повернутые? Даже Лиза, обычно подчеркнуто равнодушная к сексу, сегодня смотрела на Гора иначе. С вызовом смотрела. И касалась иначе. Не по-дружески. Гор старался не обращать внимания, но когда ее коротко стриженный затылок терся о его бедра, получалось не очень.

Человеческое море, жмущееся к столику Гора, заволновалось, раздаваясь в разные стороны. Морщась от запаха травы, брезгливо поглядывая на поспешно отходящих с его пути неформалов, по залу прошел Саня Крест, в сопровождении свиты из трех квадратных бычков. Крест был православным до мозга костей, и всех неформалов считал нечистью. Пожалуй, в сегодняшней толпе бородатых татуированных хипстеров, не нашлось бы ни одной рожи, не разбитой Саней Крестом или его дружками, а вот, поди ж ты, пришел и он.

Крест остановился у столика Гора, протянул жесткую, намозоленную в качалке ладонь. Они росли в одном дворе, учились в одной школе и даже какое-то время дружили. За последний год они с Гором дрались пять раз, и счет был три-два в пользу Креста. Гор хотел подняться, но придавленный Лизиным затылком остался сидеть, хлопнул по протянутой ладони. Крест проглотил, кивнул понимающе.

— Слышал, ты в Боград намылился? — вместо приветствия спросил он.

— Через семь часов самолет на Москву, — Гор кивнул. — Там до ночи чалиться. А оттуда поездом, до самого конца.

Вокруг них вновь начала смыкаться толпа. Все покивали со знанием дела. От Красноярска до Бограда — подать рукой, но реально попасть туда можно только из Москвы, и это давно уже никому не казалось странным. Поговаривали еще, что китайцы наладили теневой маршрут через Монголию, но в это мало кто верил. Упрямцев, что в обход официальных квот пытались пробиться в Боград на внедорожниках, а то и просто пешком, водило по местности, покуда не кончался бензин, еда и силы. Обезвоженных, голодных, балансирующих на самой грани рассудка, их каждый год сотнями вытаскивает МЧС. Тех, кто продолжает упорствовать, находят в таком виде, что опытные патологоанатомы бросают работу, наплевав на пенсию и выслугу лет. Чаще не находят вовсе. Зато единственный экспресс, курсирующий между Москвой и Боградом, идет без остановок, покрывая огромное расстояние менее чем за сутки. Объяснить это чем-то кроме магии не представлялось возможным.

— Мамка без тебя истоскуется, да?! — гыгыкнул один из бычков, многозначительно подмигнув.

Гор помрачнел, потянулся было встать, но Крест опередил, не глядя двинул шутнику локтем под дых. Покачал головой, предостерегая — не сегодня, мол. Шутки про мать, были гарантированным способом быстро вывести Гора из себя.

Во дворе, в школе, друзья, соседи, — все знали, что до тринадцати лет Гора мучили кошмары. Шли годы, дети становились взрослее и острее на язык, а Гор все так же спал с матерью в одной постели. Это были не просто страшные сны, а удушающие, полные невыносимого ужаса реальности, после которых его колотило крупной дрожью, и не кричал он только потому, что горло стискивали невидимые темные щупальца. После тринадцатилетия кошмары никуда не делись, просто однажды устав от насмешек, Гор решил бороться с проблемой самостоятельно, выбив у шуток почву из-под ног.

Хуже всего, что он и сам чувствовал ту волнующую, совершенно не материнскую нежность, с которой мать порой гладила его волосы, целовала в висок или касалась плеч. Стыд, чудовищный стыд заставлял его раз за разом бросаться в драку, даже в заведомо проигрышную. Гор и сейчас покраснел, тихо радуясь, что в мертвяцком свете фонарей этого никто не заметит. Лиза схватила его за руку, крепко стиснула холодными пальцами.

— Будешь на Храмовой площади, в Вознесенский собор зайди, — Крест невозмутимо вещал о своем. — Ты ж русский пацан, хоть и выглядишь, как папуас, и кликуха у тебя папуасовская. Если просто так не захочешь, то зайди, когда прижмет. Вот почувствуешь, что все, край, вспомни, что русский человек всегда в храме помощь найдет. Серьезно.

— С чего ты взял, что прижмет? — спросил Гор.

— В дьявольское логово едешь, братуха. Конечно прижмет.

Крест очень серьезно покачал головой, и, не прощаясь, пошел обратно. Бычки потянулись следом. Вскоре, с другого берега человеческого моря донеслось приглушенное, «с дороги, лять!».

— А он прав, — Лиза приподнялась на локте, заглянула Гору в лицо. — Баран безмозглый, а прав. Ты реально осознаешь, что можешь не вернуться?

— Осознаю, — буркнул Гор. — Что вы все заладили, блин? Комендант, мать, даже Крест! Теперь ты еще!

— Это потому, что мы все тебе завидуем, и надеемся, что ты передумаешь, — очень честно ответила Лиза. — Но при этом мы о тебе еще и беспокоимся.

— Это Крест обо мне беспокоится? — Гор усмехнулся, тряхнул косой.

— Не цепляйся к словам. Мама твоя, я — этого разве мало? — Лиза понизила голос. — Слушай, Гор, поправь меня, но ты ведь так ни с кем и не…?

— Тебе-то что? А может с кем-то и успел уже?

— Если не со мной, значит ни с кем. Ты красивый мужик, Гор. И умный. С юмором, опять же. Редкое сочетание. Психованный немного, ну так сейчас кто не психованный? Жалко будет, если такой генофонд пропадет. Может, пойдем?

Лиза кивнула в сторону уборной, из которой как раз вывалилась хохочущая стайка малолетних панкушек. На миг стало горько, что и она, друг с молочных зубов, видит в нем шикарный трофей, но глядя в ее голубые глаза, Гор понял, насколько убийственно серьезны ее слова про генофонд. Лиза уже тянулась к нему губами, неживыми, синими, то ли от освещения, то ли от холода, но Гор умудрился извернуться и звонко чмокнул ее в лоб.

— Прости. Прости, Лиз, правда, я не могу.

— Почему? — спросила так, словно ничего и не случилось, но глаза полнились обидой и непониманием.

— Я боюсь, — прошептал Гор, пряча взгляд среди провожающих его знакомых, малознакомых, и вовсе незнакомых людей. — Я все думаю, а вдруг они меня только ради этого и позвали, понимаешь? На Третьем круге девственники в цене, все знают… И если что-то изменится… ну…

— Визы не аннулируют, дурак ты этакий, — Лиза усмехнулась.

— Ты поняла, о чем я.

— Поняла.

Лиза помолчала, неловко выуживая из кармана пачку «Парламента». Подозрительно долго возилась с зажигалкой, чиркая колесико негнущимся пальцем.

— И ты все равно едешь?

— Да?

Лиза выдула ему в лицо тонкую струю дыма, пожала плечами, и сказала:

— Дурак.

III

Экспресс на Боград неприятно разочаровал. Обычная электричка, класса «Сапсан», коих тьма на любой региональной ветке. Серо-стальная голова, с красной полосой вдоль окон, убегающей по стенкам вагонов до куцего хвоста — ни малейшего намека на тайну, обещанную окружающими Боград слухами. Даже проводница оказалась обычной миловидной блондинкой в фирменном сером жакете и шапочке в тон. Она бегло осмотрела документы, просветила сетчатку глаза портативным сканнером, и с улыбкой попросила занять любое свободное место, а Гор все пытался разглядеть в ней что-нибудь, ну хоть что-то нечеловеческое: змеиный разрез зрачков, заостренные уши, клыки, на худой конец! Все впустую.

Вспомнился Арлекин, тощий очкарик в клубах дыма от электронной сигареты, что упился на проводах до зеленых чертей. Утирая перепачканные блевотиной губы, он совал Гору вытертую ассирийскую драхму и велел непременно отдать ее Харону, в оплату за провоз. Пьяно икая, Арлекин хлопал Гора по плечу, не понимая, что отделен от перелома пальцев лишь тонкой черноволосой девчонкой, разлегшейся на коленях собеседника.

— Я с Лоскутиным общался, вот как сейчас с тобой! Он первым от нас в Боград поехал, еще когда китайцы на границе бузили. Первым, прикинь?! Тогда еще даже квоты не ввели! Тетка моя техничкой работает в той психушке, где он лечится, я ее уломал меня к нему провести. Он же легенда, чувак, реально легенда! Он мне лично сказал, что Харону надо дать монету, иначе труба…

Пряча усмешку, Гор прошел мимо проводницы, у которой не было ни змей в волосах, ни когтей на пальцах, ни поясного ожерелья из черепов, про которые спятивший Лоскутин лично рассказал полудурку Арлекину.

После перрона, на котором даже голуби не ходили, вагон показался многолюдным, Гор насчитал четыре человека, включая себя. Слева, у самого тамбура, в окружении трех неподъемных рюкзаков, расположился пожилой китаец в черном плаще и очках-фишках, похожий на мафиозного босса из старых гонконгских боевиков. Конечно, куда без китайцев! Он суетливо проверял застежки сумок, подтягивал ремни, перевязывал тесемки, то вдруг вынимал разрешение из нагрудного кармана, и бережно разглаживал его на столе.

Ближе к выходу рыжая девица лет двадцати пяти погрузилась в планшет, закинув ногу в кожаном сапоге на стол. Носок сапога нервно покачивался. Все, начиная с одежды и фигуры, и заканчивая манерой держаться, выдавало в ней недорогую проститутку, или стриптизершу провинциального ночного клуба. Эта, судя по нашлепкам на рюкзаке, прибыла откуда-то из Европы.

Поколебавшись, Гор двинулся на правую половину, где, медитативно сложив руки на стол и прикрыв глаза, сидел крупный бритоголовый мужчина. От сломанной переносицы, огибая правую скулу, через весь череп тянулась многоцветная татуировка, знак одного из Запрещенных, Гор не сумел разобрать, которого. Хвост узора терялся где-то на затылке, или, вероятнее всего, по шее скатывался на спину. Тоже европеец, или, что скорее всего, из Штатов. В Старом свете мужчины такой брутальной породы почти полностью вымерли.

Не то, чтобы ярый адепт Запрещенных богов выглядел безопаснее старика и женщины, но от него хотя бы понятно, чего ожидать. Девушку Гор, как ни старался, просчитать не мог. Старик-китаец так и вовсе выглядел настоящей загадкой. Зачем ему столько сумок? Переезжает он, что ли? Культист же, судя по татуировке — посвященный. Не дергается, не елозит по креслу задом, знай себе медитирует — значит не в первый раз в Боград. Скорее всего, по долгу службы, а может даже живет там. Такой с расспросами к новичку приставать не будет.

Для верности Гор миновал еще пару рядов кресел. Бросил к окну полупустой рюкзак, плюхнулся сам, с наслаждением вытянув ноги. Мобильник показывал двенадцать минут первого — три минуты до отправления. Гор зевнул, с хрустом, потянулся, устраиваясь поудобнее, и понял, что ошибся. В первую очередь, в выборе стороны. Возле столика, держа на отлете легкую дорожную сумку, стоял лысый культист.

— Вы позволите?

Голос у незнакомца оказался глубокий, дикторский, его русский был чистым, а сумку он пристроил раньше, чем Гор кивнул. Гор и сам не понял, почему согласился. От пиетета перед старшими он избавился задолго до совершеннолетия, угрожающая внешность здоровяка-культиста его не пугала, да и свободных мест в салоне было полно. Скорее всего, разыгралось любопытство. Вблизи Гор разглядел руки своего соседа — руки матерого уголовника старой формации. Перстни на фалангах, розы ветров на тыльных сторонах кистей, аббревиатуры у больших пальцев — все нарочито грубое, примитивное, того тошнотного бледно-синего оттенка, что, подобно плесени, заводится на человеческом теле от сырости тюремных стен. Тем разительнее был контраст с многоцветным сложным узором, покрывающим гладкую лысину.

— Утром откинулся, — заметив взгляд Гора, усмехнулся культист. — Вот, домой еду. Двадцать лет воли не видел.

Он не назвался, хотя явно был настроен поболтать. Гор решил держаться в той же манере.

— Двадцать лет? Не многовато для сто сорок восьмой? — Гор глазами указал на череп культиста.

Изрытые шрамами тонкие губы растянулись, обнажая крепкие желтые зубы, искусственно заточенные, словно в рот две пилы вставили. Мало того, что культист, так еще и людоед. Гор прислушался к себе — нет, ничего не екнуло. Он читал в сети, что на Дальнем Востоке в некоторых тюрьмах каннибализм если не норма, то уже очень близко к тому, — сказывалась близость Китая. Но готовясь к поездке Гор переворошил тонны информации о Бограде, и хотя большая ее часть оказалась мусором, из оставшихся крох, понял, что там его ждут вещи гораздо хуже.

— А ты в теме, я погляжу? Не зря я к тебе подсел! — культист рассмеялся. — Только, по этой статье уже давно никого не закрывают. Тут ведь как? Само существование Бограда — ежедневное оскорбление чувств верующих любой конфессии, но при этом каждое государство мечтает с ним дружить, да?

— Пожалуй, да, — подумав, кивнул Гор. — А если не за религию, тогда за что?

— Да нееет, за нее, родимую, — протянул культист, с любопытством изучая Гора. — Только не по детским игрушкам, а по реальной жести.

В молчаливой задумчивости тронулся поезд. Гор прикинул в уме список подходящих статей. Еще раз внимательно вгляделся в татуировку собеседника, отметив характерные для североамериканских индейцев уголки и лесенки. Наконец пролистал в памяти хронику двадцатилетней давности и мысленно присвистнул.

— Двести восемьдесят вторая? — недоверчиво спросил он. — Вы из Детей Вендиго?!

— В точку, дружище! — культист засмеялся, стуча ладонью по столу. — В самое яблочко!

Его заразительному смеху хотелось вторить, если бы не зубы, эти проклятые зубы, неестественно ровные, острые костяные пилы. Можно было не обращать на это внимания, считая дешевым понтом откинувшегося урки, но Дети Вендиго… Среди Запрещенных богов без усилий можно отыскать более мерзких, более уродливых, более равнодушных. Даже более жестоких. Но перещеголять вечно голодного Вендиго в кровожадности могли немногие. Заляпанные бордовым кадры хроники похождений его Детей замелькали перед глазами с тошнотворной быстротой.

— Тогда давайте так: двадцать лет — не маловато ли для двести восемьдесят второй? — Гор бесстрашно встретил насмешливый взгляд культиста. — Почему вы еще живы?

— Соскочил по малолетке, — здоровяк пожал плечами. — Мне ведь на судебном процессе только-только пятнадцать стукнуло. Из всей ячейки мимо вышки двое проскочили — я, и Длинная Тень. Только он срока не выдержал, удавился, а я — видишь, — за хорошее поведение, досрочно.

Гор скривился.

— Длинная Тень? Серьезно?

Понимающая улыбка растянула щеки культиста. Глаза его, блеклые, словно выцветшие, на мгновение полыхнули яркой радужкой воспоминаний.

— Ну да, ну да… Длинная Тень, Окровавленный Клык, Северный Ветер… Молодые были, глупые. Хотелось, чтобы все как у них, у настоящих, раскраска, перья, имена. Я ведь только в тюрьме понял, что нет никаких настоящих, нет никакого у них, и у нас. Есть Голод, дружище, понимаешь? Извечный, единственный Голод. И он одинаково терзает индейца племени сиу, и рус…

— Мне не интересно, — перебил Гор. — Честно говоря, мне вообще неприятно с вами общаться.

Культист подался вперед, навалился на стол, и тот заскрипел, невероятным усилием удерживая вес груды развитых мышц и тяжелых костей.

— Ну так пересядь? А?

— Не могу. Я занял это место первый, значит оно мое. А я не привык отдавать то, что считаю своим.

— А ты парень прямой, да?! — уже без тени улыбки спросил культист. — Резкий такой, уу-ух! Аж оторопь берет!

Он поглощал ответное молчание долго, как человек, знающий ему цену, привыкший к нему за долгие годы одиночного заключения. Пил без эмоций, как безвкусное, но необходимое лекарство, а напившись, откинулся в кресле, удовлетворенно потирая костяшки в синих наколках.

— Боград не любит прямых и резких, дружище. Ты, наверное, слышал, что это место Силы, место, где сокрыта великая мощь. Вот только тут, у вас, никогда не говорят, что сила эта скрытная, ползучая. Сила ядовитой змеи, перед которой пасует даже царственный лев. Москва и Пекин, Вашингтон и Париж — каждый из них больше и сильнее Бограда, но все они терпят его, потому что знают, — если дойдет до настоящей драки, подохнут оба. В лучшем случае — победителя добьют остальные крупные звери. Поэтому никто не хочет быть первым, парень. Поэтому все терпят змею в своих охотничьих угодьях, и делают вид, что это их выбор. На деле же у них просто нет выбора.

Гор мотнул головой, принимая игру.

— А если не так?! Если придет не лев, не медведь, не китайский дракон, а человек с мешком и палкой? Прижмет змеиную башку к земле, сцедит яд, съест мясо, а шкуру пустит на ремень. Ну, или на кошелек для своей скво. Что тогда, индеец?

Культист навел на Гора дуло указательного пальца.

— Ты этот человек с палкой?

— Почему нет? Кто-то ведь должен привести ваш городишко в чувство?

Раскатистый смех горной лавиной прокатился по вагону. Рыжая девица оторвалась от планшета, с недоумением поглядела на странно веселого пассажира. Пожилой китаец вновь принялся нервно перебирать застежки рюкзаков. Культист захлебнулся смехом, закашлялся, ожесточенно стуча себя по груди пудовым кулаком.

— Ты, двуногий, трехмерный, живущий чуть дольше мотылька, будешь учить Город-тысячи-богов, как жить правильно? — утирая слезы, недоверчиво переспросил он.

— Вот именно — тысячи. Боград наплодил богов и сущностей сверх всякой меры.

— Странный ты, парень. Говоришь, как христанутый паладин, хотя явно не из этих. Выглядишь, как индеец, но не разделяешь мою веру. Добровольно едешь в место, в котором такие как ты не живут дольше двух дней. И, самое странное, я в чем-то даже согласен с тобой. Богов действительно многовато. Правда, в главном ты неправ. Сущность всего одна, и такая шизофрения для нее — норма.

— Если у Вселенной шизофрения, кто-то должен назначить ей лечение, так? — упрямо гнул свое Гор.

Культист покачал головой, вновь широко растягивая свою жутенькую улыбку.

— Знаешь, дружище, у тебя ведь тоже нет выбора. Либо ты перестанешь быть прямым и резким, либо город сожрет тебя. Может быть даже моими зубами. Внешний мир зовет богов Запрещенными, легализуя только самых удобных, как Россия со своим Христом, но в Бограде нет ничего запрещенного.

Внешне Гор не подал виду, но внутренности его на мгновение свернулись клубком. Живот заныл, будто его уже вспарывали улыбчивые зубы-пилы. Тон культиста оставался спокойным, но именно это спокойствие, будничность, с которой говорил бывший зэк, заставили Гора поверить, что все всерьез. Он действительно едет в самое страшное, самое странное и самое притягательное место на планете, едет добровольно, и, как сказала Лиза, может не вернуться.

— Я ведь в самом деле сожру тебя, парень, — в унисон его мыслям, доверительно сообщил культист. — Как только мы прибудем в Боград, начинай обратный отсчет.

Гор усмехнулся самой гадкой из своих улыбок и демонстративно растянулся на сиденьях, подложив под голову рюкзак. Лежа заметил под столом полку с пледами, вынул один и накрылся с головой. Запоздало подумал, что очень уж это похоже на детскую попытку спрятаться от кошмара, но решил, что мнение культиста волнует его не так уж и сильно. Очень подмывало, но он все же не стал разочаровывать его правдой о том, что поехал в Боград только для того, чтобы сбежать из дома. Всего лишь разведка, говорил он себе так долго, что уже и сам почти поверил в это.

Спать Гор не собирался — заснешь тут, когда напротив сидит здоровенный бугай, угрожающий убить тебя, не далее, как завтра утром. Но под пледом оказалось тепло и мягко, а вымотанные ссорой с матерью нервы требовали отдохновения. Гор не заметил, как задремал, а уже оттуда соскользнул на самый нижний, самый темный уровень сна.

* * *

Под утро, перед рассветом, отчаянно скрипя и лязгая сочленениями как дореволюционный паровоз, «Сапсан» остановился. Кондиционер работал в режиме холодильника, гоняя по вагону пахнущий озоном воздух. Натянув на нос колючий шерстяной плед, Гор спал, но при этом, вроде бы и нет. В странной полудреме он видел капли конденсата, с улиточной медлительностью ползущие по толстым стеклам, и дымное марево за ними, в котором прятались бетонные стены, увешанные коммуникациями, как елка новогодними гирляндами. Видел притихший салон, погруженный в утреннюю дремоту, и лежащий на столе телефон, показывающий ноль-два ноль-ноль. Ядовитым курсором мигал индикатор пути над дверью, застрявший между отметками Абакан и Иркутск. Красная точка Бограда светилась ровно посередине, и до нее не хватало каких-то пары миллиметров.

За два часа домчать до Абакана — мыслимое ли дело? Но в состоянии бодрствующей дремы Гора это ни капельки не удивляло. Как и тоннель на рельсах, в месте, где никаких тоннелей быть не должно. Он даже не был уверен, что это ему не снится. Кто-то включил дымовую машину, медленно погружая салон в удушливое облако, похожее на пары вейперской трубки. Оно поглотило пол, жадно слизнуло ноги старика китайца, белой кошкой вскочило ему на колени. Там покачалось, устраиваясь, и, видно не найдя удобного места, потекло дальше. Старик исчез, стертый белым дымом.

Стало нечем дышать. В пелене, сквозь закрытые веки, Гор разглядел силуэт, что склонился над китайцем. Тонкие паучьи конечности замелькали, ощупывая неподвижное тело, и Гору казалось, что он видит липкие нити паутины, сплетаемой в тугой кокон, где сбрызнутая желудочным соком начнет перевариваться живая пища все еще живая все еще чувствующая способная выразить всю боль и отчаяние только глазами одними лишь глазами выкричаться и чтобы лишить его и этого глаза можно выпить выпить прямо сейчас.

Гор заворочался, силясь проснуться, взбрыкнул ногами, пытаясь сбросить неподъемный плед. Слишком реалистичный сон не нравился ему, казался опасным. Но проснуться не получалось, он прочно застрял на границе пробуждения, в самый страшный час — Час Быка, демоническое время, когда силы зла в своем полном праве. Легкое зефирное облако катилось вперед, и Гор видел, что сплетено оно из тончайших белесых жгутиков, трепещущих под рвущимся из кондиционеров воздухом.

Тонконогий силуэт оторвался от китайца, вытянулся в рост, глухо стукнулся в потолок не по размеру большой головой. Сгорбившись, на полусогнутых, касаясь пола длинными руками, прополз по салону и взобрался на спинку кресла. Рыжеволосая спала на спине, запрокинув голову, по-рыбьи раскрыв рот. Она не могла видеть, как отростки тумана ползут к ее губам, как впитывают остатки розовой помады тончайшие жгутики, но Гору казалось, что она всеми силами пытается откатиться в сторону, забиться в щель между столом и креслом, спрятаться от щупалец, проникающих в самое нутро в самую глубь еще глубже туда где что-то есть что-то есть что-то живое есть что там у тебя для меня есть есть есть хочу есть.

Гор всхлипнул, борясь с параличом. Мышцы напрягались под кожей, жилы вытягивались в струну, но тело будто придавило скрещенными на груди руками. Застелило могильным холмиком шерстяного пледа. Напротив, по-турецки скрестив ноги, восседал культист, неподвижный, как деревянный истукан. Глаза его были широко открыты, и светилось в них, плескалось в них злое веселье, яростная радость, а где-то за ними тряслась от смеха безумная гнилая душонка.

Облако незаметно поднялось до сидений. Взобралось, цепляясь жгутиками за обивку. Гор захлебывался воем, чувствуя, как перебирая тысячами конечностей, по его ботинкам, джинсам, куртке, ползет живой туман. Когда же над ним склонилось тощее, нечеловеческое, непропорциональное, он понял, что был прав, и Лоскутин — псих, и Арлекин — дурак, и все гораздо, гораздо страшнее, чем какие-то убогие черепа, и когти, и змеи в волосах. Осталась только одна мысль, одно желание, оказаться отсюда, как можно дальше. Потому что в отличие от китайца и рыжей потаскухи, Гору нечего было предложить в оплату за проезд, кроме своей жизни.

Кроме своей жизни и… Нечеловечески тонкие, почти прозрачные пальцы, совершенно лишенные ногтей, крутили перед его закрытыми глазами вытертую ассирийскую драхму.

Драхма! Арлекинова монета! Откуда она здесь? Ведь не брал, вроде… Или брал? Жалобно скуля, Гор замер, следя, как перекатывается меж бесчисленных пальцев старая металлическая лепешка. Самым краем зрения вновь увидел культиста, его глаза, в которых веселье потихоньку сменялось недоумением, и уже скакал вслед за ним, мчался, размахивая горящим рукавами панический ужас.

Довольно проглотив драхму, туман метнулся к последнему пассажиру вагона. Отчаянным усилием воли культист разорвал паралич и взревел, как раненный медведь:

— Нее-еее-ееет!

Взметнулся туман, пеленая мощное татуированное тело. Мелькнула ломанная тень, и в доли секунды все втянулось в те двери, откуда пришло. Словно какой-то гигант вдохнул воздух огромными легкими. Гор развел плечи, выбросил вверх онемевшие руки, и с криком проснулся. Поезд едва заметно покачивался на рельсах. Рыжая причесывалась, не отрываясь от планшета, напевая под нос что-то бравурное. Индикатор пути над дверью указывал красным курсором прямехонко на Боград. Гор проморгался, потер воспаленные глаза, отбросил мятый плед и впервые, со страхом, посмотрел на соседа.

Против ожидания, тот оказался на месте. Скрестив могучие руки на груди, культист привалился к окну, глядя на пролетающий пейзаж со странной смесью недоумения и брезгливости. Не похоже было, что он рад возвращению домой. Гор хотел обратиться к нему, но не успел. Поезд бесшумно сбросил ход.

Как ни мягка оказалась остановка, инерции хватило, чтобы грузное тело культиста завалилось вперед. Лоб с глухим стуком ударился о столешницу, голова безжизненно подпрыгнула и шлепнулась на щеку. В обращенном к Гору глазу застыло все то же недоумение пополам с брезгливостью. Проверять не было нужды, но перед выходом Гор приложил пальцы под широкую индейскую челюсть, проверяя пульс. Пульса не было, не было тепла, не было жизни. Кто-то унес все, оставив пустую оболочку, похожую на выпитую пауком муху. Гор повел плечами, сбрасывая липкую дрожь.

— Эй, красавчик, твоему другу нехорошо?

Рыжеволосая попутчица стояла в проходе, прислонясь к креслу так, чтобы выгоднее подчеркнуть и без того крупную грудь. Волосы собраны в два хвоста, на затылке ковбойская шляпа, клетчатая рубашка повязана высоко, открывая аккуратное колечко пирсинга в пупке. Вряд ли флиртовала, скорее всего, привычно обрабатывала вероятного клиента. По-русски она говорила неплохо, хоть и с сильным акцентом. Это не удивляло, — с появлением Бограда, русский стал чертовски популярным языком.

— Он мне не друг, — буркнул Гор. — И, кажется, он мертв.

— Ты собираешься его похоронить? Съесть? Сообщить семье? — рыжая смотрела так, будто одинаково верила во все три версии.

— Пожалуй, нет, — Гор помотал головой. — Точно нет. Ничего из этого.

— Тогда какого дьявола ты уставился на него, как Ромео на Джульетту? Оставь тело здесь, о нем позаботятся, я уверена. Это же Боград, так, красавчик? Пошли совершать безумства!

Глядя в ее шальные от счастья глаза, Гор не смог не улыбнуться в ответ. От нее веяло зноем и похотью, диким весельем и опасными приключениями. С ней хотелось совершать безумства, Гор чувствовал, стоит только начать, и он не пожалеет… но вместо этого, поддавшись внезапному порыву, он протянул руку к шее мертвеца и сорвал висящий на простом шнурке амулет — запаянный в металлическую гильзу тяжелый черный коготь, размером с указательный палец. В память о враге, поверженном без боя.

Аура рыжей вмиг померкла, стала тусклой, цвета грязного стекла. Огорченно поджав пухлые губки, девушка фыркнула:

— Красавчик, а такой скучный!

Она легко выпрыгнула на перрон, и радостно заголосила во все горло. Старичок китаец, в сотый раз проверяющий надежность своих рюкзаков, подскочил от неожиданности, и посильнее надвинул очки на переносицу. На миг Гору показалось, будто за дымчатыми стеклами в самом деле нет глаз.

Мимо вагона шли сосредоточенные люди, люди веселые, люди напуганные. С рюкзаками, фотоаппаратами, телефонами, кейсами, видеокамерами, защитными амулетами, священными книгами, ружьями, сумками.

Туристы.

Гор сунул амулет в карман и поспешил влиться в это разношерстное, разноязыкое стадо. Было семь утра, и возле самого порога Боград встречал гостей чудесами. Впереди стояло изрытое арками двухэтажное здание Вокзала, а за ним… накрытая паранджой утреннего тумана, за ним угадывалась титаническая фигура застывшего тролля.

IV

Глупо ждать добрых вестей от утреннего звонка, и все же, снимая трубку, я в тайне надеялся услышать что-то хорошее. Номер не определился, и само это уже должно было насторожить. Зубы стучали от холода, экран телефона не реагировал на прикосновения озябших пальцев — термостат не работал с начала гона. В комнате только что пар изо рта не валил, но я старался глядеть на вещи позитивно. Знали бы вы, какие счета приходят за отопление моей берлоги!

Я покопался в настройках, поднимая температуру тела на три градуса, и блаженно упал в кресло. Стоило бы еще вывести из организма излишки спирта, чтобы прогнать утреннюю слабость, но потом, потом, все потом. Не для того я пил, чтобы с утра чувствовать себя бодрым и свежим.

— Да? — каркнул я трубке.

Я совершенно не ожидал, что трубка заговорит голосом Охранителя.

— Влад, где ты был вчера ночью?

Вкрадчивый, тихий, спокойный, он моментально выдул из меня остатки хмеля. Когда тебе по защищенной линии звонит Охранитель, волей-неволей почувствуешь себя виноватым.

— Здравствуй, Абусалам. Нормальные люди сперва здороваются, особенно в такую рань…

— В Бограде нет нормальных людей, Влад, сам знаешь. Так где, говоришь, ты был вчера ночью?

— Абусалам, что за детский сад? — я, наконец, проснулся, и понял, чего от меня добиваются. — Звонишь ни свет, ни заря, будишь, устраиваешь какой-то допрос. Ты перед сном Агату Кристи читал, или детектив какой смотрел?

— Влад, скажи…

— Хрена с два я тебе что-то скажу, пока ты не объяснишь, какого дьявола случилось!

Тишину трубки не разбавлял ни треск помех, ни дыхание собеседника. Я даже проверил, включен ли телефон — да, порядок, горит зеленая иконка. Охранитель как никто умел угнетать молчанием, но даже для него это было слишком — я вдруг почувствовал, как лезут по рукам мурашки, выползают прямо из кожи, почуяв мой страх. Будто на том конце линии распахнулась форточка в Космос, и в нее со свистом улетает воздух, проваливаются здания и машины, и я вот-вот провалюсь тоже.

— Кто-то умер, да? — спросил я, когда страх оформился в конкретное предчувствие. — Кто умер, Абу?

Охранитель по-прежнему молчал, но в этот раз я различил его дыхание, усталое, чуть сиплое от сигарет. Слышал даже, как стучит надсаженное кофеином сердце. Пусть так. Это лучше, чем ощущать, как тебя засасывает жадная Пустота. Он молчал так долго, что я совсем было уверовал, что пронесло, и ничего страшного не случилось, и если кто и умер, так это — Старик Юнксу.

Как со стороны я услышал собственный выдох, бесконечно долгий, будто я сдерживал дыхание сотню лет. В некотором смысле так и было. Я всегда знал, что когда-нибудь это случится. Мы все знали, каждый из нас. Делали вид, что все на века, поздравляли друг друга и пили «Кристалл», и били бокалы на счастье. А теперь это произошло, и хотя от перспективы тряслись поджилки, я почувствовал облегчение — ожидание закончилось.

Есть вещи, которые не могут подождать до обеда. Смерть Старика Юнксу именно из таких. Охранитель знал свое дело, и был в нем хорош, потому-то он сразу позвонил мне. Далеко не каждый ом способен убить Старика Юнксу. Я способен.

— Я всю ночь пробыл дома, Абу. Пил, смотрел троллий гон, спал, ничего интересного. Я не убивал Юнксу, веришь?

Сквозь решето динамика я чувствовал, как Охранитель сканирует мои слова. Взвешивает их, разбирает на составные, выискивая части покрытые скользким серым налетом лжи.

— Верю. Спасибо, Влад, — голос его не потеплел ни на градус. — Сможешь подъехать?

Я устало вздохнул, мысленно посылая Охранителя на три буквы.

— Нет, Абу. Мне надо собраться с мыслями. Переварить ново…

— Федор Семенович тебя подвезет, — перебил Абусалам, и отключился.

Одновременно запиликал вызов домофона. Я в голос высказал все, что думаю про Охранителя и его методы работы. Ведь знал, все знал, где я был, что делал, даже шофера прислал заранее! Но все же полез с проверкой, сволочь! Я отключил домофон и поплелся в душ. Верный пес Охранителя подождет, не устанет, а мне действительно стоит собраться с мыслями.

В зеркало старался не смотреть. Старик Юнксу был ом первого порядка, каких на весь мир меньше трех десятков. Смерть для них не всегда означает конец, а зеркала в таких делах — первейший проводник. К тому же, что нового покажет мне отражение? Резкие скулы, римский нос, впалые щеки, черные волосы, на которые время насыпало изрядно соли. Я был бы похож на киношного вампира, если б не борода — киношные вампиры отчего-то предпочитают гладкие щеки. В общем, еще меньше, чем Старика Юнксу, я хотел увидеть в зеркале свои усталые глаза, похожие на застиранную голубую тряпку, и темные мешки под ними, полные пьянства и недосыпа.

По пути в ванную, я прихватил недопитую бутылку виски. День намечался дерьмовый. Почему бы не сделать его чуточку лучше?

* * *

На пересечении Брюса и Железнодорожников мы влетели в пробку. Посреди проезжей части, вынеся далеко вперед объеденную временем лапу, застыл погибший тролль. Старый, — ветра и дожди проточили в нем каверны, прорезали шахты, в которых взрослый человек мог ходить не пригибаясь. Похоже, выполз под самое утро, успел отойти едва ли на полкилометра. Спрашивается, чего не сиделось дома старому дураку?!

Вокруг окаменевшего исполина уже выросли строительные леса, и похожие на гномов работники горнодобывающих компаний умело разбирали мертвеца на составные части. Тонны золота, серебра, платины, драгоценные камни, за которыми не нужно нырять в недра земли, рыть тоннели. Которые нужно просто разобрать, рассортировать и развезти. Три Р-слагаемых горнодобывающего бизнеса Бограда.

Вереница машин двигалась медленно, поочередно просачиваясь в узкое бутылочное горлышко правой полосы. Пять регулировщиков сбивались с ног, направляя потоки. Я нервно крутил сигаретную пачку — Федор Семенович курение в машине не одобрял, а я предпочитал с ним не спорить.

Верная шестерка Охранителя словно вырезан из крепкого дерева, возможно дуба. У Федора Семеновича неприметный серый костюм, седые усы, сползающие к подбородку и идеальный пробор на правую сторону. Я подозреваю, что он голем. Прямой, как палка, с виду такой прочный, что копьем не проткнешь, бесстрастный, бесстрашный, и невероятно сильный. Лично видел, как он раскидал два десятка адептов Ареса-Марса, повернутых на боевых искусствах и холодном оружии качков. Хотя, конечно, голем такого уровня жизни — это нонсенс. Голем на службе Охранителя — нонсенс вдвойне. Искусственные формы жизни попадают под запрет даже местных, крайне либеральных законов.

Когда я, спустя полчаса, выкатился из подъезда, освеженный душем и виски, Федор Семенович невозмутимо стоял, плечом опираясь на бронированного «Мономаха» с лоснящейся глянцевой шкурой — личную машину Охранителя. В России на таких разъезжают президент и министры. Казалось, Федор Семенович ничуть не удивился, точно вышел я секунда в секунду. Выспрашивать у него подробности — дело глухое, и в этот раз это было даже к лучшему, у меня появилось немного времени для раздумий. Нет, я точно знаю, что Федор Семенович умеет говорить, но за годы нашего знакомства он сказал, должно быть, слов двадцать.

Мы ехали в частный сектор, метко прозванный в народе Могильником. Три улочки, тупичок, да два переулка одноэтажных деревянных домов и бараков, что остались еще с тех времен, когда Боград был крохотным поселком. Из удобств только электричество: отопление из печки, вода из колодца, сортир на улице. Здесь доживали свой век омы самого низшего десятого порядка, подрастерявшие силы, или не сумевшие наработать на обеспеченную старость. Почему Старик Юнксу осел именно здесь, оставалось только догадываться. Когда наши пути окончательно разошлись, я основал эскорт-фирму, а он председательствовал в совете директоров крупной горнодобывающей компании, но с тех пор прошли годы. Я не видел его лет десять, и знать не знал, где он, и что с ним сейчас. Да и, честно говоря, не хотел знать.

Ни разу не видев жилище Старика Юнксу, я, тем не менее, узнал его безошибочно. От этого старого сарая, обитого рассохшейся дранкой, за километр тянуло бедой. Как брошенный в колодец чумной труп отравляет воду, так место убийства ома первого порядка отравляет воздух, ауру, самую жизнь вокруг. Почувствовав, что еще немного, и желание взрезать себе вены станет необоримым, я поспешно активировал щиты, накрылся Эгидой и Анкилом. Стало полегче, и я добавил щит Кавииля. Федор Семенович почувствовал, стрельнул в меня глазами через зеркало заднего вида. Да и плевать, пусть считает меня перестраховщиком, но на место гибели ома первого порядка неплохо бы заходить в бронескафандре.

У дома стояли три оперативника и судмедэксперт, ом четвертого порядка. Абдусалам собственной персоной, вытянув длинные ноги, сидел на пустой собачьей будке. В полном составе убойный отдел Бограда, не считая секретарши. Когда все городское население вооружено круче любой армии мира, волей-неволей задумаешься об эффективности большого штата полицейских. Город-тысячи-богов жил в режиме саморегуляции, и Абусалам с его бойцами были нужны только в особых случаях.

За руку здороваться не стал, поберег щиты, только кивнул каждому. Ребята с пониманием кивнули в ответ.

— Зайдешь? — разглаживая пальцами тонкие усики, Абусалам указал головой на высокий порожек. — Интересно твое мнение.

Я с сомнением оглядел двор, убогий даже по местным меркам. Жухлая прошлогодняя трава полегла под собственным весом. Косить ее никто не думал, ржавые косы, грабли и лопаты свалены под окном. Из травы торчат засохшие кусты борщевика, похожие на укроп-переросток. У сарая с провалившейся крышей, из которой выглядывают ветви мертвой яблони, гниет куча мусора — листья, газеты, разбитые банки, бутылки, перевитые серпантином картофельных очистков. Возле крыльца красный трехколесный велосипед без руля и сиденья. Лопнувшие покрышки, как черепа, увешивали косой штакетник. В прохладном воздухе тянуло печным дымом, весенней прелью, мокрой, едва отогретой землей. Отчетливо несло мертвецом. Этот запах чуешь не носом, его чуешь разумом. От него хочется нервно прядать ушами, встать в стойку, ощетинив загривок иглами шерсти, как охотничий пес.

— Вы не волнуйтесь, Владислав Арнольдович, — извиняющимся тоном пролепетал судмедэксперт. — Наши ребята все охранные растяжки сняли.

Я раздраженно отмахнулся. Двор давно просканирован, здесь действительно чисто, хотя остаточный след особо мощных растяжек еще сохранился. Мне не хочется заходить в этот дом, весь в ошметках голубой краски, будто обгоревший на солнце. Мне даже на порог наступать не хочется, но я должен узнать, что случилось со Стариком Юнксу.

Удивленно охаю, понимая, что уже стою у двери, вытягивая на себя тяжеленную створку. Петли не скрипнули, скользнули бесшумно и легко. Из сеней дохнуло пылью, сухим разложением, как в египетских гробницах. Я бывал под пирамидами, я знаю, о чем говорю.

Перебарывая себя, я шагнул через порог. Тугая пружина тут же притянула дверь обратно, погружая крохотные сени в полумрак. С торопливой нервозностью я толкнул вторую дверь, и вошел внутрь. Вернее, попытался войти.

Я провалился вперед, растянулся на полу — пальцы передали в мозг рисунок холодного, отполированного миллионами ног, камня. Колени отозвались болью, я зашипел, но тут же замолк, похолодев от затылка до копчика. Пустотелое эхо громадного зала зашипело в ответ со всех сторон. Волны густой темноты омывали мое лицо, я силился и не мог разглядеть собственные пальцы. Еле сдерживаясь, чтобы не заорать, я попятился. Вот сейчас мои туфли упрутся в дверь. Вот сейчас. Сейчас.

Дрожь пробежала по плечам, перекинулась на шею, затылок. Громко клацнули зубы. Дверь исчезла, растворилась во мраке, а шипящее эхо напротив, становилось все реальнее, объемнее. Абусалам, мразь, что ты натворил?! Куда ты меня забросил, гнида?!

Паника топила мозг, как слепого котенка. Невидимые руки сжимали мое горло, погружая в глубокую темноту, и она заливалась мне в глотку, заполняла легкие, захлестывала шею жгучими щупальцами. Я хотел кричать, и не мог. Хотел бежать, но застыл, точно ноги приколотили к полу гвоздями. Не хватало концентрации, чтобы сотворить простейшее заклятие. Осталось одно желание — сжаться, и по-рачьи ползти на выход, надеясь, что шипящее трескучее эхо не заметит, не услышит, не нападет.

Оно все же напало. Я только и успел почувствовать на лице поток воздуха, как нечто врезалось в меня, сминая, отбрасывая, пронзая. И все же я устоял на ногах. Почувствовал, как трещит, разлетаясь щепками, Эгида, как зеркальными осколками осыпается Анкил, а потом полыхнуло так, что темнота с визгом откатилась, проворно втягивая обожженные отростки. Огненный щит Кавииля, моя дурацкая, ненужная перестраховка, спасла мне жизнь.

Страха как небывало. Я вскочил на ноги, увеличивая яркость огня. Гори, чертова тварь! Слепни! Рукой замкнув круг, я обернулся, пытаясь понять, куда меня занесло. Даже в свете ревущего пламени не появилось ни стен, ни потолка — один лишь пол, ровно такой, каким ощутили его мои пальцы.

За стеной пламени верещало, стонало и корчилось. Что бы там ни было, оно не собиралось сдаваться. Я с ужасом увидел, как истончается мой щит. Попытки подпитать его ни к чему не привели — я вдруг почувствовал, как тяжело дышать, и горько рассмеялся. Умная зверушка! Нет кислорода — нет огня! И будто этого было мало, я понял, что из этого места не могу дотянуться до своего Луча!

Темнота сжималась, жадно откусывая потрескивающие оранжевые языки, как сахарного петушка на палочке. Огненная стена опала, и я понял, что все это время она мешала мне разглядеть главное. Шагах в десяти передо мной, в старом кресле с протертой обивкой сидел Старик Юнксу. Я не сразу признал его без глаз и кожи на лице. Он почти тут же исчез, проглоченный голодной тьмой, но успел напоследок улыбнуться пустыми кровоточащими деснами.

Взявшая разгон темнота полетела вперед, на меня, и я понял, что еле живой щит Кавииля на этот раз ее не остановит. В ее черной утробе орал от боли Старик Юнксу, звал меня — помочь, добить, или присоединиться. Я заорал в ответ, от ужаса и безысходности и выпал наружу.

Ослепший, оглохший, потерянный в пространстве, я болтался в железных руках, безвольно позволяя тащить себя, куда придется. Меня усаживали на мягкое, и руки с извиняющимся голосом судмедэксперта совали фляжку, пахнущую коньяком. Зубы стучали о металл, в горло лилось жгучее, а я все еще был там, во мраке, один на один с мертвым Юнксу.

— Прости. Прости, Влад. Я должен был удостовериться.

Вытянутые контуры лица Охранителя проплыли передо мной. Длинные тени оперативников маячили на заднем плане. Зрение восстанавливалось. Кажется, в голосе Абусалама действительно слышалось извинение. Я потянулся врезать по этой мерзкой размытой физиономии, но не смог даже поднять руку.

— Абууу… — промычал я, лязгая зубами. — С-сука… тварь…

Он кивнул — так, все так, — но я чувствовал, он не сожалеет. Случись надобность, повторит не раздумывая. За это упрямство и верность делу мы его и выбрали. Я бессильно откинулся на спину, ожидая, когда вернутся силы, потихоньку тянул энергию из земли, из воздуха, из гудящих высоковольтных линий.

— Это Душегуб, — сказал Охранитель.

— Я з-заметил, — пробормотал я, содрогаясь.

— Душегуб не нападает на своего создателя.

— Я з-знаю, Абу. З-заткнись, п-пожалуйста.

Охранитель послушно заткнулся и отошел, а я, через силу прокручивал вновь и вновь эти короткие мгновения быстротечной схватки с чужеродным разумом. Если осквернить человеческое тело темным воскрешением, получится зомби, или умертвие, или упырь. Агрессивный живой мертвец, ненавидящий все живое. Если осквернить человеческую душу… Омов первого порядка чертовски сложно убить, но иногда с ними случаются вещи похуже.

— Абу, его пытали…

Я вспомнил ладони Старика Юнксу, гвоздями прибитые к подлокотникам, глаза, вырезанные вместе с веками, снятую на живую кожу.

— Что за чушь? — озадаченный голос Охранителя пронзил весенний воздух. — Пытать ома такого уровня… ну, ладно, допускаю, хотя ему достаточно было сбросить настройки на ноль… Но… Влад, ты что-то путаешь, это же Старик Юнксу!

— Он не сумел. Или ему не дали.

Я и сам понял, как страшно, неправдоподобно дико это звучит. Сильнейший ом запытан до смерти, превращен в посмертное пугало, погибель для случайных путников.

— Что станешь делать с домом? — спросил я.

Охранитель пожал плечами.

— Залью бетоном. Бригада уже выехала.

— Разумно, — кивнул я. — Самая разумная вещь за сегодня.

Угадав мое желание, Охранитель вставил сигарету в мои трясущиеся губы. Я даже не почувствовал, как он обыскивал меня в поисках пачки, не услышал щелчка зажигалки. Просто затянулся до боли в легких, закашлялся. Охранитель заботливо придержал сигарету двумя пальцами.

Он не хуже меня понимал, что случилось нечто из ряда вон. Это могло оказаться случайностью, глупейшим совпадением, на которые так богата Вселенная. Старик Юнксу не был святым, имел немало врагов и еще больше недругов. С привычкой вечно встревать не в свое дело, он мог разгневать кого-нибудь из богов. Но я не верю в совпадения. Я верю в злой умысел. Кто-то сломал Печать, и сделал это нарочно. Вопрос, как скоро этот кто-то доберется до остальных трех?

* * *

Когда я окончательно пришел в себя, Охранитель уже уехал, избежав заслуженного удара по морде. Заботливые оперативники погрузили меня в такси, назвали адрес, и даже заплатили водителю. Но после пережитого меньше всего мне хотелось возвращаться в пустую квартиру, где даже зеркала не занавешены.

Больше года я не появлялся в конторе раньше обеда, — одна из многочисленных директорских привилегий. Делами рулит мой зам, Сережа Кротов — по части магии слабоват, пятый порядок его потолок, зато в том, что касается маркетинга, настоящий бог.

Я ввалился в офис в одиннадцать утра, бледный как полотно, с бешеными глазами и растрепанной бородой. Персонал озадачено выглядывал из-за ширм, наблюдая, как их начальник опустошает кулер. Один Кротов невозмутимо вышел из своего стеклянного кабинета с папкой на сгибе локтя.

— Доброе утро, Владислав Арнольдович, — он кивнул, тряхнув зализанной челкой. — Из Министерства иностранных дел прислали списки.

Я глядел на него, как баран на новые ворота. Какие, к дьяволу, списки? Старик Юнксу, безглазый, приколоченный к креслу Старик Юнксу, чье обезумевшее сознание скоро зальют сотнями тонн бетона, вот что важно, а не какие-то идиотские списки.

— Туристический сезон начался, — подсказал Кротов. — Наши заказчики выделены желтым цветом. Агентов в сопровождение я уже выделил. Потенциальные клиенты выделены красным. Они в разработке.

Чтобы отвлечься, я принял у него папку, вынул первый листок. Про себя отметил, что рука почти не дрожит. Бегло проглядел список, особо отмечая красные строчки. Споткнулся в самом конце.

Перечитал раз.

Перечитал два.

Ничего не изменилось. Не может быть. Этого не может быть.

— Когда прибыл поезд из Москвы? — глухо спросил я, хотя знал расписание московского экспресса наизусть.

— В семь пятнадцать. Четыре с четвертью часа назад, — с готовностью отрапортовал Кротов.

— Да что за сраный день такой, а? — рявкнул я так, что любопытные сотрудники тут же попрятались за перегородками.

Страница в моих руках вспыхнула и осыпалась пеплом.

V

Вокзал Бограда мало чем отличался от Ярославского, — но теперь сам Гор глядел на мир иначе. Происшествие на границе что-то изменило в восприятии. Даже само слово обрело иной, режущий острой кромкой, смысл. Не пунктирная линия на карте, не полосатый столб, а тонкая грань, упав с которой можно оказаться где угодно.

Лихорадочно раздувались ноздри, фильтруя привокзальные ароматы — дизельного топлива, дезодорантов, пота и фастфуда. Все теперь казалось непривычным, новым, странным и чуточку опасным. Гор глазами поедал прохожих, в надежде увидеть нелюдей, но попадались только дворники, носильщики и таксисты. Последние были такими же назойливыми, как в Москве.

На счет нелюдей источники расходились во мнениях. Одни утверждали, что в Бограде на каждом перекрестке пасутся кентавры, а вампиры, все как один, работают в кредитных организациях. Другие же говорили, что и в обычном мире в банках работают сплошь упыри, а кентавры не могут существовать, в силу физиологических причин. Серьезные исследования этой темы были, разве что, у китайцев, но те не торопились делиться сведениями с остальным миром.

В ближайшем банкомате Гор впервые проверил карточку, полученную в визовом центре. Кредитный лимит в тысячу драхм — не абы какие деньги в Бограде, и кругленькая сумма в любой точке мира. Жаль, тратить ее можно только здесь, и только пока действует виза. Гор вспомнил свое недоумение, когда усталый клерк выложил перед ним гладкий черный кусок пластика, без каких либо цифр и надписей.

— Нас посещают люди из разных социальных страт, и каждый из них может принести Городу пользу. В идеале даже стать одним из жителей, — резиново улыбаясь, говорил клерк. — Считайте это подъемными…

Он так произносил это слово — Город, с заглавной буквы. Этот вертлявый сукин сын даже не обмолвился, что каждый будет приносить пользу на свой манер. Кто-то на самом деле пополнит шестимиллионные ряды его жителей, особенно если имеет задатки ома. Большинство по окончанию срока вернется домой, сохранив о невероятном приключении лишь самые смутные воспоминания. А некоторые… их немного, едва ли десять процентов… эти сойдут с ума, с молчаливого согласия властей пропадут без вести, или окончат жизнь на окровавленном алтаре Храмового квартала. За вторым кругом полно таких алтарей. Эти немногие и принесут самую большую пользу городу. Ради них все и затевается. Тысяча драхм на человека еженедельно — ничтожная цена за то, чтобы голодающий бог не покидал стены своего святилища.

В передвижном ларьке Гор купил шаурму и бутылку «Тархуна», цветом напоминающего ведьмовское зелье. Жевал на ходу, запивая приторно-сладкой газировкой, глазел по сторонам, в общем, вел себя как настоящий турист. Возле экскурсионных ульев, завешенных рекламой от брусчатки до крыш, он, наконец, нашел искомое. В камуфляже и берцах, покрикивая в мегафон, собирал группу длинноволосый остроухий эльф.

Шаурма встала поперек глотки. Гор встал неподалеку, делая вид, что читает объявления. Эльф вышагивал по брусчатке — загорелый, скуластый, торчащие из борцовки руки перевиты мышцами и кельтскими узорами. Платиновые волосы тяжело рассыпались по широким плечам, острые уши пробиты костяными серьгами, широкий тесак в кожаных ножнах хлопает по камуфляжному бедру. Весь он был, как персонаж компьютерной игры, нереальный, сказочный. Но вот ведь — ходит, живой, орет в мегафон немелодичным высоким голосом, как ярмарочный зазывала!

— Уникальная экскурсия в Левиафанову падь! Первобытная флора и фауна! Всего четыре человека! Осталось одно место!

Он остановился, набрал в грудь побольше воздуха и затараторил с новой силой.

— Последнее место на уникальную экскурсию в Левиафанову падь!..

Около старенькой «субару», с надеждой заглядывая в лица прохожих, топталась троица приезжих: зубастый китаец в расстегнутой зеленой ветровке, из-под которой выглядывала футболка с надписью «Я был в Бограде и ВЫЖИЛ», жизнерадостная пухлая брюнетка в очках, и…

— Красавчик! Эй, красавчик! — замахала рукой давешняя попутчица. — Давай к нам!

Цокая каблуками она налетела на Гора, обвила, потащила к машине. Ее мягкие пальцы держали железной хваткой, а слова со смешным акцентом патокой лились в уши. Вплотную, рука к руке, Гор почувствовал ее аромат — терпкий, с едва заметной ноткой горечи, и вновь подумал, что он уже приехал, он на месте, и можно поддаться… но все же не удержался от укола.

— Ты же сказала, что я скучный? — он язвительно ухмыльнулся.

— Сказала, да, — она и не думала отпираться. — Это не важно. Там будет весело, даже с таким букой, как ты!

— И что же там такого, в этой… пади?

Рыжая отмолчалась, подтолкнула Гора к эльфу, что с интересом оценивал его небесно-голубыми глазами. Гор споткнулся, неловко выровнялся и застыл, не зная, как поступить. Перед ним стояло иное существо, не человек, но так похожее на человека. Крохотный осколок иной жизни, иного мира, живое доказательство того, что планета не спятила, и Боград действительно полон тайн и чудес. Эльф открыл рот, сверкнув белоснежными зубами, среди которых выделялись небольшие острия клыков, и сказал:

— Двести пятьдесят драхм.

— А? — опешил Гор.

Он почувствовал себя донельзя глупо. Вблизи стало заметно, что нос у эльфа обгорел и облупился, а волосы не мешало бы помыть. От него пахло костром и бензином, и это было как-то неправильно. Хотя… откуда ему знать, чем пахнут эльфы?

— Стоимость экскурсии двести пятьдесят драхм, — терпеливо повторил эльф.

— Ого! Это за что?

— За самый экстремальный тур, который ты не забудешь до конца жизни, — эльфийская улыбка вновь блеснула клыками.

— Ну не знаю, — Гор с сомнением покачал головой. — Я в Чернобыль нелегалом ходил.

— Ты серьезно? — презрительно скривился эльф. — Это все равно, что хвастаться походом в супермаркет. Я предлагаю тебе настоящие впечатления. За вшивые двести пятьдесят драхм. Не, блин, серьезно, ты меня зацепил! Давай так — если по возвращению ты не скажешь, что это круче твоего занюханного Чернобыля в миллион раз, я верну тебе деньги! По рукам?

— Давааай! — прошептала рыжая, подталкивая Гора под локоть.

Исходящее от нее сияние, неуемная жажда жизни затягивала, как водоворот. В своем ковбойском наряде она теперь выглядела не стриптизершей, а покорительницей фронтира, готовая сутки напролет скакать по прериям, отстреливая команчей.

— По рукам!

Черная пластиковая кредитка перекочевала к эльфу. Тот проворно считал ее портативным сканнером и довольно потер узкие ладони. Гор и рыжая втиснулись на заднее сиденье «субару», с трудом отвоевав место у толстушки. С переднего кресла глуповато скалился китаец.

— Можно вопрос, красавчик? — рыжая шепнула прямо в ухо, отчего по шее Гора забегали теплые мурашки. — Ты гей?

— Что? Нет! — Гор попытался замахать руками, но не позволила теснота салона.

— Ты с Пинты глаз не сводишь…

— С кого?

— Пинта! Этот остроухий ублюдок! Я подумала…

— А ты не подумала, что я не каждый день встречаю живого эльфа?! — яростно зашипел Гор.

Ему казалось, что водитель все слышит, но не вмешивается из вежливости. Лишь поглядывает в зеркало, осуждающе. Рыжая тихонько прыснула в ладошку.

— Эльф?! Он?! Да у него даже шрамы еще не зажили! — она приятельски пихнула Гора в бок, словно не веря, что он купился на такой дешевый трюк. — Эльфов не существует, красавчик. Есть только пластика, и косплееры-идиоты, которым не жаль собственных ушей.

Рыжая еще долго что-то щебетала, шутила в голос, сама же смеялась над своими шутками, вертелась, как пчелка у цветка, но Гор погрузился в себя. Он недоверчиво смотрел на тонкие, не поддающиеся загару рубцы на остроконечных ушах и мысленно обзывал себя кретином. В зеркале заднего вида псевдоэльф Пинта поймал его взгляд, подмигнул залихватски, и нажал на газ. Никогда еще Гор не чувствовал себя таким обманутым.

* * *

На выезде из города пересели в заляпанный грязью «грэйт уолл», с забралом кенгурятника и катушкой лебедки на крыше. Стало просторней, но рыжая ковбойша, чьего имени Гор так и не узнал, все равно старалась сеть так, чтобы их бедра соприкасались. Ехали долго, почти четыре часа и по такой тряской дороге, что вскоре кончился запал даже у невозмутимого китайца. Он с тоской скалил кривые зубы на однообразный пейзаж, вздыхая так тяжело, точно вот-вот умрет.

Рыжая голова давно покоилась у Гора на плече, щекоча шею пружинками локонов. Он и сам придремал, убаюканный тряской и теплым женским дыханием. Снилась мать, яростная, безумная, — она металась по квартире, как пичуга в электрической клетке, обжигаясь о жалящие током прутья. Во сне Гору было почти стыдно перед ней, но о своем решении он не жалел. Смотри! — хотелось закричать ему. — Мне не нужна твоя опека! Я всегда справлялся сам, и сейчас справлюсь! Он промолчал, но мать все равно понимающе кивнула. Узкие ладони легли ему на плечи, и мать нежно поцеловала его в шею. Гор отскочил, как ужаленный, больно треснулся затылком о стекло, и проснулся. Рыжая ковбойша невинно зевала, терла спросонья глаза, но Гор не дал себя обмануть, — влажный след ее губ жег ему шею.

— Подъем, сонные мухи! — закричал Пинта, подкрепляя призыв вывернутой до упора рукояткой громкости радио.

Салон наполнился треньканьем банджо, хрустом стиральной доски и гнусавыми скороговорками на английском. Пинта в такт колотил по рулю грязными ладонями, подвывал дурным голосом. Пассажиры потягивались, стряхивая сон с липких ресниц. Гор опустил стекло, высунул наружу голову, с наслаждением глотая свежий весенний воздух. Здесь обрывался редкий лес, и начиналась степь, королева пейзажей. Омертвевшая шкура ее разрасталась зелеными проплешинами, омолаживалась после зимней спячки. В перепадах высот и мшистых холмах угадывались натоптанные звериные тропы. Боград совершенно скрылся из виду, зато на горизонте, поблескивала тонкая нитка реки. Большой Тесь, крупный приток Енисея, тянул свои воды, надежно замыкая границу Бограда. Чуть ближе, заслонив изрядный кусок лазурного неба, высилась черная гора, напоминающая…

— Ох, это потрясаюче! Ты видеть? Эта гора… wie ein Drache! Как дракон, ja?!

Толстушка возбужденно подалась вперед, сверкая очками. Пухлые ладошки колдовали с настройками фотоаппарата.

— Скорее, как Левиафан! — перекрикивая кантри, заорал Пинта.

Закрываясь от солнца козырьком ладони, Гор прищурился. То, что казалось игрой природы, причудливыми изломами горных пород, на деле оказалось тушей гигантского существа. Левиафан напоминал, скорее, гибрид огромной креветки и пиявки. Черное тело лоснилось на солнце, угловатые лапы живописно подломились, суставчатый хвост безжизненно вытянулся. Не было сомнений в том, что существо мертво.

— Mein Gott, es ist so enorm!

Сквозь забрызганную грязью лобовуху толстушка защелкала камерой.

— С ума сойти! — выдохнула рыжая. — В нем же километров десять?!

— У страха глаза велики! — снисходительно осклабился Пинта. — Три километра в длину, и чуть меньше половины километра в ширину.

— Ну да, всего лишь, — кивнул потрясенный Гор.

Пинта остановил машину возле каменного уступа, рогом выпирающего из покрытой кедровым стлаником и оленьим мхом степи. Здесь, кругом обступив крохотное кострище, хлопали открытыми пологами палатки. Двое мужчин, сплошь состоящие из камуфляжа, бород, винтовок и вскрытых бутылок пива, подрумянивали хлеб на тонких металлических прутьях. Поодаль грелся на солнце еще один «грэйт уолл», с кузовом, накрытым мелкоячеистой клеткой.

При виде мужчин, китаец засуетился, замахал руками, что-то требовательно спрашивая у Пинты. Тот, неожиданно бодро, ответил на китайском. С минуту они о чем-то разговаривали, отчаянно жестикулируя. Наконец Пинта обернулся.

— Я говорю — это наша страховка, на случай непредвиденных обстоятельств.

— И какие тут могут быть непредвиденные обстоятельства? — с сомнением выгнула брови ковбойша.

— Детка, это Боград! — осклабился Пинта. — Здесь все обстоятельства непредвиденные!

Он выпрыгнул наружу, с наслаждением потянулся, играя мышцами. Сходил к палаткам, поковырялся там пару минут и вернулся с двумя рюкзаками.

— Упаковывайтесь, сухопутные кр-р-р-рысы! — наигранно кричал Пинта. — Наша посудина идет брать Левиафана!

В рюкзаках оказались ботинки на высокой шнуровке, охотничьи комбинезоны и разный туристический скарб.

— А это еще зачем?

Гор подбросил на ладони большой, на пол-лица респиратор с двумя фильтрами.

— У тебя когда-нибудь портилась еда? Что-нибудь мясное? — Пинта усмехнулся снисходительно. — Падь, мой юный друг что-ходил-в-чернобыль-нелегалом, это не только ландшафт. Это еще и падаль.

Гор понимающе кивнул, беспрекословно просунул голову, регулируя тугой ремень на затылке. Глаз у Пинты оказался наметанным, — одежда и обувь пришлись впору. Только на китайце комбинезон болтался, как на вешалке, но он, казалось, не унывал, беспрестанно скаля безобразные зубы.

— Левиафан, как он здесь оказался? — спросил Гор, шнуруя ботинки.

— Упал. Прямо с неба.

Пинта воздел кверху палец с длинным грязным ногтем. Понять, шутит он, или говорит серьезно, не представлялось возможным. На любое недоверие у него был один ответ — это Боград, детка!

Пока туристы переодевались, бородачи заканчивали приготовления, устанавливали на джипы турели с широкими лезвиями гарпунов. Жужжал шуруповерт, рычал, подгоняя помощников, Пинта, возбужденно хихикала толстушка. Гор поглядывал на мертвого гиганта, сравнивая, были ли у него в жизни приключение хоть чуточку интереснее, и сам же себе отвечал — нет, не было. Он чувствовал, что начинает проникаться восхищением к этому месту, и ненавидел себя за это.

* * *

Позади остались полкилометра желтых зубов, выглядывающих из-под черно-розовой губы, и широкие пещеры ноздрей, в которые могла свободно заехать фура. Вблизи Левиафан потерял монолитность, растратил собственное величие. Огромное тело глубоко врылось в землю, куски дерна налипли со всех сторон, в складках росли кусты стланика, мох облеплял глянцевую шкуру. Лишь тонкие ноги, отбрасывая угловатые тени, напоминали, что это не просто гора, а гора мяса, да еще сладковатый запах падали проникал сквозь фильтры.

Гор бродил около исполина, впитывая впечатления, как губка, пытаясь угадать, как такое диковинное создание могло существовать в реальности. К черту фальшивых эльфов, к черту Город-тысячи-богов со всеми его тайнами! Перед ним лежал погибший Левиафан, обосновать которого не могла ни одна человеческая наука. Только магия, чертова ненавистная магия, пугающая и непонятная.

— Забирайтесь выше, на плавник! Там есть на что посмотреть! — прокричал Пинта, и Гор с изумлением понял, что пологий уступ на самом деле есть огромный плавник, плотно прижатый к туше.

Они карабкались вверх, оскальзываясь на мертвой плоти, и хохотали, и позировали толстощекой немке, а зубастый китаец, взопрев на подъеме, стянул куртку и размахивал ей, как флагом. Веселье продолжалось, пока в груде каменеющей плоти не открылась ровная выпуклая линза, голубая по краям, черная в центре — как маленький островок посреди озера. Она влажно блестела, переливалась, стоило взглянуть под другим углом. По краям ее густо росли тонкие острые растения без веток и листьев, у основания гнойно желтели липкие сгустки. Среди черных провалов и рваных пещер из гнилого мяса, эта штука выглядела фантастически красиво, как нарисованная.

— О, mein Gott! — пропищала из-под респиратора толстуха. — Прелесть какой!

Тонущий в пухлых ладошках фотоаппарат, отчаянно защелкал со скоростью пулемета.

— Пинта! Пин-таааа! — сложив руки рупором, закричала ковбойша. — Это что за красота?! Что это такое?!

— Это глаз! — донеслось снизу. — Последний уцелевший! Остальные сожрали…

Девушки брезгливо застонали, когда китаец с интересом сунул руку в черный зрачок. Гор перегнулся через край, заглядывая Пинте в запрокинутое лицо. Почему-то ему страшно не понравилось это будничное «сожрали».

— Кто сожрал?

Ехидная улыбка растянула треугольное лицо Пинты. Псевдоэльф вытянул руку, указывая куда-то выше Гора, и сказал:

— Он.

Сперва Гор не понял, о чем речь. Завертел головой, увидел, как пятятся девушки, как застыл китаец, так и не стряхнув с пальцев глазную слизь. Гор проследил за их взглядами, и ничего не увидел. Только когда впереди защелкало, заклокотало, он вдруг ясно различил покатый силуэт, слитый с землисто-серой плотью Левиафановой туши. В его стойке было что-то от крупных приматов, в облике — от медведя, а в морде нечто слоновье. Гор никак не мог взять в толк, что, пока существо не щелкнуло пастью, блеснув толстыми бивнями.

— Бегооом! — заорал Пинта.

И все понеслись. Быстрее всех сообразил китаец — с размаху плюхнулся на живот, звездочкой соскользнув к подножью. Как только ботинки стукнулись о твердую землю, он подпрыгнул, и побежал так, что лопатки под мешковатой курткой вздымались акульими плавниками. Девушки отставали от него самую малость. Тогда-то Гор понял, что замер, как испуганный заяц в свете фар, один на один с неведомой тварью.

Он неловко отпрыгнул к спуску, поскользнулся, и кувырком покатился вниз. Это его и спасло. Загнутая, как ковш экскаватора, грабля, с чавканьем воткнулась в то место, где он только что стоял. Существо не рычало, не выло — молчаливо преследовало жертву, и от этого становилось еще страшнее. Оборачиваться не было времени, но по шуму тяжелого дыхания, Гор понял, оно приближается.

Спасительный джип стоял шагах в тридцати, но у него не было этих тридцати шагов. В последнем рывке он рванул так, что ветер засвистел в ушах, а коса затрепетала воздушным змеем. Он спиной почувствовал прыжок, попытался выжать еще немного, но понял, что не сумеет. Ботинок зацепился за кочку, и Гор растянулся, оцарапав ладони о стланик. Он почти почувствовал горячее дыхание на шее, когда в воздухе тренькнуло, и над ним, блестя остро отточенным плавником, просвистела металлическая рыба.

Бородач на «грэйт уолле» заулюлюкал, стуча кулаком по кабине. Тренькнуло второй раз, и Гор понял назначение лебедок на крыше. Крутя веревочным хвостом пролетел еще один зазубренный гарпун. За спиной чавкнуло, заскребло, затопотало, как стадо слонов. Заорав «с доррроги!» пробежал Пинта, размахивающий двухметровым электрическим стрекалом. Синие молнии переливались на острие.

— Мать честная, здоровый какой! — приплясывая за пустой турелью, восхищенно орал бородач.

Гор отжался на руках и обернулся. Надрываясь жужжали лебедки, подтягивая к машинам упирающееся чудовище. Слюнявые клыки со звоном стукались о гарпун, силясь перекусить металлическое древко. Вокруг скакал Пинта, охаживая впалые бока монстра электрическим шестом. Он целил в шишковатую голову, но всякий раз попадал то в плечо, то в грудь. Монстр вздрагивал, отмахивался ковшеобразной лапой, но молчал.

Наконец Пинта изловчился, и всадил острие чуть ниже лба, где бугрились бородавчатые наросты, в то место, где у нормальных животных находятся глаза. Огромное тело взвилось на дыбы, нависнув над Пинтой на добрых полтора метра. Не выдержав, со струнным звоном лопнул один трос. Но монстр уже зарылся мордой в мох.

Гор не спеша поднялся на ноги, отряхнулся. Огляделся вокруг, оценил толстые болты на турелях, джип, предусмотрительно повернутый клеткой вперед, лежащую на капоте винтовку и чемоданчик с дротиками. Отметил умелость, с которой троица затаскивала поверженного монстра в клетку. На негнущихся ногах подошел к Пинте.

— Ты знал, что оно там?

К удивлению, голос не дрожал. Слова ледяными кирпичиками складывались в ровную промерзлую стену. Остальные туристы высыпали из салона, настороженно поглядывая на монстра, но близко не подходили — боялись.

— Пинта, это что за тварь? — крикнула ковбойша.

— Сангуизуга нигрум, — эльф обтер руки о майку. — Черный вурдалак. Отличается повышенной регенерацией и невосприимчивостью к боли. Очень крупный экземпляр! Он, вообще-то, трупоед, но может и…

— Я задал тебе вопрос, — с нажимом повторил Гор.

Пинта откинул со лба мокрые от пота волосы и посмотрел на Гора так, словно увидел впервые.

— Ну знал, да. Мы его две недели выслеживали. И что?

Гор дернул уголком рта, но сдержался.

— Вы его убили?

— Убили? Не, зачем?! Живьем они втрое дороже идут, — пропыхтел один из бородачей.

— И долго он в отключке будет?

— Я ему в мозг зарядил. Он у них крохотный, хрен попадешь. Но уж если попал… — Пинта горделиво подбоченился. — Думаю, минут пять е…

От удара в солнечное сплетение Пинта подавился словами и упал на колени. Цепляясь за грудь, он хватал воздух ртом, васильковые глаза покраснели, налились слезами. Сухо щелкнули предохранители, и два пистолета в упор посмотрели на Гора. Испуганно вскрикнула ковбойша. Толстушка немка прижала пухлые ладошки ко рту. Но Пинта, неожиданно поднял руку, прокашлялся и сказал:

— Остыньте, мужики! Пацан в своем праве…

Не отводя глаз от напряженных бородачей, Гор с чувством сплюнул под ноги.

— Вяжите свою сангвизигу, пока не очнулась, — прошипел он.

Те, как будто очнулись, принялись суетливо заталкивать в клетку короткие задние лапы вурдалака. Гор круто развернулся и направился к стоящим столбиками туристам. Массируя грудь, Пинта поднялся на ноги и ехидно бросил ему в спину:

— Ну что, пацан, правда это в миллион раз круче твоего детского Чернобыля?!

Не оборачиваясь, Гор показал ему средний палец.

* * *

Ночевать решили в лагере. Когда добрались назад, уже вечерело, и тащиться в обратный путь не было ни сил, ни желания. В темноте раскладывали еще одну палатку, для девочек, разводили костер, грели ужин. У бородачей, как нельзя кстати, нашлась бутылка сомнительного самогона, и бесконечные запасы сосисок.

Жидкость в бутылке явно обладала магическими свойствами, потому что обида на Пинту и его дружков быстро отступила на задний план. Это Боград, детка! — кричали они хором. Рыжая ковбойша вновь норовила прижаться, шепча что-то на ухо и глупо хихикая. Пинта, не стесняясь, сворачивал самокрутку с травой, приговаривая, что такого кайфа не даст даже самая лучшая афганка. Пухлая немка зарозовела, купаясь в лучах внимания китайца и бородатых охотников. Было весело и уютно.

Было бы, если б не вурдалак.

Цепляясь за решетку черными когтями, он не отрываясь следил за Гором. Только за ним. Гор чувствовал его липкий взгляд, хотя не мог объяснить, как можно чувствовать взгляд безглазого существа. Тупое рыло целило в него, стоило лишь сдвинуться с места, водило следом, принюхиваясь. От такого внимания становилось не по себе, но Гор не подавал вида, вместе со всеми смеялся, грел над костром руки, жарил сосиски, передавал пустеющую бутыль. Пока из клетки не раздался пронзительный свист.

Тонкая, почти птичья трель плыла в сладковатом воздухе степи, разносясь далеко по округе. От нее ползли мурашки по спине, и шевелились волосы на предплечьях. Гор сквозь темноту улавливал невидящий взгляд заросших глазниц, нацеленный ему в спину. Щелкнул фонарь, высвечивая уродливую шишковатую голову. Сжав мясистые губы, насколько позволяли бивни, вурдалак тянул легкими воздух, ноздрями выдыхая свистящие переливы. Казалось невероятным, что подобное страшилище способно производить нечто столь музыкальное.

— Чего это он?

Пинта повел фонарем, разбрызгивая уродливые тени. Охотники синхронно помотали нечесаными головами.

— Никогда такого не слышал, — пробормотал тот, что постарше.

— Серьезно? — притворно удивился Гор. — А я думал, вы давно этим промышляете…

Толстушка рассмеялась было, но укололась о встревоженные взгляды, стихла.

— Вот за семь лет ни разу такого и не слышал. Они, вообще-то, немые. Даже от боли не орут, — бородач задумчиво почесал кончик носа. — Пинта, а ты такое слышал когда-нибудь?

Псевдоэльф покачал головой. Происходящее ему очевидно не нравилось. Беспокойство, густое, как сироп от кашля, разливалось над лагерем. Подхватив стрекало, Пинта подошел к клетке, шваркнул по прутьям, для острастки.

— Ну, че распелся, опера?!

Вурдалак вжался в противоположную стену, насколько позволяло теснота клетки, и засвистел еще громче. От новых обертонов заныли пломбы в зубах, и кровь молоточками заколотила в виски Гора. Что-то громко залопотал китаец, Пинта ответил резко, раздраженно, и ткнул вурдалака в тощий живот.

— Просит, чтобы он прекратил, — бородач кивнул на китайца.

— Да уж лучше бы его заткнуть, — поежился его коллега. — Мурашки по коже, мать…

— Может, он на помощь зовет? — рыжая поежилась, вглядываясь в темноту.

— Какую, нахрен, помощь? — бородач недовольно поковырял в ухе мизинцем, словно пытаясь вытрясти назойливый свист. — Они одиночки, как медведи. Терпеть друг друга не могут.

Размахивая стрекалом Пинта ярился у клетки. Вурдалак, закрыв лоб толстыми ладонями, стоически сносил болезненные укусы электрошокера. Свист становился все громче, сложнее. Хотелось зажать уши, но он проникал сквозь пальцы, просачивался прямо в мозг. Казалось, еще немного, и кости черепа взорвутся от резонанса. Клетка тряслась.

— Да зак-рой же ты рот! — пыхтел сквозь зубы Пинта.

Он размахнулся, собираясь вогнать стрекало, как можно глубже, может даже пробить толстые ладони, да так и замер, не закончив. Свист оборвался. Вурдалак расставил мускулистые лапы, опершись на костяшки. Пинта смотрел мимо него, на крышу клетки. Рука с фонарем неуверенно дернулась, поползла вверх. Под ярким лучом соткалось уже знакомая плечистая фигура. Еще одна. По широкой дуге она взмахнула лапой, так медведь выбрасывает на берег жирного лосося, и Пинта вдруг стал на голову ниже.

Его голова не отлетела, оторванная, не повисла на сломанных позвонках. Она превратилась в фарш из мозгов, глазных яблок и обломков костей. Разодранная шея салютовала красной струей. Обезглавленное тело нелепо взмахнуло руками, и рухнуло навзничь.

Ночь взорвалась. Бородачи вскочили, опрокидывая недопитую бутылку в костер. Взметнулось пламя, озаряя на мгновение лагерь, и замершие возле палаток черные глыбы, покрытые короткой лоснящейся шерстью. Десятка два, не меньше. Языки костра втянулись, словно испуганные увиденным, и тут же завизжали девушки.

Как по команде, черные тени метнулись вперед. Поддетый толстой лапой улетел в темноту китаец. Затрещало раздираемое мясо, раздался короткий не то всхлип, не то писк, и все стихло. Толстушка, спотыкаясь, бросилась бежать, она отчаянно визжала, и вопреки своему весу двигалась очень резво. Ей почти удалось добраться до машин, когда в невероятном прыжке на нее обрушилось монолитное тело. Даже сквозь булькающий вопль Гор расслышал хруст сломанных позвонков.

Он откатился в сторону, едва разминувшись с бивнем. Тот пронесся так близко, что Гор успел разглядеть острый скол на самом конце. Тренькнула гарпунная пушка, и в костер, извиваясь и царапая застрявшее в груди древко, молчаливо рухнул вурдалак. Бородач лихорадочно засовывал в ствол гарпун, когда с левого борта в джип ударились сразу две тяжелые туши. Под визг смятого железа машина опрокинулась на бок и покатилась по склону.

Кто-то заперхал, громко, часто. Гор не сразу сообразил, что это короткими очередями кашляет автомат в руках второго бородача. Выскочив в центр, он поливал наступающих тварей свинцом, и грохот стоял такой, что не слышно было крика из перекошенного ненавистью рта. Гор пополз к последней уцелевшей машине — драться он и не думал. Бой проигран, надо уносить ноги, пока еще есть, что уносить.

Держась за колесо, он поднялся на ноги и обернулся. Как раз, чтобы увидеть, как поднятый на бивни умирает бородатый стрелок. Широкая пасть закрылась, перекусывая тело пополам. Ноги в зеленых камуфляжных штанах упали на траву, следом мокро шлепнулся клубок внутренностей. Гор еще успевал запрыгнуть в машину, у него оставались шансы, чтобы выбраться из этой заварушки живым. Но уже поставив ботинок на подножку, он увидел ее.

Возле костра, каким-то чудом уцелев в самом центре побоища, стояла рыжая ковбойша. Плечи, обвитые тонкими руками, вздрагивали. Взгляд ее терялся среди вытоптанного щедро политого кровью мха, не смея подняться, увидеть, как неспешно бредут к ней горбатые чудовища.

Черный как смоль вурдалак остановился напротив, втянул ее страх вывернутыми ноздрями. Морщинистый лоб перекатывался, будто тварь глубоко задумалась, переваривая незнакомый запах. Вурдалак ударил внезапно, не выходя из задумчивого оцепенения. Будто тяжелая лапа-ковш жила своей жизнью. Рыжая качнулась, охнула испуганно. Выпирающие из ее дрожащей спины острия когтей сочились красным. Ноги в ковбойских сапожках поднялись над землей, забились от крупной дрожи. Вурдалак обхватил девушку второй лапой, почти бережно, и с силой рванул тело в разные стороны.

Гор отвернулся, пряча лицо в темноте. Разворошенный костер дотлевал, отбрасывая на борт джипа тусклое багровое зарево. Ночь, плотоядно облизываясь, подбиралась ближе. С нею, бесшумно ступая грубыми лапами, шла молчаливая смерть. Заскрипел кузов, и Гор услышал, как над ним сопит чернота.

Не так он себе это представлял. Не так. Все кувырком, все наперекосяк из-за беспечности, из-за глупости. За юбкой побежал, приключений искать, дур-рак! Гор устало сполз по холодному боку «грэйт уолла». Он закрыл глаза и расслабился, готовясь встретить смерть. Дрожащий палец вцепился в серьгу, натянул так, что сделалось больно. Ладони покалывало, в сердце кипело варево из злости пополам с обидой. Как все-таки глупо, как мелко…

Что-то свистнуло, заставив задрожать испуганный воздух. Над головой у Гора зашипело, будто кто-то растапливал на сковороде огромный кусок сала. Завоняло жженым волосом и горелым мясом. В кузов грохнулось тяжелое тело, так что джип подпрыгнул на рессорах.

Распахнув глаза, Гор чуть не ослеп. Лагерь секли молнии. Толстые, как канаты, они появлялись из темноты, безошибочно разя трупоедов. Гор тряхнул руками, сбрасывая напряжение. До рези в глазах он всматривался в убийственный мрак, исторгающий молнии, пока не различил бегущего мужчину. В коротких вспышках он успел разглядеть лишь осунувшееся бородатое лицо, да запавшие глаза. Хлеща поляну электрическими дугами, незнакомец насквозь прожигал вурдалаков, которые, Гор не верил своим глазам, не обращали на это никакого внимания. Обжигаясь, падая замертво, все они, вся стихийная стая, рвались к нему, и незнакомый ом опережал их лишь самую малость.

Он добежал до Гора, рукой придерживая бок, задыхаясь от быстрого бега. Не останавливаясь, налетел, сбил с ног, накрыл собственным телом. В руке его почему-то была зажата сандалия с картонными крыльями. Он только и успел выдохнуть

— Держись!

как мир тряхнуло, подбросило, хорошенько встряхнуло еще раз, и Гор оказался в незнакомой квартире. Словно вывалился из барменского шейкера, больно ударился локтями. Незнакомый ом стоял рядом, упираясь руками в колени, в попытке унять одышку.

— Не вставай, — просипел он. — Это очень… очень…

Но Гор упрямо встал. На ногах оказалось, что мир все еще трясется в шейкере. От рези в желудке Гор согнулся пополам, и его вывернуло наизнанку.

— …очень дорогой ковер, — грустно закончил ом.

VI

На вторые сутки, после того, как Егор ушел из дома, Ольга поймала себя на мысли, что подолгу простаивает возле статуэтки Седого Незрячего. Сложив широкие лапы на животе, Магьян Кербет недовольно щурил подслеповатые глазки на падающий из окна свет. Весь его вид, от звездообразного рыла, до атрофированных задних лап, лучился самодовольством. Никуда ты не денешься, говорил он. Бросишься к моему алтарю, как миленькая, еще и умолять будешь, чтобы я удостоил тебя милостью, глупая заносчивая крыса!

Ольга смахивала с него пыль, как делала изо дня в день, и уходила заниматься другими делами, чтобы через десять-пятнадцать минут, через полчаса, через час, вновь обнаружить себя у потайной ниши, с закушенной до крови губой. Рой шершней в ее голове терзал и жалил воспаленный мозг. Седой Незрячий не тот, кого стоит беспокоить по пустякам! Но Егор не пустяк! Нет, конечно, нет! Но Седого Незрячего лучше не беспокоить, даже если повод серьезен. Лучше вообще его не касаться, обходить десятой дорогой, чтобы, не приведи боги, эта звездорылая мерзость не привиделась во сне! Но ведь Егор там! Он! Там! Один!

Ольга чувствовала, еще немного, и она захлебнется в истерике, начнет вытворять глупости, забудет об осторожности, и годы труда, самоотречения, приспособления, постыдных пряток, пойдут коту под хвост. Она сорвется, она выкинет что-то такое, что не скроешь, и перепуганные соседи сообщат куда надо, телефон доверия висит в каждом подъезде, рядом с контактами Управляющей компании.

Один звонок, и за ней приедет специальная группа захвата, экипированная последними разработками ведущих оружейников Бограда. Или вооруженные кликуши из Господних Псов. Или бородатые бойцы Зеленого Знамени. Или радикальные буддисты. Или кого там еще не успели законодательно внести в список Запрещенных богов? Они придут за ней, с крестами и четками, автоматами и гранатами, с вилами и факелами. Это их мир, поэтому правда и закон будут на их стороне. Таким, как Ольга, место в Бограде.

Она заказывала телефонные переговоры и бесстрастный голос, чином не ниже майора, дотошно выпытывал у нее подробности, куда, кому, зачем. Да, у нее была железная причина — ведь ее сын уехал в Боград. Но ее звонок был крайне подозрительным — ведь ее сын уехал в Боград. Призрачный майор допрашивал Ольгу добрых полчаса, прежде чем согласовал десятиминутные переговоры с круглосуточной службой поддержки.

Сонный оператор, молоденький низкоуровневый ом, отвечал заученными фразами. Да, Егор Богданов прибыл экспрессом в семь пятнадцать, в составе группы из Москвы. Как будто могли быть группы откуда-то еще! Да, территорию Бограда не покидал, за услугами фирм-эскортов не обращался. Нет, прямая связь с господином Богдановым невозможна. Да, невозможна. Да, даже если вы мать. Но напоследок, видимо вняв скрытой мольбе ее взвинченного голоса, напоследок, он все же сказал ей — не волнуйтесь, он еще жив. И повесил трубку.

— Пока жив! — заорала она, брызжа слюной в экран мобильного. — Пока жив, тупой ты ублюдок!

Короткие гудки отвечали предельно однозначно — в Бограде никому нет дела до тебя и твоего упрямого сына. А Ольга еще долго кричала в никуда, угрожала, требовала, молила, звала. В этом был свой плюс — вынужденный прослушивать ее истерику шпик полностью уверовал в образ свихнувшейся матери, и донимать ее расспросами не стал. В конце концов, обессилев, Ольга упала на кровать Егора и отключилась на два долгих, тревожных часа. Сон напоминал теплые сухие пещеры, где ворочалось что-то большое, белое, ноздреватое, похожее на полную луну в черном небе. Такие сны не сулили ничего хорошего, особенно человеку, который в них разбирается.

Пробудившись, Ольга первым делом прошлась вдоль потайных ниш. Воскурила благовония, капнула жабьей крови из пробирки, а кое-кому пожертвовала своей, взрезав привычное незаметное место на внутренней стороне предплечья — каждому по его потребностям. И только черная статуэтка Седого Незрячего не получила ничего. Даже бесполезный Иваисепо, гигантский горный заяц айнов не остался обделенным. Но каждый раз минуя нишу Седого Незрячего, Ольге слышался издевательский клекот белоглазой чуди.

Она пыталась связаться с Владом, но этот говнюк… ай, что там! Если человек Бограда не желает, чтобы его беспокоили жители внешнего мира, они его попросту не найдут. Кем бы ни были, и какими бы навыками не обладали. Пробовала вызвать Мими, и даже, кажется, нащупала нужный канал, но связь сорвалась, как хитрая щука с крючка нетерпеливого рыбака-любителя. Черт с ней, они с Мими всегда недолюбливали друг дружку. Но когда не ответил Старик Юнксу, Ольга запаниковала, и преступные глупости начали твориться сами собой.

В ванной комнате, перед зеркалом, расчерченным под классическое окошко Скайпа, она пришла в себя, огляделась, и поняла, что пути назад нет. За ее спиной догорел вспыхнувший мост, и обугленные балки полетели вниз, в гремящую горную реку. В большинстве цивилизованных стран у полиции имелись четкие инструкции: застав человека за тем, чем сейчас занималась Ольга, стрелять без предупреждения. Впрочем, сейчас она куда сильнее боялась ошибиться в мелочах из-за долгого отсутствия практики.

Людмила Семеновна была еще жива, но уже не шевелилась, даже глаза не открывала. Соседка, зашла проведать подругу, когда узнала про Гора. Набивалась с ненужной помощью, вынюхивала тонким клювом, чтобы потом обсасывать косточки с такими же стервятницами на лавочке у подъезда… Дальше, как в тумане.

Ольга не понимала, что на нее нашло — Людмила Семеновна была приятной старушкой, сплетни не распускала, всегда старалась помочь. Боги, да она нередко оставалась с Гором, пока тому не исполнилось пять! А теперь сидит, прислонясь к борту ванны, бессильно уронив голову с аккуратным седым пучком на макушке. Ссохшаяся грудь резко вздымалась и опадала, да трепетали бесцветные ресницы — вот и все признаки жизни. Неудивительно. В семьдесят с хвостиком лишиться столько крови!

Ольга перегнулась через борт, сняла прищепку, подставила блюдце. Прозрачная трубка, торчащая из яремной вены, покраснела, высасывая из старческого тела последние капли жизни. Ольга макнула палец в густую, остро пахнущую кровь и начертала на зеркале недостающую иконку видеокамеры и диалоговое окно. Лучше всего мозг настраивается на знакомые повседневные образы.

Из ванны раздался протяжный вздох, и соседка упала лицом вперед, сложилась пополам. Ольга этого даже не заметила. Держа блюдце на отлете, как художник палитру с красками, она критично разглядывала дело рук своих. В целом вышло похоже, но чего-то недоставало. Она отступила на шаг, еще раз смерила перемазанное кровью зеркало оценивающим взглядом и чуть не хлопнула себя по лбу. Точно! Список контактов!

Не задумываясь, предоставляя пальцам свободу действия, Ольга быстро набросала штук шесть аватарок, и зубастый гребешок напротив каждой — визуально сойдет за имена и ники. Кровь стекала по амальгаме, рисунки смешивались, проникали друг в друга, соединялись в знакомые образы. Только нужных среди них не было. Разве что этот вот… Ольга с сомнением поглядела на подсохший потек, темно-красный, почти черный. Нгояма, шакал проклятый. Людоед с железным когтем.

Ольга со вздохом ткнула пальцем в иконку, превращая рисунок в бордовый отпечаток, как на листке дактилоскопии. Отклик пришел меньше, чем за секунду, вынырнул всплывающим окошком, словно собеседник на том конце только того и ждал. Нервничал, проверял связь, не спал ночи напролет, лишь бы услышать заветный вызов. Скорее всего так и было. Кому нужен презренный Нгояма? Кто вообще про него помнит?

Губастая физиономия Нгоямы заполнила зеркало темнотой. Чернокожий, но не шоколадный, а как головешка, с деревянными тоннелями в оттянутых мочках, с коротким курчавым волосом, жестким даже на вид, он казался самым обычным африканцем. Выдавали акульи зубы, что не умещались во рту, и глаза, сиреневые пятна, в которых потонул даже белок.

— Ого! Вот это да! Ну и ну! — заухал Нгояма. — Госпожа Ол-гаа вспомнила про бедного несчастного Нгояму! Какой день, какой день!

Он не говорил на русском. Он вообще не говорил, в общепринятом понимании этого слова. Но Ольга прекрасно понимала каждое слово, выпавшее из закрытого рта. Линии на зеркале начали светлеть. Бледные черви помех проскользнули по экрану. Ольге стало противно, словно к ней присосалась огромная пиявка.

— Прекрати паясничать! — она передернула плечами от омерзения. — И не смей жрать, когда со мной разговариваешь!

Вывернутые губы сложились трубочкой, как в поцелуе, издали сосущий звук — иконка с видеокамерой исчезла, будто языком слизали. Ногояма округлил глаза в притворном испуге. Знает расклад, мелкий дьявол! Ему терять нечего, кроме своей жалкой жизни, а тот, кто к нему обратился, стоит на грани.

— Почему белая госпожа вспомнила о никчемном Нгояме? — он довольно заплямкал языком, слизывая очередную иконку. — Госпожа Ол-гаа скучает по дому? Госпожа Ол-гаа хочет узнать последние новости? Например о том, что Старика Юнксу больше нет?

— Юнксу умер? — ахнула Ольга.

— Госпожа Ол-гаа хочет узнать об этом подробнее? — Нгояма с готовностью подался вперед.

— Нет! — Ольга вскрикнула, замахала руками. — Нет! Постой! Постой…

Акулья усмешка разошлась хищным полумесяцем. Нгояма терпеливо ждал, ковыряясь в зубах железным когтем. Поганый падальщик, отброс из отбросов, сейчас он чувствовал себя на коне и наслаждался этим.

— Мне нужно в Боград, — без обиняков сказала Ольга. — Срочно. Сегодня уходит последний экспресс с туристами.

— Помилуйте, добрейшая госпожа! Вы, должно быть, перепутали бедного Нгояму с Министром ту…

— Заткнись, мелкая дрянь! — Ольга взвизгнула так, что зазвенело в ушах. — Закрой свою вонючую пасть, или клянусь, я развешу твои кишки прямо на этом зеркале!

Она замолчала, шумно дыша, прожигая глазами Нгояму, который от испуга стал бледнее. Ей почти хотелось, чтобы этот идиот потерял чувство меры. Хотелось разнести в кровавые брызги его глупое рыло.

— Ну, давай! — тихонько подбодрила она. — Давай, пошути еще!

Нгояма спрятал фиолетовые кляксы за шторками век и проблеял виновато.

— Прошу простить меня, госпожа Ол-гаа. Но бедный Нго… — он осекся под ее бешенным взглядом. — Я и вправду не могу доставить вас в Боград. Мои силы скромны, а возможности еще скромнее.

— Мне плевать на тебя и твои возможности, — Ольга устало подвела рисунок остатками крови, напитывая линии глубоким красным цветом. — Скажи мне, кто может? Кто еще не подавал квоты?

— Вы позволите? — Нгояма осторожно коснулся экрана железным когтем.

— Пей, — милостиво разрешила Ольга. — Пей, говори и убирайся!

Пульсирующий, похожий на толстую раздвоенную змею, язык засновал по зеркалу, счищая с него кровавые линии. Изображение начало таять, дергаться от помех. Нервно постукивая пальцами по раковине, Ольга ждала, пока людоед насытится. Наконец, когда осталась только рамка, Нгояма сыто рыгнул.

— Квоты не заявил только один храм. Храм Седого Незрячего.

Нгояма проворно слизнул остатки крови и втянулся внутрь зеркала, как картинка на старых телевизорах. Как раз вовремя. Ольга в бешенстве воткнула кулак в самую середину, распустив стекло на множество ветвистых трещин.

* * *

Потом была отрезвляющая боль, перекись водорода, йод и бинты. Ольга шипела, с тоской вспоминая, что в другое время, заживляла такие раны не думая. Здесь приходилось жить обычной жизнью, что означало — страдать, как человек. Чертово захолустье! Весь мир после Бограда чертово захолустье!

Во внешнем мире магия была уделом очень узкого круга избранных. Большинство стран объявили омов вне закона, и любую магическую деятельность пресекали на корню. Африка еще как-то пыталась удержаться в правовом поле, но даже там открыто практиковали магию только в совсем уж глухих местах, вроде Сомали.

Боград существовал над законом, открыто торгуя артефактами и услугами. Вам нужна вещица, способная уберечь вас при взрыве бронеавтомобиля? Купите Эгиду! Вам нужна вещица, способная пробивать магическую защиту? Могу предложить Палицу Индры! Ни одна Эгида не устоит! Сам Папа Римский, не скрывая, носил на шее сделанный в Бограде Крест святого Петра, чем немало смущал паству.

Любой, самый захудалый ом первого порядка мог и умел больше, чем самый опытный его коллега из внешнего мира. Воплощенные боги поставляли чудеса на экспорт, взамен получая веру новых адептов. Для тех, кто не очень нуждался в вере, по единственной железнодорожной ветке, соединяющей Боград и Москву, ходил тюремный состав, в один конец перевозящий заключенных-смертников.

Шипя от боли, Ольга закончила перевязку. Чувствуя себя столетней старухой, поплелась на кухню, ставить чай. Настроение было — впору вешаться, и если бы это решило проблему, Ольга давно бы уже удавилась на дверной ручке, или… о, она знала массу способов отправить человека на тот свет! Подлец Нгояма вовремя унес ноги!

Сидя на кухне, она смотрела, как трепещет огненно-синий цветок. Голова стала пустой и гулкой, как подземная пещера, которые так любит… нет, не думать, не думать, об этом не думать! Это не стоит такого риска! Ничто в этом мире не стоит такого риска! Ничто в этом мире, подчеркнула она. А в том?

Мягко пиликнул дверной звонок, выводя Ольгу из прострации. Она удивленно огляделась. Кухня тонула в полумраке, за окном маячил подступающий вечер. На плите алел выкипевший чайник. Ольга поспешно отключила конфорку, бросив беглый взгляд на часы. Восемь вечера?! Откуда?!

Звонок не унимался, и Ольга поспешила в прихожую. По дороге плотно прикрыла дверь в ванную. Подумала, что неплохо было бы проветрить, пряный запах крови мерещился всюду, но времени не оставалось. Кто-то за дверью настойчиво требовал впустить его. Сердце Ольги колотилось у горла, воображение рисовало группу спецназа, вставшую в боевой порядок, или толпу соседей, обличающих ее в убийстве Людмилы Семеновны. От волнения Ольга даже забыла посмотреть в глазок.

На лестничной клетке стояла подружка Егора, та, черноволосая, со стрижкой под мальчика. Ольга напряглась, вспоминая. Она ненавидела всех их, а девушек особенно, и не запоминала имен.

— Ольга Артемовна, добрый вечер! Я Лиза, подруга Егора.

Девчонка кивнула. Ольга смотрела на нее, недоуменно приоткрыв рот. Ольга Артемовна. Да ведь это она Ольга Артемовна! Боги, почему ей досталось такое дурацкое отчество?! Титаническим усилием она выдавила из себя вежливую улыбку.

— Добрый вечер, Лизонька. А Егора нет дома. Он уехал…

— В Боград, я знаю. Я к вам.

— Ко мне? — опешила Ольга, и даже огляделась, точно в квартире мог быть кто-то еще.

— Ну да, — девчонка в замешательстве тряхнула челкой. — Вы звонили, сказали, что Го… Егору нужна помощь.

— Я звонила, — тупо повторила Ольга. — Сказала, что…

Тонкие брови Лизы удивленно изогнулись. Ольга взглянула на себя ее глазами — в тапках, в халате, всклокоченная тетка, с окровавленной повязкой на руке. Чего доброго девчонка подумает, что она решила свести счеты с жизнью. Хотя Ольге было плевать с высокой колокольни, что там подумает эта пигалица.

В комнате раздался грохот. Непонятно как Ольга почувствовала, что в потайной нише упала статуэтка Седого Незрячего, и все тут же встало на свои места. Беги отсюда, дурочка! — хотела сказать она. Но вместо этого, словно со стороны, увидела, как отходит в сторону, пропуская Лизу в квартиру. Руки сами собой повернули замок на три оборота, задвинули засов и накинули цепочку. Ольга похолодела. Она не пользовалась цепочкой, и никогда не запирала дверь на засов.

* * *

В этот раз все было проще и сложнее одновременно. Никаких манипуляций с зеркалами, никаких рисунков кровью, хотя крови было немало. Они с Лизой сидели за чайным столиком, лицом к лицу, как две закадычные подружки. Белая вязаная салфетка намокла и разбухла. На ней, задыхаясь, вяло бились лазурные рыбки Конго. Осколки амулета впивались в тонкие чешуйчатые тела, жизни в которых оставалось минут на пять.

Поглощающей звук Сферы едва хватало, чтобы накрыть столик и обеих женщин. Если ответа не будет с секунды на секунду, значит все впустую. Ольга намотала на руку лежащие на столе кишки, и с силой дернула, проверяя настройку. Лиза выгнулась дугой, замолотила ногами по полу. В ограниченном пространстве Сферы Тишины крик ее терзал барабанные перепонки сильнее, чем колонки крупного рок-фестиваля. Нужна боль, много боли, чтобы пробиться на ту сторону. Чтобы, потревоженный криком жертвы, под толщей земли заворочался Магьян Кербет, Седой Незрячий.

Лиза, наконец, выдохлась, уронила голову на развороченную грудь. В густых черных волосах торчал, отблескивая полированной костью, Велесов Гребень, лишающий воли. Из перекошенного рта капала густая слюна. Только бы девчонка не подохла раньше времени, обеспокоенно подумала Ольга. Ей ничуть не было жаль молоденькой дурочки, что на свою беду сунулась туда, куда не следовало. Ольге приходилось делать вещи и похуже.

Она уже было собралась вновь натянуть вожжи, когда Лиза захрипела и посмотрела ей в лицо. Глаза остались все теми же, небесно-голубыми, и черты лица не изменились, но в движениях проступило что-то хищное, хитрое. Ольга поспешно разломила маленький деревянный щит — одноразовую Эгиду. Запасы амулетов таяли с катастрофической скоростью.

— Мне нужно в Боград, Крыса, — выпалила Ольга, поняв, что ее слышат и слушают.

Связь оставляла желать лучшего, сеанс шел с задержкой в несколько секунд, потому передатчик иногда застывал, как мертвец, и от этого Ольге становилось по-настоящему жутко.

— Боград помнит тебя, — прохрипел передатчик голосом Лизы.

— Мне нужно в Боград, — повторила Ольга.

— Твое рвение похвально, но список уже составлен. Седой Незрячий может призвать тебя в следующий раз.

— Крыса, я не доживу до следующего раза. Сегодня.

— Хорошо… допустим…

Крыса задумчиво пожевал губы Лизы. По острому подбородку побежала кровь.

— Что дашь ты Седому Незрячему?

— Я дам ему жертву, — Ольга ответила не задумываясь. — Пять человек приведу.

— Нет, — Лиза тяжело замотала головой, раскидывая кровавые слюни.

— Десять? Двадцать?! Сколько?! — Ольга вскочила, опрокидывая стул, ударила кулаками по столу. — Сколько надо твоему ненасытному хозяину, тварь?!

— Неееет… Не это… — усмехнулись омертвевшие губы. — Боград помнит тебя. Седой Незрячий помнит тебя. Помнит, чьей женщиной ты была.

Ольга устало откинулась на спинку стула. В ладонях застряли осколки амулета тишины. Обреченные рыбки бились все тише.

— Чего он хочет? — смирилась Ольга.

— Ты отдашь ему Печать.

— Я никогда не пойду на это, Крыса, — каменным голосом сказала Ольга. — Я лучше сдохну здесь, но его не предам, понял?!

— Подожди, я не договорил, — усмехнулась Лиза. — Любую Печать.

Глядя в голубые глаза умирающей девчонки, Ольга видела за ними слепые бельма древнего божества. Одной Вселенной известно, для чего такому существу может понадобиться Печать. И все же она кивнула, почти не колеблясь. Ее ответ помчался в неведомое, сквозь синее глаза мертвеца, через Крысу, через белоглазую чудь, воющую в тоннелях под Боградом, прямо к Седому Незрячему, и он внял ее просьбе. Последняя рыбка взмахнула хвостом в последний раз. Лиза упала лицом в стол.

* * *

На выходе из подъезда Ольгу настиг звонок из Министерства туризма. Вежливый клерк пожелал ей доброго вечера, и сообщил, что ее имя стоит в списке последней туристической группы этого сезона под номером тысяча четыреста девяносто девять. Желает ли она…

— Да, она желает! — грубо оборвала Ольга. — Давайте без формальностей. Я прибуду на вокзал к отправлению поезда. Визу и прочие сопроводительные бумаги получу у проводника.

Клерк выслушал спокойно, вежливо поблагодарил, и ни словом не обмолвился о том, что запрос на получение визы Ольга не отправляла. В Бограде привыкли ко всякому. Не прощаясь, Ольга нажала отбой. На ходу вызвала такси. Пока недотепы из Отдела по борьбе с магическими преступлениями локализуют источник возмущения, пройдет не меньше суток, но береженного берегут боги. Лучше подождать такси у другого дома. В другом дворе. На другой улице.

В ожидании машины Ольга крутила в кармане древнюю ассирийскую драхму, точь-в-точь как та, что она тайком положила Егору в карман. Когда-то она думала, что еще не скоро воспользуется этими монетами. Что когда придет время, они с Гором вернутся в Боград королями, а не загнанными беглецами. Но здесь, за границами Города-Тысячи-Богов слишком многое зависело от слепого случая.

VII

Когда я закончил уборку, Егор уже спал. Как был, в пропахшей костром одежде и грязных ботинках, рухнул на кожаный диван, кое-как устроив скуластую физиономию на ладонях. Первый прыжок выматывает, как хороший марафонский забег, умаялся, мальчишка. Впрочем, какой, к черту, мальчишка? Здоровенный лось, ростом почти с меня, а в плечах так и пошире будет. Раз допущен в Боград, значит совершеннолетний. Это сколько же ему? Восемнадцать? Я вдруг понял, как давно не виделся с Ольгой. Неужели почти два десятка лет прошло? С ума сойти…

Я устало опустился в кресло, тупо разглядывая пятно от блевотины. Только с этой точки заметил, что оно — наименьшее из проблем. Сраный ковер весь бы в пятнах, в какой-то саже, размазанной подошвами грязи, ветках, травинках и хвое. Мать, твою, ну а хвоя-то тут откуда? Я запоздало сообразил, что все еще сжимаю в руках щетку и совок и с раздражением швырнул их на пол.

Я мог высушить, сжечь, свернуть ковер, не прикасаясь к нему. Теоретически, я даже мог бы его оживить и заставить уйти из дома. Но не почистить. Почему нет никакого заклинания очистки, чтобы щелк пальцами, и вокруг белизна, свежесть и запах альпийского луга?! Впору заподозрить заговор и лоббирование интересов производителей стиральных машин.

Боги, о чем я думаю? Старательно отпихиваю назойливые мысли, стараюсь забить голову мусором, но ведь без толку! Без толку все! Вот оно, — возмущение спокойствия, — лежит, спрятав чумазое лицо в кулаках, и кулаки-то у него крепкие, сбитые, с ровными стесанными костяшками. Я знаком с ним от силы полчаса, но уже чувствую, тот, кто заманил его в Боград, не сильно старался.

Огромная тень легла на окно, погружая темную квартиру в совсем уж кромешный мрак. Нервная дрожь пробежала по бетонным перекрытиям высотки. Тролли шли по своему извечному маршруту, в надежде обогнать солнце. Я уже много лет не пропускал ни одной ночи. С такой жадностью я не следил ни за одним спортивным соревнованием в мире. Но вот же, за окном вовсю идет троллий гон, у меня билеты в первом ряду, а я сижу и подкручиваю настройки зрения, чтобы лучше разглядеть мальчишку, о существовании которого еще недавно знал только по ежегодным отчетам одного небольшого частного сыскного агентства в Красноярске.

Егор Богданов. Я мысленно покатал имя на языке. Нет, никаких эмоций. Но как похож, черт возьми! Как похож! Гены пальцем не задавишь. Хотя и от матери кое-что перепало. Черты лица мягкие, узнаваемые. Ее черты. Глаза, насколько я успел разглядеть, тоже на сто процентов ее, — темно карие, почти черные. Дьявол, как же так получилось, что он здесь, сейчас? Как такое вообще возможно?!

В темноте плечи Егора поднялись и опустились. Не поднимая головы он раздраженно промычал:

— Долго ты будешь на меня пялиться?

Не спит, значит… Он не выглядел испуганным. Он выглядел, как человек, который, заблевав мой дорогущий ковер, намеревается валяться на моем дорогущем диване, не сняв грязных ботинок. И все же я сказал осторожно.

— Ты не бойся, я не причиню тебе вреда.

В моей голове это звучало весомо и успокаивающе. На деле вышло довольно глупо. Егор перевернулся на бок, полоснул меня полным отчаяния взглядом.

— Знаю. Я же не дамочка из мыльного сериала. Лезть ради меня в толпу вурдалаков, чтобы потом причинить вред, это какой-то идиотизм, не?

Честно говоря, я не очень-то понимал, как вести себя с юным нахалом. Я могу разрезать черного вурдалака Плетью Саваофа, но совершенно не представляю, что делать с подростками.

— Вот и прекрасно, — кивнул я. — Отдыхай, я принесу одеяло, и…

— Нет!

Моя робкая попытка свернуть разговор не очень-то удалась. Егор присел, ожесточенно растирая глаза, и я, наконец, понял, что это слезы.

— Нет, — повторил он. — Не надо. Все равно не усну.

Егор посидел, повертел головой, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте.

— Включи свет! — попросил он.

— Нельзя. Когда идет троллий гон, весь Брюсов проспект принудительно отключают. Чтобы даже случайно никто не…

Я чувствовал себя донельзя глупо, объясняя прописные истины, известные даже… хотелось бы сказать «ребенку», но с детьми в Бограде не очень-то. При таком количестве темных культов, мало какому новорожденному удается дожить до года. Защитить ребенка в Городе Тысячи Богов невозможно, кем бы ты ни был, и какой бы силой не обладал. Поэтому возраст согласия на посещение Бограда восемнадцать лет. Поэтому мать Егора покинула город на первом же месяце беременности. Хотя, на самом деле, были и другие причины…

— У тебя есть выпить? — Егор шмыгнул носом. — Мне нужно выпить…

— Как и всем нам, — пробормотал я, направляясь к бару.

В глубине вращающейся стойки нашлась початая бутылка коньяка, неприкосновенный запас дорогого вина, для залетных девушек, и запечатанный литр «Абсолюта». Поразмыслив, я взял водку. Судя по всему, разговор грядет серьезный.

Егор вырвал у меня стакан, осушил, не отрываясь, как воду. Зубы позвякивали о стекло, и я, с некоторым облегчением, понял, что он все-таки обычный мальчишка, чудом переживший бойню. Вспомнилось его лицо, там, в степи, где мы впервые встретились. У него было такое выражение, такая концентрированная смесь злобы, ненависти и превосходства, будто сейчас он сам разберет на запчасти всех тварей в радиусе десяти километров. Потом, увидев меня, это гремучая смесь сменилась надеждой и недоверием, но то страшное лицо, пусть виденное всего секунду, я запомнил крепко.

Банка оливок — не абы какая закуска, но больше в холодильнике ничего не нашлось. Егор вытаскивал их грязными пальцами, шумно чавкал, вытирал руки о диван, в общем, провоцировал, как умел. Дите-дитем! Годы жизни в Бограде развивают самоконтроль до автоматического уровня. К тому же, я находился в совершеннейшей прострации, проблемы осаждали слишком быстро и кучно. Сейчас о меня можно было тушить окурки. Кстати…

Прятать в ладонях одновременно зажигалку и сигарету — тот еще трюк, но я ученый. Закурил, наполняя воздух ароматными дымными кольцами. Стало полегче. Вдруг навалилась усталость, тяжелая чугунная усталость от бесконечного дня, от беготни, поисков, внезапностей, от всего на свете. Я опрокинул в себя стакан, сбросив, предварительно, настройки до базового уровня. Хочу напиться, как обычный человек.

Гор завладел бутылкой, и уже уверенно наполнял свой стакан повторно. Оказалось, парень прилично видел в темноте. Задатки ома, или врожденное? Хотя, что тут думать, при такой-то генетике.

— Меня зовут Влад, — я вдруг сообразил, что не представился.

— Гор, — буркнул Егор.

Я вздрогнул так, что едва не выронил стакан. Теряешь хватку, Владислав Арнольдович. Даже в голову не пришло, даже не екнуло ничего! И пока я пытался придать скачущим мыслям некое подобие порядка, Егор взял разговор в свои руки.

— Ну и где ты был раньше, Влад? — едко спросил он.

Калейдоскопом мельтешащих картинок всплыл в голове минувший день. Лет тридцать назад я бы метался по вокзалу, совершая кучу бесполезных телодвижений: опрашивал носильщиков и таксистов, осматривал вагон, выуживал данные из операторов. Сегодня же я просто подключился к видеокамерам. Отследить перемещения Егора не составила труда. Но только до границы города.

Пока таксист мчал меня через весь Боград, Кротов скинул досье на этого кретина, косящего под эльфа. Кварта, или Пинта, уже выветрилось из головы, а тогда я поднял на уши всех своих сотрудников, и пару дружественных контор, напряг Абусалама и его ищеек, и уже собирался ехать за помощью в Храмовый квартал, чего не делаю категорически, никогда.

К счастью мои ребята отработали грамотно. Зацепились в «Аптеке Соломона Розенблатта», куда дружки вислоухого полудурка сбывали черных вурдалаков. Ничего путного из этих тварей не сваришь, но крохотный мозг, особенно свежий, идет по хорошей цене, потому как во внешнем мире упорно курсирует слух, что вытяжка из него возвращает потенцию даже столетним старикам. Уже тогда я понял, что от этой экскурсии добра не жди. А еще понял, что не успею в Левиафанову падь до темноты, даже если буду точно знать, где стоит их лагерь.

Я все же поехал в Храмовый квартал. Обошел все круги, кроме самых маргинальных, пытаясь найти помощь. Даже на третий зашел. Уже поздним вечером, в свете факелов, газовых рожков и люминесцентных ламп, полчаса плутал в греческом районе, пряно пахнущей помеси восточного базара и цирка шапито, покуда не отыскал храм Гермеса. Там, ругаясь матом, обменял сорок тысяч драхм на две потрепанные кожаные сандалии, с криво пришитыми крылышками. Сорок, мать вашу, тысяч! По двадцать за каждую! Самая дорогая пара обуви в мире! Одна принесла меня к Егору, как раз вовремя, а вторая…

— Извини, я не мог прийти раньше, просто не успел. Да и если бы успел, спасти остальных я бы не смог. Телепорт нас двоих едва-едва вытянул.

По недоверчиво поднятым бровям я понял, что Егор ждал какого-то другого ответа, но другого у меня не было. Под его взглядом было чертовски неуютно, и я вновь понес банальную околесицу.

— Ты себя не вини. Это не твоя вина, что ты выжил, а твоя удача. Экскурсоводы ваши облажались… — я задумался. — Хотя, конечно, о таком я даже не слышал ни разу. Если видишь двух черных вурдалаков в одном месте, значит один из них либо течная сука, либо покойник. А целая стая… еще пару часов назад я бы спорил на любые деньги, что такого быть не может. Туристов твоих жаль, конечно…

— Да плевать мне на них! — резко перебил Егор, но голос дрогнул, и я понял — не плевать, как бы он тут не ерепенился. Нельзя за неполные сутки очерстветь душой. Даже в Бограде.

— Ты вот говоришь, не может быть! — продолжал он. — А я слышал, что именно здесь может быть все, чего быть не может. Дохлые летающие киты, трупоеды из детских страшилок, люди с собачьими головами — все, что угодно. Вы живете среди чудес, но если что-то выбивается из привычной схемы, вы такие сразу — опа, этого же не может быть! Так что ли? Тогда чем вы отличаетесь от людей внешнего мира?

Внешний мир — любопытно. Даже не думал, что этот термин в ходу вне Бограда. Я долго не мог разобрать, что не так с тоном Егора. Только подцепив голос, как шерстяную нитку крючками, растянув его на составляющие, удалось разглядеть тщательно скрытое презрение и обиду. Не на меня, не на какое-то живое существо — на весь мир в целом, и на Боград в частности. Такого мне еще видеть не доводилось.

— Ты понимаешь, даже чудеса подчиняются неким законам, — я задумчиво поскреб бороду, подыскивая сравнение. — Если бы собаки стали разговаривать, а рыбы летать, ты бы сразу почувствовал внутренне возмущение, потому что это против их природы. Собираться в стаи — против природы черных вурдалаков, люди Бограда знают это, и чувствуют возмущение, потому что так быть не должно. В остальном, наверное, ничем не отличаемся.

Презрение все же пробилось наружу. Егор тряхнул косой, непримиримый, дикий, как волчонок, слегка захмелевший. Я с удивлением заметил, что бутылка опустела почти наполовину.

— А как же магия, все дела? — Егор повертел в воздухе растопыренной пятерней.

— А что магия? Магия это инструмент, организованная техника действий, доступная каждому. Ну, в той или иной степени. Как карандаш, например. Кто-то им печатные буквы с трудом выводит, а кто-то картины рисует. Так и с магией. Я это могу, ты это можешь…

— Я не могу, — Егор помотал головой.

— Можешь, все могут. Это заложено в коде. Только для активации нужна особая энергия. В нормальном мире людям иногда перепадает роса на камнях. В Бограде хлещет фонтан. Вот и вся разница.

После этого мы долго молчали. Егор сопел и подозрительно шмыгал носом, но, вроде, не плакал. Чуть позже я сообразил, что его колотит от холода, и пожалел, что не могу включить термостат. Я принес ему толстое колючее одеяло из верблюжьей шерсти. К этому времени бутылка почти опустела, пепельница наполнилась окурками, а в голове зашумело незримое море. За окном хрустел движущийся камнепад.

— Троллий гон, — это вот оно, да? — Егор нарушил молчание, ткнув рукой в панорамное окно. — Что там такого интересного?

— Ооо, брат! Это дело такое, ты оценишь! — обрадовался я смене темы. — Твоей матушке, кстати, гон всегда нравился.

Я подтянул кресло к дивану, расположился, вытянув ноги. Показалось, или при упоминании матери по лицу Егора пробежала тень? В такой темноте даже с моими настройками сложно сказать наверняка. Хотя, будь Ольга моей матерью, я б, пожалуй, забыл, как улыбаться. Пока она жила в Бограде, то была не на последних ролях. Ее побаивались даже отмороженные последователи лавкрафтианских культов.

— А ты сможешь сделать мне? — Егор постучал пальцем по уголку глаза.

Я кивнул. Покопался в его настройках, выставляя хорошее ночное зрение, хотя, честно говоря, там и так был полный порядок. Утопая в кожаной обивке, мы неторопливо приканчивали водку, и смотрели, как мимо ковыляют гиганты из камня. В бутылке так и осталось, на самом донышке.

К вящему разочарованию, я толком не напился, хотя голову изрядно штормило. Отключился прямо в кресле, что случалось не так уж редко. Под утро, когда настырный рассвет отразился в стеклах домов через дорогу, мне приснилось, что Егор не спит. Стоит, нависая надо мной, бессловесный, сгорбившийся, безвольные руки по швам. Сверлит мой сон глазами, что спрятались, утонув в тени надбровных дуг. Я узнал этот взгляд, этот силуэт из прошлого, эту длинную косу. Узнал, и мелко затрясся. Сонный паралич зловещим демоном стиснул мою грудную клетку, а я все никак не мог сбросить его. Проклятые стандартные настройки… И почему-то именно во сне до меня, наконец, дошло, что Егор даже не спросил, откуда я знаю его мать, и почему я его спас. Точно все это он уже знал, и это укладывалось в некий, неизвестный мне, план.

* * *

Пробуждение оказалось тягостным, потому я, не дожидаясь, пока похмелье меня прикончит, вывел токсины из организма. Егор просыпаться не собирался, лежал неподвижно, сложив руки на груди, как покойник. Ему, молодому, здоровому, такая доза — что слону дробина, но я все же почистил и его. Время передышек кончилось. Кто бы ни затеял эту опасную игру, он уже наверняка заготовил следующий ход.

Проспект Якова Брюса толкался в пробке, объезжая застывшего тролля. Это утро прикончило настоящего гиганта, добрых метров ста. Когда такси проезжало под округлым, похожим на шипастую палицу кулаком, внутри меня все сжималось, и я невольно творил щиты, зная, что толк от них вряд ли будет. Гор, в обнимку с большим ведром «Кентуккийских цыплят» жадно обгладывал куриную ножку, под неодобрительными взглядами водителя.

— Вот уж не думал, что и здесь они есть, — он облизнул пальцы, кинул кость в ведро, но тут же вытащил еще одну ножку. Молодой, растущий организм, блин.

— Эти везде есть. Когда человечество высадится на Марсе, то первым делом построит жилой модуль, а вторым — ресторан быстрого питания.

Гор не улыбнулся даже глазами. С хрустом разгрыз кость, высасывая мозг. Переодеваться он отказался, так и остался в походном костюме. Даже умываться не стал. Как мне показалось, только чтобы вновь проверить пределы моего терпения. Ну что ж, я ему не мамочка.

— А почему на машине? Взял бы, как вчера, поколдовал, или как там это делается? Прыг, и на месте!

Пальцы с куриной костью описали дугу предполагаемого прыжка. А ведь большая заноза этот Егор! И с людьми играть умеет. Вроде жует, по сторонам пялится, ни дать ни взять — сельский пастушок в большом городе, а сам за реакцией поглядывает. Улыбается, заметив, как водитель с жадным интересом навострил уши.

— Потому что, Егор, нормальный человек не станет летать на вертолете в магазин за сигаретами. Есть повседневная магия, да, но такое, как… ну, вот как вчера, оно к ней не относятся.

Человеку с зачаточным чувством такта этого бы хватило, но Егор воодушевился вниманием таксиста, начал выспрашивать про черных вурдалаков, о том, стоит ли куда заявить о смерти трех местных и трех туристов. Глаза водителя в зеркале заднего вида становились все колючее, и мне это не нравилось. Не люблю, когда посторонние люди вникают в проблемы, в которых я еще сам до конца не разобрался.

— Останови-ка, — кивнул я таксисту. — Через дворы срежем, быстрее будет.

Я расплатился, и мы нырнули в мешанину домов, построенных, как боги на душу положили. В такие моменты начинаю вспоминать, для чего в нормальных городах существует должность главного архитектора. Петляя по узким улочкам, где строгая готика соседствовала с осыпающимся советским ампиром, где асфальт вдруг превращался в булыжную мостовую, а посреди дворов вырастали частные дома с печным отоплением, где среди акаций и тополей мог затесаться лохматый ствол пальмы, я, на самом деле, преследовал еще одну цель. Напротив чайханы «Караван», на самом углу улице Туле, на мизинец мне мягко легла путеводная нить, а глаза изнутри кольнуло сообщение:

выходи потолкуем

Потолковать — словечко из лексикона последователей славянских богов. Все эти сварожьи внуки никак не могут смириться, что живут в двадцать первом веке. Но никто из них не осмелился бы вот так панибратски накинуть на меня Ариадну, да еще и подергивать, мол, шевели копытами! От всего этого за километр несло бомжем. Поэтому, когда за очередным поворотом мы нос к носу столкнулись с Беззубым, я ничуть не удивился.

Низкорослый, сутулый, он одевался в потрясающие обноски, так, что издалека мог сойти за представителя богемы, художника, или поэта. Боярская борода его внушала уважение сварожичам и хипстерам, а гноящиеся глаза вызывали жалость у туристов, охотно подающих на бедность. Когда он говорил, можно было разглядеть одинокий клык, сиротливо торчащий из нижней челюсти. Он должен был шепелявить, как баба-яга из сказок, однако речь у него хотя и безмерно истеричная, но чистая — подарочек от Владыки. Беззубый был профессиональным нищим. А еще — лучшим в Бограде прорицателем.

— Влад, все плохо! Полный финиш, Влад!

Он всегда начинает разговор так, с его состоянием рассудка на «здравствуйте» времени нет. Когда-то я смеялся над этим. Поначалу многие потешались над Беззубым. Те, кто выжил, не смеются, а жадно ловят каждое его слово. Лично мне его путанные пророчества пару раз спасали шкуру.

— День добрый! Я Гор!

Егор протянул Беззубому руку. Несколько секунд тот разглядывал ее, точно силясь понять, что же ему подсовывают. Вновь повернулся ко мне, схватил за грудки, затряс, шибая в нос вонью грязной одежды, мочи и рыбьих потрохов. Я покорно захлопал по карманам, в поисках кошелька. Так, должно быть, ястреб хватает когтями зайца — грязные пальцы Беззубого вцепились в черную кожу, выскребая наличность. Он вытряхнул все, до последней драхмы, даже отдел с мелочью, оставил только пластиковую карту.

— Влад, ты не представляешь, как все плохо! Пацан в городе, это ж беды не миновать! Я тебе говорил когда? Давно тебе говорил, все плохо!

— Ты лучше скажи, чего я не знаю, Кирилл — буркнул я.

Гор отошел на пару шагов, недоверчиво принюхиваясь. Кажется, пытался понять, действительно ли это запах человека, или дохлого козла?

Опустевший кошелек перекочевал обратно в мой карман. Беззубый распихал наличность по складкам своего одеяния, двумя руками хлопнул меня по плечам и зашептал, драматично закатывая глаза.

— Я сейчас скажу, как все плохо, чтобы ты понял! Ты глупый, Влад, тебе храбрость мозги разъела! А надо острожным быть, надо тише воды быть, потому что сегодня кто-то умрет, скоро умрет, и ты умрешь, если будешь таким храбрым…

— Сегодня умру? — напрягся я.

Беззубый растерянно посмотрел сквозь меня.

— Сегодня? Что? Не… не, сегодня не умрешь. Но умрешь, обязательно! Потому что веришь кому попало, потому что храбрость вместо мозга, а надо тихо-тихо, как я! Чтоб Владыка не заметил!

Остановить словопоток Беззубого легко, но многие об этом просто не знают. Стоят, развесив уши, слушают всю пургу, что он несет. Но Беззубый всегда играет честно, и свои гонорары старается отрабатывать по полной. Жаль, что прямо говорить не может. Если у меня в голове храбрость, то у него — опилки. Общение с неизвестным Владыкой что-то сломало в его голове.

— Стоп, Кирилл, стоп! Вот с этого места поподробнее! Кому нельзя верить? Конкретнее говори!

— А куда конкретнее? Куда конкретнее? — закудахтал он. — Пацан в городе, жди беды! Все плохо так, что хуже быть не может! А кто его сюда привез?! Кто позвал сюда?! Я не звал, мне такие проблемы даром не нужны?! Ты дурной, храбрый такой весь, ты мог позвать, но не позвал! Значит, кто позвал?! А ты сам туда едешь, да еще пацана с собой тянешь, ты, храбрец!

Я, наконец, понял, что он пытается мне сказать. Кто-то из тех, кого мы подбирали с тщательностью, с какой безумная мать выбирает няню для единственного чада, играет против нас. Один, или по чьему-то наущению. В такое верилось с трудом, но Беззубый не треплется зря. Кто-то из Администрации Бограда одобрил запрос Егора, выдал ему визу, вопреки запрету. Вопреки моему запрету.

* * *

Люди из внешнего мира слабо представляют себе административное устройство Бограда. Не за тем они едут сюда. Им подавай профессиональных гадалок, лавки амулетов, межвидовой секс и Кроули-Цирк. Кому какое дело, как зовут Главу Бограда, и есть ли у него заместитель? А между тем, городом, по сути, управляет всего четыре человека.

Кирилл Геннадиевич Гладких, пожалуй, единственный, кого хорошо знают обыватели внешнего мира. Он Министр иностранных дел, часто мелькает в новостях, и решает все вопросы сношений с другими странами. Единственный чиновник Бограда, в подчинении которого находится целое ведомство, что-то около двух тысяч операторов. Но я все равно не очень понимаю, когда он успевает спать.

Единственный в Администрации нечеловек — наш Казначей. Арха — горный карлик, белоглазая чудь. По нашим меркам он слеп, как крот, но управлять финансовыми потоками города это ему не мешает. За годы на поверхности он почти перестал бояться открытых пространств, но все равно работать предпочитает в крохотной каморке, без света и отопления.

Армия, полиция и спецслужбы Бограда концентрируются в одном лице — в лице Абусалама. Охранителю раздутый штат ни к чему. В Городе тысячи богов невероятно гибкий Закон, и потому преступить его практически невозможно. Случай со Стариком Юнксу происшествие нетипичное.

Формально эта троица подчиняется Ярославу Степановичу Миронову, седовласому Главе Бограда. Президенту, мэру, королю, самодержцу, называйте, как хотите. В его сухих старческих руках сосредоточенна полная власть. Между внешним миром, и миром капризных богов, он балансирует на тугом канате, каким-то чудом удерживая многомиллионный город от падения в тартарары. Верхушка Администрации состоит из омов не ниже третьего порядка, но Миронов, в лучшие свои дни, все еще способен показать второй, а то и первый.

— Омы, дурацкое слово, — Егор наморщил нос. — Я как слышу, всякий раз кажется, что на уроке физики сижу.

— Оператор магии — удобная аббревиатура. Как прикажешь нас называть, в двадцать первом-то веке? Колдунами? Шаманами? Смешно же!

Шагая по площади Свободы, к новенькому трехэтажному бизнес-центру, я пытался объяснить Егору, как устроено управление Бограда, но оказалось, он прекрасно осведомлен. Редкий турист обладает таким багажом знаний. Обычно ограничиваются просмотром роликов в Сети, количество которых, кстати говоря, тщательно контролирует Кирилл Геннадьевич. Егор же ориентировался свободно, например был в курсе подноготной конфликта с китайцами в тринадцатом году, после которого жители Поднебесной пару лет не получали даже дипломатических виз.

На самом деле я просто пытался отвлечься. Слова Беззубого не давали мне покоя. Кто-то из доверенной четверки — предатель, опасный, готовый на все диверсант. Я почти уверен, что убийство Старика Юнксу его рук дело. Вот только кого — его? Перебирая в уме возможные варианты, я заранее понимал, что никто из них не сумел бы совладать с моим бывшим наставником. Даже в теории. Сломать Печать, это не за хлебом выйти. Чтобы перебороть один Луч нужен, как минимум, другой Луч…

Беззубый напророчил смерть, он в этом особенно хорош. Не мою, хвала богам, но что если это смерть Егора? Я покосился на парня — идет, руки в карманах, задумчиво скользит взглядом по тротуарной плитке. Если попрошу его подождать в кафе на первом этаже, найду ли я его там, когда вернусь? Нет, пусть уж лучше будет со мной. По крайней мере, я сумею его защитить. И все же, на всякий случай, я сунул Егору золотой круглях с крохотными клепками по ободу — миниатюрную версию Анкила.

— Вот, положи в карман. Особо не свети. Если станет жарко, брось под ноги.

— Кондиционер, что ли? — криво усмехнулся он.

— Егор, завязывай, — нахмурился я. — Все предельно серьезно. Ты здесь, из-за того, что кто-то в этом здании затеял очень плохую игру. Через тебя очень удобно давить на твою мать, заставлять ее совершать глупые поступки, и поверь, это не приведет ни к чему хорошему. Это может иметь такие последствия, что…

— Да понял я, — буркнул Егор. — Давай сюда свою побрякушку.

Меня и самого тянуло обвешаться щитами, войти в офис, гоня перед собой волну подавления воли. Еле сдержался, чтобы не слиться с моим Лучом. Не время сейчас так ослаблять границу. Да и напитаться силой Луча в моем случае, все равно, что прицепить на голову синий проблесковый маячок и сирену.

Мне нужен этот ублюдок, кем бы он ни был. Не верю, что он решился на такое в одиночку, и страстно желаю знать, кто за ним стоит. А чтобы выманить нашу осторожную крысу, у меня и приманка есть… Поэтому в офис я вошел улыбаясь, пожимая руки и подмигивая секретаршам.

От конференц-зала в нашу сторону копытцами зацокали каблуки. Миловидная брюнетка доверительно взяла меня под локоток, округлив глаза шепнула на ухо:

— С утра совещаются. Сказали, впускать только вас и госпожу Мими, — она покосилась на Егора, и добавила. — И господина Богданова.

Я кивнул и потащил Егора к двустворчатой двери. За ней находился просторный зал, похожий на съемочный павильон. Под потолком современная система освещения, профессиональные камеры на точках. В центре комнаты — два десятка стульев, которые, на моей памяти, всегда оставались пустыми. Вместо задника — панорамное окно, с видом на главную площадь Бограда. Отсюда велись редкие трансляции обращений Главы или его окружения.

Аромат вишневого табака пропитал воздух. Миронов стоял на помосте у смотрового окна, заложив руки за спину, глядел на город и пыхтел электронной трубкой. Обернулся на щелчок замка, сухо кивнул, приветствуя. На Егоре бесстрастный взгляд его задержался. Глава покусывал мундштук и хмурил кустистые брови.

На краю стола, сидел, закинув ногу на колено, Абусалам. При нашем появлении он улыбнулся, но глаза его жалили недоверием. Он опять был с иголочки, точно только от стилиста, прическа — волосок к волоску, тонкие усики над узкими губами, как секундные стрелки часов, вокруг него витал аромат дорогого одеколона и душистого масла. От щегольского вида Охранителя мне стало немного совестно за чумазого, пропахшего дымом и потом Егора.

Из угловой каморки, в приоткрытую дверь недовольно заклекотало. Обычно он выходит в общий зал, но сегодня предпочел остаться в тени. Арха, пустоглазый коротышка, хоть и похож на человека, а все же чудь — горбатая, звездорылая, широколапая. Сейчас ему девяносто с хвостиком, редкая чудь доживает до столь преклонного возраста. Еще через полвека он морфирует в человека полностью, но ростом останется с семилетнего ребенка. Егор, забыв обо всем, во все глаза пялился на Арху, даже рот открыл. Вот и пусть, меньше будет вмешиваться во взрослые дела.

— Где Гладких? — спросил я.

— Здравствуй, Влад, — уколол меня Абусалам. — Нормальные люди сперва здороваются, сам говорил, да?

Я оставил его реплику без ответа. Еще не хватало устраивать пикировку, как обиженные школьники в интернете. Плохо, что Министра нет, хотя и неудивительно. Он вообще не часто появляется в Администрации, вечно в разъездах. Остается надеяться, что предатель — кто-то из этих троих. Больше всего у меня претензий к Архе, все-таки карлик по-прежнему служит Седому Незрячему, а боги всегда следуют своим странным планам, а развлекаются еще страннее. Но в том-то и беда, при всей уверенности в лояльности Абусалама, я не могу снять подозрения даже с него.

— Можно посовещаться малым составом, — не вынимая трубки пропыхтел Миронов. — У Кирилла Геннадиевича своих забот полон рот, не хватало его еще этим грузить.

Столбы ароматного дыма окуривали его лицо, то и дело скрывая его почти полностью. Это раздражало неимоверно, казалось, что он таким немудреным образом прячет свои эмоции.

— Придется грузить, — жестко обрубил я. — Кто-то подтвердил запрос, который я подтверждать запретил, и теперь у нас проблема. Хоть один из вас понимает, что будет, если Ольга решит пойти за своим сыном? Понимает, на что она способна?

— Это ты о чем? — подозрительно сощурился Егор. — Мой запрос? Ты запретил мне приезжать в Боград?

Все дружно проигнорировали его. Так взрослые не обращают внимания на приставучего ребенка.

— Готов поверить, что это ошибка рядового оператора, чья-то нерадивость, но тогда докажите мне это! Вот скажи, Абу, насколько это возможно, без вмешательства кого-то из нас?

— Не кипятись, Владислав Арнольдович, — Миронов яростно запыхтел трубкой, спускаясь с помоста. — Вот ты зачем сейчас спрашиваешь, что и так знаешь? Ты ведь верно заметил — без вмешательства кого-нибудь из нас. Всех нас.

Он так выделил это «нас», что даже я с сомнением взглянул на себя. На свои руки, точно ожидая увидеть в них ручку и визовый бланк на Егора Богданова. Из коморки высунулся Арха, утвердительно заверещал. Абусалам встал, элегантным жестом оправил брюки, шагнул вперед.

— Понимаешь, в чем дело, Влад. Ты такой врываешься к нам, обвиняешь всех, и при этом как бы вне подозрений. Но ведь ты точно так же мог подтвердить разрешение, полномочий, да и возможностей у тебя побольше нашего. Так почему мы сейчас должны оправдываться, а ты судить? Не кажется, что это немного… несправедливо?

— Несх-прах-ведх-ливхооо! — просипел Арха, тяжело выдавливая человеческую речь.

Его скрюченная фигурка маячила справа от Охранителя. Щупальца на рыле нервно шевелились. Черные когти пощелкивали друг о друга, как клавиши печатной машинки.

— Более того, ты ведь не хуже нас знаешь, что Ольга Богданова уже в Бограде, — в пахнущей вишней дымовой завесе проступили болотного цвета глаза под седыми бровями. — Прибыла сегодня утром. Есть приказ за твоей подписью…

— Как в Бограде? Я ничего… Какой еще приказ? Ольга здесь?! Это как вообще…

Слова Главы вбили меня из колеи. Я пытался говорить внятно, но получался какой-то сумбур из обрывков мыслей и незаконченных вопросов. От дыма кружилась голова. Клекот Архи пилил мозг тупой ножовкой. Усмешка Абусалама летала в воздухе, как улыбка Чеширского кота. Мир припустился вскачь, и меня затошнило. Это что же получается? Все это время я сам…

— Прекратите!

Я вздрогнул от этого голоса — властного, пульсирующе-алого в кромешной белесой дымке. Егор выступил вперед сжав кулаки. За одну секунду из подростка, пусть крепкого и сбитого, он на моих глазах превратился в мужчину.

— Прекратите делать вид, что меня здесь нет, — сквозь стиснутые зубы прошипел он.

Чужим голосом, голосом существа из моего предрассветного сна, он вырвал меня из дурмана. Остекленевшим взглядом я обвел комнату, и понял, что не могу держать в поле зрения всех троих одновременно. Глубоким вдохом собрав всю дрянь в легких, я на выдохе очистил отравленный организм. В голове прояснилось и стало жутко. Почему, почему я решил, что предатель один? Но как я мог понять, что зараза уже расползлась, поражая всех, до кого смогла дотянуться? Чертов Беззубый со своими туманными предсказаниями!

— Ну, попытаться стоило, — голосом Абусалама сказал Миронов.

Дым рассеялся, являя бескровное лицо с закатившимся глазом и ошметками мяса там, где еще недавно были губы. Лисий дым сжег плоть. Безжизненные пальцы разжались, роняя трубку. Следом за ней, подогнув колени, на пол мешком упало мертвое тело.

— Ты ведь не станешь прикрываться мальчишкой? — вопросительно выгнул бровь Абусалам.

Вместо ответа я схватил Егора за плечо и толкнул себе за спину.

— Спасибо, — улыбнулся Охранитель, и хлестнул меня Цепью Тиу.

Абу с юности был приверженцем скандинавской школы. Заклятия большой разрушительной мощи, не требующие долгой настройки, буквально созданные для битвы. Входя в зал, я чувствовал, что драки не избежать, готовился загодя, и все же, ослабленный лисьим дымом, удар отразил с трудом.

Заверещал Арха, без выкрутасов ударив меня Подземным огнем. Три раза подряд! Маленький поганец всегда был сильнее, чем казался. Он бы смял меня, прожег в моем боку дыру, размером с дыню, а потом бы меня прикончил Абусалам, но рядом стоял Егор. Я не сразу понял, что случилось, взрывная волна отбросила меня в сторону. Лишь упав между креслами, я увидел золотое мерцание Анкила. Рефлексы у Егора оказались, что надо, и край его защиты укрыл и меня.

Биться лежа на спине неудобно, потому мою Плеть Саваофа Абусалам без труда увел в потолок. Здание задрожало, сверху посыпался гипсокартон, плитка и светильники, сквозь дыру в перекрытии удивленно заглянуло весеннее солнце. Мы бились насмерть, не жалея сил. Слишком уж хорошо знали пределы друг друга.

— Егор, ложись! — заорал я.

Порой простые решения самые действенные. Я мысленно подхватил поваленные кресла, швыряя их в карлика. Сил хватило всего на пять штук, но на середине пути они встретились с огненным шаром Архи, и рвануло так, что задрожали окна. Мне плашмя прилетело в лицо оторванной металлической ножкой, зато остальное досталось Абусаламу. Он вскрикнул, схватившись за торчащий из бедра обломок, но все же нашел в себе силы ударить Молотом Тора.

Кое-как выставленная Эгида треснула под массой невидимого оружия. Чувствуя, как крошатся мои ребра, я завыл от боли. Организм латал себя так быстро, как только мог, а Молот все гвоздил и гвоздил, разбивая мои щиты один за другим. Корчась на полу, как разрубленный лопатой червяк, я видел, как поднимает скрюченные лапы Арха, направляя в меня шар Подземного огня. Эта атака должна была прикончить меня. Но еще раньше я увидел, как Егор швыряет активированный Анкил под ноги карлику. Подземный огонь взорвался прямо перед воинственно встопорщенными щупальцами. Безглазое рыло обуглилось, и Арха без единого звука рухнул на спину.

Абусалам в его сторону даже не глянул, продолжая с неистовой злобой вминать меня в пол. Он понимал, что не выстоит со мной один на один, и торопился закончить начатое. Я поймал момент между ударами, сбросил щит, и от души зарядил в него чистой энергией. На большее моей концентрации сейчас не хватало.

Бесчувственное тело перевернулось в воздухе и распласталось на столе, сбив на пол микрофоны и бутылки с минералкой. Цепляясь за стулья, я кое-как поднялся на ноги. Подбежал Егор, ошалело озираясь, подставил плечо. Опираясь на него, как на костыль, я заковылял к поверженному Охранителю, добить паскудника, пока еще могу. Сперва убью, а разговаривать будем потом. Вопреки всеобщему убеждению, мертвые говорят куда охотнее живых.

Вся схватка едва ли заняла больше двух минут, но накачанному адреналином мозгу казалось, что прошло не меньше часа. Сквозь звон в ушах проталкивались испуганные голоса, крики и ругань. Хрустнул выбитый замок, и на пороге, обводя зал бесстрастными глазами, застыл Федор Степанович. За ним, нервно гудя, маячило человеческое море.

Я с тоской поглядел на распластанного Охранителя. Затем на его пса. Сращивая кости, стягивая раны, тело слабело, стремительно сжигая энергию. Нет, не одолею. Не в этом состоянии. Егор все еще поддерживал меня под руку.

— Держись за меня крепко, — ватным голосом велел я, невероятным усилием воли вышибая панорамное стекло.

На сленге омов такой прыжок называется «кузнечик».

* * *

Когда Влад и Егор, пугая редких прохожих, перебежали площадь, и потерялись во дворах, Охранитель пришел в себя. Абусалам сел на столе, прямой, как палка. Дорогой костюм превратился в ворох лохмотьев. На лепной скуле наливался лиловый синяк. Абусалам щелкнул пальцами, мысленно веля телохранителю очистить помещение.

После того, как Федор Степанович вытолкал зевак из зала и закрыл дверь, Абусалам спрыгнул на пол, хромая подошел к неподвижному Казначею. Арха вцепился в протянутую руку черной клешней и, шатаясь, встал на ноги. Охранитель погладил его обожженную голову.

— Все хорошо, дружок. Мы их ведем.

VIII

Не сразу, но Гор узнал его. В степи, в кромешной тьме, чуть разбавленной вспышками молний, он едва разглядел лицо своего спасителя. И позже, уже в его апартаментах их окружала темнота. К тому же, на фотокарточках матери он был без бороды, и не такой бледный. Да и волос у Влада с черно-белой картинки было побольше.

В квартире висело много разных снимков, незнакомых людей, незнакомых мест. В детстве Гор частенько разглядывал их, пытаясь разгадать, кто из этих улыбчивых белозубых мужчин, сидящих верхом, позирующих в каноэ, часто с ружьями или тяжелыми рюкзаками, кто из них его отец. Разгадка, как это часто и бывает, лежала на самой поверхности. На снимках Влад был единственным мужчиной, которого мать обнимала.

Гор знал, что другие люди видят совсем другую картину. Редким гостям в рамках представлялись летние пейзажи, котята в корзинах, букеты цветов или еще какая пошлость. Он же видел суть. Обработанная под винтаж фотография, с нарочитыми повреждениями, потертостями и желтизной — Гор изучил на ней каждый камень, каждый крохотный кустик. Снятая где-то на горе Белуха, она навечно впаяла в пленку кусок алтайского неба, плавно впадающий в бесконечную алтайскую степь.

Мать стояла на ней — молодая, летняя, простоволосая. Похожая на хиппи из шестидесятых, с этим дурацким кожаным ремешком, перехватывающим лоб, в брюках и холщевой рубахе с просторным рукавом. Отец… даже мысленно называть так этого незнакомого мужчину, с волосами до плеч и цыганским кольцом в ухе, было непривычно. Но только первое время.

В своих детских фантазиях Гор нередко представлял себя между ними, на переднем плане, чтобы за левым плечом мама, а за правым — он. Сильный, вон какие руки большие. И умный, маленький Гор слышал где-то, что люди с высоким чистым лбом очень умные. Эта фотография во многом определила будущее Гора, то, каким он вырос. Он тренировал свое тело, оттачивал ум и учился перебарывать страх, чтобы однажды взобраться на высокую гору и сделать фото с любимой женщиной. Как папа.

Но тренировки несли не только ссадины и ушибы, вывихи и растяжения. С каждым рывком, с каждой новой ступенькой, в душе Гора росла зазубренная трещина, ширился надлом, ведь того, кто мог оценить его усилия, не было рядом. Гор не помнил, когда начал ненавидеть. В тринадцать лет, взбудораженный гормонами? В шестнадцать, неуверенно исследующий собственную самостоятельность? Или все случилось гораздо раньше, в тот период, когда одинокий маленький мальчик понял, что есть у других, но нет у него? Нет, отца он любил по-прежнему. Он возненавидел Боград, Город-тысячи-богов, отнявший у него счастье полной семьи.

* * *

Булыжная мостовая острой болью отдалась в коленях, и Гор пришел в себя. В ухо надсадно кашлял, пытаясь отхаркнуть легкие, Влад. Удивляться было некогда, да и нечему. При серьезной опасности Гор отключался, предоставляя телу самому решать вопрос выживания. Еще со школьных времен он умудрялся убегать от тех, от кого убежать невозможно, и побеждать тех, кого не должен был победить.

Гор знал о своей особенности и привык к ней. Она была чем-то вроде защитного механизма. Те двое, что открыли в нем этот талант, запомнили мальца с косой на всю жизнь. От них разило травой и пивом, а ножи бабочками порхали между пальцами. Им не нужны были деньги, они развлекались. После той короткой встречи за гаражами один из них охромел, второй не поднимет правой рукой не то что нож — зубочистку, а Гор научился доверять своему телу.

К раскуроченной администрации стягивался народ, на удивление молчаливый, сосредоточенный. Мужчины и женщины, молодые и старые, респектабельные и неряшливые, они стекались под окна здания, как многочисленные речки в океан. В наплывающей толпе Гор увидел высокую лысую девушку, с нежно-зеленым оттенком кожи, — то ли нимфу, то ли дриаду, жаль, не было времени разглядеть подробнее. Как и все остальные, она шла не глазеть, не зубоскалить, не снимать катастрофу на телефон. Она шла помогать. Тушить пожар, спасать пострадавших, а если нужно, то и задерживать злоумышленников.

— Туда, скорее! — Влад сориентировался молниеносно, махнув дрожащей рукой в сторону выбитого окна. — Там раненные!

Он согнулся, выкашливая мокрые черно-красные сгустки. Влад выглядел жертвой, вел себя, как жертва, и ему поверили. Толпа обогнула их с двух сторон, устремляясь к пробоине в стене здания. К Владу наклонялись незнакомцы, участливо спрашивали, не нужна ли помощь, он нетерпеливо отправлял их дальше.

Гор волок его через площадь, но все же чувствовал себя ведомым. В полуобморочном состоянии, кашляя кровавым, Влад умудрялся направлять его по одному ему понятному маршруту. Миновав дворы, они вновь выскочили на проезжую часть, где Гор с руки поймал такси. Водитель кровавую пену на губах пассажира проигнорировал, лишь повыше поднял перегородку.

— В цирк гони, — прохрипел Влад, падая на усыпанное крошками заднее сиденье.

— Не мое дело, конечно, но вы туда реквизитом устраиваетесь? — протрещал динамик. — Вам бы в больничку…

— Две сотни, — бескровные губы Влада слились цветом с бледным лицом. — Довезешь без приключений, накину еще сотню.

Не дожидаясь ответа, Влад непослушной рукой очертил круг, отрезая уличный гомон. Все это время Гор не разговаривал, не лез под руку, но теперь решил — можно.

— Куда едем?

В окутавшем салон бесшумном коконе, раздался булькающий хрип. Гор не сразу понял, что Влад смеется. Пытается смеяться сквозь боль.

— Я боялся, что ты устроишь истерику, — выдавил он. — Упрешься рогом в землю и никуда не пойдешь без объяснений…

— Так только в кино делают. Я с тебя позже спрошу, за все разом. Если ты выживешь. Ты ведь выживешь?

Голос впервые подвел, выдав волнение и заботу. Влад взглянул на него с удивлением. Он хотел что-то спросить, но надсадный кашель перемешал слова.

— Странно, первый магический бой в твоей жизни, а руки трясутся у меня, — утирая рот мокрым от крови рукавом, сказал он. — Похоже, снова я тебя недооценил. Опасная тенденция складывается, дружище. Слишком много народу я недооценил, в последнее время…

— Ты выживешь? — повторил Гор, совладав с голосом.

— Лисий дым сжег легкие. Если ты не заметил, я не дышу уже минут десять. Тело все регенерирует, но нескоро, доза очень большая. Если бы не это китайская хреновина, черта с два бы они меня так отделали!

Он заперхал, сплевывая в ладонь, и Гор скривился, сообразив, что это куски плоти, фрагменты отмерших легких.

— Погони не будет, не волнуйся, — сказал Влад, заметив, что Гор поглядывает через плечо. — Абу сейчас не в том состоянии, чтобы бегать, а полиции у нас, как таковой, нет. Могут, конечно, объявить общий розыск… Тогда мы и трех минут не продержимся. Но не думаю, не думаю…

— И что теперь? — спросил Гор.

— Теперь надо прийти в себя. А то воин из меня сейчас, как из дерьма — пули, — неловко пошутил Влад. — А попутно надо увидеться с одним человеком… ну, как? Почти человеком. Если эти козлы не соврали, и твоя мать действительно в Бограде, то стоит подтянуть тяжелую артиллерию…

— Вы теперь не очень-то дружите, да? — голос снова подвел, окрасился в тон грусти, и чтобы скрыть это, Гор поспешил перевести тему. — Так куда мы сейчас едем?

— Ты же слышал.

— Кроули-цирк? — как ни серьезна была ситуация, Гор испытал настоящий мальчишеский восторг. — Серьезно?

Серое лицо Влада качнулось, подтверждая.

— В Бограде только один цирк. Цирк некромантов.

* * *

Ехать пришлось далеко за границы города, через облагороженный, но недружелюбный лес. Пересеченная красной чертой табличка «Боград» пронеслась мимо, едва заметная под здоровенным трехмерным щитом, с которого исполинский мертвец тянул к шоссе синеватую руку. Как обычные города выгоняют на окраины промышленность, так и Боград не пожелал терпеть неприятное соседство, создав для Кроули-цирка единственную в своем роде промзону.

Вопреки лояльному отношению к темным культам, жертвоприношениям, религиозным бойням, а также любым извращениям, кои только способен выдумать человеческий мозг, жители Бограда выказывали поразительное единодушное отвращение, когда речь заходила о Кроули-цирке. С ним мирились, как большие города мирятся с заводами, отравляющими воздух, но приносящими казне стабильный доход. Кроули-цирк, единственный из всех предприятий Бограда, имел прямой выход в Сеть, и регулярно снабжал внешний мир роликами со своих представлений, не согласовывая контент с Министерством иностранных дел. Подписка на сайт стоила баснословных денег, но недостатка в желающих не наблюдалось. Да и, строго говоря, при всем негативе со стороны местных жителей, угрозах, пикетах, всеобщем осуждении, пустых мест под куполом Кроули-цирка не бывало со дня открытия.

На парковке серый как пепел Влад расплатился карточкой, но из машины выходить не спешил.

— По-хорошему, или по-плохому? — просвистел он.

Динамик на мгновение задумался, затем хрюкнул, уверенно:

— По-хорошему.

Ударопрочная перегородка бесшумно уползла вниз. Водитель — кучерявый полный мужчина, смотрел на них, нервно подергивая жидкую бороду.

— Только я сам! — предупредил он, потрясая перед носом миниатюрной пробиркой.

Несколько секунд Влад сканировал жидкость, после, удовлетворенно кивнул. Таксист опустил спинку кресла, укладываясь поудобнее, сорвал пломбу, и вылил содержимое пробирки в горло. Глаза его закрылись, по телу пробежала крупная судорога и он обмяк. Влад перегнулся через перегородку, пощупал пульс.

— Вот и ладненько, — кивнул он. — Уходим.

— Это что сейчас было? — удивленно спросил Гор.

— Люди, которые приезжают в цирк, очень часто не хотят, чтобы их видели в лицо. У нашего водилы был выбор — стереть краткосрочную память самостоятельно, или надеяться на мою деликатность… — выбираясь из салона, Влад едва стоял на ногах. — Когда нас начнут искать, я хочу исключить все случайности. Следы я замел, насколько сумел, но… короче, нам нужно время, Егор.

Шатер Кроули-цирка напоминал средних размеров небоскреб. Полосатое красно-белое полотнище тянулось к небу, и казалось невероятным, что кто-то сумел поставить такую огромную палатку. Но где-то наверху угадывалась центральная мачта с реющим на ветру флагом, а от ребер в асфальт уходили толстенные металлические тросы. Великанский полог призывно колыхался, билетная касса манила рекламной вывеской. На входе даже пахло, как в обычном кочующем цирке — карамельным попкорном, горелой пылью, звериным потом и мертвечиной.

Стоп! Мертвечиной?! Гор принюхался. Так и есть — тошнотворный запах разбухшей на солнце плоти, мяса, набитого червями, невидимым облаком висел вокруг шатра, и раз учуяв, уже невозможно было делать вид, что его нет.

Влад упал на лавочку у входа, протянул Гору бумажник.

— Два билета возьми. И фильтры купи, на двоих. Я сейчас даже себе настройки изменить не смогу. Билеты бери подороже, не жмись. Мне нужно быть ближе… Она где-то здесь… Надо найти ее. Надо найти… И фильтры… без фильтров труба…

Последние слова Влад уже шептал, теряя сознание. Расхристанный, всклокоченный, он напоминал бездомного бродягу. Куртку его прожгло в нескольких местах, брюки вымазались в грязи и копоти, на губах подсыхала кровавая пена. Гор представил, каково это — не дышать, чувствовать, как отмирает часть твоего тела, и зябко передернул плечами.

В кошельке лежал пропуск на имя генерального директора охранного агентства «Баклер», Демидова Владислава Арнольдовича и черная карта без номера. Один в один, как та, что Гору выдали в визовом центре.

За билетами пришлось отстоять небольшую очередь. В кассовой будке сидел циклоп, длинный, тощий и лысый. Выскобленная макушка его упиралась в потолок, мосластые руки бились локтями о стенки тесной коморки, а единственный лишенный ресниц глаз, сидящий над переносицей, не мигая смотрел сквозь Гора. Было видно, что к вниманию туристов билетер давно привык.

— В первый ряд, пожалуйста, два билета, — робея, попросил Гор, и зачем-то добавил, — взрослых.

Циклоп молча принял пластиковую карточку, отметил на экране два последних места в первом ряду. Рассмеялся глухим злобным смехом, когда Гор ругнулся, увидев стоимость. Полторы тысячи драхм за билет! Да пусть там хоть голая Анжелина Джоли укрощает черного вурдалака — это не стоит таких деньжищ! Впрочем, деньги были не его, и Гор расстался с ними без особых сожалений. За фильтры содрали еще пятьдесят драхм.

На глянцевой поверхности билета застыли размытые силуэты мертвецов, черные на серебристом фоне окровавленного лезвия бензопилы. Аляповатые огненные буквы программки гласили, что Кроули-цирк открывает весенние сезоны новым некро-шоу «Звезда смерти», и обещали «сеанс единовременного восстания трехсот трупов, и последующее массовое уничтожение оживших мертвецов, при участии Жрицы Смерти, несравненной Аиды Цербер».

Гор потоптался возле Влада, пытаясь сообразить, как найти признаки жизни у тела, которое даже не дышит. Бросив эту пустую затею, Гор прислушался к себе. Странно, но он совершенно не переживал. Может потому, что почти не помнил подробности того, что Влад назвал первой в его жизни магической битвой, а может потому, что безгранично верил в возможности отца. Он выкарабкается. Обязательно выкарабкается.

Время перевалило за полдень, воздух прогрелся и люди, прогуливающиеся в ожидании начала представления, начали расстегивать пальто и куртки. Вонь разложения усилилась, еле уловимо просачиваясь даже сквозь фильтры. Прислонясь к Владу плечом, Гор изучал прохожих, стараясь понять, кто они, и зачем пришли сюда. Очень скоро он заметил, что беззаботно светят лицами только туристы. Под вспышки фотоаппаратов, громко переговариваясь и смеясь, экскурсионными группами или поодиночке, они выделялись среди местных показным весельем и жизнерадостностью. Но в первую очередь — отсутствием масок.

Гор вспомнил, что читал об этом — в светском этикете Бограда маски занимали особое место. Их надевали в места, где не хотели быть узнанными, на тайные встречи, жертвоприношения, ритуальные оргии, просто наведываясь в неблагополучный квартал, и это считалось естественным, настолько, что маска привлекала внимания не больше, чем, например, кепка. Обычные люди носили причудливо украшенные звериные морды, культовые изображения, лики богов — все, на что хватало фантазии. Омы изощрялись в сложности магических заклятий. На представлениях Кроули-цирка город устраивал настоящий показ мод и негласное соревнование, победители которого так и не раскрывали своих лиц.

Время до представления тянулось, как свежий гудрон. Не отходя далеко от Влада, Гор прохаживался взад-вперед по брусчатке, вяло жевал щедро залитую горчицей сосиску в тесте, купленную в ларьке, у заспанной девицы в черно-оранжевой цирковой униформе. Долго не мог понять, что же его смущает, когда заметил, что на площади совершенно нет голубей.

Наконец, стилизованные под старину репродукторы на столбах грянули цирковой марш Дунаевского, и густой дикторский голос возвестил, что шоу начинается через пятнадцать минут. Влад упрямо не желал приходить в чувство, но Гор его все же растормошил. Вдвоем, обнявшись, как подвыпившие друзья, они влились в возбужденную людскую реку и шагнули за полог.

Гор ожидал чего угодно — каменных лабиринтов, гладиаторской арены, настоящего циркового шатра, в конце концов, но только не современного стадиона. К манежу выводили пять широких проходов. Стены блестели свежим ремонтом, кричали глянцевыми плакатами. Повсюду указатели на трех языках, русском, китайском и английском. Возле проходов, то и дело выныривая из толпы, мелькала оранжево-черная униформа, — миловидные девушки профессионально направляли потоки зрителей.

Держа билеты на вытянутой руке, Гор пытался сообразить, кому их предъявлять. Толпа шла, как ни в чем не бывало. Даже туристы, явно впервые попавшие в Кроули-цирк, вертя головами и щелкая фотоаппаратами, беззаботно исчезали в порталах ворот. Влад, заметив его смятение, выдавил улыбку.

— Убери, — глухо велел он. — Это бумажки, сувениры для приезжих. Будь ты без билета, тобой бы уже заинтересовались они.

Он незаметно кивнул на подпирающих стену великанов в широких кожаных фартуках живописно заляпанных красным. Гор и сам заметил их, но старался не пялиться в открытую. Несимметричные морды, с гротескно увеличенными чертами, выглядели агрессивно. К тому же в руках-лапах существа держали утыканные гвоздями биты.

— Это кто? — шепнул Гор. — Огры?

— Это люди, Егор. Люди! — устало ответил Влад, напряженно массируя грудную клетку. — Просто очень уродливые. Это цирк, Егор, привыкай.

— Да весь ваш Боград — хренов цирк! — в сердцах буркнул Гор.

Смрад разложения окреп, стал почти физически осязаемым. Фильтры справлялись едва-едва. Гор видел, как пожилая дама с фиолетовыми волосами согнулась, держась за живот, и выблевала струю желчи на висящий на шее фотоаппарат. С повисшим на плече Владом, Гор кое-как отыскал места и с радостью сбросил свою нелегкую ношу. Ноша развалилась в мягком бархатном кресле, уронив подбородок на грудь. Глаза лихорадочно сновали под закрытыми веками, впалые щеки ходили туда-сюда, словно жабры.

— Знаешь, я начинаю чувствовать себя полным придурком, — пробурчал Гор, упираясь в поясницу и с хрустом выгибая спину. — Каждый раз тебя спрашиваю, как попугай, «что дальше?», «что дальше?», а ты меня кормишь чайной ложкой, этими тухлыми секретами. Ты, знаешь что?! Ты или уже рассказывай все, или иди на хрен, понятно?!

Он все же разозлился, хотя старался сдерживаться. Почувствовал, как натягиваются, белея от злости, скулы. Достало, черт возьми, сколько можно! Влад в ответ заперхал своим новым неживым смехом.

— Во-от! Вот этого я ждал… Повезло мне, что ты умный парень, Егор.

Карие глаза, так похожие на глаза Гора, распахнулись, моргая опаленными ресницами. Челюсти Влада двигались тяжело, и фразы получались как у старых роботов-автоответчиков, с паузами невпопад, странными ударениями и полным отсутствием эмоций.

— Ты прости, я снова. С чайной ложкой. История там запутанная. Долгая и не очень красивая. Чтобы понять, тебе. Лучше увидеть ее, чем. Услышать а я. Сейчас даже языком с трудом. Ворочаю.

Гор хрустнул кулаками. Глубоко вздохнул, изгоняя злость, смиряясь.

— Ладно… Ладно. Тогда… что дальше?

— Дальше смотри. Представление. — Влад снова растекся по креслу. — А я поймаю. Ее поймаю. Она здесь…

Он вцепился в подлокотники пальцами и отъехал окончательно. Гор, пожав плечами, плюхнулся на свое место. Смотреть представление, значит смотреть представление.

IX

Все началось неожиданно, без объявлений конферансье и бравурной музыки. В свет софитов, марионеточными движениями переставляя двухметровые ноги, выбралось существо настолько уродливо-гротескное, что зал, поневоле, прекратил шептаться, ерзать и шуршать попкорном. Егор, хоть и ерепенился, а тоже онемел вместе со всеми. В кромешной тишине кадавр ковылял к середине манежа, под самые яркие прожекторы, давая зрителям возможность разглядеть суставчатое тело, сшитое из кусков плоти. Черные нитки стягивали раны нарочито грубо, так, что существо — вдвое выше обычного человека, но при этом невозможно худое, тонкое, — выглядело шатким.

Я безразлично откинулся на спинку кресла. Вопреки расхожему во внешнем мире мнению, Боград та еще дыра, и здесь чертовски трудно отыскать достойное развлечение. Это представление я видел несколько раз, далеко не лучшее, что выдавали в свое время сценаристы Кроули. Усталость и бессилие не добавляли желания пересматривать многократно виденные трюки. Я регенерировал легкие и искал Мими, весь последний год ее слабенький сигнал шел именно отсюда.

С трудом удерживая равновесие костлявыми руками, кадавр добрался до центра, и замер, покачивая болезненно раздутым лысым черепом. Из-за его спины, дурашливо кривляясь, вышагнул размалеванный клоун с дробовиком в руках. Кадавр задрал безносую морду под купол цирка, и завыл протяжно, умоляюще. Зал схватился за уши, повскакивал с мест, столько горечи было в голосе уродца. Нас с Егором от манежа отделал полуметровый бортик, и я изрядно удивился, видя, что мальчишка не дернул ни единым мускулом. Лишь когда вой сделался невыносимым, Егор сжал губы в бледную нечитаемую полоску, но уже в следующую секунду клоун вскинул дробовик, и снес кадавру голову.

Череп взорвался, как начиненный петардами арбуз. А следом взорвался зал. Аплодисменты, крики и свист, топот и восхищенная ругань. Рядом выше взвинченный мужской голос тараторил скороговоркой — охренеть! охренеть! вы видели?! охренеть! Оглушительно щелкнув, включились дополнительные прожекторы, утопив манеж в мягком пушистом свете. Змеей выстелился кудлатый дым, скрытые динамики зарычали электрогитарами на одной протяжной ноте, и профессионально поставленный голос возвестил:

— Дамы и господа! Кроули-цирк приветствует вас!

Овации переросли в истерику. Зрители бесновались, глядя, как сексуальные девушки в костюмах медсестер, под бодрый хард-рок выкатывают на арену тележки с посиневшими телами. Виляя бедрами медсестры пошли по рядам. Маня пальцем, вытягивая за галстук, галантно подхватывая под руку, они увлекали зрителей на манеж. Я вжался в кресло, стиснув зубы. Все силы уходили на выращивание клеток для новых легких. Крошечный резерв оставался на болевую блокаду, самую слабую, чтобы только не орать от боли.

Призывно улыбаясь и стреляя густо подведенными глазками, медсестры раздали зрителям топоры, тесаки и ножи, собственным примером демонстрируя, как проверить, что тела на каталках действительно мертвее мертвого. Кто-то отпрянул в ужасе, что-то замотал головой, возвращая оружие, но большинство, возбужденно блестя глазами, принялось с энтузиазмом кромсать покойников. Краем глаза я заметил, как Егор рефлекторно положил ладонь на шею, словно пытаясь удержать подступившую к горлу рвоту. Вот так-то, мальчик, вот и все твое хваленое равнодушие! Радуйся, что музыка перекрывает чавкающие звуки лезвий, входящих в мертвую плоть.

Под взрывы фейерверков на арену ворвался мужчина на ходулях. Черные фалды его фрака волочились по земле перебитыми вороньими крыльями. Черный конус цилиндра целился в купол цирка, отчего мужчина казался еще выше. Упрятанные в черные перчатки пальцы изгибались, как щупальца. Из-под цилиндра на зал смотрел кусок жирной земли, пронзенный бледными могильными червями. Комья ее падали на белоснежную манишку, оставляя черные пятна, кольчатые хвосты отчаянно шевелились. Дьявольский хохот колонок носился под сводами, пока медсестры оттаскивали опьяненных насилием зрителей обратно на места.

Мужчина принялся в танце кружить над растерзанными покойниками. На ходулях это получалось у него на удивление красиво и отточено. Над каждым телом он зависал ненадолго, делая эффектные пассы руками, после чего перешагивал через тележку и двигался к следующему. Он плевал в застывшие лица, воздевал руки к невидимому небу, и тут же бросал вниз, точно вонзая в землю. Зрительный зал колыхался волнами, а мне от этой клоунады становилось все противнее. В Цирке Некромантов не было уважения к смерти. Лишь дешевый кич, да забористый трэш на потеху толпе. Сегодня я меньше всего хотел быть ее частью.

— Не обманывайся, Егор — сквозь боль глухо выдавил я. — Это танцор, артист. Настоящий некромант не здесь. Где-то за сценой работает. Поднять два десятка мертвяков, это не в рожу плюнуть…

В унисон моим словам, зашевелились мертвецы на каталках. Женские голоса на трибунах за моей спиной слились в единый протяжный визг. Стайкой перепуганных птичек выпорхнули с манежа медсестры. Некромант на ходулях торопился следом, роняя с лица комья червивой грязи. Бессмысленно таращась по сторонам, мертвецы принялись расползаться по сцене.

Резко, точно обрубили ножом, исчезла музыка. В тишине громко заерзали передние ряды. Самые пугливые спешно покидали места, перебегая в проход. Егор тревожно переводил взгляд с меня на покойника с торчащим из груди ножом, что шатаясь, плелся в нашу сторону. Лишь мое спокойствие удерживало его на месте.

В Кроули-цирке все было на грани, я давно раскусил их главную фишку. Едва дойдя до борта манежа, мертвецы наткнулись на незримый барьер. Стоя в полутора метрах от заветной цели они тянули синие пальцы, царапали воздух обломанными ногтями, щелкали челюстями. Иллюзорный барьер не внушал доверия, и далеко не все зрители решились вернуться на свои места, так и продолжали стоять в проходах. Туристы, конечно. Местные сидели, как ни в чем не бывало.

Снова загрохотала музыка, и на манеж черно-белыми горошинками выкатились акробаты в костюмах арлекинов. Ловко уворачиваясь от медлительных мертвецов, они прыгали и плясали, крутили пируэты и сальто. Натруженные биты в их руках крошили мертвецам суставы, ржавые тесаки отсекали конечности. Покойников увечили, терзали, но старались не убивать. По-своему это было даже красиво, чувствовалась серьезная работа хореографа, но легкие мои почти восстановились и, кажется, я нащупал ментальный канал Мими.

Запускать собственные органы удовольствие не из приятных. Тело сходит с ума, обнаружив отключенный орган, и реагирует на это дикой болью. В какой-то момент я захрипел так, что испуганно отпрянули соседи. Затылок воткнулся в спинку кресла, я выгнулся дугой, заскреб подлокотники ногтями. Так натянулся на мгновение, что показалось вот-вот сломается позвоночник или выпадут из орбит выпученные глаза. Наконец, обновленные легкие с шумом погнали воздух. Едва отдышавшись, я схватил Гора за рукав и потянул за собой.

— Пошли, — сипло скомандовал я. Голос все еще слушался плохо.

По широкому полукругу я пробирался к закулисью, поближе к входу. Егор послушно плелся следом, поминутно извиняясь за отдавленные ноги, но зрители в ответ лишь раздраженно шипели, нетерпеливо вытягивали шеи, стараясь вернуть обзор. Посмотреть было на что — на сцену, молчаливо и слаженно, как группа спецназа, выбегали доберманы в шипастых ошейниках.

Когда до полосатого полога оставалось шагов пятнадцать, я выставил Кольцо Гига и неуклюже перепрыгнул через ограждение. Егор, колебался недолго, — чертыхаясь, перескочил барьер и бросился следом. Взбивая ботинками свежие опилки, он пристроился за моим плечом. Глаза его обшаривали зрительный зал, ожидая, что вот-вот шоу остановится, и нас скрутят огроподобные охранники. Но динамики продолжали извергать плотные гитарные рифы, зрительный зал восторженно ревел, а мы шаг за шагом подходили к кулисам.

— Они что, не видят нас? — перекрикивая музыку, спросил Егор. — Ты что-то сделал?

— Живые не видят, — прокаркал я. — Осторожно, могут налететь сдуру.

Как раз вовремя, Гор едва увернулся от добермана, с безумными глазами удирающего с манежа. Я отпихнул в сторону назойливого мертвяка, и мы нырнули за кулису. Тяжелое тканевое лезвие качнулось, отсекая шум представления. За кулисами тоже было громко, но иначе. Ревели в клетках хищные звери, хлопали двери гримерок, переговаривались снующие туда-сюда артисты, громко матерились рабочие, весело поскрипывали колеса тележек с трупами. Под потолком гудела вентиляция, но даже ее мощи не хватало, чтобы втянуть из спертого воздуха вонь разложения. Чертовы фильтры не спасали.

Я уверенно пер вперед, хотя уверенности как раз не чувствовал. Кольцо Гига распалось, и на нас косились люди. К счастью, поглощенные подготовкой к представлению, не окликали и не пытались остановить. Изредка оборачиваясь через плечо, я проверял, на месте ли Егор. Он следовал в фарватере, как маленький катер за ледоколом, и, глядя на меня, недоверчиво хмурил брови. Я вдруг понял, что мыслю вслух.

— я уже пришел… да, прямо здесь, ищу тебя… нет, не уйду, дело серьезное… я ведь найду тебя, все равно, я не отстану… лучше тебе…

Дьявол! Должно быть выгляжу, как псих!

Мими не отвечала, но я чувствовал ее эмоции — раздражение, гнев, усталость. Она не желала меня видеть, но понимала, что деваться ей некуда. Печати чувствуют друг друга, пеленгуют, говоря языком радистов. Спрятаться от меня Мими сможет только за границами Бограда, а на это она ни за что не пойдет. На такие жертвы способен только любящий человек. Ольга вот, например, хотя никто от нее не ожидал. А Мими всегда любила только себя.

Тяжкий вздох был мне ответом. Мими соглашалась со мной, раскрываясь для поиска, накинула на меня Ариадну и бесцеремонно задергала. VIP-гримерка на втором этаже, от лестницы направо. Я послушно проследовал до конца нити и там, возле украшенной вензелями двери, с чугунной литой львиной мордой, зажавшей в пасти кольцо, чуть не уронил челюсть.

— Да ладно?! — от удивления я вновь заговорил вслух.

Табличку на двери заменяла стильная бронзовая чеканка, и на ней было написано…

— Аида Цербер, — впечатленный Егор присвистнул. — Та самая? Это ее ты искал?

— Похоже, — промямлил я неуверенно.

— Мог бы просто у охраны спросить.

Я пропустил язвительное замечание мимо ушей и вошел. Сидя возле зеркала Аида Цербер подтягивала провисшую цепь бензопилы. Все, как на рекламном постере — смуглое лицо красавицы-гречанки, широкие черные брови вразлет, скулы античной статуи, глубокие колодцы карих глаз и длинная лебяжья шея. Из одежды — лишь хитрая система кожаных ремней, призванная не скрывать, но подчеркивать, а подчеркнуть было что. Егор за моим плечом восхищенно втянул воздух.

— Слюни подбери, — грубо велел я. — К этим впечатляющим формам вполне может прилагаться двадцатисантиметровый болт.

Прима засмеялась четко выверенным смехом, — звонко, но с той сексуальной хрипотцой, ради которой мужчины бросают жен и детей. Отложив пилу, поднялась навстречу, рассыпая по плечам мелкие пружинки черных кудрей. Никаких иллюзий я не испытывал, даже не думал, что узнаю ее в лицо, и все же удивился, увидев совершенно незнакомого мне человека. То есть, как незнакомого? Я не раз бывал на представлениях Аиды Цербер, но даже помыслить не мог, что это…

— Знакомься, Егор, — представил я. — Это Мими. Для понимания, Мими — сокращенное от мимик.

Егор дотошно изучал тонкую полоску черной кожи, прикрывающую промежность Мими, будто и впрямь пытался обнаружить там огромный пенис. Мими манерно хихикнула и пальцами оттянула трусики к бедру, обнажая абсолютно гладкий участок кожи. Егор покраснел, хотя возбуждающего в этом было не больше, чем в анатомии куклы Барби.

— Я не часто пользуюсь половыми органами, лень заморачиваться. Молочных желез обычно достаточно, — Мими подмигнула. — Здравствуй, Влад.

Вот так запросто. Будто мы виделись не далее, как вчера, а не с добрый десяток лет назад.

— И давно ты в этом амплуа? — я все еще не мог прийти в себя. — Когда ты ее заменила?

— Ах, Влад, это так обидно! — пухлые губки притворно надулись. — Это с самого начала мой проект. Я создала образ, развила и вывела в люди, а ты подозреваешь меня в таких страшных вещах!

— Раньше тебя это не смущало.

— Ну, раньше я и не пряталась на виду. Старею, должно быть… — Мими пожала плечами, и вернулась к бензопиле. — Зачем ты притащился ко мне, Влад? Выглядишь, как будто тебя отделали огнепоклонники. От тебя воняет неприятностями. Полгода не проходит, чтобы ты во что-нибудь не вляпался…

— Я не…

— Ты да, — перебила Мими. — В прошлом декабре, перед самым новым годом ты рассорился с Дагоном. Тебе все подавай самого большого парня в песочнице? Вернее, в пруду… Как там звали ту молоденькую дурочку, что ты принес в жертву на откуп?

Егор вылупился на меня в немом удивлении. Под его взглядом мне отчего-то сделалось неуютно.

— А до этого, летом, ты устроил бузу в комунне ликантропов. Первый начал, помнишь? Четырнадцать особей положил, вместе с самками. А ведь вымирающий вид, между прочим. Мне продолжать? У меня хорошая память Влад.

Взгляд Егора становился все тяжелее, но еще сильнее на меня давило понимание, что все эти годы, скрываясь сама, Мими не выпускала нас из виду. Она специально называла такие факты, которых не должна была знать.

— Что ты мне хочешь сказать, Влад? — в голосе Мими звучала скука. — Что убили Старика Юнксу? Что четвертая Печать в Бограде? Что ты сегодня разнес городскую управу, и притащил ко мне сынишку Ольги? Расскажи мне то, чего я не знаю!

Надо признать, ей удалось огорошить меня второй раз за десять минут. В задумчивости я подергал бороду, пытаясь выбрать линию поведения. Все летело к чертям и мне, похоже, оставалось только падать в общем потоке, в надежде насладиться полетом.

— И тебя это…

— Боги, какой же ты тугодум! — Мими всплеснула руками. — Давай я буду говорить за нас обоих? Да, меня это тревожит. Но нет, меня это не волнует. Не желаю ввязываться в это дерьмо. Я с самого начал не сильно одобряла эту идею, а Юнксу получил поделом.

— Мими, его пытали.

Наконец-то мне удалось закончить хоть одну фразу. Кажется, в этот раз уже я удивил Мими, — черные брови прыгнули вверх, зрачки расширились. Впрочем, собралась она довольно быстро.

— Как? — спросила она.

— Приколотили к креслу и вытягивали из него кишки.

Мими помолчала, кусая костяшку указательного пальца. Наконец тряхнула головой, взметнув тучу пружинок.

— Ну, значит я права, и в этом замешан кто-то из больших парней. А может и несколько, хотя это и кажется невозможным.

— Что это значит? — подал голос Егор. Умный и рассудительный мальчишка. До этого момента он молчал, впитывая наш разговор, как губка воду, а теперь не выдержал. Прекрасно его понимаю — если бы меня столько держали в неведении, я бы уже давно психанул.

— В Бограде не пытают просто так, Ольгин ты сын, — усмехнулась Мими. — Боги живут нашими эмоциями, ощущениями, и боль из них наиболее мощная. Она переплетается с ненавистью, страхом, и вместе они способны пробить устойчивый канал связи даже с самым замкнутым божеством. Для ребят помельче достаточно любого лоха с улицы, — да вот тебя, хотя бы! А Старик Юнксу, наш добрый учитель, подари ему боги ад на три вечности, был омом первого порядка и Печатью. Его боль, страх и ненависть могут пробиться хоть на другую планету и воззвать к таким сущностям, что безопаснее про них и вовсе не знать.

Лучше и не скажешь. Я понял это сразу, едва отошел от встречи с Душегубом, но произнесенные вслух, слова о больших парнях становились по-настоящему осязаемо страшными. Ом первого порядка может схлестнуться с божеством, и уцелеть. Но ни одно божество не уцелеет, схлестнувшись с Печатью, вобравшей в себя силу Луча. Четыре ома первого порядка гарантированно уничтожат любого, даже самого древнего и могучего бога. Четыре Печати — это неудержимая силища, непобедимое оружие, и практически невероятный союз. Но что если кто-то создал союз еще более невероятный — союз богов? От одной лишь мысли об этом хотелось спрятать голову в песок.

— И что ты собираешься делать? — спросил я.

— Ты вынудил меня раскрыться, а значит рано или поздно, меня найдет Абусалам. Я не боюсь этого высокомерного ублюдка, но совершенно не хочу бодаться с теми, кому он теперь служит, — Мими придвинулась к зеркалу, подводя губы ярко-алой помадой. — Так что сделаю я то же, что и всегда — сбегу.

— Некуда бежать, Мими! — я все еще пытался ее образумить.

— В Бограде — некуда, — согласилась она. — Во внешнем мире я затеряюсь на счет раз. А вы барахтайтесь, как умеете. В конце концов, ты ведь и сам знаешь, не обязательно уничтожать все Печати. И они знают об этом тоже.

Она подхватила пилу, встала, картинно отставив ногу на высоком каблуке — настоящая девушка с обложки.

— А теперь, простите, мальчики, мой выход. Хочу уйти на пике карьеры, слишком много было вложено в этот образ, — она подмигнула Егору. — Интеллигентные люди шутят до конца, да?!

— Мими, ты рехнулась? — ошарашено спросил я. — Ты вообще понимаешь, чем это может обернуться?

Тень улыбки отразилась на полных губах Мими. Она все понимала.

— Хотя бы возьми свой Луч, — предпринял я последнюю попытку. — Не дай захватить себя врасплох, как случилось со мной!

— Владик, здесь я — Аида Цербер, — проворковала она. — Аида Цербер кромсает зомби бензопилой, и плевать она хотела на дела Печатей. И вообще, может так оно станет даже лучше? Ты не думал об этом?

Цокая каблуками, она продефилировала мимо нас и скрылась за дверью. Мы с Егором остались в пустой гримерке, среди тягуче-сладкого запаха духов, лака для волос и ароматических свечей. Егор хмуро посмотрел на меня.

— Теперь расскажешь?

Все же, невероятное самообладание у парня. Чувствуя себя раздавленным, я кивнул. Как же все наперекосяк! Мими отказывается от борьбы, Ольга ведется на дешевый развод и очертя голову бросается в капкан, я потрепан настолько, что не удержу свой Луч, а самый мудрый из нас уже мертв, и не спросить совета, не перевалить ответственность. Я никогда не любил быть лидером, вести за собой. А сейчас… дьявол, да на кой черт мне все это сдалось?!

Мими права, не обязательно уничтожать все Печати. Даже хорошо, что она проигнорировала мои предложение о Луче. В конце концов, один ом, пусть даже высшего порядка, это всего лишь один ом. Не меньше, да. Но и не больше. Ни Мими, ни Ольга не смогут меня убить, силенок не хватит, а у меня на них рука не поднимется… или поднимется? Я бросил быстрый взгляд на Егора, прикидывая, станет ли он проблемой. Влезет ли он между мной и Мими? Влезет, заноза такая! Вон, как на ее сиськи пялился, даром, что между ног у нее пусто! И все же…

— Пойдем через зал, шоу досмотрим? — предложил я. — Поверь, оно того стоит.

Егор колебался.

— Что ты задумал?

— Ничего, — честно соврал я. — Просто надоело барахтаться. Мими кругом права, в дело, похоже, вступили большие парни. Самый лучший и безопасный вариант для нас — сойти с дороги и пересидеть в кустах.

Я дружески ткнул его в плечо.

— Пойдем, серьезно. Последнее выступление Аиды Цербер! Об этом потом будут легенды слагать!

Тогда я даже не представлял, насколько мои слова пророческие.

Поплутав по коридорам, мы вновь попали в зал, через служебный ход. Охранник с битой поглядел на нас косо, но видимо решил — раз вышли, значит так надо. Оглушительный шум захлестнул нас с головой. Пьяный от суррогатной смерти зрительный зал топал ногами и орал, срывая глотки, терзали струны гитаристы в оркестровой яме, в сумасшедшем ритме колошматила бас-бочка. Над всем этим довлело сердитое жужжание цепной пилы. Последний звук, похоже, заменяли аудио эффектом. При том безумном столпотворении, что происходило на манеже, услышать его было попросту невозможно.

Мими… нет, Аида! Аида Цербер, Жрица Смерти, стояла на крыше мятого пикапа, лихо срезая протянутые к ней руки. Программка не соврала — мертвецов было никак не меньше трех сотен. Стоя плечом к плечу, они плотно забили весь манеж, напоминая сверху диковинный ковер, с шевелящимся ворсом из человеческих рук.

Я пробежался глазами по рядам, выискивая некромантов. Так и есть, вон они, красавцы! На левой трибуне, недалеко от нас, на центральной, в VIP-ложе, и на правой, в самом углу. Три напряженных потных лба посреди остекленевших от азарта глаз и оскаленных ртов. В эти минуты зрители мало чем отличались от живых мертвецов. Они точно так же, с рыком тянули скрюченные пальцы к одинокой женской фигуре, забрызганной кровью с головы до пят. В каждом из них, даже в тех, кто уже видел представление, таилась робкая надежда на то, что полчище мертвецов сомнет ее, разорвет на части. Много раз казалось, что они и впрямь близки к этому, но прима всякий раз каким-то чудом умудрялась отбиться. Кто бы ни был постановщиком этой фантасмагории, он определенно тонко чувствовал пожелания толпы.

Я поймал себя на мысли, что засмотрелся, хотя и без прежнего удовольствия. Понимание того, что это Мими, та самая Мими, с которой мы делили палатку в походе по следам экспедиции Рериха, резко снижало градус накала. Кому, как не мне знать, что обладая силой Луча, она может спалить эту толпу за полторы минуты?! Я даже не сразу расслышал, что кричит Егор.

— А?! — я наклонился, прикладывая ладонь к уху.

— Что-то не так! — прокричал он обеспокоенно. — Она не справляется!

Я хотел было ответить, что все в порядке, артистка — профи, да и режиссер знает свое дело, но взглянув на перекошенное лицо Мими, похолодел. Как-то разом забылось, что еще пять минут назад я всерьез рассматривал вариант убить ее. Егор оказался прав, она не справлялась. Такой чистый ужас невозможно подделать актерской игрой.

Зрители могли не заметить, Егор мог не знать, но я видел и знал. Мертвецы не умирали, вот в чем была проблема. Отсеченные конечности цеплялись за борта пикапа, обезглавленные тела продолжали идти вперед, и даже разрезанные пополам продолжали дергаться. Это уже не просто цирковые фокусы, это магия высочайшего порядка, куда там вшивым некромантам Кроули.

Беглый взгляд по трибунам выявил еще, как минимум двоих, не замеченных ранее. В одинаково безликих масках, они стояли посреди бушующей толпы, как рифы посреди моря. Я забористо выматерился. В такой гуще людей, любое мало-мальски мощное заклинание снесет ряд, а то и два. А бить нужно мощно, я спинным мозгом чувствовал прущую от этих двоих силу. Не то, чтобы меня сильно беспокоили сопутствующие потери… мне куда больше не нравилось, что я не вижу остальных. Должны были быть еще.

Егор подергал меня за рукав, указывая на проход между трибунами. Я проследил за его пальцем и выругался еще крепче. По ступенькам, деловито закатывая рукава рубашки, спускался Федор Семенович. Этого только не хватало! Мигнул и погас свет, музыка исчезла, оставив лишь вопли осатаневшей толпы. Ровно на секунду, чтобы я услышал надрывный, полный ужаса крик:

— Влааааааад!

За кулисами взревели генераторы. Проморгались аварийные лампы. На манеже кружился водоворот восставших мертвецов, затягивающий в центр бледную тварь, напоминающую помесь скорпиона и мокрицы. Возвышаясь над армией покойников на полтора метра, она быстро выбрасывала вперед острые тонкие лапы, безошибочно пробивая гнилые черепа. Но место каждого поверженного занимали два новых зомби, вместо двух возникало четверо. Они висли на суставчатых конечностях, цеплялись зубами и пальцами. Существо полностью завершило трансформацию, разевая круглый рот, наполненный треугольными пластинами зубов. Этот рот не был приспособлен для человеческой речи, существо протяжно верещало, но россыпь глаз, неуловимо человеческих, смотрели на меня с мольбой.

Я бы бросился к ней на помощь. Даже в истинном обличье мимика, она все еще оставалась женщиной, с которой меня связывало много большее, чем постель. Я бы спалил этот чертов притон, вместе с его бессмертным основателем… но в голову мою врезался локомотив, и картинка перед глазами поплыла.

Я обернулся, кое-как отбил новые удары, отступил на пару ступеней ниже, пытаясь прийти в себя. Федор Семенович не собирался делать мне такой подарок, но, к счастью, Егор выгадал для меня секунду. Налетел сбоку, умело ударил ногой в колено и тут же кулаком в висок. Кого другого такая комбинация надолго вывела бы из строя, но Федор Семенович лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Егор упал на зрителей, вызвав небольшой переполох, и я точно знал, что ребра у него сломаны.

До зрителей начинало потихоньку доходить, что-то идет не по сценарию. Люди вскакивали с мест, моргая и недоуменно озираясь. Окончательно потухла музыка. Сигнал тревоги впервые прозвучал под куполом Кроули-цирка. Искусственный женский голос предлагал зрителям сохранять спокойствие, и следовать к ближайшему выходу. Поначалу так оно и было.

Не давая мне сосредоточиться Федор Семенович прыгнул тигром. Я перехватил его за корпус и швырнул через себя. В падении он ловко вывернулся, упав на четвереньки возле самого манежа. К нему уже спешила охрана, зрители старательно обходили нас стороной. Федор Семенович поднялся, невозмутимый, собранный. Он по-прежнему стоял между мной и гибнущей на манеже Мими.

Она больше не верещала. Тонкие лапы еще вздымались, отбрасывая разорванных мертвецов, но все реже и слабее. Толпа навалилась на нее, выламывая суставы, вырывая зубами куски плоти. Обезображенные разложением лица перемазало белой пеной — кровью мимика. Я рванулся туда, все еще надеясь успеть. Мими живуча, убеждал я себя, складывая пальцы в Плеть Саваофа, я успею. Федор Семенович поднял руку, — только теперь я заметил на ней украшенную рунными заклепками перчатку с обрезанными пальцами, — и с силой ударил в невидимый барьер, укрывающий манеж куполом безопасности.

Против ожидания, рука не прошла беспрепятственно, а вспыхнула и обуглилась. На бесстрастной физиономии Федора Семеновича не дрогнул и мускул. Сквозь шум всеобщей сумятицы послышался вой тревожной сигнализации. Я бросил беглый взгляд наверх. Пара зрителей волокла Егора к выходу из зала, вытаскивая из начинающегося кошмара. Вот и хорошо. Вот и славно. Не надо путаться у меня под ногами.

Я затолкал ярость поглубже, спрятал среди более важных эмоций, заботливо укутал отрешенностью. Нет более яростного меня, чем я спокойный. С холодным рассудком я спускался навстречу гончей Абусалама. Даже не потрудился сплести самого простенького боевого заклятия.

Освобожденные мертвецы расползались по залу. Теперь можно было расслышать, как жалко они стонут, несчастные, неупокоенные, вечно голодные твари. Центр толпы всколыхнулся, и над головами мертвецов выросло угловатое тело мимика, покрытое смертельными ранами. Мими мертва, вторая Печать сломана, понял я. Восставшие покидали арену, переваливаясь через барьер. За ними, волна за волной, из-за кулис шагали все новые и новые трупы — людей, собак, диких животных, — всех, кто участвовал в этом безумном шоу. Чья-то злая воля гнала их ко мне — погасить третью Печать.

В этот раз я был готов, и встретил Федора Семеновича серией ударов. Я не самый грозный боец, когда дело касается рукопашной, но ом моего уровня способен творить со своим телом то, что другим неподвластно и после десятилетий упорных тренировок. И все же из десятка ударов, цели достигли только три. Федор Семенович отшатнулся, перегруппировался, а я вдруг почувствовал, что у меня болят кулаки.

К черту рыцарство! Первая Плеть Саваофа разнесла вдребезги его Анкил, наспех выставленный на бегу. Вторая взорвала ряд кресел и развалила надвое с десяток мертвецов, подошедших слишком близко. А третьей не было. Федор Семенович налетел на меня, и мы снова закружились в рукопашной.

Я сознательно пропустил в корпус удар обожженной культей, перехватил ее, и сломал телохранителю локоть. Без перехода врезал раскрытой ладонью в переносицу, костяшками пальцев в открытый трепещущий кадык. Под пальцами у меня отчетливо хрустнуло. Я не стал проверять запасы прочности Абусаламова пса, и наискось ударил его Секирой Перуна.

Призрачное лезвие разрезало плоть от плеча до пояса. Федор Семенович качнулся, похожий на расщепленное молнией дерево. Из чудовищной раны не вылилось ни кровинки, края разошлись коричневатой коркой обожженной глины. Чертов голем, я так и знал!

Я столкнул его вниз по ступенькам, навстречу поднимающимся мертвецам. Что-то с чавканьем вышло из моего бока. Мой организм протестующее заорал. Стекленеющим взглядом я смотрел на зажатый в руке голема короткий нож с черным лезвием. Распознать артефакт я не сумел, но то, что это необычный клинок, мое тело почувствовало сполна. Ноги подогнулись, и я устало опустился на покрытые ковровой дорожкой ступени.

— Не мой день сегодня… — пробормотал я, пытаясь диагностировать повреждения. — Совершенно не мой…

Наспех состряпав шар клубящегося Подземного Огня, я неуклюже швырнул его в мертвецов, выгадывая немного времени. Тела разлетелись в стороны, ветхая одежда занялась чадящим пламенем, но покойники вновь поднимались на шаткие ноги, размеренно двигаясь в мою сторону. Мутнеющими глазами я обвел почти пустой зрительный зал. Что ж, будем бороться с причиной, а не следствием.

Ближайший ко мне некромант даже не понял, что умер. Без крика пропал в столбе пламени, осыпался горкой пепла. Остальные сразу обложились защитой в три ряда, увидав, что один я легко пробиваю. К счастью, они не могли атаковать в ответ. Ты либо ведешь армию зомби, либо швыряешь в недруга молнии, так это работает.

Придерживаясь за спинки кресел, я поднялся на пролет выше. Пробитая ножом печень хлестала кровью, как откупоренный бочонок вином. Свертываемость была катастрофически низкой, и я никак не мог обнаружить поломку. Я наотмашь разметал передний ряд мертвецов, выгадывая время. Примерился, и швырнул Подземный Огонь в некроманта на центральной трибуне. Пламенные вихри стекли по его защите на пол, вяло затеплились на обивке кресел.

— А с тобой придется повозиться, да, смертничек?! — крикнул я, надеясь напугать его, обратить в бегство.

Помимо психологической атаки, в моем арсенале оставалось маловато трюков. Организм стремительно слабел, и я второй раз за день чувствовал, что умираю. Собравшись с силами, а обрушил на врага Палицу Индры. Защита треснула, некромант упал между сидений, не мертвый, но оглушенный. Все хлеб. Вместе с ним упало пару десятков мертвецов, жаль, слишком далеко от меня.

Я уже не шел — полз, сам не свой от потери крови. За спиной плаксиво стонали. Близко, слишком близко. Проклятое время работало на властелинов смерти. Дьявол, как же широко раскинулся заговор, как глубоко укоренился, если сумел объединить таких разных людей, как Абусалам и эти клоуны?!

На меня навалился мертвец, вцепился в плечо тупыми зубами. Было не очень больно, он даже куртку не прокусил, но я понимал, за болью дело не станет. Цепкие пальцы схватили меня за ботинок, поволокли вниз. Там в меня вцепились еще одни руки, и еще одни. Не в силах перевернуться, я собирал последние крупицы сил, чтобы рвануть проклятую нечисть вместе с собой. Но случилось иначе.

Затрещал электрический разряд, запахло озоном даже сквозь фильтры, и сжимающие меня пальцы исчезли. Что-то грохнуло, взорвалось. Затрясся пол. Потом еще раз, тише и дальше. Долгое время висела невообразимая тишина. Наконец я ощутил, как с меня стаскивают мертвые — теперь и в самом деле мертвые, — тела. Сильные руки перевернули меня на спину, и я увидел сосредоточенное лицо Ольги.

Она изменилась, постарела, но осталась собой. Ольга критически осмотрела меня, ощупала рану, кивнула сама себе. Что ж, кажется, не помрем.

— Не сегодня… — я все же нашел в себе силы улыбнуться ей.

— Не сейчас, — поправила она.

X

Вернуться в Боград было, как упасть лицом в родник, после долгого путешествия по знойной пустыне. Вода везде, на коже, языке, зубах, забирается в ноздри и глаза, льется в глотку, орошая пересохшее русло пищевода. Ты готов лежать так вечно, впитывать жизнь иссушенными порами. Где-то на задворках сознания мечется мысль, сигналит, что надо оторваться, иначе смерть, но тело жадно глотает холодную ломкую влагу, и твой безумный смех всплывает на поверхность пузырьками воздуха.

Ольга знала это чувство. Давным-давно, еще до всей этой чехарды с Городом-Тысячи-Богов, ей доводилось пересекать пустыню Гоби из Монголии в Китай. Практически на спор, — в то время они многое делали на спор, испытывая Дух и Тело, — практически без воды. Ольга даже не помнила, что они искали тогда, в этом опаленном солнцем краю, где даже озера пропитаны солью. Там, возле старого, уходящего в песок колодца, она обрела нестираемое воспоминание, невыносимо острое чувство изобилия после долгих лишений.

Каким-то чудом ей удалось не захлебнуться в магии, вынырнув на поверхность наполнить воздухом легкие. От избытка эмоций дрожали руки, катились по щекам слезы счастья, эйфория наполняла тело гелием, и Ольге казалось, что самый легкий ветерок способен подбросить ее до луны. Еще в поезде она уловила этот бешенный ток. Сидела, как на иголках, вспоминая жесты, положения рук, вербальные конструкции, перебирая практики и внутренние настройки.

Пусть движения все еще оставались неуклюжими, но тело вспоминало охотно, пальцы сплетались в нужные фигуры, складывались в знакомые знаки. С мозгом, лишенным практики без малого на два десятка лет, было сложнее. Ольга так увлеклась, копаясь в собственной голове, что проскочила буферную зону, едва заметив Харона. Не отвлекаясь, всучила ему монетку, а сама все перебирала в памяти названия и образы. Ладонь Ваю — сильнейший порыв ветра, Копье Одина — направленный сгусток энергии, Песок Сетха — локальная пыльная буря… Многие названия она сама и придумала. Новый мир нуждался в новой терминологии. В те времена они, подобно Первым людям, давали имена вещам и явлениям.

* * *

Пробить тройную защиту при нынешней форме, нечего было и думать. Сейчас биться на равных Ольга смогла бы, разве что с омом пятого-шестого порядка. Но она слишком долго жила за границей Бограда, и внешний мир оставил на ней свой отпечаток. Биться на равных Ольга даже не собиралась.

Тай-камуй дался ей с большим трудом, зато эффект превзошел ожидания. Бетонные сваи под трибунами рассыпались, и лестница обрушилась на три пролета вниз, увлекая за собой наползающую толпу мертвецов. Каша из человеческих тел, щедро присыпанных обломками, потонула в пыли, но Ольга успела разглядеть мимика, пронзенного прутьями арматуры. Прощай Мими, ты была дерьмовой подругой!

Позвоночник обожгло разрядом, вызвав наслаждение, сродни оргазму. От резкой судороги Ольга чуть не прокусила губу. Магия переполняла ее, билась в каждой клеточке, и это было восхитительно! А Тай-камуй уже мчался под трибунами, сшибая бивнями несущие подпорки, и грохот стоял, как от настоящего землетрясения.

Ольга не стала дожидаться, когда трибуны погребут всех некромантов. Пинками раскидала облепивших Влада мертвецов и выволокла его из зала. Ее так и подмывало бросить его там, с голодными покойниками и разъяренным Тай-камуем, сколько проблем решилось бы разом! Но нет, нет… он ей нужен, нужен как воздух!

Сына она нашла там, где оставила, на ступенях у входа. Двое мужчин, что вытащили Егора из ада Кроули-цирка, с радостью избавились от ноши, сбросив ее на женщину, что округлив глаза, причитала «Егорушка! Сыночек!». Тревожно поглядывая на вход, Егор мотал головой и массировал грудь, возле сердца каким-то жутким стариковским движением.

При виде хрупкой матери, без видимых усилий несущей на плечах восьмидесятикилограммового Влада, он как будто даже не удивился. Порывисто встал, намереваясь что-то сказать, но Ольга жестом оборвала ненужные проявления чувств.

Так тихо и пустынно перед Кроули-цирком вряд ли бывало даже во время межсезонья. Машин на парковке осталось едва ли десятка два, а ведь еще минут десять назад тут яблоку было негде упасть. Пройдет еще десять минут, и здесь будет не протолкнутся от ищеек, влиятельных омов и простых зевак. За это время, в промежуточный период полного штиля, Ольга надеялась убраться отсюда подальше.

Ее такси одиноко стояло посреди пустого ряда. Ольга усадила Влада на переднее сиденье, предоставив самому возиться с раной. Чем больше он занят, тем меньше доставит проблем. Егор запрыгнул назад, вцепился в подголовник переднего сиденья, через зеркало заднего вида напряженно следя за Владом. Ольге хотелось обнять его, хотя бы просто дотронуться, но времени не было, а Егор на нее даже не смотрел. Это было обидно и больно.

— Откуда машина? — спросил Егор, когда Ольга неумело тронулась, выруливая с парковки на дорогу.

— Взяла… напрокат, — рассеяно ответила она.

Труп таксиста лежал в багажнике, с отпечатанным в стеклянных глазах изумлением. В Бограде не часто убивали обычным ножом. Егор никак не мог знать об этом, но по его презрительно искривленным губам, по красноречивому взгляду, что он бросал на приборную панель, кое-как оттертую от крови, Ольга поняла — он знает. Сухо и зло рассмеялся Влад, бледный, как свежевыбеленная стена.

— Вот это встреча, — натянуто-весело сказал он. — Привет, Оля. Хорошо выглядишь. Я, признаться, удивлен, что ты здесь, а я все еще живой.

— Помалкивай, береги силы.

Встречных машин пока не было. Нахмурив брови, Ольга неотрывно глядела на дорогу, чтобы даже случайно не столкнуться с Владом глазами. От его раны несло смертью, а веселые нотки в голосе отдавали сумасшествием, бес его знает, что выкинет в следующую секунду. Умирающий ом высшего порядка — плохой попутчик.

— А нечего уже беречь, Оля. Спекся я, даже заплатку поставить не могу, — он помолчал, кусая пересохшие губы. — Разыграли, как по нотам, сукины дети… Они бы ни в жизнь без меня Мими не нашли. Сам привел… перепугался… занервничал… Лисий, мать его, дым, сука…

— Влад, ради всех богов, пожалуйста, не ной! — недовольно скривилась Ольга. — Ты всегда был тряпкой, но вот сейчас соберись, побудь мужиком, хоть немного! Проживи еще пятнадцать минут, — пятнадцать долбанных минут, — и все будет хорошо! Слышишь?!

Улыбаясь через боль, Влад прикрыл глаза.

— Нихрена ты не изменилась, Оля. Даже когда мир начнет рушиться, у тебя будет четкий план…

— Мир уже рушится, если ты не заметил, — буркнула Ольга.

Влад помолчал.

— В Храмовый квартал? — спросил он, не открывая глаза.

— Туда, — кивнула Ольга. — Не спрашивай, к кому. Ты, из-за своей тупой гордости, не захочешь иметь с ними дела и сдохнешь, а ты мне нужен живой, понял?! Живой!

— Если ты так говоришь, значит, точно не захочу, — кивнул Влад, и потерял сознание.

* * *

У каждого города есть свое сердце. Нечто, что оправдывает самое его существование. Крупный завод, памятник архитектуры, деловой район, или просто красивая улочка, гуляя по которой понимаешь, что не зря приехал в этот медвежий угол. Сердцем Бограда был Храмовый квартал — производство, история, бизнес и просто прогулки для души в одном месте. Большое, сильное многокамерное сердце, работающее на вере.

Центральную площадь оккупировали крупные игроки: пагоды и мечети, костелы и церкви соревновались друг с другом в пышности и богатстве, сверкая маковками, блестя цветными витражами, пронзая небо минаретами. Здесь курились благовония, воздух звенел от молитв и священных текстов, а в торговых рядах шла бойкая торговля артефактами, символами и литературой.

Ольга уверенно направила автомобиль вглубь квартала, на второй круг, где, как губка от воды, разбухали от свежих адептов старые, вновь набирающие популярность религии. Буйным цветом распускалось порядком подзабытое язычество славян, скандинавов, ацтеков и прочих, на которых свысока поглядывал стоящий особняком белоколонный Пантеон, чей угол выходил на первый круг.

Ольга видела, с какой надеждой Егор смотрел на проплывающий мимо храм Панакеи. Точно таким же взглядом он цеплялся за Вознесенский собор, исчезающий за поворотом. Знал, где могут поднять на ноги даже безнадежно больного и смертельно раненного. Сын оказался куда подкованнее, чем ей казалось. Но нет, нет, не здесь, не к ним…

Третий круг отличался от первых двух, как трущобы от фешенебельного района. Здесь обитали маргинальные культы, в основе которых лежали кровь, боль или смерть, а то и все составляющие разом. Был тут и какой-то мизерный процент относительно добрых, или хотя бы нейтральных божеств, не обретших достаточного числа последователей. Но машина, петляя по узким улочкам, катилась все дальше, и дальше, на четвертый круг, где обитали Древние боги. Когда на перекрестке у храма пророка Лавкрафта вырос знак, предупреждающий, что здесь проходит черта, за которой начинается дикое поле, Егор не выдержал.

— Куда мы едем? — с тревогой спросил он.

— Ты мне скажи, — процедила Ольга, подозрительно косясь на стоящих у храма бледных юношей в черных балахонах. От уродливых полумасок и взглядов, которыми культисты провожали автомобиль, становилось не по себе.

— На четвертом круге нет никого, кто сумеет ему помочь, — твердо сказал Егор. — Здесь вообще не очень-то принято помогать.

Ольга усмехнулась, испытывая чувство гордости за сына. Столько всего пережил, но не мечется в истерике, спокоен и собран, как самурай перед боем. Знает, куда едет, но все еще старается доверять матери. Вот они, плоды воспитания! Ну и генетика, конечно, хорошая, не без этого…

— Мы здесь проездом. Нам на пятый круг.

И увидав, как изменилось лицо Егора, не выдержала, расхохоталась. Пятый круг — опасный и непредсказуемый. Здесь воскрешают умерших не хуже христианского бога, здесь убивают вернее, чем адепты Кали, от здешнего безумия не по себе даже Древним, а крови тут льется куда больше, чем в черном соборе Бафомета. Пятый круг — обитель не человеческих богов.

* * *

На первый взгляд могло показаться, что город заканчивается за четвертым кругом. Асфальт превращался в грунтовку, в лучшем случае отсыпанную щебнем. Буйно разрасталась зелень, уносились в небеса толстые стволы деревьев, кричали в зарослях неведомые птицы. Каждый камень и веточка, каждая пылинка здесь помнили другие народы, другие законы. Здесь иначе молились, пели иные песни и не очень-то жаловали Человека. Умирающая сила, все еще могла как следует встряхнуть молодой мир, но уходить предпочитала мудро и с достоинством.

Пришедший сюда знал без вывесок и указателей, куда идти и где найти искомое. Каждую луну, на священной поляне ликантропов купались в росе огромные уродливые звери, отдаленно напоминающие волков, и рвали зубами живое мясо, и пронзали тоскливым воем равнодушный космос. В глубине заповедного леса дриады с трепетом касались живого древа, разукрашивая шершавую кору охряными символами. Беззвездными ночами провонявшие мертвечиной гули славили Мать-Гниль, дающую пищу их тупым зубам. Воды Безымянного озера раз в год окрашивались красным, горы перешептывались на мертвых языках, а в каменном дольмене терпеливо дожидался смерти последний ифрит.

И было еще кое-что. Кое-что под землей. Слепое, невыносимо старое, оно родилось в те времена, когда солнце еще не обласкало мир своим теплом. Поговаривали, что оно настолько не терпит солнечного света, что даже мягкие сумерки могут убить его, но Ольга не собиралась проверять эту байку. Когда имеешь дело с Седым Незрячим, лучше не узнавать, насколько далеко он способен вылезти из своей норы.

Она остановила машину у самого входа в пещеру. Для случайного взгляда — темная неприглядная дыра в холме, метра три в диаметре, заросшая спутанным кустарником, для знающего — храм и дом Седого Незрячего. Бесчувственного Влада Ольга внесла на руках, словно в дрянной комедии, где жених с невестой поменялись телами. Уложила на границе света, что неохотно проникал под своды, пробитые толстыми коричневыми корнями, с замирающим сердцем просканировала тело. Жив, хвала всем богам! Жив!

— Где мы? — забеспокоился Егор. — Чей это храм?

Он подозрительно озирался, нутром чуя опасность. Ольга не ответила, напряженно всматриваясь в темноту, что плескалась у самых ног Влада, как живая. Вот черная завеса распалась на темные силуэты, скрюченные, маленькие, похожие на горбатых детей. Расталкивая хилые лучи солнца, вперед шагнул пустоглазый карлик, больше похожий на человека, чем на своего прародителя. Пещера наполнилась запахом перекопанной земли, червей и влажной шерсти.

Крыса. Не тот, что вел переговоры с Ольгой, выторговывая несправедливую цену. Другой, но такой же омерзительный, невыносимый уже одним только своим существованием. Егор решительно сжал кулаки, намереваясь совершить какую-то глупость. Смутные подозрения подтвердились, и он собирался защитить беспомощного Влада. Ольга была к этому готова.

Она легонько ткнула его ногтями в основание шеи, за ухом, и Егор мягко опустился на утоптанный земляной пол. Ольга склонилась над ним, проверяя, крепко ли держит Паутина Ананси, и отшатнулась, обожглась о ненависть в горящих глазах сына. Старательно отводя взгляд, она шепнула ему:

— Так надо, Егорка, ты потом поймешь.

Все это время Крыса никак не проявлял себя, но теперь требовательно протянул лапу, похожую на клешню манипулятора. Черные когти сжались и разжались.

— Магьян Кербет помнит тебя, — сказал Крыса. — Ты должна Седому Незрячему.

— Забирайте, — Ольга брезгливо указала на Влада носком сапога.

Крыса поморщился, почти по-человечьи. Это казалось невероятным, но слепые глаза с интересом взглянули на Егора, смерили оценивающим взглядом саму Ольгу.

— Он едва дышит. В нем совсем мало жизни.

— Незрячий все равно сожрет его, так какая разница? Или он сменил предпочтения? Он теперь сажает людей на цепь и заставляет рассказывать сказки?

— Как знатьссссь, — просвистел Крыса так многозначительно, что Ольга поежилась.

— В расчете? — спросила она.

Крыса долго молчал, словно прислушиваясь к чему-то. Наконец, кивнул, и Ольга поняла, что все это время не дышала.

Темнота застрекотала, качнулась вперед, наползая на бесчувственное тело. Обретенными лапами вцепилась в добычу, зашевелила звездорылыми отростками в предвкушении. Встрепенулся Влад, с трудом приподнялся на локте. Осторожная темнота откатилась назад, выжидая.

Ольга рывком взвалила сына на плечо и поспешила к выходу. Своды пещеры становились ниже, стены сдвигались, а выход сужался, грозя вот-вот схлопнуться совсем. Перед тем, как выскочить под солнце, уже не боясь остаться в пещере навечно, Ольга обернулась. Влад смотрел ей вслед устало и презрительно. Сейчас его осунувшееся лицо казалось старше, чем морщинистая физиономия Старика Юнксу.

— Когда ты сказала, что все будет хорошо, ты имела в виду себя, да?

Он говорил тихо, еле слышно, но Ольга уловила каждое слово. Вопрос риторический, Влад, — мысленно ответила она. Вслух сказать не решилась, не хотела, чтобы услышал сын. Не стоило настраивать его против себя еще больше.

Когда вход в обитель Седого Незрячего затянуло дикой порослью, автомобиль уже преодолел несколько сотен метров, и к Егору начал возвращаться голос.

— Стой! Остановись! Мы должны вернуться! — кричал он, еле сдерживая злые слезы. — Надо вытащить его оттуда! Они же его убьют! Да стой же ты!

— Прекрати, прекрати… — измученно стонала Ольга, массируя пульсирующий висок свободной рукой. — Он уже мертв. И был мертв, когда мы его туда везли.

— Ты! — Егор полыхнул глазами. — Ты могла его спасти! А вместо этого скормила этим тварям!

— А кого мне надо было им скормить?! — вспыхнула Ольга. — Может тебя?! Или себя?! Кого?!

— Ты его убила, — упрямо повторил Егор. — Ты убила отца.

Ольга вытаращила глаза, точно увидела сына впервые.

— Что я? Кого?

— Ты. Убила. Отца. — отчеканил Егор. — Я этого не забуду.

Ольга всхлипнула. Недоверчиво обернулась через плечо, не разыгрывает ли ее сын. Нет, зыркает так, будто испепелить хочет. Ольга всхлипнула еще раз, громче, и вдруг рассмеялась, громко, весело, от души. Она колотила по рулю, гудя сигналом, и заливалась смехом, а Егор скрипел зубами от злости.

— Извини, извини! Все! — Ольга замахала рукой перед глазами, смахивая выступившие слезы. — У-уфффф! Вот это да!

— Егор, Влад не твой отец. Он тебе даже не родственник. А теперь, пожалуйста, помолчи, и дай маме вытащить нас из той задницы, в которую ты нас загнал.

Постепенно реликтовые деревья и заповедные рощи остались позади. Машина въезжала на четвертый круг Храмового квартала. Ольга все еще посмеивалась, но уже без истерики. На заднем сиденье лежал оцепеневший Егор и Паутина Ананси больше не удерживала его.

XI

Единственный выход смыкался, как огромное веко, а я смотрел и ничего не делал. Сохранять лицо, когда тебя вот так, заживо, хоронят, очень трудно, но я решил поберечь силы. Акт продажи свершился, договор разрешен, предмет договора передан принимающей стороне. Я во владении Седого Незрячего, и он не выпустит меня так просто. Я не хотел провести последние минуты жизни, ковыляя к сужающейся точке выхода, в тщетной попытке успеть. Ольгу бы это насмешило. Хотя, честно говоря, я даже не понимал, почему меня все еще заботит ее мнение.

Рядом со мной никого. Исчез Крыса-переговорщик, растворился во мраке подземный народец. Я, конечно, при смерти, но даже в умирающем, сил во мне в десятки раз больше, чем в любом из этих пустоглазых трупоедов. Они еще боятся меня, и правильно делают. К несчастью, я знал, что пройдет совсем немного времени, и мы поменяемся местами. Магьян Кербет умеет ждать.

Чудовищная слабость вытягивала мои жилы, когда я вставал на ноги, однако кровь больше не хлестала. В иной ситуации можно было только порадоваться, но здесь, в пещерах Извечного божества, по моему затылку побежали мурашки. Я жив, но жив лишь до тех пор, пока это нужно владыке этих мест. Вряд ли это надолго.

Свет стянулся в узкую точку. Последний луч на прощанье погладил мое лицо и умер, обрезанный толщей земли. Я торопливо сунул руку в карман, выгребая все, что осталось. Кусочек шершавого дерева — Эгида. Отрезок грубой веревки — Петля Одина. Не густо, прямо скажем.

В другом кармане нашлась зажигалка, и это уже было кое-что. Искусственно менять настройки сейчас, значит сжигать себя заживо. Когда все ресурсы организма брошены на борьбу со смертью, любое магическое действие может убить тебя. Однако мне нужно было разогнать густую, как кисель, тьму. Я начинал задыхаться, и не хотел умирать в темноте.

Большим пальцем я сковырнул со дна зажигалки крохотную пластиковую нашлепку, и приклеил ее рядом с ухом. Духота подземелья выжимала из меня пот, и на висках уже проступили крупные капли — отличная питательная среда для эльмов. Некстати вспомнилось, что этот простейший магический организм открыл Старик Юнксу. Мертвое безглазое лицо его тут же встало перед моим внутренним взором, а пещера наполнилась сотнями Душегубов.

Я сглотнул слюну, еле сдерживаясь, чтобы не завертеться волчком, отбиваясь от невидимой опасности. Они ведь никуда не исчезли, на самом деле. Все это время я ощущал их присутствие, слышал их сопение и цокот грубых когтей по каменному полу. Временами откуда-то издалека доносился нетерпеливый клекот. Чудь умела двигаться тихо, но не желала, и я понимал почему. Ледяные мурашки медленно расползались по всему телу, высасывая волю к сопротивлению.

Что-то грохнулось за моей спиной, звонко клацнуло камнем о камень, и я подпрыгнул от неожиданности. Обернулся, и понял, что различаю кончик собственного носа. Я тотчас мазнул ладонью по щеке, вытянул руку перед собой. Пальцы облепили крохотные светящиеся точки, размером не больше спичечной головки. Мертвецки-голубоватый, свет эльмов не разгонял тьму, но делал ее вполне терпимой. Используя руку, как фонарик, я осветил крупный булыжник с отколотыми краями, похоже, упавший с потолка. Я посветил вверх, и остолбенел.

На потолке вились корни, толстые, коричневые, и белые, тонкие, как черви. Похожие на змеиный клубок, они сплетались, расползались, слепо тыкались в разные стороны. Еще один камень упал рядом с первым, высекая сноп искр. Только тогда я понял, что происходит. Пещера выдавливает меня. Магьян Кербет гонит меня, как барана, в загон. И что там окажется, бойня или… Дьявол, я никак не мог придумать альтернативу бойне! Это Седой Незрячий. Он не стрижет шерсть. Он ест мясо.

Сверху зашуршало, мне на голову посыпалась земля. Что-то скользкое зашевелилось в волосах, настойчиво полезло за шиворот. Брезгливо отряхиваясь, я стиснул зубы, и сделал то, к чему меня вынуждали — шагнул в тоннель.

Эльмы плодились с невероятной быстротой. Изредка я ладонью снимал сияющие бляшки с лица и волос, и обтирал руку о мокрые от крови джинсы. На крови эльмы плодятся куда охотней. Вскоре вокруг меня вырос кокон синеватого света, дающий обзор на пару шагов, но спокойнее от этого не стало.

Вытертый каменный пол имел в середине небольшое углубление, вроде мелкого русла. Я без труда представил себе, как сотни, тысячи, может быть даже миллионы жертвенных баранов о двух ногах, точно так же шагали к Седому Незрячему. Вот только время, потребное на то, чтобы протоптать дорогу в камне, представить так и не сумел.

За спиной продолжали падать камни, и стены сжимались стотонными тисками, перетирая их в песок. Переплетаясь, ползли узловатые корни, тряслась белесая бахрома. С влажным мясным звуком шлепались на пол жирные черви. Во тьме шуршала чешуя, гналась за мной, шипела, но стоило взглянуть в сторону звука, как все замолкало, и лишь где-то в глубине стрекотала белоглазая чудь. Уродцы ждали своего часа.

То и дело я ловил себя на мысли, что верчу головой, стараясь увидеть тех, кто скрывается среди утонувших во мраке камней. Они окружали меня, моя незримая стража, загонщики и псы, и хотя я старался, изо всех сил старался не показывать виду, но тело мое уже тряслось не только от усталости и потери крови. Вытянутая рука дрожала так, что крохотные эльмы срывались, осыпаясь под ноги стремительно гаснущими искрами.

Пот стекал по лицу, волосы пристали ко лбу, борода слиплась. Куртку я скинул, остался в рубашке, но та уже давно промокла насквозь. Левая нога онемела, перестала слушаться. Я волок ее за собой, словно кусок бревна, шаркал, как мертвяк из Кроули-цирка, а вокруг меня летали гнусные смешки, и пещера клокотала, как огромная глотка.

Я остановился, держась за бок, тревожно озираясь по сторонам. Никого. Медлительный вал тяжело ворочал камни, следуя за мной по пятам. Подземелье гудело на одной ноте, как очень большой и сердитый шмель. Высекали звук о камни невидимые когти. Но кажется, я слышал что-то еще. Что-то, чего раньше не было. Я даже прекратил дышать, но все равно слышал дыхание у себя в голове.

Чужое дыхание.

Когда я понял это, ноги примерзли к полу, а мокрые волосы встали дыбом. Это было невозможно, но кто-то или что-то дышало мне прямо в ухо. Я даже чувствовал мочкой горячий воздух, рвущийся из его легких. Казалось — повернись, и коснешься! Однако когда я обернулся, так резко, что хрустнула шея, за спиной никого не оказалось.

Твари!

Выматывают, почву из-под ног выбивают. Хотят, чтобы я не просто боялся — трясся от ужаса. Чтобы Магьян Кербет узрел своими слепыми бельмами не человека, не ома, а безликого червя. Пищу для белоглазой чуди.

— Седой Незрячий помнит тебя… — проскрипел Крыса у моего виска.

Он никак не мог спрятаться, я обернулся быстрее, чем закончилась фраза. Но слова еще отдавались эхом в голове, а вокруг меня было пусто. Синяя полутьма колыхалась театральной портьерой, за которой сновали горбатые тени. Слишком далеко, чтобы разглядеть, и уж тем более расслышать. Но я слышал, как, старательно копируя человеческую речь, выдавливает колючие слова Крыса-переговорщик.

— Седой Незрячий помнит тебя…

— Да пропади ты! — брызжа слюной заорал я.

— Седой Незрячий…

С пальцев моих сорвался сгусток пламени. Вращаясь и рассыпая искры, с гудением пролетел по тоннелю, и беззвучно канул где-то в недрах. Он должен был взорваться — Подземный Огонь всегда взрывается, — но пылающий шар просто исчез. Погас, как фитиль свечи, придавленный мокрыми пальцами. Я без сил опустился на пол, чудо, что не упал. Боевое заклятие выпило остатки сил, что я по крупицам стягивал из всех резервов. Глупость, дьявол, какая же глупость!

— …помнит тебя…

Чтобы не заскулить, я стиснул зубы, загнал постыдный страх поглубже. Крыса нашептывал совсем рядом, ближе, чем я подпускаю самых доверенных людей. Кому ты врешь, Влад?! У тебя не доверенных людей! Ты никому не доверяешь! Ты даже в себе сомневаешься! Никого не подпускать, никого не любить, никому не верить — вот это подход! Почему, почему ты все еще не повесился, не вскрыл себе вены, с таким-то отношением к жизни? Для чего ты живешь? Для кого ты живешь, никчемный ты человечишка?! Даже те, с кем ты делил постель, или тайные знания, с кем прошел огонь, воду и медные трубы, с кем вместе запечатывал Город-тысячи-богов, даже они не приближались к тебе настолько близко, чтобы прошептать, что Седой Не…

— Заткнись! Заткнись! Заглохни, мразь!

Я зашарил руками по полу, пусть хоть камнем запустить в эту гадину. Что-то скользнуло по ладони, шевельнуло влажным тельцем. Я поднес руку к глазам и задрожал. Червь, тонкий, красноватый, в два пальца длиной, извивался кольцами, от злобы скривив крохотное морщинистое лицо. Мое лицо.

Кто-то жалко всхлипнул. Звук был чужой, но прорывался он сквозь мои стучащие зубы. Руки сами ныряли в темноту, вынимая все новых и новых червей, каждый из которых носил уменьшенную копию моего лица. Корчась от ненависти, они шептали на разные голоса о том, кто помнит меня, и ждет меня, и от кого я уже никуда не денусь.

В этих существах не было ни капли разума. Вся их жизнь, — короче даже, чем жизнь мотылька, — проходила передо мной. Подсвеченные эльмами, черви копошились в моих ладонях, изрыгая проклятия. Проходила минута, другая, и они покрывались морщинами, ссыхались и сквозь трясущиеся пальцы безжизненно падали мне на колени.

За это короткое время их ядовитые речи отравляли мой разум ядом беспомощности. Сидя в центре бесконечного тоннеля, как живой факел, я едва различал стены и совершенно не видел ушедшего свода. Со всех сторон на свет моей жизни стремились полчища, орды, сонмы червей. Ведь Магьян Кербет не забывает ничего и никогда, а для тех, кто перешел ему дорогу, в его злобном мозгу есть отдельный укромный уголок, и рано или поздно, ты попадешь туда, а Седой Незрячий скажет тебе, что он не забыл, а тебе останется только умереть, потому что…

— Почему?! Почему я?! — дрожащим голосом спросил я подземную тьму. — Я ведь никогда не стоял на пути…

— О, дааа…

Передо мной соткалась морда Крысы. Никогда не понимал, за что их так называют. Горбатая спина, когтистые лапы-лопаты, незрячие бельма под навесом узкого лба. Топорщатся вибриссы, бледный звездообразный отросток на рыле возбужденно подрагивает. Он был совсем не похож на крысу. Он был маленькой копией своего хозяина.

— Дааа… ты не переходил дорогу ему лично. По этой дороге шли все — Новые, Старые, Древние, Извечные. А ты построил стену, и вырыл глубокий ров, и пустил по нему реку, так, чтобы даже Тот, Кто Пронзает Землю, не смог пройти дальше. Ты, и еще трое таких, как ты. Вы, черви…

— Сдохни!

Чтобы родить синеватый луч Плети Саваофа, я сжег себя. Иссушил даже то, чего не следовало касаться, если хочется жить. Такие потери не восстанавливаются, с ними можно лишь медленно таять, как сосулька на солнце, но какая мне разница? Меня привели на заклание, и не в моих интересах предстать перед Извечным божеством в образе тучного барашка.

Плеть изогнулась дугой, разрезая уродливую морду на две части. Крыса развалился надвое, выронив на пол груду дымящейся требухи. Когти проскребли по камню, звездообразные щупальца конвульсивно дернулись и тело застыло. Из тоннелей вырвался угрожающий клекот.

— Вы, черви, влезли туда, куда не следовало.

Неживой голос заставил меня обернуться. Новый Крыса ковылял ко мне, припадая на левую лапу. Чуть выше холка горба, чуть больше щупалец на рыле, а в остальном такой же — белоглазый, острозубый, неповоротливый.

— Столько миров, пораженных червями, и в каждом черви мнят себя повелителями! Вам кажется, раз вы можете ползать, где угодно, то вы познали Вселенную, хотя на деле вы просто протыкаете своими тупыми мордами перегной. Вы не понимаете…

Рухнувший камень расплющил деформированное тельце. Кровь плеснула так обильно, что залила мне грудь, отчего эльмы вспыхнули еще ярче. Тоннель сжимался, зарастал, не останавливаясь ни на секунду, и ни на секунду не умолкал скрипучий голос.

Еще один Крыса вырос по правую руку. Он не спеша наступал, и я, проиграв поединок воли, отползал, пытаясь выгадать еще хоть минутку жизни.

— …не понимаете и миллионной доли того, с чем имеете дело, и не способны пользоваться и тысячной долей того, чем владеете! Когда…

На его голову опустилась бахрома прозрачных как стекло корней. Они шевелились, оглаживая голову Крысы, теряя прозрачность от черной подземной крови. Сквозь завесу до меня долетели обрывки — «…разумом…вы годитесь…», после чего Крыса, как уродливый ангел взлетел вверх, и затерялся под недосягаемыми сводами.

— … Когда вы сталкиваетесь с превосходящим разумом, все на что вы годитесь, это утолить его голод.

Очередной горбун полз в каменном русле, клацая огромными когтями. Звездорыл шевелил щупальцами больше по привычке, но можно было представить, как точно так же уверенно и неотвратимо он движется в толще земли, ощупывая встречные камни, трогая корни, взрывая почву натруженными лапами.

— Не голод общения, голод мысли — а простой, физический голод.

Мрак, бессилие, и этот голос вдавили меня в холодный камень стены. Что-то острое воткнулось мне под лопатку, сороконожки и сколопендры, с палец толщиной, забегали по одежде, норовя забраться за шиворот. Их прожорливые жвала сметали эльмов даже быстрее, чем те размножались. Я вплавился в камень, стал камнем, лишь бы уродец с атрофированными задними лапами, бормоча свои жуткие пророчества, прополз мимо.

— Стать пищей Извечному, — прошелестел Крыса, теряясь среди теней. — Вот ваше предназначение…

Сердце колотилось под самым горлом, холодный пот ручейками сбегал по спине, по груди, хлюпал в ботинках, на радость эльмам струился по вискам, капал со лба. Я вдруг почувствовал, как жарко стало в подземелье, как тяжело дышать выжженным сухим воздухом. И ползущая по пятам, сплетенная из корневищ и земли стена… она остановилась.

Придерживаясь за стены дрожащими руками, я кое-как поднялся на ноги. Камень под пальцами был теплым, он дышал и двигался. Я стряхнул с одежды сороконожек, одернул ворот рубашки. В бороде, волосах и под ногтями застряла жирная земля. Рана в боку снова открылась, наполняя стерильный воздух солоноватым запахом крови. Я выпрямился, насколько мог. Все закончится здесь.

Не видя ничего дальше двух метров, я все же почувствовал, что передо мной пещера невероятных размеров. Здесь гулко перекатывались звуки, множились, отраженные жутковатым эхом, — звонкий стук капель, шорох голых кольчатых тел, клекот рассерженной чуди, далекий рокот обвалов. Все они сливались в единый потаенный глас подземелья, где нет места человеку. Здесь веял сухой ветер, несущий запахи горящего камня. Я стоял на краю ожившей тьмы и меня трясло.

Руки отыскали в карманах зажигалку и мятую пачку «Честера». Губы не слушались, не могли справиться с сигаретой. Влажные пальцы скользили по колесику дешевой одноразовой зажигалки. Огонек вспыхивал, и тут же гас, будто испугавшись нависшего мрака.

Дьявол! Для кого я развожу это бравурное дерьмо?! Перед кем пытаюсь сохранить лицо?! Руки бессильно повисли, роняя сигареты и зажигалку. Я упал на колени и обреченно завыл, порождая сотню акустических отражений. И приняв мой ужас, мою боль и мое отчаяние, как подношение, Седой Незрячий, Извечный и Непостижимый, вырвался из тьмы, явив на мгновение свое чудовищное рыло. Звездоподобные отростки обхватили мою голову, и я услышал, как ломаются шейные позвонки, зажатые между огромными зубами.

Не имея сил, чтобы сбросить настройки, я чувствовал все, и страшно сожалел, что не могу закричать. Считается, что отделенная от тела, голова способна прожить еще несколько секунд. Глядя, как разъяренный Магьян Кербет рвет мое тело, я досчитал до двадцати шести. После этого я умер.

XII

Машина, ползла по ухабам разбитой грунтовки Пятого круга. Из-под буксующих колес вылетали комья земли и перетертая в кашу трава, а среди реликтовых стволов двигалось что-то большое, медлительное, и шумел лес, кричали неведомые птицы, и прыгали с ветки на ветку уродливые крылатые твари. Гор помнил слова матери, помнил щелчок рубильника у себя в голове, и… и все.

Глаза Гор открыл уже в гостиной пентхауса на проспекте Якова Брюса. За панорамным окном растекались весенние сумерки, особо заметные без уличного освещения. Диван, казалось, все еще помнил тепло его тела. Мать сидела в том же кресле, где сидел Влад во время их ночной попойки. Она смотрела странно, с каким-то нездоровым интересом. С таким взглядом сковыривают с ранки засохшую, но все еще болезненную коросту.

Заметив, что сын пришел в себя и пытается встать, она вскочила на ноги, засуетилась. Куда только подевалась та расчетливая женщина, чья собранность, невозмутимость и решительность так поразили Гора у Кроули-цирка?! В ней вновь проклюнулась всепоглощающая заботливость, в которой Гор задыхался все последние годы. Ему вдруг сделалось душно от ее ломкого голоса, от мельтешащих, словно крылья, рук. Он хотел остановить ее, но чувствовал себя слишком слабым, и потому покорно тонул в трясине ее гиперопеки.

— Сиди, Егорка, сиди мой хороший! Все закончилось. Тебя никто не тронет! Я разобралась, слышишь? Я со всем разобралась! Три Печати сломаны, а последняя не в счет. От одной Печати что толку? Кому она мешает?! Ты в безопасности!

Мать укутывала его одеялом, ловко подтыкая края, точно ребенку. Тем самым, что принес Влад. Она рылась на кухне Влада, грохотала жестянками, а после оттуда тянулся терпкий аромат травяного чая. Гор глотал его, обжигая рот и горло, пил из большой кружки Влада, и чувствовал привкус коньяка, до которого они так и не добрались той ночью. Мать щебетала райской птицей, но останки мертвеца тормошила беззастенчиво, как стервятник. Жила в его апартаментах, расплачивалась его карточкой за доставку продуктов, звонила с его телефона. Она вела себя так, словно ничего не случилось!

— Влад? — стуча зубами о керамику в руках матери, спросил Гор. — Мы сможем его вытащить?

— Да ну, что ты?! — мать улыбнулась так искренне недоуменно, что Гору захотелось убить себя. — Я почувствовала его смерть. Когда Печать ломается, это очень сильный всплеск, Егорка. Я думаю, тут многие почувствовали, но немногие поняли. Мы еще из Храмового квартала не выехали…

Гор закрыл глаза, чтобы не видеть ее жизнерадостного лица, поразительно свежего и молодого. Мать, точно вампир кровью, напиталась жизнью и магией. Волосы ее из сухой соломы превратились в желтый сноп света, морщины разгладились, кожа порозовела. Гор не понимал, как можно скормить человека, — друга! — подземному демону, и быть счастливым?

— Зачеееем?! — простонал он, стукаясь затылком о спинку дивана.

Горе его было так неприкрыто, так искренне, что мать враз сделалась серьезной.

— Затем, Егорка, что я не могла удержать тебя во внешнем мире. И защитить тебя оттуда тоже не могла. Чтобы попасть сюда, мне пришлось сделать много такого, что ты счел бы плохим, аморальным… хотя здесь, в Бограде, такое в порядке вещей.

Она села рядом, приобняв Гора за плечи. Улыбнулась обезоруживающей грустной улыбкой.

— Я обещала Седому Незрячему Печать, а обещания, данные богам, надо выполнять, Егорка. Мне пришлось пойти на сделку ради нас. Чтобы у нас все было хорошо.

— У тебя, ты хотела сказать?! — процедил Гор. — Я слышал, Влад говорил, что кто-то вызвал меня в Боград, чтобы давить на тебя! На тебя! Ты ведь тоже Печать, что бы это ни значило?!

— Это потому, что Влад дурак. Не сумел разглядеть то, что было у него под носом, — беззлобно ответила мать. — Я никогда не была Печатью. Твой отец был.

Гор молчал, ожидая взрыва, но мать оставалась поразительно спокойной.

— И все? — недоверчиво спросил он. — Ты не будешь крушить мебель? Не станешь швыряться вещами?

— Нет. Здесь — нет. Я дома, Егорка. Впервые за долгие годы я — это я, и твой отец сейчас ближе к нам, чем когда либо! Так близко, Егорка!

Водянисто-голубые глаза матери от безумия стали почти синими. От нее пахло иланг илангом, и этот будоражащий запах казался Гору смутно знакомым. Он вплывал к нему в голову, срывая неплотно подогнанные крышки с воспоминаний, отчего разум наполнялся размытыми образами, обрывками фраз. Гору казалось, что мозг разбухает, распирает изнутри черепную коробку, и вот-вот взорвется. Пальцы матери нежно дотронулись до сжатых губ Гора, и он отдернул голову.

— Не смей! Меня! Трогать! — хрипло заорал он.

Впервые в жизни Гор повысил голос на мать. Впервые открыто выступил против нее. Он попытался выпутаться из пледа, но сил хватило лишь, чтобы освободить одну руку. Ноги запутались, и Гор повалился на пол. Возле кресла он заметил бледное пятно, слепившее густой ковровый ворс. Влад так и не успел прибрать за ним. Поленился. А теперь уже… Гор сглотнул горькую слюну, чувствуя, что вот-вот разревется, как девчонка.

Грубый рывок перевернул его на спину. Мать ухватила его за косу, подтянула лицо к своему, горящему злобой. Выдохнула сквозь стиснутые зубы:

— А знаешь, что?! Знаешь?! Ты прав! Да! Что я с тобой цацкаюсь? Ты ведешь себя, как избалованный ребенок, Гор! Ничего не ценишь, никого не любишь! Выдумал себе фетиш, зациклился на своем пунктике, и думаешь, что Вселенная вертится вокруг этого! Так вот ничерта ты не понимаешь! Ни-чер-та! Хочешь все знать, все понимать?! Думаешь, что выдержишь правду, не сломаешься?! Флаг тебе в руки, и барабан на шею, Гор! Я пыталась! Видят боги, я пыталась. Но теперь все. Хватит.

Она впилась в его раскрытые губы обжигающим поцелуем. Гор бился, как рыба в сетях, он задыхался и выл от боли. Будто прорвало плотину, или разверзся портал, чужие воспоминания вторгались в него, рвали на части, пронзали ржавыми крючьями заходящийся в панике мозг. Эти несколько секунд стали его персональной Вечностью, прошлым, настоящим и будущим, слитыми воедино.

Это он сделал то алтайское фото, где мать обнимала Влада. Это он переставлял заплетающиеся ноги в пустыне Гоби. Он спал в одной палатке с Мими, согреваясь ее теплом, еще не зная, что она такое. Он исходил горы Афганистана, джунгли Амазонки и пески Египта, бился за свою жизнь в заброшенных храмах Конго и глухих Сибирских скитах, раскуривал трубку с команчами и самоедами. Он был стар, и был молод, женщина, и мужчина, и что-то бесполое, чуждое, тоже был он. Он был там, на реке Большой Тесь, чувствовал кипящую силу воды, что взрывая русло, вопреки Природе шла из Енисея, видел своими глазами, как на Боград одна за одной ложились Печати, видел глазами матери и отца, глазами мертвого Влада, глазами Старика Юнксу, о существовании которого еще минуту назад даже не подозревал, глазами Мими, растерзанной живыми мертвецами, глазами двух десятков людей и нелюдей, стоящих у истока Города-тысячи-богов.

Реальность и воспоминания перемешались, затянутые туманом. Из белых клубов выплыло спокойное лицо матери, резкое, как высеченный в камне лик древней богини. Глаза ее пылали, дым валил из ноздрей. Утерев ладонью окровавленный рот, она гулко пророкотала:

— Пора взрослеть, Гор. Твой отец говорит об этом уже три года…

Гор замычал, попытался помотать головой. Он вдруг понял, что не хочет ничего знать, что все это время не просто вел себя, как маленький капризный ребенок, он был им! Глупым малышом, что по наивности своей влез во взрослые игры. Чужие воспоминания рвались наружу невыносимой болью, выплескивались криком через край, но Гор лишь по-рыбьи открывал и закрывал рот, да вонзался в ковер ногтями. Перегруженный разум мигнул гаснущей звездочкой, раз, другой, и потух. Но перед тем как провалиться в беспамятство, Гор с ужасом осознал, что мать впервые назвала его не именем, но прозвищем. Он понял — почему.

XIII

Зажатый между гор и холмов крохотный поселок завалило снегом. Чистый, невесомый, он пышными шапками лежал на крышах, укрывал разбитые дороги и кутал обнаженные деревья в стерильную белизну. В грядущем рассвете уже виднелись желтые прямоугольники окон в обрамлении холодной ваты — работяги готовились к ежедневному трудовому подвигу. Первый настоящий снегопад в конце октября не удивлял их, не радовал, но и не огорчал. Они были суровыми людьми, людьми дела, для которых погода не служила оправданием.

Глядя на огоньки, что теплились в приземистых трехэтажках, старик Юнксу поежился, и глубже засунул руки в карманы пухового комбинезона. Здесь, в долине, ветра вели себя тихо, не безобразничали даже на возвышенностях, но все же с Енисея, до которого по прямой было километров тридцать, тянуло стылым запахом реки. Сырость не церемонилась, ледяными пальцами забиралась внутрь, выламывала старческие кости, продирала до самого нутра. Жестокие, жестокие боги! Почему вы не истончили мир в Африке, или Южной Америке? Почему именно в этом сибирском Нифльхейме нашлось то, что старый Юнксу искал долгие десятилетия, а если считать реинкарнации, то и столетия?!

За спиной звучно прочистил горло Влад, — его гордость, лучший ученик и верный последователь. Подошел бесшумно, стоял там уже минут пятнадцать, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь беспокоить Учителя. Юнксу учуял его сразу, запах табака въелся в пальцы Влада, в его бородку и волосы, и в его меховую парку. Во всем лагере он единственный употреблял эту отраву, не только во время ритуалов, но и просто так, ради удовольствия.

Чудной он, этот русский. В нем, как в алхимическом тигле, кипела, бурлила безумная смесь из крови светлоголовых славян, мрачных германцев, чернявых сынов Израиля, неторопливых лопарей и безжалостных Чингизидов. Каким-то невероятным чудом, он умудрился взять от всех лучшее: любознательность и смекалку, силу и упорство, верность и отвагу. Сейчас ему и его друзьям по двадцать, и они ходят с Юнксу уже пять лет, а кажется — всю жизнь. Это они привели Юнксу и остальных в этот заснеженный край. Привели наугад, ведомые одним лишь чутьем молодых пытливых умов, и не прогадали.

Старик Юнксу, кряхтя и переваливаясь, развернулся. Годы неумолимо забирали свое, каждый раз унося все более богатую добычу. В изношенном теле силой и ловкостью мог похвастать только разум, острый, как бритва, и такой же опасный. Ростом Юнксу не вышел, а злобное время давно сидело у него на закорках, отчего спина скрючилась — Влад возвышался над Учителем на добрых две головы.

В парке и теплой ушастой шапке, Влад напоминал медведя на задних лапах. От горячего дыхания кучерявая бородка покрылась инеем, усы тоже. Обмороженные щеки белели, глаза сверкали, а мысли… о, мысли его — пели! В нем еще бушевал дух романтика, покорителя, исследователя.

Юнксу нащупал его разум, открытый бурный поток, состоящий из детского любопытства, восторга от познания тайны, и капельки самолюбования. Осторожно, но умело подключился к нему — так вставляют провода в знакомые разъемы незнакомой техники. Общаться мыслями вблизи Бограда было легко и приятно. Телепатия здесь не требовала титанических усилий, так что кое-кто из новичков воспринимал ее, как данность, не понимая, что всего в полусотне километров отсюда они не сумеют передать даже простенький образ.

доброе утро влад не спится

не спится тревожно не могу спать

сон это сила нам нужны силы влад

— Вот, знаю, все знаю, а не могу, — сказал Влад уже вслух и развел руками. — Как перед экзаменами… Нет! Хуже, чем перед экзаменами! В сто раз хуже! Извертелся весь, мысли только об этом, какой там сон?! Если сегодня все выгорит, завтра отосплюсь… а если не выгорит…

то у нас будет все время мира чтобы отоспаться влад

Старик Юнксу растянул морщинистое желтое лицо в улыбке, и с удовольствием отметил, что Влад улыбнулся в ответ. Это хорошо. Не нужен раскисший Влад, нужен Влад боец. Сегодня их поиск закончится. Вернее, перейдет на новый уровень, но это, фактически одно и то же, для тех, кто понимает. Ничего не кончается навсегда. Просто на краю пропасти, с завязанными глазами, ты шагаешь на одну ступень вверх, и осторожно нащупываешь ногой следующую. И будто прочтя его размышления, Влад перестал улыбаться.

мне правда не по себе учитель мне страшно

Старик Юнксу пожевал обветренные губы, обдумывая ответ, и, не найдя ничего лучше, ответил мысленно:

всем страшно влад но это ничего не меняет.

Их лагерь встал у Бограда в начале мая. Почти полгода прошло, а Старик Юнксу все еще ловил себя на мысли, что дивится местным чудесам, как темный крестьянин из глухой китайской провинции. Да, их телепатия все еще несовершенна, идет общим потоком, в котором акценты и интонации приходится додумывать самостоятельно, но, в конце концов, может быть это и есть предел? Что знают они, горстка искателей, на собственной шкуре постигающих неведомое? Им — всем им — приходится с ноля придумывать правила, ставить ограничения, нащупывать границы. На этом тернистом пути случались осечки. Старик Юнксу помрачнел, вспомнив самый первый день, когда

заляпанный грязью «Урал» остановился, не доехав до поселка каких-то пару километров. Унылая стела, вмурованные в бетон трубы в форме треугольного паруса, кое-как держала кривые буквы Б О Г Р А Д. Водитель, пожилой хакас, смотрел удивленно и предлагал довезти до администрации, но странные туристы отказались наотрез. Запах весны, плавно переходящей в лето, пробужденной земли и чего-то неясного, неощутимого, волновал их, не давал спокойно сидеть в фургоне.

Силу, что плескалась в долине, укрывшей Боград от ветров, первыми почувствовали нелюди. Юнксу помнил, как напряглась Мими, встала, как вкопанная, глупо и неестественно, будто вдруг решила поиграть в «Море волнуется раз!». Следом застыл Мика Коскела, вздернул верхнюю губу, обнажив крепкие зубы. Волосы на его тонких предплечьях встали дыбом. Под длинными свалявшимися дрэдами задергались уши. Только Юнксу знал, что Коскела — потомственный оборотень, но сейчас это мог понять каждый — настолько звериные черты принял вдруг его облик.

Но понимать было некому. Вся группа, числом двадцать семь, напрягая глаза и морща лбы смотрела на невзрачный шахтерский поселок, как на Восьмое чудо света. Пыльный хвост тянулся за «Уралом», как пуповина, соединяющая этот мир с тем, что за гранью, пока еще не видимой, но уже ощутимо гудящей, словно провода высоковольтных линий. И пока все, лихорадочно поглядывая на Старика Юнксу, раздумывали, решиться или нет, Юра Богохвалов протянул руки и зачерпнул звенящую чистую магию полной горстью. Схватился за оголенные провода голыми ладонями.

Охнула, прикрыв рот ладонью, Ольга. Рванулся вперед Влад, но был остановлен Учителем. А Юра стоял, перекатывая с руки на руку синеватую электрическую дугу. Молния стрекотала, как живая, извивалась змеей, а затем вдруг резко стрелой слетела с пальцев, расщепив пополам тонкую березу, растущую у подножья холма. Юра рассмеялся счастливым беззаботным смехом и обернулся к друзьям.

— Смотрите, как я могу! — заметался меж гор его тонкий голос. — Смотрите!

Вьющаяся дуга поползла по склону, потрескивая и плюясь мелкими разрядами. Похожая на струю воды из брандспойта, она в щепки разносила деревья, дробила камень и взрывала почву. Круглое рязанское лицо Богохвалова светилось ликованием, он пританцовывал, и поглядывал на товарищей с нетерпением. Дескать, чего же вы? Вот она, сила, берите!

— Смотрите! Я Железный Человеееек! — хохотал Юра, полосуя склон молнией. — Я Железный Человек!

Никто не понял, когда он начал кричать. Сперва громко, отчаянно, пытаясь перебороть ненароком вызванную мощь. Затем, когда рука его обуглилась — жалобно, тонко. К нему бросились со всех сторон сразу. Ничего не понимая, не зная, что делать, его все же пытались спасти. Но не долго.

— Назад! — заорал Влад, преграждая дорогу. — Все назад!

Богохвалов уже не кричал, лишь мелко трясся. Ноги вросли в землю, руки бессильно повисли вдоль тела. Электрическая дуга, которую позже, гораздо позже Ольга назовет Плетью Саваофа, теперь била из раззявленного рта. Она наливалась багрянцем, становилась все толще, и толще, а тело несчастного Юры светилось изнутри.

Беззвучно разорвались щеки, превратив рот в пасть. Нижняя челюсть хрустнула и упала на грудь. Крови не было, раны тут же спекались. Точно шарики для пинг-понга, с громким хлопком лопнули глаза. Кто-то вскрикнул, кто-то заплакал. Кто-то, не выдержав, отвернулся. Как раз вовремя. Огромный, почти полметра диаметром столп энергии прошил Богохвалова насквозь, разорвав его тело на сотню кровавых

* * *

— Мы поступили правильно, — услышал Юнксу голос Влада. — Зря ты себя винишь. Ты тогда понимал чуть больше нашего.

в этом чуть влад чья то жизнь и чья то смерть

— Все равно, мы все сделали правильно, — Влад упрямо мотнул головой.

Взгляд его скользил по долине, пока не зацепился за небольшую рощицу, в которой упокоились останки Богохвалова. Те из них, в которых еще можно было опознать части человеческого тела. Юнксу понимал, что Влад прав, и тогда никто из них не сумел бы сделать большего. Один мертвый недомаг — вполне справедливая цена за науку. Трупов могло быть несколько.

я думаю влад стою тут и думаю может стоит отложить подождать еще немного

— А ты не думал, что можешь не дожить? Всю жизнь будешь откладывать, пугаться неведомого, и так и не решишься коснуться? — Влад закашлялся, прикрывая рот варежкой. — Чем так жить, лучше сразу, как Юрка… Нечего ждать, мы готовы. Хватит топтаться на месте.

Юнксу запрокинул голову, заглядывая в заспанный глаз алеющего горизонта. Крупные снежинки планировали ему на лицо, застревая между морщинами. Юнксу, неожиданно высунул язык, поймал парочку белых мух, и довольно засмеялся. С тех пор, как они пришли в Боград, Юнксу не разговаривал вслух, и его китайский акцент стал еще заметнее.

— Ты прррав, Вэлад. Оцень, оцень вазный день сегодня. Поднимай лагьерь…

…

… …

… … …

Мне достался Север. Точка, которую определил Учитель, находилась на вершине горы, забраться на которую само по себе неслабое испытание, а уж в снегопад и подавно. Зато вид отсюда открывался… я бы сказал шикарный, но кроме поселка, что беспорядочно раскинул внизу убогие строения, смотреть было особо не на что. Горы, они горы и есть. Видали мы и получше, и похуже тоже видали. Хотя, заваленный снегом, Боград выглядел не так уж и отвратительно.

Километрах в пяти к востоку, на удобной площадке среди скальных уступов, стоял Учитель. Он сам с Востока, ему это направление ближе и роднее. К тому же, этот участок самый сложный — именно отсюда придет наше спасение, если все пойдет не по плану. Я подкрутил настройки, регулируя зрение. Это Сандра придумала. Ей не давались сложные заклинания, и мощью она похвастать не могла, но когда дело касалось возможностей собственного тела — тут ей равных не было. Когда Учитель на общем собрании спросил, как ей это удается, Сандра только пожала плечами.

— Это как в компьютерной игре, когда статы распределяешь. Я просто представляю, что у меня перед глазами такие зеленые столбики с делениями, а под ними надписи — сила, ловкость, скорость. И еще плюс и минус, чтобы больше-меньше их делать.

Тогда все слегка ошалели от такого изящного и простого решения. Позже Учитель разобрался, что мозг лучше воспринимает знакомые образы, и потому охотно на них реагирует, но «настройки» к тому времени уже прочно закрепились в группе. Тогда же, с легкой руки Мими в обиход вошло короткое, как выстрел, но емкое словечко «ом». Ну, просто потому, что «настройщик» не звучало. Некоторые воспользовались вариантом Сандры, кто-то визуализировал рычаги и верньеры, кто-то таблицу лампового телевизора. Мои настройки выглядели, как приборная панель космического корабля.

С новым ястребиным зрением я видел Учителя, в мельчайших деталях. Желтое лицо, напряженное и невозможно старое. Этот человек умел так много, и еще больше знал, он казался старше заснеженных гор, на которых восседал, скрестив ноги. Я восхищался им, мечтал достигнуть когда-нибудь хоть сотой доли той мудрости, что он обладает, и, как никто другой видел его неуверенность. Учитель колебался. Что ж, я буду уверен за нас двоих, хоть это и непросто.

Западную сторону контролировал Денис Романов. Высокий, широкоплечий, с аристократическими, под стать фамилии, чертами лица — прямой нос, волевой подбородок, точно вытесанный из камня, узкие скулы. Не лучший выбор, на мой взгляд, да вот беда, — выбора-то у нас особо не было. Денис, объективно, сильнейший маг, после Учителя, меня и Мими, контролирующей Юг, а направление у него самое спокойное. Линия силы, текущая с запада была тонкой, и удерживалась без особых проблем.

На эту часть света Учитель готовил Ольгу, но за неделю до намеченного дня ее свалила сильнейшая простуда. Бред, горячка, лихорадка — все прелести необдуманной игры с настройками, вылезли очень некстати. Ольгу довольно быстро поставили на ноги, но общая слабость не давала ей раскрыться в полную силу. Теоретически, удержать энергетический полюс мог Ильяс и, пожалуй, Кирилл, но уповать на авось Учитель не хотел, и я его полностью поддерживал.

Даже в мешковатом походном комбинезоне, Денис выглядел, как модель. Стоял, руки в боки. Подбородок в небо и презрительный взгляд из-под нахмуренных бровей. Ему бы на подиуме выступать, а не мерзнуть у черта на куличках, но у мальчишки хорошие задатки… Впрочем, что я несу, какой мальчишка? Он же старше меня на четыре месяца! Вот только опыт говорил, что старше, все же я. Причем на десятилетия. Путешествия с Учителем не прошли даром.

В паре шагов от Романова стоял Мика Коскела, страховка на непредвиденный случай. Коскела уже запустил трансформацию, и нервно стягивал с себя одежду. Двух разорванных парок хватило, чтобы Мика научился себя контролировать. Я заметил, что когти на его руках стали толще, заострились, и мешали раздеваться.

У меня тоже был боец, для поддержки штанов. И у Юнксу с Мими. Но наши телохранители находились у подножья, чтобы не попасть в перекрестье мощных силовых линий. Остальные ребята еще за полдень вошли в Боград, занимать стратегические места. На них поглядывали с интересом, все-таки не часто «эти полудурки из лагеря» навещали поселок, но без удивления. За полгода мы примелькались, стали частью ландшафта. Официально ребята пришли пополнить запасы продуктов. Не скажешь ведь, в самом деле, что от этих восемнадцати мужчин и женщин зависит жизнь каждого жителя Бограда?! Они станут его щитом, и отразят незнакомую опасность, если таковая появится. Учитель считает, что они не готовы, а я вижу огонь в их глазах, и чувствую силу, бегущую в их венах. Я в них верю.

Заострив зрение еще сильнее, я бросил беглый взгляд на Мими. Вот уж кто точно готов на все сто! Лицо прикрывают роговые пластины, похожие на черепаший панцирь. Под лыжной курткой не видно, но я знаю, что все тело, от паха до подбородка, покрыто такой защитой. Готовясь загодя, Мими наращивала ее весь вчерашний день. Сейчас ее нельзя было узнать даже по фигуре — исчезла шея, ноги стали короче, а грудная клетка выдвинулась вперед корабельным килем. Мими старательно избегала уязвимых мест.

Я смутился, отвел глаза. Только здесь, в Бограде я узнал настоящую Мими, какая она есть на самом деле. Узнал, принял, и даже сохранил дружеские отношения. А вот привыкнуть так и не сумел. Дьявол, да как вообще можно привыкнуть к тому, что ты трахал реликтовое существо, которое по строению ближе к насекомому, чем к человеку?!

Мысли закружились в голове, как снежный вихрь, и я едва не прозевал начало. Учитель больше не сидел, он ходил, старательно утаптывая снежный пятачок. В его движениях чувствовался мерный ритм — ха-да-да-да! ха-да-да-да! — так бьется сердце шаманского бубна, в попытке достучаться до высших сфер. Я знал, что смогу услышать его тихую заунывную песнь, если повышу настройки, но я слышал ее, кажется, тысячу раз.

Мысль сильнее и слова, и действия, потому как порождает их, лежит в их основе. Учитель считал, что со временем все мы научимся облекать магию в нужную форму одним усилием воли. Достаточно будет подумать в правильной последовательности, четко представить желаемый результат. А пока эти благословенные времена отделены от нас годами усиленной практики, каждый входит в резонанс с магической энергией, как привык: заклинанием на латыни, сложной комбинацией жестов, ритуальной последовательностью, жреческой песней или медитацией.

Учитель вгонял себя в транс шаманской пляской. Он многому научился у бурятских зааринов, древних старцев, потомственных колдунов с лишней костью. В деревне, закрытой для непосвященных, он постигал премудрости левитации, пророчества, и общения с предками. Песнь, что выводило его огрубевшее горло, тоже была оттуда. Каждый из нас, все двадцать шесть ищущих, восемь в горах, и восемнадцать в поселке, почувствовали, как дрогнула Восточная линия, натянулась и тонко зазвенела, как паутина, потревоженная капелькой росы.

Мой способ Учитель с усмешкой называет дирижерским. Из нашей верхушки, я единственный, кто во время работы мельтешит руками, словно управляя невидимым оркестром, но иначе я не умею. Я рублю и рву воздух ладонями, пронзаю кулаками, а пальцы доводят каждую операцию до совершенства.

Я прикрыл глаза, мысленно окрашивая свою линию в синий цвет. Синий — это небо, и лед, и вмерзшие в него тела. Это — Север, как я его видел. Я осторожно тронул ее, вслушался в тревожное гудение, опасное, словно огромное гнездо шершней. Одновременно вспыхнула Южная линия, заблаговременно помеченная мною желтым. Мими вступала в дело. Денис стоял, не шевелясь.

Четыре потока мощи, которые Мими в шутку называла решеткой, соприкасались лишь концами, и больше напоминали правостороннюю свастику. Учитель считал, что таким образом мир латает прорехи, заживляет раны. Именно по этой причине старые места силы со временем выдыхаются, более не дают своим паломникам небывалых чудес. Достаточно нас троих, чтобы снять ограничение, проколоть и без того тонкую, истертую пленку между нашим миром и тем, что ждет по ту сторону. Последняя линия не в счет. Любая из них, оставшись в одиночестве, в лучшем случае послужит базой для остальных.

Низкое небо прочертила недовольная ухмылка — след от ракеты. На таком расстоянии чужие мысли едва уловимы, даже Учителю не хватает силенок. Слышен лишь общий фон

пора пора пора действуйте действуйте пора

потому выстрел из ракетницы, сделанный Али, страхующим Учителя, оказался очень кстати.

Я застыл без движения, цепляясь разумом за Луч. Витой канат, толщиной с полноводную реку, состоящий из синих всполохов, ползучего дыма, ядовитого свечения, и мелких электрических змеек — вот каким видел его мой внутренний взор. Напряжение расползалось по долине густым маслянистым пятном — вспыхнет, только спичку поднеси! Я тянул его, как тяжелый, впаянный в ржавчину засов на стальной двери. Луч шел неохотно, сопротивлялся, и мне казалось, я слышу, как трещит полотно реальности, как рвутся стягивающие прореху энергетические нити.

Мими, Учитель, оба тянули свои лучи. Даже Денис, хотя нужды в этом пока не было, осторожно пытался обуздать свою линию. Я его понимал. Разве можно устоять, когда под самым твоим носом творится история?! Над Боградом поплыл недовольный рокот. Вздрогнули и опали снежные шапки, осыпались, как разодранные ветром одуванчики. Я не видел, что творится в поселке, но знал: люди там, все три тысячи человек, сейчас заняты своими обычными делами, и даже не ощущают биения подземного сердца. Наши ребята держат реальность в руках.

Луч, этот грубый стежок на истонченной ткани мира, медленно сползал в сторону. В голове моей стоял чудовищный скрежет, хотя на самом деле поток энергии сдвигался неслышно. Монолитная решетка распадалась на отдельные прутья. Еще не видно было, что за ней, но ощущение мощи, невиданной силы, опьяняли. Я чувствовал себя богом, юным, могучим, вечным! Вместе с единомышленниками я творил новый мир, и каждый из них, я уверен, чувствовал себя точно так же.

Посреди поселка, под главной площадью, истончалась титанических размеров линза, за которой кипела рвущаяся в наш мир энергия. Стараясь приблизить этот момент, я потянул сильнее, но Луч, неожиданно, не поддался ни на микрон. Озадаченный, я сжал его крепче, и осторожно потянул. Так и есть. Освобождая центр, лучи зацепились друг за друга, и дальше не двигались. Я мог совершить сверхусилие, разорвать сцепку, но, почему-то, замешкался. Скраденный расстоянием, долетел мысленный посыл Мими — замешательство, непонимание. Телепатия не была ее сильной стороной.

В голове моей раздался ответ Учителя. Переполненные клокочущей силой, мысли его стали настолько кристально чисты, словно я считывал их с экрана монитора. Мне казалось даже, будто я слышу акцент.

остановитесь остановитесь надо подумать это неожиданно

это не то что мы ждали не то что мы думали

не природное нет искусственное

По сравнению с ясностью мыслей Учителя, удивление Мими долетело до меня, точно с другой планеты. Я и сам опешил от внезапного понимания. Свастика. Рукотворная решетка, невероятно старая. Не Природа штопала прорехи, а живое, мыслящее существо. Вряд ли кто-то станет закрывать магической решеткой что-то хорошее! Встревоженные мысли Учителя зудели около виска.

надо собраться надо обдумать надо

Что еще надо, я так и не услышал, потому что с протяжным звоном лопнул Западный луч.

— Денис, нет! — заорал я, позабыв, что он слишком далеко, чтобы услышать меня.

И начался кромешный ад.

…

… …

… … …

Столп света, прозрачный настолько, что обжигало глаза, всколыхнулся над поселком, будто гигантская рука взмахнула плетью. Чистейшая энергия невероятной мощи разбила защитный купол, заботливо выстроенный коллективным разумом восемнадцати человек. Полгода они пробовали, обучались, исследовали, и не без оснований считали свою маленькую коммуну грозной силой. Но луч сорвался, и каждому стало ясно — все, что у них есть против грядущей бури, это тряпичный зонтик.

Когда все началось, звено Ольги сидело в кафе, с говорящим названием «Грань». Сперва зазвенела посуда на кухне, дрожа, поехали по столам тарелки. Тревожно дребезжала чайная ложка в чашке с недопитым кофе. Испуганно вскрикнула официантка. Что-то звонко разбилось, хрустнули перекрытия. А потом над всей долиной раздался протяжный звук, в котором слились зов боевого рога, вздох умирающего титана, и рев неведомого зверя. Это стонала разорванная реальность.

Толстый Мигель подскочил, опрокидывая стол, — сам себе небольшое землетрясение. Следом вскинулась Сандра. Из кухни, вытирая руки полотенцем, выскочил повар. Немногочисленные посетители кинулись к выходу, сшибая мебель и друг друга.

Одна Ольга поднялась неторопливо, с достоинством. Здание шаталось, дрожали стены, но она спокойно поставила недопитую чашку кофе на пол, и двинулась к выходу. Глядя на нее, Сандра собралась. Толстый Мигель стыдливо зарделся, но паниковать перестал. В походке Ольги сквозила успокаивающая уверенность, а в чуть разведенных руках, свободно висящих вдоль тела, — скрытая угроза.

Они вышли на улицу как раз вовремя, чтобы увидеть, как громадина луча издохшей змеей падает на поселок. По всему городу из домов выскакивали перепуганные люди. Перекошенные ужасом рты кричали в небо, в надежде остановить летящую оттуда смерть, и луч действительно замедлился.

Ольга бегло просканировала окрестности. Так и есть! Звено Артура, все трое, вцепились в луч, в нелепой попытке совершить невозможное. К нему спешно присоединялись остальные звенья, — тройка Кирилла, тройка Наташи, и Ольга, наконец, поняла задумку. Не остановить, нет! Без Учителя, без первого звена, им не сладить с такой мощью. Но оттолкнуть, направить в другую сторону…

— Живо! — скомандовала она растерянным омам, и первая ударила в луч всей своей силой.

Толстый Мигель и Сандра вынырнули из транса, вплелись в общие усилия. С окраины города подключилась тройка Баруха. Из центра, запоздало сообразив, ударило звено Ильяса. На другом конце луча, боролся Денис. Ольга ощущала его присутствие, как никогда остро, растерянность, боль и страх. Ее тянуло туда, к нему, помочь любимому, защитить, если понадобиться — отдать жизнь! Но здесь и сейчас от ее помощи было больше пользы. В первую очередь Денису.

Извиваясь, как отрубленный ящериный хвост, луч рухнул на поселок, сминая частные домики, сараи и склады. С оглушительным треском ломалось старое дерево, лопался шифер и черепица, визжала сминаемая жесть. В воздухе запахло гарью, и столбы дыма серыми змеями потянулись кверху. Ольга почувствовала всплеск, похожий на отчаянный крик, и тут же перестала ощущать звено Баруха. Только сейчас она поняла, что ребята сознательно тащили луч на себя.

Непонятно откуда накатила звенящая тишина. Вновь посыпался снег, крупный, невесомый, похожий на хлопья. Люди удивленно переглядывались, не доверяя глазам и слуху. В каждом взгляде застыл немой вопрос — что это было?! Толстый Мигель недоверчиво разглядывал свои пухлые руки — из-под маленьких холеных ногтей выступала кровь. Сандра плакала, шмыгала носом, по-детски утирая сопли рукавом. Где-то далеко тоскливо завыли собаки.

Ольга не дала тишине обмануть себя и только поэтому выжила. Вспыхнула и осыпалась черным прахом, даже не успев вскрикнуть, официантка из «Грани». Повар прожил на секунду дольше, но тоже был сожран пламенем, оставив после себя лишь жирное пятно сажи на тающем снегу. Люди бросились врассыпную, оглашая воздух испуганными воплями, но еще раньше Ольга выставила Анкил, накрывая себя и своих бойцов.

Глубокие, до асфальта проталины появились на самом краю защиты. Две бесформенные лунки, от которых веяло опасностью и бедой. Третья лунка выросла справа. За ней четвертая, подальше, и пятая, и шестая. По спине Ольги пробежал холодок. Что бы ни сожгло повара и официантку, оно было живым. Живым, невидимым, и злобным. И оно пробовало на прочность ее защиту.

Нечто ударилось в Анкил, и по сфере забегали красноватые всполохи. На мгновение в воздухе соткалась размытая трехметровая фигура, с широкими, загнутыми книзу бычьими рогами на крохотной голове. Толстый Мигель испуганно икнул, оступился и неуклюже плюхнулся задом в подтаявший снег. Сандра разрыдалась в голос, пряча дрожащие губы за молитвенно сложенными руками. Щит держал уверенно, но Ольга чувствовала, невидимая тварь примеряется, ведет разведку боем.

— Мигель, держи Анкил! — заорала Ольга, начисто забыв, что толстяк ни слова не понимает по-русски.

Но Мигель неожиданно понял, то ли на имя среагировал, то ли разъяренное лицо Ольги говорило доступнее любого языка. Он подскочил, развел руки, удерживая защиту, напитывая ее своей мощью. Невидимое чудовище ударилось раз, другой — безрезультатно! Почувствовав уверенность, Толстый Мигель победно улыбнулся… и с грохотом провалился сквозь землю. Среди поднятой пыли Ольга успела разглядеть парящий коллектор, обтянутые утеплителем трубы, и мешанину из бледных уродливых тел, что погребли отчаянно кричащего ома.

Ольга отпрыгнула в сторону от провала, осыпающегося вниз, как яма муравьиного льва. Без подпитки Анкил Мигеля растаял, а на новый уже не было времени. Даже не простенькую Эгиду не хватало какой-то секунды! Ударить Ольга тоже не успевала, Плеть Саваофа в ее ладони еще не успела сформироваться. И тогда она сделал то единственное, что еще могло ее спасти — невероятным прыжком скакнула в сторону, оставляя зареванную Сандру один на один с огненным ужасом.

Она не слышала, как вскрик Сандры потонул в реве пламени. Не видела, как земля ушла из-под ног невидимки, и сам он, окруженный облаком черного праха, рухнул вслед за Толстым Мигелем. Ольга неслась прочь от этого гиблого места, выжимая все из тела с задранными настройками.

Зато она видела, как, проламывая крышу панельной трехэтажки, в небо взметнулся пучок скользких тентаклей. Ощутила поток холодного воздуха на лице, когда выскочив из-за угла дома, мимо промчался угольно-черный конь с горящими глазами. Слышала гортанные крики птиц с человечьими лицами и людей с головами птиц, насмерть бьющихся в небе Бограда. Чувствовала, как от их дикого клекота теплыми струйками вытекает из ушей кровь.

Под ногами титанов дома превращались в груду битого кирпича. На площади Ленина трехголовые собаки рвали на части людей и друг друга. Что-то тяжелое, неуклюжее, размером с автобус, мчало, не разбирая дороги, сметая на своем пути фонарные столбы и стены домов. Не останавливаясь, Ольга пробежала мимо звена Артура, что застыло на перекрестке, обращенное в камень. Вдалеке кто-то стрелял из винтовки, и сиротливо выла одинокая сирена, пытаясь перекричать сигнализации. Волнами вздымался асфальт. Взрывался газ. Чадили пожары. Из порванных труб хлестала вода.

Боград умирал.

За очередным поворотом Ольга налетела на своих. Группа Наташи, в полном составе, Кирилл, с перемазанным копотью лицом и безумными глазами, и сотни полторы боградцев, что по-овечьи сбились в кучу за их спинами. Воздух здесь пропах озоном, страхом и мелкой бетонной крошкой. Плети Саваофа мелькали так быстро и часто, что Ольга не успевала разглядеть, от кого отбиваются выжившие.

— Оля! — заметив ее Наташа взмахнула рукой. — Оля, сюда, к нам!

Платиновые волосы Наташи висели обожженной паклей, на пухлой щеке красовался глубокий порез, но глаза были злыми, а не испуганными. Ольга приободрилась, встала неподалеку от Кирилла, который, как заведенный черпал энергию из упавшего луча, и швырялся бесформенными сгустками в наползающий молочно-белый туман. Тот, как живой, откатывался назад, но тут же пытался обойти с другой стороны. Впрочем, почему, как живой? Ольга от души шарахнула туман плетью, и злорадно ухмыльнулась, услыхав в голове полное боли шипение.

Совсем рядом, на соседней улице, раздался взрыв, и небо лизнул тонкий язык пламени. Со звоном вылетели чудом уцелевшие окна. Позади испуганно взвыли люди. Окруженное дымом и энергетическими вспышками, появилось последнее звено — Ильяс, Сергей и Франсуа. Удивительно собранные, они неторопливо шли на соединение, скупыми движениями сметая с пути обломки разрушенных зданий. Атакующих тварей они аккуратно срезали еще на подходах, и, кажется, даже не держали защиту.

Глядя на них, Ольга с удивлением отметила, что тоже не испытывает страха. Да и, пожалуй, никто из выживших омов. Злость, ярость, жажда мести — эти чувства двигали остатками группы. В поселке их оставалось всего восемь, но эти восемь теперь стоили восьмиста. Ольга поняла почему — они справлялись. Разверзся ад, кошмар подменил реальность, но они выстояли, спасли, кого смогли, и даже начинали атаковать!

Чувствуя внутри странную несвойственную лихость, Ольга с двух рук ударила плетьми в туман. Она хлестала его, рассекая неожиданно густую, студенистую плоть, и, кажется, кричала в исступлении. Белесая дымка уже не огрызалась, визжала все тише, с каждым ударом. Трусливо поджав дымные щупальца, она попыталась удрать, затеряться среди руин поселка, но Ольга, ослепленная яростью, вдруг почувствовала невероятную огненную мощь, тонкой жилкой пульсирующую под ногами. Обжигаясь и шипя от боли, она подхватила ее двумя ладонями, и с диким криком швырнула в уплывающее облако.

Пылающий шар, размером с баскетбольный мяч, сорвался с Ольгиных рук. Полыхнуло так, словно взорвался газопровод. От ментального вопля все на несколько мгновений оглохли, а когда, наконец, пришли в себя, уставились на Ольгу со смесью удивления и восхищения.

— Шикарно! — воскликнула Кристина, темноволосая пигалица из Наташиного звена. — Олька, что это было?!

Чувствуя боль в обожженных пальцах, Ольга очумело помотала головой.

— Не знаю, — пробормотала она. — Что-то оттуда, снизу… какой-то подземный огонь…

Недоверчиво таращась на нее, засмеялся Кирилл. В его смехе проскальзывали истеричные нотки, но напряжение спало. Все заулыбались, довольные, но немного растерянные, как футбольная команда, что вопреки ожиданиям одержала победу. Наташа картинно выдохнула, шлепнула себя по толстым ляжкам. Молчаливый Ильяс одобрительно хлопал по плечам своих бойцов.

Во всеобщей эйфории никто не заметил, как от группы перепуганных боградцев отделился крупный бритоголовый мужик в кожаном пиджаке. Вскинулись лишь, когда он прошел мимо ликующих омов, толкнув Франсуа плечом. Наташа попыталась заслонить ему путь, встала, по-хозяйски уперев руки в бока.

— Мужчина, вернитесь обратно, сейчас же! Там опасно…

Но бритоголовый обошел ее, и продолжил свой путь. Взгляд Ольги скользнул следом и от увиденного мелко затряслись колени. В воздухе еще плавали горящие клочья тумана, витали, оставляя жирный черный дым, а из-за них вырастала кошмарнейшая фигура высотой с девятиэтажный дом. Длинные паучьи ноги несли вытянутое суставчатое тело, чрезмерно огромное для таких тонких опор. Оно выглядело, как гусеница на ходулях — нелепое и наводящее ужас одновременно. Но самое чудовищное — лицо у существа было почти человеческое. Вытянутое, покрытое гниющими язвами, с тонким остреньким хоботком вместо носа и рта, но при этом с живыми, разумными глазами, высоким морщинистым лбом и впалыми щеками.

За бритоголовым потянулись еще люди — растрепанная пожилая женщина, заплаканная мать, с младенцем на руках, два молодых парня. Кто-то появлялся из подворотен, выбирался из развалин, выходил из укрытий. С неба опустились три птицы с человечьими лицами, по-вороньи, боком, запрыгали наперерез тонконогой смерти. Существо мерно шагало, накалывая живую пищу на свободные конечности. Пробитые насквозь, люди извивались, как червяки на крючках, но, все же, раскинув руки, тянулись обнять уродливый лик. Клюв-хобот выпивал их досуха, и забрасывал пустые шкурки на хребет. В этой размеренности сквозила лишающая сил неотвратимость.

Иван, долговязый длинноволосый старик из Наташиного звена, вдруг упал на четвереньки. Отставив локти и нелепо вскидывая тощий зад, он неожиданно быстро поскакал к чудовищу. Это стряхнуло ступор с омов, и в исполина ударили Плети Саваофа. Никто не остался в защите — не от кого было защищаться. Перед ликом настоящего ужаса, мелкие монстры убрались подальше.

Разряды секли тонконогую тварь, вырывали куски гнилой плоти и толстой шкуры, но не замедлили ни на секунду. Плеть была единственным атакующим заклинанием в арсенале омов. Простейшее действие, разученное на печальном примере Богохвалова, но отточенное до безопасного алгоритма — перенаправить поток магической энергии через себя, и вовремя закрыться. Они не готовились к бою, не думали, что придется воевать.

Ольга ощущала на себе полные надежды взгляды, слышала настойчивый шепот, предлагающий огненное безумие взамен на… она не могла понять, что от нее хотят, но сейчас готова была отдать все, даже душу, чтобы выйти из Бограда живой. Она верила, стоит только поддаться тихому незнакомому зову, и пламя перемелет гигантскую тварь в порошок. Быть может не убьет, но сомнет, раздавит, заставит убраться под ту гнилую корягу, из-под которой она выползла.

Душа ушла в пятки, а сердце остановилось, когда отчаянно завибрировала связующая их с Денисом нить. Натянулась, задрожала готовой порваться струной. Там, на западном склоне, погибал единственно важный человек, на всем белом свете. Остальные статисты, манекены, не друзья, так, знакомые. Умри любой из них, даже Учитель, она и не заметит, а если не станет Дениса… если не станет Дениса…

В спину ей полетела грязная ругань и недоуменные возгласы. Гибкая плеть развалила на две части припаркованную на газоне «ладу». Кто-то промахнулся на пару метров. Ольга не обратила внимания. Передвигаясь огромными прыжками, она неслась на помощь любимому. Все тише становились звуки боя, вопли перепуганных людей, бросившихся врассыпную. Замолк настойчивый шепот. Под ноги стелилась снежная каша убитого поселка.

Дениса она увидела издалека, четко, как на ладони. Распластанный на ровной площадке, он выгибался дугой, почти становясь на мостик, и пальцы его, холеные длинные пальцы скребли камни, срывая ногти. Вокруг, разорванные в клочья, вспоротые, обожженные, валялись диковинные создания, будто собранные из человека и змеи: чешуйчатый хвост, толщиной с пивной бочонок, мужской торс, мускулистые руки, растущие из крепких плеч, вытянутая сплюснутая морда с тонкими клыками. Словно этого было недостаточно, на спине существ росли густоперые белые крылья. Чуть ниже Дениса, на скальном уступе, трое таких тварей пластали на лоскуты горбатого зверочеловека, в котором Ольга с трудом узнала Мику Коскела.

Она перескочила лежащую у подножья длинную тушу, напоминающую земляного червя невероятных размеров. В кольчатом теле дымилось отверстие, через которое без труда смог бы пролезть взрослый мужчина. Перепрыгивая с уступа на уступ, Ольга переключала режимы зрения, стараясь найти причину, понять, что убивает любимого, и, наконец, нашла. Из груди Дениса вырывался упавший луч. Не видимая его часть, а нечто другое, чему они еще не придумали названия.

За пару прыжков до цели, Ольга примерилась, и ударила Плетью в основание уступа, на котором катались, визжа и рыча, Коскела и змеелюди. Скала треснула, и космато-чешуйчатый клубок, так и не расцепившись, рухнул вниз, увлекая за собой лавину камней. Плевать! Плевать на всех! Пусть в преисподнюю провалятся!

Острые камешки вонзились под колени, и Ольга вскрикнула. Боль была такая, что брызнули слезы. Не смея прикоснуться к Денису, Ольга ощупывала воздух вокруг него, пытаясь найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы вытащить его, и слезы текли по ее чумазому лицу, уже не от боли, а от бессилия. Денис страдал, а она даже не понимала, что происходит и как это остановить.

— Денис, Дениска, милый! — пальцы дрожали от желания преодолеть последние сантиметры, коснуться родного небритого лица. — Не умирай только, слышишь меня? Я придумаю… я вытащу нас… Дениска, хороший мой! Проклятье!

Отсюда, сверху, Боград казался маленьким уголком ада, что по недосмотру высунулся в наш мир. Гигантская тварь с хоботом так и брела по центральной улице, и семеро омов скрывались от нее во дворах. На месте памятника Ленину вырос блестящий золотом кумир — статуя мускулистого человека с бычьей головой. Десятка два жителей стояли полукругом, заворожено вздымая и опуская руки. На ступенях у постамента три крепких мужика взрезали живот четвертому, вынимали окровавленные внутренности, и щедро кропили красным новоявленную святыню. Деревянное здание мельницы, чудом уцелевшее посреди всеобщего безумия, облепили птицы с человечьими лицами. Их черные когти впивались в старое дерево, а перемазанные кровью губы выводили мелодичные трели. Трехметровое нечто, с торчащими из нижней челюсти бивнями, покрытое глянцевой черной шерстью, по-обезьяньи вскидывало вверх пудовые кулаки, и обрушивало их на мятые автомобили, сминая тонкий металл, как бумагу. Его сородичи собирали покойников, проворно утаскивая тела в глубокие черные норы. Еще одна группа людей спешно возводила алтарь из битого кирпича, арматуры и костей неведомой твари, похороненной под завалами разрушенного дома.

Ничего этого заплаканные глаза Ольги не видели. Реальность плыла и двоилась, рождая все новых, хрипящих от боли Денисов. Ольга чувствовала, как истончается связующая их ниточка. Денис затих, слабо подергивая сорванными пальцами. Его разум все еще был здесь, метался, как ослепленный ужасом зверь, но все тише, все глуше звучали его мысли. Ольге не хотелось думать, что случится, когда они перестанут звучать совсем.

Сведенные судорогой губы Дениса затрепетали. Ольга вскрикнула, наклоняясь пониже, стараясь разобрать слова. Из его рта пахло кровью. Меж распахнутыми веками мертвенно блестел белок. Совершая невероятное усилие, искривленный рот протолкнул сквозь стиснутые зубы одно единственное слово:

— За… щи… ти…

Ольга всхлипнула и счастливо засмеялась. Он живой! Живой! Она стерла слезы с лица и встала над телом любимого. Быстро просканировала ближайшие окрестности: ниже, в куче трупов змеелюдей прерывисто колотилась жизненная искра Мики Коскела, да еще в горе, глубоко в толще породы под ее ногами, пробивались чьи-то мрачные мысли. Не враждебные, скорее недоумевающие от внезапной свободы.

Пока все. Но это не означало, что больше никто не придет за ее Денисом! Ольга спустила с ладони стреляющую крохотными разрядами плеть. Ей есть чем встретить тех, кто рискнет подойти ближе. Надо продержаться еще немного, — час, может чуть больше. Ей вдруг открылся смысл происходящего: луч не протекал сквозь Дениса, не бил из него. Он входил в него. Денис поглощал силовую линию невероятной мощи. Поглощал без остатка.

…

… …

… … …

Меховая шапка норовила сползти, и Юнксу все время приходилось ее поправлять. Хуже того, пот катился по морщинам, как по желобам, заливая глаза, дрожа на носу прозрачными каплями. Старику приходилось туго: одновременно удерживать луч, успокаивать учеников, и разбираться с сутью прорыва было непросто. К счастью, рванувшие из разрыва создания большей частью оставались в поселке, а с теми немногими, кто добирался до горы, быстро и жестко расправлялся Али. Краем глаза Юнксу отмечал иногда белые вспышки Плетей телохранителя.

Свою ошибку Юнксу осознал и даже успел принять. Корить себя он будет после, сейчас нужно думать о живых. О тех, кто там, внизу. Кого становится меньше с каждой минутой. Когда Юнксу заходил на точку, он ощущал в поселке биение четырех тысяч сердец. Сейчас, спустя полчаса, не набиралось и двух.

Зато неведомых тварей, многим из которых Юнксу даже названия не знал, хлынуло без счету. Сосчитать их не представлялось возможным, да и ни к чему это было. Они врывались в наш мир, разрушая здания, убивая людей, гибли сами, грызлись друг с другом, испуганно ныряли обратно. Пока все это сомнище не выплеснулось за пределы долины, следовало что-то придумать. Конец света в отдельно взятом сибирском поселке мир переживет.

Ответственность давила на плечи так, что подгибались колени. Или это луч своевольничал в слабеющих руках? Старик нырнул в силовой поток, отпустил разум свободно плыть по течению. В лучах была разгадка, возможность спасения, но они упрямо не желали ложиться обратно, не хотели снова вставать заплаткой на межмировую дыру. Восточный луч, который Юнксу с таким трудом вытягивал из решетки, начав движение не желал останавливаться, расширяя прокол все сильнее. Он тянулся к Юнксу, будто медлительная сытая змея, желающая поглядеть на смельчака, что отважился дернуть ее за хвост.

Когда Денис так неосторожно сорвал луч, Юнксу пытался докричаться до него, но в ответ слышал только сбивчивое сердцебиение. В ментальном плане пространство черепной коробки Дениса заполнял вакуум. Юнксу слышал Мими и Влада, но все, чем он мог им сейчас помочь, это ободряющие слова

держитесь вы сильные держитесь

Острие луча застыло в паре метров от груди Юнксу, истонченное, в сравнении с остальным энергетическим телом, но все же размером с хорошее бревно. Напрягая все силы, ом сдерживал его неспешный ход, проигрывая сантиметр за сантиметром. Пот больше не катился по сморщенному лицу, казалось, влага испарилась из всего тела. Не было даже слюны, чтобы смочить слипшееся горло. Юнксу зарычал, сверхчеловеческим усилием отталкивая острие назад. На мгновение ему это и в самом деле удалось. Но луч тут же вернул потерянное расстояние, сломил сопротивление старого, усталого ома, и ударился в его впалую грудь.

В первую секунду Юнксу показалось, что сердце вот-вот остановится. Во вторую оно и в самом деле остановилось. Юнксу с ужасом понял, что больше не слышит его слабый стук, к которому так привык за девяносто шесть лет. Обострились все чувства, будто тело лишилось кожи и теперь воспринимало мир оголенными нервами. Он чуял запах камней, слушал дыхание птиц, осязал сквозь подошвы унтов, как древнее подземное божество роет тоннель под горой. Суть вещей обнажилась, и Юнксу захотелось шлепнуть себя по лбу, за самоуверенность, наглость и слепоту.

Человеку, прожившему долгую насыщенную жизнь, мнится, что его опыт безграничен и всеобъемлющ. На пороге смерти кажется, что все ошибки уже совершены, и понимание явлений и процессов достигло если не максимума, то очень близкой к нему ступени. Юнксу забыл то, чему учил своих последователей — за последней ступенькой скрывается следующий пролет, ведущий на этаж выше, и те, кто живет там, знают и видят то, о чем ты даже не догадываешься.

Луч, подобно клинку, погружался в тело Юнксу все глубже. Он действительно был в какой-то мере оружием. Не в понимании ущербного трехмерного восприятия нашего мира, а по меркам тех самых существ, что давным-давно миновали ступень, на которую Юнксу только-только шагнул.

За свой поиск, длиною в жизнь, Старик Юнксу бывал в разных местах, и видел много такого, во что официальная наука не хотела даже верить. Всякий раз это происходило в местах, где реальность была чуть тоньше, чем обычно. Хилые ручейки неведомой энергии вытекали из крохотных пробоин, которые с каждым годом затягивались все сильнее.

Долгое время Юнксу был уверен, что магия умирает. Что сам мир выталкивает ее, как инородное тело. А потом, в Хакассии, в поселке с диковинным названием, в котором город богов сливался с божественной радостью, они нашли настоящую дверь. За долгие века она сильно уменьшилась. Сшитые энергетическими лучами, края ее стремились сомкнуться, но магии, что просачивалась под дверью и в замочную скважину, все равно было больше, чем во всех местах силы планеты, взятых вместе.

Кем бы ни был заштопан прокол в иной мир, человеком, божеством, или созданием расы, упоминания о которой сохранились лишь в сказках, он… или они? позаботился, чтобы решетка служила не только преградой. Это было настолько гениально, что Юнксу рассмеялся, впервые за долгие годы, смехом беззаботным и по-настоящему счастливым. Он перестал сопротивляться, и открыл всего себя безграничной мощи, что оставили ему в наследство неведомые предшественники.

Никогда до этого прежде, Старик Юнксу не мог и подумать, что способен вместить столько силы. Словно он подставил под струю воды пустой сосуд с широким горлом, а тот оказался бездонным. Луч канул в нем, будто и не было многокилометровой линии, перечеркивающей долину с востока на запад. Энергия ста тысяч солнц напитала старое, немощное тело, заставив Юнксу вновь поверить в божественную природу человека.

Сейчас он мог все — разрушать, созидать, порождать, истреблять, — все, что угодно! Мысль, жест, взгляд требовали жесточайшего контроля, ведь они могли стать и становились материальными. В такой силе таилось немалое искушение. Все, что было до этого, стало казаться мелким, ничего не значащим копошением. Захотелось уйти в себя, замкнуться в собственной Вселенной, где загадок оказалось даже больше, чем во всем мире, и в спокойной обстановке изучить новые здания… Вот только крохотная личинка человечности, придавленная божественными возможностями, но не исчезнувшая совсем, кричала, ругалось и требовала спасти тех, до кого уже не было дела обновленному Юнксу.

Он все же взмыл над землей и поплыл к Бограду. Юнксу сделал это скорее, чтобы заглушить настойчивый внутренний голос, чем из человеколюбия или долга. Слова эти теперь мало значили для него. Он летел так, словно делал это тысячи раз. Под ним проплыл Али, провожающий Учителя изумленными глазами. Не отвлекаясь от размышлений, Юнксу размазал по камням огромного земляного червя, который под прикрытием снега и камней подползал к телохранителю.

Пожарные расчеты и медицинские бригады на всех парах неслись в поселок, спешно собиралась поднятая по тревоге воинская часть, но все это было далеко, и на ход событий влияния не имело. Маленькое согбенное тело, в меховой шапке, пуховом комбинезоне и унтах, зависло над руинами Бограда. С неба сыпал пушистый снег, а с земли ему навстречу поднимался черный дым. Там среди развалин, спешно возводились новые алтари и жертвенники, возрождались религии, создавались культы. Боги Новые, Старые, Древние и Извечные остановили недостойное бессмертных мельтешение, с тревогой ожидая, что же предпримет тот, чья сила внушала уважение и трепет даже им.

Легкими касаниями Юнксу позвал учеников. Влад и Мими сопротивлялись, боролись на пределе возможностей, а Денис, пусть бессознательно, уже абсорбировал луч, но медленно, неумело, и опасно. Разум каждого был открыт для Юнксу, и он вошел в их головы, не думая о том, этично ли это. В его нынешней системе координат такого понятия не существовало.

Доверие Влада к Учителю было феноменальным. Он поверил сразу, безоговорочно, и тут же впитал северный луч без остатка. Юнксу-Человек прекратил паниковать, и взял верх над Юнксу-Богом. Он уже знал, что нужно делать, и справедливо предполагал, что божественная часть будет против, но для мира, всего остального мира, это был единственный шанс.

Пока Влад убеждал Мими, Юнксу вошел в разум Дениса и понял, что опоздал. Он видел, что пошло не так, знаний для этого ему хватало, но вот исправить уже не мог. То, что почти безболезненно прошло для него самого, мучило и убивало Дениса. Нет, он поглотит энергию, но вот переварить ее не сможет, станет ходячей бомбой. Через год, через два, он сам станет чистой энергией, уничтожив каждого, кто окажется в этот момент рядом. Самая безопасная и слабая линия, оказалась самой смертельной.

Подлетели Влад и Мими. Не потому, что это действительно было необходимо, — сейчас они смогли бы общаться, даже находясь на разных планетах, — просто в эпохальный миг им хотелось быть рядом с Учителем. Втроем они без труда подключились к бесчувственному Денису и спустили мощь с поводка.

Большой Тесь, левый приток Енисея, разделялся перед Боградом, охватывая поселок двузубой вилкой. Влад свел ладони, заставляя истончающиеся русла, змеясь, ползти навстречу друг другу. Под нажимом невидимого плуга раздвигалась земля, трещал камень, и кричала степь, прорезанная черным шрамом. Сосредоточенная Мими уже наполняла приток свежей водой, формировала устье, углубляла дно. Эта пара работала так, словно занималась подобным каждый день.

Старая решетка сломана, а новой не бывать. Магия рвется наружу, подобно смертельной болезни грозя поразить планету. Бегущая вода остановит низшие магические формы. Бегущая сила Лучей остановит всех остальных. Юнксу направил в закольцованные воды переполняющую его энергию. Жадность душила его, внутренний голос вопил от досады, но старик не колебался. Знал, стоит промедлить, и он не сумеет расстаться с обретенным могуществом, сулящим небывалое.

Спустя мгновение, в воду канули лучи Влада и Мими. Глупые, молодые, ученики расстались с силой без сожаления. Им казалось, что в открытом Бограде они сами смогут достигнуть таких же высот, и Юнксу не стал разубеждать их. Он не смог сказать, что даже за сотню жизней им не обрести такого опыта, не обладать таким могуществом, как сегодня, в миг рождения нового Бограда. Горькое разочарование ждет их, смертельная обида на Учителя, но пусть лучше так, чем гибель Человечества.

Последней ушла энергия западного луча. Она покидала тело Дениса неохотно, Юнксу приходилось преодолевать ожесточенное сопротивление, и он едва-едва не поддался соблазну забрать ее себе. Часть он все же не сбросил в реку, соединив два мира магической пуповиной. Как ни старался, Юнксу не мог обрезать все связи с внешним миром. Здесь могла бы помочь его новая, божественная часть, — в конце концов, именно замкнутости, уединения она и добивалась, — но к этому моменту от нее осталось лишь эхо, в самом дальнем уголке разума.

Теряя силу, они заранее опустились на землю. Мими, в своем обычном образе светловолосой красавицы, с тоской поглядывала на небо, и вздыхала так, что рвалось сердце. Влад по-детски обстукивал носком ботинка кусок кирпичной кладки. В учениках еще оставались отголоски сверхбожественной мощи, Юнксу видел это. Какая-то часть сохранилась и в нем самом, словно Лучи отметили их незримой печатью.

— Печати… хорошее название… для всех нас — подслушав его мысли, невесело улыбнулась Мими. — Эй, Печать Севера! Как тебе прозвище?!

Влад не ответил, мотнул головой в сторону западного склона.

— Я за Денисом.

Юнксу кивнул, ощущая странную горечь во рту. Любимый ученик быстро сообразил, к чему все пришло. Сила Лучей теперь завязана на них. Она упорядочена, покуда живы их носители, и если про это узнает кто-то еще… Юнксу поспешно принялся возводить защиту, хороня опасное знания под толщей старых воспоминаний. С удовлетворением отметил, что испуганная Мими делает то же самое.

Стянутый магическим ошейником, Боград притих. Его новые обитатели утолили первую жажду. Познали первые смерти. Испытали первый страх. Боги, полубоги, реликтовые создания, иные расы, магические организмы… Юнксу обреченно вздохнул, стягивая со лба промокшую шапку. Впитанные вместе с Лучом знания никуда не делись. Теперь они четверо понимали, как все устроено. Предстояло как-то договариваться со старыми-новыми соседями по планете, и жить дальше. Вместе строить общий мир.

XIV

Среди ночи мелкая вибрация расползлась по стенам, полу и перекинулась на диван. Гор оказался на ногах раньше, чем проснулся. Идущий с улицы тревожный гул, то исчезал, то возникал вновь. В голове стучала паническая мысль — землетрясение! Волна прокатывалась по панорамному окну, и Гор понял, что видит в темноте. Ночь за стеклом побледнела, разбавилась до мутных сумерек. По всем приметам близился рассвет.

Разведя руки в стороны, Гор сделал пару неуверенных шагов, и убедился, что это не дом трясется, а его самого шатает спросонья. Он все же добрался до окна, помотал головой, расшвыривая остатки сна, проморгался. Отсюда можно было смутно разглядеть громадину многоэтажки напротив с черными провалами окон, будто заброшенную. По широкому проспекту, вбивая толстые сваи ног в асфальт, шествовал тролль.

Бугристая спина, усеянная острыми лезвиями вулканического стекла, покатые плечи, похожие на валуны невообразимых размеров. Маятники рук летают вперед-назад, и, кажется, будто слышен свист рассеченного воздуха. Молодой тролль, в самом расцвете сил, на пике формы — Влад объяснял Гору, обещал научить разбираться…

Гор со злости врезал по стеклу кулаком. Боль в костяшках отрезвила, рассеяла сонное отупение окончательно. Ничему его Влад не научит, ничего не расскажет… впрочем, Гор и сам теперь знал так много, что впору учить других, но ведь не в знаниях дело! Он круто развернулся, сжимая кулаки.

Глаза привыкали к полумраку, да и света становилось все больше. Прорезались очертания мебели, стен, углов. Матери нигде не было. Гор прошелся по квартире, заглянул на огромную холодную кухню, в ванную, в каждую комнату и даже в гардероб — пусто. Мать испарилась, точно и не было ее. Гор был этому даже рад.

В холодильнике оказалось полно еды. От той легкости, с которой мать вписалась в жизнь убитого ею человека, Гора передернуло. Но желудок урчал, а рот наполнялся слюной при виде холодной пиццы. Выбрав кусок без оливок, Гор захватил бутылку минералки и вернулся к окну. Здесь хорошо думалось, а думать предстояло много.

Пицца по вкусу напоминала резину, засохшее тесто царапало десны, а от минералки ломило зубы. Широченная каменная спина уменьшилась, гул стихал. Уже видно было, что троллю нипочем не успеть, но великан упрямо продолжал идти к заветной цели. В этом обреченном упорстве было достоинство и благородство. Оно напоминало целеустремленность матери и… отца.

Незнакомый звук нарушил тишину, и Гор замер с недоеденной пиццей во рту. Звук шел из квартиры, со стороны гостевых спален. Звонкий, частый, от него съежился затылок, и руки покрылись гусиной кожей. Гор узнал цокот когтей по паркету. Обернулся, пицца в зубах, в кулаке недопитая бутылка, на лице лихорадочное напряжение — дурак-дураком!

Дойдя до угла, цокот остановился. Из-за стены показалась широкая лобастая морда, и Гор с облегчением выдохнул. Собака. Ротвейлер Влада. Крепкий, отожравшийся пес, с широкими плечами и мощными лапами. Бродя в полутьме по комнатам, легко было не заметить черную лоснящуюся шерсть, а теперь собака, видимо почуяв запах еды, решила выйти сама. И она вышла.

Пропавшие было мурашки вмиг покрыли все тело. Гору почудилось, что даже коса его встала дыбом. Белели светлые круги вокруг глаз, подрагивала тяжелая челюсть. Передние лапы, свободно висящие по швам, выглядели страшно неестественно. Ротвейлер уверенно шел на задних лапах. Не семенил, по-собачьи, не подпрыгивал, а шел, как человек, и это было до безумия жутко.

У окна пес остановился, прижал к стеклу передние лапы, отчего хоть немного стал похож на нормальную собаку. Макушка его доставала Гору до плеча. Он демонстративно смотрел вдаль, взгляд его маленьких черных глазок скользил по дорожному полотну, разбитому ногами тролля. Утренний свет размывал темноту все сильнее, далекая фигура шагала медленнее, а Гор так и стоял, не в силах отвести глаз от пса.

— Ты смотришь не туда, мальчик.

Глотка, не предназначенная для человеческой речи, глухо ворчала, голос доносился, будто из желудка. Пес повернул к нему широкую морду и ухмыльнулся длинными желтыми зубами. Не так, как это делают собаки, выпрашивая ласку, а гаденько, с превосходством, отчего Гор почувствовал себя первоклассником, которого грабят за школой.

— Посмотри на него, — пес мотнул башкой, указывая на тролля, который к этому моменту превратился в крохотную фигурку, меньше указательного пальца. — Посмотри, я помогу.

Гор почувствовал еле уловимое вмешательство извне. Так Влад изменял его настройки ночного зрения. Все вокруг становилось четче, резче, и вот он уже в деталях видит самые крохотные трещины в асфальте, различает узор коры деревьев на газонах. Взгляд его метнулся вдогонку троллю, почти в самый конец Брюсова проспекта.

— Видишь?! Тщета усилий, как она есть! — прохрипел ротвейлер сквозь зубы. — Запоминай, мальчик, запоминай крепко!

Узкая полоска рассвета плескалась у самых крыш, едва-едва подсвечивая их розовым. Отдельные лучи булавками втыкались в тролля, отчего тот сбивался с ритма шагов, оступался, пошатываясь. Движения его, и без того механические, при свете дня стали совсем неживыми, но он ни на метр не отклонился от курса.

Наконец свет, пройдя точку кипения, перелился через край, и хлынул, шипя, на проспект. Захлестнул стены соседних зданий, омыл стекла и вывески яркими вспышками, и с головой окатил каменного исполина. Гору почудился пронизывающий скрип сочленений, когда тролль в последний раз попытался переставить непослушную ногу. Так он и застыл — держа на весу длинные обезьяньи лапы, словно пытаясь достать ускользающую цель.

Гор отвел глаза, чувствуя странную досаду. Тварь, что прикидывалась собакой Влада, оказалась права — тщета, как она есть. Этому троллю не суждено было добраться до портала, и все же он шел, потому что не знал иного пути, и не мог вернуться назад. Все, что было в его силах, это умереть, пытаясь.

— Это не обязательно, — прорычал пес, и Гор отшатнулся.

Пока он пялился в окно, пес приблизился почти вплотную, и его слюнявая зубастая морда покачивалась на расстоянии одного броска от незащищенного горла. Обвисшие брыли разошлись к уголкам пасти, раздался глухой лай. Гор не сразу понял, что тварь смеется.

— Тебе не обязательно подыхать, Гор. Твоя жизнь большинству будет полезнее, чем смерть, на пути к невозможному.

— А я и не собираюсь подыхать! — с вызовом сказал Гор.

— Но ты сдохнешь. Сдохнешь, как шелудивый п-пес! — выдохнула тварь и засмеялась удачной шутке. — Если, конечно, не сойдешь с пути, не похоронишь свои глупые идеи. Поверь, кого-то из вас придется похоронить.

Гор ответил молчанием. Удушливый страх, поразивший его в первые минуты, благоразумно отошел в сторонку, уступая место гневу. Сунув руки в карманы, Гор качнулся с пятки на носок, щедро одаривая презрением тупую звериную морду. О, эта шавка не знает…

— Я знаю, мальчик, знаю! — пролаял ротвейлер. — Иначе бы я не пришел к тебе. Твоя затея — чушь! Твои секреты — дрянь! Твои козыри — мелочь! У тебя ничего нет против настоящей силы, и поэтому я сожру тебя, Гор!

Голос твари переменился, стал живее, человечнее, и Гор узнал его. Из черных звериных глаз на него глядел культист Вендиго, безымянный попутчик.

— Город сожрет тебя. Может быть даже, — сладострастно прохрипел он, — может быть даже моими зубами. Помнишь, щенок, я обещал тебе?! Вот к чему ведет необдуманное упрямство.

Ротвейлер подался вперед, и громко каркнул Гору в лицо. От испуга Гор действовал быстро и наверняка. Правая рука выскочила из кармана, и воткнула твари под нижнюю челюсть что-то острое, черное. Пес взвыл на разные голоса, так громко, что заболели уши. В могучем реве слились человеческие вопли, клекот хищных птиц, крысиный писк, и шелест змеиного языка, а за всем этим слышался хохот. Издевательский, злой, он продирал до костей, но Гор все сильнее проворачивал оружие в ране, чувствуя, что смеется тварь через боль.

Наконец блестящие глаза пса подернулись пленкой и погасли. Задние лапы подогнулись, и туша, соскользнув с кулака Гора, мягко опустилась на пол. В залитой кровью руке осыпался прахом трофейный амулет — изогнутый медвежий коготь.

— Кажется, это твое, дерьма ты кусок! — выругался Гор.

Как зачарованный смотрел он, как исчезает такой материальный, такой настоящий предмет. Когда на ладони осталась только горстка серого пепла, Гор взглянул на пол, и остолбенел. Мертвого пса не было. Не было и крови на ладони. Гор вдруг отчетливо вспомнил, что у Влада не было домашних питомцев. Он вспомнил это и…

* * *

Резкий запах табачного дыма привел Гора в чувство. Утопая в диване, он лежал лицом вверх, мокрый от пота, дрожащий и жалкий. Мать сидела на подлокотнике, неловко затягиваясь сигаретой. Гор впервые видел ее курящей, но удивляться чему бы то ни было, сил уже не осталось. За окном занимался рассвет. Пепельница в руке матери топорщилась лесом окурков, значит, времени прошло немало.

— Вот так, Егорка… Да, так все и было… — мать покачала головой, глубоко затянулась. — Сколько себя помню, я была ищущей. Еще до того, как Юнксу меня подобрал, практиковалась, по книжкам училась — столько ерунды перелопатила, не представляешь! Рерих, Блаватская, Зеботендорф — весь этот детский сад… Нет никакой Шамбалы, и не было никогда. Нет никакой Ультима Туле. Есть Боград.

Она говорила так, словно они прервались на минутку, налить чаю, и вновь взялись за обсуждаемую тему. Прошлое выглядывало из материнских глаз, страшное и эпичное прошлое. Гор даже где-то восхищался ею, самым краем сознания, но все же не понимал, как может она говорить так спокойно, так невинно, после всего того, что сделала с ним.

Штормило изрядно, но Гор нашел в себе силы подняться. Пальцы тряслись, губы дрожали, нервно дергалось левое веко. Вроде бы ничего не болело, и в то же время болело все, до самой крохотной косточки. Гор чувствовал себя вывернутым наизнанку. Он даже представить себе не мог, что бывает такое опустошение, такое разочарование и такая боль. Гор доковылял до столика, схватил кружку с остывшим чаем и жадно выпил остатки. На мать старался не смотреть, но от ее ностальгически-плавного голоса было не спрятаться.

— … в Бограде, все пошло наперекосяк почему? Из-за самоуверенности! Мы вели себя, как ты сейчас. Да, черт возьми, по большей части мы ведь и были-то лишь чуточку старше тебя! Дети с амбициями! А Юнксу… он просто заигрался в мудрого Учителя, на том и погорел. До прорыва нам казалось, что наш корабль вошел в океан магии! А на самом деле мы плескались в озере, даже не слишком глубоком. Сложно опознать океан, если ни разу его не видел.

Стеклянная столешница приятно холодила ладони. Закрыв глаза, Гор уперся в нее руками и сжал зубы. Желудок бунтовал, подпрыгивал, как на русских горках, норовя избавиться от чая. С мозгом происходило нечто подобное. Хотелось выблевать отравляющие знания, снова стать подростком, с простой жизнью и простыми проблемами. Хотелось пустой и ясной головы, но Гор понимал, все новые воспоминания, свои, чужие, теперь часть его, и от этого не деться никуда.

Когда тошнота отступила, Гор, шатаясь, поплелся в прихожую. Мать пошла за ним, глядя с интересом и не выпуская пепельницу из рук. Дымя в потолок, она снисходительно наблюдала, как сын, слепо тычась в рукава, натягивает куртку. Раз потянулась было помочь с молнией, но Гор отшатнулся так, что врезался в занавешенное зеркало. Мать философски пожала плечами, и больше с помощью не приставала. Гор кое-как застегнулся на липучки, набросил капюшон, и вывалился за дверь.

— Тоже верно, — глубокомысленно заметила мать. — Иди, проветрись. Как все уложится в голове, встанет на места, возвращайся. Пирамида, конечно, подождет, но хотелось бы уже закончить наше дело…

В молчании Гор вышел в подъезд, спустился в лифте на первый этаж. Прошел мимо улыбчивой полноватой консьержки к стеклянной двери, на выход. Колокольчик на доводчике позвенел ему в спину. Только на улице, окунаясь в гул мегаполиса, он вспомнил, что все это уже было. Он уже уходил от матери, и ни к чему хорошему это не привело.

* * *

К полудню распогодилось. Гор уже порядком замерз, бесцельно шатаясь по Бограду, но под напором весеннего солнца куртку все же расстегнул. Вопреки словам матери, в голове не проветрилось, все стало лишь хуже и беспросветнее. Гор ощущал себя мелкой рыбешкой посреди штормящего океана. Он пытался нырнуть на глубину, уйти в ил, стать илом, но настырные волны, раз за разом, выбрасывали его на поверхность.

Гор подышал на озябшие пальцы, огляделся — хотелось согреться. Обычного теплого помещения. В человеческом тепле он, за минувшие дни, разочаровался полностью. Через пару домов, по другой стороне улицы, висела потухшая вывеска

трактир СЫТЫЙ БОСЯК трактир

За широкими витринными окнами угадывались массивные деревянные столы и стулья, барная стойка. Недолго думая, Гор пересек улицу и нырнул под навес.

Внутри оказалось именно так, как он хотел — тепло и пусто. Интерьер под революционную Россию начала прошлого века, на стенах в рамках агитационные плакаты, алеющие призывным красным шрифтом, над головой фальшивые закопченные балки, под ногами неокрашенные доски. Из антуража выбивалась только современная телевизионная панель, встроенная возле полок с бутылками. В самом дальнем углу одинокий посетитель спал, умостив голову между пустых тарелок. Скучающий бармен, крепкий пожилой мужик в рубашке и жилетке, при виде Гора выпрямился и нахлобучил на голову босяцкую кепку.

— Доброго дня! Добро пожаловать в трактир «Сытый босяк», — заученно отбарабанил он, сверкнув золотой фиксой.

Гор кивнул и уселся за стойку. С кухни аппетитно пахло чем-то жареным, и Гор понял, что последний раз ел по-человечески, наверное, еще там, в месте, которое он когда-то называл домом. В реальности съеденной недавно пиццы он совсем не был уверен. Гор бросил на стойку черную кредитку, и заказал борщ, большую порцию «мяса по-таежному», отварной картофель и литр местного пива с претенциозным названием «Боградское особое». Пока бармен передавал заказ повару, Гор прихлебывал пиво и бездумно смотрел в телевизор, настроенный на новости внешнего мира.

Закончилось пиво. Гор заказал еще бокал, и быстро смел с тарелки борщ. Принесли второе. Желудок постепенно наполнялся приятной сытостью, а хмель слегка разогнал мрачные мысли. Гор расслабился, потеплел и только тогда впервые зацепился взглядом за происходящее на экране. Задумчиво покрутив серьгу в ухе, он ткнул пальцем в телевизор.

— А можно звук погромче?

Бармен из-под козырька недовольно зыркнул на телевизор, словно тот задолжал ему денег, но пульт достал, и звук включил. Из колонок потекла четкая дикторская речь, щедро сдобренная профессиональным беспокойством. Говорили по-русски, эфир шел из студии «Russia today». Строгая ведущая хмурила идеально подведенные брови и тщательно проговаривала каждое слово. Судя по всему, дело было серьезное.

— …удалось локализовать. Тем не менее, силы Росгвардии продолжают патрулировать окрестности. В помощь гвардейцам направлены два подразделения спецназа «Отряда М». Что происходит сейчас на месте происшествия? На прямой связи со студией наш специальный корреспондент Игорь Жарков. Игорь, здравствуйте!

Картинка сменилась, перекочевав из студии на немолодого корреспондента, с залысинами в полголовы, в углу загорелся титр «ПРЯМОЙ ЭФИР». Готовясь к стендапу, корреспондент беззвучно шевелил губами и теребил петлицу микрофона. По знаку оператора, он встрепенулся и сбивчиво затораторил.

— Да, Илона! Наша съемочная группа находится неподалеку от села Большая Ерба, менее чем в двадцати километрах от Бограда. Именно здесь сегодня ночью упало… эээ… неизвестное науке животное… по крайней мере, ряд признаков позволил ведущим зоологам, срочно вылетевшим на место, сделать выводы, что…

Корреспондент сбивался, то начинал запинаться, то вновь строчил очередями слов. Его блестящие глаза беспокойно сновали по сторонам, и видно было, что уйти из эфира ему не позволяет только профессиональная гордость. Гор краем уха улавливал что-то про жертвы, разрушения, оперативное вмешательство подразделений Росгвардии, дежурящих на границе с Боградом круглые сутки. Это были мелочи, незначительные теперь детали. Все уже случилось, и теперь мысли Гора занимала картинка.

Камера медленно отъезжала, охватывая задний фон — лоснящийся скользкой чернотой. Он разрастался бесконечно долго, а корреспондент становился все мельче и незаметнее. Оператор четко выстроил кадр. Мертвая туша левиафана и крохотный человечек перед ней буквально кричали о чудовищной силе, что вырвалась, наконец, наружу. Вокруг монстра суетливо носились автомобили, похожие на заводные игрушки. Разглядеть было сложно, но Гор, к своему удивлению, видел все прекрасно — камуфляжных людей с автоматами, столбы с колючей проволокой, наскоро сооруженные блокпосты. Происходящее можно было описать одним словом — паника. Гор прислушался снова.

— …в одном — это первый случай проникновения подобного существа из Бограда во внешний мир. Ведь по классификации Антонова — Пресслера, это существо B-класса, то есть, практически самое большое. В разные годы были зафиксированы существа не больше… ээээ… не выше F-класса. Таких случаев в новейшей истории всего шесть, и все они произошли в первый год появления Бограда, более… эээ… двадцати лет тому назад…

Бармен выставил на стойку два стакана. Обернулся, изучая ассортимент, будто видел его впервые. Снял с полки самый дорогой коньяк и щедро разлил по стаканам.

— За счет заведения… — буркнул он, двигая второй к Гору.

Гор поблагодарил кивком, и хотя был уже слегка навеселе, с готовностью влил в себя ароматный обжигающий янтарь. Если судьба велит ему надраться, то так тому и быть! Бармен выпил молча, громко стукнул дном стакана о стойку и тут же наполнил по новой. Он громко шмыгнул носом, занюхал кепкой, и стало понятно, что он серьезно пьян.

— Звездят, как дышат! — восхищенно воскликнул бармен, грозя телевизору пальцем. — Все у них под контролем, территорию оцепили! Брехуныыыы, ну брехуны!

— А разве нет? — в благодарность за выпивку Гор решил поддержать беседу.

— Че они там оцепили?! Падаль эту смердящую?! Им Боград оцеплять надо, а они вокруг креветки этой пляшут! Идиоты…

— Так ведь оцеплен, давно уже. Тут зенитчики на боевом дежурстве, и ракеты сюда нацелены. Солдатики на низком старте, и наши, и с китайской стороны. Нам в универе рассказывали…

Бармен перегнулся через стойку, и, дыша перегаром, сказал:

— А я сразу понял, что ты не местный. Вот так! Не спрашивай, как, это не объяснить. Вот понял, и все тут! — он снова хлопнул по стойке опустевшим стаканом. — Им надо было эту язву выжечь, когда она только появилась! Сразу, из всех стволов — шарах! — и в радиоактивный пепел! А они побоялись… ссыкуны… твари… Договариваться начали, торговаться, выгоду свою искать, и не заметили, как Боград их всех нагнул и отымел! А теперь че?! Теперь только дохлого левиафана колючкой обматывать, и говорить, что все под контролем…

— Странно вы говорите, — недоверчиво прищурился Гор. — Это же ваш дом.

— Это был мой дом! — с надрывом выпалил бармен, в запале хватая себя за жилетку. — А теперь это тюрьма моя! Я ж тут с самого начала, с самого первого дня, мать его растак! Жил я тут, понимаешь?! Пока эти не пришли, тут кафешка была, «Грань», а я ею управлял. Жена была. Дочь, два годика. Я их уже и не помню почти, ни одной фотографии не осталось…

В разум Гора снова ворвались воспоминания матери. Он узнал этого усталого нетрезвого мужика, видел его лицо в толпе, что защищали уцелевшие омы, и мельком удивился — надо же, выжил в такой мясорубке!

— … все есть! Я ж тут от скуки за стойкой кукую. У меня от этих — пенсия пожизненная, до конца дней не потратить! Я себе кабак вот купил, будь он неладен, тачку крутую — все у меня есть! Только счастья нет. Потому что, какое, к бесу, счастье, без души? А души наши, брат, их Боград сожрал… так-то. А теперь и этих, — он ткнул пальцем в телевизор, — всех сожрет. Коготок увяз — всей птичке пропасть. Пожалели коготок, теперь, значит, не нойте, сволочи…

Пульт снова оказался в руке бармена. Зеленая полоска звука поползла вверх.

— Во, во! Смотри! Слушай, че говорят! Еще не поняли, что им карачун пришел, но очко уже сжалось!

Новости передавали картинку с какого-то заседания. Тучные лысеющие мужчины в пиджаках и женщины в строгих юбках важно кивали, слушая очередного оратора, пламенно вещающего с трибуны.

— …председатель МОКОМ выразил обеспокоенность и резко осудил участившиеся случаи вмешательства, так называемых «божественных сущностей» в дела внешнего мира. Так, например, в одном только американском штате Индиана за минувший день зафиксировано два десятка случаев ритуального каннибализма, в Норвегии многочисленные очевидцы стали свидетелями феномена «говорящей рыбы», а в Москве и Подмосковье адепты запрещенных языческих культов массово поджигают православные храмы. Тревожные вести приходят и…

— МОКОМ, понял, да?! Это, блин, так типично для людей! Они нихрена не могут контролировать, но все равно создают международную организацию по контролю! А Боград срать хотел на их беспокойство и осуждение! Он уже щупальца к ним тянет, по всему миру! Эти почуяли, что удавка ослабла, и начинают пробовать ее на прочность, — бармен многозначительно цыкнул золотым зубом. — Раньше ведь как было? Совет контролирует границу, туристы только по приглашению, а местного населения уже столько, что каждому мелкому божку хватает. Мы же самодостаточные, как растение в банке!

— Но ведь граница, это энергетические лучи и замкнутая вода, — попытался возразить Гор. — Она никуда не делась.

— А ты смышленый, для турика! Точно не местный? — хитро прищурился бармен. — Да ладно, я ж на самом деле по карточке понял, что ты оттуда! Я всегда так приезжих дурачу… Хотя, наверное, правильнее говорить — дурачил. Скоро не будет местных и приезжих, а будет один большой Боград. Я не знаю, что не так с границей, я обычный человек, без этой магической херни. А вот эти знают, и пользуются. Что-то с границей случилось, парень. Хрен его знает, что, но теперь она их не держит, или держит, но очень плохо. Лучше не объясню, да и ты не поймешь. А раз ничего мы изменить не можем, то самое время…

Бутылка потянулась наполнить стаканы, но Гор неожиданно накрыл свой ладонью. Глядя на пролитый коньяк, бармен с сожалением крякнул. Поглядел на Гора осуждающе. Тот резко поднялся, тряхнув косой, и вылез из-за стойки. Ему вдруг вспомнился давешний реалистичный сон, разговорчивый пес на задних лапах и окаменелый тролль, не сумевший изменить свою судьбу.

— Не уверен, — сказал он чуть резче, чем хотел. — Если не попробовать, то откуда знать, что не получится? Даже если видишь, что все, не можешь, не получается, откуда знать, что в следующую секунду ничего не изменится?

— Парень, ты ведь не ом? — бармен не спрашивал — утверждал. — Ты не сумеешь остановить грузовик голыми руками, какие бы усилия не прилагал!

— Да, все так! Вы правы! — Гор упрямо выпятил челюсть. — Но что, если у грузовика взорвутся колеса? Или молния свалит столб на его пути? Или под ним провалится асфальт? Что тогда?

Бармен покачал головой.

— Чудес не бывает, парень. Тебя собьет грузовик.

— В этом городе чертова прорва людей, которые не верят в чудеса! — пьяно рассмеялся Гор. — Это ли не чудо?!

Улыбка растянула постную физиономию бармена. Он залихватски заломил кепку и подмигнув Гору постучал горлышком бутылки по стакану.

— А ты занятный малый! Может останешься? Я без собутыльника пить не могу…

— Не, я пас, — усмехнулся Гор. — Пойду. Мне еще грузовик голыми руками тормозить.

— Ну, как знаешь, — разочарованно протянул бармен, и тут же заорал. — Кирилл! Киря! Подь сюды, я тебе коньячку нацежу!

Одинокий посетитель, все это время дремавший за дальним столиком, бодро подскочил, и, огибая стулья, посеменил к бару. Гор отсалютовал двумя пальцами от виска. Уже на выходе его настиг радостный вопль.

— Тыыыы! Ты, пацан! — кричал смутно знакомый голос. — Вот ты где! Пацан!

Готовый ко всему, Гор обернулся. На высоком барном стуле, как на жердочке, восседал Беззубый, бродяга, что отговаривал Влада идти в администрацию. Рука в перчатке с обрезанными пальцами звала подойти поближе. Заросшее бородой лицо лучилось такой непередаваемой радостью, что Гор невольно улыбнулся в ответ.

— Ты, пацан! Ходишь, непонятно где, в неприятности влипаешь, смелый такой да?! Я тебя весь день ищу! Весь день, пацан, как будто мне делать нечего!

— Брешет, алкаш! — вставил бармен, с интересом следя за развитием событий. — Он с утра здесь торчит!

— Не торчу, а ищу, — упрямо повторил Беззубый. — И нашел! Пацана нашел! А думал уже, что не найду! Думал, он умер уже, он же смелый весь, лезет, куда не просят! Влад вот тоже смелый был, и что? А я ему говорил, тише надо быть, как я!

Он довольно хлопнул себя по ляжкам. Гор нахмурился. Ему не понравилось, как этот клоун говорит о Владе.

— Ну, нашел ты меня, что дальше? Зачем искал?

— Со мной пойдем, пацан! Я тебя отведу! Ты вот ходишь такой, смелый, везде ходишь, а туда, куда надо, все еще не дошел! Вот как так-то, пацан?! Мне это не надо, так я дошел!

Минут десять Гор, при поддержке бармена пытался выяснить, куда его тащит Беззубый, но тот все бормотал про нужное место, куда смелый пацан никак не дойдет. От его трескотни сжимались виски, и голова пульсировала тупой болью. Наконец, поняв, что бодаться бессмысленно, Гор махнул рукой.

— Отвали, не пойду никуда. Ты мне не нравишься. Город мне твой не нравится. И вообще, я пьяный уже, мне за руль нельзя.

— А чего пьяный?! Чего пьяный?! Настройки подкрутил и погнали! Давай, пацан, не надо за руль! Спешить надо!

В грязной руке незнамо откуда появилась сандалия с дешевыми бумажными крылышками. Бармен удивленно охнул.

— Охренеть! Это ж гермесова обувка! Целое состояние, блин!

Гор узнал артефакт, вспомнил, что о нем рассказывал Влад, но зацепился за другое.

— Я не могу в настройки, я не робот, — буркнул он.

— Можешь, все могут. Это заложено в коде, — очень серьезно ответил Беззубый словами Влада. Бродяга больше не мельтешил, не тараторил, сидел молча, ожидая решения и это подействовало на Гора.

Цунами воспоминаний, подумал он. На что-то ведь они должны сгодиться. Гор вспомнил Сандру, что придумала термин, вспомнил ее методику, и вдруг ясно увидел на телевизоре толстый алеющий столбик, сложенный из делений. Под ним была надпись — уровень алкоголя в крови. Гор направил на телевизор воображаемый пульт, и нажал кнопку «минус». Шкала начала терять деления, постепенно приобретая здоровый зеленый цвет. Шум в голове исчез, пропала необоснованная веселость, вернулась четкая координация. Опустив руку, Гор с удивлением понял, что трезв, как стекло.

— Давай, пацан, время дорого! — улыбнулся пустым ртом Беззубый. — Помчались!

— Киря, ты с такими штуками вали-ка из бара, нахрен! — опасливо попросил бармен. Будешь из помещения прыгать — половину дома разнесешь!

Беззубый спрыгнул со стула и потащил Гора к выходу. На улице шумели автомобили, пахло бензином и далеким дождем. День уверенно двигался к вечеру. Людей было немного, а машин еще меньше, и для мегаполиса здесь было ненормально тихо. В этой тишине Гор разобрался, что беспокоило его все это время. Напряжение. Бесцветное и безвкусное, оно отравляло ум, бередило душу, тревожило. В каждом встречном прохожем, в каждом продавце за прилавком, в каждом водителе были его ядовитые разрушительные споры.

— Давай-ка, пацан, за руку меня возьми, — велел Беззубый.

— Куда? — коротко спросил Гор.

— В Храмовый квартал, конечно.

— Хреновое место. Я там был, какого черта там еще делать?

Черный рот вновь растянулся в жутковатой ухмылке.

— В Бограде, — многозначительно поднял палец Беззубый, — все начинается с богов, и ими же заканчивается. Ты скоро узнаешь, Гор. Скоро поймешь.

XV

Второй прыжок дался легче. Желудок скрутило, в рот рванула кислая отрыжка, но Гор сдержался. Отряхнулся, повертел головой, осваиваясь. Их забросило в самый центр Храмовой площади, но едва ли кто-то обратил на это внимание. Разве что парочка китайских туристов украдкой сфотографировали Гора на телефон. Беззубый уже бодро скакал по булыжной мостовой, жестами предлагая ускориться.

Храмовая площадь переливалась россыпью светодиодных самоцветов. Желтыми столпами били в небо прожекторы, утопленные в тротуарную плитку, мягко стелилась подсветка, призывно мигали указатели. Темноте не оставили ни единого шанса, отправив работать второй скрипкой — оттенять чужое величие и красоту. Казалось, все волшебство вечернего Бограда сосредоточилась в одном месте.

Культовые постройки первого круга подавляли помпезной роскошью, старались перещеголять друг друга в извечной борьбе за людские умы и души. Ночью жизнь Храмового квартала не только не затихала, но напротив, выходила на новый виток. Моления и службы, проповеди и ритуалы, а дальше, глубже, на дальних кругах — кровавые жертвоприношения, оргии, кощунственные черные мессы. Люди, что пришли сюда, в массе своей были трезвы и опрятны. Их мозги затуманивал наркотик куда мощнее — вера. Не слепая отныне. С появлением Бограда любой мог найти своего бога, а при желании даже увидеть воочию и лично передать подношение. Как ни странно, решались немногие.

Пропахший благовониями, как стареющая проститутка, Храмовый квартал прятал морщинистое лицо под густым слоем косметики. Религию здесь продавали оптом, в розницу, на вынос, и с доставкой на дом. Над площадью переливалось густое возбуждение, сотканное из надежд, молитв и обещаний. Здесь нивелировалось само понятие чуда. Ежедневные исцеления, изменения, и даже воскрешения давно стали обыденностью. Гор скользил взглядом по храмам, минаретам, пагодам, и видел ярмарочный балаган. Не хватало только зазывал, но их функцию с успехом исполняли тихие проповедники с нездешними глазами и пачками брошюр в липких паучьих пальцах.

Уверенно лавируя между людьми, Беззубый вприпрыжку шагал к огромному православному храму, чьи купола сияли желтым пламенем, как перевернутые дюзы космического корабля. Возле литой чугунной ограды, изображающей библейские сцены, на них нахлынула волна попрошаек и калек, но при виде Беззубого прытко откатилась обратно. Табличка на распахнутых вратах блестела золотом.

СОБОР ВОЗНЕСЕНИЯ ГОСПОДНЯ

прочел Гор. Вспомнились проводы, и хмурый Крест со своим напутствием. Вот и привела дороженька, когда прижало, подумал Гор. Только поздно. Ему не требовалась помощь, и не нужна была поддержка. Внутри себя он ощущал пустоту, которая медленно наполнялась целью. Так, должно быть, ощущали себя гладиаторы или летчики-камикадзе. Или, имей вещи разум, — стрела, замершая на туго натянутой тетиве боевого лука. Или тролль, бредущий в предутренний час по проспекту Якова Брюса. Гор следовал за Беззубым на одном лишь интересе. По большому счету ему было без разницы, где совершит смертельный таран его самолет.

В притворе их перехватил длинноволосый служка в простой черной рясе, подпоясанной кушаком. Смерив Гора подозрительным взглядом, он кивнул Беззубому, как старому знакомому, и под локоток отвел его в сторону. Из-за тяжелых двустворчатых дверей протяжно гудел церковный бас, которому вторил нестройный рокот прихожан. Густой аромат ладана кружил голову, путал мысли, и Гор не сразу понял, что вновь идет за Беззубым, спускается по каменным ступеням, закрученным штопором уходящим под землю, а впереди хлопает крыльями черная ряса.

Беспечно насвистывая, Гор спускался вниз. Мелькнула мысль, а не завел ли его Беззубый в ловушку, но тут же пропала. Чтобы вызвать беспокойство, этой винтовой лестнице недоставало сырости, плесени и чадящих факелов. Сложенные из крупного булыжника стены сухо блестели отполированным камнем, через каждые три метра горел мощный светильник, а воздух пах стерильностью.

— Симпатично тут у вас, — развязно сказал Гор. — Чистенько, аккуратно, не скажешь, что катакомбы.

— Какие катакомбы? Это современная постройка, — служка пожал плечами. — Не для массового туриста, а для особенных клиентов.

Он так жирно подчеркнул слово «особенных», что Гор весело присвистнул.

— Ого! И кто из нас двоих особенный?!

Служка впервые обернулся через плечо, смерил Гора недоуменным взглядом, дескать, и как тебе такое в голову могло прийти? Гор начал опасаться, как бы парень не сковырнулся со ступенек, но в этот момент лестница кончилась, без перехода выводя в открытый зал с высоким сводчатым потолком.

Больше всего зал напоминал операционную или морг. Хром и металл, чистые простыни на высоких столах, нестерпимо яркий свет и сосредоточенные люди в белых ризах. Бесцветный воздух, казалось, не пах ничем, а любой звук будто заглушался подушкой. Где-то вдалеке, в самом конце зала, маячили высокие фигуры с крыльями, сложенными на широких спинах и повсюду, повсюду сверкали бронзовые, медные, серебряные щиты, отполированные до зеркального блеска. Ослепленный и даже слегка подавленный этим царством света и тишины, Гор не сразу заметил голого мужчину, неловко сидящего на одном из столов. Послушник указал на него рукой и отчетливо, словно умственно отсталому, пояснил:

— Он вот — особенный.

Мужчина поднял руку, приветствуя, но тут же принялся скрести чудовищный шрам, идущий через всю шею.

— Привет, Егор, — неловко сказал Влад.

* * *

Беззубый торопился, как мог, и все же опоздал. Влад так и не сбросил его Ариадну, не счел нужным, или просто забыл, но после взрыва в Администрации нить закрутило так мощно, что пришлось потратить немало времени, чтобы просто найти концы. За ворохом вонючей одежды, во внутреннем кармане, у самого сердца, Беззубый всегда носил Гермесову сандалию, но пользоваться ею не спешил, не был уверен, что ниточка, застывшая на пятом круге, не врет. А когда в голову постучалось будущее, было уже поздно.

Дорогую сандалию Беззубый не жалел. При желании мог сумками таскать их прямо из храма, а жрецы бы еще и предлагали помочь донести до дома. Имелся за богом торговли должок, и немалый, и его дурацкие сандалии с нелепыми крылышками, было самое малое, чем он мог откупиться. Но без нужды Беззубый не прыгал, берег и без того слабый рассудок. Одно дело, когда ты бессмертный бог, и совсем другое — немощный человек. Рано или поздно пространство возмутится, таким неуважительным отношением к себе, и после очередного прыжка ты найдешь себя в кирпичной стене, или дереве, или в другом человеке. Вселенная богата на шутки, но чувство юмора у нее своеобразное.

Так что, когда реальность возмутилась, и жизненная искра Влада исчезла с радаров Беззубого, он все понял, и решил не рисковать. Пешком, через весь Боград, останавливаясь, чтобы передохнуть или выклянчить монетку-другую, забывая о цели своего похода, он добрался до пятого круга лишь к позднему вечеру. Плетясь по единственной автомобильной дороге, он чувствовал путь, которым везли бесчувственного Влада. Беззубый беспокойно озирался по сторонам, и старался стать еще меньше.

— Куда! Куда тебя несет, ты, смельчак этакий?! — шепотом ругался он под нос. — Нужно тихо, нужно мышкой, жить-поживать, жить-поживать, а ты куда?! Ты ему сказал?! Сказал. А он что? Что он?! Дурак он! Полез на рожон, смелый такой весь, и пацана за собой… и ты туда же! Ольга, Ольга, ведьма ты проклятая, как же проглядел тебя, а?! Как не увидел?!

Он сокрушенно мотал косматой головой, порывался вернуться, но каждый раз останавливался ненадолго, и упрямо шел вперед. Темнеющий лес сдвинул мохнатые еловые брови, навис над маленьким трусливым человечком. В чаще скрипели ветви, и кора с шорохом осыпалась на хвойный наст, когда ее задевала чья-то широкая спина. Перекликались ночные твари, хохотали и ухали, и плакали, как малые дети, зазывая в глушь, за деревья.

Далеко в горах громогласным эхом прокатился клекот птицы Рух, возвещая наступление ночи. Темнота заслонила небо исполинским крылом, в крошечных блошках пока еще редких звезд. Ариадна стелилась в пыли, мягко светясь зеленоватым болотным огнем. Из оврагов, заваленных буреломом, потянуло сыростью и туманом. Рваные клочья жались к дороге, ощупывали ее, но не наползали, и Беззубый, трясясь от страха, шел все быстрее.

Когда из темноты выплыл пологий горб холма Беззубый встал, как вкопанный. Зеленоватая Ариадна заползала в раскрытый рот пещеры, да там и терялась. Глядя в ее бездонный зев, Беззубый мелко затрясся. Сандалия сама собой оказалась в руке, бумажные крылья затрепетали, готовые исполнить волю хозяина.

— Ох-хо-хо, Влад! — заканючил Беззубый. — Ну куда ж тебя занесло, смельчак ты этакий?! Не хочу! Не хочу! Ох, Влад, Влад… чтоб тебя черти драли!

Он выругался в голос, высказав все, что думает о Владе, его родне, о пацане и об Ольге. Брань придала смелости, и Беззубый тяжело потопал к пещере. На входе замер, чуть не плача, но все же ступил во владения Седого Незрячего.

Измочаленный конец Ариадны валялся неподалеку от входа. Настройки зрения сбились сразу. Человеческий глаз оказался неприспособлен к той первозданной тьме, что властвовала под сводами древних тоннелей. Шаг, другой, третий, и мрак навалился, заставив Беззубого придушено пискнуть. Перепуганный разум истошно завопил, заметался, но руки оказались умнее. Чиркнуло колесо зажигалки, на ладони заплясал огонек. Крохотный, нервный, он заставил громадину тьмы неохотно подвинуться. Огонь был лишь чуточку младше, и авторитетов не признавал.

— Вот так… вот так… — шептал Беззубый, заклиная пламя не гаснуть. — Гори-гори ясно… гори-гори ясно…

Держа зажигалку на вытянутой руке, Беззубый неуверенно прошел вперед. Наконец догадался присесть, обследовать пол. Под ногами, прекрасно видимый на камнях, подсыхал кровавый след. Борясь с желанием развернуться и дать отсюда деру, Беззубый углубился в пещеру.

Через сотню шагов, а может и через две, или даже через тысячу, — Беззубый не умел сосредотачиваться на чем-то дольше пары минут, — пол впереди замаячил голубоватым светом. Издыхающие эльмы ковром покрывали холодный камень, подъедая остатки крови. Беззубый спрятал зажигалку и, собрав остатки паразитов, размазал их по волосам, рукам и лицу.

— Вот так… — рефреном твердил он, не понимая, почему все еще не умер от страха. — Вооот таааак…

Тоннели казались необитаемыми. Беззубый никогда не бывал здесь, но чувствовал, что в обычное время под этими мрачными сводами извивается, ползает, ищет и пожирает саму себя иная, непривычная ему жизнь. Сейчас же лишь эхо шагов скакало, отталкиваясь от стен, да изредка проносился встречный теплый воздух. Обитатели подземного царства пропали, не оставив после себя даже следов. Одни эльмы продолжали неистово размножаться, но и они должны были исчезнуть через час-полтора.

Чем дальше вглубь, тем яростнее сияли синеватые пятна эльмовских колоний. Кровь на камнях густела, чернела, заваленная мертвыми точками. Наконец из темноты выплыло нечто, напоминающее могильный холм, и Беззубый поспешил, хотя прекрасно знал, что уже поздно. Расплодившиеся эльмы покрывали тело Влада с ног до…

головы не было. Всхлипнув, Беззубый упал на колени, взял ледяную руку мертвеца. На мгновение мелькнула надежда, что это не Влад, а кто-то другой, но остаточные эманации не дали обмануться. Это он. Мертвый. Без головы. И значит, ничего уже не поправить.

— Погань! Погань какая! Ай-яй-яй… ай-яй-яй, Влад, как же так, а?! Как?!

От злости он ударил безответное тело в грудь, и кулак его с чавканьем провалился в глубокую рану. Беззубый отшатнулся, стряхнул с кисти холодную липкую кровь, вперемешку с дохлыми эльмами. Только сейчас он заметил, как чудовищно изуродован труп, — правая нога вывернута под неестественным углом, одна рука сломана, вторая от плеча оголена почти до кости, у горла, пробив кожу выпирает острый осколок ключицы. На пережеванном, измятом, поломанном теле не осталось живого места. Крупные слезы покатились из гноящихся глаз, по щекам, пропадая в путаной бороде.

— Эт-тхо ищх-хеешшь?! — прошелестела тьма.

Беззубый с криком подпрыгнул и схватился за горло, удерживая грозящее выпрыгнуть сердце. Тьма молчала. Вытянув перед собой ладонь, Беззубый с опаской пошел к стене, откуда, как ему показалось, звучал пробирающий до мурашек шепот.

У стены, обтесанной не человеческими руками, на крупном валуне сидел Крыса, белоглазый карлик, почти похожий на человека. Обожженный звездообразный нарост на рыле нервно подергивал щупальцами. В ладонях-лапах, зажатая черными когтями, лежала оторванная голова Влада. Беззубый нервно сглотнул, но все же вежливо поклонился Крысе.

— Почтение, Арха…

— Этх-ххо ищх-хеешшь?! — вместо приветствия повторил карлик и перекатил свой страшный трофей из лапы в лапу.

— Ищу, ищу, как же! Как же не искать, Арха?! — затараторил Беззубый. — Хожу тут у вас, как смельчак какой-то, и ищу. А ты же знаешь, какой я, знаешь? Я же, как мышка, я же тихий! Я же ни-ни, и в жисть бы сюда не ступил! Я Седо…

— Тиш-шшхееее! — злобно зашипел Арха, и щупальца на его морде агрессивно задрожали. — Накх-ликх-хаешшшь…

Беззубый энергично закивал, замахал руками. Наконец унялся, прижал палец к губам. Весь его вид изображал понимание. Он подошел ближе, с опаской поглядывая в темноту, где могли прятаться сородичи Архи. Под землей чудь редко ходила в одиночку.

— Мой гххосхх-подх-хин рххх-хооет… Новх-хая нххх-хора… Большх-хааая… Гххосхх-подх-хин ид-ххет в миххр…

— А и идет, мне-то что?! — Беззубый заморгал, часто-часто. — Пусть идет, пусть! Ходит куда хочет, господин твой. Я бы тоже ушел, слышишь, Арха?! Господин твой идет, да и я бы ушел отсюда, хорошо?

Карлик молчал. Он сидел неподвижно, точно каменное изваяние, и невозможно было сказать, спит он, или бодрствует, и жив ли вообще. Мертвая голова в его лапах сверкала белками закатившихся глаз, нижняя челюсть отвисла, борода слиплась от крови и зубы будто вытянулись. Беззубому казалось, что голова смотрит укоряющее, дескать, как же так, почему не пришел раньше, не помог другу? Это было странно, потому что друзьями они не были, и о помощи не договаривались.

Беззубый протянул руки, трепетно касаясь восковой холодной кожи. Внутри него все застыло, когда он вынимал голову из лап карлика. Чудно, но голова без тела весила, как хороший тяжелый арбуз, и почему-то это немного успокаивало. Арха не шевелился, сверлил попрошайку немигающим взглядом пустых глаз. Придерживая голову за волосы, Беззубый вытащил-таки ее, и тут же на его запястье капканом сомкнулись черные когти.

Твердая и жесткая, словно крабья клешня, лапа Архи вцепилась крепко, больно защемив кожу. Завизжав испуганным зайцем, Беззубый рванулся, но тщетно. Оторванная голова покатилась по каменному полу, как дьявольский шар для боулинга. В разум Беззубого потекли чужие мысли, о том что

ажу тяжело говорить расскажу друг был друг хотели сожрать терлись вокруг отогнал хотел сожрать сам сдержался под рекой седой незрячий роет роет роет новый тоннель без устали роет под рекой теперь можно печати пали печати умерли друг мертв мертв пахнет кровью голова в лапах хочется обглодать лицо до кости но нельзя друг был друг нельзя держись зубы стисни седой незрячий идет в мир держись держись как же сладко пахнет мя

отшатнулся, упал на пол, загремев костями. Так и лежал, испуганно прижимая кулаки к груди, обшаривая взглядом опустевший камень. Арха пропал, оставив Беззубого наедине с мертвым Владом.

— Больш-шхе не Пхе-чхатьхх… — прошелестел исчезающий шепот. — Не нужх-хен…

— Не нужен… не нужен… Так и хорошо, что не нужен! Я тогда возьму?! Хорошо? Я возьму? Раз не нужен, так я возьму…

Беззубый суетливо подобрал голову Влада, прижал к животу, как величайшую драгоценность, и вдруг, озлившись, заорал.

— Смелый ты, да?! Смелый?! С головой в самое пекло прыгаешь, смельчак! Вот и нету головы теперь! Хреново-то без головы, а, Влад?! Хреново?! — крикнул он в мертвое ухо.

Вновь полились слезы. Всхлипывая и шмыгая носом, Беззубый уложил мертвую голову на грудь Владу. Туда же пристроил сандалию, вынутую из-за пазухи. Кряхтя поднял тело на руки, кое-как ухватился за бумажные крылья и рванул их в разные стороны.

* * *

После невыносимо светлого зала, в рекреации царил почти что полумрак. Комната небольшая, обычно воскресшие не задерживаются здесь надолго. Ряд металлических шкафов, как в раздевалке, широкий кожаный диван, пара кресел, стол темного дерева, за которым сидели Егор и Беззубый, вот и все убранство. А нет, еще зеркала! Обычные, не металлические, они были везде. Пока я одевался, в них отражалось мое изрытое свежими шрамами тело. Ткань зарубцевалась, но все еще была красноватой, в полосах, вмятинах и зигзагах. Жаль, что душевные травмы нельзя залатать так же быстро.

— Как ты выжил? — спросил Егор.

Я смотрел в его чистые наивные глаза и рассеянно думал, как объяснить ему, что я не выжил? Что на самом деле меня растерзало Извечное божество, я умер, и не до конца уверен, что все это не бред моего угасающего разума.

Убить ома первого порядка непросто. Убить его насовсем — непросто вдвойне. Я знал это в теории, многое видел, но в этот раз теория взяла меня за шкирку, и вывернула наизнанку, показав практику. Умерев и воскреснув, я не остался прежним. Никто не может остаться прежним после такого.

— Он помог, — кивнул я на Беззубого, чтобы уйти от расспросов.

Но моя маленькая хитрость не прошла. Беззубый, возмущенный до глубины души, хлопнул ладонью по столу. На черном дереве остался лежать желтоватый, изъеденный кариесом зуб, в пятнышках крови возле корня. Один из немногих, что у него еще оставались. Я отвел глаза, мне было хорошо известно, что это означает для Беззубого.

— Тебе помог? Тебе?! — прошептал он, выпучив глаза в сетке красных прожилок. — Ты дурак, Влад, и после смерти не поумнел ничуть. Дурак-дураком.

— После смерти? — нахмурился Егор.

— Ты мне не нравишься Влад, и никогда особо не нравился, — не обращая на него внимания, продолжал Беззубый. — Да ты хоть знаешь, что эти святоши крылатые потребовали, чтобы тебя вернуть?! Не знаешь, нет, не знаешь… Никто не узнает! Потому что такие вещи нельзя знать! Тронуться можно. Тронуться. Понимаешь, самовлюбленный ты…

Он замялся, подыскивая слово похлеще, и наконец остановился на своем любимом ругательстве:

— … смельчак! Всегда был выскочкой. Всегда только ты, один ты, кроме тебя никого нет! Стал бы я на тебя зуб тратить? Да пропади ты совсем! Никогда не нравился ты… никогда… Я Город люблю. Я за Город, понял, ты? Мы ведь тогда не поняли, какое чудо создали, Влад. Никто-никто не понял. Даже Учитель не понял. Если Город расползется, не будет чуда… нет, нет, не будет. Всему миру Боград будет, вот что! Полный Боград, Влад!

— А вы ведь из первых. Из той группы, что открыла Боград, — Егор смотрел на Беззубого по новому, с каким-то неясным узнаванием. — Вы Кирилл!

Беззубый широко растянул черный рот, в глубине которого угадывались последние, то ли два, то ли три зуба. Кирилл, да, я и сам иногда забывал, что его так зовут. Звали. Он как будто обрадовался, что Егор узнал его, хотя что-то не давало мне покоя.

— Вот это да, пацан! Вот это да! Ну и ну! — закудахтал он, тряся бородой. — А ты там был? Был там? Когда с моих ребят на ходу мясо сошло, был ты там тогда? Что видел, где был?!

До меня дошло то, что сразу понял полоумный Беззубый. Егор не мог знать его имени. Значит…

— Мать тебе показала? — больше было некому, но я решил уточнить. — Показала, с чего все началось, да, Егор.

— Ты даже не представляешь, сколько, — хмуро кивнул он.

— Значит, ты знаешь? Про Дениса…

— Про отца, про вместилища, про все, — перебил меня Егор. — Что видели вы, чем делились с моей матерью, и что видела она, это теперь во мне.

— С детьми всегда так, — попытался пошутить я. — Не скажешь сам, узнает на улице.

Мне было не по себе. Хотя, кому я лгу?! Мне захотелось провалиться сквозь землю, вновь оказаться в кошмарном лабиринте Седого Незрячего, что угодно, лишь бы не здесь. Егор смотрел на меня очень серьезно, и я вновь увидел в нем Дениса. Того, каким он стал, когда сделал из себя вместилище.

— Я не осуждаю вас. Я понимаю, почему вы так поступили. Но вы не видите картины целиком, вы не знаете, что было дальше, после того…

В голосе Егора звучала мудрость столетнего старца, но все же он дрожал от подростковой обиды. Беззубый вдруг подался вперед, едва не касаясь парня угреватым носом. Он как будто пытался заглянуть ему под кожу. Я уже увидел это, и бессильно привалился к металлическому шкафу. Как я мог быть таким слепым? Почему не распознал сразу? Егор грустно улыбался, ожидая нашего прозрения.

— Боги Извечные! — протянул Беззубый. — Пацан, да ведь ты — Печать!

XVI

Здесь был рай. Здесь был ад. Вальхалла и Нифльхейм, Аид и Олимп, Обетованные небеса и Преисподняя, все вместе, не пересекаясь, но взаимосвязано. Долгие годы мы постигаем силы, что по нашему недосмотру едва не вырвались во внешний мир, а кажется, что приступили только вчера. Не сразу, но мы поняли, что здесь не только пространство подчиняется иным законам, но и само время.

— Помнишь свой первый день? — спросил я Егора. — Когда ты сошел на перроне Бограда, что ты увидел?

Егор задумчиво покрутил кольцо в ухе, вспоминая. А я вспомнил, что такая же привычка появилась у Дениса, в самом конце, когда уже ничего нельзя было исправить. Когда болезнь настолько запущена, что таблетки не помогают, и выход один — резать по живому.

— Честно говоря, слабо помню. Я тогда не совсем отошел от перехода границы, странно себя чувствовал. Помню только, что высматривал что-то необычное, а кругом были только люди. Толпы туристов…

— Вот именно, толпы. А сколько вас ехало в поезде?

— В моем вагоне — четверо, со мной, — уверенно кивнул Егор.

— В «Сапсане» пять вагонов. Ты же не думаешь, что вся эта толпа ютилась в остальных четырех?

Егор поднял палец, собираясь возразить, но почти сразу опустил. Кажется, он начал улавливать суть.

— Все верно, там было много местных. Боград мегаполис, а вокзал — большая транспортная развязка, тут сходится куча линий. Электрички, автобусы, маршрутные такси… у нас даже две ветки метро есть, если ты не знал. В подземельях свои боги…

Я не ожидал, что от этих слов меня затрясет. Руки покрылись гусиной кожей, волосы на затылке встопорщились. До спазмов в горле захотелось закурить, но чертовы святоши позаботились только об одежде. Я ожесточенно потер шрам на шее. Похоже, носить мне эту отметину до конца дней, моих, или мира. Впрочем, есть все шансы, что и те, и другие, закончатся очень скоро.

— Так вот, местные, да… — я отогнал бледный силуэт Седого Незрячего, взял себя в руки. — Но основной поток туристов приезжает в один-два дня. Да, все пять тысяч, разными поездами, там интервалы прибытия по полчаса. Если бы ты выехал на пару часов позже, мог бы столкнуться на вокзале со своей матерью…

По лицу Егора пробежала тень. Похоже, каждого из нас беспокоили свои призраки. Я поспешил сойти со скользкой темы, тем более что говорить про Ольгу мне не хотелось и самому.

— Сколько существует Боград, Егор?

— Двадцать два года, если считать точкой отсчета Указ Президента России о присвоении Бограду статуса анклава, — как по учебнику отбарабанил Егор. — Так, наверное, на пару лет больше…

— На двадцать лет больше, Егор, — поправил я. — Сорок семь лет, с тех пор, как мы стали Печатями и прижгли эту заразу. У нас сменилось девять мэров, построились тысячи домов, целые новые кварталы. Мы ведь не просто так Город-тысячи-богов, у нас одних храмов около полутора тысяч! Боград мегаполис, с налаженной экономикой, транспортом, коммуналкой, неужели ты серьезно думал, что мы достигли всего этого за пару десятилетий?

— Ну, во внешнем мире многое списывают на магию, — пожал плечами Егор. — Я, честно говоря, очень удивился, когда увидел обычных рабочих с отбойными молотками, продавцов, официантов, водителей. Мне почему-то казалось, что… даже не знаю… наверное, глупо, но мне казалось, что тут все машут волшебными палочками направо и налево… Что-то вроде этого, да.

— Магия хорошее подспорье, тут говорить не о чем. При желании и огромных энергоресурсах, можно творить настоящие чудеса. Вот это место, к примеру, — я топнул ногой по гранитному полу. — Его построили за шесть дней, а на седьмой день отдыхали. Позеры, конечно, но зато какой резонанс у верующих! Какой прирост паствы!

— Это, кстати, меня всегда удивляло. Казалось бы, вот оно, доказательство, что ваш бог не единственный, но они продолжают верить еще сильнее. Не знаю, в курсе ли ты, но у нас в стране ренессанс православия, например. Других религий и нет, фактически.

— Никаких противоречий, — я помотал головой. — Да, их бог не единственный. Зато по-прежнему единственно верный. Кроме них никто не способен возвращать мертвых к жизни. Я сознательно не беру в расчет темные культы и вуду, это другое. Ты был в Кроули, должен понимать разницу.

Слова встали поперек горла. Вспомнились мутные обрывки посмертия, которые, к счастью, не задерживались в голове надолго. Это было, как блуждать в тумане, без направления, без органов чувств, без света… но и без тьмы. Временами я, вроде бы, видел этот мир, вывернутый наизнанку, и в такие моменты мне хотелось ворваться в него, любой ценой. Мимо меня проплывали лица Егора, Ольги, Абусалама, Гладких, еще каких-то людей, смутно знакомых. Я смотрел на них, словно через толстое стекло, и все сильнее понимал смысл занавешенных зеркал. Кого я видел точно, так это Старика Юнксу, моего бывшего Учителя. Точнее то, что от него осталось. Такого не вернет даже легион ангелов с белоснежными крыльями.

— Понимаешь, Егор, мой случай — исключение. О том, что в христианских храмах умеют воскрешать, трубят из каждого утюга, но на деле, это крайне сложный и дорогой процесс. За всю историю Бограда едва ли наберется с десяток случаев. Крылатые относятся к этому очень трепетно, и если они взялись вернуть с того света мою мертвую тушку, то потому лишь, что Без… что Кирилл предложил им хорошую цену.

Услыхав свое имя, встрепенулся Беззубый. Сунул палец в рот, пересчитал оставшиеся зубы: раз, два, три, четыре. Дважды пересчитал. Пятый лежал на столе.

— Владыка приходил, напоминал про уговор, — пробурчал Беззубый. — Я когда-нибудь рехнусь от его вида. Просто с ума сойду, да-да! Четыре зуба, говорит, осталось. Четыре желания, говорит. Загадывай, говорит, друг, не тяни! Будто я не знаю, что их четыре! Будто не знаю! А он все лезет! Чего он в мой рот лезет, Влад?! Чего он лезет? Я точно с ума сойду! Точно-точно!

Он съежился и тихо заплакал. Напоминать ему, что с катушек он съехал уже давно, я считал жестоким. К тому же, я и впрямь обязан ему по гроб. Я не ждал такого щедрого дара, и не просил о нем, но был ему чертовски рад.

— Влад, но ты ведь больше не Печать, верно? — избавил меня от неловкости Егор. — Пойми правильно, я очень рад, что ты жив, и все такое, но ведь толку от тебя сейчас немного, да?

— Влад умный, — шмыгая носом, пробормотал Беззубый. — Скотина редкостная, но умный! Он что-нибудь придумает, я знаю. От нашей группы человек десять осталось, если мамку твою считать, и Влад самый сильный. Даже сейчас самый сильный. И умный еще. К тому же есть у нас Печать, есть! Ты ж Печать, пацан! Ты знал?!

Он повеселел, глядел бодро, с вызовом. Дескать, мы еще покажем, мы еще ого-го! К несчастью, я его оптимизма не разделял. Наша армия состояла из одного ома первого порядка, городского сумасшедшего и Печати, которая даже не умела пользоваться своими силами. Дьявол, да ведь Егор даже не ом! А против нас? Абусалам с Архой, Ольга, мстительное подземное божество, и, как знать, сколько еще народу в этом замешано. Никого не забыл?

Егор все крутил и крутил свое кольцо. До чего же раздражающая привычка! Временами взгляд его гас, уходил внутрь, словно он прислушивался к внутреннему голосу. Но за разговором Егор следил внимательно, замечания вставлял по делу, и я с нарастающим беспокойством подбирался к сути нашего разговора. Я уже чувствовал, чем он завершится, и, подсознательно, всячески оттягивал этот момент. Зато Егор от темы не отклонялся.

— И все-таки, как и почему это случилось? Ну, с моим отцом?

— Подожди! — опешил я. — То есть, Ольга показала тебе не все?

— Нам в школе все уши прожужжали, что точек зрения всегда несколько. Я хочу увидеть твою. Потому что с точки зрения матери, это было предательство.

Беззубый с интересом прислушался к нашему разговору. Даже здесь, в Бограде, мало кто знал, что на самом деле произошло с Денисом. Я вздохнул, готовясь вновь пережить один из самых неприятных моментов в своей жизни.

— Ты замечал, как мало последователей у египетских культов? Замечал, где ютятся их пирамиды? Это самое начало третьего круга. Один шаг, и окажешься в компании Бафомета и Кали. А ведь они могли раскрутиться не хуже греков! Я слежу за новостями внешнего мира. У вас же мода на все греческое, особенно в Евросоюзе! Хитоны, сандалии, философия, колонны и портики всякие. Председатель совета министров Италии открыто заявляет о поклонении Афине, а Римская Католическая Церковь молча утирается. А все потому, что греки потрудились создать привлекательную мифологию, такую себе бомбу замедленного действия, которая рванула, стоило им вернуться.

— У египтян все мрачно, мумии, усыпальницы, саркофаги всякие, — возразил Егор. — А верить нужно в мужиков со звериными мордами. У греков в этом плане все гораздо лучше. Весь пантеон сплошь бородатые качки и фигуристые красотки.

— Не скажи! Как показала практика, люди готовы верить в кого угодно, если это даст им цель и смысл, а боги в этом дьявольски хороши, уж поверь. Вопрос в том, у кого круче пиар кампания. Даже Древние — абсолютно чуждые нам, нездешние твари, — и те умудрились отвоевать себе местечко в человеческом разуме. Понадобился один канал, и один Пророк, чтобы у Мифов появились свои последователи. Египтяне начинали в более выгодном положении. Их мифология во внешнем мире была брендом ничуть не слабее греческого. И все же храмы Афины и Зевса стоят в первом круге, а египтяне едва держатся, чтобы не сползти, окончательно, в третий.

— Так в чем же дело, просто покажи мне?

— Мы задавили их. Сознательно задавили, после того, как твой отец спутался с Осирисом. Это случилось в самом начале. По меркам внешнего мира, с тех пор прошло лет восемнадцать. В Бограде — почти сорок. Мы только-только учились взаимодействовать с богами, отлаживали связи с внешним миром, активно принимали паломников. Тогда появился такой термин, как вместилище, или сосуд…

— Покажи мне, — требовательно повторил Егор.

Вот он — миг, которого я боялся. Я беспомощно развел руками. Посмотрел на Беззубого, надеясь отыскать в нем хоть какую-то поддержку, но тот лишь отрешенно теребил неряшливую бороду. Оставалось только подчиниться. Я протянул Егору раскрытую ладонь, и когда в нее легла его рука, облегченно выдохнул. Это было необходимо мне не меньше, чем ему. Я хотел рассказать все еще в нашу первую встречу. Привет, Егор, так получилось, что мы…

* * *

…пришли втроем, я, Учитель и Мими. Можно было позвать кого-нибудь из наших, но… После того, как мы сорвали заплатку, и следующей за этим бойней, в живых осталось не так много тех, кто готов был и дальше слепо следовать за Учителем. Внезапно оказалось, что он не самый мудрый, не самый опытный и не самый сильный. Что все это время нас вел усталый старик — Старик Юнксу. Пока еще группа работала вместе, но при этом каждый потихоньку нащупывал собственный путь.

Мими, что символично, нашла себя в подражании. Работа дублером у слабых богов приносила стабильный высокий доход, и развлекала, как никакая другая. Мими легко копировала любой образ, и, при необходимости, демонстрировала доверчивым простакам чудеса перевоплощения. Я создал небольшую фирму эскорта «Баклер», лично занимался обучением персонала. Доход не был баснословным, но на текущие нужды хватало с лихвой. Ильяс и Сергей на пару основали собственную школу магии. Паломники с радостью несли им деньги, в надежде постичь секреты мастерства, не ведая, что парни сами еще учатся. Боги расставались со своими приемами неохотно и знания, в первые месяцы затопившие нас подобно половодью, истончились до еле заметных ручейков. Информация постепенно становилась самым ценным и ходовым товаром Бограда. Сразу после вместилищ, конечно же.

Среди богов и им подобных резко встал вопрос физического воплощения. Зооморфным приходилось проще. Найти быка, или оленя, пусть даже необычного, оказалось гораздо проще, чем отыскать человека, готового принять в свой разум бессмертную сущность невероятной силы. Кто-то боялся быть поглощенным после слияния, а кто-то попросту был недостаточно силен, и сходил с ума. Омы первого уровня ценились особо, но вот они-то, как раз, не слишком торопились, осознавая не только плюсы, но и минусы такого союза.

И все же, это был всего лишь вопрос времени. Слишком лакомый кусок лежал на весах. Франсуа из звена Ильяса покинул нас первым, став сосудом для Эзуса. Потом была Наталья, принявшая в себя богиню Дану, и Кристина, смешливая девочка из ее звена, что стала вместилищем для Афины. Я не осуждал их, а в чем-то даже завидовал. Впустить в себя божество, испить его могущества, стать носителем природной силы — это подкупает, чего уж там. Не говоря уже о таких мелочах, как бессмертие и поклонение адептов культа. Но с Денисом был иной случай.

Великая Пирамида неукротимо ползла в небо, громадой своей явно собираясь затмить все здешние постройки. Толстые колонны храмов, расположенных у ее подножья, украшала искусная резьба. Молчаливые сфинксы встречали паломников насмешливыми улыбками. Боги Египта усвоили урок внешнего мира — люди мыслят символами. Пусть пирамида не храм, зато узнаваемый символ. Если людям нужна пирамида, она будет. Ради новых адептов боги готовы были меняться, и это приносило свои плоды. Все остальные храмы, даже самые большие и богатые, всего лишь ютились в тени Великой Пирамиды.

Когда мы впервые решились впустить в Боград прессу, удача сыграла на стороне египтян. Немногочисленная тогда община почитателей египетских культов произвела на корреспондентов невероятное впечатление. Под прицелом видеокамер, звероголовые боги сходили к своей пастве, питаясь их обожанием, пьянея от их веры, даря взамен простенькие чудеса. Эти кадры попали в новостные выпуски почти всех ведущих телеканалов, массово разошлись в интернете, и основательно подзабытые обитатели нильской долины в одночасье обрели армию верных последователей. Египет, неожиданно, начал играть чуть более заметную роль на политической арене внешнего мира. Видя набирающий силы культ, главы государств спешили подстраховаться, наперебой предлагая свою дружбу и расположение.

Даже сейчас, ночью, вокруг Великой Пирамиды копошилась техника, похожая на желтых муравьев. Гудели пневматические механизмы, шуршали гравием огромные колеса, пронзительно пиликал предупредительный сигнал заднего хода. Пахло гудроном и сырым цементом, но пыли, свойственной стройке, практически не было. Новое Царство Египетское заботилось о своих подданных, что в любое время суток стекались сюда, приобщиться к божественному. Залитая светом прожекторов, облепленная строительными лесами и кранами, Великая Пирамида казалась спящим зверем, чья громада отпечатывалась на лице неба, закрывая луну и звезды.

Храм Осириса произрастал с западной стороны. Невысокая постройка в три этажа, каждый из которых заканчивался широкой террасой, лежащей на колоннах в виде фигуры божества. По обе стороны ведущей в храм дороги, раскинулся некрополь, полный гробниц, стел, закладок под будущие кенотафы, и пустых, пока еще, склепов. Многие из них — я знал это абсолютно точно, — уходили своими ступенями во тьму подземных галерей.

Шагая мимо каменных истуканов, охраняющих царство смерти, я впервые заметил, что иду впереди. Мими и Учитель отставали на полшага, молчаливо уступая мне лидерство. Никогда не хотел быть первым среди равных, но объективно я действительно был сильнее любого из них. Возможно даже сильнее обоих вместе. Ну и к тому же, это я позвал их сюда, говорить с позиции силы, покуда еще можем.

По дороге, вымощенной гранитными плитами, тянулась небольшая цепочка паломников — человек пятнадцать впереди, и вдвое больше позади нас. Люди заново учились древним ритуалам и забытым молитвам, привыкая к реальности веры. Этот поток будет тянуться до утра, все двери нарождающегося Храмового квартала открыты круглосуточно, а египтяне на пике. Жрецы возвестили, что воплощение Осириса, одного из Верховных богов, наступит через неделю, и паства гудит от беспокойства растревоженным ульем. И мы. Мы тоже изнываем от беспокойства, потому что воплощаться Осирис собирается в Дениса Романова.

На входе двое шакалоголовых застыли бронзовыми изваяниями. Жутковатое зрелище — уродливые клыкастые морды на мускулистых загорелых телах. На чреслах набедренные повязки — схенти, в руках ритуальные копья. В культе Осириса к шакалоголовым отношение особое, как-никак Анубис Осирису сын, если можно считать эти божественные ролевые игры настоящим родством. К тому же, люди клюют на знакомые образы, редко соотнося их с фактами, а боги Египта сейчас выступали единым фронтом, поддерживая друг друга, чтобы задавить конкурентов.

Нас пропустили вместе с общим потоком. На самом деле охрана стояла только для вида. Террактов в Бограде не боялись, — после того, как совместный ядерный удар России и Китая растворился в атмосфере растущего города, внешний мир понял, что бомбами нас не победить, — а от магических провокаций культовые места охранялись так, что не снилось и президентам. Я был уверен, нашу тройку заметили еще на подходах к Пирамиде, и приняли все возможные меры.

Под сводами храма Осириса перспектива искажалась. Свет преломлялся под странным углом, и потолок, снаружи казавшийся не выше четырех метров, уходил так высоко, что синеватый свет люминесцентных ламп слабел и чах, проигрывая битву темноте. Со звуком тоже творились странные дела. Я слышал, как дробятся мои шаги, становятся отчетливее, звонче, словно обретая собственную жизнь. От этого действительно становилось не по себе. А вот стелющиеся по углам тени, напротив, раздражали. Дешевый трюк, рассчитанный на впечатлительных дураков с полным отсутствием магической предрасположенности.

— Где он?

Голос Мими спокоен, с налетом скуки, но я ощутил ее волнение. Мне и самому не по себе, все же здесь чужая вотчина, а мы еще ни разу не конфликтовали с богами открыто. Один Юнксу казался невозмутимым, как танк, но с его желтого китайского лица сложно было считывать эмоции.

— Втарррой этаз, — сказал он. — Больсой зал. На десять тысяч. Пустой сейчас. Только Денис, никого больсе.

Говорили мы на русском, потому, как знали его все трое. Как-то незаметно, видимо из-за территориального расположения, русский становился государственным языком Бограда, хотя в последнее время здесь творился полный интернационал. Пользоваться нашей несовершенной телепатией в чужом присутственном месте мы не рисковали.

Широкая лестница, сложенная из гигантских кусков гранита, обработанного нарочито грубо, и уже загодя потертого, привела нас на второй этаж, точную копию первого. Разве что вырезанные на колоннах орнаменты чуть меньше поражали глубиной и детализацией. Оно и понятно, это уже не прихожая, здесь удивляют другими способами. Я почувствовал, как рядом заискрилась чужая, но не враждебная сила.

Мими нервничала все сильнее. Беглый взгляд подтвердил мою догадку — левая рука красотки Мими обзавелась черными полумесяцами кривых когтей. Под тонкой кожей вздувались и опадали бугры, формируя роговые пластины в самых уязвимых местах.

Ритуальный зал не поражал великолепием. В строительстве египтяне использовали только три материала — камень, дерево и бронзу. И еще был четвертый, полноправный создатель атмосферы подлинной древности — огонь. Факелы горели самым настоящим пламенем, дымным, чадящим, чьи черные завитки уносились в бездонно-глубокий свод, нависшим над нами перевернутой чашей. Все это вместе создавало ощущение непоколебимой монументальности.

Виноградная лоза нехотя расползалась по стенам. Массивные колонны украшали сцены из новейшей истории: Прорыв, Боградская резня, становление Нового Царства Египетского… Где-то там, среди канонически-плоских изображений был и я, такой же плоский и неуклюжий. Там же была Мими, и Старик Юнксу, и многие наши, но центральное место занимал Денис. Незавершенная статуя Осириса, спящим титаном застывшая в конце зала, тоже приобретала черты Романова. Возле ее подножья раскинулся самый настоящий пруд, заросший кувшинками лотоса.

— Денис! — позвал я. — Мы пришли поговорить!

Я не собирался скрываться и бить исподтишка, хотя Мими настаивала на обратном. Денис не был чужим, и пока еще не был врагом, чтобы обходиться с ним так по-скотски. Более того, он был Печатью, пусть самой неудачливой и несчастной, но от этого не менее мощной. Пока дело решается миром, я хочу решать его миром.

Он вышел к нам из-за статуи, безумно маленький на ее фоне, головой лишь чуточку выше большого пальца ноги, торчащей из гигантской сандалии, и шел невыносимо долго. Звонкое эхо тиражировало его шаги так, что казалось, к нам движется целая армия. Денис здорово изменился за те три месяца, что мы не виделись. Египетские стилисты изрядно поработали над его образом.

Высокий лоб его теперь казался бесконечным, плавно перетекая в догола выскобленную макушку. Золотые нити сверкали в черноте толстой косы. Гладкая, волосок к волоску, она спадала через плечо на широкую голую грудь. Борода тонкая, пока еще короткая, блестела от ароматного масла. Пройдет время и ее тоже заплетут хитрым способом, украшая драгоценными камнями. В отяжелевших ушах болтались массивные серьги, шею, от подбородка до ключиц, закрывал золотой ускх, спаянный из мелких элементов в форме виноградных гроздьев. Мускулистые плечи перехвачены браслетами из лазурита и сердолика. Схенти расшита бисером, и стянута кожаным поясом с яшмовой пряжкой. Романов и раньше был красивым парнем, той красотой, которую отмечали даже мужчины, но теперь в нем и вправду сквозило что-то божественное. Это выражалось не в перстнях, унизывающих тонкие пальцы, не в искусных татуировках, не в дорогих одеждах — сама поступь его была поступью будущего бога.

— Я рад вас видеть, Учитель.

Романов склонил голову, приветствуя Юнксу. Самую малость, не как ученик, и даже не как равный. Скорее, как человек, над которым все еще довлеют глупые правила этикета, заставляющие проявлять уважение к старшим.

— Влад, Мими, — нас он едва удостоил прикрытыми веками. — Чем обязан? Праздник в честь воплощения только на следующей неделе…

Он не был рад, и даже не скрывал этого. Голос его тоже претерпел изменения, звучал зычно, раскатисто. Или виной всему причудливое храмовое эхо? Глаза… я разглядел их вблизи, и точно мог сказать, что золотистая радужка, это не контактные линзы.

— Денис, не пори ерунды, — скривился я. — Ты понимаешь, для чего мы пришли.

— Нет, не понимаю, — Денис покачал головой. — Не понимаю твоего ослиного упрямства, Влад.

— Ну да, к ослам у твоего хозяина счет особый, — не удержался я.

— Ты ошибаешься, Влад. Осирис не владеет мной.

Романов прошелся по залу и присел на один из живописно разбросанных строительных блоков.

— Он мой партнер. Отец. Учитель. Но никак не хозяин. Даже когда я стану его сосудом, впущу его в себя, у нас все будет поровну — мое тело и его мощь.

— Денис, перестань! — я поморщился. — Избавь меня от проповеди о Всеблагом Осирисе. Боги не общаются на равных, ты это знаешь не хуже нас. Они могут казаться добренькими и вообще славными парнями, но всегда, — всегда! — преследуют только собственную выгоду!

— А что мешает мне преследовать свою выгоду, Влад? — тихо спросил Денис. — Я ведь не рядовой боец, я генерал. Или даже больше, да? Не просто ом, а… как вы там себя называете? Печать?

— Нас, — поправила Мими. — Так мы называем нас…

— Брось, Мими! Нет никаких нас! — Денис горько улыбнулся. — Есть вы трое, и есть я, ущербный, поломанный. Моя сила, эта связь с Лучом, она разрывает меня изнутри. Я, бывает, неделями не сплю, только чтобы удержать ее в себе, не дать убить меня! Ты представляешь, каково это, не спать несколько недель подряд? Кто-то из вас представляет?! Однажды я не выдержу, или ошибусь, или просто устану, и пошлю все это подальше, и Луч испепелит меня вместе с половиной этого проклятого города!

В запале Романов вскочил, и кричал на нас, размахивая руками. Аристократичное лицо скривилось от гнева и жалости к себе. На бритых висках проступили набухшие вены. Я не выдержал, отвел глаза. Ему действительно досталось больше всех.

Наша связь с Лучами была проста и безболезненна. Мы лишь слегка направляли их бег в замкнутом пространстве реки, окружившей Боград. Точнее, то место, где он соприкасался с внешним миром. Каждый из нас мог вернуть эту силу себе, но ни один не решался делать это часто, боясь потонуть в ней, лишиться собственного я, что едва не случилось в день, когда мы сорвали заплатку. Сегодня мы провели ритуал, впервые за долгое время оставили границу без охраны, унесли Лучи с собой, и внешний мир с самого утра слал панические ноты протеста, отбиваясь от лезущих из Бограда тварей.

Сила распирала нас изнутри, и Денис не мог не чувствовать это. У него все было иначе. Луч сидел в нем все время, каждую секунду. Он зацепился, словно зазубренное острие гарпуна, вошедшее глубоко в плоть. Неконтролируемая энергия Луча бесновалась на привязи, выдирая из Дениса куски мяса, медленно но верно лишая его жизни.

— Денизь, так нельзья! — мягко укорил Старик Юнксу. — Это нье виход!

Романов смерил его долгим отсутствующим взглядом. Они разительно контрастировали друг с другом — молодой красивый бог и дряхлый ом. Юнксу, увешанный амулетами и оберегами, покрытый ворохом шкур, с причудливым головным убором из птичьих перьев, все больше походил на шамана. Даже летом он ходил в унтах, штанах и парке из оленьей шкуры. Жидкие седые волосы сплетал в худосочные косички, на которые, не слишком умело, нанизывал бусинки, монеты и косточки. Глядя на этих двоих, я отчетливо понял, что нам нечего предложить Денису, нечем пристыдить, и подкупить — тоже нечем. Но я все еще старался уладить дело миром, потому что в противном случае…

— Денис, он же не просто так выбрал тебя! — я попытался урезонить Романова последними, самыми сильными доводами. — Ты же Печать! Ему не только тело твое нужно, у него таких сосудов — на десять километров очередь! С силой Печати он прорвет границу, а остальные хлынут за ним! И никто их не остановит, понимаешь? Никто! Все это, — я обвел рукой нереально огромный зал, имея в виду весь Боград скопом, — все это пойдет туда, во внешний мир, и начнется такая гонка вооружений, по сравнению с которой ядерные арсеналы всех стран, не страшнее палок и камней!

Романов невозмутимо пожал плечами.

— Мне плевать, Влад. Вот совершенно плевать. Люди заслужили своих богов, всех до единого. Пусть устраивают кровавые оргии, черные мессы, приносят в жертву девственниц и убивают младенцев на алтарях — это то, в чем они хороши! То, чем они заняты испокон веков! Мы просто придадим этому хотя бы видимость смысла.

— Так нельзья, — сокрушенно мотая головой, повторил Старик Юнксу.

— А подыхать за здорово живешь, за чужие идеалы и ненужные мне знания — можно?! — взорвался Денис. — Ты приволок меня сюда! Ты поставил меня на ту гору, и дал мне уверенность, что все будет хорошо! Ты виноват в том, что я умираю, слышишь, Учитель?! Умираю! И теперь ты будешь говорить мне, как нельзя?!

Он обвел нас диким, пылающим взглядом и заорал:

— Я хочу жить! Слышите, суки?! Я! Хочу! Жить!

С криком из него будто ушла злость на нас, на окружающий мир. Денис застыл, бессильно спрятав лицо в ладонях. Я чувствовал себя невыносимо глупо и не знал, куда деть руки. Хотелось провалиться сквозь землю, но дело, проклятое дело следовало довести до конца.

— Осирис знает про жизнь и смерть все. Он спасет меня, а я дам ему энергию Печати. Я буду жить, ясно?! А вы приходите сюда с угрозами, хотите лишить единственной надежды…

— Дениска, дорогой, мы не угрожали тебе, — заворковала Мими. — Мы пришли поговорить, как друзья.

— Каждая Печать — сама по себе угроза, — криво усмехнулся Романов. — А вы заявляетесь сюда втроем, взвинченные, нервные, накачанные силой, и у каждого по камню за пазухой. Хороши друзья…

— Мы не можем позволить этому случиться, ты же понимаешь? — сказал я. — Мы не для того запечатывали Боград, чтобы ты из-за своей прихоти…

— Прихоти! — невесело засмеялся Денис. — Ты мою жизнь называешь прихотью, Влад?! Ну хорошо, хорошо, пусть так… но знаешь что? Знаешь, почему наши уходят, почему сливаются с богами? Наташа, Франсуа, Кирилл, кто там еще?

— Кирилл не сосуд. У него контракт с кем-то из могучих Изначальных…

— Это не важно! Они ушли к богам, потому что не закончили! Понимаете, вы, гребаные жандармы нового мира?! Мы не закончили! Все эти поиски в кои-то веки привели нас к чему-то по-настоящему великому, а мы испугались! Сдали назад, спрятались, окуклились! Вы как родители ребенка, который палец обжег, боитесь теперь всякого огня, даже нарисованного, и внушаете ему свой страх! Но детям нужно обжигаться, нужно набираться опыта, и мы уходим к другим учителям! Бежим от вашей опеки! Это вы можете понять?!

Звеня украшениями, Романов прошелся к ближайшей колонне. Он улыбался и качал головой в такт невеселым мыслям, а пальцы его машинально скользили по искусному орнаменту, на котором звероголовые боги восставали из пучин небытия.

— Я не дам вам помешать мне, — промолвил он, наконец.

— Дениска, не надо, дорогой… — участливо попросила Мими. — Все уже решено. Ты не справишься с нами тремя.

— Инициации не будет, — сказал я твердо.

Золотистая радужка затопила глаза Дениса, скрыла его, выдавив на поверхность обновленное божество. Под сводами храма, усиленный эхом, пролетел чистый, звонкий голос Осириса.

— Вы смешные, люди… Как будто кто-то будет ждать вас, слушаться ваших запретов… Две инициации уже проведены. На следующей неделе пройдет завершающий обряд. Все уже свершилось!

Если бы сию минуту, пробивая толщу храмовой крыши, в зал ударила молния, даже это не смогло поразить нас сильнее. Мими попятилась, по-кошачьи выставив перед собой скрюченные когтистые пальцы. Я почувствовал, как напрягся Старик Юнксу, уверенно пропуская через пальцы какое-то обездвиживающее заклинание. Кажется, он тоже не хотел ранить Дениса, надеялся спеленать его. Я же смотрел, и понимал, что эту мощь не сдержит ни Паутина Ананси, ни даже Цепь Тиу, если только…

— Спокойно, спокойно, друзья мои, — я старался, чтобы мой голос звучал уверенно. — Давайте без резких движений. Денис, даже с Осирисом в сердце, схватку с тремя Печатями не потянет, поэтому все решится тихо и без нервов.

— Влад, он ведет себя так, будто потянет, — шепнула обеспокоенная Мими. — Ты откуда знаешь?

— Да потому что не будет никакой схватки, — окончательно успокаиваясь, ответил я. — Осирис не убийца, иначе он бы не был богом жизни. Давай, Денис, пойдем отсюда. Надо решить, как вытащить это из тебя…

Я, было, шагнул к нему, но его взгляд — концентрированная кислотная ненависть, — пригвоздил меня к полу. Может это меня и уберегло. В шаге от меня хрустнул камень, заветвился широкими трещинами, и сквозь стену на свет выступил мужчина с головой сокола. Призрачное копье послушно вернулось в мускулистую руку. Прошлепав босыми ногами по плитам, мужчина встал перед Денисом, заслоняя его собой.

— Монту, ты очень не вовремя, — я говорил спокойно, но так, чтобы этот выскочка, мнящий себя богом войны, почувствовал угрозу и верно ее истолковал. — Мы все равно сделаем то, зачем пришли, но если станешь мешаться, влезая в чужие разборки…

— Не чужие, Влад, отнюдь не чужие — пролаял голос из темноты, и я понял, что дело принимает скверный оборот.

Плечом к плечу с Монту встал Анубис. Следом, глухо ворча, выбирался громадный Себек. Вытянутая крокодилья морда скалилась бессчетными зубами и обманчиво медлительно покачивалась из стороны в сторону. Во мраке колонн маячила еще одна фигура, но разглядеть кто это никак не удавалось. Впрочем, ничего хорошего ждать от нее не приходилось. Денис… вернее Осирис, подтащил тяжелую артиллерию, прекрасно понимая, что в грядущей схватке шакалоголовая охрана не годится даже на роль статистов. Я отступил на шаг…

— За меня есть, кому заступиться, Влад, — усмехнулся Осирис. — Не мешай…

…и резко выбросил руки вперед, пронзая Анубиса Стрелой Рамы. Я не собирался давать им ни единого шанса, и ударил всей мощью Печати. Мими и Юнксу активировали защиту. Пока длилась битва

в семидесяти километрах от Бограда неведомые твари уничтожили крупный лагерь Сестер истины, второй год ищущих пеший маршрут к Городу-тысячи-богов. На месте лагеря обнаружили лишь фрагменты тел и огромные, длиной в руку, черные перья. В пустыне Гоби, за один только час, зафиксировали больше сорока появлений Олгой-Хорхоя, гигантского песчаного червя. К счастью, никто не погиб. Бескрылый дракон рухнул с неба и пожег деревню в китайской провинции Шанси. В Мадагаскарском Манакара усопшие вышли из склепов и ходили меж потрясенных, плачущих людей. А у берегов Японии, при странных обстоятельствах пропало восемь рыбацких судов

мир должен был справиться сам. Ни до, ни после, я не использовал этот чудовищный боевой прием. Наспех показанное мне Ильясом, индуистское заклятие, заряженное силой Печати, в считанные секунды сорвало с Анубиса кожу и плоть, а белый костяк, изумленно оскалившийся шакальими клыками, стер в пепел.

Возле моей головы расцвел фиолетовый цветок, распустил лепестки, скукожился и умер. Старик Юнксу прикрыл меня Анкилом, и копье Монту снова вернулось в руку хозяина. Горестный вопль Осириса заметался между колонн. Родственные связи между богами — условность, но все же Анубис был ему сыном.

Мими не стала выдумывать, и коротко запустила в Себека Молотом Тора. Крупный сгусток энергии ударил в крокодилью пасть, ломая зубы и кости, разметал кровавыми ошметками грозное рыло. Великан Себек рухнул на пол, подломив изуродованные лапы. Он был жив, но угрозы больше не представлял. Телохранителей Осириса резко поубавилось. Один Монту все еще стоял, как дурак, выцеливая бесполезным копьем то меня, то Мими.

Я понял, что боялись мы зря. Боги, в массе своей, единоличники, не способные работать в команде. Мы же тренировались уже полгода, и действовали слаженно, словно у нас одна невероятно умная голова на шесть ловких рук. Как же жаль, как же безумно жаль, что нельзя обладать этой силой постоянно. Но еще хуже — не познать ее целиком, не испытать подлинного единения, потому что четвертый…

Серой тенью из стены шагнул Тот. Окруженный маленькими смерчами опустился Шу. Наклонив витые бараньи рога, изготовился к атаке Хнум. Тяжело ступая бегемотьими ногами шла уродливая Таурт. Львиноголовая Сехмет, жаболикий Нун, красотка Небетхет — пришли все, кто успел хоть как-то воплотиться. Две трети их не умели драться и, скорее всего уступили бы даже ому четвертого-пятого порядка, но они встали против нас, потому что, как и Денис, хотели жить. Все отличие заключалось лишь в том, что они хотели жить лучше.

Я развел руки, и стряхнул с пальцев излишки скопившейся силы. Могучие колонны затряслись. Старик Юнксу топнул ногой, и трещина из-под мехового унта расколола зал надвое. Мими грациозно подняла над головой когтистую лапу, стервозно улыбаясь замершей звероголовой толпе. Чувствуя невероятную легкость, я отыскал глаза Дениса и смотрел в них долго, протяжно, давая ему понять, что мы сметем их всех, хоть по одному, хоть скопом, по кирпичику разнесем Великую Пирамиду, сотрем в порошок ухмыляющихся сфинксов. Он понял меня без слов.

— Достаточно! — загремел голос Осириса.

Боги застыли, словно каменные изваяния какого-то гротескного музея. В кромешном молчании Денис подошел к нам, встал, протянув раскрытые ладони — берите меня, я безоружен. Презрительная улыбка скользила по его губам, и сложно было сказать, принадлежит она ему, или нарождающемуся божеству.

— Достаточно, — повторил Денис. — Ты победил, Влад. Я не стану сопротивляться.

— Я бы сказал, что ты умный мальчик, но нет, умный не допустил бы столько смертей.

— Умный сразу бы понял, что «это» нельзя из меня просто вытащить, — язвительно пробормотал Денис.

Я кивнул. Он прав, с инициацией уже ничего не поделать. Процесс запущен, и его не обратить вспять. Сущности Романова и Осириса переплетены так плотно, что не разделить, и даже не разорвать.

— Знаю. Теперь знаю, — кивнул я. — Прости меня, Денис.

Костяной нож вошел ему в глаз, погасил бирюзовую синь, стер вымученную улыбку с красивого лица полубога. Мощнейший яд, токсин, от которого дохнут даже василиски, попал прямиком в мозг, парализовал его, не дав и крошечного шанса. Ноги Дениса подогнулись, он упал на колени, цепляясь пальцами за полы моей куртки.

Над головами замерших богов щелкнула Плеть Саваофа, и весь этот зверинец тут же распался на жалких одиночек. Они бросились врассыпную, похожи на животных, бегущих от лесного пожара. Впереди всех мчался Монту — грозный бог войны. Их цель исчезла, их планы рухнули, а умирать просто так не хотелось никому. Мими снова взмахнула плетью, с кошачьей грацией отсекая голову замешкавшемуся Хнуму. Опьяненная кровью, накачанная адреналином, она засмеялась, и я не мог ее винить. Могущество и безнаказанность сводили с ума.

Лишь один не побежал. Точнее, одна. Та самая тень, что пряталась в тени колонн с самого начала, выпрыгнула рассерженной фурией, осыпая нашу защиту градом всевозможных ударов. Я мог раздавить ее, как муравья, но лишь стоял и потрясенно смотрел, как, точно рыба об лед, бьется о мои щиты рыдающая Ольга.

Она пропала с моих радаров с год назад, но тогда я не придал этому значения. Ольга осталась все той же красивой миниатюрной блондинкой, но глядя в ее разум, в ее душу, я видел будущую Исиду. Мысль о том, как же своевременно мы успели, как едва-едва не соскользнули в пропасть, занимала все мое сознание, вытесняя трагедию не чужого, в общем-то, человека. Ее горе не трогало меня, не занимало. На фоне ее предательства наша дружба казалась несущественной и мелкой. Сейчас Ольга была лишь досадной помехой.

— Мы должны убить их, — промурлыкала Мими. — В назидание. Чтобы в будущем ничего подобного не произошло.

Я кивнул, соглашаясь. Да, египтяне зарвались. Этих любителей пирамид следует максимально жестко поставить на место. Раз и навсегда дать понять, что дальше Боград мы не пустим, и есть черта, пересекать которую опасно. А Ольга… что ж, она свою сторону выбрала…

— Ольга нье умрррет!

Услышав мои мысли, Старик Юнксу заслонил Ольгу. Голос его был тверд, а намерения искренни. Я вновь кивнул, соглашаясь и с ним тоже. Пожалуй, можно обойтись и без этого. Я навис над Ольгой, обнимающей мертвого мужа, сказал громко и четко:

— До завтрашнего вечера ты покинешь Боград. Уедешь, и никогда не вернешься. Ты приспособишься жить во внешнем мире, как раньше. Тебе, твоим родственникам, близким друзьям, ход сюда заказан. Конечно, есть шансы, что ты сумеешь пересечь границу, но… есть шансы и на то, что Юнксу не будет рядом, когда мы встретимся.

— Когда мы встретимся в следующий раз, я тебя убью! — сквозь слезы прохрипела Ольга. — Слышишь, Влад?! Убью тебя, подонок, будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

— Надеюсь, ты все расслышала правильно, — сказал я. — Пойдем, Юнксу. Мими права, нужно устроить карательный рейд.

— Так нельзья, Вэлад! — Юнксу покачал головой, и косички застучали друг о друга костяными бусинами. — Плохой путь, ньепррравильный.

— Ай, дьявол с тобой, — я махнул рукой. — Идем, Мими! Грязная работа снова на нас.

Я уходил с тяжелым сердцем. Нет, меня не трогала предстоящая резня. Меня жгла обида, что Юнксу променял нас на нее! Мы вошли в коридоры Великой Пирамиды и залили их кровью. Ни тогда, ни после, я не жалел о содеянном. Мы все сделали правильно. Но как же больно, как невыносимо больно отрывать от себя Луч, вновь запечатывая великий город…

XVII

Отзвенели последние слова, истаяли образы, по комнате расползлась тишина. Беззубый с интересом поглядывал то на Гора, то на Влада, но в беседу не вмешивался. Стерильные стены, белоснежный потолок больше не успокаивали, а давили на психику. Здесь не было часов, но Гору слышалось громкое тиканье невидимого метронома, убивающего секунду за секундой. Картинки прошлого не стали откровением, мать показывала ему почти то же самое, но все равно поразили Гора до глубины души.

— Сволочи… — бессильно пробормотал он. — Какие же вы все сволочи, уму непостижимо… В вас вообще что-то человеческое есть?

— Не знаю, Егор, — Влад запустил пальцы в бороду, нервно подергал жесткие волосы. — Порой мне кажется, что частое обращение к силе Печатей стирало в нас личности. Все эти настройки, игры в богов… Сверхъестественное потому и называется сверхъестественным, что за оно за гранью человеческого понимания и возможностей. Пытаясь сделать сверхъестественное обыденным, человек либо сходит с ума, либо… расчеловечивается.

Гор смотрел ему в глаза, пытаясь отыскать хоть крупицу сожаления, но видел лишь тоску и невысказанную боль. Многие печали, взращенные многими знаниями. Их не залить алкоголем, не спрятать в глубине дорогого пентхауса, не забыть в объятиях элитных шлюх. Странным образом Гор ненавидел Влада, и одновременно глубоко ему сочувствовал.

— Когда вы поняли, что уйдя, она забрала с собой Печать?

Влад поднял на него осунувшееся лицо. Казалось, передача воспоминаний высосала из него часть жизненной силы.

— Мы допустили несколько ошибок. Во-первых не укротили Луч Дениса. На самом деле никто не представлял, что с ним делать, но ведь мы даже не попытались… Просто бросили его, решили, что разберемся позже. Во-вторых, понадеялись, что Юнксу проконтролирует, чтобы твоя мать покинула город. А вместо этого он помог ей обрести контроль над Лучом. До сих пор не понимаю, как он передал Печать ей. Ольгу готовили к этому, да, но она не знала многих техник, и времени на ритуал у нее не было…

Гор зло расхохотался. Он мотал головой, и коса его хлестала воздух, как хвост разъяренного сфинкса. В карих глазах плескались озера невыплаканных обид, но Гор смеялся и смеялся, до хрипоты, до нервных всхлипов.

— Порой мне кажется, что вы тут закопались в своей магии, и не видите больше ничего вокруг! Вы, — все вы, — страшно далеки от простых человеческих знаний, — он воздел руки, будто удерживая потолок от падения. — Если у нее не было времени на ваш дурацкий ритуал, то это вовсе не значит, что она ритуал не проводила!

— Не понимаю, — Влад помотал головой.

— С чего вы решили, что овладеть Лучом можно только одним способом? Ваш этот Учитель, не зря считал вас недоумками. Знал, что вы ни за что не догадаетесь! Ну же, Влад! Кирилл?! Исида, Осирис, ничего не напоминает? Блин, это же школьный курс мировой художественной культуры! Она трахнула его, Влад! Трахнула труп моего отца! Прости, показывать тебе этого не буду. Я, конечно, много нового о ней узнал, но она все еще моя мать.

Вместо губ — бледно-розовая нить. Кулаки стиснуты так, что костяшки вот-вот прорвут кожу. Гор уставился на Влада, точно от понимания им старой тайны зависела судьба мира. Может быть, так оно и было.

— Ты… — только и смог протянуть Влад.

— Е-мое, пацан… — выпучил гноящиеся глаза Беззубый.

— Я! — Гор отвесил дурашливый поклон. — Я — Денис Романов. Я — Осирис. И я — тоже я. Хотя порой мне кажется, что последнего там меньше всего… Этот старый… Юнксу ваш… это он ее надоумил. Он-то, похоже, школу не прогуливал…

— Боги, Егор, мы не знали… — начал оправдываться Влад. — Мы… черт, да кто мог подумать? Мы считали, что родители зачали тебя до… до того, как я…

— Хватит, Влад, перестань мяться! — фыркнул Гор. — Скажи прямо — я убил твоего отца! Мне теперь плевать, он был слабохарактерным говнюком, готовым на что угодно, лишь бы продлить свою никчемную, пустую жизнь. Я жалею только, что вместе с ним ты не прирезал и мою мать! Избавил бы меня от необходимости рождаться в этот трижды проклятый мир! Восемнадцать лет, Влад! Мгновение твоей слабости стоило мне восемнадцати лет сомнений, поисков, и такой чудовищной борьбы с самим собой, что ты даже представить себе не можешь!

Гор со злости врезал кулаком по шкафу, загремев металлической дверцей, и тут же обмяк, опустил плечи, понурился. Ему хотелось стать камнем, чтобы молча лежать под толщей земли, до скончания времен. Ему хотелось выкричаться, так, чтобы у слушателей лопнули барабанные перепонки, выплакаться досуха, чтобы ушла боль из сердца и из глаз. Разрываемый противоречиями, он все же выбрал второе, но говорил тихо, почти шепотом.

— Да ладно я. Ты не представляешь, что с матерью творилось. Она же… — Гор замялся, подыскивая слова, — она больна Влад. Я пока маленький был, думал, что все в норме вещей, все мамы такие, а она медленно сходила с ума. То, как я сейчас выгляжу, — коса, серьги в ушах, — в моем городе за такое все еще можно неслабо отхватить. А ведь это ее рук дело. Она была невероятно строгой матерью, оберегала меня от всего, пылинки сдувала, но почему-то всегда поддерживала мои эксперименты с внешностью. Направляла, подсказывала, лепила из меня — его. Даже имя мое — долбанная шутка! Я всегда думал, что эту кличку придумал кто-то из ребят с улицы. Черт, да я спорить был готов, на что угодно! А это все он. Они. Гор, сын Осириса, воскресивший отца своего…

Со стула поднялся Беззубый, положил руки на плечи Гору, крепко стиснул. Грязный, вонючий, больной, он глядел с нескрываемой жалостью и за это Гору хотелось убить его.

— Пацан… это невероятно, вот просто нечеловечески хреново! Не повезло тебе с родителями… — Беззубый покачал немытой головой.

Гор ждал реакции Влада, но тот все сидел, задумчиво оглаживая бороду. Отсутствующий взгляд переползал с пола на стену, затем на потолок, и обратно. Ему нечего было сказать, Гор знал это, и страдал еще больше. Он и сам уже не понимал, чего ждал от этой минуты откровения, зачем затеял обмен воспоминаниями. Жесткие когтистые пальцы Беззубого давили на плечи. Молчание давило на голову.

Резко мигнули и погасли лампы. Все разом. На короткую секунду загорелось синеватое аварийное освещение, но вскоре отключилось и оно. Мрак рухнул сверху и похоронил под собой комнату.

Неумело переключая зрение в ночной режим, Гор провозился непозволительно долго. Сознание защекотало от мягкого касания Влада, полезшего менять его настройки, и Гор улыбнулся его удивлению. К несчастью, при этом он почувствовал кое-что еще, что ему не предназначалось. Влад быстро закрылся, но панический страх темноты, оплетающий его разум чернильными щупальцами, передался Гору со скоростью мысли.

Поток воздуха прошелся по комнате, обдул вспотевший лоб. Гор ясно видел, что дверь не открывалась, но казалось, что кто-то невидимый скользит между ними, выжидая удобного момента, чтобы напасть. По углам, чью загустевшую темень не пробивало даже ночное зрение, угрожающе зашуршало. Шорохи мигом расползлись вокруг, сплелись в незримую сеть, порождая сонм тихих звуков, которых здесь просто не могло быть. Что-то скользило по полу, оставляя за собой влажный след. Цокали коготками призрачные лапы. Мурашки ползли по спине, и только присутствие рядом Влада, — Влада, который почему-то до дрожи в коленях боялся темноты, но все же оставался на месте, — удерживало Гора от позорного бегства. Впрочем, бежать было некуда. Единственный выход находился прямо перед ним, а это страшное, безликое, чем бы оно ни было, ползло именно оттуда.

— Здравствуй, Охранитель, — губы Влада дрожали. — Давно не виделись…

— Это он? Абас… как его там? — Гор не заметил, как и сам перешел на шепот.

— Абусалам, — кивнул Влад. — Их много там… я даже не понимаю, кого он с собой притащил. С четвертого круга сущности, может даже с пятого… Они нас раскатают, Егор. В тонкий блин.

— А эти? Ну, ангелы? Они что же, ничего не сделают? Им все равно?

— Крылатые вмешиваться не станут, не их битва, — Влад скривился. — Они не хотят портить себе репутацию, прорываясь из Бограда с боем, но если кто-то сделает за них черную работу…

Он не успел договорить. Где-то за спиной сдавленным голосом запричитал Беззубый.

— Нет, нет, нет! Я не с ними! Не с ними я! Это они смелые, а я как мышка! Тихий, как мышка, робкий, как мышка! Я не с ними, нет, совсем не с ними!

Голос удалялся по мере того, как пятился Беззубый. Достигнув стены, он резко оборвался и тогда громыхнуло так, что затрясся пол. Звук болью отозвался в ушах. Воздух заволокло серой взвесью оседающей пыли. Гор оглянулся, и на месте стены разглядел черный проем, ощеренный обломками битого кирпича. Беззубый исчез.

Влад сориентировался быстрее. Подтолкнув Гора к пролому, сиганул в него и сам. Под ногами заскрипела кирпичная крошка, в носу свербело от пыли, но даже сквозь нее пробивался пряный аромат дорогого вина. Гор услышал, как сорванная с петель отлетела входная дверь, и что-то хлынуло внутрь, заскользило вдогонку, извиваясь и шипя. Массивные куски взорванной стены выныривали из темноты, и Влад перемахивал через них, не сбавляя хода. Гор мчался за ним со всех ног, борясь с собой, чтобы не обернуться, потому что где-то в глубине души боялся, что увиденное способно обратить его в соляной столп.

— Беззубый, падла, без нас прыгнул! — выдохнул Влад, огибая пузатую деревянную бочку. — Это винный погреб, отсюда на задний двор выскочим…

Но дальше заднего двора уйти им не удалось. Взлетев по винтовой лестнице, промчавшись сквозь узкое, заставленное ящиками и бочками помещение, они вывалились на улицу, на мгновение ослепнув от яркого света, и поняли что дальше хода нет.

Пока они были под землей, прошел дождь. Под фонарями блестел мокрой шкурой асфальт, редкие капли срывались с крыш и водостоков. Воздух был свеж, чист и пах озоном. Исчезли вездесущие проповедники, разносчики листовок и уличные торговцы. Тишина накрыла Храмовый квартал прозрачным куполом. Могло показаться, что это дождь смыл толпы туристов, разогнал религиозных фанатиков, но реальность была куда прозаичнее.

Гор бегло насчитал фигур сорок, после чего сбился. Он чуял, как от их напряжения дрожит мокрый воздух. Видел мрачные сущности, скрывающие лица под широкими капюшонами, видел, как плющится, корежится реальность, стоит только пристально взглянуть на них. На острие этой толпы, прислонясь к литой решетке ворот, скучал Абусалам. Вновь с иголочки, в костюме и при галстуке, он выглядел так, точно попал сюда прямиком со светского раута.

— Влад, Влад… — Абусалам покачал головой. — Ты насмотрелся сериалов внешнего мира? Я что, похож на тупого полицейского, не способного даже оцепление выставить?

Его презрительная усмешка вывела Гора из себя. Он шагнул вперед, стиснув кулаки, закипая от злобы. Влад попытался удержать его, но Гор сбросил руку с плеча.

— Хватит меня игнорировать! — с ненавистью крикнул он толпе. — Вам нужен я?! Так и говорите со мной!

— Резонно, — кивнул Абусалам. — Влад, если не будешь делать глупостей, то мы тебя не держим. А с молодым человеком у нас разговор.

Влад не сдвинулся с места. Демонстративно сплюнул под ноги, смерил Охранителя хмурым взглядом.

— Это ведь ты убил Юнксу, Абу, — задумчиво сказал он. — Как тебе силенок хватило? Как ты справился с Печатью?

Абусалам пожал плечами.

— Старик Юнксу отказался от силы, так что убить его было не так сложно. Он рассеял свой Луч, не оставил ничего. Ты бы знал об этом, если бы тебя заботило что-то кроме твоего глупого самоедства. Пить на пониженных настройках, это так… — он скривился, подыскивая слово, — …так по-плебейски!

— Рассеял? Как?! В смысле — рассеял?!

В голосе Влада Гор услышал искреннее недоумение.

— Без понятия, — Абусалам пожал плечами. — Для меня все эти действия с силой Лучей за гранью понимания. А он не сказал даже под пытками.

Они помолчали. Старые друзья, новые враги.

— Абу… почему ты не убил меня сразу?

— Я пытался, — честно признался Абусалам. — Но ты умудрился уйти от Душегуба, а нас тогда было не так много, как теперь. Но по мере того, как силы Печатей слабели, наши силы росли, так что если ты продолжишь упираться, я с радостью исправлю это упущение.

— Нас? Кого это нас? Кто стоит за этим, Абу? Кто тебя направляет?

— Знаешь, Влад, у меня, правда, нет на это времени, — устало вздохнул Охранитель. — Мы устали сидеть под колпаком. Мы хотим во внешний мир. Уходи, живи дальше, а мальчишку оставь нам…

— Черта с два!

Звонкий голос пролетел над притихшей улицей, заставив Гора вздрогнуть. Влад подобрался. Удивленно обернулся Абусалам. Не чувствуя холода, босиком, в одном лишь тонком калазирисе, украшенном перьями, к ним приближалась Ольга. Открытая грудь молочно белела в темноте, сверкая золотыми кольцами в сосках. Собранные в причудливую прическу волосы вспыхивали жемчужными нитями. Лодыжки и запястья желтыми змеями обвивали тяжелые золотые браслеты. Не женщина, но богиня.

— А вечер становится томным! — промурлыкал Охранитель, нагло разглядывая Ольгину грудь. — Рад видеть тебя, Ольга.

— Обращайся к Исиде, как подобает, смертный! — прорычала ночь.

В желтых кругах фонарей встал жутковатый гибрид мужчины и крокодила. Гор не мог не заметить, как изменился Себек. Новое воплощение оказалось менее успешным. Крокодилоголовый бог стал мельче, уродливее, и вобрал в себя больше от зверя, нежели от человека.

За спиной Ольги… нет, Исиды, выстраивалась небольшая армия. Опозоренные, низвергнутые, боги Египта по-прежнему оставались богами. Гор видел Монту, играющего копьем, и Апофиса, качающегося на огромном чешуйчатом теле, видел хмурую Маат с тяжелым жезлом в руках, прекрасную Небетхет и зеленоликого Птаха, и многих, многих других, с трудом возрожденных после чудовищной бойни. Воспитанные жестокостью и злобой Третьего Круга, они вновь выходили единым фронтом, чтобы на этот раз драться до конца.

— Прошу простить мою неучтивость, — дурашливо поклонился Охранитель, — но, насколько я помню, пресс-служба Великого Царства Египетского не рассылала официальный релиз о возрождении богини Исиды. Как бы там ни было, я рад видеть и саму богиню, и ее вме…

— Гор пойдет с нами, Абусалам, — грубо оборвала его Ольга. — Три Печати разрушены, три Луча рассеяны или неуправляемы. Можете идти во внешний мир, вас ничто не держит…

— К сожалению, не можем, — убийственно вежливо ответил Охранитель. — Мы не знаем, в чем причина, но выходить за границы Бограда можно только на свой страх и риск. Низшие формы тупы и нетерпеливы, они пошли первыми, и знаешь что? Во внешний мир прорывается один из сотни! Понимаешь, Великая Богиня?! Эти безмозглые твари видят проход, идут в него, и гибнут, разорванные последним Лучом! А тех немногих, что избежали этой участи, добивают вояки из оцепления!

Злость все же прорвала его невозмутимость. Последнюю фразу Абусалам не говорил — кричал, брызжа слюной. Гор смотрел на преображенную мать, чувствуя себя щепкой, посреди океана. Могучие силы, природу которых он до конца не понимал, схлестнулись за его жизнь, за его сущность. Хуже всего было то, что Гор не желал примыкать ни к одной из сторон. Впервые в жизни он ясно видел, что правда не за сильными, громкими и уверенными. Правда за бородатым усталым мужчиной, потерянно стоящим в двух шагах от него. Ни Абусалама, ни мать нельзя выпускать во внешний мир, и за это понимание Гор готов был простить Владу все прегрешения.

— А не пошли бы вы оба?! — громко, перекрывая нарастающее гудение противоборствующих лагерей, спросил Гор.

— Егор, как ты разговариваешь с матерью?!

Ольга полыхнула золотистыми глазами, и Гору на миг захотелось спрятаться, втянуть голову в панцирь. Ее всесокрушающая ярость, обычная человеческая злость, помноженная на обиду женщины у которой отняли возлюбленного, могла дать фору любому божеству.

— Так, как следует разговаривать с каждым, кому вздумается считать меня своей вещью. Вместилищем, сосудом, или камерой хранения для своего дохлого мужа.

— Егор, следи за языком! — предостерегающе зашипела Ольга.

Звонкие хлопки заметались по опустевшей улице. Абусалам театрально аплодировал узкими холеными ладонями. Его черные брови удивленно прыгнули вверх, да там и застыли.

— Вот это да! Ну и ну! Немыслимо! — он восхищенно зацокал языком. — Тогда я тем более не понимаю, в чем наши разногласия, Великая Богиня?! Мы ведь хотим одного и того же, верно? Ну же! Уничтожим последнюю Печать, а Осирису найдем сосуд получше! Да во внешнем мире мы найдем ему сотню сосудов! Тысячу сосудов!

— Нет, Абу, так не пойдет, — Ольга решительно мотнула головой. — Мой муж возродится божеством в теле моего сына. Только так. Егор не умрет.

— Ну, спасибо, — процедил Гор сквозь зубы.

— Интересно… — вкрадчиво поинтересовался Абусалам. — Ты ведь видишь меня, Ольга-Исида? Видишь, кто я есть?!

Охранитель наклонился вперед, и на мгновение Гора укололо узнавание. Что-то мелькнуло в его хищном, голодном профиле, в подернутых пленкой безразличия глазах. Знакомое, до дрожи в коленях.

— Я вижу, кто ты есть, — густо насурьмленные ресницы Ольги качнулись, подтверждая.

— И все же ты стоишь у меня на пути?!

— Я не стою у тебя на пути, — Ольга помотала головой, и Гору показалось, что голос ее больше не так тверд и уверен. — Я хочу забрать свое. Дай завершить инициацию, и Осирис укротит Луч, если понадобится, то рассеет его!

— Я не могу ждать!

Гневный крик Абусалама заставил Ольгу отшатнуться. Элегантный костюм затрещал по швам, выпуская наружу гипертрофированные мышцы и уродливые наросты. Глаза Охранителя затопила тьма, а нижняя челюсть с хрустом отвисла, превращая рот в широкую пасть, из которой костяными ростками стремительно пробивались острые акульи зубы. Там, за двумя рядами смертоносного частокола, Гор видел пылающее пламя и черный дым.

Две армии заволновались, начали осторожно сближаться, и Гор понял, что дальше тянуть нет смысла. Он повернулся к Владу, и быстро, сбивчивым шепотом сказал ему самое важное, самое главное. Он даже успел почувствовать удовлетворение, глядя, как изумленно округляются глаза Влада, но времени оставалось преступно мало, и Гор решительно встал между матерью и страшным нечто, все еще носящим личину Абусалама.

— Тихо! — рявкнул Гор, махая руками. — Тихо, вы все!

Он обернулся к горбатой твари в треснувшем костюме.

— Знаешь, что это? — указательный палец зацепился за серьгу, до предела натягивая мочку уха.

Гор без улыбки смотрел в глаза чудовища, похожие на два черных бильярдных шара. Улица молчала, лишь изредка нарушая тишину многоточиями разбивающихся капель. Казалось, посреди Храмового квартала, замершего в ожидании битвы, остались двое — сильнейший ом и неопытный мальчишка. Из их глаз друг за другом следили две враждующие силы, готовые проявить себя в любую секунду.

— Я очень боюсь боли, — признался Гор непонятно кому. — Это странно, потому что я почти не помню, каково это, ощущать сильную боль. Всякий раз я как будто отключаюсь, а мое тело все делает за меня. Оно лучше знает, как надо. Всегда знало. Оно вытаскивало меня из разных передряг. Надеюсь, вытащит и из этой…

Он резко дернул серьгу вниз, разрывая мочку надвое, и даже не вскрикнул.

XVIII

В центре Храмового Квартала полыхнула маленькая сверхновая. Секундой раньше я бросился к Ольге и накрыл ее своим телом, а также всей возможной защитой, что успел вспомнить и возвести за те короткие мгновения, что отпустил мне Егор. Над нами бушевала огненная стихия, срывая слои оберегающих заклятий, как луковичную шелуху. Мой хребет ощущал невыносимый жар так же явственно, как шея чувствовала горячее дыхание Ольги. Ее испуганный шепот вливал в защиту новые силы, и только поэтому мы все еще держались.

Вокруг нас пылала брусчатка, а спекшийся асфальт вставал на дыбы. Изредка среди оранжевых вихрей проносились объятые огнем тени, отдаленно напоминающие человеческие фигуры. Предсмертные крики тонули в реве мощнейшего взрыва. Горели люди и боги, горела земля, и сам воздух тоже горел. Один Егор невредимый стоял в эпицентре огненного торнадо, запрокинув лицо в небо, натянутый, как струна.

Вряд ли это длилось дольше пяти секунд, но нам, укрытым истончающимися заклятиями, показалось, будто прошло несколько часов. Когда последняя Эгида все же треснула, нас с Ольгой швырнуло на обугленное пепелище. Шатаясь и держась друг за друга, мы недоверчиво глядели на дымящий шлак, в который превратилась цветущая улица. Тут и там полыхали огни, освещая обглоданный взрывом Собор Вознесения Господня. Вся Храмовая площадь выглядела так, словно ее несколько дней утюжили бомбами. Уцелел лишь крохотный участок тротуара, сохранивший форму наших с Ольгой тел.

Егор пошатнулся, и мы бросились к нему, подхватили под руки. Он висел на нас, пока туман в его глазах не рассеялся. Мутный взгляд ощупал наши потрясенные лица, загорелся узнаванием.

— Получилось? — хрипло прокаркал Егор.

Ни ожогов, ни ран, даже одежда не обгорела. Лишь джинсы слегка перепачкались в копоти. Ольга держала Егора бережно, как величайшую драгоценность. От нее волнами исходило неземное обожание и готовность пожертвовать собой сию же минуту.

— Да, мой бог! — задыхаясь от восхищения, прошептала она. — У нас все получилось! Ты вернулся!

Она потянулась к нему губами, и Егор отшатнулся, вырываясь из ее заботливых рук. Ольга захлопала ресницами, растерянная, не понимающая в чем дело. В ее картине мира все складывалось просто и правильно — такой разгул магической стихии могла учинить только энергия Луча, направляемая опытной рукой, а значит, инициация завершилась, возродив ее возлюбленного и господина! Но я видел, где она ошибается. Видел, потому что Егор позволял мне увидеть это, впервые с момента нашего знакомства. В душе я аплодировал его стойкости и упорству, и немного жалел его мать, запутавшуюся женщину, не способную принять реальность, вне своих представлений о ней. Егора я тоже жалел, но совсем по другим причинам.

— Если это то, зачем ты приехал в Боград, то да, все получилось, как надо, Егор…

Я не знал, что еще сказать ему, уцелевшему в вихре магического шторма, но сгорающему изнутри от несправедливой обиды и жажды мести. Мне стоило понять это раньше. Мне многое стоило понять и заметить раньше, но я был слишком занят жалостью к себе, как ни мерзко признавать правоту Абусалама.

Ом, выросший без магического изобилия, способен на большее. Он сильнее, потому что самые крохотные победы достаются ему ценой титанических усилий, а титанические победы достаются ценой усилий божественных. Он экономнее, потому что умеет высасывать доступные ресурсы до последней капли. Он опытнее, потому что привык выживать в самых суровых условиях.

Когда-то мы все были именно такими, гениальными самородками, объединенными волей Старика Юнксу. Не так давно внешний мир был способен поставлять первоклассных омов, закаленных нуждой и магическим голодом. Мы были отчаянно злы и ненасытны до знаний, потому что понимали, нужно пользоваться тем, что имеешь. Кто знал, что понадобится всего два десятилетия, чтобы самоучки внешнего мира выродились, измельчали. Зачем изводить себя, довольствуясь малым, когда от магической Мекки тебя отделяет несколько часов езды на поезде? Потому-то в последние годы так мало омов высших порядков. Потому-то все больше любителей, и все меньше профессионалов. До этого дня, до этой минуты я считал такой уклад вещей естественным. Теперь же оставалось разобраться, радоваться мне от того, что я ошибся, или ужасаться.

— Мой бог?! — заскулила Ольга, заламывая руки. — Ты не узнаешь меня?!

Глядя сквозь мать, Егор прошелся по жирной дымящейся золе. Под ботинками хрустело и крошилось, и нельзя было опознать, это просто спекшаяся земля, или чьи-то останки. Я пытался разглядеть в нем какие-то эмоции, но лицо Егора застыло бледной посмертной маской.

— Это я сделал? — он обвел рукой выжженное пространство.

— Точнее сила, живущая в тебе, — я кивнул. — А ты ждал чего-то другого?

— Чего-то вроде… — Егор задумчиво ковырнул носком хрупкий холм цвета сигаретного пепла. — Я никогда не был настолько близок к смерти, Влад. Во внешнем мире это были тренировки, симуляции. Я даже не представлял, на что способен мой защитный механизм… в таких условиях.

— Мой повелитель?! Денис?! — плачущим голосом позвала Ольга.

Егор ее будто не видел. Сорванная серьга взлетала в воздух и падала обратно в ладонь. На ободке засохла рыжая струйка крови. Егор дотронулся пальцами до уха и зашипел.

— Скажи, Влад, ты ведь и сам не видел ничего подобного, верно?

Тут он попал в самое яблочко. Этот взрыв был самым невероятным, страшным и разрушительным, за всю мою жизнь, а повидал я их немало. В нем было что-то природное, дикое, древнее, и при этом я отчетливо ощущал разум, направляющий эту мощь в нужное русло. Воля Егора огранила алмаз, превратив его в бриллиант, пусть немного грубоватый, — сказывалась нехватка опыта, — но вне всяких сомнений — подлинный шедевр. Егор кивнул, принимая мое молчание вместо ответа.

— Мой отец был прав, вы замкнулись в себе. Побоялись идти дальше, испугались первых серьезных трудностей, первых жертв. Забыли, что у большого знания большая цена. В чем-то мой отец оказался смелее вас, пускай его на это толкал страх смерти… А вы? Копошитесь в устаревших знаниях, как опарыши в навозе…

Серая пыль поглотила презрительный плевок. Легкий ветер робко взметал облака пепла, теребил подол Ольгиного калазириса. Температура упала, но воздух плыл от идущего с земли тепла.

— Я поверить не мог, что все настолько примитивно. Думал это такая разводка для лохов из внешнего мира. Только потом понял, что вы не просто выдаете за Великую Тайну какое-то гнилое старье, — вы сами верите, что это Великая Тайна.

— Что ты хочешь этим сказать? — непросто в этом признаться, но да, этот заносчивый мальчишка достал меня. — Вы там, во внешнем мире, нашли какую-то свою Великую Тайну, что бы это ни было?!

— Да, нашли, все так! Я нашел, — Егор сверкнул глазами, заставив Ольгу восторженно охнуть. На мгновение он превратился в молодую копию Дениса. — Боги слишком долго отсутствовали на Земле, и мы научились жить без них. Мы открыли такие тайны, что сами стали подобны богам. Мы летаем по воздуху, говорим на расстоянии, лечим смертельные болезни и уничтожаем друг друга в таких масштабах, что Марсу не снилось! Да, в этом мы особенно хороши! А вы вдруг позабыли об этом, продали все достижения Человечества за пачку заплесневелых заклятий!

— Егор, эти заклинания оттачивались веками! Боги…

— Да забудь ты уже об этом! Забудь! — в запале перебил меня Егор. — Они оттачивали их тысячи лет назад, на крестьянах, пасущих коз, и верящих, что по ночам солнце проглатывает злой демон! И вы дружно пошли в ученики к этим?! Да это как если бы к тебе пришел пещерный человек, и начал учить добывать огонь трением! Да, в этом он лучше тебя, и многому сможет тебя научить, но… блин, Влад, у тебя же есть зажигалка! Тысячелетние достижения науки к твоим услугам, а ты радуешься возможности добывать огонь с помощью палки и дощечки?! Серьезно?!

Я, наконец, понял к чему он клонить. Здравое зерно в его словах имелось, но желание съездить ему по физиономии от этого только усилилось. А тут еще и Ольга, не сводящая с сына влюбленных глаз…

— Да послушай ты меня, Егор, магия не совместима с технологиями, с наукой! Это разные вещи…

— Ты врешь самому себе, — качая головой, вновь перебил меня Егор. — Настройки, это ведь целиком и полностью ваше изобретение. Вы тогда приоткрыли новую дверь, но почему-то не вошли в нее. Потоптались на пороге, и вернулись обратно. А ведь могли создать собственную школу, основанную на разуме, а не на замшелых верованиях! То, что сейчас произошло, ты ведь можешь повторить это! Ты достаточно силен, и если хоть немного представляешь себе принцип термоядерной реакции…

— Постой, постой! — настало мое время изумленно перебить Егора. — Это что же? Это взрыв водородной бомбы?!

Внезапно начала зудеть кожа, глаза и даже как будто внутренние органы. Я чуть ли не физически почувствовал, как меня пронзает губительная радиация. Когда Егор кивнул, ощущение это только усилилось.

— Именно так. Или следует назвать это Огненным Дождем Гора, чтобы в вашем цирке меня начали воспринимать всерьез?! Это вот все — недостаточно серьезно?!

Он обвел выгоревший пустырь рукой. Иллюстрация более чем убедительная. Я вдруг подумал, что все эти десятилетия мы не приглашали в Боград ученых, исследователей. Только туристов. Мы негласно монополизировали изучение местных тайн, но сами изучением давно не занимались. Мы превратились в архивариусов: дотошно записывали, систематизировали, каталогизировали, и только. Это было настолько обидно и больно, что у меня закололо сердце. Точно чьи-то невидимые ледяные пальцы…

— Ледяные Пальцы… — захрипел я, падая на колени.

— Что?!

Егор склонился надо мной, непонимающе сдвинув брови. Ответить ему я не мог, заклятие сжималось холодными змеиными кольцами. В иное время я отбил бы его не думая, но сейчас приходилось прикладывать усилия, а Егор стоял — дурак дураком, даже не понимая, что меня пытаются убить. К счастью Ольга сообразила быстрее.

Она ухватила меня за плечо, и я с облегчением ощутил, как исчезают сдавившие грудь ледяные тиски. Стройное тело выгнулось, задрожало, когда Ольга пропустила Ледяные Пальцы Хель через свое сердце. А потом петля замкнулась, и заклятье вернулось отправителю. Далеко по улице, там, где тьму не пугали фонари и тлеющие остатки взрыва, взвился и тут же оборвался испуганный женский крик. Ольга схватила сына за рукав.

— Нам нужно уходить отсюда, мой бог! — взволнованно прошептала она.

— Да сколько это… — Егор попытался освободить руку, но обреченно сдался. — Блин, Влад, ну хоть ты ей скажи!

Все еще стоя на коленях, я закрыл глаза. Пальцы нырнули в золу, погрузились на фалангу, на две, на три фаланги. Чувствительные подушечки принялись ловить вибрацию. Долго ждать не пришлось. Они шли отовсюду — с запада и востока, пробирались между заборами и оградами с юга, и мрачной лавиной выплескивались из храмов с севера. Их было невозможно много, ни один заговор не может существовать, когда в него вовлечено столько участников. Это уже напоминало эпидемию, массовое помешательство, целью которого были мы — последние люди, хранящие рассудок.

— Нет времени, Егор, — сказал я. — Ольга права, нам надо убираться отсюда.

— Тогда идемте, — он по-прежнему не задавал лишних вопросов. — Давайте найдем место, в котором сможем все спокойно обсудить.

— Нет такого места. В Бограде точно нет. Разве что во внешнем мире… не знаю, надолго ли…

— Значит, пошли во внешний мир, — согласился Егор.

Его наивность в некоторых вопросах меня поражала. Я никак не мог соотнести, что ом, походя спаливший толпу богов, и восемнадцатилетний пацан с разорванным ухом, это один человек.

— Единственный способ покинуть Боград, это поезд, а я боюсь именно там-то нас и будут ждать. К тому же я не уверен, что Харон окажется на нашей стороне. Я вообще не уверен, есть ли кто-нибудь на нашей стороне…

Егор поглядел на меня, как на идиота. Дьявол, как же мне хотелось стереть это надменное выражение с его физиономии.

— Нам не нужен поезд. Мы пройдем прямо через границу. В конце концов, я же, вроде как, Печать, и это мой Луч сейчас сходит там с ума.

Я молча выругался. Мальчишка в очередной раз оказался прав.

— Хороший план, — проворчал я. — Только есть одна проблема. Прямо сейчас, в эту минуту, сюда стекается весь Храмовый Квартал. Не думаю, что они идут поздравить Осириса с инициацией.

— Если они задумали злое против моего Повелителя…

Ольга гневно сверкнула глазами, но Егор не дал ей договорить. Деловитый и собранный, он вертел серьгу в пальцах, а я мог только завидовать его спокойствию.

— Есть и другой путь, — сказал он. — Мы ведь можем прыгнуть прямо туда.

— О, конечно! — я не удержался от ехидства. — Если твои ботинки сойдут за сандалии Гермеса, то…

Я запнулся, увидав, как широкая мальчишеская улыбка растягивает губы Егора.

— Твою мать… — устало выругался я. — Ты и это умеешь?

— Только в теории, — Егор выставил руки перед собой, словно оправдываясь. — Я читал научные работы по телепортации, и понимаю принцип, но…

— Но ты ни разу не пробовал, — кивнул я. — Что ж, понятно… Поиграем в подопытных кроликов… Как ты собираешься это сделать?

Егор поджал губы, нахмурился на мгновение. Наконец, кивнув своим мыслям, он сложил ладони лодочкой, и резко проткнул воздух перед собой. Проведя воображаемую линию до земли, Егор разъединил руки, потряс запястьями, сбрасывая напряжение. Со стороны это напоминало выступление фокусника в цирке. В обычном цирке, где клоуны, силачи, воздушные гимнасты, и ни одного живого мертвеца. Вот только я чувствовал напряжение силовых потоков вокруг Егора, вокруг его рук, которые, казалось, вот-вот вспыхнут двумя факелами.

Сделав обратную лодочку, Егор вонзил пальцы в проведенную черту. С видимым усилием развел руки, и мир разошелся надвое, как театральный занавес. Космическая чернота, служащая изнанкой нашей реальности потрясла меня до глубины души. В исполнении Егора действие выглядело простым, но я-то знал, каких усилий ему это стоило. На бритых висках проступили рельефные вены, лоб покрылся испариной, в уголках глаз расцвели лопнувшие капилляры. Мне показалось, что его даже слегка пошатывало.

Егор победоносно хмыкнул, и без раздумий шагнул в раскрытый портал. Следом, ни секунды не колеблясь, нырнула Ольга. Я потоптался в нерешительности. Надвигающаяся угроза была куда понятнее, чем эта беспросветная чернота, которая быть может, — только быть может! — перенесет меня в безопасное место.

— А, чтоб вас всех… — прошептал я себе под нос, и шагнул в вертикальную бездну.

* * *

Это было совершенно не похоже на прыжок в Сандалиях Гермеса. Голова не кружилась, желудок не пытался выбраться через горло. Не было ощущения, что мною выстрелили из требушета. Тело словно разобрали на части и собрали вновь, уже в другом месте. Собрали быстро, переход едва ли длился сотые доли секунды. Однако этот момент, — гнетущий момент небытия, — показался мне целой вечностью. В остальном новый способ путешествовать оказался гораздо удобнее.

Только что я стоял посреди выжженной Храмовой площади, а в следующее мгновение ловил ртом пьянящий весенней ветер. Сладкий аромат просыпающейся степи и нарождающихся трав прочистил мои ноздри от горелой вони и копоти. Я осторожно поднял настройки ночного зрения до максимума. Здесь оказалось еще темнее, чем на улице без фонарей.

Егор жестом велел мне отойти. Портал он затянул уверенно, точно делал это сотни раз. С его лица исчезла улыбка, уступив место мрачной сосредоточенности. Этой серьезности я мог только порадоваться. Кем бы ни были наши преследователи, они многочисленны, сильны и желают нам смерти. Если мы останемся в Бограде, рано или поздно они найдут нас.

Я принюхался, надеясь уловить запах воды. Холодный, напитанный талым снегом и кристальными горными ручьями, бегущими с ледников, он витал совсем рядом, километрах в пяти от нас. Все-таки Егор собрал портал с поразительной точностью, — там, за сопками, нес свои воды Большой Тесь.

— Воздержитесь от магии, — предостерег я. — Никаких полетов и прыжков, чтобы не засекли по магическому следу. До границы пойдем ногами.

Конечно, мы не пошли, а побежали. Поздний вечер перешел в ночь, швырнув небу пригоршню звезд и выкатив обкусанную луну. На взвинченных настройках пять километров остались позади за считанные минуты. Босая Ольга бежала наравне с нами, и можно было только гадать, каково приходится ее ногам.

Когда впереди замаячила речная гладь, подсвеченная лунным светом, Егор взволнованно вскрикнул. Вид живого Луча намертво впечатывается в память, оставаясь там навечно. Я разделял восхищение Егора с досадой и тоской по утраченной силе. Луч Мими пропал после ее смерти. Мой отнял Седой Незрячий. Юнксу умудрился рассеять свой еще до убийства. Луч, что подобно электрической дуге извивался сейчас в водах реки Большой Тесь, был последним.

Степь полого сбегала к реке, густо заросшей вдоль берегов кустами и небольшими деревьями. Набухшие почки облепляли голые ветви жирными мохнатыми гусеницами. Под ногами мокро скрипел песок. Как сомнамбула, Егор прошел по нему, оставляя отчетливее следы ребристых подошв. Он вошел в ледяную руку по бедра, и замер там, заворожено касаясь воды кончиками пальцев.

Я присел на песок, с трудом сопротивляясь свинцовой усталости. У кромки реки суетливо прохаживалась Ольга. Как ретивый солдат, она несла караул, охраняя покой своего бога и повелителя. Кажется, страшные секунды под ядерным вихрем не прошли для нее даром, окончательно сломав и без того надломленный рассудок. Егор медлил, не пытался усмирить Луч, а касался его осторожно, глядя с тем же обожанием, с каким на него самого смотрела мать.

— Давай, Егор, — поторопил я. — Не стоит тут задерживаться. На той стороне мы будем хотя бы в относительной безопасности…

Вода колыхнулась, когда Егор обернулся ко мне. Он весь дрожал от возбуждения — губы, пальцы, колени, тряслись и подрагивали. Его пересохшее горло отчаянно хрипело.

— Но с такой силой… Влад! Зачем бежать, зачем прятаться, когда есть такая… такое… Мы ведь можем дать бой! Я могу! Один!

Я с сожалением покачал головой.

— Не можешь, именно потому, что ты один, мы с Ольгой не в счет. А против тебя не какой-то там мятежный божок с кучкой адептов. Против тебя половина Бограда!

— А вторая половина? — не желал сдаваться Егор.

— В лучшем случае — подождет развязки, чтобы встать на сторону победителя. В худшем — будет гадить исподтишка. Даже с мощью Луча ты не выстоишь…

— А если с этим? — Егор мотнул головой куда-то вдоль берега. — С этим справлюсь?

Пришлось долго напрягать глаза, чтобы понять, о чем он. Наконец я догадался просканировать берег в магическом спектре и охнул от неожиданности. Здоровенная глыба, основанием уходящая под воду, призрачно мерцала энергией. А километрах в двух от нее — еще одна. Вдаль, со строгим интервалом, убегал извилистый строй каменных менгиров. Я обернулся, пораженный внезапной догадкой. Так и есть! Сверкающие магические жемчужины оплетали Большой Тесь драгоценным ожерельем.

— Что это вообще такое?

Заметив наше внимание, Ольга подошла ко мне. Я хотел что-то сказать, как-то объяснить эту странность, но понял, что не могу. Впервые за десятилетия в Бограде, — в моем Бограде, — нашлось что-то, о чем я не имел ни малейшего понятия. Это было немного волнительно, но больше раздражало. Я захлопнул рот, и устало вздохнул.

— Не знаю. Пойдем, посмотрим.

Егор остался в реке, трогая воду руками. Идти пришлось дольше, чем я рассчитывал. Глыба оказалась огромной, куда больше, чем выглядела издалека. Инородное тело на широком лике степи, она явно была не из этих мест. Но кто воздвиг ее здесь? Кто, и зачем?!

Скрывая небо, глыба возвышалась над нами на добрые метров десять, но странным образом у ее подножия было как будто светлее. Старая, обгрызенная временем и ветром порода, таила в себе огромный энергетический заряд. Он ощущался даже на расстоянии, а поблизости норовил раздавить, пригнуть к земле любую магическую форму. Это было так похоже на действие Луча, что я не сразу понял, что сходство не случайно. Лишь прикинув окружность Границы, и вычислив приблизительное количество менгиров, меня осенило. Я не понимал только, кто…

— Учитель? — удивленно прищурилась Ольга.

— О, боги… — прошептал я. — Да не может быть…

Рука моя коснулась холодного камня. Я будто ждал, что в траченных эрозией гранях менгира мелькнет призрачное лицо Старика Юнксу, хотя и понимал, что это глупости. Его Луч, тот самый, что по версии Абусалама рассеялся в небытие, никуда не делся. Заключенный в тысячах носителей, он все еще охранял Боград. А за ним, все такой же голубовато-льдистый, угадывался мой северный Луч.

Лицо мгновенно промокло, точно это не Егор, а я плескался в реке. Я всхлипнул и рассмеялся сквозь слезы. Магьян Кербет, Седой Незрячий, гроза подземного мира, не сумел укротить мою Печать, не смог подчинить своей темной воле. Я прощупал менгир еще раз — да, Луч Мими тоже был здесь. Раздробленный, но целый, один из трех, но единый с ними. Казалось, руку протяни, и бери, наполняйся Силой, но я не мог. Я узнал эти кряжистые каменюки, и план Учителя, — боги, я вновь называл его Учителем! — встал передо мной во всей своей небывалой сложности. Я порывисто обернулся, хватая опешившую Ольгу за плечи.

— Ты поняла?! — радостно закричал я.

— Отпусти меня, сейчас же! — прошипела Ольга. — Или, клянусь…

Выслушивать ее угрозы не было времени, и я, чувствуя себя последней сволочью, надавил на больное.

— Ты хочешь, чтобы твой бог жил? — заглядывая в ее глаза, проникновенно спросил я, избегая называть Егора по имени. — Хочешь, чтобы он снова глядел на тебя, как раньше? Чтобы прикасался к тебе? Хочешь?!

Ольга закусила губу, стараясь не разреветься. Богиня то она богиня, но женские чувства избываются непросто. Ее бог охладел к ней, и это причиняло Ольге не иллюзорную боль.

— Денииис! — простонала она.

— Да, Денис! Хочешь, чтобы вы с Денисом жили долго и счастливо? Здесь, в Бограде, да?! — я вцепился в нее взглядом и легонько гладил по плечам. — Тогда слушай меня! Внимательно слушай! Призови сюда всех, кто остался в Пирамиде. Всех, кто готов встать за Осириса. Даже самых маленьких и слабых. Сюда идет цунами, слышишь меня?! Трижды проклятое магическое цунами, обезумевший ураган, но его твой бог встретит сам. Твоя задача — сделать так, чтобы его случайно не пришибло на излете. Потому что с богами и омами, идет целая армия низших магических форм, и у твоего бога не будет времени, чтобы заниматься еще ими. Избавь его от этой проблемы. Будь полезной. И ты вернешь себе его расположение. Понимаешь меня?

Я с силой встряхнул Ольгу, выводя из транса.

— Понимаешь?!

Странно посмотрев на меня, она кивнула и отошла в сторону. Я мысленно поздравил себя с успехом. Здесь порядок. Ольга скорее умрет, чем даст какому-нибудь шальному вурдалаку прорваться к ее повелителю.

Все, время не ждет! Мне вдруг показалось, что утро наступает слишком быстро, хотя на самом деле до рассвета оставалось еще несколько часов. Я резко зашагал к Егору, на ходу окликая его. Он выбрался из реки, мокрые джинсы липли к ногам, и даже в темноте я различал, как посинели его губы, но он выглядел по-настоящему счастливым.

— Егор, бегство отменяется, — сказал я, внутренне замирая от собственной решимости. — Ты сможешь закинуть меня домой?

XIX

В квартире все оставалось таким, как было. Разве что бардака прибавилось. На столике сохла недоеденная пицца с паприкой. Пепельница топорщилась горой окурков. Спертый воздух пах вишневым табаком, запустением и, совсем немного, Ольгиными духами.

Портал едва начал затягиваться, а я уже бросился в спальню, потрошить прикроватные тумбочки. Я не пользовался этой штукой чертову прорву времени, и даже не был уверен, что она все еще работает. Захламленные доверху ящики напоминали свалку из сигаретных пачек, рекламных буклетов, визиток, шариковых ручек, детективов в мягкой обложке, упаковок с презервативами, боевых амулетов, защитных артефактов и перепутанного клубка зарядок для мобильного телефона. Сам телефон отыскался в самом дальнем углу нижнего ящика.

Старенький мобильник, один из первых моих, удивленно пиликнул, когда я воткнул зарядку в сеть. Конечно, проще и быстрее связаться с моим заместителем с помощью телепатии, но я опасался слежки. Если мои догадки верны, то вскоре я откроюсь сам, но пока хотелось оттянуть этот момент, как можно дальше.

Шкала емкости аккумулятора наконец перестала мигать красным, и я по памяти набрал номер Сережи Кротова. После третьего гудка трубку сняли, и бодрый, немного удивленный голос ответил:

— Слушаю?

— Сережа, не спишь? — подозрительно спросил я.

— Владислав Арнольдович? Это вы?! — недоверчиво воскликнул Кротов. — Какой там сон, вы видели, что на улице творится? Вы куда пропали?! Вас же обыскались все! Охранитель заходил, и Министр…

— Да, да, Сереж, я в курсе! Это все сейчас не важно! — я торопился, и от этого начинал раздражаться. — Напомни мне, Старик Юнксу входил в совет директоров какой-то добывающей компании, да? Она еще разорилась лет пять-семь назад.

— Помню, было такое. «Боград добыча». Только она не разорилась. Ее поглотило «Боградское горнодобывающее предприятие». Там был небольшой скандал, потому что ваш друг — единственный из старого совета директоров вошел в новое правление.

— Тогда какого хрена Учитель…

Я хотел сказать «жил, как нищий», но осекся. Этого крохотного кусочка про скандал и слияние, как раз не хватало, чтобы план Учителя обрел четкие контуры. Он никогда не бросал нас, и сейчас мне было невыносимо стыдно и горько от того, что мы бросили его.

Пока мы играли в серых кардиналов Бограда, Учитель продолжал работать. Пока я глушил совесть алкоголем и наркотиками, он строил новую защиту для внешнего мира. Все мы знали, что Печати не навсегда, но только он один попытался что-то предпринять. Должность в совете директоров приносила ему немалый доход, который он тратил на создание новой решетки между двумя мирами.

— Владислав Арнольдович? — голос Кротова вывел меня из задумчивости.

— Да, я здесь, здесь! Сережа, мне нужно, чтобы ты кое-что нарыл про эту контору. В частности, где проводились последние… нет, не так! Слушай, этой информации, скорее всего, нет в общем доступе, и я не совсем понимаю, как ты ее найдешь… попробуй отследить перемещения их техники и омов на Большой Тесь за последние две-три недели?! Справишься?

— Сделаю, что смогу, Владислав Арнольдович, — с готовностью ответил Кротов.

Я и сам знал, что он справится, и действительно расшибется в лепешку, но найдет мне ту брешь, которую Учитель так и не успел закрыть.

— Вот и славно! Там должно быть некое… хммм, сам не вполне понимаю, но… в общем, там они завершали большой проект, и следы остаться должны. Ты мне не звони, как найдешь. Я, скорее всего, буду занят. Скинь координаты сообщением. Ну все, давай, давай, скоренько!

Я нажал отбой и задумчиво посмотрел на мигающие деления зарядки. Будем надеяться, что этого хватит. Телефон лег во внутренний карман куртки, ближе к сердцу. Если он сломается, значит, мою защиту смели, и для меня все это будет уже не важно. Я поспешно распихал по карманам артефакты, и вышел в гостиную.

Подойдя к окну, я положил ладони на толстое стекло. Значит так, Егор? Использовать разум? Скрестить магию с наукой? Сила потекла сквозь пальцы, вызывая сильнейшую вибрацию. Я закрыл глаза, наугад улавливая частоту колебания стекла. И это оказалось легче легкого.

Окно осыпалось дождем мельчайших осколков, и в комнату ворвался ночной ветер. Он принес с собой прохладную свежесть, выдул спертый воздух, развеял дурные запахи. Он прочистил мой разум, такой же затхлый, застоявшийся, похожий на покрытую ряской трясину. Я вдруг вспомнил, как это здорово, открывать новое!

Я засмеялся радостно, искренне, и шагнул вперед. Упал вперед. Времени мало. Времени чертовски мало, и с каждой секундой становится все меньше.

Мне нужен тролль.

* * *

На зов никто не ответил. Ольга швырнула его в магическое пространство Бограда, как швыряют в воду увесистый булыжник. Расходящиеся круги пошли широкими волнами, но никто не отозвался, хотя Ольга чувствовала, что колебания достигли не только тех, кому предназначались, но и тех, от кого их следовало скрыть. Эти, вторые, услышали, восприняли, и стаей угрюмых гончих бросились по слабому следу.

Два чувства переполняли ее — злость и обида. Ольге хотелось разорвать на куски каждого, кто услышав ее клич, забился в свою нору, в надежде переждать потрясения. Эти трусливые твари позорили ее перед воскресшим повелителем! В другое время, в прошлой жизни, она, вероятно, нашла бы в себе силы понять их страх вновь рассеяться в небытие, на какое-то время перестать быть. Часть ее, та, что звалась Исидой, знала об этом не понаслышке. Воспоминания, ставшие отныне общими, раскрыли Ольге всю сущность богов, — паразитов, не способных полноценно существовать без носителя. Бесконечность, наполненная неудовлетворенностью и болью, вот чем была жизнь без тела.

Но куда сильнее Ольгу мучило равнодушие возлюбленного. Почти два десятилетия она прожила в постоянном страхе, лишенная сил, оторванная от Бограда, и все ради того, чтобы вернуть того, кто теперь даже не смотрит в ее сторону! Это было так несправедливо, что Ольге хотелось расплакаться. Только Исида, древняя, мудрая, заставляла ее держаться. Служить Осирису, защищать его, не дать ему снова умереть — вот что сейчас по-настоящему важно. Потому-то она покорной собачонкой торопливо шагала за ним вдоль берега, блокируя боль в израненных ногах.

Иногда Ольга ловила на себе взгляд любимых карих глаз, внимательный, тяжелый. Тогда плечи ее начинали дрожать. Ей казалось, что за ликом Великого Бога, за странно помолодевшим лицом Дениса, она все еще видит своего сына. Ольга старательно отгоняла неприятный морок, и прятала взгляд в мокром песке под ногами. Хватало ее ненадолго. Через минуту-другую она, обмирая от восторга и благоговения, вновь принималась следить за величественной поступью возрожденного Осириса.

Равнодушные менгиры оставались за спиной, но впереди вырастали все новые глыбы. В каждой из них Ольга не только чувствовала ураганную силу Лучей, но и видела частичку души Учителя. Он как будто двигался рядом с ними, переплывая из камня в камень, являя себя в каждой гладкой поверхности, способной создать хотя бы видимость зеркального отражения. Ольге хотелось поблагодарить его, сказать, что он оказался прав, что им и вправду удалось спасти Денису жизнь, но она не была уверена, что Учитель услышит. Остатки его жизненной силы вряд ли способны на понимание. Они наблюдали и, кажется, направляли. Вели за собой.

Егор… Ольга осеклась, и тут же поправила себя — Денис! Конечно же Денис! — шел по берегу реки, оставляя в песке глубокие следы. Рука простерта над водой, парит, вбирая энергию так естественно, так привычно. Луч больше не бесновался, не изгибался кольцами, точно морской змей, — послушно тек против течения за своим хозяином, и вся его мощь, разлитая по могучей реке, без остатка впитывалась в несовершенное человеческое тело, ставшее совершенным сосудом.

На пригорке шевельнулись кусты, оглушительно в ночной тишине хрустнула ветка. Денис даже шаг не замедлил, а Ольга вздрогнула, зябко провела ладонями по предплечьям, сгоняя крупные мурашки. Сплетение ветвей, черная земля чуть прикрытая свежей травой, служили идеальным укрытием, но тот, кто издал эти звуки, не очень-то таился. Он хотел, чтобы жертвы знали о преследователе. Или о преследователях?

Ольга встряхнулась, гневно полыхнула глазами. Ну уж нет! Хватит! Никакого больше страха! Пусть весь он останется там, во внешнем мире. Здесь и сейчас она вновь будет смелой!

Руки вскинулись вверх, и вместе с ними взметнулось яркое пламя. Огонь пополз по зарослям, треща мокрыми ветками, стало немного светлее. Рыжие челюсти сомкнулись на кустах, вгрызлись в них с голодным остервенением. Что-то крупное, лохматое заметалось живым факелом, оглашая сопки отчаянным предсмертным ревом. Кто-то больно стиснул Ольгу за локоть.

— Что…?! Да какого…?!

Перед ней соткалось лицо Дениса… лицо Егора… Гора, Дениса, Осириса… нет, все же Дениса! Его перекосило от злости, скулы вздулись желваками, брови грозно сошлись на переносице. От этого взгляда Ольге хотелось упасть, свернуться калачиком и скулить.

— Черт, да что с тобой?! — заорал Денис. — Зачем ты это сделала?!

— Мой повелитель, мой господин! — давя слезы, попыталась оправдаться Ольга. — Там кто-то был, и я…

— Там был вурдалак! Один! Безмозглый! Вурдалак! Всего один!

С каждым брошенным в гневе словом Ольга сжималась, как от ударов кнута. Хотя нет, ни один кнут не смог бы так исполосовать ее душу, не сумел бы вырвать огромные кровоточащие куски.

— А теперь здесь будут все! Все они!

— Мой бог…

— Все! — обрубил Денис, прожигая ее глазами Егора. — Ни слова больше!

Он встал спиной к реке. Большой Тесь закипел, когда длинный хвост Луча стремительно потек в тело Дениса. На сопке рухнул и затих опаленный вурдалак. В воздухе потянуло горелой шерстью и мясом. Что-то сверкнуло совсем рядом. С характерным хлопком разверзся телепорт, но еще раньше Денис взмахнул рукой, надвое разрубая незадачливого ома Плетью Саваофа. Другой рукой он сплетал вокруг себя мощнейшую энергетическую ауру, глядя на которую Ольга не смогла сдержать восхищенного возгласа. Ей никогда не доводилось видеть ничего подобного.

Словно попкорн в микроволновке, захлопали телепорты. Ольга чуяла, как по степи мчится дикая, невероятная стая из чудовищ и богов, омов, культистов, зверолюдей, монстров, а впереди этой убийственной волны катится удушливый страх безысходности. Объединенные чьей-то волей, они получили цель, и теперь намеревались смести ее, поглотить, сделать частью себя.

Ее бог, ее повелитель и господин сжал руку в кулак, зажимая хвост Луча, толщиной едва с волос. Он смотрел вперед без страха, и не повел бровью даже когда из-под небес рухнул, оставляя в мягкой почве сопок выжженную вмятину, красноликий Марс-Арес. Отчаяние и разочарование навалились на Ольгу. Она узнала этот взгляд, и узнавание пробило дыру в ее разуме, дыру размером с Вселенную.

Не Денис, и не Осирис. Это был ее сын Егор. Это всегда был он.

* * *

Проспект Якова Брюса сотрясали шаги исполинов. У Лесной улицы, возле памятного дома с дырой от тролльего кулака, маячила широкая спина, поросшая острыми иглами сталагмитов. Далековато. Спешка подпалила мне хвост. Стеклянная восьмерка воображаемых песочных часов с немыслимой скоростью осыпалась вниз. Рациональнее подождать несколько минут, пока появится следующий тролль. Нет, не подождать, конечно же, — пойти навстречу. Эхо уже несло хрупкий треск асфальта с начала проспекта.

Что-то обеспокоило меня. Инстинкт самосохранения, и без того сильно развитый за годы жизни в Бограде, после моей гибели обострился неимоверно. Сейчас он верещал тревожной сиреной, требовал убраться с улицы, затаиться, не отсвечивать, но я продолжал свой путь. В троллий гон действительно лучше сидеть дома. Я, наверное, первый идиот за минувшую пару десятилетий, что решился выйти на улицу в это время года.

Вот оно! Вот в чем дело! Впереди, еле слышные за поступью каменных гигантов, раздавалось спокойное уверенное «клак-клак». Все-таки я оказался не единственным идиотом, который отважился шастать под ногами у троллей, и от этого волосы на затылке начинали шевелиться. Я остановился, готовясь к драке.

Так всегда, вроде кажется, что не боишься уже ничего, но мандраж никуда не делся. Как у актеров, перед выходом на сцену. Можно сыграть в тысяче постановок, но в глубине души, задавленное опытом и уверенностью в собственных силах, продолжает жить мерзкое чувство ожидания провала. В моем случае провал означает смерть. На этот раз, окончательную. Не думаю, что у Беззубого хватит смелости повторить свой подвиг.

Темнота загустела, стала плотнее. Усиленный настройками взгляд увязал в ней, как застрявшее в досках щита копье. Невидимый некто чеканил шаг все громче, все ближе, но я никак не мог определить, откуда идет звук. Эта мгла, непроницаемая, как в пещерах Седого Незрячего, давила на психику. Я не понимал ее природы, и не знал, как с ней бороться.

Троллья поступь теперь звучала глуше, чем стук моего сердца. Когда оно успело так разогнаться? Когда пересохли губы? Лед сковал низ живота, тянул к треснутому асфальту, примораживал, лишая свободы движения. А шаги звучали все громче и громче, артиллерийской канонадой прокатывались над пустым проспектом, словно пытались что-то скрыть.

Я замер, настороженный, как заяц, учуявший лису. Только поэтому я почувствовал, как незримые костлявые пальцы, не проламывают, не разбивают, а осторожно сдирают мою защиту, слой за слоем. Это было что-то из арсенала Темных богов, маргиналов четвертого круга. Подлый прием, эффективный только когда жертва уже поражена ужасом, и остается лишь очистить ее от скорлупы защитных заклятий.

Разум заметался, пытаясь найти выход. Дьявол, а ведь это непросто, привыкать к отсутствию Луча! Без тренировок, без достойных противников я размяк, стал небрежным. Правда я все еще был омом первого порядка, и в битве опыт против опыта, умение против умения, по-прежнему мог удивить. Просто нужно было сделать нестандартный ход.

Я перестал впустую напрягать глаза. Вдох, выдох, очистить сознание, как на групповых занятиях с Учителем, целую жизнь назад. Не сразу, но я перестал следить за призрачными пальцами, что процарапывали мой последний Анкил. Стало так легко, что казалось, сними одежду, и улетишь в небо воздушным шаром. Проспект засветился, словно я смотрел сквозь очки ночного видения. Я потянулся во все стороны, выискивая источники тепла.

Он оказался совсем рядом, стоял, прислонясь к обесточенному фонарю. Он не двигался, хотя эхо шагов по-прежнему отражалось от стен. Я не различал лица, только красноватый силуэт грузного тела. Его я узнал без труда, и пока он лишал меня последнего слоя защиты, я с мстительным удовольствием швырнул в него Палицу Индры.

Фигуру отбросило на кованую скамейку. Оборона моего противника треснула и распалась. Кисельная тьма растеклась, вмиг утратив плотность. С ней улетучились посторонние звуки. Остались только неторопливый, целеустремленный топот тролля. Я открыл глаза, чтобы воочию увидеть Кирилла Геннадиевича Гладких, нашего Министра иностранных дел.

Габаритный, похожий на медведя в костюме, Гладких кряхтя встал на ноги. Копье Одина, брошенное мною на добивание, завязло в защите, не причинив ему вреда. Похоже, наш старик обвешался охранными амулетами, как новогодняя елка игрушками! Или кто-то сильный помогал ему. Скорее и то, и другое. В обычном состоянии Гладких не простоял бы против меня и пяти секунд.

какими судьбами кирилл геннадиевич

мысленно спросил я. Топот огромных каменных ног становился все ближе, а мы и без того наделали достаточно шума.

к чему эта пустая вежливость влад ты старше меня лет на тридцать а все пытаешься молодиться.

Мы осторожно закружились, выискивая слабые места в обороне. Я украдкой сунул руку в карман и разломил две деревянные Эгиды, все, что нашлись в тумбочке. Усыпанное звездами ночное небо давало немного света, но теней от него хватало, чтобы в них скользили скрытые до поры враждебные сущности. Гладких не торопился, ему некуда было спешить, время работало на него. Стоило поторопиться, но все же я не удержался от вопроса.

значит это вы за всем этим стоите зачем вам это чего вам не хватало.

Министр прекратил кружить. Принял нелепую боевую стойку — ноги чуть согнуты, левая рука вытянута вперед, правая занесена высоко за голову. Он напоминал борца с воображаемой шпагой в руке.

— Власть, дорогой мой Влад, она словно кокаин, — произнес он с улыбкой. — Сперва весело, и кажется, что свернешь горы. А потом оказывается, что этого недостаточно, и нужно больше, больше, еще больше… Нужно быть очень сильным, чтобы сказать — хватит. А я не очень сильный человек, Влад. Ну и, знаешь…

Он помотал в воздухе правой рукой, будто вкручивал лампочку.

— …мне это нравится!

Его слова прозвучали, как команда. Скрытые в тени сущности обрели плоть, рванулись ко мне, облекаясь в хищные гибкие, неуловимо рыбьи тела. К этому я был готов. Лук Феба бесшумно вздрогнул, и пронзенные стрелами света, тени развеялись черным вонючим дымом.

Это был риск, — приближающийся тролль ускорился, затопал сердито, — но риск оправданный. Обеспокоенная молчаливая громадина была совсем рядом, а это ограничивало не только меня, но и Гладких. Министр косился на тролля, что-то прикидывая в уме. Казалось, он мысленно общается с кем-то, но я не мог уловить передачу, как ни старался.

Без перехода Гладких бросился в атаку. Невероятно проворный, он обрушил на меня камнепад ударов такой силы, что ими можно было заколачивать сваи. Странный это был бой. В молчании, под грохот титанических ног-колонн, без единого лишнего звука. Грузный в обычной жизни, в боевом режиме Гладких двигался молниеносно, и мне стоило большого труда уворачиваться, или встречать его кулаки плечами. Он не мог, никак не мог развить такую скорость. Все же свои пределы есть и у настроек. Огромное тело министра предназначалось для мощных, но относительно медленных атак. На таких оборотах его сухожилия и связки должны были в считанные секунды превратиться в лохмотья. Он же скакал, как заведенный, постепенно пробивая мои блоки, заставляя допускать глупые ошибки.

Долго продолжаться это не могло. Пудовый кулак прошел под моим локтем, и воткнулся мне в корпус, с хрустом ломая два нижних ребра. Секунда понадобилась, чтобы заглушить боль, и еще одна, чтобы запустить регенерацию, но этого хватило, чтобы Гладких окончательно сломил мое сопротивление. Я рухнул на мостовую, сцепив зубы, чтобы не заорать от боли. Казалось, в груди у меня дыра размером с лошадиную голову.

Гладких наступал неотвратимо, как танк. Только сейчас, сквозь белые вспышки боли в глазах, я заметил, как чудовищно изменился его облик. Кожа полопалась, не в силах сдерживать растущую плоть, скальп съехал далеко на затылок, глаза выкатились из орбит, стали молочно белыми. Алые трещины сочились сукровицей и гноем, лицевые кости с хрустом ломались, создавая новый лик, прожорливый и гнусный.

Я не глядя швырнул в наступающую тварь горсть атакующих артефактов. Распухший, водянистый, Гладких без труда отбил эту отчаянную атаку. Артефакты разлетелись в стороны, запрыгали под ногами бесполезными побрякушками. Не сработал ни один.

Трансформация завершилась, баснословно дорогой министерский костюм повис на покатых плечах драными лохмотьями. Рыхлые отечные лапы встали твердо. Над ними заколыхалось бледное рыбье брюхо, и даже сквозь грохот я расслышал голодное урчание бездонной утробы. Я приподнялся на локтях, инстинктивно пытаясь отползти подальше.

— Кто ты?! — выдохнул я, и вздрогнул, когда в моей голове громовым раскатом прокатился зловещий рык.

вы жрете меня

вы пьете меня

вы дышите мною

я в крови у каждого из вас

Этот голос мгновенно отразился во мне узнаванием. Я слышал его впервые, и все же я слышал его миллионы раз. Каждое действие, влекущее за собой изменение реальности, зовущееся магией, звучало его далеким эхом. Само это место разговаривало могучим ревом, в котором спаялись необузданный голод и безграничная мощь.

Щеки существа треснули, и широкая пасть разошлась от уха до уха. Мокрый черный язык прошелся по зубам, закровоточил. Я лежал, придавленный величием открывшейся мне сущности. Из-под толстых бородавчатых век на меня глядел сам Боград.

Подняться не вышло. Тварь, с невероятной для своих размеров быстротой, сбила меня с ног, и мы покатились, молотя друг друга кулаками. Воняющая гнильем студенистая гора мяса навалилась на меня, выдавив воздух из легких. Я едва успел отдернуть голову, когда изуродованная морда по-змеиному резко нанесла смертоносный удар. Только поэтому крючья зубов вонзились в мое плечо, скрежеща по кости.

Усилием воли я погасил крик боли. Бывший министр навис надо мной, роняя изо рта капли крови. Вокруг гремело и скрежетало. Сильнейшие толчки болью отдавались в позвоночнике. Тролль шел уже совсем близко, а я едва мог шевелить руками. Ко мне склонилось зубастое рыло, клокоча изуродованной глоткой. Даже шепот, исторгнутый ею, перекатывался горным обвалом.

— Вы заражены мной. Мои споры сидят глубоко у вас внутри. Мне даже не нужно приказывать, только позвать тех, кто хочет вырваться из этой тюрьмы, а тех, кто против, я пожру, — прохрипело существо. — Знаешь, знаешь, что смешно?! Даже самые сильные и смелые из вас, до дрожи боятся обычных… зубов.

Оно затряслось, забулькало, и я понял, что тварь смеется. Боград победил. Многовековое заточение подходило к концу.

В отчаянии я запустил руку в карман, в надежде найти хоть что-нибудь. Пальцы сомкнулись на зажигалке, точно такой, что была со мной в катакомбах Седого Незрячего. Бесполезная штуковина! Я извернулся и с силой влепил ее в бугристый, истекающий слизью лоб. Тварь отшатнулась, и я, сгруппировавшись, от души ударил ее двумя ногами в грудь.

Тяжелая туша ловко перевернулась через голову, по-кошачьи приземляясь на четыре кости. Глядя на нее, я вдруг разразился нервным безумным смехом. Озадаченная тварь непонимающе глядела на меня, чуя подвох, но не понимая, в чем он заключается. Истерический смех душил меня, отзывался нестерпимой болью в сломанных ребрах, но я не мог остановиться. Держась за бока, я медленно пятился, не в силах оторвать взгляда от крохотных точек, стремительно облепляющих уродливый шишковатый череп.

Всего несколько секунд, и голова чудовища загорелась голубоватым свечением тысячи крошечных эльмов. Мелкие магические организмы жрали слизь, сукровицу, пот, и плодились, плодились, плодились… Тварь недоверчиво мазнула жирной лапой по макушке, с недоумением уставилась на живые огоньки. А потом с ночного неба упал стотонный каменный пресс, и меня с ног до головы обдало горячими брызгами крови.

* * *

На самом деле Гор боялся. Страх впервые перевесил ненависть. Впрочем, колодец ненависти уже давно себя исчерпал. Гор не желал в этом признаваться, но с каждой разгаданной загадкой, с каждой преодоленной опасностью, да что там! — с каждой минутой, проведенной в Бограде, он все больше проникался этим местом. Он больше не мог относиться к нему, как раньше. Но сейчас над всеми другими чувствами довлел страх. Сжимал горло мертвой хваткой, пытался ослабить и Гор чувствовал, это не воздействие извне. Это гнездилось внутри, в душе.

Он не знал, как назвать силу, что пришла уничтожить его. Толпа? Армада? Сонм? Кишащий всевозможными существами клубок, подобный зверям, что сплотились перед лицом общей угрозы лесного пожара. Львиная доля этой армии состояла из людей. Точнее из омов, слабеньких, не слишком опасных поодиночке, но вместе представляющих грозную силу. К тому же Гор чувствовал присутствие омов высшего порядка, — два десятка сияющих аур, тревожного алого цвета.

Между людьми бесшумно скользили змеиные тела с девичьими лицами и тонкими клыками. Раздраженно фыркая, опирались на костяшки передних лап обезъяноподобные туши черных вурдалаков. Гор разглядел заросшие морды верфольфов, и увитых плющом зеленокожих сильфид, горбатых великанов в три человеческих роста, серых, как пепел, упырей, некромантов, с выводками гниющих мертвецов, и белоглазую чудь. Возвышаясь над живым морем, грозно шагал титан в грубых доспехах и шлеме, размером с пикап. В хмуром небе метались обеспокоенные гарпии, оглашая окрестности пронзительным карканьем, а еще выше парил огромный, обсидианово-черный ворон.

Здесь были мужчины, и женщины, нежить и зверье, магические твари, кадавры и прекрасные боги, но даже в этой мешанине взгляд Гора приковал огромный черный пес, похожий на ротвейлера. В холке он был выше лошади, а зубастая алая пасть могла легко перекусить пополам человека. Гарм, страж Хельхейма, врылся в землю мощными лапами, прожигая противника четырьмя злобными буркалами.

Ненасытная пустота сквозила из глазных впадин, напоминая Гору, что они уже встречались. Тогда, в том реалистичном сне на квартире у Влада. И еще раньше, она следила за ним из мертвого левиафана, из пойманного вурдалака, из сотен оживших покойников Кроули-цирка. А до того, в поезде, подглядывала из безымянного культиста Вендиго. Это она сейчас сверлила Гора тысячами стеклянных зрачков.

Гор слышал ее бесноватый рев в своем мозгу — неистовый, торжествующий. Пустота грозила смять, растоптать, разорвать и проглотить. Она обещала медленную смерть и бесконечное посмертие, полное адских мук. Но его противники оставались безмолвными, и бесшумными настолько, что Гор слышал ласковый плеск течения Большого Теся. И это пугало куда сильнее.

Ох, Влад, где же ты сейчас? Почему покинул в такой момент? Гор поймал себя на мысли, что жалеет о том, что не сбежал, пока была возможность. Он нервно заозирался, будто надеясь увидеть на горизонте Влада, ведущего полки кавалерии. Он уже собирался ринутся в толпу, прорезать ее насквозь, раскидать, чтобы там, в драке обрести потерянную уверенность, когда на плечо ему опустилась мягкая теплая рука матери. И гнетущее чувство одиночества отступило.

Красноликий Марс-Арес, играя мускулами, указал на Гора копьем. Узкие губы скривились презрительно. Он заговорил, и это был глас пустоты. Обещания скорой смерти, предложение присоединится, угрозы и увещевания, Гор пропускал его речь мимо ушей. Пользуясь последними секундами, он прощупывал чужую оборону. В основном стандартные Анкилы, Эгиды, наведенные самостоятельно или с помощью артефактов, но встречались заклятья мощнее, вроде Панциря Ао, и даже что-то совсем непонятное, сложное, прочное, как стены бомбоубежища. Но сильные и слабые, все они использовались против прямого грубого напора. Это и было их самым уязвимым местом.

Гор вытянул руку, скрюченными пальцами рванул в сторону. Высохшая мумия грозного бога войны повалилось на траву. Сверху, с деревянным стуком, упало бесполезное копье. Зажатый цепкой хваткой Гора, рядом стоял двойник Марса. Красный, блестящий, только без одежды и оружия, он словно выскользнул из его тела. Гор тряхнул ладонью, и двойник растекся лужей крови, лимфы, мочи, слюны и желчи.

— Вот, что вы такое! — усилив голосовые связки, закричал Гор. — Вы ничто без своих тел! Пиявки, которые только ищут, к кому бы присосаться! Но с телом, с живым человеческим телом, вы обретаете все его слабости, и вас довольно легко убить!

Он обвел молчаливую армию умоляющим взглядом. Та его часть, что занимал Осирис, выглянула ненадолго, чтобы попытаться остановить грядущую бойню.

— Я могу высушить вас, как этого индюка! Сжечь, разорвать изнутри, поразить болезнью, о которой вы, в своем высокомерии даже не слышали! Я не дам вам выйти отсюда и убью всех, если понадобится! Но я прошу вас — просто уйдите!

Многоликий Боград впервые зашумел, заволновался, впечатленный увиденным. Кое-кто из людей попытался протиснуться назад, но угрожающий рык вурдалаков быстро вернул их обратно. Четырехглазый Гарм опустил веки, словно соглашаясь — пусть будет так. Защитный купол Гора тут же затрещал от многочисленных магических ударов. Волна хлынула вперед.

* * *

Взобраться на тролля оказалось той еще задачей. Они не умели говорить, даже просто рычать, но я хребтом чуял исходящие от него волны бешенства. Не сбавляя скорости, тролль шел вперед, с особенной яростью топая ногой, за которой тянулся кровавый след. Раздражающий источник света исчез, но гигант все еще беспокойно вертел треугольной башкой, отчего мелкие куски породы осыпались вниз каменным дождем.

Сломанные ребра не торопились срастаться. Нестерпимо болело разодранное плечо. Лицо жгла ядовитая кровь Бограда. Ползти по движущейся скале непросто даже полностью здоровому человеку, а в моем состоянии проще было умереть внизу, в относительном спокойствии. И все же, оказавшись на усеянном слюдяными шипами плече, я не сдержал восхищенного вздоха.

Ветер сек меня по лицу, трепал мокрые от крови волосы. Похолодало ощутимо и резко, но я едва вспомнил про настройки, автоматически повышая температуру тела. Я словно ехал на крыше живого многоэтажного дома. Проспект Якова Брюса проносился мимо, отражая витринами жидкий лунный свет. Впереди, на горизонте, призывно маячил багровый глаз портала. Глядя на него с точки зрения тролля, я вдруг услыхал его зов, притягивающий, как огромный магнит железную стружку.

Я помотал головой, отгоняя наваждение. Нет времени наслаждаться красотами. Нужно заставить эту громаду шагать к берегу реки, а я даже теоретически не представлял, как это сделать. К тому же, я все еще оставался в Бограде, и город не прекращал попыток остановить меня. Да, основные силы брошены уничтожить последнюю Печать, но я слышал, как хлопают в ночи широкие кожистые крылья, замечал краем глаза, как скользят по стенам и крышам легкие тени. Боград кое-что приберег для меня, но делиться не спешил.

Я перебрался на обточенный ветром, почти круглый кусок скалы, заменяющий троллю голову. Осторожно, как обезвреживающий мину сапер, коснулся чуждого сознания. Не знаю зачем. Я делал это много раз, когда тролли только появились в Бограде. Многие пытались войти с ними в контакт, понять, что ими движет, научиться управлять. Но оказалось, что сознанием тролль едва ли превосходит какого-нибудь мелкого грызуна. Простейшие реакции: гнев, страх, желание… с последним было сложнее, никто так и не сумел понять, чего может желать живой камень.

Соприкосновение с иным разумом отозвалось вспышками образов, цветов нечеловеческого спектра, и ощущений, в которых не сумел разобраться. От неожиданности я едва не сверзился вниз, чудом зацепился за глубокий выступ в том месте, где у людей обычно находятся уши. Но стоило мне вернуть равновесие, как запиликал телефон, и я снова чуть было не сорвался. Мне не нужно было глядеть на экран, чтобы узнать звонящего.

— Сережа, я же сказал — не звонить! — рявкнул я в трубку.

— Владислав Арнольдович, появилась новая информация, — невозмутимый Кротов никак не отреагировал на эмоции. — Я решил, что проще донести лично.

Я прижал трубку к груди, и громко выматерился, отводя душу. Как ни странно, но стало спокойнее.

— Выкладывай, что там у тебя? Нашел, где проводились работы?

— Да, это оказалось не сложно, я сейчас передам вам координаты. Но куда интереснее, что именно там сейчас наблюдается повышенная активность, не только низших магических форм, но и омов… не такая мощная, как в двадцати километрах ниже по течению, конечно, однако…

— Егор! — выдохнул я.

— Да, заинтересовавший вас объект, Егор Богданов, сейчас в самом эпицентре…

— Сережа, насколько там все плохо?

Трубка притихла. Невозмутимость Кротова дала сбой, впервые на моей памяти.

— Владислав Арнольдович, вы меня знаете, я не склонен делать поспешные…

— Сережа, не тяни кота за яйца! — заорал я.

— Там конец света, Влад, — отбросив субординацию, тихо ответил Кротов. — Самый настоящий. Без дураков.

Настала моя очередь замолчать. Я подозревал, что Егору придется туго, но тщательно скрытая паника в голосе моего зама подсказывала, что все гораздо хуже. Секунды растянулись в маленькие вечности, пока я пытался придумать, чем помочь Егору, как спасти внешний мир, и, желательно, не погибнуть самому. При всех раскладах уверенно решался только третий вопрос. С остальным выходило сложнее. Я знал, что нужно сделать, но не знал как.

— Владислав Арнольдович? — будто из другого мира долетел голос Кротова.

— Да? — рассеянно ответил я.

— Информация, про которую я вам говорил.

— Что?

— Что бы вы там не искали, но в той точке не только конец, но и начало. В этом месте «Боградское горнодобывающее предприятие» держит несколько нежилых зданий, построенных еще «Боград добычей».

— Не понял. Это мне зачем?

— Затем, что вся крупная техника выезжала по маршрутам на Большой Тесь именно оттуда. Там у них склад материалов, или что-то вроде того.

— Не самое удобное место для склада. Там же ни дорог, ни…

— Вот именно. А еще, среди прочего оборудования, у них там было установлено несколько десятков сверхмощных прожекторов. Их демонтировали незадолго до смерти Старика Юнксу.

Рассудительный голос Кротова подвел жирную интонационную черту под моими размышлениями. Не прощаясь, я нажал отбой. Все оформилось в зыбкую схему, полную пробелов, но имеющую право на жизнь. Я попытался вспомнить события последних двадцати лет, и связать их с Учителем, но получалось плохо. Я не знал, где он был, что делал. Мог только предполагать. Но от этих предположений зависело многое. Очень многое. Если взять за аксиому, что троллий гон начался не просто так, что в нем как-то замешан Учитель, что тролли не просто досадная помеха и туристическая достопримечательность, что таинственный склад с прожекторами, это хитроумная ловушка…

Я пробежался глазами по проспекту, выискивая движение. Как только слитый с ночью крылатый силуэт мягко спланировал с крыши, я швырнул в него ком Подземного Огня. Тварь заверещала, канула вниз, оставляя за собой жирный хвост рассыпчатых искр. Рухнув на асфальт, она все еще была жива, и меня это полностью устраивало. Время рассуждений прошло, настало время действий.

Камень подо мной ощутимо завибрировал. Обеспокоенный тролль ускорил шаг, и мне пришлось покрепче ухватиться за выступы, чтобы не сорваться. Держать догорающую тварь в центре проспекта, не давая забиться под стену и сдохнуть, не составляло особого труда. Объятая огнем, крылатая гадина проворно ползла вперед, удирая от смертоносной тролльей подошвы.

Когда она сгорит или ее нагонит тролль, я найду новую. Не будет новой — землю подожгу. Сам побегу впереди живым факелом, если надо. Учитель предусмотрел все, кроме своей смерти, я верил в это, и гнал тролля в портал, напоминающий багровую рану на теле ночи. Дух захватывало от собственного безрассудства, но, в конце концов, что мне было терять? Если мои расчеты не верны, я хотя бы узнаю, куда ведут эти таинственные врата!

ольга ты слышишь меня ольга

Я потянулся к ней всеми силами, но Ольга молчала. Оставалось только надеяться, что отвечать ей попросту некогда. Координаты, что передал Кротов, транслировались в никуда. Сейчас мои мысли мог прочесть даже самый захудалый ом десятого порядка. Выбора не было. Я напрягся, отправляя Ольге сигнал максимальной четкости:

самое важное прикройте тролля

ольга прикройте тролля

прикройте тролля это важно

услышь меня

услышь

ХХ

Не будь матери, Гора смяли бы в первые секунды боя. Он досадовал на себя из-за этого, но признавал полностью. Сказывалось отсутствие опыта. Оказалось, что победить такого хитрого, изворотливого и многочисленного противника одной грубой силой нечего и думать. Гор выкашивал низшие магические формы сотнями, но омы, спаянные в единый кулак, пока обходились без серьезных потерь. Лишь однажды по их рядам прокатилась смерть — Гор сумел создать вакуумный купол, и два десятка омов, не сумев пробить его стены, погибли страшной смертью. После этого противник стал еще осторожнее, изобретательнее и злее.

Атаки сыпались на Гора каждый миг, мелкие, как горох, заставляющие охранные заклятия вспыхивать изумрудными сполохами, и большие, после которых приходилось спешно латать прорехи и заклеивать трещины. Боград не давал ему поднять головы, и давил, давил, в надежде взять измором, обескровить Печать, заставить растратить силы попусту.

Мать стала его глазами и ушами. Его радаром. Гор улавливал отголоски ее боли, страданий по несбывшейся мечте, но куда сильнее звучала материнская ярость, желание защитить взрослого, но все еще маленького сына. Гор не понимал этой перемены, но был ей искренне рад. Ольга не зря считалась одним из лучших омов Бограда, и два десятилетия вынужденной магической аскезы дела не изменили.

Мать кричала «Под землю!», и Гор касался ладонью земли, иссушая ее до состояния камня, и недра ревели голосом Седого Незрячего, зажатого собственным тоннелем. Мать кричал «В небо!», и Гор отверзал небесные хляби, полосуя молниями гарпий и нетопырей. Изуродованные тела сыпались на поле боя, ломая прожженные крылья, калеча тех, кто не успел отскочить. Мать кричала «Раскройся!», и Гор послушно снимал щиты, и бил, что есть мочи, как в уличной драке, где нет места правилам и ограничениям. На телах людей вздувались волдыри и язвы. Вирусы проживали полный цикл в считанные минуты, убивая одного носителя, и тут же перекидываясь на следующего. Вурдалаки и вервольфы сходили с ума, набрасываясь на тех, кто стоял рядом. Атакующие фигуры вспыхивали неземным фиолетовым пламенем, пожирающим плоть и кости.

Промерзлая степь согрелась от крови, пьяно зачавкала, потекла. Боград наползал, безучастно топчась по обгорелым трупам. Ноги, копыта, лапы и клешни растирали мертвецов в кровавую кашу, вминали в грязь. Ноздри Гора разъедали запахи крови, дерьма, и обугленной плоти. Вонь мокрой шерсти перебивала только вонь шерсти паленой.

В этот раз Гор не отстранился, не рухнул в черноту забвения. Он дрался сам, не рассчитывая на автопилот. Осирис в нем забился глубоко-глубоко, и оттуда с ужасом наблюдал за бойней. Всякий раз, когда Гору удавалось контратаковать, передние ряды противников сминало безжалостной мощью Луча. Кровь закипала в венах, ломались хребты, веером красных брызг разлетались в разные стороны оторванные конечности. Гор захватывал цель, находил ее слабости, и уничтожал. В конце концов, даже бессмертные боги заключали себя в обычные смертные тела.

Секунда, и голова грозной пышногрудой Иштар взрывалась от внутричерепного давления. Секунда, и широкоплечий великан Камаштли визжит как заяц и пытается выковырять сварившиеся глаза. Секунда, и Велес, заросший бурой медвежьей шерстью падает мордой вперед, так и не поняв, отчего вдруг остановилось огромное сердце. Но их все еще оставалось слишком много. Город Тысячи Богов щерился бритвенно-острыми зубами, полностью оправдывая свое прозвище.

Обойдя защитную сеть, что-то холодное, липкое скользнуло внутрь Гора. Навалилась усталость, тяжелая, как мраморная плита древнего склепа. Мать ревностно полыхнула глазами, вцепилась Гору в запястье, и вновь провернула трюк с обратной петлей. Высящаяся над атакующей волной двухметровая фигура, закутанная в черную хламиду с капюшоном, без крика оплыла сгоревшей свечой. Вместе с некромантом рухнули и поднятые им мертвецы. Вот только усталость никуда не делась.

— Что он сделал со мной?! — перекрикивая гвалт и рев, спросил Гор. — Я руки поднять не могу!

В горле запершило, Гор закашлял, чувствуя на языке солоноватый привкус крови. Губы онемели, раздраженные глаза чесались. Он вдруг понял, что не может не только поднять руки, но и двинуться с места. Даже разум шевелился с трудом, все медленнее латая пробоины в обороне.

— Ничего! Он ничего не сделал! Не успел! — глазами матери на него смотрела обеспокоенная Исида, и Гор, с сожалением, понял причину перемен в ее поведении.

— Это все Луч. Он выматывает тебя, убивает. Ты могучий, очень могучий, но ты всего лишь человек, а сила Луча безгранична. Даже ты не сможешь пропускать ее сквозь себя вечно, и они это знают…

Гор промолчал, хотя сказать хотелось многое. Проворно скинув защиту, он обрушил перед собой столб чистой энергии. От неожиданности ли, от всеобщей усталости ли, но атака удалась. Ряд богов, омов и мелкой нечисти, просто сровняло с землей, разметало ошметками мяса, вперемешку с обломками костей. Голодная степь лишь довольно чавкнула, требуя добавки. Гор пошатнулся, слепо нащупал плечо матери и стиснул до хруста в пальцах. Блуждающим взором обвел смыкающиеся берега несметной армии Бограда.

— Капля в море… — прохрипел он. — Надо было бежать… Влад был прав…

Мать вздрогнула, услышав имя, и обеспокоенное лицо ее просияло.

— Егор, соберись! Нам надо идти!

Стальная жесткость материнского голоса, так хорошо знакомая с детства, мгновенно привела Гора в чувство. Спина распрямилась, точно он сбросил тяжелый мешок, ноги и руки налились силой, надеждой загорелись, потухшие было, глаза.

— Это Влад. Влад зовет нас. Нам надо прорываться, Егорка! Всего двадцать километров, может чуть больше…

— Сколько?!

Гор недоверчиво скривился. Ненадолго сняв щиты, он взметнул руки, стеной поднимая ярко оранжевый огонь. Заклятье будет длиться несколько секунд, и вряд ли кого-то убьет, но зато задержит, отвлечет, пусть и ненадолго.

— Двадцать километров?!

Фраза «я не смогу» застряла в глотке, замороженная ледяным взглядом матери. Ты все сможешь, без слов утверждала она. Ты пойдешь, поползешь, или я потащу тебя туда за волосы, но ты преодолеешь эти проклятые двадцать километров!

— Двадцать километров, — дернув пересохшим горлом, кивнул Гор.

Раскрутив защитные сферы, он пустил перед собой силовую волну, расталкивая передние ряды атакующих. Пропитанная кровью земля страстно поцеловала его ботинок, когда он сделал первый шаг.

* * *

Вблизи портал напоминал какой-то простейший организм, из тех, что можно разглядеть только под микроскопом. Не имея четкой формы, он вытягивался овалом, перетекал восьмеркой, оплывал вогнутой чашей. Из него вырастали тонкие жгутики ложноножек, или протуберанцев, я не знал, как назвать эти гибкие отростки, похожие на лапки насекомых. Он испускал мягкое свечение, которое не только не тревожило троллей, но даже было приятно им.

Меня этот свет пугал. Страх, который отбрасывал портал, представлялся мне длинной черной тенью от гранитного обелиска. Я давненько не бывал рядом, и позабыл, насколько он огромен. Еще бы! В него спокойно проходят даже огромные тролли зрелого возраста! Оставалось лишь убеждать себя, что мои догадки верны, а сходство портала с бездонной пастью просто игра воображения.

В любом случае, это был наш последний шанс. Поездка на тролле заняла куда больше времени, чем я рассчитывал. Даже в погоне за пламенем, молниеносно затаптывая создаваемые мною источники света, великан двигался со скоростью велосипедиста. Все это время я удалялся от нужного места, и утешал себя тем, что даже разверни я тролля сразу после битвы с Гладких, мы бы нипочем не смогли достигнуть цели до рассвета. Я уже чувствовал, как за горами и сопками, сонно моргая, потягивается новая заря.

Я еще успевал спрыгнуть. До самой последней секунды я мог просто сойти, предоставив троллю самостоятельно выяснять, куда ведет алый порез на коже пространства. Просто толкнуться ногами, остановиться в сантиметрах от гипнотизирующей дыры. Но когда отступление сделалось невозможным, я все еще сидел на макушке тролля.

Когда каменная ступня исчезла, срезанная переливающимся порталом, я зажмурился. Могучее тело подо мной качнулось, перенося чудовищный вес с ноги на ногу. Потом еще раз, и тут же на моих веках заплясали огненные тени, а уши заложило от рева тысячегласой толпы. Момент перехода прошел незаметнее, чем налипшая на лицо паутинка. Портал вытолкнул нас не в иной мир, не в параллельное пространство, а на берег Большого Теся.

Ослепший, оглохший я беспомощно крутил головой, чувствуя, что мой тролль делает то же самое. Поток воздуха коснулся моей макушки, заставив инстинктивно отшатнуться. Железные когти ударились о камень, высекая искры. Шип на конце нетопыриного крыла глубоко рассек мою щеку, но, к счастью, голова осталась на месте. Второго нетопыря я встретил Цепью Тиу. Стянул, нещадно ломая крылья, ребра и хребет, и швырнул мертвое уже тело в клокочущую гущу противников.

Подо мной волновалось, кипело и перекатывалось. Неисчислимое множество магических хищников билось о защитную сферу, что уменьшалась с каждой секундой. Там, внутри, измученные долгой борьбой, едва стоящие на ногах, находились Егор и Ольга! Я не видел их из-за перекатов черных шкур, серых панцирей и блестящей чешуи, но чувствовал, это они! Пока я лихорадочно решал, как им помочь, мой тролль начал действовать.

Ментальный рев потряс меня, прошил раскаленной иглой от затылка до копчика. Разочарование в нем смешивалось с гневом, не суля ничего хорошего тем, кто стоял у нас на пути. Ближайшие к нам создания, кажется, что-то почувствовали, но далеко не все они успели сойти с дороги озверевшего тролля.

Он почти побежал, опасно наклоняясь вперед, ворвался в самую гущу свалки, давя омов и нелюдей, как спелый виноград. Вспомнив, наконец, кто из нас важнее, я начал поспешно сплетать узлы защиты. Ни Эгида, ни Анкил, ни любой другой щит или панцирь, не укроют этакую громадину. Здесь нужно что-то масштабнее, мощнее!

ольга егор я здесь я успел защищайте тролля он важен защищайте тролля

Под ногами-колоннами исчезла стайка перепуганных упырей. Вскрикнул, превращаясь в кровавое пятно, светлокудрый Аполлон. Одинокий титан, гребнем шлема достающий троллю почти до груди, преградил нам путь. Каменная лапа вцепилась ему в плечо, разрывая бронзовый нагрудник, как бумагу. Пальцы второй смяли голову вместе со шлемом. Тролль рванул в разные стороны, отделяя голову от шеи. Фонтан крови выстрелил в небо гейзером средних размеров. Голова прокатилась по полю боя, оставляя за собой раздавленные тела.

В телепатическом эфире творился форменный Вавилон. Тысячи тварей, поглощенных сознанием Бограда, ревели, стенали, рычали, лаяли, бормотали проклятья на разных языках. Я больше не заботился о том, чтобы нас не услышали. Город прекрасно знает, зачем я здесь. Всеми силами он постарается помешать мне. Убьет, если сможет. В крайнем случае, разрушит тролля раньше, чем…

к реке нам нужно к реке нужно замкнуть цепь

Егор понял правильно. Он сбросил потрепанную защиту, и устроил Бограду маленький ядерный армагеддон. Разойтись ему не дали. Взрыв стиснули со всех сторон, сжали, давясь и умирая от обжорства, поглотили его энергию. Гор выжег вокруг себя площадку едва ли в двадцать шагов. Должно быть, это был самый маленький ядерный взрыв, за всю историю человечества. В отличие от богов, закостеневших в собственном величии, Боград учился, и учился быстро.

Обозленный тролль уже прокладывал себе кровавую просеку к источнику света. Я воспользовался передышкой, чтобы оглядеться. Позади меня стояли вытянутые ангары с проваленными крышами, те самые складские помещения «Боградской горнодобывающей». Неподалеку от них два застывших изваяния прикрывали несуществующие головы уродливыми шипастыми лапами. Застывшие тролли. Свежие, не больше двух недель, но все еще не разобранные. Учитель торопился, его труд близился к завершению, тратить время на скрытность он считал непозволительным.

Большой Тесь привычно тянул воды по кругу, не обращая внимания на кипучую битву подле своих берегов. Именно здесь в цепочке менгиров зияла прореха, которую следовало залатать. Я принес с собой недостающее звено этой цепи. Точнее, приехал на нем. Оставалось лишь донести его до реки, и сковать с остальными.

К несчастью, это понимал не только я. Черный, как ночь Гарм, четырехглазый адский пес. Я заметил его сразу, хоть с высоты моего места даже собака размером с автобус выглядела не больше той-терьера. Гарм не суетился, он вообще не двигался, лишь дубленая шкура легонько подрагивала возле лопаток. Это его взгляд направлял, руководил и приказывал.

Яростно трубя, из гущи схватки вылетел Тай-Камуй, ломая бивнями троллью щиколотку. Гигант покачнулся, а вместе с ним и я, отчаянно цепляясь руками за выступы. Почему-то я ожидал, что тролль осядет, сложится в себя, как взорванный дом, но он падал плашмя, совсем по-человечьи. Его изумление вспышкой осветило мой разум. И боль… кажется, я ощутил его боль…

Ветер засвистел в ушах. Покрытая редкой травой и стлаником земля ринулась мне навстречу. Скрежеща и грохоча, как сотня каменных обвалов, живая гора повалилась, придавив несколько сотен живых существ. За секунду до столкновения с землей, я спрыгнул, стараясь оказаться как можно дальше, но моих изрядно потрепанных сил с трудом хватило шагов на тридцать.

Воздух заволокло каменной пылью и крошкой, что секла, как шрапнель. Обломок породы, размером с хороший арбуз прилетел мне в голову, и реальность моргнула, как выключенный телевизор. Видимо, без сознания я пробыл недолго. Когда я пришел в себя, пыль еще не осела, висела густым облаком, в котором сновали ломаные тени. В голове тоже стоял туман. Левая рука, сломанная в трех местах, повисла безжизненным щупальцем. Стиснув зубы, я блокировал боль, и кинулся вперед, больше не заботясь о регенерации.

Дикое ржание раздалось совсем рядом. В пыльной завесе передо мной выросли две горящие точки, а следом лошадиный череп. Не останавливаясь, я с трудом рубанул Плетью Саваофа, развалив кошмара на две части. Силы иссякали. Я отдал все, что мог, запеленав голову тролля мощнейшими охранными заклятьями. Больше я ничем не мог помочь Егору и Ольге, но все же упрямо ковылял к ним.

Подул ледяной ветер. Я задрожал, зябко обняв себя здоровой рукой. Облако пыли рассеялось, открывая пеструю армию, кажется не поредевшую ни на солдата. Закутанный в звериные шкуры Борей раздувал толстые щеки, очищая воздух. Когда сверху упала каменная пятерня, он попытался отскочить, но врезался в тушу волота и упал. Тролль прихлопнул их обоих, словно мух. Земля дрогнула от удара так, что меня швырнуло на колени.

егор ольга его голова важна только его голова

Сигнал слабел, я даже не слышал отклика, не понимал, приняли они мой мысленный крик, или он потонул в гвалте баталии. Над полем пролетел отвратительный скрежет, от которого на коже выступали мурашки, размером с голубиное яйцо. Все затряслось и загудело, словно под нами ворочался Магьян Кербет. Тролль пытался подняться.

В этот момент я вновь увидел Егора. Перемазанный грязью, кровью и пеплом, он выглядел так, словно прошел сквозь горнило ада, и остался жив. Из его руки, захлестывая шею тролля, изливался Луч. Егор с силой дернул вниз, и огромный кусок скалы, заменяющий каменному исполину голову, отделился от тела. Против ожидания, он не рухнул, а повис в воздухе. Я вдруг поймал себя на мысли, что не дышу, словно любой поток воздуха может разрушить это хрупкое равновесие.

Егор стоял, подняв руки, словно удерживая над собой незримую штангу. Даже под слоем грязи лицо его побледнело от напряжения. Веки дрожали, вены вздувались, грозя вот-вот лопнуть. Всесильный и беззащитный, Егор коротко вскрикнул, и потащил к реке последний менгир.

* * *

Это было, как поднять что-то, что поднять невозможно. Гор не мог объяснить понятнее, но мысленно представлял это именно так. Скальная порода, чуть сглаженная ветром и временем, но все равно щетинистая, как глубоководная мина, была размером с пятиэтажный дом. У троллей не было лиц, в человеческом понимании, но люди упрямо искали знакомые очертания носов, глазных впадин, подбородков, и, конечно же, находили.

В летящей над Гором голове желтые прожилки золота сбегали по бугристым щекам. Пещера, похожая на раззявленный рот, сверкала россыпью алмазов величиной с кулак. Острые пики слюдяных наростов на макушке, напоминали то ли уши, то ли рога. С этого ракурса голова действительно напоминала человеческую, и от этого Гору было не по себе. Но куда хуже было то, что он все еще ощущал в ней жизнь. Отделенная от тела, она по-прежнему была живой, и разум ее метался, как окруженный горящими джунглями слон.

Гор старательно гнал от себя жалость, потому что знал, стоит поддаться ей, как следом придет ужас от содеянного. Глыба неторопливо плыла в светлеющих небесах. Казалось, она скребет ночь, оставляя за собой белую облачную борозду. Гор тянул ее, удивляясь, почему ноги не проваливаются по колено в землю от такой чудовищной тяжести. Позвоночник хрустел, мышцы плеч налились болью. От нечеловеческого напряжения скрипели зубы, а глаза грозили вылезти из орбит.

— Егор! — пробиваясь сквозь стук крови в ушах, раздался знакомый голос.

Преодолевая сопротивление деревянных мышц, Гор обернулся. Спотыкаясь о трупы, израненный, грязный, к нему ковылял Влад. В магическом спектре он напоминал мумию, да и вживую выглядел немногим лучше. Влад указывал на что-то рукой, шевелил губами, но сердце Гора пошло в галоп, и звуки этого мира исчезли. В ушах поселился назойливый писк. Похожий на комариный, только немного громче, он звучал на одной высокой ноте, забивая все остальное.

Гор проследил, куда указывает Влад, и встретился с немигающим взглядом двух пар глаз. Секунду спустя ноздрей достигла вонь гнилого мяса и тухлой рыбы. Черная туша Гарма, поджарая, точно свитая из корней обожженных молнией деревьев, шагая нарочито медленно, заступила ему путь.

Замерло все, и все замерли. Даже летучие твари зависли в воздухе. Гор ощущал время, как никогда раньше. Более того, он его видел. Все эти мгновения, рождающиеся и тут же исчезающие, чтобы из их смертей родились мгновения побольше. В глазах Гарма, затопленных чернотой Бограда, незримый маятник резал секунды на доли самым острым в мире лезвием.

Гор понял, что Влад не успеет спасти его. Не в этот раз. Да и что он мог сделать, измотанный, раненный? Гарм, свежий и бодрый, убьет его походя, даже не заметит. Он и самого Гора убьет точно так же, перекусит пополам огромными желтыми зубами. Из полуприкрытых толстыми веками зрачков, с усмешкой выглядывал тот самый безымянный культист Вендиго. Город все-таки сожрет тебя, парень, улыбался он, пусть и не моими зубами.

В этой кромешной безнадеге, когда отчаяние достигло пика, гнусную усмешку Бограда заслонило что-то светлое, легкое. Гор почувствовал присутствие матери, и даже как будто увидел, босоногую, простоволосую, в белом развевающемся калазирисе. На душе тут же стало спокойно.

найди воплощенную Исиду если когда нибудь захочешь увидеть меня

долетел до Гора беззвучный голос. Он не стал ее останавливать, хотя понял, что случится сейчас, чем закончится это внезапное прощание. Стиснув зубы, Гор сделал бесконечно долгий шаг вперед.

люблю тебя егорка прости меня если сможешь.

Невидимая глазом, полукругом разошлась убийственная волна, расчищая Гору путь. Она протащила Гарма, скулящего, как мелкий щенок, которого взяли за шкирку, и бросила окровавленное бездыханное тело, пронзенное сломанными костями, возле самой воды. Гор принял жертву молча, упрямо двигаясь к заветной цели. Он чувствовал хребтом, что Боград уже отыскал себе новое вместилище, а скорее и не одно, что сонм чудовищ, омов и богов вновь пришел в движение. Это больше не волновало его. С гибелью матери, в его груди поселилась уверенность. Он знал, что успеет.

Когда троллья голова зависла над водой, Гор опустил онемевшие руки. Скала рухнула вниз, подняв небольшое цунами. Гора окатило от макушки до пяток, сбило с ног, поволокло по земле. Боград взвыл многоголосым отчаянным воплем. Кольцо замкнулось и Лучи, надежно заключенные в менгирах, побежали по кругу, отсекая Город-тысячи-богов от внешнего мира.

Гор выгнулся дугой, становясь на мостик. Голова его скрылась под водой, а пальцы вцепились в траву. Захлебываясь, Гор сучил ногами, поднимая тучу брызг. Из груди его, извиваясь лентой, выползал последний Луч. Змеей метнулся он к последнему менгиру, ударился в него, и побежал, потянулся, вспыхивая, по защитному кольцу новой границы. Островерхие макушки тролльих голов загорелись, освещенные восходящим светилом, и от них, оборачивая мир тонкой пленкой, над Боградом раскинулся высокий купол.

* * *

В магическом спектре он переливался всеми оттенками синего, пронизанного оранжевыми всполохами. От красоты купола захватывало дух, мне казалось, я могу смотреть на него вечно. Необъяснимый покой исходил от этой тончайшей пленки, наделенной мощью, перед которой отступают даже всесильные боги. Мне хотелось лежать на спине, падая взглядом в бездну небес. Впервые, с тех пор, как я принял Печать, ко мне вернулось спокойствие.

Светало. Кое-как встав на ноги, я поковылял к Егору. Мокрый и жалкий, он сидел в грязной луже, и все никак не мог откашляться. Герой, которого мы заслужили. Хотя, не думаю, что я выглядел лучше. Я чувствовал себя высушенным. Хотелось спать, и есть хотелось неимоверно, но спать сильнее. Казалось, я бы сейчас смерть принял с радостью, как возможность отоспаться.

Я помог Егору подняться, и мы вместе устроились на относительно ровном выступе менгира. Странно, но мне казалось, что здесь растраченные силы восстанавливаются чуть быстрее, хотя ни драться, ни защищаться, я по-прежнему не мог. И вряд ли скоро смогу.

По полю боя ходили потерянные омы. В грязи и крови, как простые смертные, сидели побежденные боги. Низшие магические формы стремительно разбегались. Я оглядел заваленную трупами степь. Да, похоже, популяции магических тварей восстановятся еще не скоро!

Неподалеку остановился Молох. Остророгий, широкоплечий, в два с половиной человеческих роста, он смотрел на нас немигающим взором, раздраженно стегая хвостом волосатые ляжки. Боград наблюдал из него. Наконец Молох фыркнул, и, чавкая копытами по грязи, удалился в сторону складов.

— Почему он не напал? — безразлично поинтересовался Егор. — Меня сейчас и ребенок изобьет, не то что этот бычара.

Он откинулся назад, пытаясь поймать лицом свет нового утра. Я не сдержал улыбки. Казалось, если бы не серьезность момента, Егор бы начал болтать ножками.

— А зачем ему это делать? Бограду не свойственны месть, ненависть, и прочие человеческие глупости. Он, как вирус, пытается захватить как можно больше носителей. Ну а раз во внешний мир ему больше не вырваться, нужно бережнее относиться к тем ресурсам, что есть.

— То есть…

— Да, — кивнул я, спрыгивая с уступа. — Ты для него полезнее живой.

— Бррр! — Гор передернул плечами. — Это как-то жутковато!

— Крепись и привыкай! Тебе здесь теперь жить!

Егор с любопытством следил, как я брожу промеж мертвых, но вопросов не задавал. Наконец я нашел что искал — короткий кусок арматуры, видно оставшийся здесь от «Боградской горнодобывающей». Подцепив за ноги ближайшего мертвого ома, я потащил его к менгиру. В животе мужчины зияла дыра, но для моих целей неповрежденных органов хватало.

Когда я воткнул арматуру ему в глазницу, Егор поморщился, но и только. Вырос мальчишка! За одну ночь вырос! Я тронул импровизированную антенну пальцем, посылая крохотный разряд. Я не был уверен, что получится, свойства купола оставались для меня загадкой, но оказалось, что радиоволны он проводит нормально. Труп раскрыл бледный рот, и заговорил взволнованным женским голосом.

— …жайшие дни новых происшествий на границе с Боградом не будет, красный уровень угрозы будет понижен до желтого. Однако, несмотря на нормализацию обстановки, погранзаставы вокруг Бограда по-прежнему усилены отдельными подразделениями Росгвардии и армейскими частями…

— Кажется, у них там все хорошо, — Гор мотнул головой куда-то за барьер.

— Ну, там прошло чуть больше времени, чем у нас, — покивал я. — Когда мы с тобой только начнем разгребать последствия, они уже будут спокойны и готовы к диалогу.

— Мы с тобой?! — удивленно прищурился Гор.

Смотреть на него было одновременно светло и грустно. Он переродился, стал, наконец, полноценным человеком, пусть даже где-то внутри него по-прежнему живут египетский бог и умерший отец. Он изменился, и, к сожалению, я не мог ответить, в лучшую ли сторону?

— Тебе от этого не отвертеться… Гор. Ты теперь повязан с этим городом. С нами.

— Ненавижу вас.

В голосе его не было злобы, лишь констатация факта.

— Всех и каждого ненавижу. Я пришел спалить этот город, а в итоге стал таким же, как вы. Хуже, чем вы! Моя мать погибла, чтобы спасти меня, а я ничего не чувствую! Ни горечи, ни благодарности… Только ненависть.

Я помолчал, подбирая слова.

— С этим живут, Гор, — сказал я, наконец. — Это не смертельно. А мать… она теперь часть Исиды, а боги здесь редко умирают насовсем. Это дар Бограда и его проклятие.

Он прерывисто вздохнул, и я поспешно отвернулся, ныряя взглядом в спокойные волны Большого Теся. Пусть. Пусть поплачет. После такого заплакал бы и камень.

— Ты не хуже нас, Гор, ничуть. Просто ты родился в узловой точке наших миров. Учитель все предусмотрел. Все мы знали, что Печати, рано или поздно, падут. Носитель Печати, кто он? Просто человек, со всеми человеческими слабостями. Сегодня он на страже интересов обоих миров, а завтра погибнет, или сойдет с ума, или устанет…

— Значит, что? — Гор украдкой шмыгнул носом. — Он герой, твой Учитель?

— Дьявол, да посмотри вокруг! На границе Бограда больше тысячи менгиров! Это головы, Гор, головы разумных существ! Пусть по своему, но разумных! И мы сидим на одной из них! — я постучал пяткой по гранитному лбу. — Учитель не герой. Но он великий человек, который сделал то, что должен был сделать, не считаясь с последствиями. Как и ты. Ты тоже сделал, то, что должен был. Хотя да, во внешнем мире Учителя будут называть героем. Если узнают.

— Я позабочусь о том, чтобы узнали, — очень серьезно кивнул Гор.

— Ого, а ты быстро входишь во вкус! — восхитился я. — Чем планируешь заниматься? Возьмешь на себя отдел пропаганды? Кстати, пост Министра иностранных дел вакантен. Гладких с недавних пор…

Я неопределенно покрутил рукой в воздухе, тихо ужасаясь предстоящей работе. Верхушка Администрации изведена под корен, в городе разрушения, множество убитых, культ египетских богов снова практически полностью уничтожен… Такие дела не решишь простым взмахом волшебной палочки!

— Не знаю… — Гор пожал плечами, вновь до щемящего став похожим на своего отца. — Останусь здесь. Подружусь с Осирисом, он вроде неплохой парень. Да и вообще, интересно побыть богом. Как там у них в пирамидах с молодыми послушницами? Надоело быть девственником.

Я хлопнул его по плечу, улыбаясь своей самой многозначительной улыбкой.

— Лучше, чем ты можешь себе представить!

— … Рабочая группа МОКОМ уже вплотную занимается проблемой и надеется в скором времени восстановить сообщение с Городом-тысячи-богов… — мертвыми губами шелестело радио.

Умываясь речными водами, любуясь своим отражением в менгирах, над Городом-тысячи-богов вставала заря новой эры.

Content

Олег Кожин
Город тысячи богов

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

ХХ