Диана Чайковская

Я выжгу в себе месть

© Д. Чайковская, текст, 2023

© Макет, оформление. ООО «РОСМЭН», 2023

* * *

Пролог

В избе старого кмета лежали серьги из червонного золота, шелковые ленты, яркие наряды и кокошники всех цветов с бисерными нитками. Недурно, в общем-то, особенно для городской девки, которая приехала погостить в Ближние Вьюнки вместе с матерью. Калина – племянница кмета – хмурилась и вечно перебирала свои украшения. Наверняка тосковала по городским стенам, но уезжать они пока не собирались.

Деревенские постоянно заглядывали в дом. Молодицы с завистью рассматривали красочные поневы, дорогие ленты и каменья, а молодцы чуть не сворачивали шеи, глазея на девку.

– Ишь, какие любопытные, – фыркала Калина.

У всех девок – белые да красные платки, а она приехала, словно княжна, в кокошнике да в каменьях. Но ничего, пусть смотрят и душат себя завистью. Молодице положено рядиться дорого и богато, иначе никто не посватается. А так, глядишь, осенью нагрянут один за другим.

Тем более что в Ближних Вьюнках догорало лето. Пахло поздними яблоками, колосьями и медовым сбитнем. Большинство молодиц бродили с корзинами по перелеску, выискивая грибы. Калина осмотрелась и решила последовать за ними. Взяла корзинку и побежала к перелеску. Стоило ей подойти, как девки мигом окружили с разных сторон.

– А пошли с нами по грибы? – подхватили ее под белы руки. – Вон там у речки та-а-акие белые растут!

Девки засмеялись. Калина пожала плечами и согласилась. Она ведь и так собиралась поискать разных лисичек, подберезовиков, опенков, а если белые попадутся, то вообще прекрасно будет!

Но ей не везло. Пока другие набирали целые корзины, Калине попадались сплошные поганки с тоненькими ножками. Стало до злости обидно. Неужели она окажется слабее девок из глуши?! А шиш! Насобирает и принесет домой корзину белых!

С этой мыслью она пошла через перелесок, травянистый, но совершенно безгрибный. А вот в лесу уже было получше: то тут, то там прятались круглые коричневые шапочки. Калина выхватывала их взглядом, очищала от травы и срезала. Самые здоровые, размером с кулак, почти забились под землю и покрылись мхом – с первого взгляда и не заметишь. Приходилось заглядывать под каждый куст, обходить кругом деревья, проверять мшистые камни. Всюду могли прятаться знакомые шапочки.

Сама того не заметив, Калина пришла к незнакомой избушке. Ворота во двор были открыты, а тропка под ногами внезапно сделалась невидимой. Выхода не было – пришлось зайти во двор и постучать в дверь.

«Уж не ведьма ли тут живет?» – мелькнула страшная мысль, но на месте тропки уже вились заросли шиповника.

По телу пробежали мурашки. Жуткий страх пробрал Калину. Она не знала, что делать: то ли бежать, пытаясь пробиться сквозь заросли, то ли спрятаться за дерево. Так и замерла на месте, словно какая-то не́жичка.

Неизвестно, сколько бы Калина там простояла, может, и до вечера, если бы дверь не отворилась с жутким, почти ужасающим скрипом.

– Чего надобно? – выглянула седая женщина. Высокая, статная, ничуть не сгорбленная и немного полноватая. Поджав тонкие губы, она с любопытством оглядела Калину. – Что, в ученицы пришла проситься?

– Да нет, – вздрогнула та. – Я заблудилась просто…

– Заблудилась, – задумчиво произнесла незнакомка. – Ну-ну. Заходи, заблудшая, чаю попьем, пряников поедим. У меня как раз земляничный настоялся.

Внутри пахло травами и какими-то лекарствами, всюду висели охапки растений, из печки посверкивали багряные глаза. Калина испуганно вжалась в лавку. Ее трясло от страха так, что хотелось провалиться сквозь землю.

– Да не бойся, – фыркнула хозяйка. – Не собираюсь я тебя есть.

– Есть? – Калина не поверила своим ушам. – Вы… ведьма?

Незнакомка рассмеялась, но не зло, а как-то по-доброму.

– Она самая, – хмыкнула. – Ягиня, которая Костяная. Живу тут который век и ищу ладную ученицу. Если Лес тебя привел, значит, можешь ею стать.

– Я не хочу становиться ведьмой! – возмутилась Калина. – Меня матушка ждет. И жених. И отец.

– Во как. – Ягиня покачала головой. – Ну ничего, пей чай, а на меня не обращай внимания.

Калина отхлебнула из чашки. Напиток был в меру сладким и отдавал спелой земляникой. Она повернулась, чтобы поблагодарить хозяйку, и замерла – та перебирала в руках колоду карт. Жуть какая! Нянюшка постоянно пугала Калину, рассказывая, что недобрые и страшные старухи затаиваются в своих избах, как паучихи – в темных пыльных углах, и выплетают всякую злую ворожбу, и не без помощи гадальных карт.

Разложив потертые карты, Ягиня хмыкнула и произнесла задумчиво:

– Будь по-твоему, девка. Как доешь пряник, я отведу тебя к перелеску.

Калина не знала, радоваться ей или плакать. Ведьмино угощение не лезло в рот, хотелось уйти как можно скорее и больше никогда не возвращаться в это проклятое место. Уж лучше вечно служить волхвам или сторожить пламя в капище, чем жить в глухом Лесу, родниться с чудовищами и отдаляться от всего человеческого!

Наконец Костяная Ягиня вывела ее за ворота. Две пары глаз проводили их взглядами, полными любопытства. Калина чувствовала, как духи смотрели им в спины, но страх не позволял обернуться, скорее наоборот – гнал прочь от ведьминой избушки.

Они шли по удивительно ровной тропке. Калина почти бежала, стараясь побыстрее прийти в деревню, пусть без корзины, зато живая. Стоило тропке вильнуть, как лесной мрак исчез, – широкие дубы и ели будто бы растворились.

– Ну все, – спокойно сказала ведьма. – Дальше перелесок, а за ним – твоя деревня. Не заблудишься, теперь уж точно нет.

– Благодарствую! – произнесла Калина.

Ее учили, что на добро надо отвечать добром, даже если перед тобой – ведьма.

– Успеешь еще поблагодарить, – как-то хитро усмехнулась Ягиня. – Ступай.

К удивлению деревенских девок, Калина вернулась из смарагдовых дебрей целехонькой. Заплаканная мать кинулась к ней, прижала к себе и поклялась больше не отпускать одну. Слухи по Ближним Вьюнкам разносились быстро, поэтому о погибели молодицы в Лесу уже знали все. Как же на нее смотрели, когда она шагала по дороге, уставшая, но живая!

О, Калина пообещала себе, что никогда не забудет этих взглядов, а свое ощущение превосходства над другими обязательно передаст дочерям и сыновьям. Как ни крути, а девка должна сохранять гордость, даже если с ней случилось что-то мерзкое, точнее, особенно если с ней что-то случилось.

Неровные стежки

Не сиделось Васили́ке в купеческом доме. Отец ее много разъезжал по заморским краям, торговал шелками, мехами, каменьями, а по возвращении рассказывал такое, что у нее поневоле загорались глаза. Даром что мачеха раз за разом повторяла, мол, здоровой девке пора замуж. Полная и вечно недовольная Калина не была ей родной матерью, поэтому особой теплоты к Василике не питала, но и делать из купеческой дочки посмешище не собиралась. Шутка ли, девке шел семнадцатый год, а она до сих пор не была сосватана. Так ведь и дурные слухи про их семью могут пойти, и тогда никто не посмотрит на старших дочерей.

Да, были у них молодцы на примете, но и те косились на Василику. Калина мечтала выдать замуж старших, но хлопцам побогаче больше нравилась младшая Василика. Все было при ней: и статное тело, и крепкая русая коса, и цветастые поневы с рубахами, и кокошники с разными каменьями, и усерязи[1] дивной красоты, и даже заморские мази. Одной лишь головы не было, как говорила мачеха. Да, не хотела Василика замуж. То дегтем перемажется к приходу жениха, то целую седмицу не купается, то просто сбежит со смотрин в дикий Лес.

Ей настолько полюбилась непроглядная чаща, что она могла пропадать там целыми днями, являясь домой под вечер. Другие люди дикого Леса опасались, говорили, что там испокон веков живет злая ведьма, а изба ее сделана из человеческих костей. Но Василика много раз проходила мимо того дома – самого обычного, деревянного и с трубой. Правда, заходить к Костяной Ягине боялась. Мало ли, вдруг есть в рассказах крупица правды?

– Опять она за свое, ты погляди! – пробурчала Калина на вернувшуюся из Лесу Василику. – Вся в листьях и колючках, чтоб тебя, неугомонную, Ягиня сварила, раз замуж за Миклая не хочешь!

Видела Василика того Миклая – бородатого, пахнущего дурной брагой и потом. Статный воин и служил у самого князя. Жаль только, что ее он совершенно не привлекал, – не нравились ей могучие богатыри. Калина сыпала искрами, кричала, что отправит Василику в черную избу, где доживали свой век старые девы, прислуживая богам; что нажалуется отцу, и тот силком выдаст ее замуж за первого встречного, а после приказала всем трем дочерям вышивать багряными цветами полотенце. Калина собиралась преподнести его мужу – ценный дар, сделанный родными руками.

– Чтоб ни шагу из дома! – шикнула купчиха, гневно глянув на Василику, и с грохотом захлопнула тяжелую дверь.

Купеческая дочка с тяжелым вздохом уставилась на связку нитей. Вышивание не входило в число ее любимых занятий, чего нельзя было сказать о сестрах, – те радовались каждому ровному стежку и старательно вышивали целые цветастые поляны, украшая полотенца, скатерти и собственные рубахи и поневы. У Василики все было наоборот: ее единственная работа – несчастные вкривь и вкось вытканные маки – смотрелась жутко. Иной раз казалось, будто цветы ехидно улыбались, мол, не дадимся в руки, отобьемся кривыми лепестками. На изнаночную сторону и вовсе было страшно взглянуть – столько узлов! Василика пыталась подвязывать нитки аккуратно, как делали сестры, а получались огромные нитяные комки, мешающие друг другу.

– Как там твой подвенечный наряд, сестренка? – елейно усмехнулась Марва, считавшаяся лучшей рукодельницей в семье. – Не готов ли еще?

– Пока нет, – ответила Василика. – Но я тружусь над ним.

Марва и Любава переглянулись и заливисто захохотали. У них самих сундуки с приданым давно были готовы. Каждая выткала и вышила себе по белому платью, украсила каменьями и теперь ожидала суженого. У Василики лежал кусок ткани с кривым шитьем. Она временами страдала над ним под суровым присмотром мачехи, которая качала головой и говорила, что не будет из Василики доброй и умелой хозяйки, если та не может сделать даже подвенечного платья.

– Кто ж с подола-то начинает, – сокрушалась Калина. – Совсем девка ума лишилась, хоть и молодая еще.

Купчиха много раз угрожала ей черной избой и обещала, что однажды утром приедут за Василикой служители богов и утащат ее силком, если сама не согласится уйти.

– А что, разве под венец силком идти лучше? – отвечала падчерица. – В черной избе хоть мужика обхаживать не надо.

Калина краснела и с трудом сдерживалась, чтобы не свернуть глупой девке голову. Еще бы, кто же сравнивает замужество с прислуживанием богам?! Только страшные дуры, которым не повезло родиться бедными, бледными, худощавыми, с редкими волосами и впалыми щеками.

Василика, тяжело вздыхая, сплетала багровые нитки и втайне надеялась, что однажды отправится в Лес и исчезнет. Не услышит больше упреков мачехи и насмешек сестер, не будет наряжаться на смотрины и поражаться жутким сальным молодцам, которые выглядели не красивее лохматых лешачат. Она мечтала о невозможном – о славной воле, когда не надо колоть руки иголкой и мучиться над вышиванием целыми вечерами. Но девкам нельзя было даже допускать подобных мыслей. Все знали, что главное в жизни – теплая изба и храпящий мужик под боком. Какой, не важно.

Василика смотрела, как ладно выходили у сестер зеленые листочки, и неохотно завидовала. Наверняка мачеха похвалит их за трудолюбие, а ее снова начнет бранить одними и теми же словами.

Поначалу, когда отец только женился, Калина была доброй и относилась к падчерице с теплотой, стараясь не обделять ее лаской. И леденцы дарила, и ткани хорошие для нарядов выбирала, и следила, чтобы все девки сытно ели и оставались румяными, – словом, заботилась. Но когда у Василики пряжа с шитьем начали валиться из рук, а на смотрины она стала приходить в жутких одеяниях, Калина заподозрила неладное и забила тревогу. Поначалу мачеха пыталась мягко говорить с Василикой, намекая, что девке стоило бы выйти замуж, но та вроде слушала, а потом убегала в Лес и бродила по узким тропам среди деревьев и кустарников. Мачеха злилась, надеясь: чем сильнее отругает, тем больше будет стараться безрукая падчерица в следующий раз.

Василика возилась с нитками, а сама думала, как там ее верный конь Яшень, достаточно ли овса ему давали, ласково ли гладили по рыжей гриве. Когда отец вернулся с подарками, дома устроили пир. Красавице Марве достался сверкающий кокошник, пышнотелой Любаве – жемчужные бусы, а младшая Василика, как и просила, получила славного жеребца. Помнится, Калину чуть не хватил удар. Купчиха кричала на мужа, напоминая, что потакать прихотям глупой девки не следует, что Василика до сих пор отказывается ходить на смотрины.

– Глаза б мои не видели, как она по лесам скачет! – причитала Калина.

– Так ведь и так не видят, матушка, – отвечала падчерица. – Или вы следом за мной скачете?

– Ах ты ж, бесстыдница! – пуще прежнего завопила мачеха. – А ну бегом в свою комнату, и чтобы не выходила до вечера!

Василика правда не понимала, почему Калина не выдаст замуж двух старших, тем более что им давно пора было. Отчего-то мачеха прицепилась к ней, как репей к подолу, и не отставала.

Василика тяжело вздыхала, перебирая воспоминания и стараясь хоть как-то отвлечься от опостылевшего шитья. Черная изба уже не казалась такой пугающей. Почему бы и впрямь не податься в божьи служки? Поддерживала бы святое пламя, ворожила на птичьих костях, предсказывая судьбу князьям, их женам и детям, и никто не посмел бы сказать ей слова поперек. Дев из черных изб уважали, иной раз приглашали на пиры, хоть и болтали за спиной дурное, поговаривая, будто у них под подолом вместо белых ног – копыта, а снизу торчат хвосты. Интересно – правда или пустые слухи?

Василика взглянула на догорающую свечу и усмехнулась собственной шальной мысли. Не сбежать ли ей вместе с Яшенем на вечерок? Мачеха подумает, что она вышивает или спит, а в конюшню не сразу заглянет. Если ее и хватятся, то очень не скоро.

Спутавшиеся в очередной раз нити выпали из рук вместе с тканью. Василика быстро переоделась, потушила огарок и тихонько, как мышь, пробралась во внутренний двор. Измотанные слуги смотрели третий сон, петухи молчали, дожидаясь рассвета, только Трехликая Богиня-Мать со своими многочисленными детьми глядела на Василику и словно улыбалась.

Огненный Яшень радостно заржал, увидев хозяйку. Пришлось шикнуть на коня – иначе всех перебудит, и тогда Калина начнет кричать и хвататься за сердце. Василика взяла Яшеня под уздцы и вывела из конюшни, ступая тихо-тихо, без лишних шорохов. Когда ворота остались позади, она облегченно выдохнула, вскочила в мягкое седло и натянула поводья. Конь громко заржал и понес ее далеко-далеко. Не успела она мигнуть, как батюшкин дом вместе с рядом других купеческих крыш скрылся в ночной мгле.

Калина давно собиралась перебраться в город вместе с дочерьми, чтобы быть поближе к людям и подальше от жути и навий, но все время находились другие дела. Чутье подсказывало Василике, что скоро закончится ее вольное житье, – однажды мачеха вспыхнет и прикажет собрать все добро в сундуки, приготовить несколько возов, схватит падчерицу за косу, посадит рядом с собой, чтобы наверняка не сбежала, и поедут они в новый дом.

Яшень пересек перелесок и побежал по знакомым тропкам. Любопытные лешачата тут же запрыгали вокруг. Раньше они пытались пугать Василику, но потом подружились с ней. Она приносила детям Лешего пироги, мед, варенье – все, что было легко утащить с кухни. За это лешачата полюбили ее и пускали в самую глубь чащи, где не ездили одинокие всадники. Все знали, что лесной царь обожал путать маленькие тропки и переплетать их так, чтобы добрый человек не выбрался из его владений живым.

Но Василику это не пугало, напротив, что-то скреблось в ее сердце и взывало к смарагдовым духам, как будто душа ее хотела вечно блуждать между широкими деревьями, весной покрывать их зеленью, летом наполнять теплом, осенью собирать хрустящие листья, а зимой – морозить и укрывать мягким снегом. Калина, узнав о таких мыслях падчерицы, наверняка затряслась и упала бы, поэтому Василика не могла сказать мачехе правду.

Ни один из молодцев не приглянулся, ведь сердце ее уже давно было отдано змеящимся тропкам, шелестящим кронам, толстым древесным жилам и пляшущим лешачатам. Иногда она даже завидовала Костяной Ягине. Ее изба стояла среди необъятных дубов и статных кленов. Если не всмотреться, можно и не заметить ворот – старых, почти заросших и наверняка скрипучих, хотя Василика ни разу не видела, чтобы они открывались или закрывались, как будто и не жил никто в том доме.

Яшень навострил уши. Ведьмина изба внушала ему неподдельный ужас. Лешачата затихли и поползли в разные стороны. Боялись. Василика тоже инстинктивно задрожала и повернула коня. Страшно. Чудилось, что за воротами валяются груды человеческих костей, а когтистая Ягиня за столом доедает человечью ногу, сверкая нелюдскими глазами. Говорили, что ей минул четвертый век. Князья сменялись, умирали простые люди, а костяная ведьма жила и подпитывалась горячей кровью. Ела и животных, но чаще всего хватала любопытных людей, которые забрались глубоко в Лес. Интересно, почему ведьма не трогала ее, Василику? Могла ведь выскочить из-за ворот и схватить, но нет, видимо, не по вкусу ей была молодая девка. Может, ведьма предпочитала охотиться и любила, когда добрый человек кричал и вырывался, а не сам шел в морщинистые руки?

Яшень погнал подальше от колдовского края. Лешачата проводили Василику любопытными взглядами. Наверняка расстроились, что не принесла им гостинцев. Что поделать, не всякий раз получалось что-то стянуть. Однажды Василику застукала кухарка. Пришлось наврать, что захотелось поесть вишневого варенья прямиком посреди ночи, а будить слуг было несподручно. Та вроде бы поверила, но посмотрела косо. С тех пор Василика проявляла осторожность. Мало ли, вдруг кто расскажет мачехе, а та заподозрит неладное.

Ночной воздух приятно холодил. В Лесу было особенно свежо, намного лучше, чем в людной деревушке или городке. Вечерами трактиры стояли полупустые – кому охота в такую погоду сидеть в четырех стенах, вдыхать жаркий воздух и есть жирную похлебку. Другое дело – цветочно-травяные ковры. Иногда на растущую луну Василика замечала возле опушки лекарок и колдуний, выискивающих целебные и волшебные травы, которые нужно собирать при нарастающей луне. Вот и теперь две женщины бродили неподалеку. Она видела их силуэты, но не стала подходить близко. Василика надеялась, что они не обратят на нее внимания. Поговаривали, будто у лекарок и колдуний были птичьи глаза вместо человеческих, потому они умели собирать и выплетать венки даже в непроглядной тьме. Так благословила их Трехликая Богиня-Пряха, питавшая особую любовь к разным ведающим.

Яшень понес Василику к дому. Они враз проскочили цветочный ковер, пшенично-горькое поле, где колоски сплетались с полынью, и подъехали к самому краю родной деревни. Домики чернели, не было видно ни одного огонька. Все еще спали, а петухи только-только открывали глаза, чтобы прокричать первый раз и возвестить, что скоро начнет подниматься солнце. Василика спрыгнула на землю, взяла коня за поводья и тихонько повела сквозь скрипучие ворота. Они прошмыгнули во внутренний двор. Хорошо, что Яшень понимал ее, научился бесшумно переступать и не фырчать лишний раз. Василика отвела его в стойло, сняла седло, насыпала овса и проверила, хватает ли воды в деревянной колоде. Потом проскользнула в дом по лестнице для дворовых девок, разделась и легла в давно остывшую постель.

Ей это было не впервой. Обычно Калина не замечала или не хотела замечать ночных прогулок, реже – услышав от слуг, с криками запирала Василику в комнате, заставляя трудиться над подвенечным нарядом и пришивать к подолу бусины и багряные кружева. Василика работала медленно, отчасти потому, что не получалось, а отчасти потому, что чутье шептало ей: Калина не выдаст ее замуж, пока не будет готов наряд. Не станет мачеха позориться, не пойдет к швее. Так поступали только самые неумелые рукодельницы. Потом их высмеивали настолько сильно, что страшно было выйти из дому. Поэтому каждая молодая девка знала: плохонький, но собственной работы наряд лучше, чем цветастый, с шитьем, сделанный чужими руками. Хотя рассказывали, что столичные белоручки прикасались к шитью лишь для вида, а сами держали в доме умелых рукодельниц, которые могли и полотенца цветами расшить, и каменья нитками скрепить, и кокошник подправить.

Но в их далекой Радогощи было принято по-другому. Иначе Калина не стала бы суетиться и следить за всеми тремя девками, чтобы каждая могла в любой миг нарядиться, показаться жениху и ждать сватов после удачных смотрин. Василика застонала, вспомнив, что к свадебному наряду нужен еще и каравай, румяный, пышный и с солью. Всякая невеста должна преподнести его дорогим гостям и подождать, пока те насытятся, а заодно и поймут, что девка – та еще умелица. И зачем оно, если у них все равно готовят слуги? Спросить бы у Калины, да только она снова схватится за сердце и назовет Василику непутевой. А может, мачеха и сама не знала? Делала, как заведено, чтобы люди не засмеяли, и только. В Радогощи, да и других деревнях чтили старые обряды и с уважением относились к тем, кто выполнял их.

Василика тяжело вздохнула и зарылась в тонкое летнее одеяло, свернувшись в комок. Яркая луна светила за окном и словно бы подмигивала ей, мол, знаю я, девка, твою тайну, но не боись, никому не расскажу. Оставалось верить, что Калина не узнает и подумает, будто падчерица просидела за багряными цветами весь вечер, пока не погас тонкий огарок на расписном блюдце.

С этой мыслью Василика провалилась в глубокий сон. Ей виделся Лес – дикий, непроглядный, с вывернутыми корнями и мшистыми пнями, на которых росли грибы. Посвистывал летний прохладный ветер, шелестели кронами и скрипели огромные дубы, зовя ее. Они просили Василику зайти поглубже, куда еще не ступали люди, и она шла, перескакивая с тропинки на тропинку и проскальзывая между стволами. Вдруг возник тонкий огонек. Он поманил Василику. Она быстро побежала к нему, нагибаясь и уклоняясь от еловых лап. Вверху ухнул филин, сорвавшийся с ветки. Птица взглянула на Василику и вдруг превратилась в жуткую седую ведьму. Она хрипло захохотала и попыталась протянуть пятнистые руки к испуганной девке. От страха, пробравшего все тело, Василика подскочила в постели и открыла глаза.

Солнечные лучи ярко освещали комнату. Позднее утро было в самом разгаре. Вставать не хотелось. Наверняка за дверью ее уже поджидала мачеха или сестры. Снова будут крики. Василика сладко потянулась на мягких подушках и отбросила одеяло. Она быстро сменила нательную рубаху с алым шитьем, бросила в рот клюкву и надкусила. Брызнул кислый сок. Василика сморщилась и тут же улыбнулась. Славные ягоды, хоть и подсохшие с прошлого дня.

Она вышла из опочевальни и прикрыла дверь. Стоило спуститься по лестнице, как к ней тут же подскочила Любава.

– А вот и наша расчудесная лесавка проснулась! – медово проворковала сестра и мигом схватила Василику за руку. – Пойдем же, матушка давно хочет с тобой поговорить.

Василике стало не по себе. Если Любава так заговорила, значит, жди беды. Калина наверняка в гневе, запрет ее в комнате или прикажет выйти на смотрины к сыновьям кметов. Последних купчиха считала самыми недостойными. Бедные деревенские старшины жили чуть лучше простых людей. То была неровня богатым купцам, которые ходили по княжеским теремам и плавали на расписных ладьях, видели заморские чудеса. Но с мачехи станется. Она давно грозилась, мол, не сошьешь свадебного наряда сама, схожу к швее, а после силком потащу к сватам и отправлю в ближайший кметов дом, чтобы знала дурная девка, что потеряла из-за собственной глупости.

Василика тряслась всем телом, надеясь, что мачеха посадит ее за шитье. Меньшее зло, в конце концов. Калина, вопреки обыкновению, спокойно сидела за столом и жевала медовый пряник. Не топала ногами, не краснела от гнева, не пыталась схватить нерадивую падчерицу за косу. Осмотрев Василику, вздохнула и покачала головой.

– Догулялась, нерадивая, – фыркнула Калина. – Хватит с меня твоих выходок, сил уже нет ум вбивать в дурную голову. Седлай своего коня и поезжай прямиком к Костяной Ягине. А если сама не поедешь, попрошу слуг проводить аж до избы. И чтоб духу твоего в доме не было! – не выдержав, вскричала мачеха. – Ешь с лесавками, покрывайся мшистой кожей и вой на болотах вместе с водяницами, но к добрым людям не вздумай соваться! Увижу тебя в Радогощи или других деревнях, выдам за первого встречного и не пожалею, так и знай.

– Не жилось тебе спокойно на всем готовом, дорогая сестрица, – любовно пропела Марва. – Сама не живешь и нам не даешь. Что тут поделаешь, а?

В глазах старшей мелькали искры злобы. Василика знала, что сестры никак не могли найти себе пригожих женихов, потому как все лучшие засматривались на нее, младшую, а их, старших, отказывались вести под венец и надевать им на голову венок Лады. За простых крестьян ни Марва, ни Любава не желали идти – мечтали стать богатыми купчихами или помощницами при боярынях, но никак не кметками и уж тем более не чумазыми бабами, которые серели и худели от постоянного труда.

– И поеду! – воскликнула Василика. – Всяко лучше, чем выставлять себя, как скотину, на торги!

– Собирайся, – холодно сказала Калина. – И помни, увижу где – схвачу за косу и потащу под венец! Будешь трудиться, не разгибая спины, раз не захотела жить в тепле, покое и при каменьях.

Василика сама собрала котомку, думая, что может пригодиться, а что стоило оставить. Взяла немного меда, варенья, мешочек пшеницы, хлеб, несколько пирогов, стальной нож и пару бус из жемчуга и яшмы. Мало ли какой будет дорога. Да и примет ли ее Костяная Ягиня? А если примет, то как поступит – сразу съест или подумает?

Василика не знала, что может понравиться ведьме, потому и выбрала два ожерелья. Вдруг ей приглянутся каменья? А может, придется по вкусу травяной мед или вишневое варенье? Она надеялась, что ведьма примет гостинцы и с добром отнесется к гостье. А дальше-то что? Жить при ней, служить, трудиться? Стирать одежду в речке, убирать избу, готовить и следить, чтобы все было вкусно и сытно, иначе Ягиня рассердится и отужинает ею? Всякое лезло в голову, но Василика решила: чем скорее постучит в заросшие зеленью ворота, тем быстрее узнает. Чего тревожиться заранее? Может, там вообще стоит давно заброшенная изба, в которой никто не жил много лет?

Василика прошла в конюшню, проверила, сыт ли ее верный Яшень. Конь радостно заржал. Видимо, надеялся на прогулку.

– В Лес мы с тобой отправимся, – провела она по гриве. – Туда, откуда можем не вернуться.

Яшень спокойно смотрел на хозяйку. Вряд ли он понимал сказанное. Василика надела на него седло и уздечку, прикрепила увесистую котомку и вывела коня под любопытные взгляды слуг. Конечно, громкая весть уже разлетелась по дому и обросла домыслами.

– Бедное дитятко, – качала головой толстая кухарка.

– И вовсе не бедное! – отозвалась ее помощница. – Девка сама напросилась.

– Родная мать так не поступила бы, – запричитала та в ответ. – Оно и видно – мачеха мачехой!

– Не ту жалеешь, – скривила губы чернавка. – Бедная Калина с ней намучилась. Неудивительно, что насытилась по уши.

– Э, дуры-бабы, – махнул рукой конюший. – Калина это специально затеяла, чтобы падчерица хлебнула горькой жизни и вернулась просить прощения. Кто ж в здравом уме к лесной ведьме поскачет?! К вечеру нагуляется, вернется и упадет в ноги.

Василика поджала губы, делая вид, что ничего не слышит. Вернется, как же! Ждите и готовьте женихов! Она обернулась и вздохнула, поймав провожающие взгляды. Мачеха смотрела с ледяным спокойствием, сестры злорадно улыбались, дворовые слуги глазели с любопытством, ожидая, что девка в скором времени прискачет назад и попросится обратно в теплый дом.

Василика вышла за ворота и мигом вскочила в седло. Яшень побежал по знакомой дороге, не понимая, что уже не вернется в теплую конюшню. Но то было к лучшему. Она сама не знала, чего ожидать, и втайне хотела, чтобы изба и впрямь оказалась пустой, пыльной, но с печью. С беспорядком Василика уж как-нибудь справилась бы, главное – постучать в ворота и подождать.

Уже знакомые лешачата выскочили у опушки и, хохоча, побежали рядом с конем. Некоторые прикидывались домашней скотиной и птицей: мычали, блеяли и кудахтали. Любили они так развлекаться и играть с людьми.

– Не к вам я сегодня, – сказала Василика. – Мне к ведьме надо.

Лешачата затихли, переглядываясь между собой, затем пожали плечами и проводили Яшеня прямиком к тому месту, где должны стоять ворота. Только самих ворот там не оказалось – лишь кустарник. Василика потерла глаза, осмотрелась: вроде бы все та же поляна, вон дуб с большими желудями, вон знакомый клен, а ворот не было!

– Чудеса, – выдохнула она и натянула поводья.

Василика обошла поляну по кругу, но вход так и не появился. Тогда она решила еще раз внимательно осмотреть кустарники, раздвинуть ветви и убедиться, что не ошиблась. Руки сразу же наткнулись на острые колючки, острая боль пронзила пальцы. Пришлось отдернуть руку с оханьем, но оно того стоило – обернувшись, Василика увидела знакомые ворота! Они выглядывали из-за еловых веток, как будто все время стояли на том же месте.

Яшень навострил уши. Коня пугали незнакомые запахи и лесная тишина, словно где-то сбоку притаилось лихо и вот-вот нападет, размахивая всеми своими лапами. Сердце Василики тоже учащенно билось. Может, она находилась на грани смерти. А может, что-то в ней ломалось и откалывалось, как откалываются ненужные куски камня, когда высекают скульптуру. Пересилив себя, Василика дрожащей рукой постучала в ворота. Громко и решительно, чтобы точно услышали.

Поначалу ничего не произошло. Василика замерла перед дверью, онемев от страха, не зная, что будет дальше, вслушиваясь в каждый шорох. Наконец кто-то прошел через внутренний двор, и заговоренные ворота со скрипом отворились. Перед Василикой стояла седая женщина, хмурая и бледная настолько, что могла бы сойти за мертвеца. Она посмотрела на Василику исподлобья и сказала:

– О, ну вот и ты, красна девица. А я все думала, когда ты явишься.

– Я?! – не поверила та собственным ушам. – Вы меня ждали?

– Аж целый месяц назад, между прочим, – фыркнула Костяная Ягиня. – Карты показали, что явишься, да и ты сама тут все разъезжала, ходила вокруг да около. Ну проходи, раз пришла. Чего на пороге стоять?

Она впустила Василику и заперла ворота. Внутри оказался самый обычный двор. С одной стороны гуляли куры, с другой – брехал цепной пес, а посередине стояла черная изба, не хуже и не лучше радогощецких. Василика даже немного разочаровалась. Никаких человеческих останков, кипящих котлов с разным варевом и звездами, капель крови, кусков мяса – в общем, ничего необычного.

– Лошадку привяжи, – сказала Ягиня. – И пойдем в дом.

Василика привязала поводья к крепкой дубовой ветке. Яшень недоверчиво покосился на нее и заржал. Видимо, просил не бросать одного в жутком месте, но выбора не было. Она вздохнула, потрепала коня по морде и пошла вслед за ведьмой.

Внутри было вполне обычно. Висели охапки трав под потолком, сушилась какая-то одежда у печи, на подоконнике лежала колода карт, на лавке спал жирный черный кот, а на столе стояли глиняные кружки со сбитнем. Ягиня жестом велела садиться, затем села сама и немного отхлебнула, с удовольствием нюхая теплый дымок.

– С черникой, – довольно улыбнулась она. – Сама делала.

– Б-благодарю, – сказала Василика. – А у меня там угощение есть. Ну, в котомке…

– С угощением потом разберемся, – махнула рукой ведьма. – Думаешь, не вижу, что тебя трясет, словно лист березы на ветру? Бродила возле меня от отчаяния, пришла – из-за него тоже, и что теперь?

– Что? – Василика растерянно сглотнула. – Вы… отобедаете мной?

Костяная Ягиня расхохоталась, разбудив кота.

– Отобедаю! – Повернула голову: – Ты слышал, Сметанник, что нам тут предлагают?

Тот устало зевнул и принялся вылизываться, зубами выдирая колтуны из мягкой шерсти.

– А что тогда?

Страх совсем затуманил ум Василики. Она не знала, чего ожидать от ведьмы. Неожиданное гостеприимство пугало ее. Да, колдуньи и ведуньи умели ворожить на картах, предсказывать будущее, но чтобы дикие и лесные угощали людей сбитнем? Особенно если то была Костяная Ягиня, обладающая страшной силой. Ею пугали в Радогощи с колыбели, и всякому было ведомо, что она знается с навьим миром, вхожа к потусторонним тварям и уже давно потеряла все человеческое.

Женщина, которая сидела напротив Василики, ничем не отличалась от самой простой травницы, разве что в глазах отплясывали огоньки.

– Пламя и кости, девочка, – вздохнула ведьма. – Ягиня – агни, агнем когда-то звался огонь, но то было давно, когда твоя прабабка лежала в колыбели и шептала что-то на младенческом.

– И что? – спросила с интересом Василика.

– А то, что мои кости поизносились, а пламя потихоньку меркнет, – продолжила Ягиня. – Еще лет десять назад карты подсказали, что придет на смену девица, вот ты и пришла. Назад уже не повернешь, даже если захочешь.

– Не захочу. – Василика улыбнулась, отпила половину кружки и удивилась вкусу. Такого сбитня не подавали даже на пирах, куда ее возил отец. Сладкий, отдающий пряностями, травами и цветами. – Ни за что не захочу!

– Посмотрим, – усмехнулась ведьма.

Она не стала признаваться, что девка была не первой. Приходили и другие, стучали в ворота. Одни просились сами, другие растерянно хлопали ресницами, как эта, третьи пятились и нарочно ворожили на убывающую луну, тем самым приводя к себе Смерть. Всех сгубило колдовское ремесло на полпути, но Василика о том даже не догадывалась.

«Жаль будет эту, – подумала про себя Ягиня. – Красивая. Таких ладных еще не бывало. Впрочем, посмотрим, может, она и выдержит».

Волчья тропка

Духи Нави вовсю наслаждались летом. Ягодный сок стекал по тонким маскам, черничные капли заливались в отверстие на месте рта. Хищные глаза в прорезях горели жутким блеском. Они манили, звали Василику за собой.

– Потанцуй с нами, дивная молодица, – нашептывали нечистые. – Всего один танец, милая. Забудь о бедах и пляши!

Служители Нави причудливо двигались у костра, напевали что-то дикое. Кто-то отбивал рваный ритм, непонятно с какой стороны долетали звуки свирели. Отчего-то Василике казалось, что за чудными масками прятались не лица чудовищ. Духи виделись ей ослепляюще красивыми – настолько, что их зову невозможно было сопротивляться.

Пламя костра разгоралось все сильнее, хотя никто не подкидывал туда дров. Тени в масках то сливались в хороводе, то расцеплялись, то разделялись на пары и кружили друг друга, перепрыгивая через пляшущие огоньки. Кто-то и вовсе отбился, спрятавшись в кусты. Нет, они не миловались, только жадно ели сладкие ягоды, срывая их с веток зубами и с удовольствием глотая сок. Но ни эта дикая пляска, ни ягодный сок не могли унять их голода – насыщение давала лишь кровь, человеческая кровь. Василика чувствовала кожей их жажду. Давно в Лес на Грани не забредали случайные путники, давно не было свежей живой воды, давно огонь человеческих душ не трепетал в их лапах.

Будь их воля, они бы подскочили к Василике, закружили вокруг нее, вбирая в себя давно позабытое тепло, но заговоренные ворота не пускали духов Нави. Костяная Ягиня еще на рассвете лет позаботилась об этом, создав заклятие такой крепости, которое не по силам служителям Нави. Даже Леший и тот вынужден был считаться с ведьмой. Василика принадлежала лишь ей и никому другому.

Ученице предстояло впитать силу своей учительницы и стать новой хранительницей волшебного Леса, позволить старой Ягине уйти в тишине и покое. Теперь Василику терзал страх. Она смотрела на духов Нави и не представляла, как у нее хватит воли приказывать им. Говорить с ними жестко и требовательно, слыша в ответ насмешки? Духи поглядывали на Василику с интересом, голодом, пренебрежением и ненавистью. Они хотели и ненавидели ее, желали жаркой плоти и души.

– Не пялься на них, – проворчал Домовой. – Каждое лето резвятся, дым коромыслом стоит.

– Зачем служить тем, кто желает крови? – Василика нахмурилась.

Если раньше Лес казался ей убежищем, то теперь все было наоборот. Она видела его истинное лицо, и оно ей не очень нравилось.

– Мы не служим Нави, – покачал головой дух. – Мы охраняем Грань. Не поняла еще?

Костяная Ягиня за завтраком говорила что-то про Грань между мирами. Василика попыталась припомнить. Да, ведьма рассказывала ей о главном – великой границе. Деревянная изба стояла на пересечении Нави и Яви. Правь не касалась этого мира – туда уходили лучшие из людей. Навь же принимала худших и несчастных – тех, кому не повезло оказаться в глухом Лесу или чем-то обидеть одного из духов. В Нави всегда царили голод и смерть, оттого ее служители были бледны и жаждали напиться горячей крови и огня, того самого, который исходил от каждой человеческой души.

Иной раз кто-то пытался нарушить заведенный порядок. Люди норовили обмануть духов, те – передурить «пылающих». Находились такие, кто нарушал равновесие и пытался расшатать Грань, отчего в Лесу происходили необъяснимые вещи: посреди поляны мог выскочить обозленный дух, громко выругаться и исчезнуть, иногда появлялись люди, желавшие встретиться с Лешим и продаться ему. Но глупцы врали. Костяная Ягиня повидала немало хлопцев и девок, пытавшихся провести лесного хозяина и подсунуть ему вместо крови земляничный сок. От этого хозяин приходил в ярость. Он мог сделать людей своими слугами, превратив их в лесавок и лешачат, а мог и скормить их духам Нави. Бывало разное: то одно, то другое.

И все же как красиво плясали духи! Василика взглянула на статного юношу в маске лошади. Дух подмигнул ей, отпил вина из серебряного кубка и поманил к себе. В сердце затрепетала маленькая искорка. Ноги сами понесли Василику к воротам. Сгинет – и пусть, зато вкусит неведомого счастья и побудет в любви и радости хоть миг.

– Э, а ну стой! – крикнул Домовой и схватил девку за подол. – Топай в избу, а то сгинешь!

За спиной возникла сама хозяйка. Она взглянула на духа и тихо прошептала:

– Не вмешивайся.

Домовой отпустил Василику и пополз внутрь избы, не посмев ослушаться. Девку испытывали. Не может слабовольный человек познать ведьмовскую силу, иначе последняя возьмет над ним верх и прорежутся в ребрах огненные корни. Сгубит неугасимый огонь душу, и поминай как звали. Лишь сильный волей совладает с колдовством и заставит его шипеть на кончиках пальцев.

А духи отплясывали и звонко хохотали. Пахло вином, травами, цветами и ягодным соком. Василике до жути захотелось зарыться носом в вывернутый овчинный тулуп, ощутить молодецкий запах и крепко-накрепко обнять навьего слугу. Сроду она не встречала такого красивого: все в нем было до того правильным, нежным и тонким, что Василика аж покраснела. В самом деле, чего ей стоит выйти за ворота и прикоснуться к этим длинным пальцам и румяной щеке? Заправить непослушную прядь ему за ухо, а после пригубить вина из того же кубка… О, она поймала себя на том, что уже отпирает ворота. Руки делали все сами, словно зачарованные.

Сердце Василики трепетало от предвкушения. Она представляла, как будет перепрыгивать через пламя, как острые огненные языки обожгут пятки, как польется в рот сок спелых ягод и она останется в Нави.

В Нави?

– Потанцуй, милая!

– Танцуй!

– Попляш-ши!

– Подари нам себя!

– Отдай! Отдай! Отдай!

Разорвалось багряное ожерелье. Крупные бусины раскатились по земле. Василика посмотрела на них одурманенным взглядом и принялась запирать почти открытые ворота. Веселый хохот сменился шипением. Все духи ринулись к ней, пытались пробиться когтистыми лапами сквозь щель. Горел костер, пожирая сорванные маски, а чудовища скрежетали когтями и выли. Но не достать им было молодой девицы. Кажется, кто-то жадно подхватил бусины, которые выкатились за ворота, но остальные продолжали царапать дубовый заслон, пока во дворе не появилась Ягиня и не выплела тонкое, как обережное кружево, заклинание. Властители ночи стихли и расползлись по Лесу. Василика села на землю и закрыла лицо руками. Слишком горько, слишком страшно. Ее трясло, а глаза не видели ничего, кроме черной земли. Ужас сковал ее.

– Задубела ты, голубушка, – покачала головой ведьма. – Всполох, а ну согрей красну девку! И накорми горячим.

Пламенный шар выкатился из-за угла под ноги Василике. То был верный друг и слуга Костяной Ягини. Маленький Всполох помогал Домовому поддерживать огонь в печи и отгонять злых духов, указывал правильный путь и выводил к людям из нечистого Леса. Ягиня брала его с собой, когда отправлялась на ту сторону, глубже в непроходимые дебри. Василика не спрашивала ее, а ведьма не рассказывала, но чутье говорило: не для добрых дел она ходила туда. Может, ворожила, может, приносила жертву Моране. Кому же еще? Властительница мрака и смерти требовала крови и верной службы в обмен на колдовскую силу, знания, знаки для страшных заклятий. Только крови ей всегда не хватало.

– Кому ты служишь? – едва слышно спросила Василика. – Кому служим мы?

Прошло четыре седмицы, и она уже не радовалась, как прежде. Напротив, начала понимать, почему путники объезжали Лес стороной, страшась его сильнее проливного дождя.

– Мы храним Грань, – призналась ведьма. – А так особой разницы нет, главное – не обижать богов. Ты можешь не поклоняться Моране, но не вздумай посыпать домовины солью и вредить ей. Ты можешь презирать Перуна, но не смей плевать на землю во время ливней. И вообще когда-либо, Мать – Сыра Земля тебе этого не простит. И не гляди на меня волком, девка. – Ягиня скривила сухие губы. – Ты пришла за силой, и ты ее получишь. У твоей мачехи не будет над тобой власти.

Следуя в избу за Всполохом, Василика вспомнила отблески костра и усмешки служителей Нави. Скоро она совсем перестанет бояться людей, ведь есть силы куда страшнее и опаснее. Зря молодицы лили слезы, идя под венец: горевать и выть следовало не тогда, а много позже – всякий раз, когда их мужья и дети отправлялись в Лес.

Василика усмехнулась. До чего же нелепая мысль! В Радогощи ее засмеяли бы, вздумай она сказать подобное вслух. Все знали, что добрые девки становились невестами, потом – женами и старыми матерями, прятали волосы под грубой тканью, пели тоскливые песни по вечерам и плакали, пока догорал маленький огарок на старом блюдце. Женская доля отравляла и губила каждую голубку, превращая ее в сварливую и крикливую ворону. Почему-то тех, кто избежал подобной участи, презирали. Василика не понимала за что. Видимо, не зря Калина называла ее глупой.

Она попробовала жирную уху, которую поставил перед ней Домовой, и улыбнулась. Вспомнились боги. Мокошь, Лада, Велес, Перун, Морана, Крышень, Сварог, Дажьбог, Чернобог, Ярило, Яровит, Карачун. Их имена гремели в ночи, ими пугали малых детей, волхвы несли их славу в большие города. Василика была пару раз в капище, смотрела, как ярко пылал огонь, как склонялись перед ним жрецы, как молодые и старые девы прислуживали им. То капище, посвященное Перуну, стояло на окраине соседней деревни, неподалеку от родной Радогощи. Говорили, что у богов были свои сыновья и дочери, в разы сильнее обычных людей, но Василика не запомнила их имен. Калина считала, что купеческим дочерям не стоило много знать. Мачеха повторяла, что хитрые и умные девки быстро умирают, а то и вовсе превращаются в лесавок из-за своих злодеяний.

– Прогуляешься со мной завтра? – неожиданно подал голос Всполох. – Засиделся я в доме, а хозяйка далеко не отпускает одного.

– А со мной отпустит? – хмыкнула Василика. – Меня ведь тоже при себе держит.

– Отпущу. – За спиной появилась Ягиня с охапкой трав в руках. – Не все ж мне с тобой возиться, как с малым дитем. Пора тебе и самой за работу браться.

Пусть так, но с трудом верилось, что ведьма по доброй воле выпустит ее. Да, Василика помогала старухе собирать травы, приносила домой охапки цветов, корзины ягод, раз даже сговорилась с лесавкой, чтобы та помогла добыть вкусного мяса. Неведомо откуда, но та принесла окорок в обмен на несколько капель крови. Скорее всего, стащила у какого-то путника, не уследившего за снедью. По крайней мере, Василике хотелось так думать. Конечно, дочери Лешего славились своей кровожадностью. Они любили проглатывать человеческие жизни и смотреть, как теплое тело вздыхает в последний раз, падая в объятия Смерти.

Перед глазами снова возникли горячий костер, костяные маски и цветастые платки. Хитро: любой заплутавший путник пойдет на огонь, подумает, что перед ним находятся люди, и, соблазнившись морем пьяного меда, вкусными пирогами и ладными девками, тоже начнет отплясывать, отдавая себя в руки нечистых. Никто не станет задавать вопросов, если вокруг – море выпивки, вкусные пироги и ладные девки. Даром что за спиной пляшут деревья, радуясь новой жертве. Лес обожал кровь и страх. Пылающие ягодами кусты, целебные травы, зайцы и дикие яблони – лишь одна его сторона, вторая – коварные духи, заостренные ножи и капли людской крови.

Василика иной раз думала о побеге. Скорее всего, Ягиня не погналась бы за ней, а колдовская изба не так уж далеко от знакомой опушки. Во дворе по-прежнему жевал овес Яшень, временами поглядывая на свою хозяйку. Но куда бежать-то? К Калине, которая сама прогнала ее? Мачеха рассмеется ей в лицо и велит готовиться к свадьбе. Иначе быть не могло. Нет, не пойдет Василика назад – она будет слушаться ведьму, гулять со Всполохом и дичать, как те лесавки.

Не так уж много времени прошло с тех пор, как сгинула Вьюнка. Кривоногая, без переднего зуба, она не была похожа на обычную девку. Ягиня не удивлялась – к ней в ученицы всегда просились уродины, которые могли остаться старыми девами до самой смерти. Василика стала исключением, и было в ней что-то такое, вынуждавшее верить, что девка и впрямь справится, не уйдет с духом Нави, не отдастся Лешему, ускользнет от цепких рук Мораны и станет ведьмой не хуже самой Ягини.

– Зря ты ее жалеешь, – прошептал Всполох. – У нас осталось несколько седмиц, а то и меньше.

– Ты о чем? – насторожилась ведьма.

Огненный дух не ответил – лишь взглянул на багряного воина, сидевшего за столом. Светоч хлебал щи и хмурился. О чем думал предвестник рассвета, оставалось тайной. Он и его братья всегда останавливались в ведьминой избушке, перекусывали, отдыхали и отправлялись дальше. Светоч – рассветный всадник, Месяц – вечерний, Мрак – ночной. Глаза у Мрака сверкали так, что Ягине становилось страшно.

Когда появлялись гости, ведьма отправляла Василику подальше от дома. Рано ей было встречаться с вестниками. Не каждый мог выдержать их сияние, нечеловеческое и притягивающее. Светоч пах медом, росой и костром. Багряный гость отдыхал лучину-другую, переводил дух, а потом вскакивал на медного коня и уносился сквозь ворота в человеческий мир, неся зарю.

– Чем поделишься, гость дорогой? – спросила Ягиня. – Есть ли у тебя какие вести?

Светоч нахмурился. Он всегда говорил мало, да и Ягиня особо не приставала с расспросами. Вестник отхлебнул сбитня, провел рукой по непослушным кудрям и поджал тонкие губы.

– Мои слуги говорили, что у тебя появилась ученица, – сказал он.

– Да, – кивнула Ягиня. – Твои слуги сказали правду, но ей еще рано видеться с тобой и твоими братьями.

– Мрак так не считает, – невесело усмехнулся Светоч. – Мои слуги дружны с его слугами, и те нашептали, будто Мрак видел твою ученицу на краю Леса, и она показалась ему удивительно красивой.

Ягиня вцепилась пальцами в полотенце, злобно заскрежетала зубами. Всадник ночи любил Жизнь и все, что дышало ею. Ходили слухи, что в разгульные ночи Мрак губил невинных девиц, которые, отстав от подруг, оказались неподалеку от Леса. Красота лихого юноши притягивала их, заставляла отдаваться ему без остатка, а потом… Досуха выпитые и мертвые тела сжигали. То делали или лесавки, или люди, зачастую родственники умершей.

– Я ведь говорил, – обиженно произнес Всполох. – Не зря черные волки спрашивали меня про… нее.

Дух запнулся, вовремя вспомнив, что нельзя произносить имя молодицы. Тот, кто узнает, как зовут ученицу ведьмы, обретет над ней большую власть.

– Вот что, – решительно сказала Ягиня. – Ты, Всполох, отныне всегда будь подле нее. Пока рядом огонь, ни один слуга тени не посмеет сунуться. А тебя, Светоч, благодарю. Ты поведал мне страшное, но бояться еще рано.

Багряный молодец не ответил. Доел щи и вышел во двор, где ждал верный конь. Скоро начнется день, защебечут птицы, люди выйдут на улицы, а в Лесу проснутся дочери и сыновья Лешего. И Василика вернется.

– Ты не сможешь прятать ее вечно, – хмуро произнес Светоч, прежде чем исчезнуть.

Ягиня тяжело вздохнула. Ей не хотелось признавать его правоту. Правда пугала и вынуждала все больше подгонять девку, чтобы поскорее узнавала и запоминала, чтобы могла защитить саму себя. А самое скверное – ведьма не могла сказать ей правду. Ей ли не знать девичье сердце? Василика наверняка захочет испытать миг наслаждения и сбежит с лихим посланником ночи. Шутка ли, сам Мрак заинтересовался ею. Ни одна девка не могла противостоять его чарам. Нет, пусть лучше будет в неведении. Когда наберется ума, тогда Ягиня ей все расскажет.

Отчего-то вспомнилось, как она сама чудом выжила при древней Кислице. Ее наставница родилась, когда на земле еще не было княжеств, а старшины племен то заключали союзы с хмурыми конунгами, то ругались с ними, и тогда кровь лилась рекой. Иной раз страшно было ступить к опушке – все вокруг казалось липким от крови, а в воздухе стоял едкий запах железа и гари. Но время Кислицы утекло, и на ее место пришла Ягиня. Ей повезло застать рождение княжеств, увидеть расписные каменные домики в городах. Она пробовала вино, которым угощали духи Нави, и договаривалась с лесавками и лешачатами, чтобы те таскали ей живых кур.

Война удивительно давно не приходила в эти земли, потому люди жили ладно, тихо и даже богато. Летом девки бегали за ягодами к опушке, плели венки в костровую ночь, искали чар-траву, гадали на женихов и пересказывали слухи о Ягине. Осенью же, когда наступал месяц Велеса, народ толпами ходил за грибами, не забывая о жертве Лесу, а потом все готовились к долгой зиме и просили пощады у злой Мораны. Что делать Ягине, когда дни станут короче и Мрак начнет задерживаться в избе, искать глазами Василику и хитро улыбаться? Сгубит девку, не иначе. Значит, времени у них и впрямь было мало. Слишком мало, чтобы подготовить новую ведьму, но достаточно, чтобы Василика впитала силу и смогла совладать с детьми Нави.

– Что ты задумала? – спросил Всполох.

– Жуть, – усмехнулась ведьма. – Тебе не понравится, так что лучше не спрашивай.

Пришлось вспоминать все хитрости, с которыми она в свое время справлялась. Кислица испытывала ее много раз: заставляла плясать с духами Нави, говорить с лесавками, Лешим, принимать Светоча, Месяца и Мрака, ходить меж людей и помогать слабым, спиной чувствуя коварство и злобу, а потом… Потом Кислица отправила Ягиню туда, откуда не возвращались люди, чтобы та прошла посвящение, напилась мертвой и живой воды, откушала с тем, кому служили лесные духи, познала вкус Смерти и вернулась, представ перед ведьмой уже не ученицей.

Кислица не готовила к путешествию. Если бы не Всполох, Ягиня вообще ничего толком не поняла бы. Отчасти ведьма была благодарна наставнице за это. Не каждая девка могла понять и перенести подобное путешествие. Два десятка девиц в разное время стучались в ее ворота, и все стали частью Леса и забыли о прошлой жизни. Некоторые до сих пор завывали в глубинах чащи и блуждали бледными тенями, не зная покоя.

А сколько же учениц приняла Кислица? Оставалось только гадать. В отличие от Ягини, она сразу брала быка за рога: рассказывала о ворожбе на крови, заставляла собирать травы на убывающую луну, отлавливать зайцев и красть животину, приносить жертвы богам и духам Нави, чтобы те даровали удачу и силу.

Ягиня усмехнулась. Дочь купца наверняка рухнет на пол, когда узнает, чем ей предстоит заниматься. Одно дело – собирать травы, другое – чертить колдовские знаки, призывать пламя и пытаться вонзить лезвие ножа в чужую плоть. У Ягини получилось лишь на третий раз, когда Кислица заставила ее заколоть ворона и вырезать знак Мораны на черной земле. Кажется, на том месте до сих пор ничего не растет, кроме чертополоха. Зато Ягиня смогла пройти в Навье царство и переродиться.

От одного воспоминания пробрала дрожь. Словами не описать, каково это, когда тебя собирают по косточкам, скрепляют их живыми и мертвыми водами, заставляют кровь течь по-иному и привязывают твой дух к Лесу. То был тяжелый обряд, который длился целую вечность. Возможно, боги щадили девок, когда убивали их, не давая стать ученицами и испытать жуткую боль.

Ягиня заварила себе травяного чаю, чтобы успокоить сердце. Такое благословение было хуже смерти. Позволить Мраку забрать Василику? Нет уж, раз пришла, пусть идет до конца. Никто не заставлял ее стучать в ворота.

– Стереги ее, Всполох, – сказала ведьма. – Не подпускай к ней Черного всадника ближе, чем надо.

– Слушаюсь, – отозвался пламенный дух.

Маковый свет разливался по небу мучительно долго. Ведьма приказала Василике гулять по заднему двору до рассвета. Она сидела скучала возле старой бани и думала о том, что сруб стал совсем негодным, стоило бы поменять или поворожить. Интересно, сколько лет самой избе? С виду не дашь и десятка, а там – кто знает. Если верить слухам, то она стояла тут, еще когда Калина была совсем ребенком. А когда появилась, и вовсе никто не скажет.

– Скучаешь, девка? – выскочил Банник из-за угла. – Пошли ко мне, попаримся как следует.

– А как же анчутки? – фыркнула Василика. – Не они ли целую ночь веселятся в твоих владениях?

– Они, – кивнул дух. – Но теперь уж светает, оттого анчутки давно разбежались по округе и заснули. В бане пусто. Прикажешь растопить?

– Не хозяйка я тебе, чтобы приказывать, – покачала головой Василика. – Не надо, потом как-нибудь.

Сердце ее тосковало по веселью. Как славно прыгали духи Нави, как чудно кружились платки, как отплясывали неживые девки и молодцы, то и дело поправляя костяные маски! А запах спелых ягод? Она слышала его до сих пор. Пусть Ягиня и говорила, что служители Нави хотели напиться ее крови, но тоска по живому скреблась под ребрами. Раньше Василике казалось, что колдовская сила – самое желанное, что может быть, не зря сами князья падали ведьмам в ноги. Теперь она думала иначе. Ягиня заставляла ее толочь травы, разрешала прогуливаться лишь вокруг избы и не дальше. Ведьма под страхом жуткой смерти запретила девке заходить глубже в чащу. Василика догадывалась, что там прятались дивные чудовища. Поскорее бы Ягиня научила ее бороться с ними!

Все, что ведьма давала ей делать, было простым и понятным. Пара-тройка заговоров, и только. Василика научилась отгонять полынью и рябиной нечисть, заваривать разные настои, смешивать ягоды с сухоцветами и травить мышей, которые норовили забраться в мешок с мукой. Разве ж это было настоящим колдовством? Василика знала не больше обычной травницы или знахарки. Такие и в Радогощи водились.

– Чего грустишь, молодица? – взглянул на нее Всполох. – Сегодня с тобой глубоко в Лес пойдем. Хозяйка наказала к алатырь-камню сходить помолиться.

– Кому? – спросила Василика.

– А кому ты молишься? – отозвался дух. – Тому и молись, главное – силой от чудо-камня напитаться.

Про алатырь-камень ей рассказывали в далеком детстве. Кормилица говорила, будто чудо-камень, исписанный золотыми письменами, стоит на одиноком острове прямиком посреди океана. Костяная Ягиня посмеялась, когда узнала об этом. Алатырь-камень был верным и вечным стражем, разделявшим чащу и мир Нави. За избушкой ведьмы начиналась Грань, где резвились лешачата и злые духи, а за Гранью – огромный оберег, алатырь-камень, неведомо кем и когда поставленный. Ягиня рассказывала, будто сама Трехликая Богиня-Пряха спустилась с небес и оплела письменами огромный камень, а сам оберег наделила жуткой силой. С тех пор он сторожил Навье царство, не пускал в мир Яви. Каких только колдовских знаков на нем не было, и с помощью каждого можно было оборонить или проклясть, обернуть человека в птицу, рыбу, а то и вовсе умертвить.

А что же находилось за алатырь-камнем? Ягиня не рассказывала, но Всполох однажды проболтался, что с той стороны журчали две тонкие речушки, одна – с живой водой, другая – с мертвой. Первая действовала на духов Нави как жгучая отрава и исцеляла людей, вторая будто бы оборачивалась черными змеями, щекотала духов и разъедала человеческое тело изнутри.

Пока Василика представляла, что находится за Гранью, на небе совсем уже рассвело, а незнакомый всадник в багряных одеждах покинул ведьмин дом и уехал.

– Пойдем в дом, – сказал Всполох. – Теперь уже можно.

Василика вздохнула. Ягиня повторяла, что она еще не готова принимать подобных гостей, не окрепла, не набралась колдовской силы.

– Ручеек ты, – усмехнулась ведьма, когда девка вошла в дом. – А надо, чтоб было море.

– О чем ты? – не поняла Василика.

– О силе, – покачала головой Ягиня. – Ты, конечно, чуть сильнее обычной девки, но маловато будет. В долгий день, когда Дажьбог в разы превзойдет в силе Морану, разожжем с тобой костер. Пламя всегда питает, запомни это.

Долгий день? Наверняка речь шла о русальной неделе, когда женщины скорбели о молодости, а девки вплетали в косы ивовые ветви, жгли свечи, пускали венки по реке и пели.

Удивительно, как быстро летело время! В начале багряно-зеленого червня Василика ушла из купеческого дома. Ей казалось, что прошло всего пара седмиц, но никак не целый месяц.

– Наблюдай за луной, – посоветовал Всполох. – Так проще понимать, когда какое время.

Василика тяжело вздохнула. Ягиня дала ей мясной похлебки и наказала есть побольше, потому как дорога будет тяжелой. Девка кивнула, хоть и не ощущала особого голода. Ведьма никогда не жалела еды, повторяя, что их труд требует сытости и нет лучшего способа восполнить потерянные силы, чем мясные щи и свежий хлеб.

– Ну все. – Ягиня убрала опустевшую миску. – Домовой натаскает воды, а вы со Всполохом ступайте к алатырь-камню. Я бы тебя проводила, девка, но нельзя. Сама должна справиться, иначе лада не будет.

Василика вышла за ворота. Лешачата больше не бегали вокруг нее, не просили пахучих яств – лишь мерцали и глядели смарагдовыми очами из кустов. Кто-то куда-то крался, кто-то выл вдали, лесавки прыгали по толстым веткам и осматривались, ища добычу. Духи Нави, кажется, дремали. Не любили они высовываться днем, когда солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны. Но Лес и без того пьянил.

Василика обошла избу и побежала, перепрыгивая через кочки. Жаль, что она не могла обернуться зверем, – так хотелось мчаться, выть, рычать, чтобы аж шерсть вздыбилась.

– Чуешь ты его, – усмехнулся Всполох. – Алатырь-камень зовет тебя.

Василика не поняла его слов, да и не хотела. Внутри разливалось неведомое тепло. Ладони заискрились, а в глазах заплясала зелень. Она чувствовала, как переговаривались деревья, как танцевали за кустарниками лешачата, как незнакомая мавка тащила мертвого путника, предвкушая пир, как журчала речка вдали, рассказывая о голодных русалках.

Василика бежала по узкой тропке, Всполох катился рядом. Вся ее душа стремилась туда, в черную глубь, где не было ни одного солнечного лучика – лишь чужие глаза светились огоньками в предвкушении жаркого пира.

– Всего один танец, – повторила Василика знакомые слова. – Всего одна пляска и одна душа.

Ее закружило по ветру. Зашумело, загудело вокруг, из ниоткуда появилась черная тень. Она почти слилась с Василикой в одно целое, как вдруг Всполох с шипением прыгнул прямиком в ураган из листьев и темноты.

– Мра-ак! – закричал дух. – Не твое время, не твоя девка! Убирррайс-с-ся!

Тень превратилась в клыкастую пасть и бросилась на Всполоха. Одурманенная Василика замерла, не зная, что делать. Пламенный дух неистово зашипел и рассеял тьму. Слуга Нави сделал круг-другой и с воем растаял. Ветер улегся. Все затихло, как будто ничего и не было.

– Что это? – прошептала ошеломленная Василика.

– Тварь, – фыркнул Всполох. – Не обращай внимания, молодица. В Навьем царстве всякого хватает.

– И как его побороть? – нахмурилась она. – Я должна знать, что делать в следующий раз.

– Побороть – никак, – грустно сказал дух. – А вот прогнать можно, не зря же хозяйка отправила меня с тобой.

Остальная часть пути прошла в тишине. Василика не бежала – ступала ровно. Клыкастая тень все еще стояла перед глазами. Стыд вгрызался в душу. Надо же, считала себя умной, а не сделала ничего! Не будь рядом Всполоха, она бы сгинула. Нет, такое никуда не годилось, и Василика пообещала себе, что после возвращения потребует, чтобы ведьма обучала ее, не жалея. Иначе как справиться с духами Нави? Что она будет делать, если Всполоха не окажется рядом? Не нравилось ей, что Костяная Ягиня щадила ее, жуть как не нравилось, особенно теперь.

Пламя в груди отплясывало и требовало выхода. Василика сама не заметила, как дикая и ранее незнакомая сила потекла по телу, словно бурный ручей, забилась в ребрах и едва-едва не взорвалась. Всполох украдкой усмехнулся: не зря ведьма отпустила девку к алатырь-камню, ой не зря.

Плен трав

Голоса сплетались в один.

– Плясать не переплясать тебе, молодица.

– Пляши!

– Пляши!

– Пляши и пей!

Чем дальше ступала Василика, тем сильнее вилась по округе дурман-трава. Ее заросли уже поднимались до пояса, нашептывали о хмельном веселье. Хмурый Всполох то и дело скалился, напоминая, что не стоит забываться, особенно когда идешь по тонкой и колющей Грани.

Шаг в сторону – смерть.

А травы пели и цеплялись за рубаху. Они звали Василику к костру, просили не отталкивать нечеловеческую руку, выпить сладкого вина и не заглядывать за костяную маску. Ее нутро полнилось незнакомой жаждой и жгучей ненавистью к живым. Отчасти она не понимала, отчасти – разделяла эту ненависть.

Правда открылась Василике у алатырь-камня. Стоило протянуть руки и дотронуться до солнечных строк, выведенных богами, как видения вошли в ее душу и сам Лес заговорил со своей новой дочерью.

Когда-то давно не было на свете ни деревень, ни княжеств, а огромные деревья покрывали всю поверхность земли, образуя бескрайний Лес и внушая людям жуткий страх. Люди боялись древних духов. Они поклонялись Нави и приносили ей жертвы. Очень скоро люди поняли: чем щедрее жертвы, тем благосклоннее духи.

Лес помогал одним людским племенам побеждать другие. Кровь лилась ручьями, и обитатели Нави ели и пили вволю, черпая силы в скорби побежденных и злорадстве победителей. Духов питало все темное, как будто каждого вскармливала сама Морана, но ничто не могло унять их голод. Они всегда хотели еще. Незримые для одних, являлись другим, стравливали родных братьев, толкали в объятия чужаков, и вновь лилась кровь, и каждое племя стремилось получить благосклонность огромной непроглядной чащи, принося много жертв.

Шло время, сменялись поколения. Поняв, что обитатели Нави вечно жаждали кровопролития и никогда не желали людям мирной и спокойной жизни, великий воин Яромир отказался от старого порядка. Он воззвал к богам и объединил племена.

Прошло много седмиц, прежде чем Яромир стал первым князем и выжег добрую часть колдовского Леса, изгнав злых духов за Грань и поставив на страже великую ведьму Черноброву, ученицу волхвов.

С тех пор прошел не один век. Духи Нави не раз пытались достать князя Яромира, но тот окружил себя и свой народ защитой. Ничего не осталось от былого величия Навьего царства. Многие духи сгинули без следа. Но уцелевшие сделались хитрее, научились заманивать людей в колдовскую чащу сладкими речами, проникать в самое сердце и ударять по дорогому и сокровенному.

Василика тяжело задышала и рухнула в траву. Письмена на необъятном алатырь-камне все так же переливались золотом. За ним чернел Лес, но не тот, по которому ходили люди.

То было Навье царство, где пировали мертвые. Живой не мог ступить на их земли. Даже Всполох подрагивал, страшась иного мира.

Колдовская сила растекалась в крови Василики. Казалось, будто в ее сердце прорастают корнями деревья, а кожа зеленеет. Вот-вот и она станет лесавкой, начнет охотиться на людей и забудет батюшку, мачеху, сестер. И правильно.

– Родина ведьмы – Лес, семья ее – духи, кровь ее – зелень, – шептал алатырь-камень.

Голова кипела. Неведомые знаки обретали смысл, и вдруг Василика поняла, какие из них берегли кров, какие – отпугивали духов, какие – призывали на помощь кровь и когти, помогали залечивать раны, бороться с самой Смертью.

Все вдруг переменилось. Глядя на вьющиеся строки, Василика осознала, насколько мелочными были ее мечты, да и она сама. А Радогощь? Там все только и думали о том, чтобы набить животы, девки мечтали похвастать перед другими новым монистом или богатым женихом. Все бы ничего, да только в этих пустых хлопотах протекала вся жизнь.

Всего одно касание колдовской силы, и Василика стала иной. Ослабла радость от мысли о румяных пирогах, горячем сбитне, окороке, звенящих монистах, усерязях, кокошниках и дорогих нарядах.

– Идем домой, Василика, – сказал Всполох тверже обычного.

Она не стала спорить, медленно поплелась за духом. Глаза слипались от усталости. Спутанные мысли едва не доводили до безумия. Слишком много всего вылезало, скреблось, выло и разрывало тяжелую голову.

Хорошо, что Лес провожал их молча. А может, она просто не замечала нечисти? Чутье подсказывало: не будь рядом с ней провожатого, какая-нибудь лесавка непременно выскочила бы поперек тропы и попыталась заманить теплую душу в свое логово. Ослабленная ведьма – лакомый кусочек. Но дети Лешего и духи Нави до ужаса боялись огня, оттого не могли подойти близко.

Василика в полубреду добралась до знакомых ворот. Если бы не Всполох, она бы их не различила и приняла за камень. Огненный дух заставил ее доползти до спальни и рухнуть прямиком в постель. Ее душа закружилась и полетела далеко-далеко, позабыв земные печали. Пожалуй, это был самый крепкий и глубокий сон за последние три седмицы. Василика не просыпалась от кошмаров, не вскакивала посреди ночи с мыслью, что не закончила проклятое шитье, не сдирала костяную маску с чарующего незнакомца – она летала дико и свободно среди звездной тишины. Нарушали последнюю только слова:

«Родина ведьмы – Лес, семья ее – духи, кровь ее – зелень».

Сказанное накладывалось печатью на душу, и внутри как будто пробивались древесные корни со скрипом и плачем. Василика смотрела на это словно со стороны, холодно, отчужденно и не чувствуя боли. Впервые за долгое время ее не терзали ни сомнения, ни страхи, ни тоска по купеческому дому.

Так умирало человеческое и рождалось иное – ведьминское.

– Не рано ли ты ее отправила к алатырь-камню? – встревоженно спросил Домовой.

– Нет у нас времени, – нахмурилась Ягиня. – Если каждую девку по несколько лет обхаживать, то не успеется ничего.

– Других обхаживала, – отозвался дух.

– То были другие, – фыркнула ведьма. – Другие времена, другие девки, да и я помоложе была.

Карты говорили: времени непростительно мало, нужно было обучить Василику как можно скорее. Понятное дело, что рассказать все Ягиня не успеет, и придется девке самой что-то познавать, испытывать на собственной шкуре. Лучше будет, если она пройдет вместе с наставницей через самое трудное, а дальше заскользит, как нож по маслу, уж Ягиня-то знала.

Василика помогала ей и, сама того не ведая, укрепляла свою силу, а теперь, после алатырь-камня, душа ее должна была раскрыться, впустить колдовское и впитать знания. Теперь пришло время ворожбы, злой, лютой, забирающей жизни и дарующей жуткое. Пути назад не было. Духи Нави должны страшиться их, обходить околицами и ни в коем разе не подманивать к себе. И Ягиня постарается от всей души.

Мясные пироги остывали на столе. Когда-то ведьма их любила. Но со временем вкус к яствам потерялся, да и Лес стал казаться каким-то блеклым. Кровь уже не бурлила, не было прежней страсти и жажды жизни. Но старикам оно и ни к чему. Ягине казалось, что она прожила слишком долго, и пора бы и честь знать, но смерть не спешила к ней в гости. Причиной тому была Василика.

Ни одна ведьма не могла бросить свою ученицу, не обучив ее основам своего ремесла. Пусть сердце Костяной билось все медленнее, а душу сильнее терзали скука и тоска по неизведанному, Ягиня никак не могла оставить девку. Василика должна была впитать и силу, и знания хотя бы на треть, а лучше – половину.

Ведьма молила богов о том, чтобы девка осваивалась быстрее. Жить на свете стало почти невыносимо. Опротивела изба, колдовское бремя давило на плечи, а сил становилось меньше и меньше. Знал бы кто, как хочется старой Ягине укутаться в одеяло, крепко заснуть и не проснуться следующим утром, но… О, сколько еще забот!

Ведьма допила пряный сбитень и покачала головой: раньше вкус был насыщенней, а теперь совсем другое. Взглянула на полати, где спала Василика, и улыбнулась помимо воли. Сколько жизни было в девке, сколько силы и ведьминской, и человеческой! Лишь бы прожила свой век не зря, не наделала слишком много глупостей (совсем без них никак нельзя – молодица же!) и оставила по себе какой-то след, будь то серебристая пряжа или ладная ученица.

– Скажи Баннику, – обратилась Ягиня к Всполоху, – пусть растопит баню и поддаст пару. Скоро девка проснется, надо отправить ее в мыльню.

Дух кивнул и укатился за дверь. Нельзя было начинать тяжелые дела с плохого – сперва пусть сила забурлит внутри Василики, загорится смарагдовое пламя в зеницах, и девка окунется с головой в ворожбу, будет слушать и запоминать все сказанное, а руки сами возьмутся за обрядовый нож.

Не успела Ягиня дожевать пирог, как из-за двери появилась знакомая тень. Черные руки тянулись к печи и знаками грозили ведьме. Ей, Костяной, грозили, надо же! Она усмехнулась и, не сказав ни слова, обмакнула кончик вороньего пера в стоявшие рядом чернила и вывела на куске бересты три треугольника. Защитный знак засиял золотом и взвился дымом. За дверью раздалось злобное шипение. Черные руки дернулись, как будто обожглись, и уползли, скрывшись с глаз.

– А ты что вздумал, – процедила Ягиня, – средь бела дня пакостить?! Нет уж, Мрак, не выйдет. Не пришло твое время.

– Что случилось? – На шум прикатился Всполох.

– А, – махнула рукой ведьма. – Дух ночи посреди дня безобразничает.

Черный всадник останавливался в ее избе поздно вечером. Его глаза светились лихим пламенем, черные руки сгребали со стола всю снедь. Мрак всегда ел жадно, а потом вскакивал на верного коня и уносился прочь. Среди всех братьев он один отличался лихим нравом. Однажды чуть не отрубил лапу Домовому за то, что тот косо взглянул на него.

Ягиня знала, что беды не миновать, раз уж молодица приглянулась Мраку. Она чувствовала, как кровь вот-вот прольется в избе, заклубится паром, а после иссохнет, и не останется ничего от страшного злодеяния. То уже было предначертано, ей, ведьме, оставалось лишь подготовить девку. Василика могла отбросить Мрака за ворота, накинуться на него соколицей и прогнать прочь, приказав нести службу и не останавливаться в избе.

Но то будет нескоро. Ей еще познавать и познавать. Забудет девица о молодцах, румяных булках и меде, но другие заботы окружат ее, и в них пролетят годы. Когда привыкаешь ходить по Грани, общаться с обитателями Нави и ставить охранные знаки, то смотришь на живых совсем иначе. Вечные ссоры князей, слухи и людское коварство уже не кажутся чем-то страшным, а завывания молодых девок и вовсе выглядят смешно.

Хотела бы Ягиня снова прочувствовать свою семнадцатую весну, вспомнить ворчливую Кислицу и то, как старуха оттаскивала ее за косы от перелеска, повторяя, что ведьмам молодцы ни к чему. Поначалу было тоскливо, но с каждым годом ворожба увлекала сильнее и сильнее. Ягиня помнила, как Кислица отпустила ее в деревню на русальную неделю, а она стояла с венком и понимала: слишком много пустоты в деревенских забавах. Ягодное вино совсем не пьянило, хмельные парни не казались красивыми, не то что духи Нави.

Обыденная жизнь нагоняла тоску. Так было, пока в Радогощь не пришла война. Степняки налетели ночью, выжгли избы дотла, увели мужиков и девок в плен. Немногим повезло спрятаться. Они-то и побежали за помощью к Кислице. Ведьма не ведьма, а все же своя, не чужачка. Не отвернулась, вылечила раны, помогла кое-как обустроить общий сруб, договорилась с водяником, чтобы тот двигал жернова на мельнице без подати хотя бы ближайшие несколько седмиц. Знала ведьма, что забудут ее добро, но ничего не взяла, да и Ягине посоветовала не просить, если сами не настаивают.

– Ты возьмешь, – говорила Кислица, – а потом с тебя возьмут в семь раз больше, и не люди, и не булками да пирогами.

Вскоре все забылось, стерлось по весне, пришли новые люди, сделали свежие срубы, наставили изб, выкопали землянки, кто-то даже начал мечтать о каменных домах, но его быстро засмеяли, мол, где же это видано, чтобы вместо досок – камень.

Теперь в городах строили много бело-красных каменных домов, лепили из глины украшения к ним. Так поступали богатые купцы, желавшие встретить старость в тепле и достатке. Оно и правильно, ведь каменный дом не разваливался десятилетиями. Изба Ягини держалась на ворожбе. Сруб-то был заговоренный. Кислица сказывала, что доски принесли ей духи Нави из того Леса, который стоял за алатырь-камнем. Правда или брехня – неясно, только изба стояла давно и ничего ей не делалось ни от снега, ни от проливных дождей, ни от жуткой летней жары.

Ягиня вздохнула и принялась перебирать травы. Вереск и полынь наверняка понадобятся. Придется истолочь, из одной части сделать отвар, а другой – окурить избу, чтобы отогнать непрошеного гостя. Пусть ругается Мрак, сколько хочет. Вечно ему не нравилось отдыхать у Ягини из-за неприятных запахов, мол, за версту несло обережной защитой и полевой горечью. Теперь-то будет ругаться еще больше. Сам виноват. Не она же заставляла его подкрадываться к молодице.

– Распоясался, – пробормотала ведьма. – Вечно все не как у братьев.

Светоч, Месяц и Мрак, не зная сна, объезжали землю кругом. Боги наказали им останавливаться для отдыха только у ведьм, обитавших возле Грани. Каждый из братьев мог немного отдохнуть и поесть, а после должен был снова отправляться в путь. Но если багряный Светоч и бледный Месяц покорно выполняли волю богов, то Мрак вечно норовил вытворить что-то лихое, а потом ускакать со злым хохотом.

– Паршивец, – фыркнула Ягиня, вспомнив дикий взгляд черного всадника. – Но ничего, и на тебя найду управу.

– Найди уж, хозяюшка, – зашевелился рядом Всполох. – А то спасу от него, окаянного, не будет.

Сила Мораны утекла с талым снегом, и на отогретой земле проросли травы, а вместе с ними – огромные ковры цветов. Их запах, пьяня, разливался по Лесу, полянам и лугам. Синие колокольчики, ландыши, лютики, нежные первоцветы разных оттенков – от желтого до небесно-голубого, а над ними склонялись ветви диких яблонь. Василика нежилась под солнцем, то и дело стряхивая с волос белые лепестки. Совсем рядом жужжали пчелы – тоже радовались и встречали первое тепло.

Сердце Василики радовалось вместе с растениями. Теплый ветер шевелил траву, рассказывая о том, что совсем скоро начнется жаркая пора и наступит певучее лето. Даже лесавки и те вышли из-за деревьев и начали выплетать венки, один другого краше. Маленький лешачонок тряхнул землисто-зелеными кудрями и подскочил к Василике, вложил ей в руки огромный травяно-желтый венок и отскочил, подмигнув. Она улыбнулась. Да, обитатели Леса наконец-то приняли ее.

Василика села посреди поляны. Но стоило ей надеть венок, как среди трав вытянулись огромные черные лапы, схватили ее и поволокли глубоко под землю. Она с криком полетела в пустоту, в стороне послышался злобный хохот. Ее затрясло, страх ударил в душу.

Неподдельный ужас вытолкнул Василику из кошмара. Она посмотрела на свои руки, потрогала лицо и наконец выдохнула. То был всего лишь сон. Ягиня возилась возле печи, замешивая тесто. Всполох вертелся рядом.

– Василика очнулась! – воскликнул дух.

– О, – подняла голову ведьма. – Долго же ты спала, молодица. Полтора дня пролежала.

– Что со мной было? – Василика провела ладонями по голове. Перед глазами как будто бы стоял туман, а внутри и того хуже – вертелся вихрь, переворачивая и тело, и душу.

– Что, что, – буркнула Ягиня. – То же, что и со всеми ведающими случается в самом начале пути.

Шепот алатырь-камня рассказал Василике о многом. Молодица широко раскрыла глаза, поняв вдруг, что ей открылось намного больше, чем раньше. Она чувствовала страх Всполоха, слышала хихиканье Домового, едва различимый топот возле ворот и видела… нити. Серебристые нити тянулись везде и всюду. Целый клубок плясал внутри Ягини, охваченный бледным пламенем, такой же, но чуть меньше, был у Всполоха, а в Лесу… Василика выглянула в окно и ахнула: весь Лес переливался серебристо-смарагдовым светом! Сколько нитей, сколько жизней! Лишь духи Нави были темны и пусты, без единого огонька внутри.

– Есть будешь? – спросила Ягиня.

В животе заурчало, но в горло не лез даже хлеб. Василика не понимала, как можно думать о еде, когда вокруг творилось… такое? Бурлящее пламя напоминало воду, кипящую в котелке. Это была сама Жизнь, ее чистый исток. Он звал ее, просил прижаться к ближайшему дереву и слиться с ним воедино, чтобы сердце Василики запело вместе с ветром и зелеными листьями, чтобы вся ее душа заплясала и закипела, сверкая гранями на солнце, как огромный смарагд.

Василика спрыгнула с печи, вышла во двор и ахнула. Хвойный Лес дышал силой и вместе с тем жаждал тепла и людской крови. Она остро почувствовала голод обитателей Нави, услышала холодное дыхание мавок и лешачат, шипение неупокоенных духов, бесконечный шепот трав и крон, тянущихся друг к другу и говорящих о разном.

И как она раньше не замечала? Василика чувствовала саму Жизнь, смаковала ее от всей души и дивилась переливчатому пению птиц, таких хрупких, легких и бесстрашных. Они не опасались Лешего, коварных русалок и неведомых чудищ. Их беспечности можно было позавидовать.

Ах, как захотелось заплясать, запеть, пустить по реке весенний венок и подмигнуть какому-нибудь молодцу, обещая скорую встречу, а потом не явиться! Лес вскружил Василике голову. Еще немного, и она вольется в лесной хоровод, обнимет зеленых лесавок и поддастся им, нежити на радость. В детях Лешего и в самих не было огней Жизни, вместо пламени у них внутри мелькали землистые тени, оттого и глаза их сверкали так злобно. Порождения нежити, лишенные пламени, они жаждали тепла и стремились пожирать его днями напролет. Дай им несколько капель крови, и они откроют тебе неведомые тропы, проведут сквозь зеленый полумрак, овраги и кочки к нужному месту, но никак иначе. Нечисть обожала кровь, горячую и сладкую, как только что сваренный сбитень.

Василика хмыкнула и покачала головой, а затем вернулась в избу. Не получит родня лесного хозяина сегодня доброй поживы. Да и ей ничего не надо было от мавок.

– Погадай мне, – вдруг попросила она Ягиню. – Ты ведь можешь?

– Дурное дело, – фыркнула ведьма. – Ты теперь на распутье находишься. Там столько дорог, что и карт не хватит.

– Даже на любовь? – усмехнулась Василика.

– Даже на любовь, – кивнула Ягиня. – Лучше сходи в баню, попарься, а потом берись за дело, раз есть не хочешь. Надо воды наносить и сделать несколько отваров. Рук не хватает.

Василика не стала спорить. Наверняка старая ведьма видела и знала больше ее. Может, и глаза ее глядели по-другому, не как у людей и не как у Василики? Она видела душу девки и могла сказать, чего ей и впрямь не хватает. Если отправляла купаться – значит, не зря, хотя Василике не очень хотелось идти в натопленную паркую мыльню.

В предбаннике молодица скинула посеревшую рубаху и похвалила Банника, который уже приготовил чистую одежду и полотенце. Лохматый дух захихикал и исчез. Василика улыбнулась и прошла в комнату, где стояли бочонки с теплой водой. Неподалеку лежал травяной веник. Эх, будет славно! Что-что, а мыться ей нравилось, хоть и часто не было сил для подготовки. Если в купеческом доме обо всем заботились чернавки, то здесь приходилось таскать ведра самой. Иногда этим занимался Домовой, но у духа находились и другие дела.

Василика взяла деревянный ковш, зачерпнула воды и вылила на себя. Вместе с потоком уходили пот и грязь, кожа очищалась, сперва белела, затем румянилась. Василика звонко, по-девичьи засмеялась и начала обливаться водой все быстрее, не забывая промывать русые волосы. Эх, хорошо, славно! Не водица то была, а настоящее море целебных огоньков. Жар гнал прочь все страхи и сомнения, очищал не только тело, но и душу, и Василике становилось удивительно легко.

Она отставила ковш в сторону, схватила травяной веник и принялась бить себя, прогоняя остатки черноты. И правильно – прочь треклятую тьму, нечего ей хозяйствовать в душе молодицы, и не простой, а ведьмы. Василика вдохнула запах хвои, можжевельника и полыни. Чудный веник! Не зря провозилась, собирая травы.

– О, совсем другое дело, – усмехнулась Ягиня, когда Василика вышла из мыльни румяная, чистая и с улыбкой аж до ушей. – Теперь, молодица, поешь и берись за работу. Дел мно-ого.

– Благодарю.

Василика придвинула миску со щами и с удовольствием начала хлебать. Пустой живот требовал сытной пищи.

– Да ты вся светишься! – хохотнул Всполох. – Ну прям ярче меня!

Блаженство, окутавшее Василику с головы до ног, не уходило. Жар пульсировал в крови, тело сияло и искрилось силой. Она с аппетитом доела и принялась за работу. Ягиня с усмешкой наблюдала и подсказывала. Ведьма могла бы собой гордиться – ее ученица с довольным урчанием таскала полные ведра, а потом смешивала травы и делала это так ладно, что даже Всполох поневоле залюбовался.

Работа кипела. Отвары варились, настаивались, заговоры начитывались, а ведь надо было еще между делом озаботиться ужином и непременно угостить Домового и Всполоха. Все давалось Василике необычайно легко. Закончив подметать избу и убедившись, что пряные зелья стоят в углу, она прошмыгнула во двор, взяла заскучавшего Яшеня и повела коня за ворота.

Ягиня была не против. Ведьма позволяла Василике вольно кататься по перелеску, а если та привозила с собой травы или снедь, то и вовсе радовалась. Вот и девице вдруг захотелось промчаться на коне, посидеть на тихой поляне и взглянуть издалека на Радогощь.

В ведьминой избе дни пролетали незаметно. Очень быстро русальная седмица сменилась месяцем липнем, когда травы, ягоды, грибы и впрямь липли к рукам, сами просились в туес, а деревенские дети бегали почти голышом и боялись только одного – злой Полудницы с острым серпом в руках.

Василика проскакала по перелеску, сделала круг-другой, выехала к опушке и привязала поводья к толстой ветке дуба, а сама уселась на зеленой траве, расплетать косу и напевать:

– Ой-ли-лю, ой-ли-лю, я тебя, родной, люблю. – Молодица улыбнулась верному коню. – В гриву травы заплетаю, вечным другом нарекаю.

И в самом деле, не петь же ей о добрых молодцах из Радогощи? Василика видела в них побратимов, с которыми можно пить сбитень, рисовать похабщину на земле, обкидываться снегом, но никак не миловаться у костра. А между тем душа ее девичья жаждала чего-то подобного, но признаться в том Василика не могла. Что Ягиня, что Калина – обе смотрели на молодиц снисходительно. Первая и вовсе посоветовала пить мятные чаи, чтобы унять жар в груди.

Отчего-то вспомнился молодец, что снился ей едва ли не каждую седмицу. В нем не было ничего красивого, а от черных ладоней веяло кровью и пеплом, но глаза парня горели таким пламенем, что сопротивляться она не могла. Такие воины не приезжали в Радогощь. Они состояли на службе у князя, рубили головы, жгли деревни, насиловали девок, а в свободное время пили вино. Эти молодцы казались Василике хуже духов Нави, ведь последние губили людей от голода, заложенного природой, но никак не по собственной прихоти.

Служители Нави… Она улыбнулась, вспомнив их красоту. Статные, ясноликие, с пышными кудрями и недобрыми взглядами. Если не всматриваться, то легко обманешься. Однажды Василике удалось поплясать с ними совсем немного. Она ухватилась за нечеловеческую руку и запрыгала вокруг костра, всматриваясь в костяную маску. К живым людям так не тянуло, как к духам. То была жуткая тяга. Ягиня вместе со Всполохом оттаскивали ее чуть ли не за косы. Ведьма грозила ей страшной карой, обещая выпороть так, что она не встанет еще пару седмиц, а потом будет спать добрую часть лета на животе. Духи шипели, не желая отпускать добычу, но Костяная вырвала из их лап Василику и утащила в избу, сыпля проклятиями.

– А бывает ли любовь вообще? – Василика грустно взглянула на Яшеня. – Калина отца не особо жаловала, да и девки наши миловались с молодцами только для того, чтобы потом друг перед дружкой хвастать.

Молодицы выли от горя, уходя в дом мужа, и это тоже казалось странным. Разве могла девка, идя за милого, заливаться слезами и обнимать порог родительского дома? Да, всем было велено выплакивать слезы до замужества, но, судя по всему, и после приходилось горько. И зачем тогда идти, если можно остаться?

Василика усмехнулась. Калина побагровела бы и назвала ее глупой. Ягиня на подобные вопросы лишь качала головой и повторяла, что люди слишком просты и не видят дальше собственных карманов. В чем-то ведьма была права. Василика вплела в густую косу еловые веточки. Мягкие волосы плохо смотрелись вместе с колючей хвоей, но переплетать не хотелось.

– Ладно, дружочек. – Она спрятала гребень в карман. – Надо возвращаться, а то дел еще много.

Не зря ведьма взбодрила Василику, придала ей целую гору сил. Ягиня надеялась, что она будет трудиться до глубокой ночи. Костяная была справедлива: сперва позволяла ученице отдохнуть, очиститься, впустить в тело силу и напитаться ею, подкрепиться, а лишь потом велела браться за дела и работать до тех пор, пока луна не начнет клониться к земле и пока силы не покинут Василику.

Ведьма не позволяла ей ни подолгу лежать на полатях, ни ходить усталой, с потухшим взглядом. Ягиня твердила, что им, ведающим, надо в первую очередь думать о себе, а после – обо всем остальном. И у Василики каждый день начинался с умывания, прогулки и вкусного завтрака. Конечно, не купеческая жизнь, но лучше, чем в избе любого доброго молодца, пусть и приходилось таскать ведрами воду из колодца, покупать еду, а иной раз охотиться, ставить силки. Все же – свобода, не неволя, которой пугали с младенчества.

Яшень сделал круг-другой по поляне, а после прошел через знакомые ворота. Ягиня уже поджидала ученицу у порога.

– Все никак не нагуляешься, – покачала она головой. – Лучше набери ведро воды и вычисти предбанник, а то там скоро все зарастет паутиной.

– Да, – кивнула Василика. – Что-нибудь еще?

– Потом поможешь мне со снадобьями. – Ведьма зевнула. – Надо девкам из твоей деревни отваров изготовить. Просили, представляешь, – она хохотнула, – чтоб кожа белее была! Вечно им в родительском доме не сидится, беспокойные.

Василика кивнула и пошла к колодцу. Повезло, что он находился прямо во дворе, не надо было бегать к речке через овраг, слушать дивные песни русалок и завидовать их красоте. Что неживые девки, что неживые парни – все отличались ладным станом, чудными лицами. Жаль, внутри у них чернела пустота. Василика видела и ощущала ее точно так же, как летнее тепло, и сама о том жалела. Было бы славно восхищаться неживыми, а не ужасаться мраку.

– Тоскует наша молодица, – вздохнул Всполох. – Некому сгубить ее молодость, вот и тоскует.

– А тебе бы все зубоскалить и слухи разносить, – покачала головой Ягиня. – Лучше девке помоги, раз заняться нечем.

– Не переживай, Василика, – подлетел дух к девке. – Вдруг я молодцем обернусь, и мы вместе как запляшем, как замилуемся!

– Тьфу на тебя трижды, – послышался ворчливый голос ведьмы. – Кому сказала, не смущай девку зря!

Василика улыбнулась. Она даже пожалела, что видела в нем брата, но никак не молодца и уж тем более не доброго. Впрочем, духом он был полезнее, особенно когда помогал подогреть воду и убрать грязь.

За наведением порядка время пролетело быстро, и они не заметили, когда во дворе потемнело и солнце спряталось, уступив место луне. За воротами послышался топот копыт. Всполох быстро затолкнул Василику в баню и приказал не высовываться.

– Хозяйка сказала, – прошипел дух. – Нельзя тебе в избе быть, пока Мрак там.

– Она же его отвадила. – Василика уселась на лавку. – А чем он опасен-то, Мрак этот?

Она слышала, что Мрак, Светоч и Месяц иногда останавливались у Ягини, но не понимала, почему ведьма прятала ее от них. Неужели гости были хуже духов Нави?

– Сгубит, – съежился Всполох. – Да так, что шутить не захочется.

Костяной дом и ягодное вино

Сколько времени Холмогорское княжество не знало бед? В последний раз собратья Врана пировали, когда он еще был маленьким птенцом и только учился летать. Теперь же он проносился над лесами и людскими городами, пугая народ своим появлением.

Его следовало бы назвать одним из вороньих царей, но у них никогда не было вожака, его собратья жили по-своему и не мешали другим. Врану повезло родиться удивительно выносливым и сильным. За это его любили ведьмы, колдуны и обитатели Нави. Только он мог пересекать Грань миров с посланиями от живых и мертвых. У иных не хватало сил – уж слишком сдавливал Навий мир. Вран и сам порой едва уносил крылья оттуда.

Знал бы кто, какой там тяжелый воздух! Он давил на Врана, но снизу скребли когтями обитатели Нижнего мира. Они чуяли тепло и жаждали его крови. Поэтому Вран не мог ни остановиться, ни снизиться, оставалось только сопротивляться давлению и лететь дальше.

Мало кто из его собратьев бывал в Нави, мало кто забирался так глубоко, поэтому Врана любили и даже наделяли колдовской силой, вливая ему в кровь необычайную мощь. Ворожба помогала ему легко проноситься мимо мертвых тварей и приземляться прямиком посреди костяного дворца. Белоснежного, острого.

Вран осмотрел башню из человеческих черепов и заметил, что она стала немного выше. Видимо, к ее хозяину снова присылали неупокоенных. Там, в Яви, их убивали, превращая в заложных покойников. Навий колдун охотно принимал их и обращал в прах.

Иногда колдуна называли царем, но то было неверно. В мире Нави не могло быть царя – никто не властен над Смертью. Для всех было загадкой, как давно и почему среди мертвых поселился живой колдун, что он сделал, как поборол саму Смерть или договорился с Мораной. Вран видел, что он спокойно жил в доме из людских костей, иногда пил отвары с живой или мертвой водой и писал письма знакомым ведьмам.

Колдун жил в мире Нави так давно, что его прозвали Бессмертным, а за худобу и костяной дом – Кощеем. Впрочем, вид у него все еще был вполне человеческий. Бледный, худой, и все же в нем теплилось пламя Жизни.

– Принес? – Кощей отряхнул смоляную мантию и хмуро взглянул на Врана.

Тот потянул лапу вверх, позволяя снять письмо, а вместе с ним и сосуд с колдовским отваром.

Колдун развернул кусок бересты и принялся внимательно читать. Вран не узнал, что было в письме, – Кощей сразу же спалил его в пламени свечи, стоявшей рядом, затем схватил сосуд, залпом выпил прозрачный отвар, густо пахнущий полынью, и выдохнул.

– Во дела, – покачал он головой. – Иной раз жалею, что от живых отстранился.

Вран ничего не ответил. Кощей мог сколько угодно жаловаться на собственную участь или ворчать, его все равно никто не слышал уже много столетий. Вран не помнил, останавливались ли когда-нибудь во дворце живые, хотя ходили слухи, что временами к Кощею приходили ведьмы – самые могущественные из них, которые могли спокойно пересечь Грань и погостить в мире Нави седмицу-другую. Но мало кто верил в подобное, ведь все знали, что с того света не возвращаются. Только самые выносливые вороны могли пересекать границу и недолго оставаться среди мертвых.

– Передашь ведьме мое согласие, – сказал Кощей. – И смотри не перепутай, а то все перья повыдергиваю.

– Не повыдергиваешь, – фыркнул Вран. – Но я тебя понял, все передам.

Он не без удовольствия покинул костяной дворец. Хмурый Кощей никогда не нравился Врану, как и весь Навий мир, где вечно кто-то выл, стонал и плакал. Конечно, были и те, кто обретал заслуженный покой, и тогда души их покидали эту юдоль, устремляясь высоко вверх. Отчасти им помогал Кощей. Может, поэтому Смерть не трогала его, что он помогал и ей, и богам, и душам? Не самый благодарный труд, хоть и благородный.

Интересно, что заставило Кощея отречься от Жизни? Тут тоже оставалось полагаться на слухи. Старшие еще в детстве рассказывали Врану, что Кощей Бессмертный когда-то давно был юношей, полным надежд и веры в лучшее, а после познал войну, кровь, море предательства и коварства, поседел раньше времени и возненавидел даже воздух, которым дышал. Все вокруг казалось ему отравленным человеческой хитростью и двуличием. Тогда Кощей, охваченный презрением, чуть ли не плюнул богам в лицо, Он сам ушел в царство Смерти раньше своего срока, но Смерть не знала, что с ним делать, – для Навьего царства он был слишком чист. Но боги не пустили его в высший мир. С тех пор сидел Кощей в костяном дворце, хмурился, писал о всяком знакомым ведьмам, иногда посылал подарки и ничуть не менялся со временем.

Многие ворожеи были ему благодарны, ведь только он добывал мертвую воду, бесценную для разных колдовских дел. Вран не мог унести много, поэтому приходилось ведьмам довольствоваться небольшими сосудами или волшебными мешочками, но и это было им в радость.

Вран летел над мрачным Лесом. Внизу шипели духи Нави. Те, что посильнее, принимали облики прекрасных девок. Они предлагали ворону сладости, кровь, воду и много отдыха. Вран вскидывал голову, чтобы не видеть их, – вокруг царила серость вместо ясного неба. В мире мертвых не светило солнце – вечнозеленые кроны плотно окутывал густой туман, скрывая то, что творилось в вышине. Но Вран и так знал, что за туманом лишь бескрайняя пустота.

Удивительно, как Кощей не сошел с ума, прожив не один век в одиночестве, среди тварей и мрака. Наверное, он видал и худшее. Возможно, его хотели убить лучшие друзья или полюбовница. А может, и то и другое – не просто так он поседел в молодости. Если судить по его виду… Вран сказал бы, что Кощей познал всю черноту мира. Незавидная участь.

Врана передернуло от одной мысли об этом, и он ускорил полет над безумным и жутким Навьим миром. Чего только стоили лики, вырезанные на стволах деревьев! Они изображали мучения и словно кричали: «Остановись!» Но стоило замереть и засмотреться, как из ниоткуда наверняка появились бы лапы… В Навьем мире нет живых, никаких путников.

Чем раньше он вернется к живым, тем лучше. Там и передохнет, и отоспится, и восстановит силы.

Лихое пламя отплясывало в глазах Мрака. Ягиня внимательно наблюдала за гостем. Черный всадник оставил коня во дворе и с усмешкой попросил подать ему хорошего вина и мяса. Пришлось посылать Домового в погреб. Сама она спускалась бы долго, годы давали о себе знать.

– Отчего не велишь сходить помощнице? – Мрак, склонив голову набок, принялся перебирать свои угольные кудри.

– Занята она, – сказала ведьма, подавая молодцу кусок запеченной курицы.

– И чем же? – хищно облизнулся он.

– Не твоего ума дело.

Ягиня окинула Мрака выразительным взглядом, от всей души пожелав, чтобы он почувствовал ее негодование. Возможно, взгляд подействовал, по крайней мере, Мрак замолчал и начал жевать мясо.

Вестник Ночи всегда отличался непослушанием. Поговаривали, будто в нем издавна гнездилась нечисть, которая и заставляла Мрака творить зло. Если Светоч и Месяц помогали окружающим и покорно выполняли волю богов, то черный всадник постоянно приносил всем беды и погибель. Оттого и слухи по свету шли, будто цвет Смерти – смоляной, а не белый.

Обычно Мрак задерживался у Ягини. Дремал на полатях, спорил со Всполохом или просил ведьму сварить свежего сбитня, но в этот раз он быстро доел курицу, поблагодарил хозяйку и хотел было шутливо поцеловать ее в лоб.

– Прокляну, – шикнула Ягиня.

Мрак рассмеялся и вышел во двор. Ведьма проследила, как он оседлал своего коня и выехал за ворота. Хорошо, что не приближался к бане. Видимо, почувствовал ее негодование и решил не перечить.

«Езжай-езжай», – подумала она, глядя ему вслед.

Вслух ничего не сказала – понадеялась, что вестник Ночи и так понял намек. Не видать Мраку Василики как собственных ушей, пусть другим девкам голову морочит, а ее не трогает. У молодицы и без того забот по самую макушку.

– Я все вычистила! – тут же выскочила из бани Василика, за ней катился Всполох.

– Легка на помине, – хмыкнула ведьма. – Ну пойдем, время отвары заговаривать.

Василика побежала в избу. Всполох кивнул Ягине, мол, все хорошо. Девка ведьму ни о чем не спрашивала – значит, пламенный дух уже проболтался или сама додумалась. Не стала бы она так долго в бане возиться, если бы не поняла, что Ягиня нарочно ее спровадила.

Все шло так гладко, что Ягиня заподозрила неладное. Василика бегала из одной комнаты в другую, не задавала лишних вопросов, не вредничала и не просилась прогуляться еще раз. Да и Мрак слишком быстро унесся, даже в окошко бани не заглянул, хотя должен был бы.

– Фу, – поморщилась ведьма, – заговором за версту несет.

– Каким таким заговором? – удивился Всполох.

– Сам знаешь каким. – Ягиня сердито взглянула на духа. – Глаз с молодицы не спускай.

Василика заклинала отвары. Всполох присматривал за ней. Конь во дворе доедал остатки овса, куры притихли. Ягиня, убедившись, что все идет своим чередом, выдохнула, и тут над головой послышалось знакомое карканье.

– Один ускакал, другой явился, ну конечно, – покачала головой ведьма и сказала нарочито громко: – Здравствуй, Вран Воронович, лет сто тебя не видела!

– Врррешь, каррга, – гаркнул тот, приземлившись на крышу старого сарая.

– Хоть бы поблагодарил. – Ягиня сразу нахмурилась. – Принес?

Вран показал ей лапу с привязанным маленьким сосудом. Да, пожадничал Кощей. А может, просто поленился, не захотел лишний раз спускаться к мертвой реке.

С Бессмертным жителем Нави ведьма дружила давно. Их познакомила еще Кислица, хотя Ягиня так ни разу и не видела Кощея. Она не ходила по ту сторону Грани и не собиралась, но иногда получала оттуда письма, которые приносил верный помощник всех колдунов и ведьм Вран Воронович. Он летал в Навье царство еще птенцом. Поговаривали, что Врана сделали смелым и крепким колдовские зелья. Благодаря им он жил долго, летал быстро и даже мог нагрубить какой-нибудь ворожее, чего не позволяла себе ни одна мудрая птица.

Про Кощея Ягиня слышала много, но что из этого правда, а что ложь, ей было неведомо. Слухи ходили разные. То ли и Жизнь, и Смерть отвергли его, то ли сам он проклял богов и отказался от Жизни, когда прошел через всевозможные ужасы и испытания, увидел, как тела погибших друзей становились голыми костями, как их затаптывали те, перед кем надо было преклонять колени, как его полюбовница скакала нагишом перед его же собратом… Страшно было представить, каким стало его лицо после всего этого! Не каждый мог выдержать подобное, и Кощей не стал исключением – дух его сломился, и Бессмертный (а тогда еще человек) изо всех своих сил проклял богов.

«Если такова справедливость, то я буду вне ее!» Иногда Ягиня будто наяву слышала его давний крик, отрывки воспоминаний Кощея внезапно всплывали в ее снах, и она искренне сочувствовала ему. Никто не заслуживал подобной участи. А самое паршивое – что ей, как и другим ведьмам, это было на руку, ведь только Кощей умел доставать мертвую воду. И только он, Бессмертный, мог уберечь Василику от Мрака, если самой Ягини не станет.

Карты сулили недоброе, потому ведьма спешила дать ученице самое главное, рассказать о важном. Остальное сама доберет, в конце концов, рядом с Василикой останутся Всполох, и Домовой, и, собственно, Кощей. Страшно было оставлять молодицу без попечения, но что поделать? Кислица ведь тоже ушла, оставив Ягиню посреди Леса в окружении духов Нави. Правда, ей было проще – в спину не дышал Мрак. Вообще всадники тогда быстро приняли новую хозяйку. А Месяц – удивительное дело – даже подарил серебряное покрывало, которое грело в самые лютые морозы. С тех пор Ягиня всегда подавала ему самые вкусные яства, ставила на стол наваристую мясную похлебку со свежими лепешками.

– Ох! – воскликнула ведьма. – Вот ведь память-то! Совсем забыла сказать!

Она не рассказала Светочу и Месяцу о том, что после ее ухода изба на время опустеет. Наверняка обидятся, но что уж тут поделать? Не Всполоху же принимать гостей? А Домовой не станет выполнять ее работу.

Задумавшись о будущем, Костяная Ягиня совсем забыла про Василику. Пришлось выйти во двор, чтобы проверить, насколько хорошо хранят дом обережные знаки, не стерлись ли они еще, ведь чертила она их… давно, уже и не вспомнить. Года два или три назад? Надо бы проверить. Если защита ослабеет, нагрянет лесная нечисть. Не зря ведь нежить у ворот скребется, тянет когтистые лапы, только ничего у нее не выходит. Ведьмина изба была крепостью и держалась на заговорах и магических знаках, кругом оплетавших двор, золотившихся, горевших огнем и прогонявших незваных гостей прочь.

– Беда, хозяюшка! – подкатился к ногам Всполох. – Беда нагрянула, горе горькое!

– Говори, – нахмурилась Ягиня.

– Ускакала наша Василика с этим, – скривился дух. – Ворвался в избу, черный, страшный, глаза горят! Подхватил – и на коня! Я даже ахнуть не успел!

И права ведь была Ягиня, сотню раз права! Беда не покидала дом – она притаилась змеей и выжидала, пока ведьма отвлечется. Слишком покладистым был Мрак, слишком быстро ускакал.

Молодцы часто обижали девок. Об этом Василике рассказывала кормилица давным-давно. Поэтому девица не злилась на Ягиню и сидела в предбаннике, ожидая, пока та спровадит гостя. Что черный всадник не уехал, а лишь притаился за воротами, Василика поняла только тогда, когда он схватил ее за руку, вытащил со двора и посадил в седло. Все случилось тихо и быстро, даже конь не заржал, а после пошел бесшумно. Но Всполох заметил – вскрикнул и покатился шаром прочь.

Они промчались через перелесок, где-то в стороне мелькнуло знакомое болото. Лес шумел, мавки и лешачата выглядывали с интересом, кто-то качал мшистой головой. Вдали тоскливо стонали русалки.

Василика жалась к черному всаднику, чувствовала холодное тело. В нем горело не обычное пламя, а колдовской огонь, будто вся его сущность была соткана из ворожбы. Теперь девка понимала, что ее спутник не был ни человеком, ни нежитью – чем-то иным. Больше всего пугали его глаза, выпученные, огромные и недобро сверкающие.

Она могла бы убежать в избу, позвать на помощь, но Василике так наскучила спокойная жизнь, что захотелось чего-то нового, неизведанного. Теперь же она уже немного жалела об этом, сердце быстро билось, внутри нарастала тревога.

– Не бойся, – прошептал черный всадник. – Я тебя не обижу.

Василике не верилось. Уж слишком угрожающе выглядел ее спутник.

– Я ведь не знаю даже твоего имени, – сказала она, когда всадник остановил коня.

– Мрак я. Так меня кличут с рождения.

Они спешились. Василика вспомнила, что Всполох рассказывал ей о Месяце, Светоче и Мраке – вечных странниках, всадниках Зари, Рассвета и Ночи. Все трое заезжали в избу ведьмы, чтобы перевести дух, а после вновь отправлялись в дальнюю дорогу.

– У тебя есть душа? – спросила она с интересом.

– Что-то вроде нее. – Мрак улыбнулся. – Садись, Василика, не бойся. Тебе ведь тоже не помешает отдохнуть от своего ремесла.

– Ты за этим увез меня? – Она покосилась на черного всадника. – Не для того, чтобы… обидеть?

Мрак расхохотался. От его смеха Василике стало не по себе. И не только ей – любопытные мавки спрятались в глубину древесных крон, лешачата разбежались. Даже духи Нави и те не смели приблизиться. Мрак отпугивал их. Нечеловеческое пламя отплясывало в его нутре, разливалось по коже странными узорами. Тело Мрака сотрясалось от злого хохота, и ничего хорошего в этом Василика не видела, хоть всадник Ночи и пытался казаться другом.

– Отдохнем, а после отвезу тебя назад. – Мрак пожал плечами и начал доставать из котомки, привязанной к седлу, угощение. Там нашлись яблоки, сливы и вино, отдающее смородиной и земляникой. Василика помимо воли облизнулась.

– Ешь и пей, – сказал Мрак. – В этом нет ничего дурного. Всем нужен отдых.

Будь что будет! Василика отхлебнула сладкого вина, затем еще и еще. Горячий и удивительно вкусный напиток, обжигая, побежал по телу. Она прижалась сильнее к холодному Мраку. Тот с удовольствием надкусил яблоко и слизал капли сока с руки. Шальные глаза смотрели на довольную Василику.

Одурманенная, она подняла взгляд на Мрака. Теперь смарагдовое пламя казалось ей не пугающим, а теплым. Огонь звал ее, всадник Ночи хотел, чтобы она была рядом. Разве это плохо? Почему бы и впрямь не остаться с Мраком? Кто вообще придумал, что молодицы всегда должны хранить себя, особенно ведьмы?

Василика потянулась к черному всаднику, чтобы поцеловаться. Страх заклокотал внутри, но и он казался ей таким будоражащим, что стало еще слаще. Душа запела. Мрак надкусил ей нижнюю губу до крови. Боль смешалась с каким-то новым ощущением. Закрутился вихрь из ягодного дурмана, собственной силы и колдовских огней. Василику трясло, как будто ее резали на тонкие полоски. Она выпила еще вина и уже не понимала толком, что происходило.

А потом раздался рев, дикий и пронзительный. Мрак предстал перед ней в своем истинном обличье. Черный, широкий, как дуб, без ног, с когтистыми лапами и огромной пастью. Он клацал зубами и пытался схватить ее, но что-то мешало: невесть откуда лезли ветви деревьев, еловые лапы застили глаза. Сама же Василика от страха забыла все заклинания и уже смирилась с погибелью. Вдруг навалилась чернота, и девица будто бы на птичьих крыльях улетела куда-то высоко-высоко.

Не стоило верить молодцу с лихими глазами, ой не стоило.

– Да чтоб он треснул тридцать три раза! – проворчала Ягиня.

– Не плюйся, – сказал Всполох, – особенно проклятьями.

Боль растекалась по телу. Василике казалось, будто вся она окаменела. Тепло печи не согревало. Страшно было открыть глаза. Ягиня наверняка накричит – и правильно сделает. Сколько раз повторяла ведьма, что не след ей гулять с незнакомцами, принимать из их рук подарки и еду.

Василика все сделала наоборот, за что и поплатилась. Мрак чудом не растоптал ее. Теперь она понимала, что вмешались лесные духи. Только благодаря им Василика лежала теперь на полатях и чувствовала, как возвращаются силы.

– О, очнулась красна девица, – недобро взглянула на нее Ягиня. – Не притворяйся, вижу, что не спишь!

Уж лучше бы померла. Страшно было представить, что теперь с ней сделает Костяная. Наверняка заставит работать с утра до ночи, чтобы не оставалось глупых девичьих мыслей в голове. Или отправит назад к Калине. Нет, Василика всю кожу до крови сотрет, но в купеческий дом не вернется.

– Простите, – прохрипела она. – Я… не должна была.

– Да чего уж там, – махнула рукой ведьма. – Тебе повезло, что Леший оказался рядом. А то лежать бы тебе мертвой.

О том, насколько сладким и дурманящим было вино, Василика не стала говорить. Ягиня ворчала, значит, уже не сильно гневалась. Любопытно, какое наказание она придумала? Василика была согласна на все, кроме возвращения в купеческий дом. Стыд охватил ее душу. Ведьма приютила, взялась обучать, просила лишь, чтобы не ходила с Навьими детьми, а она что? Непутевая девка. Не зря Калина ругалась. Видать, ума у Василики и впрямь было маловато.

Чувство вины сдавливало горло. Хотелось обернуться волком и убежать далеко-далеко, где никто не узнает, кто она такая и откуда взялась. В голове шумело, тело отзывалось болью. Жить не хотелось. Василика прикрыла глаза и отвернулась к стене. Дверь скрипнула – Ягиня вышла во двор.

– Не переживай, – послышался голос Всполоха. – Хозяйка не станет тебя прогонять.

– Откуда… – Василика закашлялась. – Откуда… знаешь?

– Тише, – сказал дух. – Просто знаю. Ты нужна ей. Отдыхай.

Всполох укатился в другую часть комнаты. На столе тлел огарок. За окном сияла луна, но темное время заканчивалось – вот-вот выглянет солнце и настанет утро. В дом снова постучит Светоч, попросит отдыха, а ведьма наверняка пожалуется ему на Мрака.

Но что мог сделать багряный всадник? Светоч и Мрак почти никогда не пересекались, хоть и знали все друг о друге. Богиня-Пряха не могла сплести их нити воедино, иначе порядок рухнет вместе с миром и тонкой Гранью.

Василика попыталась воспользоваться силой. Она чувствовала шуршание Домового возле печки. Дух следил за тестом, пока ведьма кормила кур и укрепляла обережный круг. Золотистые знаки защищали избу. Интересно, научит ли Ягиня ее рисовать их? Василика никогда не соединяла больше трех, выплетая укрепляющее заклинание.

Ведьма учила ее защищаться, но никогда не говорила о проклятиях и темной ворожбе, а ведь наверняка знала. До жути захотелось заговорить чужую кровь, проклясть кого-то, чтобы ей самой стало лучше. И станет, она ощущала это. Если Василика сплетет черное заклятье, то на душе полегчает.

Дверь хлопнула. Ягиня зашла в избу, осмотрелась и тяжело вздохнула. Всполох засуетился рядом.

– Даже не думай, – угрюмо произнесла ведьма. – Знаю, что душа твоя тянется к черной ворожбе, но, чтобы ворожить на крови, надо иметь сильный дух, иначе, – она взглянула на Василику так, что той захотелось съежиться, – тебя просто съедят, не оставив ничего.

– Ты, – Василика открыла глаза и взглянула на ведьму, – расскажешь мне, как защититься?

Стоило договорить, как она тут же закашлялась. Да, немного возьмешь с обессиленного тела.

– Расскажу, – хмыкнула Ягиня. – Когда придешь в себя.

Как будто тяжесть свалилась с плеч. Ведьма не собиралась ее прогонять, скорее наоборот – была удивительно добра, не ругалась, не ворчала. А может, почувствовала ее вину и решила не наказывать? Кто знает.

С этими мыслями Василика погрузилась в сон и не заметила, как в комнату зашел багровый Светоч.

Сперва Ягиня махнула рукой, мол, все, сгинет девка, не останется даже тела. Она не побежала за Василикой – знала, что Мрака не догонишь и не найдешь, особенно после заката. Можно было лишь попробовать попросить Лес и заплатить кровью. Ягиня резанула ножом по ладони, приложила ранкой к земле за воротами и тут же убрала. Капли быстро впитались, духи приняли плату. Оставалось надеяться, что принесут хотя бы мертвую.

Жаль было сил и времени – сколько на девку перевела, а ведь у нее самой не так много осталось! А потом Леший принес полуживую Василику и, нахмурившись, сказал, что она сама, собственными руками, отвергла Мрака, воззвала к ворожбе, и та отозвалась.

– Ты бы видела ту полянку. – Хозяин Леса тряхнул мшистой головой. – Засияла вся, свет заструился по округе, распугал моих деток, а Мрак, Мрак-то как завопил, зарычал, а после и вовсе унесся куда-то! Если твоя девка такое сотворила, – глаза Лешего полыхнули пламенной зеленью, – то быть ей нашей ведьмой, не иначе.

Прихоть Богини-Пряхи, по-другому и не скажешь. Леший оставил тело молодицы у ворот, а сам исчез. Домовой помог затащить Василику на полати. Ягиня быстро осмотрела ее: да, живая, здоровая, только высушенная и обессиленная, но оно и неудивительно. Пришлось напоить девку отваром из полыни и мяты. Да, горько, только как иначе?

Ягиня поймала себя на мысли, что впервые за долгое время растеряна, не знает, что делать, как поступить: наказать ли, похвалить или сделать вид, словно ничего не было? Нет, делать вид, что ничего не произошло, нельзя – Мрак наверняка попробует снова. Не отступится упрямец, особенно после того, что случилось.

Значит, придется совершить давно задуманное, и пусть Кощей хоть проклинает, хоть ругает ее. Она научит Василику проходить мимо духов Нави, подготовит обереги, а после… После молодица отправится туда, где Мрак ее не найдет. Ягиня надеялась на благородство обитателя Нави. В конце концов, он был и живым, и человеком. Чутье подсказывало ведьме, что раз Василика справилась с Мраком, то и с Кощеем сумеет совладать.

– Не обидит он ее? – с беспокойством спросил Всполох. – Все же он… жуткий. Ты его не видела и не знаешь толком.

– Не знаю, – хмыкнула ведьма. – Но сердце у нашего Бессмертного доброе, хоть он и пытается это скрыть.

Кислица всегда учила не слушать, а смотреть на поступки. Часто бывало так, что на языке у людей вертелось одно, а делали они совершенно другое. Ягиня усвоила это еще молодицей. И Кощей, как ни пытался, не мог скрыть своего интереса к живым. Не зря тянулся к ведьмам и – даже больше – помогал им, присылая мертвую воду. Другой на его месте отвернулся бы от всех, язвительно отвечал бы на мольбы и не гонял бы лишний раз Врана через Навье царство.

Но Кощей помогал – давал советы, подсказывал, как правильно обращаться с мертвой водой, раскрывал разные хитрости и читал все письма. И ничего не просил взамен. Ягиня однажды спрашивала об этом, но Бессмертный ответил уклончиво и предложил писать побольше. Нет, не чуждо ему было человеческое – очень даже наоборот. Он ругался, ворчал, но при этом никогда не подводил. Конечно, Кощей мог прийти в ярость и сделать ведьме назло, нарочно причинив Василике боль, но… Это невозможно было себе представить, ведь Бессмертный все же не был лишен благородства. А Василика если дойдет до его дома, тем самым докажет свою силу.

Не каждая девка могла отвергнуть Мрака. Не каждой дано было ступить на край Навьего царства. И если уж Смерть не приняла Василику, то и не примет в ближайшие годы.

– Ты хорошо подумала? – спросил Всполох шепотом, боясь разбудить спящую молодицу.

Ягиня опять перетасовала потертую колоду карт и вытянула три верхние. Гадание всегда направляло на верный путь.

– Дорога дальняя, – усмехнулась ведьма. – Да, я подумала, Всполох.

Конечно, было страшно. Ягиня боялась допустить ошибку, особенно теперь, когда Василика доказала, что может стать настоящей ведьмой. Чутье и карты говорили одно, нарастающая тревога нашептывала другое, пугая кошмарными видениями. Нет, дальше так продолжаться не могло.

Ягиня поджала губы, прогоняя дурные мысли. Василика дойдет до Кощея и останется жить в костяном дворце до тех пор, пока Мрак не успокоится и не смирится с неудачей, а после вернется и продолжит обучение, что бы ни произошло, какие бы беды ни рухнули на их головы. Об остальном ведьма позаботится.

Усталость закружила Ягине голову, сон сморил ее. Хорошо, что рядом находились Всполох и Домовой. На них можно было положиться и вздремнуть перед рассветом, пропустив три-четыре лучины. А там и молодица очнется, и ясный Светоч в гости придет.

Уж не знаю, что со мной станется, но карты говорят о плохом. Недолго мне осталось, Кощей, и что-то подсказывает, что эта ученица уж точно станет новой ведьмой… Если ты убережешь ее.

Как меня не станет, Мрак не даст ей проходу. Ты знаешь всадника Ночи, он найдет ее всюду. Только ты можешь спрятать девку и научить ее, дать ту силу, которая поможет ей справиться с Мраком.

Ягиня

Старая, у тебя голова совсем перестала думать, что ли?! Ты, видимо, забыла, где я живу и на чем построен мой дом. Так вот, я тебе напомню, что Навь – не место для молодой девки, особенно ведьмы! Знаешь ли ты, что голодные духи попадаются тут на каждом шагу?! Да твоя девка сгинет тут раньше, чем успеет добраться до моего дворца, где ей не место!

Кощей

Ворчи сколько угодно, только от своего я не отступлюсь. Если Мрак что-то вбил в свою дурную голову, то никто его не остановит, уж я-то знаю. Лучше отправить девку в Навье царство, чем отдать на растерзание этому безумцу. И поверь: когда я умру, у нее будет достаточно сил, чтобы пройти тропой мертвых.

Ягиня

Да чтоб тебя духи Нави покусали! Прогоню я ее отсюда, так и знай! Навье царство – последнее место для молодицы!

Кощей

Ворчи-ворчи, но никуда ты не денешься. Место именно что последнее, потому Мрак искать тут ее не будет. Этот паршивец так и кружит возле нас, как ворон над падалью, да простит меня Вран. И да, будь добр, пришли мне с ним мертвой воды. Давно тебя не просила, но надо, ты уж прости. Сам знаешь: больше обратиться не к кому. Буду признательна.

Ягиня

Жгучее ремесло

Старший конунг предал их, сговорившись со степняками. Эта западня показалась бы Кощею сладкой как мед, если бы он знал, что дома его никто давно не ждет и что верная полюбовница делит постель с его другом. Наверное, он захотел бы сгинуть вместе с остальными, а не спастись чудом и, стоя на месте побоища, смотреть, как пируют вороны.

Его доспехи из выделанной кожи пропитались чужой кровью, смоляные пряди слиплись от грязи и пота. Кощей бродил в поисках живых, но видел только мертвые лица, на которых застыл ужас, встречал взгляды десятков остекленевших глаз, принадлежавших и врагам, и друзьям, и побратимам. Хотелось заплакать, да сил не было.

С тех пор он не верил в достойную смерть. Какое достоинство может быть в погибели – страшной, жуткой, вонючей?

Ни вкусная еда, ни вино, ни разгульные девки, ни ладный меч с серебряным поясом не радовали Кощея. А все потому, что князь Гневолод, которому он присягнул, простил конунга и вновь заключил с ним союз, как будто не было ни побоища, ни смертей, как будто его братья и друзья сгинули просто так.

Но Кощей не простил. Он вернулся домой, чтобы забрать Мирославу и навсегда покинуть родные края. Глупец. Не знал, что там его уже поджидала дружина Гневолода, – князь решил убрать с дороги того, кто пошел против него и знал слишком много. А Мирослава была только рада избавиться от Кощея и забрать себе дом с набитыми сундуками и гору монет.

Кощей тряхнул головой, прогоняя ненужные воспоминания. В прежней жизни он был совсем другим, ничего не ведал о мире, не якшался с ведьмами и, кажется, верил во что-то светлое. Дурак, не иначе. Хорошо, что изменился, хотя душа выцвела, позабылся вкус жизни, да и откуда ему взяться-то, когда вокруг – сплошные кости и вой мертвецов.

Во дворце – хотя какой там дворец? так, изба из чужих костей – что-то шуршало, постукивало, скреблось, а за воротами и вовсе творилась жуть – неупокоенные духи грызли друг друга, кто-то бился о холодную черную землю, кто-то протягивал руки к небу, которого не было, а кто-то просто бродил по околице, смирившись со своей участью. К собственному удивлению, Кощей обнаружил Домового. Тот был хмурым, бледным и издалека напоминал злобную тварь.

– Вот до чего дожил, – хмыкнул Кощей. – Говорю с духами и сам того не боюсь.

– А чего тебе бояться? – проскрипел Домовой. – Тебя даже Смерть стороной обошла!

Иногда Кощей об этом жалел, хотя в прежней жизни думал, что нет ничего хуже погибели. И вот теперь он считался бессмертным. А мог ли Кощей вернуться в мир живых? Вряд ли. Скорее всего, его тело рассыплется, как только он пересечет Грань.

Нередко он бродил по костяной избе, всматривался в черные глазницы черепов и спрашивал себя, не выйти ли, не покинуть ли Навий мир, чтобы умереть окончательно раз и навсегда, или продолжать существование, ждать писем, которые приносит Вран Воронович от ведьм и знахарок, набирать мертвую воду в реке.

Да и мог ли Кощей звать себя человеком, если уже давно не чувствовал внутри ничего человеческого? Он дарил покой умертвиям и душам, которые скитались по самому краю Навьего царства, но легче от этого не становилось. Пустота съедала его день за днем. Хотя какой там день? Тут не было ни солнца, ни луны – сплошной туман вверху. Кощей ложился спать и вставал, не зная, сколько лучин прошло.

Давным-давно он пришел в Навь по собственной воле и остался. Немногим позже, когда слухи о Бессмертном разлетелись далеко за пределы мира мертвых, к нему пожаловали во́роны. Птицы притащили ему ткань для одежды и постели, а после стали верными посланниками и друзьями.

Вороны приносили Кощею вести из мира живых. Иногда – немного еды, вина или другие дары от знакомых ведьм. Это напоминало Кощею, что он все еще человек. Пустой, выжженный изнутри, седой, костлявый, бледный – в общем, никудышный, – но по-прежнему живой.

Эти ниточки, все еще связывающие его с Явью, мешали окончательно отдаться Смерти. Врали слухи – Кощей никогда не встречал призрака в черной накидке, между ними не существовало никаких договоров. Просто однажды Кощей пришел в Навье царство и остался там. Не старел, не нуждался в еде – всего лишь жил, потихоньку строя себе дом из костей. А из чего еще строить, когда вокруг – ни одного живого дерева?

Да, Навье царство походило на густой Лес, но никогда не было им. Все окружавшие дом елки – обычный морок. Кощей догадывался, что за ним пряталась пустота и лицо ее казалось настолько безобразным, что даже беспощадные боги решили его прикрыть.

Пустота разъедала его, шипела, вилась вокруг, нашептывая на ухо страшные слова, постепенно сводя с ума. Пустота пела ему о боли, о прошлых бедах, о том, что настало время покончить со всем и оборвать и без того истончившуюся нить, и Кощей кивал, соглашался, но ничего не делал.

У него не было сил уходить далеко. Грань миров сверкала вдали, словно зазывала. Кощей же наводил порядок, иногда писал или прогуливался по округе, ища неупокоенных мертвецов. Обычно те разбегались, стоило ему появиться неподалеку. Нежить посильнее оставалась и набрасывалась на живую душу, пытаясь заполучить ее пламя. Кощей же доставал из ножен старый верный меч и рубил, пока глаза не закрывала кровавая пелена, пока душа не всколыхивалась, напомнив ему, что он пока еще жив. И отпускало.

Бывало и так, что он приходил в себя рядом с обезображенными телами. Тяжесть с души спадала. Становилось легче, пусть и ненадолго.

И вот ему-то одна из ведьм предложила присмотреть за… живой девицей. Молодицей с полевым ветром в голове. Чушь! Кощея возмущала даже мысль об этом. Он не собирался возиться с сопливой девкой и уж тем более защищать ее от тварей. Да и не умел он никогда ладить с детьми, особенно рослыми, у которых тело вроде бы выросло, а в голове по-прежнему была одна дурь. Кощей желал сохранить покой. Он слишком привык к навязчивому шепоту, растущей усталости и долгому сну. Страшно было представить, что случится, если кто-то его потревожит, разбудит, заставит ожить по-настоящему.

Кощей этого не хотел. Не просто так он пришел в Навь и не случайно оставался тут, довольствуясь краткой перепиской и болтовней с Враном.

Багряный всадник был удивительно непохож на своего брата. Румяный, улыбчивый, с ямочками на щеках – ну точно красно солнышко, по-другому не назовешь. Светоч с удовольствием ел все, что подносили, и нахваливал хозяйку. Ведьма радовалась так, словно ее впервые в жизни поблагодарили.

Василика никогда не любила подобных молодцев, но от Светоча исходило такое теплое сияние, что она невольно сама тянулась к нему и улыбалась, впитывая мягкую силу. Он пил и ел за троих, сбитень стекал по рыжей бороде, но это совершенно не беспокоило Светоча. Да, таким и должен быть всадник Зари.

– Слышал я, что Мрак ночью лютовал, – проговорил он. – Только помочь не могу, сами знаете, мне против брата идти сами боги запретили.

– Тебя никто и не просит, – нахмурилась Ягиня. – Разве я тебе жаловалась?

– Нет, – осекся Светоч. – Но я думал, ты попросишь моей помощи…

– Курица тоже много чего думала, – хмыкнула ведьма. – А в похлебке вон плавает.

Василика тихонько засмеялась.

– Ладная девка, – взглянул на нее Светоч. – Будет жаль, если сгинет.

– Не сгинет, – усмехнулась Ягиня. – Уж мне-то поверь.

И все-таки, что же тогда произошло? Обрывки воспоминаний проносились, как во сне. Василика не могла припомнить, что случилось после того, как они с Мраком поцеловались и он обернулся чудовищем и попытался сделать ей больно. А дальше что? Леший вмешался, оттолкнул? Или она сама призвала силу?

Василика терялась в догадках, но боялась спрашивать Ягиню. Сама ведьма не напоминала и не пыталась ее наказать. Оттого и на душе становилось все тревожнее. Стоило ли Василике ждать дурных вестей и думать о худшем?

Они завтракали вместе со Светочем. Ведьма подавала мясную похлебку, багряный всадник хохотал и рассказывал о чудесах, которые творились в заморских землях. Ягиня кивала, переспрашивала. Всполох суетился рядом и норовил забраться Светочу под рубаху, но тот грозно поглядывал на духа и обещал его поколотить как следует.

– Да как же ты меня поколотишь, – хмыкал Всполох. – Я ведь весь из пламени!

– А ты не забывай, кто я, – угрожающе усмехнулся всадник. – Любой пламень мне подвластен.

Василика наблюдала за ними и радовалась. Ей нравилось сидеть возле Светоча, слушать, как Ягиня одергивала Всполоха, и видеть, как тот недовольно откатывался в сторону. Но всему приходит конец. Вот и багряный всадник встал, поблагодарил хозяйку, пожелал добра и вскочил на верного коня.

Когда Светоч исчез за воротами, прорезались рассветные лучи и окрасили пышные зеленые кроны в кровавый цвет. На ветках запели птицы, вдали журчала речка. Если прислушаться, то можно было услышать заливистый смех русалок и вой неупокоенных мертвецов вдали. Василика зевнула. В голове по-прежнему шумело, но спать уже не хотелось.

– Что прикажешь сегодня сделать? – Девица оглянулась на Ягиню.

– Ничего необыкновенного, – махнула рукой ведьма. – Ты, Василика, думаешь, что мы вечно колдуем, плетем наговоры, смешиваем травы и болтаем с духами, а на деле, – поморщилась она, – по дому работы столько, что на ворожбу иной раз времени не остается.

Когда-то Василика представляла ведьм совершенно иначе, теперь же не видела в колдовской жизни ничего сложного. Только и знай, что суетись по хозяйству, не подпускай близко неупокоенных духов, проверяй обереги и не забывай о еде в печи для всадников-вестников и для себя. Да и саму печь не мешало очистить от копоти.

Было ли это похоже на труд чернавок? Отчасти, только ведьмы слышали больше и чувствовали сильнее, чем обычные люди. По малейшему шороху Ягиня могла узнать духа, прогнать или приветить его.

Она часто рассказывала, как в молодости помогала девкам. Одна обидела водяницу, другая приворожила молодца, и он приходил к ней даже после смерти, третья скинула нежеланного ребенка, и тот превратился в игошу. Разное бывало, но хлопоты по хозяйству оставались всегда.

– Сегодня уберемся в доме, наготовим. – Ведьма принялась убирать глиняные чашки. – А завтра начнем с тобой учиться выплетать обережные наговоры и ставить такие щиты, от которых навьи твари будут плеваться.

Ягиня взяла пышную метлу из березовых ветвей и принялась мести полы. Ходили слухи, что ведьмы летали на этом куске древесины, но Василика ни разу не замечала за Ягиней подобного, зато прекрасно знала, что чем шире метла, тем легче убирать и выметать грязь. Крошки и огрызки, травинки и песок, дорожная пыль – все отправлялось за порог.

Василике Ягиня поручила заняться солеными лепешками. Уж очень ладными они у девки выходили. И неудивительно, ведь ей нравилось возиться с тестом. Раз, два – замесить, перевернуть, обмакнуть пальцы в муку и снова замесить, не забывая приговаривать, чтобы лепешки получились вкусные и румяные.

– Эх, Ягиня-Ягинюшка, – притворно всплакнул Всполох. – Такая хозяюшка пропадает, хоть замуж выдавай!

Василика повернулась и показала ему кукиш. Ягиня усмехнулась и сделала вид, будто замахивается метлой на нерадивого духа за неудачную шутку. Всполох укатился под печку и стих – одни только искорки мелькали. Видимо, обиделся, но с ним такое часто бывало.

Хотела бы Василика замуж, не пришла бы в ведьмин дом и, наверное, не отвергла бы Мрака, хотя какой из него жених? У черного всадника жена – ясная луна, а дети – звезды, иного не дано богами.

– А были ли такие, кто пошел против воли богов и смог настоять на своем? – задумчиво спросила Василика, раскатывая лепешки.

Ягиня уже закончила подметать и сидела в углу, наблюдая за работой ученицы.

– Был один, – сказала она. – Теперь ни жив, ни мертв. Счастлив ли, не знаю.

– А расскажешь? – У Василики заблестели глаза. – Интересно.

– Эх, любопытная, – покачала головой та. – О Кощее Бессмертном разные слухи ходят, одни страшнее других, а сама я его не видела, не могу сказать, что правда, а что напридумывали. Как закончишь готовить, так и расскажу, а то так уши развесишь, что про лепешки забудешь.

Пришлось шевелиться быстрее. Василика уже не обращала внимания на вымазанное мукой лицо – только раскатывала и вырезала, складывая лепешки в увесистую миску. Столько наготовила, что хватило бы на угощение для нескольких молодцев. Когда белоснежное тесто отправилось в жаркую печь, Василика выдохнула и принялась отмывать стол.

За делом время неслось невероятно быстро. Присев наконец на лавку, прищурившись от солнечных лучей, девка осознала, что уже настал полдень. Изба сияла не столько от чистоты, сколько от заливающего ее солнечного света.

Василика улыбнулась и потянулась изо всех сил. Ягиня распахнула дверь, впуская свежий воздух в жаркую избу. В Лесу никогда не было знойно – дули прохладные ветра, неся запахи сырой земли и хвои, оттого и лето чувствовалось иначе, чем в деревне.

– Ну слушай, – начала Ягиня, – это случилось так давно, что ни тебя, ни меня еще на свете не было…

Ощущать себя на месте Кислицы было странно. Вроде не впервой, пора бы привыкнуть, скоро уж и Василика станет полноценной ведьмой, а все же непривычно. Ягиня не так часто получала письма от Кощея, она почти не знала его, поэтому рассказывала то, что и так знали все. Пережил много страданий, возненавидел Жизнь и кинулся в объятия Смерти. Ничего нового.

Правда, ходили еще слухи, будто одно время Кощей прислуживал темной богине Моране. С горя подался к ней, приносил жертвы, людские и не только, а потом его как-то вынесло из служения, за что богиня его возненавидела и приказала наказать – лишить смерти, чтобы жил и мучился до тех пор, пока сам мир не обрушится.

Василика слушала разинув рот. Надо же: человек, победивший Смерть! Оно и к лучшему. Ягиня собиралась научить девку выплетать самые сильные заклятия, чтобы та не пропала среди мертвых тварей. И хорошо, если она сама захочет увидеть Кощея Бессмертного, не станет плакать и проклинать ее, свою наставницу, за то, что отправила живую в царство нежити.

Сама Ягиня прокляла бы. И попыталась бы сбежать.

Объяснять молодице, что за ней охотится тьма, было бесполезно, не поймет. Василика не понимала до конца, насколько страшен Мрак, хоть и видела его истинное лицо. Вряд ли девка запомнила что-то.

– Ждет тебя необычная судьба, – усмехнулась ведьма.

– Ты это к чему? – нахмурилась Василика. – Что задумала?

– Увидишь, – отозвалась Ягиня. – А пока следи, чтобы лепешки не пригорели.

Василика, охнув, метнулась к печи. Лепешки слегка подрумянились, но ничуть не сгорели, вполне можно было снова отправить их в жар. Ягиня тем временем выглянула в окно. Среди высоких крон прятались мавки и лешачата. Им нравился запах свежего печева, но приблизиться к воротам они не могли. Особенно теперь, когда ведьма заново расчертила знаки и они засияли еще сильнее, отгоняя нежить.

Покойная Кислица иногда разрывала обережный круг, когда деревенские сильно нуждались в помощи, а своей травницы в деревне не было. Но людская доброта недолговечна: сегодня жалуют, а завтра явятся к тебе с вилами и лопатами. Любой человек мог принести в дом беду, и лучше было вовсе никого не пускать Поэтому Ягиня действовала иначе. Когда карты показывали, что в Радогощи не хватает рук, она сама выходила за ворота, оборачивалась странствующим знахарем. На чужака никто не стал бы нападать, да и что брать у мужика в рваной одежде? Одни только травы да лохмотья.

Василике такая ворожба давалась плохо. Она научилась перекидываться в лисицу и бродить на четырех лапах по перелеску, да вот только лицо оставалось человечьим. Перестроить кости, кожу, внутренности на звериные – дело одно, а изменить лицо – более тонкая и хитрая работа. Можно было использовать простой морок, но он быстро рассеивался.

– Под мороком, молодица, – наставляла ее Ягиня, – хорошо ходить, когда на улице темно и никто присматриваться не станет. Сделала дело и пошла дальше. Днем так не походишь, надо превращаться.

– А если нечисть нападет? – спросила Василика. – Что мне делать тогда?

– Тут сложнее, – нахмурилась ведьма. – Тогда не трать силы на морок, защищайся. Сразу перекидывайся обратно, пусть даже на людях. Не самое приятное зрелище, так что сторонись нечисти, когда идешь в деревню.

Василика кивнула. Она редко спорила с Ягиней, чаще слушала и соглашалась, особенно теперь, когда знала, что провинилась. Ведьма ее тем не попрекала – через день-другой придется отправить молодицу к Кощею, и будет плохо, если она запомнит наказание, а не добрые слова.

Пока они разговаривали, разучивали новые знаки, лепешки успели испечься. Василика с радостью вытащила их из печи. К ней тут же подскочил Домовой, требуя угощения. Всполох тоже, не выдержав, подкрался сбоку. Ягиня усмехнулась, похвалила Василику за хорошую работу и отправила к речке постирать рубашку, помыться самой в прохладной воде и остыть после жаркой готовки. Не зря ведь Кислица говорила, что молодым девкам нужно держать тело в чистоте и порядке, да и старухам не помешало бы, иначе лада не будет. Василика съела наспех горячую лепешку, взяла чистую одежду и вышла из дома.

– Вернись до заката! – прокричала вслед Ягиня. – Иначе будет лихо.

А солнце и впрямь клонилось, алело, но еще не спешило засыпать. Чутье подсказывало ведьме, что Мрак нынче не заедет к ней отдохнуть, не примет угощение из ее рук. Вздремнет где-нибудь на поляне и продолжит путь. Не станет черный всадник принимать угощение из ее рук. Ни сегодня, ни завтра не заедет – не меньше седмицы пройдет, прежде чем он снова постучится, поластится и возьмется за свое. Это все время, которое было у Ягини.

Лепешки остывали на столе. Ягиня переставляла горшки с отварами: смотрела, что есть, чего не хватает и какие травы хорошо бы собрать до конца лета. Не мешало бы и послание написать для девки, чтобы знала в будущем, куда смотреть, что делать и чего ожидать. Чувствовала ведьма, что немного ей осталось. Даже лепешки казались невкусными, лишенными тепла, хотя Василика готовила с радостью. Но дыхание Смерти портило все. Из-за нее, проклятой, все краски блекли и превращались в сплошное серое пятно.

Жизнь покидала ее тело медленно. Сожалений не было, лишь сплошное негодование и раздражение. Все приходили в избушку за силой, но никто не задумывался о плате. Каждой девке хотелось стать лучше остальных, чтобы жить своим умом, без мужа, и никто бы не был ей указом. Только службы у ведьмы не меньше, а иной раз больше, чем у чернавки. Шутка ли, каждый день колдовскими делами заниматься, да успевать по хозяйству, да кормить троих молодцев, да воспитывать ученицу и верить, что та не бросится буйно в ворожбу и не сгорит за несколько седмиц.

У Кислицы Ягиня была тринадцатой. Ведьма не скрывала своего недоверия, постоянно повторяя, что и Ягиня рано или поздно сгинет. Но Костяная не сгинула, даже когда обучалась ворожбе на крови, самой опасной и хитрой. Тогда Кислица стала ласковее, как будто что-то в ней растаяло. Жаль, что они прожили так недолго, – наставница сгорела весной, и Всполох поглотил ее тело вместе с остатками колдовских сил. С Ягиней будет так же. И с Василикой, если ей и впрямь суждено стать новой ведьмой.

Смерть никого не щадила, и это было даже славно. Вряд ли кто-то из ворожей захотел бы повторить судьбу Кощея.

Журчащая речка текла возле оврага. Василика слышала ее пение издалека, но не всегда приходила на берег – Костяная ведьма не всегда отпускала. Сегодня же девка ощущала себя удивительно свободной. Грязная рубашка мигом полетела на землю, и Василика с улыбкой погрузилась в прохладную воду.

– Хорошо ли тебе, девица? – тут же показалась певучая русалка.

– Хорошо ли тебе, красная? – протянула вторая, хитро улыбнувшись.

С водяницами нельзя было разговаривать до тех пор, пока не проведешь в Лесу хотя бы год, а лучше – два, тогда сам Леший с мавками и лешачатами принимал тебя под свою защиту, оберегал, и ни одна чешуйчатая дева уже не смела утащить тебя на речное дно. До того – ни словечка.

Василика усмехнулась, взглянула на обеих красавиц, невольно залюбовалась растрепанными зелеными прядями, но тут же встряхнулась. Нет, не время было водить хороводы с нечистью. Она начертила возле чистой одежды обережный знак, чтобы озорные лешачата не утащили, и принялась стирать испачканную мукой рубаху.

– Потанцуй с нами, милая, – опять позвали ее русалки. – Потанцуй, потанцуй! Жалко тебе, что ли?

Они взмахнули рыбьими хвостами. На лицах застыли медовые улыбки, но Василика чувствовала их злобу и негодование. Не нравилось водяницам, что живая молодица не отвечает, не тянет руки, полные теплой крови, к песчаному дну, не любуется ракушками. Нет, не поддавалась им хитрая Василика, оттого русалки начали кружить вокруг, дергали за плечи, били хвостами.

– Потанцуй! – сладко шептали в уши. – Попляш-ши!

Не хотели водяницы упускать добычу. Не зря говорили, что и лес, и река любят людскую кровь, горячую, сладкую, словно только что сваренный сбитень. Но Василика воззвала к силе, пламя заиграло, потекло по телу, забегали огоньки у кончиков пальцев. Русалки с шипением отпрянули. Она зарычала не по-человечески, затопала ногами, прогоняя незваных девок. Те оскалили клыки, но быстро уплыли прочь. Вода в бурной речке запела по-иному. Если раньше ее журчание зазывало Василику, обещало ей несметные сокровища, то теперь рассерженные волны гнали ее и толкали к берегу. Но девица не обращала на то внимание, продолжая выполаскивать рубашку.

Теперь, когда русалок не было рядом, Василика могла спокойно очистить ткань от пятен, а затем окунуться с головой в воду. С бурным течением уплывала грязь, намокшие волосы прилипли к спине. Впереди замелькал полупрозрачный силуэт. То был молодой водяник, который любил подглядывать за купающимися девками. В отличие от своих сестер, он держался в стороне и редко приближался к живым.

Водяники редко утаскивали молодиц. Василика знала, что они больше любили детей. Оказавшийся у воды младенец мог стать им новым братом. Иной раз матери сами отдавали водяникам детей, желая избавиться от лишнего рта. За это водяники дарили женщинам жемчужные ожерелья. Получив подобный дар, можно было безбедно прожить три весны, а то и вовсе сколотить небольшую мельницу. Калина как-то рассказывала, что дочка мельника в Радогощи нарочно отдала ребенка водянику, чтобы тот не портил жернова. Василике это казалось дикостью. Она не понимала, как можно было носить под сердцем дитя, а после хладнокровно оторвать его от груди.

Другое дело – игоши. О, их в Радогощи было много. Ровно столько, сколько девок с несчастливой долей: одни влюбились в неровню, другие сбегали из дома летними вечерами, а третьих попросту обманули. Скинутые младенцы всегда возвращались. Одни тихонько завывали и плакали по ночам, не давая спать, другие же выползали и терзали горе-матерей. Калина рассказывала, что один такой вгрызся в живот родительницы и убил несчастную. Недаром Ягиня ругалась, когда слышала о гулящих незамужних девках. Ведьма корила их за то, что те отказывались пить снадобья, а после не знали, что делать с растущим животом, куда девать глаза от стыда и как потом общаться с односельчанами.

Василика еще раз окунулась с головой в бурную реку.

А ведь она могла бы сбежать, вернуться в деревню и стать хорошей травницей. Ягиня никогда ее не удерживала. Наверное, знала, что в груди Василики давно уже зародилось щемящее чувство любви к еловым лапам, запаху хвои, речным песням и даже нечисти. Она дышала вместе с Лесом, и он принимал ее. Чем громче шумели зеленые кроны, тем веселее становилось у Василики на душе. Духи Нави и те казались родными – мертвыми, холодными, но до жути близкими и понятными.

Василика промыла распущенные волосы и вышла из воды. Больше не было косы до пояса – неровно обрезанные кудри свисали чуть ниже лопаток. Девка отстригла их две седмицы назад и ничуть не жалела, наоборот, до ужаса хотелось похвастаться перед Калиной и сестрами. Мачеху наверняка хватил бы удар. Василика же чувствовала легкость, как будто с плеч спало тяжелое бремя. Раньше чернавки делали ей разные косы, вплетая в них цветные ленты или сияющие каменья, но теперь ни служанок, ни времени следить за волосами не было.

Вот только Ягиня не пускала Василику в деревню, повторяла, что она сможет показаться в Радогощи только через год, не раньше, и не без причины: часто девки, разочаровавшись в колдовском ремесле, сбегали в отчий дом, а родители на радостях принимали их. Но так не должно былоо быть – раз уж напросилась в ученицы, то должна дойти до конца или сгинуть при обучении.

Однажды Василика спросила у ведьмы, зачем они живут на Грани, смотрят, как веселятся духи Нави, и гоняют любопытных лешачат. Ягиня объяснила: это теперь в перелеске – покой и почти тишина, а раньше было совсем иначе. Духи бесновались, люди совались за пределы живого мира, умирали десятками и блуждали мертвецами, являясь родичам. Вот тогда-то и начали ведьмы селиться у самой Грани, чтобы отгонять нечисть и наводить порядок. Так и повелось. Девки с особой силой и страшными знаниями загоняли мертвых к мертвым и не подпускали к их царству живых. О том, что станется, если ведьмы и колдуны внезапно исчезнут, страшно было подумать.

Поначалу прежний порядок еще будет держаться. Люди не пойдут в непроглядный Лес, а духи не станут подманивать живых, пока не поймут, что никто не накажет их за это. Но как только подзабудется страх, начнется беззаконие. Сколько людей погибнет в Радогощи, пока найдут новую ведьму, сколько времени на это уйдет? Самое смешное, что в злодеяниях наверняка обвинят Ягиню. Пока поймут, пока наберутся смелости и найдут ту, которая согласится… О, вряд ли деревня выстоит!

Василика выбралась из воды, отряхнулась и накинула рубаху. Чистая ткань и чистое тело. До чего же славно! Сила бурлила внутри, переливалась золотом и обволакивала душу. Нет, не сбежит Василика – она станет защитницей Радогощи. Не испугается ни Мрака, ни духов Нави, ни певучих зубастых русалок. Будет принимать трех всадников, хозяйничать в избе, собирать травы под растущей или убывающей луной, временами оборачиваться лисицей и слушать, как шепчутся, соприкасаясь кронами, деревья. Они и теперь восхваляли теплое лето и страшились холодной зимы. Их сила растекалась под жарким солнцем и угасала, наставало время Мораны – лютое, беспощадное и волшебное. Время волхвования, восковых свечек и печного жара.

Одна зима, и Василика станет полноценной ведьмой.

Одна зима, и она вернется в Радогощь, переливаясь изнутри смарагдовым пламенем и думая о песне Леса даже в купеческом доме, рядом с сестрами и мачехой.

Одна зима – и сила, впитанная у алатырь-камня, раскроется внутри нее.

Так должно быть и так будет.

Три всадника

Василика повесила рубашку сушиться, а сама побежала в предбанник. Смеркалось – значит, Мрак вот-вот заглянет в гости, и лучше ей не попадаться ему на глаза. А жаль, что нельзя в избу. В животе урчало от голода, да и любопытство не давало покоя. Что же все-таки случилось тогда? Только Мрак знает правду, но разве он расскажет? Василика не понимала, почему Ягиня вдруг сделалась ласковой и не отругала ее за побег.

Слишком много сомнений. Она не до конца представляла, что творилось вокруг. Да, за воротами по-прежнему завывали духи Нави, они где-то жгли костер и отплясывали, призывно звеня бубенцами, шептались деревья. Искорки мелькали в клейких листьях, а цветы… О, от них исходили такие дурманящие запахи, что вдохнешь – и позабудешь все на свете. Этим и пользовалась нечисть. Духи Нави вились возле самых ярких полянок, поджидая, когда же туда забредет живой человек.

Василике хотелось сделать что-то для Леса, послужить ему, закружиться в хороводе с мавками и назвать их всех неродными сестрами, – но осторожно, не делясь собственной кровью и не принимая хмельных напитков из их рук.

– Чего размечталась, девка? – уставился на нее хмурый Банник. – Попариться решила?

– Да нет, – ответила Василика. – Жду, пока хозяйка гостя встретит и спровадит.

– Не придет он, – покачал лохматой головой дух. – Ни сегодня, ни завтра.

– Откуда знаешь? – прищурилась Василика.

– Дык ведь это, – запнулся Банник. – Раз провинился перед хозяйкой, то еще седмицу не покажется.

Василика облегченно выдохнула, расправила плечи и покинула душную мыльню. По двору бегали куры, на крыльце лежал Всполох и спорил о чем-то с Домовым. Ягиня возилась в избе. В этот раз ведьма смешивала травы и готовила настойки. Еда остывала в печи. На столе лежали старые берестяные свитки со знаками, похожими на те, что Василика видела на алатырь-камне. Наверное, ведьма начертала их когда-то давно, чтобы не забыть.

– О, вот и наша молодица. – Ягиня поманила Василику. – Как раз пришло время настои заговорить. Помогай.

Знакомые знаки, знакомые слова, да и работа тоже была уже привычной. Василика знала все о травах, об их смесях, отварах. В ее руках снадобья вспыхивали, сила растворялась в воде. Она могла сделать отвар с полынью слаще меда, а могла изготовить яд, который убивал медленно и мучительно. И то и другое было ей в радость, и Василика сама страшилась этого, не понимая, к добру оно или нет.

В голове зазвучал осуждающий голос Калины. Мачехе не понравилось бы. Скорее всего, она еще надеялась, что нерадивая падчерица вернется, упадет в ноги и попросит прощения. Но назад дороги больше не было. Даже если Василика сбежит в купеческий дом, Мрак настигнет ее там и непременно убьет и отца, и мачеху, и сестер, и чернавок. Только Ягиня и Всполох могли защитить Василику, только их боялся черный всадник.

– О, – опомнилась она. – Ты ведь научишь меня плести защиту?

– Научу, – отозвалась ведьма. – Чем сильнее защита, тем хитрее плетение, петелька к петельке, затем снова петелька, и так по кругу, один знак должен переходить в другой, пока не вырастет круг.

Василика не любила ни шитье, ни вязание. Колдовское учение временами напоминало ей работу над свадебным нарядом: здесь закрепишь камень, там вышьешь гладью, а там нарисуешь новый узор, да такой, чтобы переливался золотом и пылал.

– Ну давай, если готова. – Ягиня отвлеклась от снадобий. – Попробуй защититься от меня, а я буду объяснять, где ошибаешься и как лучше отразить заклятие.

Василика осмотрелась. Силу для внешней защиты надо было тянуть из земли, пламени, воздуха или воды. Чаще всего ведьмы использовали огонь. Он считался самым сильным. Именно в жаре зарождалась и умирала Жизнь. Василика подхватила кончиками пальцев пламя свечи и принялась сплетать знаки, один к одному. Перед глазами мелькали письмена на алатырь-камне. Теперь она их понимала. Извилистые, бисерные, они рассказывали о древней ворожбе и нашептывали заклятия.

Василика пела. Шепотом, совсем-совсем тихо. Строки сами приходили на ум. Один знак пускал корни, и из него рождался другой. Так сплелся охранный круг. Ягиня усмехнулась, прищурилась и попыталась разбить плетение в самом слабом месте. Василика зашипела. Что-то звериное пробудилось у нее внутри. Слепая ярость захватила, закружила и вынудила выплетать еще и еще, укреплять круг знаками, рисовать щит. Золотистое кружево отбросило ведьму в сторону, а после… После погасли свечи и наступила темнота. Закончилась сила пламени. Василика рухнула на пол, пытаясь прийти в себя.

Всполох тут же кинулся к Ягине.

– Ничего, – сказала она, поднимаясь. – Сильна наша молодица, жуть как сильна!

– Прости, – Василика прикусила губу. – Я не хотела…

– Сила обуздается со временем. – Ягиня покачала головой, пригладила растрепавшиеся седые волосы. – Главное, что ты научилась. Только, – она нахмурилась, – запомни, девка: шепот алатырь-камня временами опасен. Не давай ему вскружить тебе голову, а то потеряешь себя.

– Да, – кивнула Василика. – Я постараюсь.

Ее манило Навье царство. Много раз хотелось пойти за духами, позволить увлечь себя и утянуть туда, куда нет дороги живым, сделать хотя бы шажочек, но Всполох не пускал. Отчего-то Василике казалось, что Смерть за ней явится нескоро, поэтому можно смело идти в Навий мир. «Глупости, – тут же одергивала она саму себя. – Недолго ты протянешь, если будешь думать о таком».

Ягиня много раз рассказывала о сгинувших ученицах. Некоторым удавалось набраться силы от алатырь-камня, но они быстро сгорали – пламя рвалось из них наружу. Иных утаскивали духи Нави. Василика, которой и самой до жути хотелось поплясать, выпить сладкого вина и поцеловать в губы писаного красавца, тяжело вздыхала и думала, не погадать ли ей на удачу или любовь, пока не погас вечерний огарок. Василика вспомнила спутанные вороные волосы Мрака, пылающие очи, звериный оскал и покраснела. Вот уж действительно, до жути притягательный. Но такой утащит, раздавит, лишит души и исчезнет. Зря ее трясло, стоило Мраку переступить порог избы. Иной раз он казался вежливым, благородным, но то – Василика теперь знала наверняка – была лишь маска. Тонкая, незримая и отдававшая пряным медом.

Она взглянула на огарок свечи. В эту пору Мрак приходил к Ягине, садился за стол. Но солнце уже закатилось за Лес румяным яблоком, а никто так и не постучал в ворота. Мрак не придет в ближайшую седмицу – значит, и бояться пока нечего. А что будет потом? Сможет ли ведьма защитить ее, если Василика сама одолела Ягиню? Да, она чувствовала пламя внутри себя, но его не хватит, чтобы справиться с Мраком. Всадник Ночи – это тьма. Он поглотит и пламя Василики, и ее саму.

Василика содрогнулась от страха. У нее не было защитника. Чутье подсказывало: Мрак придет за ней, и тогда ничто не сможет ему помешать, тьму не остановит даже обережное плетение. Она сгинет, как другие ученицы. От этих мыслей стало горько. Василика прикрыла лицо ладонями и тихонько всхлипнула. Накопившиеся боль и тревога выходили с плачем. Она почти выла, но едва слышно – уж очень не хотелось, чтобы кто-то видел ее такой беспомощной. Это пугало даже больше, чем позор или погибель.

И все же как быть, когда за тобой гонится кто-то пострашнее хищного зверя? Всякое животное можно убить, Мрака же – нет. Василика положила голову на стол и прикрыла глаза. Было бы проще, если бы она осталась дома. Но что-то потянуло ее на извилистую ведьминскую тропку. Вот и петляй теперь. Она застонала. Слишком тяжело, а повернуть некуда.

Сама того не заметив, Василика провалилась в липкий кошмар. Тьма понесла ее далеко за пределы избы, туда, где никто не сможет ей помочь.

Младший из братьев, бледный Месяц, ступал тихо. В отличие от Светоча, он отличался спокойным нравом и не любил шум. Он появлялся среди ночи и освещал темный Лес. Если бы не серебристое сияние, Ягиня, наверное, путала бы его со Смертью – уж очень худым и бледным казался ей этот гость. Ел Месяц и правда мало – больше пил, предпочитая ягодный или мятный чай с яблоками, вишней или смородиной.

К ласковому Месяцу тянулись многие. Даже мавки и те бродили вокруг избы, надеясь взглянуть на ведьминого гостя, понежиться в его лучах и полюбоваться его красотой.

Месяц часто пересекался с Мраком. Старший брат недолюбливал младшего, постоянно пытался задеть, ударить, погрузить во тьму. Не нравились жестокому всаднику Ночи мягкость Месяца и его доброжелательность ко всем живым.

– Видел я сегодня братца, если тебе интересно. – Месяц глотнул чаю. – Сам чуть не испугался, хотя я его не особо боюсь. Только вот… – Он поджал тонкие губы. – Мрак точно обезумел. Волосы растрепаны, глаза горят, рычит яростно. Хотел на меня наброситься.

– А ты что? – Ягиня пододвинула гостю плошку с вареньем. – Рассказывай.

– А я проскакал мимо. – Месяц пожал плечами. – Что я с ним сделаю? Сама знаешь, Мрак упрям и своеволен, не остановится, не успокоится, пока не возьмет свое.

– Свое, свое, – заворчала ведьма. – Не его это! Ишь, разошелся.

– Так ему и скажи, – хмыкнул гость. – Но, боюсь, даже ты не сможешь против него выстоять.

– А я и не стану, – нахмурилась Ягиня. – Мериться силой с Мраком – себе дороже. Только сделаю все равно по-своему, и пусть его хоть разорвет на куски от злобы.

– Он может, – хохотнул Месяц.

Василика слушала их разговор вполуха. Оно и неудивительно – девка набегалась, наколдовалась. Ягиня думала, что она сразу ляжет спать, но молодица решила иначе. Видимо, захотелось послушать, о чем они толкуют. Ну и пусть слушает. Ведьме скрывать нечего было.

Бледный Месяц не мог остановить старшего брата. Никто не мог. Боги наделили всадника Ночи могуществом и бессмертием. Жаль, позабыли про ум. Он Мраку очень пригодился бы. Ходили также слухи, будто он не только губил девок, но и заставлял их вынашивать детей. Молодицы рождали ему много ясных звезд, а сами умирали, не выдерживая тяжких родов. Но то была старая байка, неизвестно, правда ли. Люди много чего сочиняли. Ягиня не знала, правда или вымысел, – Василике что так, что эдак нельзя было связываться с Мраком. Любая тьма манила, а затем убивала. И чем слаще были ее обещания, чем хуже приходилось потом, когда с глаз спадал морок.

Много лет назад Кислица рассказывала молодой Ягине о молодицах, которые отдавали себя духам Нави, стремясь к неизведанному.

Чаще всего в крови таких девок было немного Леса, совсем капелька, – кто-то из рода миловался с Лешим или мавкой. Оттого молодиц с неистовой силой тянуло к неведомому. Но у подобных рассказов не было счастливых концовок. Некоторым везло: они попадали в ученицы к ведьмам, чтобы со временем заменить свою наставницу.

– Хорошие ягоды, – улыбнулся Месяц, пробуя клюкву. – Да и ночь сегодня славная, Луна-Мать вот-вот переродится.

– И настанут последние дни лета, – вздохнула Ягиня.

– Не раньше чем через две-три седмицы, – заметил гость. – Совсем недавно я видел, как девушки пускали по воде венки и жгли костры по берегам рек, а теперь уже жнут пшеницу.

– Время бежит быстро, – согласилась ведьма. – Особенно для людей.

Для Месяца время не имело значения. Он был всегда и видел, как менялся мир, как умирали и рождались люди. За всеми приходила Смерть. Князья и бояре сходили с ума, ища снадобье бессмертия, заморские цари и те на старости лет роняли свои короны и топтали их босыми ногами. Недаром говорилось, что человек, однажды полюбивший власть, больше не сможет расстаться с ней, и чем крепче была эта любовь, тем сильнее смеялась Смерть. Только один человек смог перехитрить ее, но и его нельзя было назвать счастливым.

– А что, – прищурилась Ягиня, – кто-нибудь из вас бывал в Нави?

Месяц начал жевать медленнее, помрачнел и насупился. Пригладил рукой белоснежные волосы и, взглянув на ведьму, ответил:

– Нет, хозяйка. Ты и сама прекрасно знаешь, что нам не велено ступать в царство Смерти.

Месяц больше не притронулся к угощению, лишь допил чай. Ему не нравилось говорить о темном. Мрака и без того хватало. Но одолеть всадника Ночи мог разве что Светоч. Только вот боги сделали так, что братья не могли догнать друг друга, как ни старались. Их нити плелись совсем рядом, но почти не соприкасались.

– В следующий раз напеки пирогов с черникой, – попросил гость, вставая. – Чтобы были слаще меда.

– Как скажешь, – не стала спорить Ягиня. – Будут тебе пироги.

– Благодарствую.

Месяц тряхнул головой, и серебристые искорки посыпались с волос. Василика ахнула: да вот где чарующая красота!

Неудивительно, что за ним бегали девки. Стоило младшему из всадников показаться в деревне или городе, как молодицы чуть ли не выпрыгивали из окон, любуясь его сиянием. Но, в отличие от Мрака, Месяц всегда проявлял благородство. Девок не портил, а некоторым дарил подарки, хотя даже не целовал в губы.

Ягиня засмеялась, вспомнив, как Мрак пытался распускать про младшего братца недобрые слухи. Вот тогда Месяц показал свое истинное лицо. Запылал холодной яростью, сцепил зубы и ударил Мрака так, что у того черная кровь выступила на губах. Кислица тогда заметалась по избе, Ягиня же, не переставая нахваливать, угостила Месяца молоком.

Свеча догорала на столе. Внутренний двор освещали мерцающие звезды. Месяц вышел за порог и вдохнул свежий воздух полной грудью. Его конь призывно заржал.

– Ну, бывай, господарушка. – Всадник запрыгнул в седло и махнул рукой.

– Ишь, какое слово нашел, – покачала головой Ягиня. – И тебе не хворать. Скачи и свети ярко!

Месяц выехал за ворота, и Лес встрепенулся ему навстречу, весь засиял серебром. Сонная Василика вышла в сени следом за Ягиней. Она впервые видела серебряного всадника, ведь обычно спала ночами. Лишь в этот раз решила задержаться.

– Красивый, – пробормотала молодица и тут же протяжно зевнула.

– Спать иди, – сказала Ягиня. – Думаешь, завтра отдыхать будешь?

Василика опустила голову и прошла вглубь избы. Она прекрасно понимала, что трудиться придется много. Правда, даже ей в голову не могло прийти задуманное Ягиней.

Ведьма еще не обсуждала это с Василикой, зная, что та непременно начнет сопротивляться и, скорее всего, попытается сбежать.

Нет, говорить девке о том, что это ради ее же пользы, было бесполезно. Не послушает. Ягиня знала, какими беспечными бывают молодицы. Они спохватываются лишь тогда, когда беда уже держит за подол. Вот и Василика начнет делать глупости и попадет прямиком в руки к Мраку. А горячая кровь вкупе с колдовской силой – все равно что пламя, которое вот-вот охватит весь Лес. Поэтому Ягиня думала, как заинтересовать Василику, сделать так, чтобы та сама захотела пересечь Грань, пройти мимо алатырь-камня и отправиться к Кощею. Да, это была ужасная и глупая затея, но именно такие отчаянные задумки часто и спасали жизнь. Оставалось только убедить в этом Василику.

Пальцы ведьмы сами потянулись к картам. Потрепанная колода могла поведать о многом, это был лучший советчик из всех. Ягиня тасовала и всматривалась в картинки. Правда, для нее оставалось загадкой, откуда взялись карты, смоляные с одной стороны и желтые – с другой. Таких, наверное, не сыщешь даже в заморских царствах-государствах, откуда привозили бесценные ожерелья из дивных каменьев, пряности и чудных зверей. Кислица перед смертью очистила колоду в пламени и передала ее Ягине, наказав беречь. В картах таилась страшная сила. Наверняка их создал не человек.

Ведьма перевернула колоду и выложила крестом первые четыре карты. Увиденное больше поразило, чем порадовало. Колесо ясно говорило: все сложится само собой, надо только подождать. Оставалось верить и надеяться, что девка справится.

Ягиня сложила старую колоду, убрала подальше и затушила тлевший огарок. Скоро прибудет Светоч, и хорошо бы ей немного поспать, прежде чем встретить его и начать новый хлопотный день.

Светоч ел куриную ногу. Василика чистила печь от копоти. Домовой и Всполох развлекали гостя. Ягиня спала в другой комнате – Василика не стала будить ее, помня, что та легла поздно. Со Светочем она и сама справится. В конце концов, уже не чужой.

– Ай да молодица, – похвалил ее всадник. – Хорошо постаралась.

– Ешь на здоровье, – улыбнулась Василика. – Ты же знаешь, у нас тебе всегда рады.

Светоч запивал мясо хлебным квасом. Его волосы в рассветных лучах отливали червонным золотом. Василика поневоле залюбовалась. То была иная красота, не такая, как у Месяца. Светоч отличался статностью, от него веяло мужеством и мудростью. Василика не удивилась бы, если бы узнала, что он – старший среди братьев. Конечно, Мрак не мог признать его превосходство.

Месяц любил сладости, Светоч предпочитал мясо, а Мрак… Мраку нравилось ягодное вино. Он не ел ни ягод с медом, ни мясных пирогов, ни курицы – требовал вина. Иногда черный всадник залпом выпивал здоровенную кружку и уходил, а иногда долго смаковал каждый глоток дурманящего напитка с привкусом спелой земляники.

Василика покраснела и принялась еще сильнее скрести печь. Да, иной раз она все-таки жалела, что Мрак перестал заезжать к ним, хотя трепетала от одной мысли о черном всаднике. Приходилось одергивать себя и напоминать, что лихой молодец ни к чему хорошему ее не приведет – закружит, унесет далеко-далеко, туда, где никогда не восходит солнце, и бросит одну-одинешеньку среди колючей тьмы и лютого холода.

Василика разрывалась на части, не зная, куда деваться от страха, тревоги и томительного ожидания. Все смешивалось внутри, заставляя беззвучно кричать. Она видела в снах бледное лицо, которое постепенно изменялось, превращаясь в жуткую морду чудовища, а проснувшись, никак не могла понять, правда ли не хочет видеться с Мраком или врет себе и втайне надеется на встречу.

Василика стиснула зубы от накатившей злобы. Хороша будущая ведьма! Не знает, чего желает, себе же врет и гонит прочь собственные страхи вместо того, чтобы повернуться к ним лицом и произнести несколько неписаных слов.

– Чего злишься? – спросил Светоч. – От тебя аж искры летят.

– Ни к чему тебе знать о девичьих мыслях, – отшутилась Василика. – Одни глупости, да и только.

– Не такие уж и глупости, раз ты так пылаешь. – Багряный молодец покачал головой. – Смотри, не подожги избу, а то сгорит дотла.

– Не подожгу, – фыркнула она. – Надеюсь, мое угощение тебе пришлось по вкусу.

– Угодила, – усмехнулся Светоч. – Славно справляешься. Глядишь, скоро совсем ведьмой станешь.

– И стану, – ответила Василика. – Никуда не денусь, вот увидишь.

Рассвет потихоньку расползался по Лесу. Багровое солнце поднималось все выше и выше, кроны наливались темно-красным, почти вишневым цветом, впитывая первый утренний свет. Всадник пробыл недолго. Подремал, пока горела лучина, затем поблагодарил за угощение, вышел во двор и вскочил на верного коня. Тот тряхнул рыжей гривой и понесся через ворота.

Стоило Светочу исчезнуть, как из кровавых облаков поднялось ясное солнце, начало свой путь по небесному своду. Казалось, чуть выше крон перед рассветом и закатом происходит жуткая битва. Утром победителем из нее выходит солнце, а вечером – луна, она же Богиня-Пряха, и так продолжается вечность.

Василика села за накрытый стол, налила себе чаю. Только тогда до нее дошло, что она заварила земляничный, хотя Светоч просил мятного. Ягодный вкус напомнил ей о Мраке. Лихой молодец не выходил из головы, продолжая сеять в ее душе страхи, сомнения и постыдные мечты, которые не должны были сбыться.

– Великая сила – великие жертвы. – Из соседней комнаты вышла Ягиня. Седые волосы были прикрыты алым расписным платком. – Ты давно должна была понять это.

Она знала. Ведьма знала о Мраке, о мыслях, о сердечных метаниях Василики. Теперь Ягиня не станет держать ее, да и защитить от всадника Ночи не сможет. Что же делать? Жить и ожидать неизбежного?

– Какие жертвы? – нахмурилась Василика. – Ты прекрасно знаешь, что нам обеим не справиться с Мраком. Ему может помешать только Светоч, но боги запретили им сходиться.

– Дело не во Мраке. – Ягиня тоже села за стол и начала есть остывшую снедь. – Дело в тебе, Василика. Ты хочешь, чтобы он забрал тебя. Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на ворота вечерами? Как вздыхаешь, когда садится солнце?

Василика покраснела. Правду говорили, что нет на свете оружия острее, чем слово. Слова Костяной резали, как нож, вызывая чувство стыда и злости. Хотелось в ответ сказать колкость, но Василика сдержалась и прикусила губу.

– Не печалься, молодица, – продолжила ведьма. – Он приедет сегодня вечером, я это знаю наверняка, но вот ты, если хочешь уцелеть, – прищурилась Ягиня, – не должна остаться здесь. Погибать или нет – решай сама.

В горле у Василики пересохло. Она схватила кружку с квасом и мигом опустошила. То, чего она так боялась, что так прятала, вдруг вышло наружу и выплеснулось на нее обжигающим потоком. Умом она понимала, что Ягиня испытывает ее в очередной раз, но… Это было слишком жестоко. Ведьма, знавшая, как горячи девичьи сердца, беспощадно резала по больному.

– Послушай, Василика, – проговорила Ягиня, – есть только одно место, где Мрак не достанет тебя. Если решишься бежать, собери котомку и ступай к алатырь-камню, там тебя будет ждать Вран Воронович. Он проводит в Мертвое царство. Там ты сможешь схорониться, пока этот, – Ягиня махнула рукой, – да простят его боги, молодец не угомонится, а ему рано или поздно придется это сделать.

Василика выпила вторую кружку кваса и взглянула на ведьму как на лесное чудовище. Ее затея была безумной, жуткой, мерзкой, отвратительной, ужасной, кошмарной. Василике стало тошно. Она вскочила и вылетела из избы, пронеслась по двору, распугав кур, и выбежала за ворота. Злоба и отчаяние ломали ее, заставляли бежать все быстрее, по-звериному скалить зубы и глухо рычать. Василика почти потеряла человеческий облик, когда впереди показалась журчащая речка. На бегу скинув рубаху, девка прыгнула в холодный поток и наконец выдохнула.

Жар терзал тело, но холодная вода успокаивала, пела о том, как прекрасны Лес и холмы вокруг, бормотала о сокровищах на песчаном дне, о дочерях Водяного и об их красоте. Василика прикрыла глаза и позволила потоку увлечь себя. Она не сразу услышала стук ракушек за спиной. Холодные бледные руки обняли ее со спины.

– Кто тебя обидел, милая? – прошептала водяница. – Спой с нами.

Водяницами становились девки, которые кинулись в реку от несчастной любви. Они отдавали душу Водяному, отращивали хвост и становились похожи на родных дочерей речного царя. Поэтому водяницы любили тех, чье сердце разрывалось от любви, но с той же силой ненавидели счастливых молодиц и завидовали им.

Василика могла бы спеть о Мраке, но это было бы ложью. Она не любила его – лишь боялась и сгорала от любопытства. Ее сердце не хотело покоя, ей нравилось трепетать, страдать и вспоминать моменты, которые казались медовыми, хотя и не являлись таковыми. Это были всего лишь мечты. Василика прекрасно понимала: Мрак ее погубит, а через несколько седмиц найдет другую. Так почему же тогда она смотрела на ворота по вечерам? Не потому ли, что сидеть в избе было слишком тоскливо?

Ответ ее разочаровал. Слепая страсть и сладкие мечты выглядели жалко – совсем не то, чем можно похвастаться, да и не перед кем. Ягиня явно не похвалит. И все равно сердце уже решило. Василика останется, глянет на Мрака хоть одним глазком, а там будь что будет. Она не могла не полюбоваться на черного всадника, пусть даже в последний раз. Конечно, ведьме об этом говорить было ни к чему.

Василика вырвалась из объятий водяницы. Та зашипела, но тут же растворилась в речном потоке. Раньше водяницы пытались бросаться на нее, но теперь знали, что с ученицей ведьмы лучше не связываться. Впрочем, это не мешало им манить ее песнями.

Плакучие ивы свесили ветви к воде. Среди ветвей тосковали мавки, которые не могли полностью воссоединиться со своими сестрами – русалками и водяницами, и жалобно тянули к ним руки. Одно время Василика сочувствовала им, а потом поняла: все они обожали людскую кровь, все страдали от голода, ведь живые редко заходили дальше перелеска. Конечно, Василика была для них лакомым кусочком, как и Ягиня, но никто не смел открыто напасть на ведьму или ее ученицу. Давний уговор между первой лесной ведьмой и Лешим продолжал действовать.

Выйдя из воды, Василика выдохнула, оделась и медленно пошла к избе. Она уже знала, что согласится пойти за Враном Вороновичем, что соберется к вечеру, но задержится втайне от Ягини, чтобы застать Мрака и полюбоваться им. Интересно, позволит ли ведьма взять с собой Яшеня? Верный конь наверняка заскучал – по двору особо не побегаешь, а часто прогуливаться они с Василикой не успевали.

Не сиделось ей в лесной избушке, как и в купеческом доме. Буйный дух требовал двигаться дальше, узнавать новое, о котором ни в одной книге не писали и вряд ли напишут. И она отправится в путь, может, даже объедет весь свет и вернется совсем другой. Покрасуется перед Ягиней, явится к Калине с подарками и покажет всем, что она не просто какая-то купеческая девка, а самая настоящая мудрая ведьма, которую почитают и одновременно опасаются.

Василика усмехнулась. Жаль, что для обретения мудрости надо было обуздать страсти, унять сердце и думать умом. От мыслей на душе становилось холодно, как будто ее обдавало ледяной водой. Но иначе быть не могло.

«Великая сила – великие жертвы», и только.

Гость и погоня

Вран не думал, что из этой затеи выйдет что-то путное. Из интереса он решил немного понаблюдать за девкой и понял, что силы в ней было много, ума же – слишком мало. Иначе как объяснить, что ее бросало от края к краю и она сама даже не замечала этого. Особых чувств к ведьминой ученице Вран не испытывал. За свою удивительно долгую жизнь он видал девок покраше и поспособнее. Но Луна-Пряха сплела нити так, что именно ей придется встретиться с Кощеем. Отчего, непонятно.

Эта затея не нравилась ни Врану, ни хозяину костяного дворца. Все знали, какими шумными и бедовыми бывают молодицы. У Вороновича не было ни малейшего желания баюкать и развлекать разбалованную девку. Он надеялся, что Кощей тоже не станет с ней возиться – потерпит немного нежданную гостью и отправит назад. Бессмертный отвык от жизни и вряд ли захочет привыкать к ней снова, вслушиваться в невнятный девичий лепет и тяжело вздыхать, как самый простой молодец небольшого ума.

А лучше всего было бы, если бы девка сама сгинула по глупости. Она искала смерти, хоть и не ведала того. Ее несло к погибели, но каким-то чудом молодица удерживалась на краю. Вот и теперь все поглядывала на ворота, ожидая всадника Ночи, от которого Ягиня хотела ее спасти.

Ну не глупая ли?

Вран покачал головой и полетел от избы ведьмы к алатырь-камню – древнему сокровищу, кладезю знаний и тайн. Никто не мог познать его полную силу, но все ощущали тепло, исходящее от пылающих письмен. Древние заклятия защищали, не давали злым духам подобраться ближе к человеческому жилью. Вран видел тонкую золотистую цепочку, которая тянулась от камня и уходила глубоко под землю. Он догадывался, что это боги отделили так Навь от Яви, неживое – от живого.

Не бывало еще такого, чтобы кто-то, кроме Кощея, нарушил древние законы. Вран думал, что оно того не стоило. Всего лишь одна девка, даже не полноценная ведьма, пока только тень ее. Понятно, почему старая Ягиня пыталась ее сберечь, – не хотела заново привыкать к другой молодице и в очередной раз обучать ее заклятиям. Утомительное это дело, особенно если живешь не первый век. Жаль, что Ягиня не выбрала кого-нибудь получше этой дурочки. Могла бы и раньше спохватиться, а не смотреть, как погибают остальные, уходя гулять с тенями Нави.

Врану приходилось бывать далеко за морем. Там люди жили в каменных городах, почти мертвых, но по-своему красивых. На оживленных улицах иногда мелькали колдовские огоньки, багряные и черные. То были ворожеи в цветастых платьях. Они медово улыбались и просили Врана сослужить службу. Платили щедро, только он их боялся, и не зря – видел, как злобно пылали очи ворожей, какая тьма поедала сердца. Служительницы Мораны, не иначе. Наверняка по ночам бегали к ее капищу с курами в руках.

Среди дивных заморских ворожей не было ни одной, которая обладала бы душой. Здесь, в Холмогорском княжестве, души были у всех, у колдунов и у простых смертных. А бледные слуги Мораны, видать, обменяли когда-то свое внутреннее пламя на великую колдовскую силу и необычайную красу, потому их глаза и сделались такими злыми и колючими. Заглянешь поглубже и увидишь, что то не спелая земляника, а давно усохшая гроздь калины.

Наверное, поэтому заморские красоты не приглянулись Врану, и он поселился неподалеку от дома лесной ведьмы. Ягиню Вран знал давно. Она звезд с неба не хватала, зато честно выполняла свою работу и не забывала благодарить каждого, кто встретится на пути. В Холмогорских землях все помнили закон: сделаешь добро другим – сам получишь вдвое, проклянешь или обманешь – вернется втрое. Наверное, поэтому народ не трогал ведьму – все знали, что она спасет и поможет в трудный миг, отведет беду и уйдет обратно в Лес колдовать и говорить о лихом.

Вран вздохнул, посмотрел на искрящиеся золотом письмена и полетел назад, к ведьминой избе. Возвращаться в Навь не хотелось, да и незачем было пока. Пышные кроны деревьев перешептывались о том, как славно жилось летом и как плохо, когда вокруг – сплошной холод. Все как всегда. Лес трепетал перед зимой и надеялся, что она не придет.

Заметив знакомую избушку, Вран начал снижаться. Вскоре он опустился на ветку клена, который рос во внутреннем дворе.

– Ну, чего уставился? – Ягиня поднесла Врану горсть ягод с медом. – Уж извини, чем богаты. Да и ты, знаю, не особо голоден.

Ведьма не ошиблась. Многие колдуньи щедро платили пернатому вестнику за службу: кормили, давали кров, стерегли сон. В общем, Врану жилось лучше, чем остальным собратьям. Все знали, что Воронович летает в Навье царство и видится с самим Кощеем. Только его лапы могли принести мертвую воду и записку от Бессмертного.

Вран на Ягиню не обиделся – прекрасно знал, что ей приходилось потчевать трех всадников и кормить молодицу. Впрочем, когда была в этом нужда, ведьма и кормила, и поила целебным отваром, и оставляла в избе на всю зиму. Хотелось верить, что ее ученица будет такой же щедрой, тем более что должок за девкой уже числился – Врану Вороновичу не очень-то хотелось сопровождать ее в Навь. Он вообще не понимал, зачем ведьма поручила это ему.

Конечно, Ягиня ему щедро заплатила, и не мясом, а самым настоящим яхонтовым ожерельем. Знает старуха, что Вран любит каменья. Но эта… Василина? Веселина? Или Василика? Она тоже будет ему должна за то, что согласился возиться с девкой, будто кровный родич.

От подобной мысли Врана передернуло. Бывали среди воронов такие, которые оборачивались людьми. Тут их называли перевертышами, в заморских землях – оборотнями. Наверное, поэтому он и не спелся ни с одной птицей, да и как тут спеться, когда ты постоянно мчишься то в мертвые земли, то сквозь бескрайнее море, то от одного княжества к другому, ища забытую богами избушку.

Ягиня снова вышла во двор, направилась в баню. Наверное, вздумала погреть старые кости. Но он ошибся, за что и поплатился: ведьма сплела пламенную петлю и одним движением набросила на Врана. Колдовская сила понесла его далеко за ворота. Он отчаянно ругался и яростно махал крыльями, но ничто не помогало. Проклятая ведьма отправила Врана прямиком к алатырь-камню. Только что ведь вернулся оттуда! Да и вообще – что ему там делать-то? Вряд ли девка придет – наверняка сбежит, пользуясь моментом. А если даже и осмелится, все равно откажется следовать за Враном в Навье царство. Ни одна молодица не согласится на это по доброй воле.

Или… Вран вспомнил хитрые глаза Ягини и замотал головой, проклиная старуху в очередной раз. Неужели она решила заворожить девку, заставить покорно идти вслед за говорящей птицей? Тогда понятно, зачем нужен проводник, то есть он. Зачарованные девки – они как слепые. Вроде шагают, но сами не ведают, зачем и куда. Вран не раз видел, как стекленели пламенные очи зачарованного, как живой человек становился куклой и позволял вытворять с собой такое, отчего можно было поседеть раньше времени. В княжествах подобное считалось надругательством над душой. Только самые черные ворожеи осмеливались сковывать чужую волю невидимыми цепями, за что их избегали и, мягко говоря, не жаловали. Никто не смел покушаться на путь, который выбрала каждому Богиня-Пряха. Страшен был гнев Луны, Вран боялся даже думать про наказание. Нет, девка сама должна прийти к алатырь-камню, сделать первый шаг и отправиться вместе с ним туда, откуда обычно не возвращаются.

Иначе на них на всех ляжет страшное проклятие, и не спасет от него никакая защита, потому что разгневанные боги редко разбираются, отделяя виноватых от невинных, – чаще всего они насылают тяжкую кару на всех.

Девичье сердце не любило покой. Пусть уж лучше его разорвет воронья стая. Василика приглядывала за ягодными пирогами. Собранная котомка лежала на лавке. Там были гребешок, хлеб, маленькое ожерелье, запасная рубашка и три мешочка с разными травами.

– В мертвой воде купайся с осторожностью, – наставляла Ягиня. – На вой не обращай внимания. Если появится кто-то знакомый, плюй через плечо три раза и не отзывайся. И тем более, – сощурилась ведьма, – никому не называй свое настоящее имя.

– Помню, – дернула плечом Василика. – Если честно, не понимаю твоего беспокойства. Я ведь не одну седмицу прожила на Грани.

– Грань – это совсем не то, – махнула рукой ведьма. – Духи здесь смирные, слабые, а там – лютое зверье.

«Так зачем тогда ты меня туда отправляешь? Неужели на погибель?» – подумалось Василике, но вслух она ничего не сказала, прекрасно зная ответ. Ягиня верила, что ее ученица справится. С чего вдруг, неясно, но ведьма была твердо уверена, что ни один дух не схватит Василику, не вскружит ей голову так, как это сделал Мрак.

Ягиня не торопила, напротив, сказала, чтобы Василика еще раз попыталась сплести несколько охранных сетей, а после перепроверила травы.

– Полынь должна быть обязательно, – говорила Ягиня. – Много полыни.

Василика кивала, пытаясь скрыть негодование и разочарование, которое накопилось за два месяца. Она-то надеялась, что будет заниматься настоящей ворожбой, а на деле выходило, что они с Ягиней занимались хозяйством, стряпали, убирали за гостями и снова стряпали. Не колдовство, а самая обычная возня. Василика хотела большего. Ягиня никогда не рассказывала ей, как заговаривать кровь, а ведь сама наверняка знала. Все, что умела ученица, – это делать травяные настои, заговаривать обереги и призывать силу, заставлять ее переливаться.

Впрочем, кого она дурила? Внутренней силы не хватало, чтобы хорошо колдовать. Ягиня учила ее тянуть силу из пламени, воды, земли и воздуха. С огнем получалось, с водой – так себе, а воздух и земля совсем не поддавались. Однажды ведьма попросила Василику вырастить ягодный куст, но не вышло. Ростки не принялись, а после и вовсе превратились в пепел. Но Ягиня не стала ругаться, лишь покачала головой. Чуть позже Всполох объяснил Василике, что в ней слишком много пламени.

– Ты все поджигаешь, – засмеялся дух. – Прямо как я.

– Как бы она сама не сгорела, – пробурчала ведьма. – Смотри, Василика, если саму себя подожжешь, уже никуда не денешься.

Василика усмехнулась. Слова Ягини показались ей славной шуткой. Не зря неживые тянулись к ней, то дергали за руки, то обнимали, то нарочно путали тропы, надеясь, что девка заблудится и не выйдет к избе. Но Василика умела заговаривать дороги. Лес принимал ее, пусть временами и требовал человеческой крови. Она сама чувствовала его голод и готова была поделиться – дать ему хоть пару капель. Не раз Ягиня ловила ее у ворот с ритуальным ножом и шипела, отбирая оружие.

– Обойдется твой Лес, – сквозь зубы говорила ведьма. – А ты, девка, ступай в избу и ложись спать.

В купеческом доме свободы было больше. Василика могла исчезать вечерами и прогуливаться верхом на Яшене. В ведьмином доме так не получалось. Пока обитатели Нави жгли костры и отплясывали с хохотом и звоном бубенцов, Василика сидела в темной и тихой избе. Конечно, умом она понимала, что девке не следует гулять с неживыми, но сердце нашептывало о другом.

У Василики щемило в груди. Когда-то они снова увидятся с Мраком? Наверняка к тому моменту ее ясные глаза потускнеют, лицо изрежут морщины, а певучая душа захрипит вороной. Да, она знала о том, что бывает с молодицами, которые уходят с неживыми, но нельзя же из-за этого всю жизнь чинно просидеть в избушке.

Ягиня поправила багряный платок и хмыкнула про себя. До встречи с ней Василика представляла себе сухую и сгорбленную бабу, но никак не статную, не такую уж старую и довольно обычную с виду ведьму? Только теперь она заметила, что ведьма чуть выше ее. От нее пахло медом, травами и иногда – жареным мясом.

– Тебя будут кусать за больное, – продолжала Ягиня, ставя на стол чашки и доверху наполняя их ягодным чаем. – Конечно, есть ведьмы, которые дружат с нечистыми и отплясывают с ними при полной луне, но плата, – поджала она губы, – слишком велика.

– Их души, – догадалась Василика. – Они не попадают в Правь?

– Они сами становятся теми, с кем плясали, – зябко передернула плечами ведьма. – Вечно голодные, холодные и злые, эти духи скитаются по Нави и хотят только одного – есть.

– Я слышала о тебе то же самое, – невесело усмехнулась Василика. – О тебе разные слухи ходят, уж не злись.

– Люди разное болтают от скуки, – согласилась Ягиня. – Странно было бы ожидать от них иного. Но я – одно дело, а ты – совсем другое. – Она посерьезнела: – Послушай, Василика, ты еще очень молода и многого не знаешь. Не разговаривай с мертвыми. Не зови их и уж тем более не имей с ними никаких дел. Это добром не заканчивается, даже если ты думаешь, что смогла обмануть всех.

Ягодный чай стал удивительно кислым. Василика отодвинула чашку. Колдовское ремесло требовало слишком многого – не ходить замуж, не иметь дел с нежитью, не верить людям, бросать добро в воду, не ожидая ничего взамен, и вечно торчать на Границе миров, наблюдая, как веселятся духи Нави и нарочито громко поют о прекрасной жизни. Среди них ведь и те, кто раньше были людьми, так что не только по слухам.

– Ты отпустишь меня к реке? – спросила Василика.

– Нет, – покачала головой Ягиня. – Лучше сходи в баню, попарься. И не забудь. – Она указала на иголку и клубок красных нитей.

От этого хотелось взвыть. Ведьма требовала, чтобы ученица тонко расшила рубаху багряными оберегами, обладающими силой. И пусть это был не свадебный наряд, но шитье по-прежнему не давалось и жгло ладони. Василика тяжело вздохнула и потащилась в баню. Там ее ждали горячий пар, тазы с теплой водой и можжевеловый веник.

Только нечистым не нравилось мытье. Не зря говорили, что заговоренным веником можно изгнать самые разные хвори. В жару травы липли к коже и очищали тело, вытягивали тьму из души. Все уходило, утекало с грязной водой, оттого после бани каждый чувствовал себя лучше.

В Радогощи, да и в соседних деревнях был старый обычай: незнакомца, попросившегося на ночлег, приглашали в баню. Добрый человек непременно соглашался да еще просил, чтобы его посильнее хлестали веником, злой же отказывался или со скрипом зубовным обращался в дым и уносился прочь. Так распознавали и изгоняли нечисть.

Василика скинула одежду и принялась мылиться, втирать в кожу полынь и вереск. Калина говорила, что от ведьм пахнет мерзко, потому что судьба их всегда несчастлива. То ли врала, то ли не догадывалась, что травяная горечь отгоняет злобу. Оттого гостям всегда подавали пряный сбитень и смотрели: выпьет и попросит добавки или скривится и примет истинное обличье?

Банник скакал, подавая то веник, то мыло. Василика не стеснялась его. Зачем, если это дух? Конечно, он отличал девку от молодца, но не понимал, отчего первые краснели и прятались, а вторые, наоборот, хвастались. Ягиня, переодеваясь, и вовсе хохотала, мол, кто же будет подглядывать за старухой. И действительно: они жили вдвоем, а вокруг – ни одного доброго молодца, только духи и нечистики.

Наверное, Калина пристыдила бы Василику, но мачехи не было рядом, да и не будет. Василика смотрела на свое тело и думала, что славно было бы обернуться чужачкой и прийти в Радогощь, повидать сестер, узнать, вернулся ли отец. В конце концов, Василика выросла там, и у нее было право наведаться домой хоть раз. И погулять с молодцами.

Василика зло усмехнулась. Да, ей хотелось помиловаться ночь с кем-нибудь у костра, а на заре исчезнуть. И пусть ищут, гадают, тоскуют, а она будет наслаждаться свободой, которой лишены простые девицы.

Неужели ворожба портила ее и делала похожей на Мрака? Сердце все больше сливалось с лихом. Коварные замыслы казались ей невероятно медовыми, и Василика не сразу спохватывалась и думала, что сказала бы Калина. А родная мать? Ведь отец говорил, что она была добрее всех женщин в Радогощи, но здоровье ее подвело.

Из бани Василика вышла иной. Что-то постепенно умирало в ней, а что-то зарождалось. Василика осмотрела рубашку и покосилась на клубок красных нитей. Ягиня велела ей вышить обереги на рукавах, чтобы нечисть обжигалась, если вдруг схватит ее за руки. Как будто это поможет.

Василика фыркнула и убрала клубок с иголкой в котомку. Отчего-то ей казалось, что чем сильнее хватаешься за жизнь, тем быстрее тебя схватят и уволокут. Наверное, надо было приготовиться к погибели, заранее умереть, и тогда останешься жива. Странный замысел. Такой же, как и вся ведьмина затея с этим Кощеем. Кто вообще сунется в Навь по доброй воле? Умалишенный, и только.

Василика подошла к столу, взяла пирожок. Перед дорогой надо было сытно поесть. Но прочувствовать ягодный вкус не удалось – Василика испуганно выронила еду, ощутив тревогу и страх. Злая тень проехала через ворота и, оставив коня во дворе, рванулась к порогу.

Василика замерла, приготовившись умереть. Ягиня, пролетев через соседнюю комнату, мигом схватила ее за шиворот, сунула в руки котомку и толкнула к черному ходу.

– Иду я! – громко сказала ведьма и тут же закашлялась.

В дверь словно бы ударили молотом, хотя – Василика знала – зло могло войти и без разрешения, даже если придется сломать стену.

Осев возле заднего входа на траву, она осознала – Мрак больше не пытается казаться человеком, он принял свой истинный облик. И в нем не было ничего прекрасного. Василика видела его так, словно он стоял перед ней: длинный, когтистый, с клыкастым ртом и смоляными глазами. Самое настоящее чудовище, от которого надо бежать, причем подальше.

Ну почему ей дома спокойно не сиделось-то?..

Глупость отвратительна. Ягиня на дух не переносила дураков, не осознававших простых вещей. До жути хотелось схватить девку за косу и стукнуть головой о печь. Только вряд ли поможет. Молодицы умнели с возрастом, мудрость приходила к ним еще позже, когда сила не лилась через край, а кровь не бурлила внутри, требуя большего жара.

Отчего-то ведьма вспомнила про степняков. Молодые кочевники однажды выжгли Радогощь дотла, а после пришла весть о том, что князь заключил с ними мир. Вот уж действительно: ну порезвились, уняли жар, ну что с того? Одна маленькая деревня не стоит целой страны. И мстить тоже нельзя. Ягиня тогда так разозлилась, что чуть не сбежала от Кислицы, – хотела отправиться в столицу и наслать на князя страшное проклятие, а на толстых бояр и купцов в мехах – мор, чтобы упали замертво. Но Кислица схватила Ягиню за волосы и макнула головой в таз с холодной водой. А после спросила, остыла ли, или продолжить. Конечно, Ягиня тогда обиделась и только потом поняла, что Кислица оттащила ее от края страшной погибели. Жуткое дельце, ведь абсолютно все зло упало бы на ее плечи и умножилось бы в семь раз. Боги не прощали самоуправства. По установленным порядкам, все сказанное и сделанное приумножалось и возвращалось назад к человеку. Потому-то травить князя или насылать порчу на неизвестную девку – все равно что вредить самой себе.

Ягиня не раз объясняла это Василике, но молодица словно не слышала ее. Вроде кивала, соглашалась, а через некоторое время вновь заводила разговор о «настоящей ворожбе». Видите ли, ведьмы и впрямь должны насылать одно проклятие за другим, губить людей и собирать их кровь! Будь оно так, ни одной живой ворожеи на свете не осталось бы.

Вот и теперь ее молодица собиралась в дальнюю дорогу, а сама то и дело косилась на дверь. Но стоило знакомому всаднику появиться, застыла как вкопанная. Тут уж Ягиня не выдержала – схватила девку за шиворот и вытолкнула прочь. Ведьма надеялась, что она тихонько исчезнет, убежит к алатырь-камню, где ждет ее Вран Воронович, готовый вести ее к Кощею. Потом, когда ярость Мрака стихнет, она сможет вернуться.

Кощей наверняка обрадуется живому человеку. Может, они даже помилуются. От этой мысли Ягине захотелось захохотать на всю избу. Подумать только – Бессмертный, который старше самой Ягини в разы, и Василика! Нет уж, это невозможно, не станет же Кощей миловаться с почти ребенком.

– Ну здравствуй, хозяюшка, – вкрадчиво сказал Мрак, застыв у порога.

Ягиня осмотрела его с ног до головы. Да, теперь он был похож сам на себя: смоляной, когтистый, клыкастый, с неживыми глазами. Одним словом, чудовище. Впрочем, ведьма видала тварей и пострашнее. Обитатели Нави никогда не славились красотой.

– Ну здравствуй, гость дорогой, – прищурилась она. – Проходи, раз пришел.

Если Василика не полная дура, то воспользуется моментом и ускользнет за ворота. Ягиня не стала посылать с ней Всполоха – пламенный дух мог привлечь внимание, и тогда всадник Ночи наверняка что-то заподозрил бы. Как же она не подумала, что он может заявиться до заката. Не ожидала, что поставит свою жизнь под угрозу, ведь такое поведение запросто могло разозлить Светоча. Неужели Мрак так сильно хотел поквитаться с Василикой? Он, бессмертный всадник Ночи, решил отомстить смертной девке, далеко не самой умной и красивой на свете. Мелочность, желание заполнить собственную пустоту и накормить уязвленное… Что там у него находилось вместо благородства?

Мрак скользнул через порог и уселся на лавку. Сразу видно, что не за угощением пришел.

– Где девица? – нахмурился он.

– В бане моется, – мигом соврала Ягиня. – Чаю?

Мрак усмехнулся и помотал головой. Ведьма отвернулась к печи, делая вид, что спокойна, а сама потихоньку призвала силу и попыталась прочувствовать происходящее во дворе. Вот топот куриных лап, вот ржание смоляного коня, вот волнение Яшеня и страх Василики, которая дрожащими руками прикрепляет котомку к потертому седлу.

Чтобы унять волнение, Ягиня налила в лохань горячей воды и принялась медленно мыть грязные миски. Мрак следил за каждым ее движением. Догадался или еще нет? Впрочем, если бы догадался, то уже выбежал бы во двор. Ведьма ощущала, как сильно билось сердце Василики. Яшень не хотел идти, как будто чувствовал опасность. Пришлось заговорить коня, и только тогда он покорно двинулся за хозяйкой. Звуки шагов все отдалялись и отдалялись и наконец стихли за воротами.

Ягиня утерла потный лоб и уже почти облегченно выдохнула, как вдруг конь Мрака призывно заржал. Поняв, что его обманули, всадник Ночи зло зыркнул на ведьму и выбежал из избы. Через миг он уже вскочил в седло, рванул поводья. Конь взвился на дыбы и понесся сквозь лесные заросли. Началась сумасшедшая скачка. Ягиня от порога проводила взглядом коня и всадника и воззвала к богам. У нее не было ни времени, ни сил обучать новую девку, а это означало, что Василика сама должна выжить каким-то чудом.

Жар растекался по телу вместе с ворожбой. Василика чувствовала позади дыхание зла. Яшень скакал быстро, но этого было мало. Она стиснула поводья и принялась вливать колдовскую силу в тело коня. Пламя выходило с кипением, сердце жутко заболело, но Василика не сдавалась, и оно того стоило – конь помчался быстрее, перескакивая через поваленные деревья. Но и Мрак не отставал. Василика стиснула зубы. Среди деревьев мелькали мавки и лешачата. Они с любопытством наблюдали за тем, как всадник Ночи гонится за молодицей. Внезапно за спиной надломилось дерево и упало на дорогу.

– Не бо-ойся-я! – раздался голос Всполоха.

Пламенный дух легко мог навлечь гнев Лешего, но, кажется, ему до этого не было дела.

Мраку пришлось объезжать поваленное дерево, расстояние между ним и Василикой выросло. Молодица отчаянно гнала Яшеня, умоляя его всеми правдами и неправдами доскакать до алатырь-камня. В Лесу быстро темнело. Кровавое солнце осветило густые кроны, едва слышно журчала речка. Могучие дубы злобно скрипели, предупреждая нежданных гостей: здесь начинается вход в Навье царство. Василике было все равно – больше всего она боялась Мрака, который снова нагонял ее. Яшень, насмерть перепуганный, несся, роняя пену изо рта.

Василика не сразу почувствовала приближение смерти. Она торопила коня, не думая о том, что его тело может не выдержать такой безумной скачки. Взмыленный и измученный, он ощущал дыхание зла позади и продолжал бежать, цепляясь гривой за ветки. Еловые лапы хватали за волосы и Василику, больно хлестали и кололи.

Со стороны дунул холодный ветер, причем так, что Василику чуть не выкинуло из седла. Чудом удержавшись, она прижалась к шее Яшеня. Мрак захрипел и протяжно взвыл. Василика почти умерла от страха – ей казалось, что она вот-вот вывалится из седла и попадет прямиком в лапы зверей, но тут впереди сверкнул пламенный алатырь-камень.

Василика сделала последний рывок. Колдовская сила захлестнула Яшеня. Они снова оторвались от погони, но почти сразу позади раздался призывный вой. Теперь вместе с Мраком за Василикой гнались еще и волки. Но голодные звери не успели их настигнуть. Конь Василики миновал сияющий алатырь-камень, пробежал с десяток шагов и рухнул. Тишина и покой окружили их со всех сторон, и лишь вдали, где находилась Грань миров, что-то безумно выло, билось об алатырь-камень, но никак не могло пройти за него.

– Мы еще встретимся! – прохрипело чудовище. – Не думай, что тебе удалось сбежать!

Алатырь-камень не пропускал ни Мрака, ни его прислужников. Василика выдохнула и прижалась щекой к морде умирающего Яшеня. Глаза коня стекленели.

– Благодарю, – прошептала она. – Ты спас меня.

– Если бы не медлила, он бы не умер, – хрипло фыркнул Вран Воронович. – Тебя ведь предупреждали, и не раз.

Василику прорвало. Сжавшись в комок, она зарыдала. В том-то и дело, что никто не говорил ей о тяжести бремени, никто не рассказывал, чем придется жертвовать и что за все надо платить. Если бы Ягиня сразу сказала ей, что Яшень умрет, она бы уехала на рассвете. Если бы она знала, каким страшным окажется Мрак на самом деле, то не стала бы ждать. Если бы…

О, девичье любопытство и тяга к чему-то горестному и медовому одновременно погубили многих. Вот о чем ей никто не сказал. За себя Василика совсем не боялась – прекрасно знала, что человеческий дух все равно бессмертен. А вот других терять было слишком страшно.

Горькие слезы падали на мертвую землю. Вран сидел рядом с бездыханным Яшенем и терпеливо ждал, когда Василика успокоится. Торопиться было некуда. Время в царстве Нави не шло. Потому-то здесь ничего не росло, не звенело, не шумело – только духи с костяными масками-лицами бродили среди призрачных деревьев.

Василика взглянула на зеленые кроны, полускрытые серым туманом. Подобие неба показалось ей до того забавным, что она усмехнулась. Сердце уже не колотилось. Чутье подсказывало: дальше будет спокойнее и тише, главное – не стать живым мертвецом, как это сделал Кощей, не превратиться в иссушенный исток, подобие человека.

Ягиня рассказывала, что многие гнались за бессмертием и желали познать его. Василике же цена казалась непомерной.

Навье царство

Воздух стоял тяжелый и неподвижный. Во рту было сухо. Жутко хотелось пить, но Василика боялась остановиться. Ее пугали светящиеся черепа, которые валялись на земле, хоть Вран Воронович и объяснил уже, что это останки мертвых духов, упокоившихся давным-давно. Они освещали дорогу, мигали вдоль тропки синими огоньками.

– Этих не бойся, – помахивал крыльями Вран. – Других бояться надо, тех, что движутся.

Уныние сковывало Василику. Хотелось припасть всем телом к холодной земле и лежать неподвижно или, наоборот, обернуться волком и взвыть от тоски. Во рту стоял горький привкус гари. Вран хмурился, то и дело тревожно встряхивался. Видимо, ему тоже не нравился мертвый мир.

В Радогощи ходили слухи, будто в Нави обитала сама Морана со всеми служителями, ибо среди других богов ей места не находилось. Василика пыталась рассмотреть что-то между широкими дубами, но все пряталось за туманом. Может, где-то за поворотом и впрямь стояло жилище богини?

– Долго еще идти-то? – тихо спросила она у Врана.

– Ишь ты, какая нетер-рпеливая, – фыркнул тот. – Вот когда пер-рестанешь надеяться, что скор-ро дойдем, тогда считай, что почти пр-ришли.

Василика вздохнула. Что она вообще знала о Кощее? Он был старше Ягини, но река времени текла мимо него. Как мог выглядеть человек, которого не тронула сама Смерть, да и осталось ли в нем что-то человеческое?

– Слушай, а расскажи мне о Кощее, – попросила она.

– Лучше бы на дор-рогу смотр-рела, – помотал головой Вран. – Я на твоем месте не отвлекался бы, успеешь еще языком почесать.

Не требовалось большого ума, чтобы понять: Врану она не нравится. Но Василика не обижалась. С чего бы ему любить незнакомую девицу, навязанную ведьмой? Наверняка Ягиня пообещала Врану за работу что-то ценное, иначе он не согласился бы.

Шагала она размеренно, ворон летел рядом и не торопил. Казалось бы, ничего не предвещало беды, Василика чувствовала, как на нее смотрит множество глаз невесть откуда. Сердце тревожно забилось. У нее ведь даже не было оружия. Ягиня сказала, мол, мертвых резать – лишь добротные ножи зря портить.

Василика на всякий случай принялась припоминать защитные знаки, взглянула на обережный круг, вышитый на рубахе. Этого хватало, чтобы отпугивать слабых. Сильные пока не попадались на пути. Вверху заухали совы. Василика не поверила своим ушам и подняла голову. Да, и впрямь птицы, только слепые, с бельмами вместо глаз, и потрепанными перьями.

– Шептухи, – тихо сказал Вран. – Зазывают шепотом, голосом кого-то близкого тебе, заманивают в ловушки. Сами р-рядом не вер-ртятся.

Василика кивнула. Совиное уханье перерастало в плач, и вот уже она услышала рыдания Калины:

«На кого ж ты нас покинула, деточка? Вернись скорее! Я прикажу тебе вареников с вишней наделать и сбитень подать. Будет сладко-сладко, хочешь? Хочешь? Хочеш-ш-шь…»

Василика почти поверила, но не позволила себе обернуться. Пусть воют сколько угодно, она-то прекрасно знала, что за алатырь-камнем ее поджидало чудовище. Ходу назад не было, по крайней мере теперь.

Шептухи заливались, как самые настоящие девки-плакальщицы. Василика много раз наблюдала, как те ложились у порога невесты и завывали, умоляя, чтобы молодица не губила себя и не покидала отчий дом. Да уж, многие обычаи оставались для Василики загадкой. Калина качала головой и говорила, что их понимают все, а кто не понимает, те просто глупые. Ягиня же смеялась, отмечая, что люди по своей природе и впрямь глупы, и в этом заключается корень всех бед.

Василика задумалась. А что, если расспросить Кощея об обычаях? Если он старше и Ягини, и даже ее наставницы Кислицы, может, он и вовсе не знает о нынешних обычаях? А вдруг он и про княжества не знает?

Вран затерялся в молочном тумане. Очередной морок, которым ее пытались напугать. Василика сосредоточилась на ощущениях. Как говорила Ягиня, если не веришь своим глазам, то лучше навострить уши. Василика прислушалась и почувствовала, как бьется птичье сердце. Вран находился совсем рядом. А сверху кружили шептухи, голодные и жаждущие теплой крови.

Пришлось положиться на слух. Вдруг запахло свежей выпечкой и земляничным вареньем. Еще один морок. Ее звали, чья-то лапа зацепилась за рубашку, но тут же исчезла, испугавшись обережных знаков. Перед молодицей возникли заросли жгучей крапивы. Василика усмехнулась: хорошо придумали, но ее не обмануть. Преодолевая тревогу, она пошла дальше.

– О, – обернулся Вран, – выпуталась. А я уж думал, пр-ридется объяснять Кощею, что гостья не дошла.

– Мы уже близко? – с надеждой спросила Василика.

– Еще пара лучин пути – и будет половина, – хмыкнул ворон.

С Яшенем вышло бы быстрее. Но конь уже отслужил свое.

Повернув налево, Василика и Вран увидели заросли цветущего камыша. Он оказался таким же ненастоящим, как прежде крапива, но за ним текла речка. С первого взгляда Василика решила, что вода в ней синяя, но, приглядевшись получше, поняла – черно-серая. Темные воды не пели, в них не водились русалки – только жуткие умертвия мелькали у другой стороны берега.

– Мертвая вода, – объяснил Вран. – Купаться в ней можно, если не боишься умертвий, а пить – только когда задумаешь встретить свою смерть.

– Благодарю, – выдохнула Василика. – Ее можно переплыть?

– Если сделать лодку, да. – Вран с любопытством глянул на ведьму. – Но древесины в этом мире не водится.

Василика взглянула на огромные дубы и хмыкнула. Это и впрямь был хороший морок, сильный, как будто сама Морана постаралась. Но лучше было не всматриваться и не знать, как выглядит Навь без маски.

Василику больше интересовало другое: если каждая ведьма, подобно ей, могла запросто прийти в мир мертвых, почему неживая вода так высоко ценилась? Почему все ворожеи просили Кощея прислать хоть пару капель вместе с Враном? Они даже передавали заговоренные мешочки, которые хорошо хранили водицу и не позволяли ей просочиться наружу. Странные дела! Лучше спросить об этом ворона.

– Тебе пр-росто повезло. – Уставший Вран опустился на голую землю. – Обычно ведьмы, едва зайдя за алатыр-рь-камень, падают замер-ртво.

И Ягиня об этом, конечно же, знала! Знала и все равно отправила Василику сюда. Мигом вспыхнувшая злоба придала молодице сил. В глазах ее полыхнуло смарагдовое пламя.

– Тише, бедовая! – осадил Вран. – Ты и так пр-ритягиваешь слишком много взглядов. Если начнешь вор-рожить, все твар-ри р-разом нападут и р-растер-рзают тебя.

Желание вернуться и высказать Ягине все в лицо было таким огромным, что Василика с трудом заставила себя сдержаться и просто пошла вперед. В мире мертвых время не двигалось, а это означало, что она могла погостить у Кощея совсем немного и вернуться назад.

Дело оставалось за малым. Кислица всегда повторяла: «Боги жестоки, но справедливы». Ягиня была с ней согласна. Чтобы Смерть не тронула Василику и позволила ей погостить у Кощея, требовалось отдать что-то взамен, а заодно и показать богам, что без Василики порядок у Грани пошатнется.

Ягиня вышла на крыльцо. Погибель никогда не опаздывает и не ждет приглашений. Так было и теперь. Мрак вырывал с корнями деревья, рычал, топал лапами и носился угольным вихрем, порождая одну смерть за другой. Мавки, русалки и лешачата разбежались во все стороны, а те, кому не повезло, уже лежали на траве с остекленевшими глазами.

В последнее время даже вкус ягод отдавал пеплом, а запах хвои и журчание реки вдали навевали тоску. Ягиня прекрасно понимала, что с ней происходит, ведь Кислица ощущала то же самое перед смертью. Остатки сил вытекали вместе с жизнью. Тело держалось лишь благодаря снадобьям. Травами и зельями Ягиня сбивала жар. Приходилось терпеть горький привкус полыни, напоминая себе, что надо продержаться хотя бы седмицу-другую.

Ягиня вслушивалась в хриплые стоны Леса. Мрак продолжал крушить все, что попадалось на пути. Она видела, как летели мертвые головы мавок, как ухмылялось чудовище и требовало новых жертв, приближаясь к ее дому. Ведьма собралась с духом, окинула двор прощальным взглядом.

Не зря она укрепила обережный круг. Мраку его не прорвать, особенно после того, как прольется кровь Ягини. Никто не сможет войти в избу, кроме Василики. Защита была завязана на ней.

Ягиня накинула багровый платок, поправила яшмовое ожерелье и шагнула со двора. Мир за воротами ни капли не изменился, если не считать разрушений и мертвых мавок. Многие деревья по-прежнему стояли на своих местах и простоят еще целую тысячу лет, пока порядок не переменится. Может, и Мрак не бессмертен? Не зря ведь ходят слухи, что старые боги потихоньку умирают, кончаются их силы, а кто придет им на смену – пока неизвестно.

Ни одна из знакомых ведьм не хотела этого. Никто не желал отпускать Велеса, Ладу и даже Морану вместе с Богиней-Пряхой, но отчего-то теперь Ягине казалось, что их погибель неизбежна. Они уйдут. Сперва – из людской памяти, затем – из этого мира, а их места займут другие, молодые и сильные. Чутье подсказывало: если не менять миропорядок, то со временем и мира никакого не останется. Человек должен отпускать старое и шагать вперед, к неизведанному. Но когда все изменится? Уж точно после смерти Василики. С лица земли исчезнет Холмогорское княжество, память о нем останется лишь в какой-нибудь берестяной летописи, и все.

Ягиня не чувствовала сожаления. Перед лицом Смерти ей было все равно. Дела этого мира почти не волновали ее, ведь впереди стелилась иная дорога. Ведьма всмотрелась в угольный вихрь и облегченно вздохнула. Да, Мрак действительно шел к ней.

– Все ты! – прорычал он. – Ты!

Говорить с чудовищем смысла не было. Черный всадник не поймет ее слов. Смерть никогда не понимала Жизнь, хотя всегда тянулась к ней. Ягиня даже не обвиняла его, прекрасно зная, что посланником Смерти может стать каждый. Всадник Ночи, сам того не ведая, исполнял чужую волю. Нить дрожала, как будто кто-то поигрывал ею и посмеивался.

Ягиня взглянула вверх. Да, для богов все происходящее было занятным развлечением. Они только и делали, что по-хитрому сплетали и расплетали нити судеб, а потом смотрели и думали, насколько красив узор. Иногда выходило ужасно – войны, резня, чудовища. Да и теперь разрухи хватало, повсюду валялись отрубленные конечности, головы и обрубки деревьев, которые еще утром рассказывали последние слухи.

Ягиня прислушалась к Лесу, но тот замер. Он выжидал. Леший не мог пойти против всадника Ночи, да и она сама тоже. Мрака мог остановить только Месяц или Светоч, да и то не убить, а подчинить.

Ягиня улыбнулась и прикрыла глаза, позволяя вихрю увлечь себя. Бурный воздушный поток закружил ее тело, и последнее, что почувствовала старая ведьма, было невероятное облегчение, как будто с плеч упала каменная гора. А потом тысячи игл вонзились в тело, и она перестала дышать. Мгновением позже истерзанное тело ведьмы рухнуло на траву.

Мрак победно захохотал и начал кружить возле старой избы. Он хотел разнести ее в щепки, но не тут-то было. Обережный круг засиял золотом, отпугивая нежданного гостя, и заговорили те, которые считались мертвыми не одно столетие. Из колдовского света явились черепа. Они поднялись в воздух, закружились и застучали зубами, повторяя одно и то же:

«Нежданному гостю – смерть, желанной же – жизнь!»

Мрак глухо зарычал и принялся биться в ворота с новой силой, но сила оберега не пускала, жгла, чуть ли не убивала тьму.

– Ну удивила, бабка. – Мрак оскалился. – Кто бы мог подумать, что эта карга способна на такую защиту, а?!

Он весело захохотал. Но Лес не зашумел в ответ. Его дети выжидали. Тишина не понравилась Мраку, и он решил снова вдарить по кронам, заставить Лешего сказать хоть слово, но в этот миг черный туман рассеялся от серебристого сияния.

– О, братец Месяц! – усмехнулся Мрак. – Сколько лет, сколько зим!

Младший всадник остановился перед ним и, размахнувшись, дал ему смачную пощечину.

– Я не караю тебя лишь потому, что этим уже занимаются боги, – произнес Месяц и тут же развернул коня.

С печалью взглянув на старую избу, он поскакал дальше.

Мрак погнался было за ним, но скакун младшего брата оказался быстрее, чем его собственный. Тогда он выпрыгнул из седла, выхватил меч из ножен, замахнулся и перерезал смоляному коню шею.

– Ты сам виноват, – прошипел Мрак. – Не смог догнать ни девки, ни брата.

Легче ему все равно не стало, но желание крушить все вокруг исчезло. Мрак фыркнул, отвязал суму от седла и побрел прочь. До мертвого скакуна ему дела не было. Если бы не боги, досадовал Мрак, он догнал бы Василику и получил свое, но нет – какой-то мерзкой Луне-Пряхе захотелось сделать по-своему, хитро переплести нити в кружево. Ну ничего, Василика все равно не сможет веками сидеть среди мертвых. Когда-нибудь она вернется, и вот тогда-то он с ней поквитается. Он встретит молодицу с распростертыми объятиями, и ему не помешают даже боги. Впрочем, так уж и быть – тело он отдаст позже.

От этих мыслей Мраку сделалось так сладко, что он улыбнулся и, насвистывая незатейливую песенку о женитьбе и женишках, побрел дальше.

Умертвие вопило, не желая погибать окончательно. Кощей его в каком-то смысле понимал. Сам он жил непозволительно долго, но никогда не набрасывался на других, чтобы забрать их жизнь. Он взмахнул мечом, отсекая лапу. Тварь взвыла и попыталась бежать, но было поздно – Кощей всадил лезвие клинка ей в самую глотку. Черная кровь хлынула, заливая и полугнилое тело твари, и одежду Кощея. Придется снова спускаться к речке и ополаскиваться. Другие умертвия наверняка учуют кровь своего собрата, и кто-то может разозлиться и напасть.

Все они жаждали жизни, той искры, которая билась в самых глубинах человеческих сердец. Только вот в самом Кощее ее почти не было – так, дотлевал какой-то огарок, не более. Он ощущал себя живым лишь тогда, когда находился рядом со зверьем, мертвым и голодным.

Кощей не осуждал их, он по себе знал, как разъедает душу внутренняя пустота. Вместо бурлящей силы по телу разливается холод, который не дает уснуть, сводя с ума. К счастью, у Кощея имелись успокаивающие снадобья, да еще Вран часто наведывался в гости. Наверное, только благодаря живой птице он до сих пор не сошел с ума. В то же время Кощею нравился покой. Досаждал разве что вечный морок, окутывающий все вокруг. Сквозь ненастоящие деревья проглядывали тонкие серебристые нити Богини-Пряхи. Чтят ли ее еще в Яви или уже позабыли, найдя себе других богов?

Кощей почти не знал о том, что происходит в мире живых. Знакомые ведьмы рассказывали ему о молодых и неразумных кметках, желавших скинуть детей, и никогда – о том, кто правит землями, какой порядок царит за Гранью. Лица Гневолода Кощей почти не помнил. Друзья, враги, любимая женщина – все стерлось из памяти давным-давно. А самое страшное, что он не испытывал ни радости, ни печали от осознания этого. Совсем зачерствел, и лишь малая искра еще тлела в глубине его души.

Кощей присел на землю у входа в костяной дворец. Домовой не показывался – видимо, занимался своими делами или спал где-нибудь в темном углу. Обычно домашние духи отдыхали за печкой, но в доме Кощея ее не было, да и зачем – здесь можно было годами обходиться без еды, а тепло… Кощей фыркнул. Погода всегда стояла никакая, было не холодно и не жарко.

Конечно, девица, которая вот-вот придет, непременно попытается навести свои порядки, но вряд ли она сможет хоть что-то изменить. Кощей усмехнулся: вот веселье будет, если молодица каким-то чудом притащит с собой целую печь! Но чем ее топить-то? Разве что костями. Впрочем, тут и готовить нечего, кроме прогнившего мяса умертвий. Другого не водилось.

Кощей давно потерял счет времени. Он мог спать на земле или у себя в доме, укутавшись в покрывало, а мог отдохнуть на берегу речки. Поначалу угольные волны, конечно, пугали его, потом попривык. Изредка, гонимый слабой надеждой найти хоть что-то живое, Кощей уходил чуть дальше от дворца, но встречал лишь умертвия, шептух и порождения морока, желающих его крови. Иной раз казалось, будто на помощь и впрямь звала живая молодица, но Кощей лишь усмехался и поворачивал к дому, а вопль за спиной перерастал в хриплое карканье или шипение. Так протекала… жизнь? Разве можно было назвать это жизнью? Догорание, не более.

Вдали показалась знакомая тень. Кощей узнал старого доброго Врана, потому не пошевелился. Следом шла девка. Молодая, ладная и вполне обычная. Такие и раньше водились в княжестве. Они то хохотали, то смотрели исподлобья, то сверкали очами и просили купить монисто, усерязи или шелковую ленту. Пламя в девке тоже было. Удивительно, что на него не сбежалась стая умертвий. Может, Вран помог или старая Ягиня дала какой-нибудь оберег? Наверняка помогла какая-то хитрость, по-другому – никак.

Кощей устало зевнул. За спиной послышался шорох. Домовой вышел на крыльцо и недоверчиво фыркнул:

– Колдунством на крови пахнет.

Да, пахло, и еще как. Девка приближалась, и теперь Кощей мог разглядеть ее как следует. Не было в ней ничего такого, что могло бы испугать чудовищ. Обережные круги на рубашке? Ими только шептух смешить! Может, Вран прикрывал? Да нет, в его лапах не было ни зачарованного мешочка с каким-нибудь зельем, ни записки, ни оберега. Видимо, и впрямь Ягиня вмешалась. Только как?

Кощей знал Навье царство лучше, чем хотел бы. Так или иначе, но девка дошла к нему целой и невредимой. Да, на щеках не алел румянец, а в глазах не светился озорной огонек, но это было естественно. В мертвом мире не сияют – скорее гаснут. Все равно девке еще жить да жить. Может, и детей успеет нарожать или воспитает ученицу. Скорее последнее, если порядки не изменились. При Гневолоде ведьмы не ходили замуж, не рожали детей и жили в стороне от селений, там, куда не ходили добрые люди.

– Здравствуй. – Вран приземлился возле порога.

– Какое тут, – усмехнулся Кощей. – Вижу, ты не один.

– Я Василика, – сказала девка. – Меня прислали к тебе.

– Знаю, – махнул он рукой. – Проходи, располагайся и ничему не удивляйся.

Кощей до последнего не верил в то, что Василика и впрямь дойдет. Умертвия, шептухи и прочие твари сожрали не одну молодицу, оказавшуюся в мертвом царстве. Только на памяти Кощея их было около тридцати. Духи Нави нередко завлекали ведьминых учениц за Грань, а потом пожирали. Спасать таких – только тратить силы зря. Некоторых Кощей спас, но через время те же девки снова явились, одурманенные духами. Бесполезное и неблагодарное дело. Поэтому он просто убивал чудовищ, которые бродили неподалеку и попадались под руку.

Гостья вызывала у него любопытство, но Кощей не хотел напугать девку. Кивнув Врану, он пошел следом за ней через порог, выстланный чьими-то ребрами. Василика морщилась. Да, костяной дом – не самое приятное зрелище, особенно для молодицы.

– Угощать нечем, – пожал плечами Кощей. – На мертвой земле ничего не растет, но можно зажарить умертвий, если захочешь.

– Благодарю, но, пожалуй, откажусь. – Василика ощупала лавку, такую же костяную, как и все остальное, убедилась в ее прочности, присела и принялась развязывать увесистую котомку.

Кощей надеялся, что Ягиня догадалась дать девке с собой мяса. Да уж, до чего малодушным стал. Одичал среди нечисти. Удивительно, что сохранил человеческий облик.

– У меня есть ягодные пироги. – Василика достала снедь. – Будешь?

– Не откажусь.

Он принял угощение и с аппетитом начал есть. Вкус еды отдавал чем-то далеким и непривычным. Кощей даже не пытался вспомнить. Подобные чувства он испытывал каждый раз, когда Вран приносил ему гостинцы от ведьм – щедрый кусок мяса или свежий хлеб с медом. Кощей был рад всему, в его положении перебирать не приходилось.

– Подр-ружились, – сказал Вран.

Кощей не стал спорить. Вначале затея казалась ему глупой, теперь же думалось, что вдвоем станет веселее. Василика не походила на болтливую и взбалмошную девицу. Он надеялся, что у нее ума побольше, чем у других молодиц. Иначе сама сгинет и его погубит.

– Осваивайся пока, – сказал Кощей. – А мне надо потолковать кое о чем со старым другом.

Он кивнул Врану и вышел во двор. Теперь, когда Василика находилась совсем рядом, все сомнения отпали: ведьминская сила окончательно перешла к ней. Это означало, что она не задержится надолго, иначе будет беда. Нет ничего хуже, чем Грань, оставшаяся без присмотра.

– Ягиня расплатилась с тобой? – шепотом спросил он.

– Да, – произнес Вран. – Стар-рая ведьма все предусмотрела.

– Сколько она пробудет здесь? – Кощей прищурился.

– Пока Мр-рак не успокоится, – фыркнул тот. – Не беспокойся об этом, я дам тебе знать, когда пр-ридет вр-ремя.

Какая ирония! Время – и придет! Кощей усмехнулся и вернулся в дом. Василика раскладывала на столе травы и, кажется, потихоньку привыкала к костям, тусклым, местами прогнившим, но вполне себе крепким.

– Когда нет желания гоняться за умертвиями, – сказал Кощей, – я собираю сохранившиеся кости и что-нибудь строю или достраиваю из них. Это не приносит удовольствия, но помогает не скучать.

Так он сложил одну комнату, затем – вторую. Так незаметно вырос целый дворец. Кощей скреплял их остатками своих сил, надеясь, что этого хватит.

– Безумец, – по-дружески хохотнул Вран. – Смотри, молодица, не сойди с ума рядом с этим стариком!

– И долго мне тут жить? – Василика с беспокойством посмотрела на ворона.

– Я дам знать, – ответил тот. – Не бойся, я пр-рилечу за тобой.

Вран взмахнул крыльями и полетел назад, к живым. Впервые он не спросил, надо ли передать что-то Костяной Ягине. Если не задал вопроса, значит, точно знал. А вот догадывалась ли Василика? Вряд ли, иначе бы не стояла так спокойно. Кощей не собирался говорить ей, иначе девка мигом помчится назад, туда, откуда только что сбежала. Помчится – и помрет.

Кощей никогда не встречал всадника Ночи, но слышал о нем достаточно. Мрак не успокоится, пока не поймет, что цель и впрямь недостижима. Побушует, вырвет десяток дубов с корнями, повоет и снова примет человеческий облик. А может, упадет замертво, наказанный богами за непослушание.

Кощей дожевал ягодный пирог и выдохнул. Земляника отчего-то показалась ему кислой. Ну ничего, это мелочи. Им с Василикой предстоял долгий разговор, который закончится, когда за ней вернется Вран. Главное – не сболтнуть лишнего. Особых тайн у Кощея не было, но и открывать душу перед незнакомой девкой он не собирался. Наверняка после ухода разболтает на весь белый свет, приукрасит собственными догадками, что породит целый рой слухов. Надо ли оно Бессмертному? Определенно нет.

Все равно Василика рано или поздно состарится и помрет, а ему еще догорать и догорать, пока совсем не устанет от вечного одиночества.

Корона из костей

Дасилика вышла на берег с другой стороны и, убедившись, что никто за ней не наблюдает, присела у самого края воды и разрыдалась. Все шло вкривь и вкось: в купеческом доме ею распоряжалась Калина, в избушке – Ягиня, а теперь вот придется терпеть Кощея, иначе – смерть.

Ей, молодице, совершенно не нравилось мертвое царство. Здесь не цвели цветы, не пели птицы, не шептались деревья – вокруг царила серость, даже умертвия были какие-то бесцветные. Иной раз над костяным домом пролетали шептухи. Они звали ее с собой, обещая такую прекрасную жизнь, о которой она не смела даже помыслить, но Василика прекрасно понимала: врут.

Кощей был тощий, смертельно-бледный, с блеклыми глазами, с жуткой усталостью, сдавливавшей плечи все сильнее. Василика чувствовала его жуткую усталость и тоску по жизни, но понимала: ему, старому, нет места среди живых. Кощей не хотел возвращаться в мир, наполненный дивными звуками, красками и теплом, но в то же время продолжал дышать, и это казалось Василике самым страшным.

Выплакавшись, девушка сняла рубашку и нырнула в воду. Липкая чернота окружила, почти прилипла к коже. Мертвая река жаждала ее, хотела затянуть на дно, и Василика, пожалуй, охотно поддалась бы, только в другой раз.

Единственное, что придавало ей сил, – злоба. Она прорастала в девичьем сердце, пуская колючие корни. Василика злилась на себя за слабость, за то, что так близко подпустила чудовище и не смогла дать ему достойного отпора, за то, что должна теперь отсиживаться среди неживых.

Злоба кормила ее нутро, благодаря этому возрастала ведьминская сила. Наплакавшись вдоволь, Василика промыла лицо и вышла из воды. Казалось, что бледные змеи копошились возле ног, касаясь белой кожи холодными чешуйками, норовили достать до груди, плеч, головы, а потом прошептать в самое ухо, мол, сестрица, ты теперь наша до скончания века.

Василика не помнила, как оказалась у знакомого порога. Кощея не было – видимо, опять ушел охотиться. И хорошо, ни к чему ей видеть его, смотреть, как мучается душа и никак не может найти покоя. Она даже поняла почему: старые обиды нещадно кололи сердце, но все, кто нанес их, давно умерли. Кощей не мог простить ни себя, ни врагов. Она видела это, но ничем не могла помочь. Поэтому Василика заняла дальнюю комнату – не хотела лишний раз сталкиваться с хозяином.

Куда больше ее занимало будущее. Там пели, пили и всячески веселились. Василика думала о том, что после возвращения будет седмицу-другую плести венки, отдыхать на речном берегу, дразнить нежичек и хохотать. А если захочет, то отправится в город, большой, каменный, о каких рассказывали друзья отца.

Отголоски свободы отдавали горечью. Василика чувствовала себя птичкой, которую заперли в клетке. Кощей тоже был не рад, хотя мог ли он вообще радоваться? Она в этом сомневалась. Хмурый, с морщинами на лбу, он смотрел так, что хотелось провалиться сквозь землю.

Кощей редко ходил к реке, не любил купаться. Оно и неудивительно – мертвая вода не была ни холодной, ни теплой, лишь липкой. Василика тоже мигом выскальзывала из реки на берег и гнала прочь дурные мысли. Паршивая водица, но иного от мира мертвых ожидать было бы странно.

Сзади раздались шаги. Кощей тряхнул пепельно-серыми волосами, сальными, пропахшими сырым мясом. Василика поморщилась. Да, выкупаться ему не помешало бы, но гнать его в черные воды не хотелось.

– Отчего ты все еще здесь, костяной господин? – едва слышно спросила она.

Сердце бешено застучало. Казалось, что уставший, изможденный Кощей обругает глупую девку, но он только тяжело вздохнул и ответил глухо:

– Не знаю.

Правильнее было бы спросить: «Почему ты до сих пор никак не умрешь, если не желаешь жить?», но Василика не осмелилась. Это было слишком жестоко, ведь Кощей приютил ее, а временами и защищал от умертвий. Она же смотрела на отрубленные конечности, кривилась и думала о том или ином заклинании. Интересно, помогло бы, убило бы чудовище или нет? Если она научится справляться с умертвиями, то, может быть…

Может быть, однажды она сумеет одолеть самого Мрака и заставить его склониться перед Ягиней.

От этой мысли Василика повеселела. Она накормила Кощея земляничным вареньем и ушла к себе, обдумывая медовую месть. Представить только: ее руки смогут убивать умертвий, и не одно, не двоих, а целыми десятками. Почему бы не попробовать? Тяжесть не ляжет на ее душу грудой камней, ведь все, кто находился в Нави, и так уже давно отдавали гнилью.

День за днем проходили бесцветно, в багрово-серой дымке. Василика училась ворожить по-черному, и слова сплетались сами, а потом лились силой из рук и косили чудовищ. Сразу не получилось – едва убив одного, она ощутила привкус крови на губах, почувствовала, как остановилось сердце. Закатились глаза, а ее всю обдало жаром и запахом сгнившего мяса так, что, казалось, уже не отмыться.

Те глаза снились ей, мерещились вдалеке и звали на речное дно, но Василика выстояла. Желание отплатить Мраку его же монетой держало ее сильнее, чем что-либо, распаляло внутренний огонь и заставляло пламя отплясывать на кончиках пальцев.

– Ты похожа на Морану, – усмехнулся как-то Кощей.

Василика даже не сразу поняла, что это была шутка. Чтобы он, блеклый полумертвец, вдруг загорелся Жизнью?..

– Возможно, – не стала спорить она. – А ты видел ее?

Кощей не ответил, молча ушел к реке, чтобы выкупаться, но вернулся снова в крови. Умертвия напали на него в воде, и пришлось, бормоча заклинания, выбегать на берег, хватать заговоренный меч и резать, резать, резать. Хорошо искупался, ничего не скажешь.

Морана… Василика знала о богине только по слухам и рассказам Ягини. Говорили, будто она повелевает всеми смертями, а иной раз приходит в гости к Богине-Пряхе, чтобы решить, как поступить с клубком серебристых ниток. Еще рассказывали, будто Морана сама подарила Кощею меч, когда узнала, что тот не собирается возвращаться к живым.

Василика взглянула на меч Кощея. Зазубренный клинок словно скалился, а на смоляной рукояти сверкал смарагд, каких поискать. Такой меч Вран не унес бы на крыльях. Может, он уже был у Кощея, когда тот пришел в Навь? Спросить бы, да разговаривать с увядающим человеком не хотелось.

У нее было много вопросов, но стоило Кощею появиться рядом, как все они застревали в горле, и Василика погружалась в тоску и уныние, улавливая то, что чувствовал он. Угасающая искра – это всегда больно и грустно. Неудивительно, что ее воротило, да Кощей и не навязывался. Наверняка ощущал, что гостье не нравится находиться рядом.

Василике очень не хватало Костяной Ягини, ее целебных отваров и, самое главное, добротной жаркой мыльни. С ее помощью ведьма прогоняла уныние, выбивала травяным веником всю немощь, и под разрумянившейся кожей начинала бурлить сила. Но бревенчатая баня с запахами можжевельника и полыни осталась далеко.

Василика потопталась по сырой земле, взглянула на кости, выложенные рядами, и уселась в углу. Сколько лет Кощей провел здесь? Чьи-то ноги, ребра, лопатки, руки и головы – все служило основой для стен и крыши. Чтобы выстроить такое, надо трудиться не год и не два, а целую вечность.

…А ведь единственный вкус, который можно почувствовать в Нави, – это вкус крови. Осознав это, Василика вытаращила глаза. Да, горько-сладкая, черная, но теплая даже у умертвий. Как забавно выходило: она брезговала есть их мясо, но при этом постоянно ощущала кровь и находила ее… Вкусной? Удивительной?

Будь ее воля, она бы выпила кружку-другую: это было единственное, что имело вкус. Среди серого тумана и черной земли терпкая кровь выделялась. Теперь Василика понимала духов Нави, которые звали ее с собой. Да, они хотели получить живую девку.

Живая девка в непроглядном Лесу – как струя горячей крови в мире мертвых. Вкус, цвет, запах – и тепло.

Странно, что Кощей не сошел с ума. Надо бы спросить, как ему это удалось. Василике казалось, что прошло всего несколько дней, но чутье подсказывало: намного больше. Только Вран все не возвращался. Поэтому она продолжала учиться высекать искры из пальцев, плести проклятия и всаживать тонкие ножи так, чтобы они оставляли смертельные раны. Конечно, сперва ничего не получалось. Если бы не Кощей, ее бы давно убили.

Но он был рядом. Показывал Василике, как наносить удары, куда целиться, рассказывал, чего следовало ожидать от умертвий и почему нельзя трогать неупокоенных прозрачных духов. В Нави обитало много разной нежити, большинство – жуткие твари, остальные – ослабленные или несчастные, а порой и то и другое. Одних можно было убить мечом, других – только заклятиями, третьих – ничем. Василика сама не заметила, как глаза ее потускнели, а сердце огрубело. Если раньше она кричала при виде крови, то теперь смело наносила удар за ударом и не обращала внимания на черные брызги, пусть и било иногда прямиком в лицо.

Что-то ломалось и умирало, что-то рождалось в боли и горечи. Василика прислонилась к стене из белесых косточек и прикрыла глаза. Она все больше походила на нежичку. Бледная, угасающая, как сам Кощей. Ей нравилась охота. Это занятие разбавляло скуку и прогоняло тоску. Она понимала, отчего Кощей так часто ходил искать умертвий. Может, потому он и не повредился умом? Когда руки вечно были заняты, то думать много не приходилось.

Василика взглянула на свою косу. Растрепалась, стала сальной – под стать пепельным волосьям Бессмертного. Не зря брала деревянный гребень. Жаль, что сил на это не оставалось. Вот и теперь Василика лежала, не зная, как быть. Тревожные мысли копошились в голове, мешая спать, но усталость не давала лишний раз пошевельнуться. Отчего-то вспомнилось последнее купание в речке. Липкие чешуйки мертвой воды могли и впрямь пристать к коже так, что потом не сведешь. Какой же смешной теперь казалась ее боязнь русалок! Дочери Водяного были безобидными, даже утопленницы больше не навевали страх – до тварей Нави что тем, что этим далеко.

Василика заснула, сама того не заметив. Во сне она увидела переспевшую землянику, которая почему-то отдавала кислинкой и солью.

Василика напоминала ему о жизни, о том, что за Гранью время по-прежнему течет, одна эпоха сменяет другую. А в Нави стояла тишина. Старая горечь вскипала внутри, когда он смотрел на живую девку и вспоминал, что когда-то тоже был молодым да румяным, не то что теперь – иссох, выцвел и жил лишь в те моменты, когда вырезал сердце умертвию или ощущал соленый привкус крови.

– Отчего замуж не пошла? – спросил он однажды у Василики. – Ты вроде не кривая, отметин страшных на лице тоже нет.

– Вот благодарствую. – Василика обиженно поджала губы.

Кощей настолько отвык от общения, что не сразу понял ее тон, а потом улыбнулся.

Она не была ни дурнушкой, ни красавицей – так, самая обычная девка, каких хватало в разных деревнях. По одежде скорее кметка, у бедняков не было таких цветастых рубашек и понев с обережными знаками на подоле. Почему пошла в ведьмы? Кощей догадывался, что сбежала от нелюбимого или от несчастливой любви. Это две основные причины, по которым молодицы прятались в Лесу и просились в ворожеи. Любовь губила не хуже, чем клинки, когти и всевозможные отравы. Ему ли не знать?

Кощей не стал расцарапывать старые раны – нахмурился, поправил почти истлевшую рубаху, взял меч и вышел за порог. Он настолько привык к туману и шептухам, что уже не обращал внимания на вкрадчивые голоса. Его в очередной раз пытались завлечь сладкими речами, как будто не знали, что Кощей наслушался их давным-давно.

Девка его боялась. Кощей это видел и ощущал. Да он и сам бы на ее месте боялся. Не всем нравилось смотреть, как догорает огарок. Отчасти Кощей был противен сам себе. Морщился, когда видел свое отражение в мертвой воде, – исхудавшее лицо, седые волосы, огромные синяки под глазами. Впрочем, для того, кто доживает остатки дней среди мертвых, он выглядел вполне себе хорошо. А в сравнении с чудовищами – так вообще писаный красавец. Кощей усмехнулся, но тут же погрустнел. Скоморох из него тоже был никчемный. Зато хоть мечом махал неплохо.

Иногда Василика ходила с ним на охоту. Видимо, девку тоже заедала скука. Поначалу она только путалась под ногами, но потом научилась ладно сплетать заклятия и бросать их в умертвий. Так было до первого убитого – Василика вернулась сама не своя и долго не разговаривала с Кощеем. Он уж думал, что все, дело этим и кончится, но нет, спустя день-другой девка опять отправилась с ним, а потом и вовсе выпросила пару кинжалов – заморских ножей, похожих на засапожники. Только о первых мало кто знал в Холмогорском княжестве. Кощей нашел их когда-то среди чужих останков – ладные, серебристые и удивительно чистые. Жаль было пройти мимо. Конечно, находились и другие диковинки. По всему костяному дому валялись куски бересты, украшения, разное оружие. Но чтобы девка – да с кинжалами? Это выглядело странно и смешно.

Кощей собирался отказать, а потом махнул рукой, мол, делай что хочешь. Когда живешь не один век, то уже не думаешь об обычаях, не поражаешься тому, насколько различаются разные народы, – все это кажется таким пустяком, что ничему не удивляешься.

Наверное, поэтому он не поразился, когда Василика всадила нож в гнилую глотку умертвия и ловко провернула рукоять. Правда, доставать лезвие пришлось Кощею – девке не хватило сил, хоть в глазах и отплясывало колдовское пламя, а ворожба искрилась на кончиках пальцев.

Василика менялась у него на глазах. Из цветущей молодицы, которую заботили чистая одежда и собственная коса, она постепенно превращалась в страшную ведьму. Кощей не стал бы переходить ей дорогу. Не каждая ворожея могла заколдовывать кости и кровь, заставлять чудовище хрипеть и извиваться на земле, а после спокойно всаживать кинжалы и быстро-быстро проворачивать лезвия, причиняя жуткую боль. Она даже не пыталась застирывать кровь с одежды каждый день – так, ходила иногда к речке, ополаскивалась, чтобы не покрыться коркой с головы до пят.

Неудивительно, что от них обоих несло гибелью и гнилью. Хорошо, что Василика не ощущала собственного запаха, а Кощею-то было все равно. Интересно, какой она уйдет из мира мертвых? Если прошло всего ничего, а Василика уже с кинжалом гоняется за умертвиями, то что же будет дальше?

Сам Кощей выстоял, не утратил до конца человеческий облик, но это не означало, что каждый мог столетиями находиться среди мертвых и не поддаваться безумию. Он подмечал злые искорки в глазах молодицы и опасался, как бы она не помутилась рассудком и не пришлось бы ему всадить в Василику острие меча.

Кощей многое забыл, но прекрасно помнил, насколько подлыми бывают люди, поэтому продолжал спать с оружием в руках и пробуждался от малейшего шороха. Да, он не верил девке, особенно после того, как Василика начала убивать и делала это так жадно, словно все ее тело разъедала неведомая жажда.

Наверное, Кощей боялся признаться себе до конца, что начал видеть в ней чудовище. То ли собственный ум подводил его, то ли девка и впрямь менялась в худшую сторону – не поймешь.

В углу зашуршал Домовой. Кощей повернул голову и, тряхнув седыми волосами, вспомнил, что давно не ходил к речке. Он не любил скользкую черную воду, напоминавшую змеиную ласку. В сердце закрадывалось омерзение от одной мысли о реке, но что поделать? Каждый день он обливался потом и кровью, пропитывался запахом гнили, а потом долго лежал на холодной земле, приходя в себя.

Придется собраться с силами и помыться. Кощей тяжело вздохнул и поднялся, не забыв прихватить зазубренный меч. Он не знал, как обстояли дела в княжествах, но был уверен: такой крепкой стали больше не ковали, да и не могли. Гневолод Холмогорский отдал приказ сделать десяток подобных клинков для своей дружины, а потом сам повесил кузнеца и его подмастерьев, чтобы ни одна душа не прознала, как создавалось зубастое железо.

Жаль, Кощей не понял тогда, чего стоила княжеская ласка. Все могло бы обернуться иначе, если бы он притворился погибшим, взял чужое имя и отправился восвояси, но нет – захотелось же дураку справедливости, да верил, что дома ждала любимая.

Кощей надеялся встретить их всех здесь, среди мертвых. Но смерть искажала каждый облик, и Кощей не узнавал бывших живых среди духов Нави. Может, вон та шептуха, сидящая на ветке, была когда-то матерью Гневолода? А упырь, завывающий за речкой, – сам князь или северный конунг? Кощей никогда не узнает этого.

Но в одном он не сомневался: наверняка среди чудовищ нашлось бы немало его знакомцев, и если перебить почти всех, то можно будет сказать, что месть свершилась. Месть?..

Кощей усмехнулся, поймав себя на этой мысли. Надо же, он все еще думает о мести, хотя мстить уже некому. Все давно умерли: превратились в духов или чудищ, а то и вовсе рассыпались пеплом, а их кости украсили его дом. В сердце же осталось все то же. Давние обиды, притупившаяся со временем боль и страх за Василику – такую глупую, невзрачную, но боевую и пламенную. Какая ложь, и кому – самому себе! Кощей ведь боялся не столько за девку, сколько за свою шкуру. Ему не хотелось, чтобы кто-то напал на него в неподходящий момент. Как теперь, когда он сбрасывал рубаху, чтобы ополоснуться. Темная вода тут же обволокла тело. Чужую кровь смывать легко. Кощей вдохнул полной грудью и нырнул с головой. Да, опасно, но водицы он как раз не пугался. Вынырнул, пепельные волосы прилипли к спине.

Удивительно: его тело менялось, но крайне медленно. Пару раз приходилось срезать непослушную копну волос кинжалом, чтобы та не мешалась и не приносила хлопот. Он не девка и не богатый боярин, чтобы возиться с прическами и перебирать кафтаны с разными узорами. От одной мысли Кощей поморщился. Ну и гадость! Навидался таких – теперь аж воротило от воспоминания. Вот уж чего он не любил больше человеческой подлости, так это молодцев, расписанных, как последние кметки на смотринах, с тонкими белыми руками. Глаза у них бегали, словно их души страшились чего-то.

– Склизкие, как навья водица, – фыркнул Кощей, выходя из реки.

– Кто? – послышался голос Василики.

Он не удивился. Видимо, опять заскучала и решила пойти следом. С ней такое бывало много раз.

– Да все, – зевнул он, – кто живет в княжьем тереме.

– Ты бывал в княжьем тереме? – Василика заинтересованно взглянула на Кощея. – Расскажешь?

Он с трудом удержался, чтобы не выругаться. Все девки мечтали попасть в княжий терем, увидеть расписанные золотом стены, полежать на мягких подушках и вкусно поесть. Там даже простые слуги выглядели лучше деревенских кметов, хоть и работали не покладая рук.

Кощей служил при Гневолоде и жил в крыле для ратников. Ему часто приходилось видеть щуплых боярских сынков, охранять их, потакать им и проглатывать их оскорбления. Стоило одному такому порезать палец, как сбегалась половина стражников вкупе с няньками. И, конечно, знатным молодцам сватали лучших девиц. Впрочем, проживали подобные молодцы недолго – их травили, кололи или просто отправляли в дальние города. Поэтому со временем бояре стали отдавать детей воеводам на воспитание. Хотя разрыв между ними и простыми дружинниками все равно оставался. Никто не смел калечить родовитых молодцев без особой нужды и приказов воеводы.

– Нечего рассказывать. – Кощей пожал плечами. – Жил, служил, провинился тем, что не умер. Все.

Даже не соврал.

– Так вот на кого ты затаил обиду! – Василика горько усмехнулась. – Князь, значит, да?

– Помолчи, – шикнул он.

Верно догадалась, но что с того? Дела давно забытых лет не могли причинить еще больше боли, но и ворошить этот улей Кощей не хотел. Слишком много всего придется вспоминать и проживать еще раз.

Кость, кость, еще одна, и сверху – черепушка. Василика взглянула на черные дыры вместо глаз и вздохнула. Нет, создавать грубоватые фигурки ей совершенно не нравилось. Как она вообще дошла до этого? Еще недавно отскакивала в страхе, боясь, что ее обнимет какая-нибудь русалка или мавка в Лесу, а теперь спокойно перебирает чужие кости. И внутри ничего не шевелится, кроме интереса: кем было это существо, прежде чем превратилось в груду останков?

Кощей сидел рядом. Сперва они говорили между собой мало, но со временем все равно узнали друг друга неплохо. Ничего удивительного, ведь больше беседовать было не с кем. Разве что Домовой выскочит из-за угла, но он предпочитал одиночество.

– Когда ты понял, что не можешь покинуть Навь? – спросила Василика.

– Однажды, – пожал он плечами. – Попробовал, ушел далеко от дома. Сердце пропустило удар, затем еще, и так, знаешь, сжалось с болью, что стало не по себе. Чем дальше я шел, тем хуже себя чувствовал.

– И все же у тебя хватило сил вернуться, – подытожила она.

«Каково это – быть Бессмертным?» – вертелось на языке. Но Василика знала, что Кощею не понравится этот вопрос, да и ответ был ясен: тяжело. Стоило взглянуть на сутулые плечи, почувствовать усталость, и все станет понятно. Наверное, будь его воля, он вернулся бы к живым и посмотрел на изменившийся мир.

– Надо же кому-то гонять умертвий, – усмехнулся он. – Иначе к вам полезут и совсем жить не дадут.

– Ты не изменился. – Василика взглянула на Кощея. – Прошли столетия, а ты все так же жаждешь жертвовать собой, хоть и осознаешь, что никто не оценит этого.

Он нахмурился и опустил голову.

Кажется, она сболтнула лишнего, но пусть лучше так. Ягиня постоянно ругалась на молодцев, которые жертвовали жизнью зазря, ради каких-нибудь мелочей вроде зачарованных ягод или русалочьей чешуйки. Кощей от них отличался разве что сединой. Высох, постарел, но ничему не научился. Наверное, потому и не мог умереть, не пускала его Морана на ту сторону, зная, что не прошел до конца свой путь.

– Мне так спокойнее, – отозвался Кощей.

– Что, больше ничего хорошего не придумал, – зло прошипела она, – раз решил в жертвы податься?

Кажется, Василика впервые увидела его растерянным. Ее, как и Ягиню, выводили из себя подобные глупцы, отвергающие ценность собственной жизни. Раньше, когда наставница рассказывала ей о Кощее Бессмертном, она восхищалась им, теперь – хваталась за голову и чуть ли не кричала, какой же он дурак. Стоял на своем до конца, а потом сбежал и… потерялся. Вот с тех пор и топтался на одном месте, не желая ни идти дальше, ни поворачивать назад. В этом решении не было ничего мудрого – одна глупость.

Костяная фигурка развалилась окончательно. Василика встала. Чувствовала, что, если не уйдет теперь, сцепятся не на шутку, а это было бы еще глупее, ведь их двое, а тварей вокруг – целое море. Кощей так и остался сидеть у речного берега. Видимо, глубоко внутри он считал себя героем, тем, на кого следовало равняться. Да, он убил много умертвий и прочих тварей. Да, дрался он лихо, тут ничего не скажешь. Но чем больше Василика с ним говорила, тем сильнее убеждалась, что перед ней – не зрелый человек, а самый обычный молодец, которому не хватало чужой похвалы. Он думал, что заботился о мире и мир в какой-то момент позаботится о нем, подарит долгожданный покой. А может, Кощей мечтал, что к нему придет Морана и лично проводит его душу?

Василика зло усмехнулась. Никто даже не посмотрит в его сторону. Ведь если человек не может полюбить себя, то почему кто-то другой должен это сделать? Нет, это совершенно невозможно. Кощей должен был знать основы людской природы, ведь он жил так долго. Если совсем честно, то Василика представляла его мудрым, понимающим, как устроен мир и куда ведет та или иная нить. А Кощей только и делал, что убивал чудовищ, складывал кости и иногда писал письма в ожидании Врана.

Под ногами захрустели тонкие перья. Василика взглянула под ноги и поняла, что наткнулась на гнездо шептух.

Слепые и голодные птицы хорошо прятались. Если дали себя обнаружить, значит, хотели этого. Надо было приготовиться к худшему. Василика достала кинжал из кармана и призвала силу.

Птицы с уханьем и рычанием вспорхнули, закружились вокруг, пытаясь вцепиться когтями в лицо. Василика упала на колени и прикрыла глаза руками. Острые когти вонзились в спину, еще одни вцепились в косу. Погибель казалась совсем близкой. К счастью, она ошиблась.

Кощей с рыком взмахнул зазубренным лезвием, и шептухи заметались в разные стороны. Тут и Василика пришла в себя и вскинула голову. Хотела сплести заклятие, но не успела – мир вокруг пошатнулся, перевернулся с ног на голову и погас. Что-то липкое утащило ее в темноту.

А самое страшное – Василика не почувствовала ничего: ни страха, ни злобы, ни сожаления.

Мертвая вода, живая вода

Если кто-нибудь когда-нибудь и станет его судить, то точно не девка, молодица, не знавшая толком мира. Но, как ни странно, слова Василики не задели Кощея, а лишь заставили задуматься. Сожалел ли он? Вряд ли, во второй раз поступил бы так же. Хотел уйти вместе со Смертью? Да, наверное, но никак не мог распрощаться с собственной оболочкой. Как-никак они вместе не год, не два, а несколько столетий.

Все эти рассуждения мигом вылетели из головы, когда Кощей увидел, как над Василикой закружили шептухи. Обычно птицы не нападали сами, а тут словно взбесились. Пришлось хватать меч и бежать спасать девку. Подобно стервятникам, они облепили ее со всех сторон и никак не хотели отступать. Что, хлебнули сладкой кровушки и опьянели?

– Сдурели совсем?! – выругался Кощей и взмахнул мечом, скорее чтобы отпугнуть, чем из желания поразить кого-то.

Шептухи шипели, но пятились назад. Пару крыльев он все-таки подрезал. В птичьих глазах даже сквозь бельма проступали ярость и жажда. Под ногами хрустели кости. Кощей топтал упавших птиц, зная, что других это напугает. Пусть смотрят. Твари Нави понимали только язык силы. Они боялись Кощея и уважали одновременно, и никак иначе.

Его самого облепило перьями, лезвие клинка искрило. Кощей не смотрел, куда бил. Кажется, еще пара птиц рухнула неподалеку с жалобным плачем. Остальные, завидев это, разлетелись в разные стороны. Кощей молча растоптал недобитых тварей, обтер подошву сапог о землю и взглянул на Василику. Та лежала без сознания. Хорошо хоть, речка была рядом, не придется тащить долго.

Проживи Кощей чуть меньше, он бы, наверное, растерялся, заохал, заахал, подобно девке или влюбленному молодцу, но он для этого был слишком стар. Да и чего тут ахать? Ему тоже не раз пускали кровь, однажды чуть не вывернули кишки наружу, еле спасся. С тех пор у Кощея всегда хранился запас снадобий, присланных ведьмами в обмен на несколько капель мертвой воды. К слову, о воде.

Кощей положил Василику у самой кромки. Царапины от когтей на ее теле не казались глубокими, но Смерть уже коснулась Василики. Кощей всегда чувствовал гнилой дух погибели, чаще всего – на когтях умертвий и упырей. Каждая тварь несла в себе частичку Смерти и убивала все живое. Остановить заразу могла лишь мертвая вода.

Кощей сдернул с Василики рубаху, хмыкнул, вспомнив, что она все-таки девка, и опустил ее в скользкую речку. Свернувшаяся кровь по-змеиному зашипела, в глубине царапин показалась чернота. Она покидала девичье тело. Кощей продолжал держать девицу до тех пор, пока не убедился наверняка, что раны чисты.

Теперь следовало промыть их живой водой, чтобы девка точно не отправилась к богам или, чего хуже, не стала упырицей. Поначалу Кощей не носил с собой живую воду, но однажды так припекло, что сам удивился, как не умер. С тех пор всегда держал при себе заговоренный сосуд или мягкий колдовской мешочек, а когда вода заканчивалась, тут же отправлял записку, и Вран приносил еще.

Заговоренная водица из колодца могла творить чудеса. Жаль, человека с ее помощью не оживишь, если тот помер окончательно. Василике же поможет, в этом Кощей даже не сомневался. Он открыл сосуд, вылил несколько капель на ладони и принялся втирать их в кожу. Когда влага впиталась, Василика вздохнула. Погибель понемногу отступала. Кощей осмотрел рваные края ран, убедился, что в запекшейся крови не осталось ничего поганого, и накинул на девичье тело рубаху. Надевать не стал – пусть сама возится, когда проснется.

Нет, Кощей ничего не имел против девичьих тел, когда-то они ему даже нравились, но то было очень давно. Он слишком многое знал о ведьмах, колдуньях и всевозможных ворожеях. Все они как одна начинали обучаться своему ремеслу от обиды, злобы и боли. Чаще всего за этим пряталась какая-нибудь несчастливая история любви или побег от нелюбимого. Семена злобы прорастали в их сердцах, отчего те становились черствыми, и девкам легчало, но обида на молодцев оставалась, как и боязнь сблизиться. Кощей от этого племени мало чем отличался – сам обжегся. А теперь все равно скоро помрет, уж близость Смерти-то он ощущал четко.

В общем, лезть в сердца ведьм, в эти жуткие и пугающие дебри – последнее дело и, пожалуй, гиблое. Василика была ладной девкой, хотя ему больше нравились чернявые, со смолью в волосах, и пышнотелые.

Кощей усмехнулся, вспомнив о прошлом, но вряд ли этим можно было поделиться с Василикой, Ей не понравится. Оставалось лишь перебирать куски прошлого и ждать, пока девка очнется. Тащить в дом – лениво, а бросать никак нельзя.

Убедившись, что Василика спокойно спит, Кощей встал и подошел к воде умыться. Надо же, сколько столетий шептухи кружили в тумане, звали с собой и не нападали, а тут вдруг с чего-то взбесились. Стоило ему об этом подумать, как одна из птиц вынырнула из белесого тумана и опустилась неподалеку. Кощей мигом схватился за меч, но та помотала головой, мол, нападать не буду.

– Знаю я вас, – прищурился он. – Чего надобно?

– Не мес-с-сто ж-ш-шивой, – прохрипела сова, сверкая бельмами. – Не мес-с-сто…

И улетела, скрылась в молоке, заменявшем небесную лазурь. Кощей понял намек, но что ему оставалось делать? Разве что надеяться на Врана. А что будет, когда Василика уйдет? Он настолько привык к ее угрюмому взгляду… Нет-нет-нет. Кощей замотал головой, прогоняя ненужные мысли. Как жил без девки, так и проживет. Все равно недолго осталось.

Сзади послышался легкий вздох. Василика подняла руки, протерла глаза и медленно потянулась. Кощей предусмотрительно не оборачивался до тех пор, пока не прекратилось шуршание ткани. Возмущения и ругани не последовало. К удаче или нет, он еще не знал.

– Ты что, спас меня? – спросила она.

Боги-боги! Он с трудом удержался, чтобы не скривиться. После таких слов девки бегали за молодцами, липли намертво, считая, что пора зазывать сватов и играть свадьбу. К счастью, Василика была ведьмой, а он – удивительно старым, уставшим и полумертвым… человеком. Да, пока еще человеком.

– Вроде да. – Кощей пожал плечами. – Но учти, девка, запас живой воды у меня не бесконечен.

– Зато сколько мертвой! – Василика хохотнула. – Ягиня мечтала о полном ведре.

– Вот и принесешь ей.

Временами хотелось сболтнуть лишнего, но Кощей одергивал себя. Не хватало еще, чтобы она сломя голову помчалась к Ягине и попала в какую-нибудь ловушку. Мысленно Кощей торопил Врана, а если быть совсем откровенным, то и не его вовсе, а время, чтобы оно бежало быстрее и приближало его собственную погибель.

Находиться рядом с живой, которая однажды уйдет, становилось нестерпимо. Василика была напоминанием об упущенном. Но прошлого не воротишь, оставалось лишь бродить среди мертвых.

– Поскорей бы Вран прилетел, – еле слышно выдохнула Василика.

Кощей притворился, что слова не долетели до него, не услышал ее. Он хотел и вместе с тем боялся этого. Неспроста ведь боги дали ему ниточку, ведущую к живым? Ему бы ухватиться за нее покрепче, но руки соскальзывали, да и собственное отчаяние не позволяло. Ну не дурак ли?

Василика чувствовала себя так, будто увязла в болоте. Чернота врастала в кожу. Вой умертвий уже не казался жутким – девка могла спокойно бродить по берегу речки, когда по ту сторону копошились чудовища, тряся гнилыми когтистыми конечностями.

Уже не хотелось ни ягодного чая, ни сладких булок, ни соленых лепешек. Сколько прошло времени-то? Месяц? Год? Василике казалось – целая вечность. Наверное, в мире живых уже сменилась эпоха, стерты с лица земли привычные княжества, а вместо них выросли новые города и страны.

Василика все больше понимала Кощея и, если честно, испытывала жуткий стыд. Столько гадостей наговорила, позабыв, что они вдвоем против мира нежити, что стоило бы держаться вместе, а не ругаться. Не после того, как он спас ее и прогнал шептух, омыл ее тело мертвой и живой водой. Оттого оно перестало казаться таким бледным, даже щеки немного порозовели.

Василика много раз слышала про такую ворожбу: сначала человека протыкали мечом насмерть, потом давали испить по ковшику мертвой и живой воды. Уцелев, молодец становился великим воином, которого боялись все, особенно нежить. Такие ратники могли ходить тайными тропами, углубляться в самую чащу Леса, перебираться с кочки на кочку и не бояться тех, кто завывает в топях. Но, по словам Ягини, никто не проводил подобных обрядов в последнее время – слишком страшной была эта ворожба.

Видавший виды Кощей колдовства не боялся. Его вообще сложно было чем-то удивить или напугать. Он не был безразличным, скорее отвык чувствовать. Так же как и Василика отвыкла от вкуса ягод, крика петухов по утрам, шелеста листьев и трав и журчания реки. И привыкать ему незачем, с его-то жизнью. Со временем Василика привыкла к мысли, что даже Кощей угаснет рано или поздно, – не может же огарок тлеть вечность.

– Ты хоть знаешь, куда ты отправишься? – спросила она однажды.

– Худшее я уже повидал. – Кощей невозмутимо пожал плечами. – Остальное не страшно.

– А что для тебя худшее? – Василика прищурилась.

– Ты будешь смеяться. – Он легко улыбнулся. – Разбитое и несчастное сердце, в котором полно силы, только сила эта пропитывается ненавистью и начинает уничтожать все живое.

– Похоже на нежить. – Теперь пришел ее черед улыбаться.

– Нет, – помотал головой Кощей. – Нежаки убивают от безысходности, у них выбора-то нет. У человека – есть.

– Тебя послушать, так оно вообще тяжело, – хлопнула его по плечу Василика. – Быть человеком.

Кощей угасал по капле, но ничуть не унывал от этого. Иногда даже шутил, мол, уйду раньше, и достанется тебе все готовенькое, включая зазубренный меч. Сперва Василика пугалась и ворчала на него, со временем привыкла и порой отшучивалась в ответ.

Действительно, что могло быть страшнее царства Мораны, сотни человеческих предательств, многовекового одиночества и жуткой погибели среди умертвий? Боги не придумают наказания ужаснее этого, разве что превратить в нежить, чтобы продолжал существовать, вечно страдая от голода. Но тогда боги не стали бы богами. Всем было известно, что существа без сердца – это чудовища, не иначе.

Василика поднялась по лесенке в кладовую, в очередной раз поразилась куче костей и с удивлением обнаружила запас сухих трав. Мятлик, полынь, можжевельник, сосновая хвоя, вереск, высохшие водоросли, стебли ромашки и солнечного чистотела – все лежало в сосудах и мешочках, потертых, но ладных. Там же хранился запас живой воды. Ее Кощей берег, прекрасно зная, что она в любой момент может пригодиться. Нашлись даже семена пшеницы, им Василика удивилась больше всего. Вот уж чего не ожидала увидеть!

– Было дело, – за спиной раздался голос Кощея. – Пытался по дурости вырастить пшеницу. Знал, что не выйдет, но разгонять скуку как-то надо.

– И давно ты за мной ходишь? – покачала она головой.

Василика понимала, что старик тянется к жизни помимо воли, не хочет отпускать ее. Так замерзший цветок стремится вобрать последнее тепло, прежде чем сгинуть от первых заморозков. Но и кормить собой Кощея не хотелось – ее силы тоже не бесконечны, особенно в царстве Смерти.

– Я просто слежу, чтобы ты не тратила зря ценный запас. – Кощей зевнул. – Не хотелось бы остаться без водицы и трав.

– Разве я похожа на дуру? – Василика поджала губы.

– Если честно… – Его невозмутимости можно было позавидовать. – Ты немного похожа на самую обычную девку, от которой ожидаешь худшего.

У него не было желания обидеть Василику – просто говорил то, что вертелось на языке. Сразу видно, непростительно долго прожил в одиночестве, разучившись говорить так, как следовало бы.

– Ну благодарствую. – Злые искорки блеснули в ее глазах.

– Сказал как есть. – Кощей почесал седой затылок и отвернулся. – Если соберешься охотиться, разбуди. Не ходи одна.

В царстве мертвых нашлось всего одно покрывало. Ни подушек, ни одеял, ни простыней. Удивительно, что у Кощея сменные рубахи-то были. Откуда взял, неизвестно, не признавался. Василика думала, что снял с каких-нибудь умертвий, которым повезло сохранить человеческий облик. Или Вран поднатужился и притащил из Яви.

Травы и соцветия не шли из головы. Ужасно захотелось сесть на берегу звонкой речки и наплести целый десяток венков. Открыть бы хоть один мешочек, вдохнуть запах и вспомнить отголоски человеческий жизни, буйной, как журчащие ручьи или кружащиеся у воды мавки посреди лета.

Лето. Оно догорало, когда Яшень пересек границу и заскочил за алатырь-камень. Да, время не текло в Нави, но Василика подозревала, что в мире живых все шло своим чередом. А вдруг нет? Сколько уже прошло или не прошло? Наверное, в Яви уже зима? А может, и весна, и земля вот-вот покроется первоцветами, коврами шелковистых небесных и белых лепестков! А там недалеко и до русальной седмицы, когда люди разводят жаркие костры, а нечисть выходит к ним поплясать. Никто не утаскивал живых к мертвым, не воровал младенцев, не требовал сладкой крови – все веселились, миловались и хохотали в цветочно-травяном дурмане.

Калина на русальную седмицу становилась хищной, как волчья стая. Подыскивала лучших женихов, требовала, чтобы все три девки сплетали огромные венки из разных соцветий, перехватывали их лентой и пускали плыть по реке. Венки сестер всегда ловили, причем каждый раз – разные молодцы, а вот Василикин тонул, уходя под воду с бульканьем. Ох, как мачеха ругалась! А потом Марва и Любава нашли женихов, и Калина не пускала их к берегу Золотницы в русалье время. Впрочем, иногда обещала разрешить пойти вместе с их молодцами.

Калину Кощей точно назвал бы дурой. Василика усмехнулась, представив лицо мачехи, если бы та узнала, где пропадает падчерица. Вот крику было бы! Теперь еще сильнее захотелось вернуться в деревню, предстать перед сестрами и Калиной в черном кокошнике, с охапкой полыни в руках, блеснуть злым пламенем в очах и рассказать все о Костяной Ягине, о Кощее Бессмертном, о Мраке и его братьях…

Нет уж, первым делом она разберется с всадником Ночи, не вечно же ей и наставнице жить в страхе перед этим чудовищем. Кощей одолел Смерть, Василика же одолеет Мрака.

А потом будут и мягкие подушки, и добротная мыльня, и много-много пирогов, соленых и сладких. В царстве Нави они довольствовались малым – из человеческой жизни остался разве что сон, хотя и спать было необязательно. Кощей все равно ложился, Василика следовала его примеру. Еще один хороший способ скоротать время, а заодно хоть на время покинуть бесплодные земли.

Василика валилась с ног от усталости после долгих прогулок или охоты, но Кощей долго ворочался и бубнил себе под нос что-то о ненависти и милосердии.

В этот раз, когда послышалось наконец тихое похрапывание, Василика с облегчением выдохнула. Она была предоставлена самой себе. Какое счастье!

За порогом серели деревья. Костяной дом защищал обережный круг, но не такой, как у Ягини, – бледный, местами рваный. Отдельные знаки и вовсе почернели, но от нечисти все равно спасали. Василика осмотрелась и достала из кармана кинжалы. Лезвия у них были гладкие, острые и широкие, рукояти украшены ониксами. Василика когда-то видела похожие на городской ярмарке, но ей и в голову прийти не могло, что когда-нибудь она научится ловко управляться с настоящим оружием. То была забава для молодцев, а девки толпились возле лент, мехов, каменьев и цветных леденцов.

Выходило криво, как ее собственные стежки на ткани.

Она спустилась к речке. Взглянула в угольную водную гладь. Там метались души умерших. На другом берегу бродили упыри. Речка притягивала их и отпугивала одновременно. Может, как-нибудь утонут. Василика не боялась, не безобидная девка ведь. Иногда они с Кощеем дразнили нежить, кидались черепушками или костями, а потом перебивали всех, кто посмеет приблизиться. Страшная забава, зато развеивала скуку.

А сколько диковинок можно было отыскать среди вещей, хранившихся у Кощея! Поначалу Василика брезгливо морщилась, а потом привыкла, перестала пугаться и с удовольствием копалась среди останков. Чего только они с Кощеем не находили! И перстни, и мониста, и усерязи, разноцветные каменья, странные обереги из рыбьей чешуи и вороньих когтей, жемчуга, отрезы дорогих тканей и пригоршни монет.

– Чего только не тащат с собой, лишь бы другим не досталось, – ворчал Кощей. – Люди, чтоб их.

Находки подсказывали, что умершие не были бедняками. Отчего-то нежитью чаще становились те, у кого дом ломился от сундуков с шелками, и перстней, и мехов. Кощей говорил, что в погоне за богатством люди теряли себя, потому-то и превращались в чудовищ. Василика тяжело вздыхала.

Вода колыхнулась. Мимо пролетела кость. Упыри с другого берега дразнились, совсем как деревенские мальчишки. Василика нахмурилась. Сравнение ей не нравилось, но и отделаться от него она никак не могла. Неживые не нуждались в ласковом слове – они жаждали теплой крови. Скорая и окончательная погибель для них – избавление. Василика была бы рада всадить в них лезвия кинжалов, но идти в одиночку против толпы мертвецов не хотелось.

Один упырь попытался нырнуть в воду и тут же выскочил с визгом. На гнилой коже проступили ожоги. Остальные заметались по берегу в страхе и вскоре исчезли за деревьями. Василика усмехнулась. Потерявшая рассудок нежить не могла состязаться с ней.

Посидев у речки еще немного, она поднялась на ноги и взглянула на собственное отражение. Худая, бледная, с впалыми щеками – ну прямо под стать Кощею! Красавица, ничего не скажешь. Быстро же Навь изменила ее, даже русая коса и та потускнела, впору бы распустить и воткнуть вместо гребешка птичьи косточки, тонкие и белесые.

Василика помотала головой и повернула к дому. Ничего, Кощей будет рад и такой, главное, что живая, с горячей кровью и белой кожей, а остальное приложится.

Черные воды уносили его на дно не впервой, но каждый раз Кощей ощущал жуткий страх и сопротивлялся как мог. Неудивительно, что он просыпался в холодном поту, а потом долго не мог уснуть.

В доме было подозрительно тихо, настолько, что Кощей сразу понял: Василика не послушалась, пошла сама невесть куда. Он покачал головой, схватил зазубренный меч и выбежал из дома. В прошлый раз пришлось промывать девке раны мертвой и живой водой. Что будет теперь?..

Не успел он додумать, как вдруг увидел Василику, целую, невредимую и совершенно спокойную. Девка шла к дому, одновременно пытаясь очистить подол с багряной вышивкой от налипшей грязи.

«Дур-рак!» – выдохнул Кощей про себя. И стоило оно переполоха? Вскочил, как тревожная невестушка в ожидании жениха, тьфу! Пришлось остановиться, сделать вдох-выдох, осмотреть лезвие клинка, убедиться, что оно чистое, – да все что угодно, лишь бы колотившееся сердце успокоилось.

– Ты сегодня бледнее обычного, – сказала Василика. – Снова кошмары?

– Угу, – кивнул Кощей. – Грызут, как блохи – дворового пса.

– Я бы сделала отвар, но не из чего, – пожала плечами девка.

– Не переживай. – Кощей отвернулся. – Не помру. По крайней мере, не от этого.

Его хворь была ему понятна, но признавать ее существование не хотелось. Где он – и где молодица, вчерашний ребенок?

Это было непостижимо любому уму. Кощей вернулся в дом, бросил меч на груду костей, которую называл столом, пригладил взлохмаченные волосы и уселся рядом.

Грыз стыд. Казалось, неясное омерзение забралось в самую глубину души и теперь отплясывало там со злобным хохотом. Хуже влюбленного молодого дурака может быть только старый. Гадость. Нежелание отпускать Василику сплеталось вместе с опасением, что Вран прилетит, когда будет слишком поздно, – они оба устанут ждать, а Василика привыкнет к ходячим мертвякам, голой земле и вечной пустоте.

Конечно, Кощей не хотел, чтобы она гнила тут вместе с ним, но и представить свою жизнь без нее уже не мог. Одним словом, дрянь. Хуже гнилого нароста. И лечить бесполезно, тут травами и снадобьями не поможешь.

Домовой противно хихикал за спиной. Потешался. Дух прекрасно все понимал. Ему нравилось смотреть, как Кощей, сам того не осознавая, тянулся к Василике, а та отдалялась, поскольку не хотела, чтобы ее грызли и выпивали, как нежить – людскую кровь.

Вот уж точно – умертвие, только в человеческом обличье.

– Я тут подумала, – присела рядом Василика. – Может, прогуляемся до Грани? Посмотрим одним глазком, а?

– Подумала она, – скривился Кощей. – Лучше подумай о том, скольких придется уничтожить, прежде чем мы туда доберемся, и скольких положим на обратном пути.

– Но я ведь спокойно прошла, – пожала плечами Василика. – Давай хотя бы попробуем?

– Может, и попробуем. – Пришлось согласиться, чтобы не проболтаться лишний раз.

Да, прошла, как тут не пройти, если за тебя заплатили душой, и не простой, а ведьминской. Добровольная жертва, чтоб ее. Жаль, Василика не знала и вряд ли узнает. Кощей обещал себе не трепать языком лишний раз. Вот вернется к живым, тогда все поймет. А пока нечего было тревожить девку.

Кощей смотрел на Василику и мысленно смеялся над собой. Стоило почти потерять ее во второй раз, чтобы понять собственное чувство. Гордиться тут было нечем, убиваться… Нет, ну это уже перебор. Он далеко не молодец, переживет как-нибудь.

Хотя идея отправиться вместе к алатырь-камню очень даже хороша. Да, по пути он начнет слабеть, а потом плоть не выдержит, и Кощей рухнет замертво. А что, всяко лучше, чем коротать еще несколько столетий в одиночестве. Кощей прекрасно понимал, что однажды сила иссякнет и он станет беспомощным, ничего не сможет сделать с чудовищами вокруг, и его просто сожрут. Вот такой вот некрасивый конец. Другое дело – самому гордо пойти навстречу гибели. Неразумно, глупо, но всяко лучше, чем терпеть до последнего.

– А можно ли из крови сделать живую водицу? – неожиданно спросила Василика.

Лучше бы вообще ни о чем не думала. Или о каких-нибудь женских пустяках. Впрочем, он недалеко от нее ушел.

– Да, – отозвался Кощей. – Но прибегать к такому способу не советую. Кровь приманивает умертвий. Они чуют ее издали. Стоит один раз порезаться, как мигом налетят, если не спугнешь.

– Жаль. – Василика опустила голову.

Ему тоже было жаль. До жути захотелось обнять девку, но удержался. Пришлось отвернуться и выглянуть в окно, проверить, не бродят ли рядышком умертвия. Собственное сердце сделалось невыносимо тяжелым. Такой тошноты и омерзения Кощей не ощущал уже очень давно. Прямо-таки забытый вкус.

За окном царила тишина, если не считать парочки неупокоенных духов, которые выли вдали. В Нави всегда кто-то скреб когтями землю, или тоскливо пел, или завывал, скучая по земной жизни и лучшей участи. Но ни стоны, ни крики не могли разжалобить Морану. Удивительно, но многие почему-то думали, что Кощей видел ее и даже ходил у нее в полюбовниках. Он знал, что хозяйка должна находиться где-то в Нави, не зря ведь ее считали госпожой самой Смерти. В любом случае Морана не показывалась Кощею.

Жить в одиночестве легко, но скучать, тосковать по редким разговорам, ждать каждой встречи и вздыхать так, словно ты проживаешь шестнадцатую весну, – гадство.

Кощей взглянул на Василику и в очередной раз убедился, что вместе с ней боги послали ему погибель. Это было смешно, славно и омерзительно одновременно. Вкусив крохи настоящей жизни, он больше не мог вернуться к прошлому прозябанию. Значит, оставалось пойти вперед и сменить один мир на другой. Вряд ли там будет хуже.

Главное, чтобы Василика не удивила его своей догадливостью и не прознала, иначе слезами-уговорами-приворотами заставит жить, а он, как последний осел, согласится, пойдет на поводу у какой-то девки. Тьфу. Стало еще противнее. Кощей скривился и ушел в соседнюю комнату перебирать оружие. Пусть все идет как идет, а там видно будет.

Василика открыла глаза. Солоноватый железный запах ударил в нос. Кровь – горячая, человеческая. Девка тут же вскочила и побежала к дверям. Кощей сидел у входа в дом, прижимая ладонь к боку. Разорванная рубаха липла к коже.

– Бывало и хуже. – Он попытался утереть пот со лба, но вторая рука тоже не слушалась.

Сердце Василики пропустило удар. Она метнулась к запасам трав, нашла жгучеяд, которым прижигали раны, принесла чистой воды. Не дотащит она Кощея к реке, а идти сам он вряд ли сможет.

– Бес-с-смертный, – процедила Василика.

Рубаху пришлось порвать еще сильнее. Из раны потекла струя крови, затем еще одна. Недолго думая Василика откупорила сосуд и начала медленно, стараясь не разбрызгивать ценные капли, промывать – от краев до разреза. Хорошо хоть, не меч и не стрела, иначе пришлось бы тяжелее. Глубокий разрез размером с ладонь походил на укус.

– Кто тебя так? – спросила она, сглатывая ком в горле.

Кощей отмахнулся и промолчал. Не признается, иначе уязвленная гордость заест. Василике оставалось только покачать головой и продолжить вымывать грязь. Жаль, не было при себе иголки с нитками – зашить бы такую жуть, но что ж тут поделаешь? Обхватив его за пояс, она кое-как втащила Кощея в комнату и усадила возле стены.

Кощей иногда поднимал голову и шептал, что скоро оправится и поднимется на ноги. Василика не спорила – кивала головой. Да, поднимется. Через седмицу разве что. С такой раной не побегаешь.

Интересно, как он справится, когда вернется Вран и уведет Василику? Кто поможет Кощею промыть рану, кто прикроет спину, когда на пути попадутся умертвия?

Василика прикусила губу. За все время, проведенное в Нави, она гнала подобные мысли прочь и раз за разом напоминала себе, что мир живых важнее всего, что там ее ждет Ягиня, и Лес, и Мрак, которого следовало проучить.

Кощей не станет ее держать. Он вообще ничего не скажет – проводит, помашет рукой, развернется и пойдет рубить чудовищ яростнее прежнего, выплескивая все то, что скопилось внутри.

Это было и горько, и сладко, и страшно одновременно. Василика хлопнула себя по лбу, тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли, и ушла в другую комнату, чтобы не видеть Кощея, не скашивать глаза в угол и не думать о том, что случится с ним дальше. Она должна уйти, и все. Без жгущей грудь горечи и сожалений.

Синие колокольчики

У Василики на сердце скребли кошки. Тоска по всему живому, особенно по Лесу, проедала ее чуть ли не насквозь. Еще и Кощей кружил рядом, тянул из нее все больше и больше и будто бы боялся отпустить. Она чувствовала его страх, жуткую горечь и сторонилась все сильнее, мысленно звала Врана. И если честно, Василика надеялась, что у них обоих хватит сил пережить это все, не хвататься друг за друга, хотя так хотелось потянуться к мужской ладони и… Нет, ведьмы так не поступают. Никаких лишних надежд, никаких ожиданий – пусть все случится так, как должно быть.

Она без особой надежды предложила Кощею пройтись аж до алатырь-камня – знала, что он не согласится, не захочет вылезать из привычной конуры. Там, за Гранью, все пело и плясало, пока Василика прозябала здесь. А может, давно не пело? Вдруг Мрак разрушил Лес, не оставив ни одного деревца? Мог бы, но вряд ли стал бы, уж точно не ради смертной девки.

Кощей сзади хмыкнул. Василику передернуло. Тоска в глазах, сальные растрепанные волосы, пыльная накидка – хорош, лучше не сыщешь. От одной мысли пробирала дрожь. Нет, ей временами нравились молодцы, но только те, которые ходили по княжеским теремам в расшитых кафтанах и ярких сапогах. Они не смотрели на кметок и купчих, интересовались дочерями бояр и княжнами. В их душах расцветала напыщенность и горделивость, ничего ладного там не было. А Кощей… был другим. Вроде бы уже не человек, но взгляд у него такой человечный, что сердце Василики начинало биться быстрее. Да, хороший, но несчастный до жути.

С досады захотелось загрызть саму себя, закусать собственные локти до красноты. Вместе с омерзением внутри зарождалось чувство вины. Оно вынуждало Василику проявлять милосердие и не обращать внимания на косые взгляды Кощея. Пусть пялится, все равно ей скоро уходить.

Василика направилась в соседнюю комнату Там у одной стены было свалено оружие, у другой – всевозможные украшения. Кощей мало что смыслил в побрякушках, поэтому складывал все в одну кучу. Среди малахитов, жемчугов, яхонтов, серебряных и позолоченных кубков отыскался ладный темный кокошник.

В отцовском доме у нее хватало и повязок, и усерязей, и не только. Иногда она скучала по ним, а потом отряхивала грязную рубаху и качала головой, мол, незачем рядиться – испачкает. Этот же кокошник – бисерный, мрачный – давно приглянулся Василике, хотя совершенно не подходил к светлой одежде. Кощей возражать не стал, ему все это богатство было не надобно.

– Как думаешь, сколько уже прошло? – не выдержала, спросила-таки.

– Прилично, – сказал Кощей. – Обычно Вран прилетал вдвое быстрей.

Это обнадежило Василику. Значит, прошло уже много времени и Вран вот-вот вернется. Она улыбнулась, велела себе не вешать нос и терпеливо ждать. А что будет, когда Воронович скажет, мол, возвращайся, дорогуша, там Ягиня без тебя не справляется? Василика не пойдет – побежит, забыв про Кощея. Или нет? Остановится, замрет на середине пути, не зная, идти вперед или повернуть назад.

Все было как-то неправильно, не по-людски. Василика не понимала, что делать дальше, поэтому делала вид, что ничего не замечает, и продолжала охотиться на умертвий, вслушиваться в голоса шептух и постукивать по мертвым деревьям, надеясь, что хоть кто-то отзовется и развеет скуку.

Видела бы ее Калина теперь! Заморские кинжалы, кокошник в котомке, истрепанная рубаха. Василика все собиралась сходить к речке, отстирать грязные пятна. Чем она лучше Кощея в таком виде? Помыть бы волосы, попариться, вылить на себя целый ковш настойки полыни и втереть в кожу – и будет лесная королевна. И поесть не мешало бы. Василике часто снились вареники с вишней и сладкий сбитень.

Но она все равно не жалела, что ушла из дому. Стоило лишь представить, как Калина выдает замуж Марву, затем Любаву, как льются хмельные напитки, а чернавки бегают с самого утра до поздней ночи, не зная отдыха, и все вокруг гудит и шумит, развеваются цветные ленты, звенят мониста и усерязи.

«А у Васьки нашей женишок-то мертвяк», – хохотнула бы Марва, ехидно ухмыльнувшись.

«Да, мертвяк! А все равно умнее твоего!» – хмыкнула бы она в ответ.

Василика помотала головой. Что за дурные мысли? Так и до сумасшествия недалеко. Нет уж, она не дастся. Пришлось не глядя пройти мимо груды драгоценностей. За порогом ее ждали стаи умертвий, упырей, полчище шептух и множество бледных неупокоенных духов.

Не зря Ягиня говорила, что телу лучше трудиться, если ум не в порядке. Василика часто пользовалась ее советом и удивлялась: помогало. Когда все вокруг пытаются тебя убить, голова перестает думать о разных глупостях.

– Я с тобой. – За спиной послышались шаги Кощея.

Василика с трудом сдержалась, чтобы не метнуть в него проклятием. Ну зачем он терзает и ее, и себя? Оборвалась бы нить сразу, и все. Но нет, видимо, не судьба.

У дома сидели шептухи. Они смотрели так, будто и впрямь видели мир сквозь бельма. Спина все еще зудела – она хорошо помнила нападение сов.

– Не мес-сто, – прошипела одна из птиц. – Не мес-сто ж-ш-шив-в-фой.

– Сказала бы я, где твое место, – угрюмо хмыкнула Василика. – Подобру-поздорову уберетесь прочь или нет?

– Она злитс-с-с-са, – продолжила шептуха. – Злитс-с-с-са в-в-феликая…

И затихла.

Шептухи качнули головами и спустя мгновение сорвались с ветвей. Странно было видеть сов при ясном свете, но в Нави все было не как у живых. Совам не нравилось, что Василика пришла в Царство мертвых. Почему она не сгинула, как любой человек, пересекший Грань, оставалось загадкой для самой Василики. Хотелось думать, что Морана проявила милость. Но если поверить шептухам, то она все же злилась. Злилась и почему-то ничего не могла сделать. Странно.

Эта загадка радовала. Можно было ломать голову и догадываться о происходящем в Яви. Интересно, успокоился уже Мрак? Не будет же он злиться целую вечность и поджидать Василику за алатырь-камнем. У всадника Ночи море дел, а если нет, то появятся Светоч с Месяцем и утащат брата силком.

– И чем я могла досадить Моране? – Василика вздохнула.

– Видимо, не любит она живых девок, – фыркнул Кощей.

Ягиня успела пересказать Василике разные слухи, в том числе и те, в которых живой Бессмертный и богиня Смерти сплетались воедино. Теперь же стало очевидно, что Кощей не имел с Мораной ничего общего. Ну пощадила она его и пощадила, оставила при себе как диковинку, не более.

А вот две диковинки – уже совсем не то.

Впереди отплясывали пятеро умертвий. В скрюченных когтистых руках Василика успела заметить нож. Отблеск лезвия забавлял их, вызывая глухой смех. Хохотали мертвые паршиво, горько. Наверняка в глубине души все они сожалели о подобной участи, но не могли ничего изменить, поэтому предпочитали не задумываться.

Жалость колыхнулась внутри с такой силой, что Василика мигом сплела заклятье. Пламенная цепочка обхватила сначала одного, затем второго. Мертвецы с шипением забились, но Кощей быстро оборвал их мучения, взмахнув мечом. Василика же достала кинжалы, снова призвала силу и направила поток в холодные лезвия. Оружие засверкало ярче обычного, огненные хвосты больно резанули по полусгнившим телам. Все пятеро гнилью осыпались на землю. Среди рваных и грязных тряпок отыскался нож. Он был тупой – пользы никакой от него, но Кощей все равно настоял на том, чтобы его забрать.

– Мало ли что в их дурные головы взбредет, – добавил он. – Хотя я был бы рад, если бы эти твари научились сами себя убивать.

– Природой не заложено, – мрачно напомнила Василика.

Даже кровь у них была черная, похожая на болотную жижу. Со временем, конечно, все высыхало, прогнивало до конца, и оставались только голые кости.

Все же правду говорил Кощей. Ничего красивого и прекрасного в смерти не было.

Сначала он подумал, что привиделось, затем – что начал сходить с ума и терять остатки рассудка. Но рядом с ним находилась Василика, которая тоже смотрела на чудо и ничего не понимала.

Синие, как давно позабытое небо, колокольчики прорастали на голой земле и вроде даже посмеивались. Василика дважды проверила – да, и впрямь цветы, живые, с зелеными стеблями и листьями, которые дышали и невесть откуда брали силу.

– Говорят, у некоторых народов синий – цвет Смерти, – припомнил Кощей.

– Но они дышат, – возразила Василика. – Вокруг нас – неживые деревья и такие же мерзкие кустарники, а вот эти цветы… – Она запнулась, всмотрелась в синеву лепестков и выдохнула: – Да, Кощей, жи-вы-е.

Все ясно, это не он сошел с ума, а мир, раз в Нави выросли колокольчики. Может, Морана чего проспорила кому-нибудь из верховных? А что, разве не могла богиня Смерти разругаться с кем-то в пух и прах, а этот кто-то – взять и досадить ей?

Впрочем, объяснение могло быть другим, более… зловещим. Кощей даже знал, кого спрашивать. Но Василике не стоило слышать лишнего.

– Морана шутит, – невозмутимо махнул рукой он. – С ней такое бывает, хоть и редко.

– Странно. – Василика прищурилась, словно чуяла обман. – Жуть какая.

– Ага, – согласился Кощей. – Вернемся-ка лучше домой.

Он довел молодицу до костяного порога, а сам развернулся и побрел назад, бросив через плечо, что давно не купался в речке и не споласкивал одежду. Даже не соврал. Наверное, поэтому Василика ничего не заподозрила и лишь попросила не забывать об осторожности. Ага, забудешь тут, как же.

Кощей скрылся за развилкой. К счастью, шептухи жили рядом с черными водами. Их гнезда находились возле самого берега, в ивовых кронах. Деревья отдавали мертвечиной, как и все вокруг. На земле валялись серые, желтые, черно-оранжевые перья, пуха тоже хватало.

Две совы опустились на землю и, присев рядом с Кощеем, выжидающе наставили на него огромные бельма.

– В Нави расцвели колокольчики, – сказал Кощей. – Вы знаете, с чем это связано?

– Ж-ж-шивая, – прохрипела шептуха. – Тянет ж-ш-шиз-с-с-снь.

– Ей не нравитс-ся, – вторила ей подруга. – Она злитс-ся.

– Морана? – уточнил он.

Совы кивнули. Кощей поблагодарил за ответ, но слов им было мало. Пришлось достать нож, резануть ладонь. Как только первые капли упали на землю, совы метнулись поближе и принялись слизывать их с небывалой жадностью, так, словно много столетий не видели настоящей пищи. Кощей развернулся и побрел назад.

Страшное творилось в мире мертвых. Нет, он был рад увидеть яркие колокольчики, вспомнить, как выглядят настоящие листья, клейкие и пахучие, но это цветение означало одно: миропорядок рушился, расползался, как ветхая ткань. Неудивительно, что Морана гневалась. Впрочем, Кощей сомневался, что мир рухнет из-за одной Василики. Пошатнется немного – возможно. Но этого хватит, чтобы разозлить всех богов.

А что делать? Отправить Василику назад раньше времени, пустить по ветру все старания Ягини? Кощей цокнул. Не годится. Придется ждать и мысленно торопить Врана. Если станет совсем худо, так уж и быть, он сам проводит девку к алатырь-камню. Помрет, конечно, но это Кощея совсем не волновало. Прожил пару-тройку столетий, и хватит.

– И как ты тут только спишь? – послышалось ворчание Василики. – Ужас, до чего твердо.

– Если тело устало, заснет и так, – хмыкнул Кощей.

– Спину ломит, – скривилась девка.

– Уж прости, – сказал он. – Здесь тебе не царские хоромы.

– Я понимаю, – тяжело вздохнула Василика, – но все равно тяжело.

Василика будто и не заметила, что Кощей пришел такой же грязный. Скорее всего, притворилась. А может, ее не волновало, где он бродил и чем занимался. Пожалуй, так было бы лучше всего. Кощей привязался к девке и желал Василике добра. Он не хотел, чтобы молодица оплакивала его и выла, как волки на зимнюю луну.

Потому что там, у алатырь-камня, его ждала только Смерть, самая настоящая. Вот кто станет его невестой раз и навсегда. Кощей скривил губы в печальной усмешке и пригладил пепельную копну.

– Не можешь заснуть, считай бусины на ожерелье или монеты, – хрипло произнес он. – Иногда помогает.

Василика кивнула и улыбнулась. Что ж, эта улыбка стоила и колокольчиков, и взбудораженной нечисти. Раз боги сами привели ее в Мертвое царство, то пусть сами и забирают назад. В конце концов, без их позволения ничего во всех трех мирах не происходило.

Синие колокольчики так и стояли перед глазами. Кощей понял, что не успокоится, пока не глянет на них еще раз. Отголоски жизни откликались внутри, пробуждая давно забытое. Пока Василика вертелась, пытаясь закутаться в покрывало, он вышел из дома, отметив, что черепушки у порога немного покосились, надо бы поправить.

Голубые цветы были на месте. Россыпь колокольчиков отпугивала и приманивала одновременно. Умертвия глазели, но сорвать не решались. Было в этих цветах что-то пугающее. Кощей дотронулся до нежных лепестков. Тонкие, шелковистые, нежные. Ну как не восхититься, даже если это маленькое чудо – предвестник беды. Сорвать их было нельзя – тут же завянут. Поэтому Кощей просто любовался, не обращая внимания на умертвий. Просто поразительно, до чего может дойти человек, проживший не один век среди гнили и увядания!

А умертвия испуганно топтались, не смея приблизиться. Еще бы, хоть эти твари не отличались умом, но его, Кощея, иногда узнавали.

Давать слабину было опасно, и все же он решился. Подошел к речке, разделся, ощутил холодную землю босыми ступнями и зашел в воду. Скользкая и черная, она походила на сотню маленьких змеек. Кощей прикрыл глаза и попытался представить ручей, бурный, журчащий и ледяной, с водорослями у дна, бледными утопленницами и хвостатыми русалками. Они могли бы сладко запеть, заставить его пойти вслед за голосом и сгинуть на илистом дне.

Мертвая речка просто обволакивала и понемногу смывала грязь. Полностью не отмоешься, но лучше, чем ничего. И тут Кощей вздрогнул, почти позабыл, как дышать. Неудивительно, ведь в волнах ему явилась Морана, повелительница Смерти. Конечно, это была не сама богиня, а лишь ее отражение. Статная, вся в украшениях из лиловых каменьев, с угольными космами и медными глазами. Иссиня-черный наряд цветом почти сливался с водой.

Она ничего не сказала Кощею, лишь гневно взглянула на него и покачала головой. Он все понял. Богиня требовала, чтобы Василика убралась прочь. Морана слишком долго терпела. Сначала пощадила Кощея, потом вняла просьбе светлых богов, братьев своих, и впустила Василику, но когда девка потянула Жизнь в Мертвое царство, Морана не выдержала.

Едва богиня исчезла, Кощея выбросило на берег. Жуткая усталость легла камнем на плечи. Слишком много всего случилось за этот день, и ему не помешало бы поспать. Кощей быстро надел накидку, обулся и побрел к дому. Перед глазами все еще стояла Морана, будто и не уходила. Воля богини была священна. Что ж, придется поговорить с Василикой, объяснить ей, возможно, рассказать о смерти Ягини. А если Мрак по-прежнему станет угрожать ей, то Кощей…

Он невесело усмехнулся. Что ему сделать с всадником Ночи? Да и что Кощей мог? Если приблизится к алатырь-камню, его тело мигом рассыплется, а дальше будет только вечный покой. Смешно и нелепо.

Мокрые волосы липли к накидке. Разжечь бы костер, присесть, выпить хмельной браги, и все сразу наладится, умертвия сами расползутся, исчезнут звонкие колокольчики следом за обиженной Мораной, останется разве что Вран. Старый друг безбожно опаздывал, как будто вовсе не собирался в гости.

В голове загудело. Кощей со вздохом перевалился через порог и улегся в углу. Какая разница, где спать – на земле или горе костей? Можно было схитрить, сшить из валяющихся всюду лоскутков ткани еще одно покрывало, постелить поверх или укутаться, но почему-то не хотелось. Кощей не видел различия. Главное – чтобы спалось спокойно.

Когда падаешь без сил, любой отдых кажется блаженством. Кощей быстро провалился в сон. Там Кощея снова поджидала тень Мораны, злая и красивая. Богини не любили просить, особенно смертных, поэтому она просто поджимала губы и требовала обещания. Кощей пожал плечами и сказал, мол, сделаю все, что смогу, а там как выйдет.

Ответ Моране не понравился. Она ушла, оставив после себя запах крови, хвои и фиалок. Удивительное сочетание. Кощею понравилось. А потом черные воды обволокли его и утащили на дно.

Холмогорское княжество затопило кровью. Не зря один из великих князей предупреждал, что потомкам нельзя ругаться между собой, иначе будет худо. Потомки ослушались, не поделили столицу, передрались, и началась война. Сказывали, будто средний княжич сговорился со степняками, чтобы убрать и старшего, и младшего. Правду болтали или нет, Вран не знал, но чужие повозки видел.

Степняки ездили по деревням, грабили, пели песни на странном языке и требовали золота и молодых девок. Особо смелые полезли в Лес, но тот выплюнул их, ободранных, покусанных и испуганных. Вран чуть было не засмеялся. Потому, наверное, они убрались из Радогощи и больше не заглядывали в ту сторону.

А между тем наставала зима. Злая и беспощадная, она могла убить любого, кто по глупости своей не запасся едой и дровами. В заморские страны теперь лучше не летать. Вран и не стал – решил наконец-то отдохнуть от трудов. Он обосновался на крыше теплого дома, скорее всего, купеческого. В лютые морозы Вран пробирался на чердак. Там было грязно, пыльно, но зато тепло. Хозяева ни о чем не подозревали.

Но порой приходилось вылезать на мороз, расправлять крылья, взмывать и лететь по звездному небу. Вран выслеживал Мрака. Вран помнил про Василику, всадник Ночи – тоже. Смоляной, как сама Смерть, он иной раз лихо проносился мимо избушки, смотрел, не горят ли в окнах огни, и недовольно хмыкал.

Это все не нравилось ни Врану, ни Лешему, который давно точил зуб на Мрака. Скольким мавкам он снес головы, сколько крови тогда пролилось? А ведь Лес – царство горделивых, там такое не прощают. Леший тоже выжидал, видимо, догадывался, что Василика однажды вернется.

Вран понимал, что девка после возвращения кинется мстить, а хозяин Леса охотно ей поможет. Получится у них или нет, ворон не знал и не хотел знать. В этот миг его больше беспокоила вьюга. Морозная Мать отплясывала, не хотела уходить и вовсю воевала с теплом. Люди наблюдали за борьбой с удивлением и радостью. Если бы не метели, степняки бы по-прежнему разгуливали по княжеству. А так – сбежали после первой же вьюги, оставив среднего княжича с носом, и поделом ему.

Вран сидел на дереве и смотрел, как казнили этого неладного вояку. Постаревший князь Холмогорский сидел на своем месте и не собирался спасать сына. Княгиня отворачивала лицо и пыталась сохранять величие, несмотря на красные, заплаканные глаза. Вран сорвался и полетел вниз, туда, где чернели помойные ямы с объедками.

Простые люди, которым чуждо было княжеское горе, веселились, распивали сбитень и радовались, что не надо работать в поле. Старики ворчали, девки любовались молодцами, кто-то несся вдаль, требуя уступить дорогу. И сани, сколько саней! Купцы с многочисленными помощниками кутались в шубы и покрикивали на возниц, чтобы те гнали коней как можно быстрее.

Вран наблюдал за людской суетой краем глаза, пока копался в помоях. Несмотря на свою выносливость, он оставался птицей и нуждался в мясе. А хорошего мяса зимой перепадало мало, поскольку Вран почти не вылезал из своего убежища, не летал между заморскими царствами и Кощеевым домом.

Можно было выбрать человеческое мясо. Врану оно казалось жестким на вкус. Казненного княжича, опять же. Все равно другие объедят, а остальное сгниет. Но Врану не нравилась человечина. Отвык. Обычно кормили с руки всяким, в лучшем случае свининой, в худшем – хрящами. Он не жаловался. У городской помойки зимой все же теплее, чем в лесной деревушке или возле морского берега.

Насытившись, Вран поклевал мясные остатки и перелетел на вывеску с чудным рисунком наковальни. Возле кузницы всегда было горячо, не зря толпились тут все кому не лень. Жаровня служила спасением от любой метели, оттого особо нахальные купцы обустраивались рядом и торговали. Кто – каменьями и бубенцами, кто – лентами, нитками и дивными тканями, кто – петушками на палочках и медовым варевом с травами. Кузнец знал, что гонять их бесполезно, поэтому смирился и махнул рукой, мол, пусть греются. В конце концов, именно его дочерям доставались самые большие леденцы и лучшие бусины.

Со стороны хлестнул ледяной ветер. Вран едва удержался, вцепившись когтями в вывеску. Чья-то рука провела по перьям, коснулась головы. Он повернул голову – и выпучил глаза от удивления и ужаса. Перед ним была та, о которой принято говорить только шепотом.

Морана тряхнула смоляными волосами и прошептала едва слышно:

– Забери-ри-ри… Ее…

Вран расслышал отчетливо. Метелица понеслась дальше, все сильнее накрывая город. Вскоре из виду исчезла даже ближайшая крыша – все заволокло молочно-белым холодом. Люди носились, сталкиваясь друг с другом, и громко ругались, но Врану было не до них – он расправил крылья и, трясясь от страха, полетел к дому.

Увидеть саму Морану… Ни в сказке сказать, ни пером описать! Жутко и захватывающе одновременно. Как только закончится метель, он расправит крылья и понесется в мертвое царство.

Воля Мораны была священна, особенно в зимнюю пору.

Василика научилась не обращать внимания на зияющие дыры вместо глаз. Сотни черепушек смотрели на нее с разных сторон. Она понимала, что в Нави не растут настоящие деревья, нет поленьев, да и топоры брать неоткуда. И все же выглядело жутко. Пришлось привыкнуть.

Мертвое царство стирало грани между человеческим и звериным. Проживешь чуток – и уже не удивляешься упыриному вою, купаешься в черной речке и отлавливаешь умертвий, как бравый охотник – диких уток. Василика не удивилась бы, если бы ей сказали, что через год-другой она попытается попробовать полусгнившее мясо. У Кощея, по его же словам, часто проскакивала подобная мысль, но он отгонял ее прочь, да и Вран приносил гостинцы время от времени.

Интересно, сколько же лет этой птице? Про воронов они с Ягиней не говорили. Василика только от других слышала, что летают они по мертвым землям, оттого и привыкли питаться падалью. Сколько несчастий люди связывали с появлением черных птиц? Да много – от хворей до войн. А все было, как назло, наоборот – Вран приносил добрые вести, подарки, а еще обещал вернуться за Василикой и отвести ее назад.

Боль растекалась по телу. Спина ныла. Спать на земле не нравилось, и тонкое покрывало не спасало толком. Если открыть глаза, то взгляд тут же зацепится за гору черепушек, но если раньше пробрал бы озноб, то теперь – ничего, разве что тревога снова заскребется под ребрами.

Ягиня учила Василику, что чужие кости – та еще тайна под тысячей замков. С помощью костей можно было призвать с того света и самого мертвеца, найти его родных, прогнать игошу, наслать кровное проклятие, и не только. Но ведьма никогда не говорила, что будет, если смешать кости разных людей и выстроить из них дом. Наверное, мертвые возмутятся и начнут приходить в гости и всячески тревожить человека, который посмел надругаться над их телами.

Но к Кощею никто не наведывался. Кто знает, может, он такую защиту сплел, которая любых духов гнала прочь и не давала им проникнуть в дом, добраться до собственных тел и завыть.

Надо бы спросить у Ягини. Чутье подсказывало, что дело в мертвой земле. В Нави все творилось по-иному. Те же синие колокольчики отпугивали нечисть. Подумать только: самые простые цветы, и столько шума, у Кощея аж брови на лоб полезли, а среди живых их перезвон считался дурным предзнаменованием. Поговаривали, что нечисть обожает их, поэтому мавки делают серьги из небесных цветов и звенят-звенят-звенят. А каждый, кто слышит, непременно должен испугаться и побежать прочь.

А на деле – обычные цветы, разве что удивительно живучие, раз проросли на мертвой земле. Василику они радовали – живые, нежные, звонкие, с капелькой первородного пламени, того самого, которое растекается внутри каждого живого. Оно было во всем – в людях, растениях, зверях. Только внутри нежаков не разгоралось, оттого вся нечисть ходила обозленной и тянулась к людям, желая заполучить ту самую искорку.

Не зря же Ягиня говорила, что зависть хуже гордыни. Это было отвратительное чувство, заставляющее мечтать о чужом блеске и не видеть своего собственного. Василика вон недавно завидовала ведьмам, считала их вольными девками, и что в итоге? Оказалось, что ворожеи трудятся не меньше чернавок и часто ходят по скользким тропкам, подвергая себя опасности. Такая вот невольная воля.

Кощею – по тем же рассказам Костяной – тоже многие завидовали, мол, живет много столетий, горя не знает, по земле кровавой не ходит. Ага, держи карман шире.

Боль в спине стала совсем нестерпимой. Пришлось откинуть покрывало и встать. Заварить бы мятный отвар, пахучий и успокаивающий, закусить пирогом, и все станет славно, и серость не покажется унылой, и умертвия ласково запоют. Но живой воды было всего ничего, а пирогами и не пахло.

Кощей дремал в соседней комнате, Василика заглянула к нему. Мокрый, взъерошенный, похожий на ежа, который не спал целую зиму и рухнул по весне. Она поневоле засмотрелась и подумала: «А ведь если причесать, попарить в бане и накормить как следует, то станет вполне ладным. Даже жаль, что пламя внутри почти угасло. Не будь он таким уставшим и выгоревшим, то все могло бы сложиться иначе».

Василика понимала: Кощей больше всего нуждался в Смерти, вечном покое. Она чувствовала, как тяжесть сковывала его плечи, заставляла горбиться, хмуриться и скрипеть зубами. Он успокаивался, когда пронзал мечом упыря или умертвие, когда рычал, сдавливая гнилую шею чудовища. Потом становилось легче, хоть и ненадолго.

Василика присела рядом. Говорили, будто из женской жалости часто рождается любовь. Могло ли подобное случиться с ней? Она сторонилась Кощея, отказываясь признаться даже себе, что привыкла к вечно хмурому лицу, колким словам, внезапным подаркам. Даже эта тяжесть казалась какой-то близкой.

…Наверное, это был самый мерзкий ее поступок, но Василика не отказала себе в маленьком коварстве. Она тихонько подошла к Кощею, склонилась над его лицом и поцеловала в бледный морщинистый лоб. В следующий миг ее накрыла волна стыда, и Василика быстро-быстро убежала прочь.

Нельзя играть с чувствами влюбленного, особенно если он прожил несколько столетий и познал много горя. И все же она не удержалась. Вышло глупо. Зато прежнее омерзение вернулось. Непонятно только, к Кощею или к себе.

В любом случае Василика больше не хотела находиться рядом с ним, поэтому в очередной раз мысленно позвала Врана. Хоть бы прилетел поскорее, а то скоро она завоет, подобно упырю, и сама поползет в сторону алатырь-камня. Она не в силах больше мучить ни себя, ни Кощея, да и сколько можно уже, в конце концов?

Птички певчие да пепел

Война покромсала Радогощь. Деревня обеднела, люди стали хмурыми и недоверчивыми. Каждый видел в соседе врага, озирался по сторонам и норовил что-нибудь стащить, будь то кружка сбитня или полено. Те, кто побогаче, уехали. Из зажиточных в Радогощи остались лишь семья мельника и купчиха Калина. Горе не обошло Калинин дом: жених старшей дочери погиб в неравной схватке с толпой степняков. Оттого в избе так тускло горели свечи, и дворовые оплакивали потерю вместе с купчихой.

Вран осмотрелся, покачал головой и полетел дальше. Вскоре его окружили белые ели. Колючие ветки норовили царапнуть тело. Воронович выругался. Он совсем позабыл, каково оно – мчать сквозь заснеженный Лес, вдыхая морозный воздух. Все замело, куда ни глянь, везде сверкали сугробы, огромные, ослепляющие и мягкие.

Чем дальше, тем сильнее сгущался Лес. Вран проскальзывал между широких дубов, облетал еловые ветки. В спину подул ветер. Опять начиналась метель. Ворон в очередной раз пожалел о своем решении, но тут же вспомнил лик Мораны и замахал крыльями с новой силой.

С богами не шутили и не играли. Вран наконец-то пролетел сквозь заснеженные ветви и кустарники к алатырь-камню. Оставалось всего ничего. Ворон вздохнул с облегчением и, сделав еще несколько взмахов, опустился на мертвую землю. Мигом потеплело. Заснеженный Лес затянуло дымкой. Не-жизнь окружила Врана. Вдали валялись лошадиные останки. В них с трудом угадывался конь Василики. Там же ухали совы, противно и заунывно. Он не мог не узнать старых шептух.

Удивительно, но зимой Навь казалась Врану приветливее обычного. Еще бы, в мертвом мире не было холода, пробирающего до костей. Здесь не дули северные ветра, не плясала вьюга и не швырялась колючими льдинками – от края до края стелилась черная земля с неживыми деревьями, чьи кроны тонули в тумане.

Вран узнавал знакомые места, посмеиваясь про себя, – так часто летал в мир мертвых, что стал здесь своим. Даже шептухи и те не приставали, сидели у берега, сверкали бельмами и сметали опавшие перья в кучу, одно за другим. Наверняка задумали какую-то пакость.

Умертвия неуклюже переваливались с одного бока на другой, разинув слюнявые рты. Те, кто поцелее, пытались сбить Врана камнями – уж слишком лакомой добычей была живая птица. Но безуспешно – все пролетало мимо. Вран продолжал свой путь. Он, конечно, подустал лететь, но куда деваться, не останавливаться же среди чудовищ.

Наконец показался костяной дворец с рядами черепушек. У порога сидел Кощей и чистил зазубренное лезвие. Кажется, он выглядел немного лучше обычного – мертвенная бледность сменилась легким румянцем, вечно засаленные волосы выглядели на удивление чистыми. А вот Василика стала больше походить на нежичку – худая, с синяками под глазами, искусанными губами и в грязной рубахе. Но самое жуткое – взгляд. Лихое пламя билось в глазах ворожеи, не хватало только хищного оскала. Вран с трудом узнал в ней девку, которую провожал чуть меньше полугода назад.

– Глазам не верю! – заулыбалась Василика. – Вернулся!

Вран опустился на землю, еще раз осмотрел Василику, убеждаясь, что перед ним самая настоящая ведьма средней паршивости.

– Вр-ремя пр-ришло, – каркнул он.

Девка чуть ли не подпрыгнула от радости и аж засияла вся. Кощей нахмурился, но не сказал ни слова. Еще бы, такое пламя, такая нить! Интересно, сколько сил он из нее вытянул? Если бы не Василика, помер бы давно.

– Я ми-иго-ом, – пропела она. – Захвачу вещи, и можно будет идти.

– Ага, – кивнул Кощей. – И мантию мою захвати! Буду тебя провожать.

Василика застыла как вкопанная. Удивилась, но сразу взяла себя в руки и пошла в дом.

– Мер-ртвая вода? – поинтересовался Вран.

Он понимал, что Кощей в любом случае умрет, даже если не пойдет к алатырь-камню. Но где тогда ведьмы будут брать мертвую воду, столь ценную и необходимую при ворожбе?

– Я сделал запасы, – спокойно отозвался Кощей. – В доме все стоит давным-давно, можешь брать хоть по паре сосудов или мешочков сразу.

Он так холодно относился к собственной погибели, что Врану стало немного не по себе. Но ведь и жил Кощей уже точно больше века. Старший из рода Вороновичей, дед Врана, летал к нему и рассказывал потом, как дивно и ужасно это – видеть человека, которому не посчастливилось вовремя встретить Смерть.

Вран тогда ничего не понял, зато теперь знал наверняка: лучше уж помереть, чем прозябать веками среди умертвий и упырей.

– Кому-нибудь что-нибудь пер-редать? – спросил он Кощея на всякий случай.

– Нет, – ответил тот. – Скажи только остальным ворожеям, что я ни о чем не сожалел.

– Было славно, – подытожил Вран.

– Не хуже, чем могло бы, – усмехнулся Кощей.

Хотя бы один человек в этом мире умрет по собственной воле, без мучений и попыток оправдаться перед собой за время, потраченное в никуда. Врану по долгу службы приходилось видеть немало смертей, и каждый раз это выглядело печально. Некоторые из последних сил цеплялись за нитку жизни и тянули на себя, не зная, что боги все равно обнажат тонкое лезвие и оборвут ее.

Многие люди мечтали о бессмертии, искали зелье, способное до бесконечности продлевать человеческую жизнь, а надо было всего-то презреть ее, отвергнуть раньше времени – и будешь стоять на мертвой земле, смотреть потухшими глазами и горбиться от тяжелой ноши, которую нельзя скинуть. Разве это можно было назвать счастьем?

– Я готова. – Василика вышла из дома с котомкой в руках.

На поясе ее висели кинжалы. Странная вещица для девки, но не страннее, чем мир вокруг.

– Я тоже. – Кощей спрятал меч в ножны и поднялся на ноги.

Девка печально взглянула на него и кивнула. Наверное, понимала, к чему идет дело. Врану не хотелось бы утешать Василику и выслушивать ее рыдания. Молодицы часто оплакивали ушедших, ходили сами не свои, а некоторые и вовсе сходили с ума и доживали остаток дней в безумии. Были и такие, которые топились, не желая переживать потерю.

К счастью, она не стала ни рыдать, ни биться о порог, ни валяться у ног Кощея, умоляя, чтобы он передумал. Василика молча приняла его решение. Сразу видно, почувствовала на собственной шкуре, каково оно, жить среди мертвых, постоянно видеть гнилые конечности и проводить дни в молчании. Хотя… Знала ли девка, что ожидало Кощея Бессмертного у алатырь-камня?..

С Кощеевой смертью закончится и самая тяжелая служба Врана. Конечно, он продолжит летать через моря, носить дары ворожеям, иногда заглядывать в Навь, в костяной дворец, за заговоренными мешочками или сосудами с мертвой водой. Но то будет совершенно иное. Старое время уходило, а новое зарождалось. От этой мысли становилось грустно. Вран боялся, что мир переменится до неузнаваемости. В заморском царстве подходили к концу долгие войны, ходили слухи о перемирии. В княжествах кровь только начинала течь, как будто хищные боги войны перебрались туда, устав казнить правителей.

– Будет холодно, – предупредил Вран, осознав, что Василика была одета в легкую рубашку.

– Не будет, – невесело усмехнулся Кощей и дотронулся до своей мантии из черного бархата, как бы намекая.

Та была удивительно чистой. Колдун надевал ее крайне редко, чтобы не забывать, откуда он пришел. Теперь вот вырядился, как на великий праздник. Впрочем, почему бы и нет? Когда живешь не один век, то Смерть кажется торжеством.

Кощею казалось, что старая мантия – подарок князя Гневолода – жжет плечи, спину, руки, напоминая о былом.

Пусть останется Василике, хоть ей сослужит добрую службу. Такое редко случалось с вещами, принадлежавшими бывшему холмогорскому князю.

– Сколько времени-то прошло? – спросил Кощей у Врана.

– Для тебя или для нее? – хмыкнул тот.

– Можешь сказать про все и сразу. – Он зевнул. – Если знаешь, конечно.

– Про тебя не знаю, а вот Василика гостила чуть меньше полугода. – Вран покосился на молодицу.

– Всего-то, – тяжело вздохнула она. – Мне думалось, что прошли годы.

– Постарела, – заметил Вран.

– В Нави не молодеют, – отозвался Кощей.

Он чувствовал, что чудовища провожают его почти со скорбью. Еще немного – и совсем сроднились бы, но не вышло. Не выдержал Кощей бессмертной жизни. Хорошо хоть, в конце пути встретил Василику. Нет, он должен был ее встретить, иначе не решился бы умереть и продолжал бы хоть как-то жить среди чудовищ, постепенно падая в цепкие лапы безумия.

С каждым шагом становилось легче, как будто тяжелая ноша наконец-то падала с плеч. Странное тепло обволакивало Кощееву душу. Вран говорил правду: что-то зарождалось, а что-то умирало. И с ним происходило то же самое. С лязгом падала в Бездну железная скорлупа, служившая защитой не один век, и дух с радостью рвался наружу из этого кокона.

Когда костяной дом исчез из виду, Кощей увидел впереди манящий яркий свет. Шагал рядом с Василикой и улыбался. Странно было идти навстречу Смерти и осознавать, что рядом находилась удивительная девица. Конечно, Кощей помнил поцелуй в лоб, странные жесты, ощущал ее душевные метания и понимал, что они – не пара. Любить так, как прежде, он уже не сможет, слишком выгорел. Зато впереди его ждал долгожданный отдых.

Шептухи прощально шипели. Умертвия и упыри смотрели с жадным интересом, дрожа от голода, но приближаться не смели – помнили, что нападать на Кощея и Василику себе дороже, Да, им не хотелось, чтобы все трое ушли из мира мертвых. Оно ведь спокойнее, когда под боком находилась хоть какая-то пища, даже недоступная и пугающая.

Кощей оставил им на прощание целый дом и груду диковинок. Василике достались кинжалы, черный кокошник, запас трав и несколько волшебных мешочков с мертвой водой. Чуть позже ей перейдет и смоляная мантия – заморский бархат, затканный серебряными нитями. Может, за прошедшие века и в княжествах научились такие делать? Аж интересно стало, как сильно изменилась Явь, что за люди теперь ходят по родной земле, где живут: ставят древесные срубы, роют землянки или строят домищи из разноцветных камней?

– Василика, – окликнул Кощей. – Может, пока идем, расскажешь побольше о своей Радогощи?

– Странный ты, Кощей, – фыркнула молодица. – Решил меня поспрашивать перед расставанием?

– Тут недолго осталось, – напомнил Вран.

Кощею захотелось ударом расплющить птицу, но он сдержался. Старый друг, как ни крути. Василика вздохнула и начала говорить, как ездила с мачехой и сестрами на городскую ярмарку. Слова хлынули бурной рекой, засверкали каменьями, зазвенели бубенцами и скоморошьим смехом. Кощей словно очутился в незнакомом городе, на торговой площади среди купцов, которые нахваливали свой товар, встряхивали лентами, тканями, предлагали угощения с травяным запахом, редкие пряности и пахучие соцветия. А потом девки подхватили его под белы руки, начали целовать в обе щеки и спрашивать, какая из них красивее.

– А еще был там такой смешной купец, ты не представляешь, – продолжала меж тем Василика. – Обещал привезти мне такого зверя, какого в целом княжестве не сыскать. Обещал, да и пропал. Мы с мачехой спустя полгода поехали на ярмарку, а его там не было. И в следующий раз не появился.

– Может, его заморские девки очаровали? – усмехнулся Кощей. – Вот и остался у них.

– А я думаю, – фыркнула Василика, – что он просто устыдился собственного вранья, потому и пропал.

– Если бы все молодцы со стыда пропадали, то на земле давно одни молодицы остались бы, – покачал головой Кощей.

Девка не обиделась, засмеялась. Кощей поймал себя на мысли, что они вот так просто не говорили… да никогда. Вечно между ними стояли уныние и усталость. Среди голодных тварей шутить не особо хотелось. Но и сам Кощей раньше был другой. Теперь он о-жи-вал. Исчезало все, что роднило его с бледными мертвецами. Того и гляди, щеки еще больше разрумянятся, чего не случалось уже столетия эдак два.

– Может, сорвем их? – спросила Василика.

Кощей не сразу понял, что она говорила о колокольчиках, чуде чудном.

– Пусть цветут. Жалко тебе, что ли? – махнул он рукой. – Пусть цветут себе и напоминают, что не все мертвое на самом деле мертво.

– Как ладно сказано, – подметила ворожея. – Пусть цветут.

Вран кружил над их головами, указывая дорогу. Вскоре лиственный лес сменился сосновым. Под ногами захрустели рыжие иглы, совсем как настоящие. Казалось, и шишки смолой пахнут, но нет, не пахли. Кощей повертел одну такую в руках и отбросил в сторону. Василика нахмурилась, предчувствуя беду.

Среди хвойных ветвей силы начали покидать Кощея, как будто освободившийся от тяжести дух пытался окончательно покинуть тело. На лбу выступили капельки пота. Руки больше не могли поднять меч. Видимо, Василике достанется не только бархатная мантия. Кощей ступал все медленнее и медленнее.

– Что с тобой? – спросила девка еле слышно. – Может, вернешься назад?

– Что я там забыл? – улыбнулся он и покачал головой: – Это изначально была не самая удачная идея.

– Многие восхищаются тобой, – возразила Василика. – И я – тоже.

– Приятно слышать. – Кощей продолжал идти, несмотря на слабость. – Я рад, что все заканчивается именно так.

Умирать рядом с другом всегда приятнее, чем в одиночестве. Хуже только тогда, когда понимаешь, что тебя предали. Но теперь все шло как надо. Изнутри его снедал жар, снаружи пробирал озноб. Холод и пламя боролись в теле, и эта борьба истощала, забирая остатки жизни.

Вдруг прямо перед ним возникла Морана. Богиня Смерти пришла за ним сама, чуть слышно шурша сарафаном из синего шелка. Кощей вскинул голову, чтобы получше рассмотреть ее. Он заметил, как ярко сияют золотистые звезды, запутавшиеся в волосах.

– Исполнено, – прошептала Морана одними губами и взмахнула тонким ножом.

Нить оборвалась. Кощей вздрогнул и рухнул на землю. Последнее, что он почувствовал, было невероятное облегчение.

Василика болтала всю дорогу, расписывала в красках ярмарку, чтобы Кощей вновь ощутил дыхание жизни. Кажется, ей это удалось, она почти оживила в нем давно забытое, а потом… Потом нитка его жизни оборвалась. Такова была цена за глоток свежего воздуха.

Василика осталась в одиночестве. Да, рядом по-прежнему находился Вран, но она все равно ощущала себя покинутой. А еще казалось, будто что-то было недосказано. Но даже вечности не хватило бы, чтобы подобрать слова. Опустившись на колени возле мертвого тела, Василика вспоминала, как они ходили к реке, отбивались от умертвий, как Василика кружила с кинжалами по костяному дворцу, а Кощей подсказывал, куда стоит бить, чтобы смертельно ранить…

И вот он ушел. Взглянув в его остекленевшие глаза, Василика схватилась руками за свои волосы и чуть не вырвала пару прядей. Хотелось кричать, долго, надрывно, пока голос не станет хриплым. Боль накатила на нее страшной волной вместе с осознанием: впервые в жизни она так сильно дорожила человеком.

Не в силах смотреть на его пустую оболочку, Василика накинула на себя бархатную мантию, схватила меч и поспешила прочь. Ее несло все дальше и дальше. За спиной выли умертвия, где-то валялись останки Яшеня – иссохший череп, потемневшие и обглоданные кости. Оставалось лишь зло хмыкнуть. Какая ирония, надо же! Лучший друг рядом с тем, кого ей удалось полюбить. Умеют же боги жестоко шутить!

Василика помнила, как он упал возле алатырь-камня, а потом… Наверняка умертвия оттащили тело коня подальше, чтобы обглодать вдали от пугающей силы. Не каждый день им доставался такой подарок.

– Мы скоро дойдем? – спросила Василика у Врана, сглатывая горький ком в горле.

Кощеев меч оттягивал руки. Тащить его целый день совершенно не хотелось, но и оставлять тварям Нави ценное оружие было нельзя.

– Ага, – ответил Вран. – Скор-ро станет холодно. Полгода пр-рошло, зима в р-разгаре.

Наверное, он попрощался с Кощеем заранее. Василика поплотнее закуталась в мантию и пошла за птицей. Время Мораны было беспощадно. Если не запасся урожаем, не набил сундуки монетами и мехами, а внутренний двор – дровами, то встретишь смерть от мороза или голода. Не зря в темную пору люди прятались по домам, не высовывали носа из-под обилия одеял. Некоторым везло меньше: чернавки трудились с утра до ночи, как и купцы, ремесленники – в общем, почти все, кто не принадлежал к княжескому роду. Богатых молодиц одевали потеплее и кормили посытнее, и Василике повезло оказаться среди них. Калина назвала бы ее неблагодарной дурой. Оно и немудрено: отец всю жизнь проводил в разъездах, чтобы дочери ни в чем не нуждались, а Василика взяла и так легко отказалась от всего, оставив теплый дом мачехе и сводным сестрам.

– А я сильно изменилась? – спросила она у Врана, неожиданно осознав, что рядом с Кощеем стала совершенно… иной.

– Такая же болтливая, – фыркнул тот шутливо.

Захотелось ответить колкостью, но Василика уже думала о другом. Поскорее бы добраться до избы и выпить успокаивающего отвара! У Ягини было много трав, которые могли остудить пылающее болью сердце и успокоить буйную голову.

Впереди показался алатырь-камень, все такой же сверкающий. Василика прибавила шагу. Морозный ветер толкал ее в спину, снежинки плясали вокруг, облепляя русую косу, под ногами хрустело и потрескивало, но Василику это не страшило.

Раньше она радовалась бы всему живому, как малое дитя, восхищалась заснеженным Лесом со спящими в деревьях мавками и лешачатами. Счастье ведь, когда все вокруг переливается в солнечных лучах. Ха-ха. Только вместо этого хотелось плакать до жути, до зубного скрежета, но сперва – упасть на знакомую лавку и пожаловаться Ягине. Интересно, что скажет ведьма, когда увидит ученицу немного… другой. Бледной, исхудавшей, испытавшей немало всякого.

– И впрямь, – выдохнула Василика, – что она скажет?

– Ничего хор-рошего, если пр-родолжишь так ползти, – сказал Вран.

Пришлось ускориться. Все же Морана резвилась вовсю. Она чувствовала себя полноправной хозяйкой земель – не зря ведь покрыла игольчатые кроны пушистым снегом. Каждая ель сверкала, словно девка в каменьях… Было так ярко, что приходилось то и дело жмуриться. Василика посильнее куталась в бархат и до боли сжимала меч, чтобы не уронить его в какой-нибудь сугроб.

Снега уже намело по колено. Башмаки промокли насквозь. Наверное, сразу надо было надеть Кощеевы сапоги, но это казалось Василике надругательством над умершим другом. Да, в Нави они забирали вещи умертвий. Чудовища – дело одно, человек – другое, хотя в мертвом мире разница между ними невелика.

Нет, так не пойдет. Василика призвала колдовское пламя и направила жар к ногам. Башмаки мигом высохли. Холод, морозивший ступни, исчез, уступил место теплу. Теперь дорога уже не казалась страшной. Довольная собой, Василика улыбнулась и пошла дальше, раздвигая руками еловые ветки и обходя кустарники, встававшие на пути. Снежинки оседали на мантии, и смоляной бархат постепенно становился белым.

Интересно, что бы делала Василика, останься Кощей в живых? Бегала бы по снегу в одной тонкой рубашке? Поделился бы с ней Кощей мантией? Может, надевали бы по очереди или накрылись ею вдвоем, кто знает…

Но наверняка все стало бы еще сложнее из-за влюбленности. Кощей подрался бы с Мраком, а на русальную седмицу разогнал бы всех молодцев или колко шутил бы весь вечер, пряча обиду. И Василика сидела бы в растерянности, не зная, что делать, Ягиня – осуждающе качала бы головой, а Всполох и Домовой веселились бы и сочиняли похабные песенки. Было бы тяжело и весело одновременно.

И сладко, потому что… Будь он чуть живее там, в Нави, Василика осознала бы свою любовь раньше и остановила его, не дала покинуть мир мертвых, а потом они что-нибудь да придумали бы.

Она помотала головой, прогоняя горькие мысли. Много чего могло бы случиться, но Кощей умер, как бы горько это ни звучало. А у нее впереди – успокаивающие сердце зелья и череда сожалений.

Сплетения сосен, елей, широких дубов и кустарников сменились березами, кленами. Вран поднялся над деревьями, чтобы не натыкаться на ветки. Василика с трудом узнавала знакомые места. Еще бы – землю затянуло снежным покрывалом, не журчала вдали речка. Водяницы и русалки спали под толстой коркой льда. И хорошо, иначе бы наверняка ослепли.

Сияющий снег переливался в лучах солнца. Меч то и дело цеплялся за ветки, и Василика с большим трудом волокла его, на каждом шагу поминая Кощея добрыми словами.

Проклинать мертвых нельзя. Ругать – можно, но только с теплотой и любовью, даже если тащишь, утопая в сугробах, тяжеленный меч и увесистую котомку.

Ряды широких дубов перемешивались с соснами. Врану пришлось подняться повыше, иначе бы он непременно врезался в заснеженный ствол или порезал крыло о колючую ветку. Василика шла удивительно бодро и быстро, несмотря на усталый вид. Впрочем, чего там удивительного? Она потеряла Кощея и теперь желала добраться до избушки как можно скорее, чтобы запить горе колдовскими варевами.

Вран не знал, как сказать Василике правду. Ему приходилось видеть ведьм и в ярости, и в горе. Страшное зрелище. По неписаным законам им нельзя было впадать в гнев или печаль – от переизбытка чувств пробуждалась бесконтрольная буйная сила, она поглощала человека, и он, забыв себя, начинал разрушать, разрушать, разрушать.

Вран не сомневался, что Василика испытает нечто подобное. Оставалось лишь молить богов, чтобы у нее хватило сил сохранить самообладание. Она так ждала этой встречи, прорывалась сквозь чащу, сквозь метель, тащила тяжеленный меч, котомку и кинжалы, мечтая похвастаться перед наставницей. А ее поджидала пустая избушка. Вот такая жестокая шутка богов.

Он не винил себя за то, что промолчал. Если бы молодица узнала, непременно побежала бы назад, где ее поджидала погибель. И тогда жертва Ягини оказалась бы напрасной. А теперь что? Позлится, превратит пару деревьев в пыль и успокоится. Хотя печально вышло: девка потеряла сперва верного коня, потом Кощея, а теперь вот и Ягиню, наставницу. Зря ей не сказали, что ведьм всюду сопровождает Смерть. Она служит тенью ворожей долгое время, а после забирает душу.

Вдали уже виднелись знакомые ворота. Из трубы шел дым. Вран призывно каркнул, и Василика, минув очередной кустарник, перешла на бег, придерживая Кощеев меч и котомку изо всех сил. Под ногами громко хрустел снег.

Вран радостно усмехнулся и тут же одернул себя. Не стоило ему теперь показываться на глаза девке и особенно хохотать, каркая весело и громко.

Василика, подбежав к воротам, вскинула руку, чтобы застучать изо всех сил, но те вдруг открылись сами. Она с удивлением вошла. Вран опустился на дуб неподалеку, скрылся в ветвях и принялся ждать. Внезапно рядом запели весенние птицы. Он с удивлением повернул голову. Да, синицы перескакивали с ветки на ветку, напевая, что вот-вот настанет весна.

– Это в разгар зимы-то? – недоверчиво хмыкнул Вран.

– Настанет, – звонко засмеялись они. – Завтра-послезавтра прилетит веснушка на зеленых крыльях, и начнется!

– Вот глупые, – он покачал головой.

Из избы послышался громкий плач. Вран сорвался с ветки и подлетел поближе, чтобы заглянуть в окно. Василика сидела на полу и прикрывала лицо ладонями. Рядом с ней стояли Всполох и Домовой. Оба печально смотрели на девку.

Врану не хотелось ни злорадствовать, ни утешать ее. В конце концов, это были плоды глупости. Сама пошла гулять с Мраком, сама ввязалась, а потом как закрутилось, завертелось – и вот чем все закончилось. Предупреждать молодиц о страшных последствиях было бесполезно. Пока нос к носу не столкнутся с бедой, не поймут.

Вран тяжело вздохнул и полетел прочь, пока его не заметили. Когда-нибудь Василика вспомнит о нем и спросит об этом, и Воронович не станет ей врать, расскажет все как было, а она поругается и простит. По крайней мере, обижаться и злиться целый век не станет.

Морозный Лес стоял в спокойствии. Метель улеглась, колючий ветер больше не царапал спину. Вран надеялся, что доберется к вечеру до города, до знакомого чердака, и отдохнет в тепле, но тут слух уловил легкое журчание воды. Показалось или чей-то морок? Но нет – Вран прислушался получше и убедился, что слышит песню Золотницы-реки. Пришлось проверять.

Увиденное его поразило. Крупные куски льда надламывались со смачным хрустом, и из трещин прорывалась вода. Золотница еще не пела, так, шептала тихонько, пробуждаясь после долгого сна. Правда, русалки с водяницами еще спали, не показывались.

Видимо, синички не врали. Весна спешила, неслась сквозь горы, чтобы сразиться с Морозной Матерью и победить ее, хотя до равноденствия еще жить и жить. Видимо, сила Мораны знатно ослабела. А может, богиня решила смиловаться перед смертными на радостях? Получила душу Кощея, прогнала Василику из своих владений, потому повелела Морозной Матери убираться прочь и не пугать народ лишний раз?

Было бы забавно. Вран еще никогда не видел, как боги радовались. Чаще всего они проявляли гнев, причем ярко. Хотелось верить, что дальше будет лучше, вернутся теплые и сытые дни, а степняки окончательно уберутся прочь из Холмогорского княжества.

К слову, о войне Василика тоже не знала, но такие вести разлетаются быстро. Вран еще раз взглянул на воды Золотницы и взмыл ввысь. За сверкающим на солнце Лесом его ждали тепло, помойные ямы с едой и сон – лучшая награда для каждого ворона, которому повезло преодолеть долгую дорогу.

Пахота

Дундар,

Вялес,

Мара

Вяртайцеся ў нас!

Меч мой, шчыт мой —

Падымаю!

«Pamierlyja Božyšča», Dzivia[2]

Не прошло и седмицы, как деревенские девки принялись распевать весенние песни и потихоньку делать из соломы чучело Мораны. Василика хмыкала, что рано, прислужница Мораны жутко не любила, когда ее гнали силком, поэтому быть метелице.

По Радогощи ходили недобрые слухи. Говорили о войне, о степняках, разорявших землю, о несчастном княжиче, которого казнили полмесяца назад, о том, что грядут суровые времена и летом станет только хуже. Люди, поборов страх, все чаще захаживали в избушку ведьмы. То девки попросят заглянуть в будущее, а заодно погадать на суженого, то старушка начнет расспрашивать, не зальет ли Радогощь кровью. Предсказания давались Василике плохо. Она умела заговаривать воду, делать травяные отвары, призывать силу и ткать пламенные сетки для защиты, но что там впереди – виделось смутно. Вроде не будет тяжких бед – так, самые простые: пшеница не везде уродится, летние грозы не обойдут стороной, княжеские посланники потребуют больше дани и, кажется, дочка старосты понесет неизвестно от кого. Для деревенских это – невероятное зло, для Василики – так, злобушко. Бывало и хуже.

Она думала, что сойдет с ума от горя. Сначала – Яшень, потом – Кощей, а потом – Ягиня. Всполох долго не признавался, в чем дело, но сдался, когда Василика сама начала догадываться.

Да, это была ее вина. Ягине пришлось отправить ученицу в мир мертвых и задержать Мрака, который надвигался на избушку громадной тучей, превращая деревья в щепки и убивая мавок. Ведьма наложила на избу заклятие и сама обернулась пеплом.

Три смерти за полгода. Три оборванные нити.

Вместе с ними оборвалось что-то и в самой Василике. Она вслушивалась в потрескивание льда на речке, но оставалась холодной. Ее не радовала грядущая весна. Что толку-то? Как растает снег, повылазят отовсюду мавки, лешачата, снова запляшут духи Нави…

Василика усмехнулась от внезапного осознания: надо же, полгода назад боялась этих чудовищ в расписных масках, а теперь даже скучала. Хотелось снова услышать перезвон струн и топот, похожий на козий. Пусть разводят костры и прыгают вокруг, радуя глаз дивной красой. Эти духи хотя бы отличались от умертвий и упырей, живших на мертвой земле. А русалки, водяницы и маленькие лешачата с мшистыми кудрями – холодные, нелюдимые, неживые – казались теперь такими родными. Чутье подсказывало Василике, что дети Леса не будут ее обижать. Не теперь, когда она осталась одна и превратилась в настоящую ведьму.

И сердце сжал холод. Остужающие снадобья помогали забыться, превращали сердце в камень и не давали рвать на себе волосы и убиваться как о том, что сделано, так и о том, чего не случилось.

Единственный, кто мог ее порадовать, – Мрак. Василика ждала его с нетерпением. Знала, что не удержится он, примчится. Она не хотела его убить, ведь в скорой смерти не было тяжелых мучений. Василика жаждала иного – видеть измученное лицо, смотреть, как он корчится и кричит, пытаясь перевоплотиться в чудовище, но ничего не выходит, – слишком крепки заговоренные цепи.

Да, она ждала. Набирала в ведра снег, ставила у печки, рубила дрова, месила тесто, топила баню и избавлялась от грязи, выливая на себя теплую воду, натирала тело целебными травами и толкла в ступке полынь, мяту, можжевельник, ромашку… А еще – искала. Копалась в вещах Ягини, просила девок в Радогощи, чтобы те сослужили службу и купили лесной ведьме добрую связку кованых цепей. Девки обещали, но не объявлялись. Пришлось стараться самой.

Василика собиралась отправиться к кузнецу в чужом обличье, да только оно никак не лепилось. Она потратила немало сил, чтобы изменить черты своего лица, исказить тело. От каждой попытки кости неистово ломило. Бросить бы эту затею, но Василика не могла отступиться.

Кощей рассказывал: когда-то князь Гневолод приказал сковать его цепями, но не вышло – сбежал раньше, чем гридни ворвались к нему в спальню. Заговоренное железо могло стать темницей для любого, будь то статный ратник или всадник Ночи.

– Не кончится это добром, – качал головой Домовой. – Может, передумаешь, хозяюшка?

– Разве же я тебя учу растапливать печь? – нахмурилась Василика. – Ты, дедушка, дело свое знай, а в мое не лезь.

– Злой ты стала, – заметил Всполох. – Не хохочешь, не звенишь. Только скалишь зубы и мечешь ножи.

– Из Нави другими не возвращаются. – Она отвернулась и продолжила выкладывать на поддон сладкое тесто, вылепливая славные калачи с сушеной земляникой.

Пребывание в мертвом мире оставило след не только в душе. Василике постоянно хотелось есть. Голод сжирал ее, заставлял готовить сладкое и соленое, рыбу и мясо. Домовой, кормивший кур зерном и топивший печку, поражался. Сперва они со Всполохом вздыхали, мол, как похудела, побледнела, теперь же поражались тому, как быстро она умудрялась полнеть.

Однажды в избу заглянул Светоч. Василика встретила его как подобает.

– Во дела, – удивился он. – Сколько раз заезжал, было пусто, и вдруг – ты. А говорили, что сгинула.

– Как видишь, не сгинула, – хмыкнула Василика. – Присаживайся, гость дорогой, отдохни да закуси.

Багряный молодец посмотрел на нее искоса, но приглашение принял. Видимо, Светоч и Месяц думали, что Василика померла вместе с Ягиней, оттого не приезжали в гости, предпочитая останавливаться у других ведьм. Наверное, поэтому и Мрак не появлялся.

– Ну и ну. – Светоч смотрел, как Василика уплетает снедь с ним на пару. – Вот молодица так молодица!

– Зато тебе сразу видно, что не отравлено, – сказала она и схватила куриную ногу. Как же ей нравилось пряное мясо!

Калина за такое отругала бы. Молодицам полагалось есть как бы нехотя, по чуть-чуть и медленно, чтобы обед и беседа тянулись долго. Василика же набивала живот, как ратник, вернувшийся из изнурительного похода.

– Вот уж действительно, – хохотнул Светоч. – Ничего, девка, ешь, наслаждайся. Оно и правильно, пока организм молодой.

– Как будто старики плохо едят, – фыркнула Василика.

– Кто как. – Светоч зевнул так, что чашки на столе затряслись. – Некоторые продолжают набивать животы и ходят с во-от такенным пузом! – Светоч обрисовал круг руками.

– Не показывай на себе. – Она отложила обглоданную кость. – А то сам обрастешь.

Всадник Зари заливисто засмеялся, хлопнул Василику по плечу и запил сочную курицу круженцией сбитня. Медовое варево потекло по рыжей бороде. Светоч беззлобно ругнулся и пошел умываться.

Кажется, порядок возвращался. Ягини и Кощея больше не было, но небо оттого не рухнуло на землю, мир не разорвался на лоскутья, более того – за окном беспощадно наступала весна. Первоцветы пробивались сквозь сугробы.

Светоч погладил по гриве бурого коня и вскочил в золотистое седло. Красное солнце пробивалось меж заснеженных крон, и все белое отсвечивало кровью. Всадник махнул Василике рукой и ускакал прочь, пообещав непременно заглянуть снова и принести заморский гостинец, мол, молодой девке – все к лицу, так что надо рядиться и украшаться, пока не разменяла лучшие годы.

– Если это лучшие, что же тогда будет в худшие, – скривилась Василика. – Одной ногой в могиле я уже стояла, теперь и двумя не страшно.

– Чур меня, – фыркнул Всполох. – Что ни скажешь, хоть стой, хоть падай.

– А что я-то? – взглянула она на пламенного духа. – Лес останется, а я уйду. И лучше так, чем пережить его.

Если умрут боги, если люди вырубят леса и иссушат реки, то настанет царство Смерти на живой земле. Ничем хорошим это не закончится. Пусть лучше мавки разгуливают на пару с полудницами, Луна-Пряха ткет серебристое кружево, а Морана срезает ненужные нити и бросает их в мир мертвых. Так должно быть всегда.

Всполох приглядывал за домом не первый век. Его сотворили из пламенного круга первые ведьмы. Сперва использовали в войне, а потом битвы закончились, вороны отпировали, и дух остался служить одной ворожее, которая по старости совсем перестала справляться с хозяйством.

Всполох видел многое. Хозяйки избушки сменялись, сруб продолжал стоять, а золотистый круг – защищать дом от непрошеных гостей.

Всполох и Домовой приглядывали за домом, когда ведьмы отлучались или когда старшая умирала, а младшая еще не вошла в полную силу. С Василикой было немного иначе. Она вернулась из Нави и не застала наставницу.

Теперь Василика задумала страшное даже по меркам колдовского мира. Домовой пытался отговорить ее, но девка упрямилась. Да, такое бывало с молодицами. В сердце закрадывалось горе, пускало корни, порождая злобу и желание мстить. Чем сильнее бурлила кровь в человеке, тем страшнее было желание, но Всполох прекрасно понимал, что ведьма не передумает, пока не обожжется.

– Что будет, что будет, – причитал Домовой. – Она ведь всех нас погубит. Разозлится Мрак пуще прежнего, и все, все разорвется.

– А мне кажется, ничего не будет, – сказал Всполох. – Не удастся Василике его пленить.

Ей даже чужое обличье не удавалось сотворить. Сколько вылепливала, вырисовывала на коже морщины, меняла цвет глаз, перекрашивала ворожбой косу – все выходило нелепо, не по-настоящему. Василика старалась и так, и эдак, работала ночами, не жалея свечей, но больших изменений не было.

– Ладно, – нахмурилась она наконец, осмотрев порыжевшие волосы. – Лучше прибегнуть к мороку.

– А лучше вовсе ни к чему не прибегать, – пробурчал Домовой и тут же спрятался за печью.

– Хороши помощнички, нечего сказать, – заметила Василика.

– Не обижайся, – сказал Всполох. – Просто дело и впрямь недоброе.

Без всадника Ночи не будет ночей, а без них не видать покоя Светочу и всему миру. А что случится, когда Мрак вырвется из плена, злющий и жаждущий напиться крови?

Ничего хорошего. Кажется, в прошлый раз пострадал немалый кусок Леса вместе с мавками и двумя лешачатами. Оплакивали их аж до зимы. Один Леший не сказал ни слова – только глядел хмуро.

Нет, надо было что-то сделать, пока не поздно. Только что? Всполох – не человек, не дитя Леса и не сын Водяного. Он не мог пойти к людям за помощью, да и чем они помогут? Всполох задумчиво посмотрел в окно. Духи Нави бродили вокруг ворот, то и дело приподнимая костяные маски.

Мысль позвать лесного хозяина показалась Всполоху неплохой. Если Леший любит свое царство, он обязательно поможет отговорить Василику. Больше некому. Дух поделился этой мыслью с Домовым, и тот одобрительно закивал. Теперь оставалось дождаться, когда Василика заснет или отправится в Радогощь за тяжелой цепью.

Шли дни. Снег таял, земля потихоньку наполнялась теплом. Первоцветы зацвели ярче прежнего – в каждом углу запылало небесное пламя, а вслед за ними начали пробиваться белые ландыши. Всполох с довольным урчанием вдыхал цветочный дурман и радовался весне. Василика, наоборот, ворчала, что теперь придется бегать к речке с ведрами.

– А Мрак-то в гости не спешит, – цокнула она языком. – Ну да ладно, завтра схожу к кузнецу. Присмотрите за домом?

– Куда мы денемся. – Домовой хитро взглянул на Всполоха. – Все сделаем, хозяюшка.

– Не нравятся мне эти ваши переглядки, – покачала головой Василика. – Впрочем, делайте что хотите, главное, чтобы порядок был.

– Не забудь свечек купить, – добавил Всполох. – Заканчиваются ведь.

Василика кивнула. В деревне уже ходили слухи про купеческую дочку, что стала лесной ведьмой. Только мачеха с сестрами в гости не спешили, и неспроста. Всполоху казалось, что Калина побаивалась падчерицы. Прогнала девку из дому, а теперь Василика стала сильнее и могущественнее ее.

Как только Василика пересекла перелесок и направилась к деревне вдоль золотистого поля, Всполох помчался за ворота.

– Лесной царь-господарь! Лесной царь-господарь! – закричал дух. – Отзовись и выйди!

Вокруг замельтешили мавки и Навьи дети. Не бывало еще такого, чтобы домашний дух взывал к лесному. Страшно и вместе с тем интересно. Но поначалу ничего не происходило, Лес будто бы не отзывался. Всполох знал, что так положено, поэтому терпеливо ждал.

А потом заплясал снег, загудел ветер, зашептались травы между собой, и из-за дуба вышел статный олень с сияющими рогами. В глазах зверя отплясывало смарагдовое пламя. Всполох пригляделся и тут же узнал Лешего.

– Беда, лесной царь-батюшка! – обеспокоенно произнес дух.

– Что мне до ваших колдовских дел, – хмыкнул олень, качнув сверкающими рогами. – В моих землях все тихо да ладно.

– Это пока, – отозвался Всполох. – А вот как прогневает наша Василика Мрака, так и начнется. Она против него такое задумала, что разъярится он и не оставит ничего от твоих владений.

– Ну-ка рассказывай, – прищурился Леший. – И не вздумай врать.

И Всполох рассказал. Про крепкие цепи, за которыми Василика отправилась в деревню, про силу заговоренной стали, про подвал, где она собралась держать всадника Ночи, и про то, что он однажды вырвется на волю и начнет все крушить.

– В общем, спятила девка от горя, – подытожил Леший. – Хороша нынешняя ведьма, конечно, очень даже хороша и умна.

– Поговори с ней, – попросил Всполох. – Ты старше, тебя послушает.

Леший ничего не ответил и скрылся за деревьями. Пламенный дух вздохнул и отправился обратно в дом. Дело сделано, оставалось немного подождать.

Девки щебетали у колодца. Кто хвастался цветастой рубахой, кто – новым монистом, кто рассказывал, что скоро отправится в город. На Василику не обращали внимания. Сильный морок сделал ее почти невидимой, превратив в невзрачную старуху. Она по себе помнила, что молодицы страшатся старости и не хотят осознавать, что рано или поздно сами станут такими же. В толпе она заметила Марву. Сестра болтала с подружками, а те поддакивали, пугливо оглядываясь по сторонам.

– Глядите, ведьмина сестрица, – шептали злые языки.

Василика нахмурилась, но не выдала себя. Калине придется приумножить приданое дочерям, чтобы женихи не отказались от них. Кому охота породниться с ведьмой, даром что Василика не появлялась в деревне и не наведывалась к мачехе.

За колодцем стояла кузница. Там по-прежнему заправлял Михлай, возле него бегали подмастерья. Работы у них хватало – подковать лошадей, починить телегу-другую. Не зря у наковальни все кипело, а удары молота раздавались издалека. Василика приблизилась, полюбовалась новыми колесами для телеги, перевела взгляд на кузнеца, который стоял у порога и вытирал тряпицей потный лоб.

– Чего тебе, мать? – поинтересовался Михлай.

– Мне нужна большая цепь, – прохрипела Василика, – и не абы какая, а из лучшей стали. И длинная, целых пять саженей.

– Во бабка чудит, – почесал затылок кузнец. – И на что она тебе, а?

– Хозяин велел купить, – ответила ведьма. – Ему срочно надо. Сказал, поискать по разным деревням, поспрашивать, может, кто возьмется.

– А как звать твоего хозяина? – спросил Михлай.

– Купец Яшко, – соврала Василика. – Дом у него бога-атый, весь из червонного камня, да рук не хватает.

– Будет тебе цепь, – расправил он плечи. – За седмицу справлюсь, а может, и быстрее, смотря сколько заплатит твой хозяин.

– О, он человек щедрый, – усмехнулась она. – Про монеты не переживай. Через седмицу, значит? Что ж, пусть так. Можешь приступать к работе.

Михлай хмыкнул, задумчиво взглянул на Василику и кивнул. Она развернулась и пошла прочь. Ужасно захотелось увидеть родной дом хоть краем глаза, но Василика одернула себя. Деревенские не дураки – сразу прознают. Шутка ли – из ниоткуда явилась в кузницу странная старуха, а потом завернула к купеческому дому, где живет родня лесной ведьмы.

Возвращалась той же дорогой. Девки у колодца по-прежнему радовались весне, болтали и предвкушали, как сожгут чучело Мораны, пустят немного соломы по речке, а пеплом посыплют поля, чтобы боги дали хороший урожай, и напекут много сладких блинов.

– А что сестрица-то? – полюбопытствовал кто-то у Марвы. – Не объявлялась?

– Чур меня, – шикнула та. – Духу ее в нашем доме не будет, так и знайте!

Хороша родня! Василика недобро глянула на Марву и прищурилась. Так захотелось выплюнуть проклятие, что аж язык зачесался. Но нельзя было. Боги и без того оберегали ведьму и карали всякого человека, посмевшего обидеть. А если сама проклянет, то и на нее потом посыплются несчастья, одно за другим. Ничего, получит еще свое Марва, будет ей и женишок – славный пьяница, и сундуки, набитые щепками. Василика не умела толком предсказывать, но иногда видела то, что будет впереди и написано на чужом лбу.

А вот с Михлаем было сложнее. Наверняка кузнец потребует золотые монеты за работу. Но у Василики такого богатства не водилось. Она вдруг усмехнулась, вспомнив, сколько украшений лежало у Марвы в сундуках. Вот кто заплатит! Пусть знает, что с ведьмой шутки плохи.

Василика все же не выдержала и покосилась в сторону купеческого дома. Тот стоял, как прежде, возле мельницы. За расписными воротами наверняка носились чернавки, а Калина ворчала на них и обдумывала предстоящую свадьбу. Или только ждала сватов, кто знает.

Измазать бы свадебный наряд Марвы углем – вот была бы потеха! Нет, нельзя опускаться до подобного, ведьма не должна размениваться на такие мелочи. А люди злословили, злословят и будут злословить. Нельзя было ожидать вечной благодарности и уж тем более надеяться на человеческое милосердие. Не зря же к ведьмам приходят тайно, чаще всего под покровом ночи. Боятся чужих глаз, не иначе. Какая девка признается в том, что прокляла собственное дитя, извела мужа или приворожила незнакомого молодца, чтобы досадить злой соседке?

Хорошо, что старуху никто не замечал. Она прошла по рыхлой земле и скрылась среди заснеженных кустарников. Летом там поспевала кисло-сладкая жимолость, а ближе к осени – смородина и черника. Василика немного скучала по россыпям ягод, солнечной пижме, придорожным небесным цветкам. Хотелось надеть черный кокошник и прогуляться на русальную седмицу. Интересно, хватит ли у кого-нибудь смелости подхватить ведьмин венок?

Василика позволила себе прогуляться не спеша. Скинув обличье старухи, шла она, молодая, румяная, в валенках и Кощеевой мантии, которая так и переливалась на солнце. Удивительно, но нарядный кокошник подошел бы и к ней. Только не хотелось пока обвешивать себя украшениями – не до того было. А дома уже поджидала натопленная печь. Всполох смотрел, как Домовой заваривает смородиновый чай, и не забывал следить за пирожками, которые Василика поставила в печь перед уходом, чтобы поспели к ее возвращению.

– Почти готовы, – сказал Домовой. – Быстро ты вернулась, хозяюшка.

– Быстро? – не поверила своим ушам Василика. – Уже день кончается, а я выходила, когда солнце только поднималось.

– И как? – спросил Всполох. – Удалось?

– Ага, – улыбнулась она. – Еще как удалось.

Духи обеспокоенно переглянулись между собой. Задумали что-то? Вряд ли. Они не могли противостоять Василике. Домовой и Всполох помогали по хозяйству и не годились для чего-то потруднее. Она хмыкнула и, поставив валенки сушиться у печи, налила себе кружку чаю. Надо бы у кузнеца и лошадь сторговать, хотя девка на коне привлекала бы много внимания, а морок долго не продержится.

А ведь у Мрака тоже был конь, и не просто зверь, а частичка всадника Ночи, такая же лютая и смоляная. Он мог помешать задуманному. Василика не слышала ни одного рассказа о том, как кони освобождали своих хозяев, но не сомневалась, что скакун Мрака непременно попытается выручить его, сам или вместе с кем-то. И это следовало предусмотреть.

Заговоренной цепью лошадь не скуешь, а вот снадобья… Можно ли усыпить волшебного коня настойкой из сон-травы? Нет, это же не домашняя скотина и не лесное животное. Тут простыми чарами не обойдешься. Василика взглянула на сосуд с мертвой водой и усмехнулась. Да, речка Нави – дело другое. Она убивала всех, и неудивительно, ведь в ней – капли крови самой Мораны.

Богиня мертвых сотворила Навь и выткала черную речку, а чтобы заворожить ее, заклясть намертво и сделать речную воду отравой для живых, добавила туда несколько капель крови. Потому мертвая вода была очень ценной, хоть и смертельной. Пары капель из заговоренного мешочка или сосуда наверняка хватит, чтобы уморить коня. О том, где и как Мрак будет искать себе нового, если вырвется из оков, Василика не задумывалась – ее собственный Яшень умер из-за Мрака.

– Одумайся, – прокряхтел Домовой. – Недоброе это дело, а от недоброго добра не будет.

– Не будет, – согласилась Василика, откусывая румяный пирожок. Да, угощение удалось на славу – пышное, мягкое, со вкусом ягод – так и хотелось хватать один за другим.

– Так зачем оно тогда? – спросил дух.

– Не могу я иначе, понимаешь, дедушка, – вздохнула она. – Не мо-гу.

Василика знала: приступ вины ее не охватит, особенно если сходить к старому капищу Мораны и помолиться, мол, удружи, милая, напоследок, ты же богиня мертвых, покровительница мести и прочих недобрых дел.

Правда, в том капище давно уже обитала нечисть. Духи Нави нашли себе убежище возле деревянного кумира[3].

Временами Василика видела, как там загорался костер. Если прислушаться, то можно было уловить звон бубенцов и хохот. Почти живой, но нечеловеческий. Мертвецы пили лучшее вино и отплясывали, тряся масками. Вот ведь диво! Василика никак не могла вылепить одно обличье, а там – целая вереница, и у каждого по три разных лица, не меньше. Чудно, аж залюбуешься поневоле.

День потихоньку перетекал в вечер. Мрак не появился и на этот раз. Василика даже выглянула за ворота. Нет, не было там лихого всадника – только мавки трясли лохматыми кудрями, смеша лешачат. Убедившись, что все тихо, она вернулась в избу и принялась толочь засушенные травы. Запас снадобий потихоньку иссякал – деревенские часто бегали к Василике под покровом ночи. Приходилось помогать. Без ведьмы в деревне никак, да и ведьме тяжко жилось бы без деревни.

Всполох выжидал. Он верил, что Леший непременно появится или придумает, как помешать Василике. Пламенный дух верно служил ведьмам и всегда заботился об их жизнях. Отчего-то нынешняя неслась к краю пропасти. Видимо, сказывалось недавнее пребывание в Нави.

– Мы еще поборемся, – сказал Домовой, поправляя поленья в печи. – Ничего, хозяйка нас однажды отблагодарит, а пока будем ждать.

– Никуда не денемся, – хмыкнул Всполох.

Если Домовой мог умереть при разрушении избушки, то он, сам огонь, остался бы жить даже после смерти Василики, только один, без хозяйки и без своего угла. Одиночество Всполоху не нравилось – куда лучше, когда под боком живая ворожея с переливающимся внутри пламенем. Люди этого не видели, но Всполох не был человеком. В его глазах Василика вся пылала, при ворожбе ее кожа становилась багровой, а из рук летели искры.

Конечно, вместе с силой разгоралось внутри черное марево. То была боль, засевшая глубоко в сердце. Всполох видел, как тьма смешивается с червонными искрами, как что-то вспыхивает и гаснет. Это случалось, когда Василика злилась или бродила от угла к углу, планируя долгожданную месть.

– Конь, конь, конь, – бормотала она себе под нос. – Хватит ли одного сосуда или капель из мешочка на коня?

– Ну правильно, – хмыкнул Домовой. – Используй все, а потом будешь сидеть с пустыми руками, когда водица для дела понадобится.

– Ты, дедушка, говори, да не заговаривайся, – прищурилась Василика. – Не надо нам с тобой ругаться.

– Ягиня не одобрила бы, – едва слышно прошептал он.

Да, не одобрила бы. Прежняя хозяйка знала законы. Ругалась на Мрака, но никогда не покушалась на его жизнь. Да и можно ли убить всадника Ночи? Всполох в этом сомневался.

Вечерело. Василика зажгла пару свечей и принялась рисовать знаки на куске бересты. Новое заклятие плелось кружевом, текло, как бурная речка, казалось, еще немного – и зазвенит, защебечет или закаркает. В общем, оживет. Переплетенные знаки пылали и переливались золотом. Волшебство! Дивное и самое настоящее. Всполох улыбнулся. Василика тоже.

– Осталось всего ничего, – вздохнула она. – И волнуюсь, и не терпится. В Нави только и думала о том, как бы выжить и не сойти с ума, а теперь вот, – усмехнулась. – Аж удивительно.

– Нет тут ничего удивительного, – отозвался Домовой. – Мудрости прибавилось, жаль, не особо много.

Василика не выдержала – сделала вид, что хватается за кочергу. Дух мигом скрылся за печью. Всполох вздохнул, но осторожно, так, чтобы не поджечь избушку.

В ворота громко постучали. Удивленная Василика пошла глянуть, кто явился. У ворот стоял высокий и статный старик. Всполох пригляделся и усмехнулся: за обманным обличьем прятался Леший, и настроен он был серьезно, судя по тому, как искрились огоньки по его телу.

Гниль в ребрах

Домовой выставил на стол самые румяные пироги, налил свежего чаю и скрылся. Василика хмуро смотрела на гостя. Она догадывалась, что перед ней находится не обычный старик, но разгадать его никак не могла.

– Устал с дороги-то, – качал головой тот. – Шел вот в Радогощь внучку проведать, подумал, что через лес быстрее будет, а оно, вишь, как вышло. Ноги уже не те, болят.

– Помочь? – хмыкнула Василика. – Ногам-то.

– Не трать зазря снадобье, – сказал старик. – Я все равно скоро того… Да и идти тут всего ничего осталось, мне бы только ночь переждать.

Точно не человек. Человек не отказался бы от мази или снадобья, тем более что с бедных стариков ведьмы не брали платы. Да и брать там было нечего, кроме клюки и потертых рубах. Подобными вещами только падальщики и стервятники не брезговали.

– Ну пережди, – ответила Василика. – Вот тебе угощение, а если надо, помогу на полати забраться, там и отдохнешь после ужина.

Сама она, поев, уселась за шитье, чтобы заниматься делом и краем глаза наблюдать за гостем. Нитки и иголку Василика по-прежнему ненавидела, но до чего же нравилось выводить кривые швы, когда в избу приходили необычные гости или когда Месяц и Светоч, наевшись досыта, засыпали. И не поворожишь при чужих, и не уснешь сама.

– Доброе у тебя сердце, девка. – Старик с прищуром взглянул на Василику. – Доброе, и не смотри так. Жаль только, что больное, больнее моего.

– Мое сердце, мне с ним и жить, – нахмурилась она. – А ты, видимо, смелый, дедушка. Не каждый решится так с ведьмой говорить.

И не каждый после этого уйдет живым. Конечно, если то был простой человек, а не хитрец невесть откуда. И как только слепил обличье? Морщины ладные, совсем как настоящие, если не посмотришь колдовским взглядом, то и не поймешь ничего.

– Так-то оно так, – согласился старик. – Только соболезную я тебе, девка. Такая молодая, а уже всех духов распугала. Вишь, Домовой забился за печь и боится показываться. Где ж такое видано, чтобы духи своей хозяйки боялись?

– Уж не нажаловался ли он тебе? – Василика развернулась и со злобой глянула на печку.

– Много же в тебе боли. – Старик глотнул чая и вздохнул: – А боль, она как хворь, зараза. Забирается в душу и губит, губит, питается страданиями и убивает самое человеческое нутро.

– Понимаю, в какую сторону клонишь. – Василика отложила шитье и скрестила руки. – Признавайся, кто послал тебя? Светоч? Месяц?

– Посланники Дня и Ночи мне не указ, – спокойно ответил старик. – Как и я – им. Поэтому и пришел к тебе, Василика. У тебя даже земляничный чай и тот горечью отдает, как будто полынный отвар пью.

Дед ходил кругами и не хотел говорить напрямую. Впрочем, она уже догадывалась, чего от нее ждали, и не собиралась уступать.

– Устала я от твоих речей, – выдохнула она. – Или говори как есть, кто ты и зачем пришел, или ешь молча. Кровом и угощением не обделю, а вот разговоры – уж изволь.

Старик усмехнулся и на миг ослабил защиту. Этого хватило, чтобы Василика разглядела истинное лицо, далекое от человеческого: мшистые кудри с застрявшим мхом, смарагдовые очи и землистая кожа. Ни с чем не спутаешь и не забудешь, узнав однажды.

– В прошлый раз Мрак убил десяток моих дочерей и двух сыновей. – Леший нахмурился. – Сколько он уничтожит в этот раз, страшно представить. Я понимаю твою злобу, но если ты задумала месть, то лучше тебе уйти из Леса. Мое царство заботится о тех, кто любит его. Ты же делаешь страшное, вредишь не только себе и не думаешь ни о чем, кроме собственной злобы. Так не годится, Василика.

Сердце кольнуло, из рук вырвались искры. Не помня себя, она метнулась от одного угла к другому, схватила кочергу и тут же уронила. Василика не знала, куда ей спрятаться, что делать с гневом и болью, которые рвались изнутри.

– Выбирай, – сказал Леший, прежде чем исчезнуть. – У тебя достаточно времени на раздумья.

А потом крик Василики смешался со всплеском силы. Вся избушка заскрипела и чудом не рассыпалась. Желто-красное пламя взметнулось до потолка, лизнуло доски и тут же опало, затихло само собой. Ведьма шипела, хрипела, рычала и царапала ногтями древесину, не зная, куда деваться. Больная правда слишком сильно резала, разрывая изнутри.

Теперь Василика вспомнила все. Ее точно так же разрывало, когда Мрак потянулся к телу и захотел большего. Пламя хлестнуло его по ладоням, а потом вся она превратилась в червонный ком и чудом не убила всадника Ночи. Немудрено, что он разгневался и захотел поквитаться.

Осев на пол, Василика вцепилась дрожащими пальцами в волосы. Чтобы спастись от разрывающих голову мыслей, она начала вырывать руками прядь за прядью. Было больно, но лучше так, чем разрываться от внутренних мучений. Кусок за куском, только не у лба – там слишком больно, лучше на затылке. Она рвала и рвала, а затем успокоилась и легла, уткнувшись лицом в обугленные доски. Еще теплые, но уже не горячие.

Кощей говорил ей не сдаваться и бороться до конца, но никогда не рассказывал, что случалось, когда плечи не выдерживали тяжелой ноши, и кости начинали трещать, и все в теле рвалось, стонало, а жуткая боль ослепляла.

Никто не научил ее справляться с этим. Как быть дальше, Василика не знала.

Шипы выпали из ведьминого сердца. Всполох сам видел, как вместе с огнем выходила накопившаяся боль, смоляная, как вороньи крылья, и тягучая, как смола. Василика вырвала эту черноту из-под ребер, а потом выдохлась и растянулась на полу. Она долго не приходила в себя. Вечер сменился ночью, а ночь – ранним утром. В ворота постучал Светоч.

– Я открою, – сказал Домовой. – Надо принять гостя.

Багряный всадник почуял неладное. Пришлось домашнему духу признаться, рассказать все, начиная с того, что задумала Василика. Светоч сперва нарочито медленно жевал пироги, а потом сделал глоток сбитня и, выдохнув, произнес:

– Дело и впрямь дурное. Но ваша хозяйка осталась жива, а это большая удача.

– Главное, чтобы пришла в себя, – добавил Всполох. – Вдруг она так и останется лежать или очнется и станет еще злее?

– Не станет, – улыбнулся Светоч. – Уж мне-то можете поверить.

Верить ему действительно хотелось. Всадник Зари чего-то недоговаривал, и Всполоху подумалось, что он знал все заранее. Может, боги давно уже приняли решение, и Морана не оборвала нить Василики потому, что последняя сослужит службу и сделает то, чего все ожидали от лесной ведьмы.

– Вы ее оберегайте, – добавил Светоч. – Молода еще, многого не знает. Да и горе горькое повидала, оно-то ее и сломало.

– Знаем, – буркнул Домовой. – Думаешь, просто так обратились к Лешему?

Светоч одобрительно кивнул и продолжил пить сбитень. Всполох выскользнул в соседнюю комнату, где лежала Василика. Она по-прежнему спала, ровно дыша. Может, ее душа витала где-то далеко, решая, мстить Мраку или нет.

– Прощать всегда трудно, – донесся голос багряного всадника. – Для этого великая сила и великое милосердие нужны. Не у каждого оно сыщется. Ведьмам особенно тяжко приходится: люди гонят их отовсюду, плюют, криво смотрят, а сами тайком к ним бегают, просят помощи. И отказать нельзя, иначе боги разгневаются. Я иногда поражаюсь, как ворожеи еще не обозлились и не прокляли весь род людской.

– Обеты, – догадался Домовой. – Обеты, божьи милости и великое знание. Они ведают больше других, не зря же зовутся мудрыми. Потому и не обозлились.

– И все же… – Светоч вытер бороду, избавляясь от остатков еды и меда. – И в ведьмах есть что-то человеческое. Им не чужды слабости.

Всполох не знал, к сожалению это или к счастью. Он был рад, что Василика наконец-то избавилась от тяжелой ноши. Что с ней теперь будет? Осознает ли, что собиралась натворить? Хотелось верить и надеяться.

Леший сказал горькую правду. Василика поселилась в Лесу, приняла защиту и законы этого царства. А ведь оно всегда было щедро к ведьмам. Если от других он требовал крови, то от ворожей – ничего, кроме верной службы. Живи себе, приглядывай за хозяйством и сторожи Грань, чтобы духи Нави не лазали по деревням.

Василика, сама того не ведая, подставила под удар лесное царство, причем не единожды. Леший обошелся с ней мягко из-за Костяной Ягини – уж больно уважал старую хозяйку и не захотел, чтобы ее жертва оказалась напрасной. Но второй раз Лес не простил бы. Гнев чащобного царя мог обойтись слишком дорого всем, включая Мрака. А дальше – вражда с богами, нарушение миропорядка и разруха.

Впрочем, человеческие войны и вовсе начинались из-за нелепиц и путаниц. Неправильно сказанные слова, разбитое сердце княжны или отвратительный наряд царя – что угодно могло послужить поводом, особенно когда очень хочется пролить чужую кровь и немного – собственную.

Светоч поблагодарил за угощение и пообещал вернуться с подарком. Домовой проводил его с облегчением. Принимать гостей ему не нравилось, но приходилось. Всадникам нельзя было отказать в приюте, даже когда хозяйки не было рядом.

– Как думаешь, что будет дальше? – спросил он, убирая остатки угощения со стола.

– Если Светоч не соврал, то будет лучше, – ответил Всполох и юркнул в печь, чтобы посильнее разжечь пламя.

Он не ощущал холода, поэтому приходилось время от времени заглядывать в черноту и проверять, хорошо ли горит древесина. Так и задремал, примостившись среди копоти и гари.

За окном плясала Морозная Мать, бросаясь на первоцветы из последних сил. Снег падал на землю и тут же таял, а ветер больше не выл так люто, не сотрясал голые ветви дубов и хвою елей. Не зря поговаривали, что зима – время дикое, страшное, но завораживающее до смерти. Сам Всполох этого никогда не ощущал, зато много слышал от людей. Может, однажды огненному духу повезет переродиться добрым человеком из крепких костей и горячей крови? А что, вышло бы забавно. Чем боги не шутят, в конце концов…

Голову как будто набили камнями. Василика открыла глаза и не сразу поняла, что лежит в постели. Видимо, духи позаботились, больше некому. Рядом теплился Всполох. Домовой не показывался.

Она протерла глаза, села и хмуро уставилась на пламенного духа. Кричать, ворчать и злиться не хватало сил. Последняя вспышка выпила все, забрала злобу и боль, оставив покой и какую-то странную пустоту. Без-раз-ли-чи-е. Вот как это называлось.

– Пожаловались, значит, – прохрипела она. – Пошли на поклон к лесному царю и рассказали все.

– Что делать-то будешь? – В углу показался Домовой.

Ответа Василика не знала. Наверное, жить, дышать, таскать воду из ручья, ждать весеннего равноденствия, печь пироги, жарить блины и, может быть, искать плату за добротного коня, чтобы потом отправиться на городскую ярмарку и купить монисто-другое или усерязи. Больше, в общем-то, ничего и не хотелось.

– Можешь гордиться. – Василика прикрыла глаза. – Вы своего добились.

Нет, она не простила Мрака. Такое трудно простить. Но продолжать цепочку, множить злобу, погибель и липкую черноту желания не было. Опять внутри нее что-то переломилось, ушла злость, дававшая силу для мести. А задумка с цепями казалась такой нелепой, что становилось смешно.

– Ты больше не гневаешься? – осторожно спросил Всполох.

– Была гневливая, да вся вышла. – Василика зевнула и откинула покрывало. – Закончилась, считай.

Страстно захотелось в баню. Пришлось попросить Домового, чтобы отправился к Баннику и передал ему, мол, нужно натопить старую добрую мыльню, добавить побольше сухой древесины, чтобы пар шел от потолка до пола. Горячий пар, пропитанный травами, придавал сил. Хорошая баня поднимала на ноги даже мертвеца. Жаль, Кощей этого уже не почувствует.

Навье царство напоминало Василике угольное болотце. Оно затягивало, манило к себе и теперь, высасывало силы, оставляя сгнивать заживо среди умертвий и слепых шептух. Василика слышала их сопение отсюда и подавляла желание вернуться, зайти за алатырь-камень, чтобы хоть на миг увидеть знакомые бельма и услышать пронизывающий вой.

Василика невесело усмехнулась. Вроде бы молодица, а как заглянешь в душу, так мигом побежишь сооружать домовину и собирать ветки для погребального костра. Вокруг родного дома хватало маленьких, но крепких срубов, в которых покоились защитники рода. Такую же домовину однажды поставят ее отцу, чуть позже – Калине, а вот у сестер будут другие, непременно красивые, из резного дерева. Такие простоят не век и не два, а больше, намного больше.

С ведьмами дело обстояло иначе. Их домовины прятались в чаще, вот только обычно они умирали не своей смертью, а их тела… Тела исчезали как будто сами собой. У Василики тоже не будет дивного домика на маленьком полене. Однажды ее убьют злые духи или лесная нечисть. А может, люди. Она понимала это и тогда, когда постучалась в ворота к Ягине.

Василика встала, прошлась до выхода из избушки и вздохнула. Шум в голове потихоньку стихал, а вот уныние – наоборот. Схватив чистую рубашку, Василика направилась в баню. Там уже стояли тазы с остывающей водой. Хорошо, когда тебе помогают духи. Банник приготовил и веник, и ковши с травяными настоями. Славно.

Василика намывала тело без особой радости. В ее глазах больше не загоралось пламя, из ослабевших рук не сыпались искры. Все погасло и сделалось каким-то серым, почти как в мертвом мире. Почему-то воспоминания о нем теперь казались яркими. Она раз за разом мысленно возвращалась в костяной дом, осматривала залежи сокровищ, запасы и вспоминала лицо Кощея.

Жаль. Но это ничего не изменило бы.

Останься Кощей в живых, она охотно начала бы писать ему письма, слать подарки и с нетерпением ждать Врана. А может, Василика забыла бы про него и вспоминала бы изредка, когда не кипела голова от работы. И все же что-то шевелилось в ней при мыслях о Навьем царстве, что-то звало ее к алатырь-камню, просило вернуться. Оно напевало медовым голоском и рассказывало, что мертвая земля роднее живой. Василика тряхнула головой и вылила на себя таз с горячей водой. Пахнуло полынью и можжевельником. Травяной туман обволакивал тело, показывая обратное. Захотелось вплести в волосы цветы и отправиться в город, чтобы покрасоваться перед молодцами и отведать ярмарочных угощений.

Два мира разрывали ее по кускам. Оба были ей дороги. Василика мечтала то о каменных домах и шуме, то о вечной тишине и смоляной речке, а куда желала пойти на самом деле, не понимала. Странные чувства.

Из бани она вышла в смятении. Села у печки, всмотрелась в пламя свечи, надеясь увидеть хоть какой-то ответ. Огонь горел ровно, воск капал на блюдце, и никаких образов там не было. Тепло, запахи полыни и горящих поленьев – и больше ничего.

– Я не знаю, что мне делать, – призналась Василика.

Из-за печи показался Домовой, растрепанный и уставший. Дух хорошо заботился об избушке: помогал с готовкой, убирал полы, следил, чтобы полки не покрылись паутиной. Он никогда не скучал и не тосковал по былому.

– Делай что делается, – сказал он. – А что не делается, того и не делай.

Василика усмехнулась. Из рук валилось все, включая травы. Зелья не варились, ворожба не плелась. Неживое тянуло ее к себе. Перед глазами представали темные руки Мораны. Они гладили Василику по лицу, брали за запястья и вели туда, где пряталась тьма. Это была еще не смерть, но уже не жизнь.

За окном начинался серый день. Ночная метель уничтожила первоцветы, но снег все равно таял. Бледное солнце пробивалось сквозь облачную пелену. В лесу проснулись первые, самые сильные мавки, а в речках запели русалки, пробившись на воздух из-под растаявшей корки льда. Василика вышла на крыльцо.

– Сегодня деревенские будут жечь чучело Мораны и звать весну, – сказал Всполох. – Если хочешь, можешь пойти посмотреть.

– Откуда знаешь? – хмыкнула она.

– Птички напели, – выдохнул дух.

– Какие разговорчивые птички, – съязвила Василика. – Хотя можно и сходить.

Снова вспомнились слова Марвы. Хотела бы она взглянуть в глаза сестрицы, посмотреть на ее ясное лицо и подворожить немного. Обида на сестру не вытекла из сердца, осталась внутри, и Василика имела на нее полное право. Проклясть нельзя, зато можно сделать мелкую пакость, ну так, полушутя, чтобы Марва научилась держать язык за зубами.

Красоваться перед деревенскими не хотелось, слишком много чести. Сойдет и обычная рубаха, полушубок и сапоги. Хорошо, когда сундуки полны одеждой и обувью. Что-то приносили в дар, что-то Ягиня покупала, когда выбиралась на ярмарку, что-то дарили Светоч и Месяц.

Василика заплела косу и пошла, наказав Домовому и Всполоху присматривать за избушкой. Дорога к Радогощи лежала гладкая да чистая, без снега и липкой грязи. Наверное, духи леса стали относиться чуть добрее к Василике, раз прокладывали ровные тропки без колючих кустов.

Побитые первоцветы жались к деревьям. С еловых веток капала вода – талый снег. На широком дубе сидела мавка, сонно потирая глаза. Она с интересом взглянула на Василику, но ничего не сказала. Еще выше пели птицы, радуясь первым признакам весны. Кое-где пробивались первые ростки, чуть позже из них родятся клейкие листочки, немного шершавые на ощупь.

Мимо пронеслась тройка ворон. Василика проводила их задумчивым взглядом. Удивительные птицы. Они не улетали в теплые края, всегда и везде умея добыть пищу. Некоторые летали сквозь метель, не боясь гнева Морозной Матери. С виду тощие, вороны были удивительно сильными и выносливыми. Один Вран Воронович чего стоил.

Тропка вывела Василику к перелеску, за которым шумела Золотница. Широкий речной берег отделял немалый кусок лесного царства от Радогощи. Летом по ту сторону постоянно горели костры, и мавки часто бегали туда веселиться вместе с молодцами, а Леший ругал их и говорил, что однажды они доиграются.

С другой стороны перелеска находилась дорога, по которой можно было дойти прямо до Радогощи. Подходить к деревне прямым путем было сродни самоубийству – ее погнали бы прочь. Другое дело – широкий берег. Если попытаешься переплыть ледяную воду, русалки тут же потянут на дно. Пройти сквозь волны Золотницы мог только тот, кто хорошо заплатит кровью или золотом и тем самым покажет, что он в сговоре с нечистыми.

Василика ступила на песчаный берег. Тонкие ветви ив гладили волны. Она взглянула вдаль – на той стороне собрался люд: хохотали ряженые девки, усмехались молодцы. В цветастой толпе Василика различила Марву. Сестрица хвасталась перед подружками новыми сапогами, прижимаясь к крепкому детине. Ведьма усмехнулась, предвкушая веселье, а потом опустила ладонь в холодную воду и проговорила:

– С тобой кровь моя, тепло мое. Сила темная, сила буйная, схвати сестрицу, подари ей страх, забери ее радость. Да будет так.

Одним движением она достала из кармана маленький ножичек и резанула ладонь. Капли крови растворились в речке. На миг перед Василикой показались русалки. Они улыбнулись, показав острые клыки, и исчезли. Золотница приняла плату. Оставалось только подождать.

Василика закуталась в полушубок. Речка запела по-иному, сладко-сладко. Она притягивала, завораживала, заставляла душу шевелиться. То были русальи чары. Неудивительно, что молодцы потянулись к воде, а вслед за ними – и девки. Тут-то они и увидели Василику. Кто-то удивленно ахнул, кто-то завизжал, кто-то просто пожал плечами. Марва не сказала ни слова – сделала вид, что ничего не произошло.

– Она пришла посмотреть, как ее чучело будут жечь, – хохотнул детина.

– Так то ж разве не чучело Мораны? – спросила какая-то девка.

– Что Морана, что ведьма, все одно, – хмыкнула другая. – А ты что скажешь, Марва?

Василика усмехнулась и посмотрела на сестру. И впрямь, что скажет-то?

– Одно-то одно, – хмыкнула Марва. – Давайте лучше веселиться, пусть смотрит и завидует, а то небось совсем одичала среди нечисти.

Боится, и недаром. Воды Золотницы хлестнули Марву по ногам и потянули поближе. Она вскрикнула, снова поднялся визг, но речка не отпустила девку – все волокла и волокла, пока та не оказалась полностью в воде. Поднялись волны. Русалки хищно оскалились, обнажив белые клыки, заглянули в глаза ведьминой сестре, затем как бы шутя вытолкнули ее на берег. Василика не выдержала и звонко захохотала.

– Ведьма, – зло шикнул детина. – Слышишь, ведьма! Нет в тебе ничего людского, ничего доброго! Убирайся в свой лес!

– Настанет день, и ты придешь ко мне сам, – пропела Василика с колдовской силой, так, чтобы ее услышали на другом берегу сквозь смех Золотницы.

И скрылась среди деревьев, оставив деревенских недоумевать и злиться.

Нет, она не собиралась делать приворот или как-то по-другому привязывать полюбовничка Марвы. Просто Василика чуяла и видела: вот он ругается и пьет, вот жена, располневшая сестрица, колотит его и плачет, вот его гонят прочь из родного дома, вот он, решив насолить жене, отправляется к ведьме.

Богатой была Калина, да только ни один ларец не убережет девок от собственных глупостей. Купеческие дочки либо томились в богатых домах и плакали из-за неволи, либо шли за простых мужиков и – как ни странно – тоже роняли слезы и мечтали о лучшей доле.

Василика не стала смотреть, как будут сжигать соломенное чучело и водить хороводы вокруг костра. Славное дельце, только ведьме в том веселье не место. Сперва девки напекут блинов и заставят молодцев угадывать, где чьи, допытываться, какие вкуснее, а потом украсят красавицу Морану лентами, добавят сажи, будут долго гулять вокруг нее, а под вечер сожгут. Так родится первое пламя, первый костер у Золотницы-реки. Он напомнит о летних плясках, тепле, прогулках дотемна и тайных встречах под покровом ночи.

В Лесу Масленую седмицу праздновали по-другому. Проснувшиеся мавки лепили из снега цветы, лешачата кидались снежками, а духи Нави бродили по околицам, перелескам и тянули к девкам красивые холодные руки.

– Тепло ли тебе, девица? – появился один такой, сверкая смарагдовыми очами из-под костяной маски.

Василика зевнула нарочито громко.

– А ты не завидуй, – фыркнула. – Если уж так охота, пойди в деревню, выдай себя за живого и повеселись от души. Вечером все хмельные будут, лишнего человека в темноте мало кто различит.

– Колючая ты, Василика, – покачал головой дух. – Я вообще привык уже. Не первый день так. Просто, – он поправил рукой смоляные волосы, – скучно немного порой.

– Вот пойди и повеселись, – сказала она. – Можешь к моей сестрице в гости наведаться. Там тебе и хохот, и тепло, и калачи с блинами.

Дух заливисто засмеялся. Почти как человек.

– Как скажешь, Василика, – отозвался он. – Как скажешь.

Дух растворился среди хвойных веток, не тронув ее. Она не удивилась – с обитателями Нави бывало и не такое. Они могли появиться перед носом, а могли долго не показываться на глаза. Ягиня рассказывала, что духи утащили немало молодиц: вились вокруг ведьминых учениц, поили их сладким вином, а потом сжирали. Но если лесная ведьма оставалась одна, без преемницы, то она переходила под защиту Лешего.

Потому что кто-то должен был охранять Грань. Впрочем, Василика сомневалась в своей… живости? После возвращения и пламенной вспышки что-то в ней умерло. Может, она теперь нежичка, просто сама того не ведает? Оттого и духи ее не трогают.

А что, вполне может быть, – в ребрах ощущались пустота и холод, словно боги распороли ей грудь, вынули оттуда все теплое и оставили так. Василика прислонилась к клену, вспомнив, что деревья могут забирать людскую боль себе. Она почувствовала, как под толстой корой течет жизнь, как корни наполняются силой земли и передают ее кронам, окутанным солнечным светом. От этой радости зарождались листья.

Василика прикрыла глаза и попыталась слиться с кленом и передать ему всю свою черноту, бессилие, голод, холод.

– Забирай, – шептала она. – Забирай все и дай мне покой. Пусть внутри меня тоже настанет весна.

Дерево слушалось и вбирало липкую тьму. На душе понемногу легчало. Маленькие проблески света рассеивали пустоту, пока еще бледные и слабые. Василика вздохнула, протерла глаза и по-новому взглянула на Лес. Время Мораны заканчивалось. Жизнь побеждала Смерть. Весна уже шла с первыми цветами, первой зеленью и первым молоком. По всему лесу скоро начнутся пляски.

Василика выдохнула и улыбнулась. На одном берегу реки веселятся люди, на другом – нечисть. Раньше она сидела рядом с Марвой и чувствовала себя чужой среди хвастливых девок – теперь она так же будет сидеть возле русалок и утопленниц. Ни то ни се, но хотя бы живая. Жи-ва-я. После всего.

Василика старалась не думать о Кощее и Мраке, но порой не получалось. Однажды всадник Ночи постучится в ворота, захочет зайти в избушку, передохнуть или чего хуже. Она не знала, что с ним делать – теперь, когда все обиды вылились и исчезли. Наверное, боги подскажут.

С этой мыслью она пошла домой. Солнце светило сквозь густые облака. Серый день совсем скоро перетечет в вечер, и они с Домовым напекут много блинов и обязательно угостят Лешего и мавок с лешачатами. Так было заведено.

А потом растечется Жизнь, забурлит пламенной рекой, и времени на грусть не останется.

Прах – к праху, забытое – к забытому

Василика с урчанием укуталась в одеяло. Временами мягкая постель казалась ей волшебной. В царстве Мораны была голая земля и тонкое Кощеево покрывало – здесь же и подушка, и теплое одеяло, и свежие простыни. Жаль только, что поспать вдоволь получалось редко.

Вернувшись домой, она рухнула без сил и заснула. Домовой и Всполох пили чай и присматривали за печкой. Оба духа прекрасно понимали, что нынешняя хозяйка слишком слаба, поэтому не тревожили ее по мелочам. В конце концов, подмести пол мог и лохматый Домовой, то было дело нехитрое.

Василика проспала с раннего вечера до утра, пока Светоч не постучался в ворота. Пришлось вставать, наспех накидывать рубашку и лезть в печь, ища готовую еду. Всадник Зари хмурился, попивал черничный чай и словно пытался что-то сказать, да никак не решался.

– Что случилось-то? – Василика зевнула и сонно протерла глаза. – Беда какая?

– Да так, – замялся Светоч. – Не то чтобы большая беда, но есть такое.

– Ну так говори, не томи. – Она добавила в чашку немного меда и отпила. – Чего тянуть?

– Птицы нашептали мне, что средний братец собирается к тебе в гости, – проговорил багряный всадник. – Злющий и пакостливый.

– Ну что ж. – Василика пожала плечами. – Рано или поздно это должно было произойти.

Иногда она винила себя за то, что пошла тогда с Мраком, протянула ему руку, пила его вино и улыбалась, думая, будто смоляной дух развеет тоску и скуку. Теперь Василика пожинала плоды своего легкомыслия. Главное – никому не навредить, а остальное успеется.

– Хорошо, что предупредил. – И она усмехнулась.

Светоч тоже улыбнулся, допил чай и достал из сумки янтарное ожерелье и пару лент. Василика ахнула. Еще бы – настоящий янтарь! Настоящий! Она провела рукой по сияющим каменьям, не веря собственным глазам, затем схватилась за ленты, пропустила меж пальцев. Ткань легко скользила и переливалась при свете свечей. Шелк, не иначе. Василика не спутала бы шелк ни с чем. Отец часто привозил похожие ткани – остатки того, что не раскупили девки из княжеского терема.

– Ну удружил, – хмыкнула она. – Благодарствую.

– Наряжайся, молодица, – сказал Светоч. – Тебе пойдет.

– Слушай… – Василика с интересом взглянула на него. – А что, если я уеду? Не навсегда, конечно, а так, на месяц-два.

– Так ты ведь уже уезжала, – удивился всадник. – Как видишь, ничего не рухнуло, главное – возвращаться, присматривать за Гранью и помогать заблудшим.

Эта мысль зрела внутри, не давая покоя. Василика чувствовала, как вязкая темнота порой захватывала ее, давила шею и мешала свободно дышать. Дорога могла спасти ее. Ярмарки, песни, скоморошьи шутки, словом, все то, что находилось далеко от Леса, пряталось за каменными стенами. Было любопытно взглянуть и на княжеский терем, узнать, как живут белолицые девки, мажутся ли заморскими мазями, служат ли при них ворожеи со злыми глазами и темными помыслами.

Но сначала Мрак. От него не увильнешь. Чем раньше они встретятся, тем лучше. Василика верила, что теперь он ей по силам. В Нави были твари пострашнее, да и Кощей научил ее обороняться и бить по слабым местам. Да, у нее хватит сил оттолкнуть этого… женишка, будь он неладен.

– Мне пора, – неожиданно произнес Светоч. – Солнце скоро взойдет.

– Да, – кивнула Василика. – Поезжай.

Она проводила его до ворот. В воздухе пахло сыростью, а еще – ранней весной. Первые травинки пробивались сквозь склизкую почву, у речки кричали утки. В первые два месяца птиц было полно, что в лесу, что в перелеске. Дикие утки и селезни водились неподалеку от ручьев и громко кричали. Деревенские часто охотились на них, но так, постольку-поскольку. В Радогоще прекрасно знали: пока ты выслеживаешь утку, мавка выслеживает тебя. Лесная нечисть страшно не любила, когда люди приходили толпами и пытались наловить зайцев, уток или еще какую дичь. Чтобы охота удалась, надо было непременно задобрить Лешего и его дочерей – оставить у перелеска снедь, резануть ладонь и дождаться, пока капли крови упадут на траву.

Лес любил людскую кровь. В ней было пламя Жизни. У нечисти внутри текла мшистая жижа, совсем холодная. Неудивительно, что они жаждали тепла и огня.

Василика вернулась в избу и начала убирать недоеденный завтрак. Тишина угнетала. Всполох и Домовой не показывались, а больше не с кем было поговорить. Скука жуткая. Василика присела на лавку, взглянула на развешенные охапки полыни. Летом придется много трав собирать, сушить, отваривать снадобья, высчитывать, сколько дней осталось до полнолуния.

Но до этого еще далеко. Василика собиралась встретиться с Мраком, затем проверить обережный круг, убедиться, что все в порядке, а потом купить в Радогощи хорошего коня и отправиться в город. Она уже знала, кто заплатит. Представив замешательство Марвы, Василика засмеялась. Ничего, с сестрицы не убудет, у нее полно добра в сундуках.

День летел быстро. Василика вспоминала ворчливую Ягиню – она не дала бы ученице присесть ни на миг. Шутка ли – молодица впервые за долгое время не бегала из одной комнаты в другую, не ворожила до последнего выдоха, а читала старые рукописи, разучивала малознакомые знаки и иногда посматривала на печь – там пропекался хлеб с творогом.

Василика знала: силы ей понадобятся вечером. Светоч не стал бы врать. Если сказал, что Мрак приедет, значит, приедет, постучится в ворота или ворвется огромной темной тучей, явив свое истинное лицо. Она волновалась, хоть и повторяла себе, что сталкивалась с чудовищами пострашнее, жила в Нави целых полгода и вернулась оттуда назло всем.

– Ты ведь не станешь на него нападать? – озабоченно спросил Всполох. – Помнишь же, что сказал Леший?

– Не стану, – угрюмо буркнула Василика. – Но и нахальства не потерплю.

Если хочется начать бой, то повод найдется всегда. Можно даже соль отыскать в несоленых пирогах, а мед – в настойке полыни. Василика поднесла к губам веточки сушеной пижмы и вдохнула травяной запах. Вдали от печи пахло хвоей, можжевельником и другими травами. Зимой в том углу было холодно, но теперь он казался Василике самым прекрасным. Видимо, любовь к травам передавалась вместе с ведьминским даром.

– Интересно, – обернулась она к Всполоху, – может ли любая девка стать ворожеей, если захочет?

– Любая девка может попробовать, – невозмутимо ответил дух. – Но если боги не благословят, то беда ей. Вон у Ягини восемь учениц погибло. Ты девятой стала. Все хотели ворожить, выплетать заклятия, да не сложилось – сгинули.

Целых восемь, выходит. Забавно. Василика не могла представить, чтобы кто-то другой был на ее месте, пусть даже много лет назад. Удивительное дело: в Радогощи ходили слухи, будто Костяная ведьма сжирала девок на завтрак, обед и ужин, но при этом всегда находились и такие, которые шли к избушке и стучались в ворота. Что же гнало их из дома? Замужество? Несчастная любовь? Любопытство?

– Ярге и Неждане, – продолжил Всполох, – ворожба давалась легче всего. Они так ладно творили ее, что я налюбоваться не мог.

– И что с ними стало? – хмыкнула Василика.

– Яргу утащили русалки. Кажется, она стала водяницей и теперь поет в волнах Золотницы, – сказал дух. – А Нежданка загулялась с духом Нави. Поцеловал он ее, и дело с концом.

– Дура, – подвела итог она.

Всем было известно, что поцелуй мертвеца губит людскую душу. Не зря ведь духи, бродящие по лесу, обладали удивительной красотой, прямо-таки манящей и чарующей. Василика никогда не видела таких статных молодцев, с правильными чертами лица и поразительной нежностью в глазах. Но даже она понимала: ложь. Обман, морок, дурман – что угодно, но только не истина. На деле твари Нави клацали незримыми клыками и силой воли сдерживали голод, который разрывал их животы изнутри.

Хотя сама Василика была едва ли умнее Нежданы. От когтей Мрака ее спасли жертва Ягини и гостеприимство Кощея.

– Обычная молодица, – вздохнул Всполох. – Горячая кровь и жажда неизвестного. Вы вечно мечетесь в поисках непокоя, а потом жалуетесь на судьбу-судьбинушку.

– Это ты верно подметил, – горько усмехнулась Василика. – Сам сказал, горячая кровь. А жажду и вовсе никак не обуздаешь.

– Потому так много девок среди мертвецов, – подметил дух. – Только две трети доживают до зрелости или старости, остальные не знают, куда деваться от силушки, бурлящей в крови.

Василика ничего не ответила, прошлась пальцами по рукописи. От колдовских знаков исходило знакомое тепло. Там были защитные заговоры, заклятия против разных хворей и пара черных проклятий. Их Ягиня писала мелким почерком, как будто не хотела, чтобы кто-то увидел. Василика понимала, что в темной ворожбе нет ничего хорошего, но знания пригодятся всегда. Она выучила проклятия, запомнила каждую черточку, но пробовать не стала, уж слишком красочно Ягиня описывала последствия: «…зачарованного охватывает смоляное пламя, и он мечется, не зная, куда деваться и что делать, а после теряет рассудок и становится похожим на дикого зверя; то уже не человек, но и не мертвяк».

Жуть какая! Как она только дожила до старости, практикуя эти чары? Шутка богов, не иначе. Ягиня много раз повторяла, что у черного колдовства слишком велика цена. Ведьма учила Василику разбираться в травах, защищаться, но умалчивала о ворожбе на крови и костях. Между прочим, с помощью темной волшбы можно было даже призывать мертвых – защитников рода или кого пострашнее.

Однажды Василика видела, как Ягиня применяла колдовство на крови. В их ворота тогда постучала заплаканная девка и пожаловалась на игошу, который выл по ночам и не давал спокойно спать. Имени игоши девка не знала, поскольку ее сестра – и мать младенца – утопилась. Пришлось идти к реке и звать ее с помощью родной крови. Водяница отозвалась и выплыла навстречу. В обмен на щедрое подношение она назвала имя и исчезла в волнах Золотницы.

Ягиня тогда хмурилась и цокала языком, бурча про дурных молодиц, которые сами не знали, что творили, а потом заснула. Такая ворожба сильно выматывала. Василике пришлось таскать воду и готовить для Ягини похлебку из курятины. Мясо после тяжелых обрядов было необходимо – оно помогало быстрее восстанавливаться.

Пожалуй, стоило приготовить похлебку и теперь. Василика вышла во двор и с неохотой взяла топор – она не любила рубить кур. Повертела топор в руках, посмотрела на несушек – и отложила оружие в сторону.

– Всполох, – позвала Василика, – отзовись-ка, пламенный дух.

– Чего надобно? – Из глубины печки выполз Всполох.

– Можешь, – вздохнула она, – умертвить курицу?

Всполох понимающе кивнул. Не успела Василика моргнуть, как запахло палеными перьями и у ее ног рухнула поджаренная птица. Довольный своей работой, Всполох подкатился следом. Видимо, ему было не впервой умерщвлять птиц.

Василика подождала немного, пока тушка остынет, а потом потащила мертвую курицу на кухню. Мясником она, конечно, не была, но кое-чего умела. Уроки Ягини не прошли даром. Старая ведьма с таким ехидством смотрела на попытки купеческой дочки, что Василика назло ей резала и резала, пока не научилась ладно отделять мясо от внутренностей. Правда, кухня потом была в жутком беспорядке, и Домовой сильно ругался, раскладывая посуду по местам.

Время как будто бы замедлилось и потекло, словно травяной мед. Василика положила куски мяса в горшок, добавила овощей и отправила в печь. Во дворе громко кричал петух. Еще бы – запах обугленных перьев отпугивал птиц. А вот духи, наоборот, приблизились к воротам и бродили вдоль обережного круга, словно ища место послабее.

– Не ждите, – хмыкнула Василика, выйдя на порог. – Не будет вам поживы.

До жути красивые девки и молодцы перестали улыбаться и разлетелись в разные стороны, растворяясь между деревьями. Василика чувствовала их сквозь деревянный забор, а если поднапрячься, то можно было и увидеть: где – густые косы с лентами, где – мужские кудри.

– И правильно, – выглянул Домовой. – Гони их прочь, хозяйка. Нечего им тут делать.

– Как потеплеет немного, поеду в город, – зевнула она. – Куплю нам всякого, может, даже цыплятами обзаведемся.

– Ага, – согласился дух. – Верное дело. А мы за избушкой присмотрим. Если что не так будет, я обязательно ворона пошлю, он тебя разыщет.

– Не переживай, – фыркнула Василика. – Сбегать не собираюсь.

Повидать бы городские стены, взглянуть на целые ряды каменных домов, погулять по ровным дорогам и посмотреть, как живут бояре! Можно было бы и в заморские земли наведаться, да только там хворь гуляла. Говорили, будто в царствах люди не любили мыться, оттого часто болели и вымирали целыми деревнями, а травниц и целительниц сжигали на кострах. Дикие земли, в общем.

Василика мало верила слухам, но проверять не хотела. К соленой воде ее не тянуло. Мало ли какая нечисть там водилась? Это тут своя, привычная, а там что? Чудовища, говорящие на незнакомом языке? И как с ними договариваться – тоже неясно. Люди, ходившие в море на ладьях, наверняка знали и умели. И отец Василики также был среди них. Возвращаясь, он никогда не рассказывал о диких землях – только привозил шелка и пряности, балуя дочерей, а Калине всегда дарил мониста, усерязи и кольца.

Если честно, то и женился он из-за того, что некому было дом в порядке держать. Старая нянюшка не справлялась, а чернавки тем и пользовались, бездельничая иногда. Калина же взяла хозяйство в свои руки. При ней и еда была готова, и каждый угол сиял от чистоты, и мыльню топили постоянно. Ладная хозяйка, тут ничего не скажешь. Жаль, что они с Василикой не поладили. Мачеха ведь не была злой, скорее слишком заботливой. Страшно ей становилось, когда деревенские всякое болтали о ее девках, и особенно о падчерице.

В небе кричали грачи. Целые стаи возвращались из южных краев. Василика засмотрелась так, что почти забыла про котел. Вспомнила, когда пахнуло дымом. Спохватилась, мигом подкинула еще дров и проверила, хорошо ли варится мясо. На миг захотелось взять его и опрокинуть, а потом надеть Кощееву мантию, украсить голову черным кокошником и заявиться в купеческий дом, мол, вот я какая стала, румяная, ладная и сильная.

– Сперва переживи этот вечер, – усмехнулась она.

Солнечные лучи скрылись за облаками. Серый день помаленьку заканчивался. Вот и похлебка приготовилась, и хлеб к ней поспел – осталось только наполнить большую глиняную миску и хлебать с удовольствием. Василика попробовала, выдохнула – солоно, жирно, как и должно быть. Но есть расхотелось.

Она смотрела, как солнце подползает к краю, и пыталась унять волнение. Если выплетать ворожбу дрожащими руками, ничего хорошего не выйдет. Следовало сохранять спокойствие. На словах было легко, на деле – не очень. Устав от томительного ожидания, Василика взяла гребень и принялась расчесывать волосы. Хорошо, что додумалась взять его с собой в Навь, иначе пришлось бы отрезать всю косу.

Василика только начала переплетать пряди, как вдруг в ворота постучали, да так резко и требовательно, что она подскочила. Сердце пропустило удар. Да, ошибки быть не могло – приехал-таки, явился спустя полгода. Захочет ли довести начатое до конца?..

– Отопри ему, дедушка, – обратилась Василика к Домовому. – Пусть входит.

Дух вздохнул и неохотно поплелся во двор. Всполох затих в печи. Василика нахмурилась и приготовилась ворожить. Гость приближался. Стоило Мраку зайти в сени, как в избушке повеяло холодом и погибелью. Как она раньше этого не замечала? Или он намеренно прятал под мороком?

– Здравствуй, Василика. – Всадник Ночи улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли доброжелательности. – Сколько лет, сколько зим.

– Присаживайся, гость дорогой, – сказала она. – Есть будешь?

– Квасу бы, – фыркнул Мрак. – И хватит.

Василика встала, повернулась к печке, выудила оттуда чугун и перелила напиток в кувшин. Недобрый молодец не шелохнулся – сидел так, будто ждал чего-то. Она молча поставила квас на стол и села на лавку, подальше от Мрака и смрада, исходившего от него. Ничего хорошего в нем действительно не было. Василика видела это совершенно ясно, и чем дольше всматривалась, тем сильнее винила себя за глупость.

Мрак схватился за кувшин так, будто мучился от жажды целый век. Он пил жадно и долго, пока кувшин не опустел. Говорили, в сытом госте не стоило искать злобы. Хотелось бы Василике в это верить, но не верилось.

– Благодарствую. – Он вытер бледные руки о полотенце.

– Что-нибудь еще? – уточнила ведьма.

Всадник Ночи помотал головой, мол, ничего больше не надо. Василика пожала плечами и села за шитье. Удивительно, как часто ей приходилось браться за нитки в последнее время. Но такого гостя не отвадишь. А Мрак ничего не говорил и не делал – только смотрел на Василику. Долго смотрел. В глазах его мелькали искорки. Чутье нашептывало ей: колебался и думал.

Лепестки выходили отвратительно. С каждым стежком узор становился все более кривым. Но оставлять шитье она не спешила. Лучше переживать из-за ниток, чем из-за неладного гостя. Да и руки чесались. Василика сдерживалась с трудом – уж больно хотелось дать Мраку смачную пощечину и спустить с крыльца, как нашкодившего пса.

А он все сидел и сидел, не кривил губы в усмешке, не пытался заговорить – продолжал смотреть. Что-то в нем то вспыхивало, то гасло. Воздух от внутренней борьбы. А может, он сам боялся Василики? Кто знает, вдруг ему Месяц нашептал чего или Морана во сне явилась, пошевелила тонкими губами, наказала не трогать лесную ведьму. Нет уж, слишком много чести для смертной девки, не стала бы богиня за нее заступаться. Но что же тогда так повлияло на Мрака? Василика вспоминала, как убегала от него, цепляясь за гриву Яшеня, и никак не могла понять, что сталось с всадником Ночи.

Огарок свечи догорал на столе. Нитки в полутьме стали почти черными, но она продолжала делать стежок за стежком, гоня прочь дурные мысли. С виду Василика выглядела занятой, а на деле была напряжена, как струна гуслей. Того и гляди лопнет через миг-другой. Ведьма прислушивалась к каждому шевелению воздуха, пытаясь предугадать действия Мрака.

Но всадник Ночи так ничего и не сказал. Полюбовался Василикой и молча вышел, захлопнув дверь. Не знай его, лихого и дикого, она подумала бы, что влюбился, оттого и печалится. Но посланники богов не умели чувствовать то же, что простые люди. Не зря ведь у них не было ни родного дома, ни жены – ничего, только верный конь да бесконечная дорога.

Василика много раз представляла эту встречу, но никогда не думала, что все случится вот так глупо и нелепо. Приехал, помолчал и уехал восвояси. Впрочем, кто их, буйных нечистых, разберет?

Полная луна ярко освещала комнату, наполняя силой снадобья на подоконнике. Чуть позже Василика перемешает каждое, заговорит, отправит в кладовую подальше от любопытных глаз. Нечего гостям знать о ведьминых делах. Впрочем, Месяца колдовские зелья совсем не волновали – он крошил хлеб в миску с молоком и ел с аппетитом.

– Не скажешь ли, что с твоим братцем стряслось? – спросила Василика. – Помнится, раньше Мрак был менее сговорчив.

Месяц заговорщически улыбнулся и произнес:

– Недавно было затмение, а затмение – это единственное время, когда мы втроем встречаемся все вместе. – Он схватил пропитавшийся молоком мякиш. – Не смею говорить о подробностях, но если вкратце, то Светоч знатно поколотил Мрака за все его проделки и сказал, что в следующий раз проклянет и призовет богов. Брату пришлось покориться.

Все девичьи помыслы о неземной любви мигом улетучились. Василика усмехнулась: ответ был у нее прямо под носом, а она взяла и не увидела. Глу-па-я.

– Вот оно что, – отозвалась. – И славно, может, меньше шкодить будет.

Не только ей выслушивать о нарушенном миропорядке. А может, Светоч и Леший сговорились и всерьез взялись за них обоих, но никто в этом не признается. Даже грустно стало из-за нелепости произошедшего. Как-то оно все катилось по кривой дорожке. Захочешь свернуть – она мигом притворится ладной, ровной, как в городе, а как привыкнешь – снова скривится и обернется непроглядной тропой, по каким лишь мавки и лешачата бегают.

– Только не говори им, что знаешь, – продолжил Месяц. – Иначе обидятся, а их обида всем дорого обходится.

– Да уж не скажу, – ответила Василика. – Можешь не переживать.

Ее вообще скоро в Лесу не будет. Завтра же отправится куда глаза глядят, лишь бы подальше от деревни и высоких ветвистых стен, за которыми прятался алатырь-камень. Опостылела Василике обычная жизнь. Уж теперь-то она знала точно: не место ей нынче в избушке. Потом вернется, наведет порядок, примет гостей, сделает запасы, проверит обережный круг, усилит его, дополнит новыми знаками, попросит Всполоха умертвить курицу, но все это будет потом.

Месяц доел хлеб и отправился в путь на белоснежном коне. Он пообещал Василике привезти однажды лучший наряд из заморских земель. Она представила, как серебряный всадник ходит по ярмарке, и чуть не рассмеялась. Чудный молодец. Не человек, а все же добрый: подарки дарил, девок не портил и с благодарностью принимал угощение.

Василика улеглась в постель в надежде наконец-то отоспаться. Пожалуй, подушки, набитые сеном, и одеяло сильнее прочего удерживали ее в избушке. Вряд ли в придорожных трактирах найдется чистый, не засаленный угол с хорошей постелью. Не раз придется коротать ночь у костра или блуждать по неведомым деревням в поисках хоть какого-то ночлега.

Стоило ей закутаться в толстое одеяло, и желание отправиться в путь на рассвете тут же пропадало. Постель возле печи казалась настоящим спасением от усталости. Будь ее воля, Василика проспала бы целую вечность или просидела бы на лавке седмицу-другую – и чтобы кто-нибудь подавал ей чай и еду, убирался в доме. Но бездельничать было нельзя, уж точно не лесной ведьме.

Она перевернулась на другой бок и задумалась. Ехать ли завтра, решиться или нет? Снова ведь будет жаловаться на опостылевшую жизнь и угрюмо смотреть на недоеденную похлебку. А потом все исчезнет, и мир сузится до мягкой перины и теплого одеяла.

– Кажется, я заболеваю. – Василика дотронулась до горячего лба и тяжело вздохнула.

Из тоски зарождалась хворь и потихоньку ползла по телу. Нет, если не поедет, то будет жалеть сильнее.

Страшно было не найти своего места – всю жизнь вот так проездить, попробовать разное и понять, что все ей не годится. Колдовское ремесло легко давалось Василике, но вместе с силой росла и усталость. Иногда руки становились словно чугунные – как опустятся, так и не поднимешь, сколько ни пытайся. Ни мыльня с травяным паром не помогала, ни снадобья.

Василика зарылась лицом в подушку, прячась от страшной мысли. Она мертвела, как Кощей, только быстрее. День-другой, и начнет искать погибель.

Царство Мораны оставило на ней след. Василика ушла из мертвых земель, но они навсегда остались в ее сердце вместе с костяным домом, слепыми шептухами и гнилой плотью. Оно не отпустит Василику ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще. Такой была плата за вход. Не зря ведь говорилось, что живой не место среди нежити.

Ведьма не послушалась, и теперь мертвые земли настойчиво звали ее, просили снова зайти за алатырь-камень, не давая покоя. Она чувствовала, что вязнет, как в болоте, погружаясь все глубже, но совершенно не понимала, куда бежать и где искать спасение. Не у Мораны же, в конце концов.

Месяц не соврал Василике – братья действительно встретились во время затмения. Пересеклись все трое удивительным образом. Тогда Светоч и Месяц сделали то, что давным-давно собирались.

Они долго думали, как унять не в меру буйного братца, переговаривались между собой за спиной богов, пока не додумались до страшного.

– Боюсь, они не одобрят, – нахмурился Месяц.

– Что же, спустить ему бесчинство? – прищурился Светоч. – Ты ведь знаешь Мрака. Он не станет долго терпеть, даже если мы возьмем с него клятву.

Ведьмы были правы, когда говорили о заговоренных цепях, только не знали, что заковать в волшебную сталь можно не только тело, но и силу.

– Чего звали? – насмешливо спросил появившийся Мрак. – У меня и без вас, дорогие братцы, дел хватает.

Месяц холодно улыбнулся и поманил всадника Ночи к себе. Тот дернул поводья и подъехал ближе, почти вплотную. Как только Мрак наклонился, чтобы услышать брата, тот тут же схватил его за горло. Светоч подскочил с другой стороны и, надавив на щеки, заставил непокорного открыть рот.

Мрак хрипел, бился, сопротивлялся, но было бесполезно – мертвая вода из Навьего мира сделала свое дело, и всадник Ночи обмяк, заснув надолго. Не теряя времени, Светоч и Месяц зашептали древнее заклинание, выплетая двенадцать цепей – с виду серебристых и невесомых, но на деле стальных и неимоверно тяжелых.

Они поступили хитрее – не стали прятать силу наглого братца в середину, а вплели ее в заговоренную сталь, ворожбой сковали буйный дух Мрака, а затем скрыли цепи подальше от людских глаз. Братья договорились поместить колдовское плетение туда, где встает красное солнце и где ярче всего светит луна.

Когда цепи тяжело рухнули вниз, на соленое дно, Месяц вытер пот со лба. Светоч тоже устал, но надо было сделать еще кое-что. За мертвой водой последовало зелье забвения.

– Оно будет действовать постепенно, – сказал Светоч. – Он начнет забывать не сразу. Память будет исчезать по частям. Сперва наша встреча, а потом все остальное.

– Хочешь сказать, он забудет наших ведьм? – усмехнулся Месяц. – Это ты хитро придумал.

– Он вообще почти все забудет, – покачал головой всадник Зари. – А если и вспомнит, то не сможет ничего сделать.

На том и порешили. Мертвая вода усыпила Мрака ненадолго. Он очнулся, когда братья уже ушли. Помотал головой, громко выругался и, вскочив на коня, понесся дальше, так и не поняв, как очутился над морем. Наверное, нес силу ночи, как и всегда.

Русалья седмица

Темную синеву постепенно захватывали багряные лучи. Пушистые облака наливались кровью, а из-за края выползало огромное солнце. Рассветы и закаты почему-то поражали Всполоха больше, чем любая ворожба. Он всматривался в звезды и думал, что однажды тоже окажется среди них. Пламенный дух не был человеком, но это не мешало ему мечтать.

Он не понимал, отчего люди грустили, когда кто-то умирал. Ведь душа оставалась живой, просто, выполнив свое предназначение, отправлялась дальше. Оставила тело, ну и что? Оно ведь все равно утратило и красоту, и силу. Но люди, вместо того чтобы радоваться за близкого, который отправился далеко или остался стеречь род, плакали и печалились, а некоторые убивались всю жизнь. Странно, в общем.

Василика тем временем собирала котомку, складывая все необходимое: обереги, травы, снадобья, пшеничную кашицу, немного хлеба, гребень и чистую рубашку. Всполох догадался, что она уходит.

– Ты куда? – поинтересовался дух.

– Уезжаю, – ответила ведьма. – Нет сил сидеть в избе и ждать, когда пройдет время и я не смогу толком с печи подняться. Не хочу в лесу томиться.

– А как же Грань? – испугался Всполох. – Кто ее сторожить будет?

– Так я вернусь, – улыбнулась Василика. – Проедусь немного по белому свету и вернусь к русальей седмице. Буду собирать травы и запасаться ягодами к зиме, как обычно.

– Возвращайся поскорее, – прохрипел Домовой из-под печки. – Мы будем ждать.

На том и порешили. Ведьма переплела русую косу, проверила, хорошо ли защищает избушку обережный круг, а потом перекинула котомку через плечо, вышла за ворота и прочла заклятие, чтобы те скрылись от посторонних глаз. И пророс вместо двери колючий кустарник, а Василика – Всполох видел сам – обратилась в старуху и пошла в сторону Радогощи. Видимо, собиралась купить коня, только вот за какую плату, неясно. Впрочем, Всполох – не человек, чтобы лезть в чужой карман.

Пламенный дух осмотрел опустевшую избу и со вздохом пополз назад, в печь. Надо ж было кому-то сторожить ее, хранить поленья в тепле и не давать им прогорать слишком сильно. Домовой поохал, сказал, что работы станет жуть как много, и тоже скрылся. Заснул, видимо. Оно и правильно, хороший сон всегда укреплял что людей, что духов. Даже мавки и те засыпали поздней осенью, прячась среди древесных корневищ, а по весне вставали, наполненные силой природы, и начинали сладко петь.

Песня их доносилась сквозь скрытые ворота. Наверное, молодцам она показала бы дивной. Многие путники думали, что так петь могут только красные девки. Это их и губило. Интересно, скольких погубят мавки этим летом? Наверняка много. Люди так любили собирать грибы и ягоды, что забредали даже в чащу, но лишь немногие оставляли подношение или платили каплями крови, чтобы задобрить лесных духов и спокойно уйти.

– До русальной седмицы так до русальной седмицы, – проворчал Домовой в полудреме. – Мы дождемся, никуда не денемся.

А деваться и впрямь было некуда.

Новая чернавка не нравилась Калине. Кривоносая какая-то, не шибко умная, нерасторопная. То и дело приходилось ее подгонять. Хотя свою работу прекрасно знала.

Иногда Лада щурила глаза и так косилась на ее дочерей, будто хотела сделать какую-то пакость. Марва и Любава пытались обходить эту чернавку стороной. Они вообще не любили сталкиваться со слугами – не зря же для тех придумали другие лестницы. Но Лада постоянно попадалась им на пути, и руки ее – Калина и Марва заметили – были гладкими и белыми.

Когда муж Калины Радомир вернулся из очередного путешествия, в доме все девки носились, вычищали углы, готовили, помогали Марве и Любаве одеться, причесаться, только этой неладной Лады нигде не было видно. Но стоило Радомиру сесть за стол, она появилась словно из ниоткуда.

– Чего тебе? – буркнула Калина. – Зачем пришла? Работы мало, что ли?

Лада, не сказав ни слова, лишь невесело усмехнулась и вмиг обратилась, сменив обличье. Уже не служанка стояла перед Калиной, а ее пропащая падчерица Василика, о которой в Радогощи ходило столько слухов и баек, что становилось страшно. Одно время Марва и Любава боялись к колодцу выйти – другие девки смотрели косо и спрашивали про сестрицу-ведьму.

Калина присмотрелась. До чего же изменилась Василика! Русые волосы как будто потемнели и стали почти каштановыми, в косу были вплетены смарагды и шелковые ленты, а червонная рубаха сменилась смоляной, с маками. Вот уж и впрямь лесная ведьма! К такой без гостинца лучше не ходить. А глаза-то, глаза какие колючие и злющие!

– Я с батюшкой поздороваться пришла, – фыркнула Василика. – Мы с ним давно не виделись, вот решила прийти да принести гостинцев.

Она достала из кармана несколько каменьев и положила на стол, между кувшинами сбитня, мисками с кашей и мясом. Радомир зарделся и покраснел, Марва и Любава ахнули. Еще бы: в своих письмах купец уверял Калину, что не желает больше видеть родную дочь, раз та и впрямь стала ведьмой и породнилась с нечистью.

– Садись, пожалуй, – сказал Радомир. – Поешь с нами, порадуй чуров[4].

Чернавки тут же подбежали и принесли Василике миску. Падчерица не стесняясь накладывала себе побольше мяса и ела, зыркая то на Радомира, то на сестер, то на мачеху. Сколько слухов будет! Лесная ведьма гостила в их доме! Надежда выдать дочерей этой осенью растаяла, а между тем близилась русальная седмица – время, когда добрые молодцы ловят венки в речке и приносят назад девкам. Кто же теперь выловит веночки Марвы и Любавы? Да ни один мужик не захочет жениться после такого!

И обижать Василику не стоило. Злой стала девка. Мало ли, прогонишь, а она наворожит в ночи, и воцарится в купеческом доме горе. Нет уж, Калине такого не надо. Она надеялась, что непутевая падчерица сама поймет, прочувствует, что ей не рады, и уйдет прочь.

Обед проходил в тишине. Дочки неохотно жевали, Калина тоже толком не ела, только пила вино. Радомир вздыхал и кривился, с трудом скрывая негодование.

– Вижу, батюшка тоже не хочет меня видеть, – хмыкнула Василика. – Ну что ж, воля ваша. Если понадоблюсь, сами найдете. Знаете ведь, где живу.

Не успела Калина моргнуть, как девка выскочила из-за стола, обернулась вороной и вылетела в окно. Вот тебе и падчерица. Хороша, других слов не найдешь. Радомир, сославшись на головную боль, ушел к себе. Калина с досады ударила кулаком по столу. Марва поджала губы, а Любава всхлипнула. Дочки дурами не были, понимали, что появление ведьмы ни к чему хорошему не приведет. Жди теперь кривотолков и косых взглядов. Лучше бы Василика вообще не появлялась, сидела бы в своей избушке, грызла бы птичьи кости и не ходила бы дальше перелеска. Слишком много бед от этой девки.

Не было ничего удивительного в расписных городах. Да, ряды каменных домиков, резное дерево то тут, то там, всюду люди, шум, гам, чуть ли не на каждой улице пели скоморохи, а торговцы хватали за руки и кричали в уши, расхваливая свои товары.

Василика повидала всякое. Побыла и чернавкой в княжеском доме, и богатой молодицей, и птицей, и мышью, и молодцем в расшитом кафтане. Научившись принимать разные обличья, вылепливать новые лица из пламени, перекидываться зверем, ведьма стала почти неуловимой и неузнаваемой. Если кто и чуял ворожбу, то не мог сказать толком, что происходит и где находится виновница.

Василика обошла половину Холмогорского княжества, чтобы понять: ее дом находится в лесу у деревни. Там, где стоял купеческий дом и где пели песни целое лето. Тоска по прошлому настолько захватила душу, что она решила на обратном пути заехать в купеческую избу, повидать мачеху и отца.

Жаль, конечно, но это надо было сделать, иначе Василика так и продолжала бы мечтать о том, как придет в купеческий дом нарядная, как встанет перед Радомиром и Калиной, поведает о себе, и все ее мигом зауважают. Нет, никогда простой люд не станет уважать лесную ведьму. Непонятна она им, как и ее сила.

Единственным местом, где ее действительно ждали, была избушка. Та самая, которая, по слухам, стояла на курьих ножках, а внутри нее сидела злая ворожея и грызла человеческие кости. Василика улыбнулась: чего только не придумают, лишь бы себя попугать лишний раз! Да, она и впрямь сторожила Грань, не пускала любопытных к алатырь-камню и следила, чтобы духи не прогуливались дальше перелеска, но никогда не ела людского мяса. Впрочем, пусть боятся, так надежнее будет.

Василике захотелось проехаться по Радогощи открыто. Она не стала прятаться – вернула себе человеческое обличье, принарядилась, села на коня, ожидавшего на постоялом дворе, и запрыгнула в седло. Впервые за долгое время ведьма чувствовала себя княжной, но никак не купеческой дочкой. На нее смотрели со страхом и интересом, кто-то вскрикивал, кто-то охал. Девки одергивали молодцев, а те чуть не сворачивали шеи, провожая ее взглядом. Какая-то старуха кинула в Василику камень, но тот мигом полетел обратно. Бабка ахнула и быстро спряталась за забором, проявив удивительную ловкость. Коготь, вороной скакун, заржал. Пришлось пустить его в галоп. Уж слишком нервно он переносил поездки по людным местам, зато как ладно скакал по лесам и вдоль полей!

Василика помахала деревенским на прощание и понеслась к родному перелеску. За кустарниками, березами, еловыми ветками вились дикие тропки. Чуть поодаль от них стояла знакомая избушка, скрытая от глаз заклятием.

– Тпр-ру! – Василика остановила Когтя.

Колючие кусты шиповника налились зеленью, как и ветвистый плющ. Глядишь, вот-вот поспеют волчьи ягоды, кислые и ядовитые для простых людей. Василика нашла место, где багрянец шиповника пылал особенно ярко, и выплела кончиками пальцев заклятие. Маленькие огоньки заплясали в ладонях. Коготь недоверчиво шевелил ушами. Он боялся нечисти, которая выглядывала из-за деревьев, – лешачата озорно улыбались, мавки смотрели с опаской.

Кусты шиповника с шелестом и хрустом поползли в стороны, зелень потихоньку исчезала, а на ее месте вырастали знакомые ворота. Василика спрыгнула на землю, отперла их, затем сдвинула полено, чтобы широкие створки разошлись посильнее перед Когтем.

Стоило им зайти во двор, как куры с кудахтаньем бросились врассыпную, а Всполох, ничуть не изменившийся, подкатился к Василике и усмехнулся:

– Сколько лет, сколько зим, хозяйка.

– Не так уж и много, – пожала она плечами. – Вы тут как?

– Спину ломит, – донеслось из избушки. – Ноги не ходют толком, ничего из еды нету, а хозяйка вечно в разъездах, не заботится обо мне, старом.

– А ты все так же ворчишь, дедушка, – засмеялась Василика.

Как приятно возвращаться! Вот-вот она распряжет коня, выпьет ягодного чаю и рухнет в мягкую постель. Дом ощущался как… дом, родной, привычный и спокойный. Здесь не надо было прятаться от чужаков, врать, оборачиваться кем-то. Василика вдохнула запах хвои и прислушалась.

За воротами пели мавки с птицами, а вдали звенела Золотница, приманивая путников. Эх, соскучилась она по свежей речной водице, по русальим хвостам и чужим очам, которые выглядывали из-за кустов. Нигде, даже в столице Холмогорского княжества, не было такого дивного запаха – смеси хвои, листвы и ягод.

Василика пообещала себе отоспаться, а потом сходить на речку и поплясать с русалками да водяницами, тем более что со дня на день начнется зеленая седмица и везде загорятся жаркие костры, а молодцы с девками будут прыгать через них и бросаться прямиком в прохладную воду. С этими мыслями Василика зашла в избу, скинула дорожную накидку и крепко обняла Домового, который тут же засмущался, а потом и вовсе уполз под печь, повторяя, что хозяйка сошла с ума.

Может, и сошла, кто его знает. Только на душе было легко, будто всю ее выкупали в целебных водах и залечили, а что не исцелилось, то стерлось, как следы на песчаном берегу.

Венок у Василики вышел ведьминским. Ивовые ветви она переплела с еловыми, на которых торчала пара шишек, затем добавила еще ромашек, немного мяты, одуванчиков; долго думала, рвать ли белоснежную кувшинку, покачивающуюся на воде неподалеку от берега, а потом махнула рукой – пусть растет и радует мавок. Для завершения не хватало еще пылающих кубышек. Василика усмехнулась: во красота, слов не подберешь, чтобы описать!

Если Калина отпустит дочерей, то у Марвы наверняка будут ленты, бубенцы, яркие маки, а Любава добавит розу – дивный цветок, который рос в их саду. Когда-то давно отец привез несколько черенков. Одни погибли, но другие прижились и цвели каждый год. С тех пор венки купеческих дочек выделялись среди других. Только Василика обычно плела что-то блеклое, как болотная тина, и походило оно скорее на кочку среди топей, чем на сплетение красочных цветов.

– Ди-и-ивно, – пропела мавка.

У нее самой на голове был венок из ивовых веток с соцветиями пижмы.

– Как думаешь, кто-нибудь захочет его выловить? – усмехнулась Василика.

– Только тот, кому такое счастье надобно, – отозвалась русалка, выплывая на берег. А у этой венок из водорослей переливался в солнечных лучах. Ряды мелких белоснежных ракушек, украшающие его, напоминали нитки жемчуга, и выглядело оно так, будто среди травяных волос затерялось белое злато.

Все трое разом засмеялись. Никто не захочет миловаться ни с ведьмой, ни с мавками, ни с русалками и утопленницами. Ни один молодец не возьмет в жены нечистую, не захочет смешать свою кровь с колдовским варевом. А ведьма не захочет сидеть дома да растить детей, одного за другим.

К слову, о детях. Лешачата разводили костер и носились друг за дружкой со звонким смехом, обнажая маленькие клыки. Василика поневоле залюбовалась. Они мало чем отличались от деревенских ребят. Подумаешь, зеленоватая кожа да непослушные землистые кудри. У некоторых они и вовсе казались болотными, а на голове было что-то вроде кочки. Вот уж кому бы точно подошел ее венок.

А на другом берегу зажглись первые костры. Василика всмотрелась. Она искала Марву и Любаву, но сестры не показывались. Может, Калина решила их не пускать на этот раз? Все же женихи были – зачем? А может, уже и не было. Интересно, как сильно она опозорила родной дом своим появлением? Люди, не знавшие истинных печалей, часто искали, что обсудить, осудить, кому перемыть кости.

Так уж повелось, что человек должен кого-то ненавидеть или хотя бы недолюбливать, иначе будет постоянно болеть. То было действие черной силы. Она копилась в каждом, набухала, как просянки на коже, а потом лопалась, выливалась через рот или убивала изнутри, проделывая брешь в животе либо сердце. Василика сама еле справлялась с тьмой, что клыками впивалась в ребра.

На том берегу ее заметили. Показывали пальцами, выкрикивали проклятия, просто глазели. Нашлись и те, кто не обращал внимания, устав от слухов. Василика не уходила – продолжала сидеть среди мавок и греться на солнце, радуясь, что лешачатам удалось-таки разжечь славный костерок и натаскать сухих веток, чтобы пламя разгоралось еще ярче и не гасло целую ночь.

– На русальную седмицу суша с речкою роднится, – доносились голоса. – С чешуей твоя девица, жаждет кровушки напиться.

Василика улыбнулась. Эту песню пели каждый год. С нее начинался праздник. А когда солнце исчезнет за краем мира, все мавки и русалки ринутся на другой берег, прикинутся обычными девками и будут миловаться с людскими молодцами до первой зари. И так будет продолжаться семь дней, и воды речки примут всех.

Сам Водяной запретил топить людей на русальную седмицу, таков неписаный закон. А тот, кто прольет кровь – неважно чью, красную или зеленую, – навлечет на себя страшный гнев. Его проклянут и боги, и нечисть, и не сможет он ходить ни по суше, ни по воде, ни среди простого люда.

– Ты ей крови не давай, ты в костер ее кидай, – подпевали девки.

Василика тоже думала, не перескочить ли через речку. Без морока, без чужого лица. Кто ее различит в темноте среди толпы? Марва и Любава могли бы, но чутье подсказывало, что им будет не до того.

А на берегу собиралось все больше мавок. Замелькали травяные ожерелья и дивные венки, одни тонкие, золотые, другие увесистые, огромные, из листьев, мха и редких цветов, какие росли только в глубине чащи. Они с нетерпением ждали темноты, этой покровительницы любви и ворожбы. Русалки и водяницы тоже повылезали, сидели у берега, махали огромными чешуйчатыми хвостами, но держались подальше от костра.

– А правду говорят, что сам Леший пляшет среди вас? – спросила Василика.

Мавки залились смехом, хитро переглянулись, а потом отозвались:

– Может, и правду, но батюшки в Радогощи сегодня не будет. Ему один кмет кое-что обещал на русалью седмицу.

Наверное, ребенка. Мавки любили уводить людских детей в леса. Те могли стать колдунами или лешачатами. Бывало, конечно, и так, что Леший женихался с людскими девками, и от того рождалось… разное. Не нечисть, но и не люди. В основном волхвы, знающие тайное, но не способные забираться вглубь леса.

Золотница запела пуще прежнего. Переливчатые волны с дикой силой забились о берег. Василика вытянула ноги к воде. На ступнях оставались пена и мелкие ракушки. Солнце садилось, озаряя водную синеву кровавыми лучами. И чем становилось темнее, тем ярче загорались яркие очи мавок. Все они жаждали одного – поплясать вдоволь на другом берегу и погреться возле теплых, пышущих силой молодцев, послушать биение их сердец и получить хоть капельку пламени, такого близкого и далекого одновременно.

Василика запрыгнула на иву, совсем как мавка. Села на ветку, замахала ногами и оскалилась. Праздничное веселье потихоньку вливалось в кровь. Она как будто по капле вкушала сладкое ягодное вино и хмелела, чувствуя жажду. До жути захотелось пуститься в пляс, обнять какого-нибудь молодца, а потом затащить его в кусты и целоваться, целоваться, целоваться, не обращая внимания ни на что. Чтобы кровь внутри кипела пламенем и взрывалась, чтобы всюду звенело и хохотало, горели костры, темнота скрывала лица и никто не мог узнать друг друга.

В зрачках заплясало пламя. Василика улыбнулась и облизнула губы, наблюдая за опускающимся солнцем. Небесная кровь сменялась чернотой, вскоре девки пустят венки по волнам Золотницы, а молодцы кинутся в буйную речку. И тот, кто подхватит нечистецкий, а не людской, будет до зари миловаться с мавками и русалками. Впрочем, молодцы не жаловались – в темноте все девки походят друг на друга. Будь среди них сама Морана, ее никто не узнал бы.

– На русальную седмицу что русалка, что девица, – хохотали молодцы.

Солнце падало, закатывалось за край и уходило в черноту. Последние сумерки плясали на воде, сверкала и рыбья чешуя. Василика не выдержала – коснулась хвоста сидящей рядом русалки. Скользкий, немного шершавый – совсем как у щук. Русалка с любопытством взглянула на ведьму.

– А помнишь, я тебя пыталась затащить в воду? – спросила она с усмешкой.

– Помню, – хмыкнула Василика. – И что с того?

– Хорошо, что не далась, – заметила русалка и засмеялась. – А то остались бы без ведьмы на этот год!

Когда вода почернела, мавки устремились на другой берег. Сперва самые смелые, а самые осторожные выжидали, пока не станет видно речного дна в проблесках луны. Русалки делали так же. Одни хотели веселья, и как можно быстрее, другие помнили о людском коварстве.

Василика тоже решила не торопиться. Уж ее-то наверняка узнают, тем более что на другом берегу показались Марва и Любава, нарядные, статные, в пышных венках. У Марвы алели маки, у Любавы – сплошь белые цветы. Но молодцы к ним подходили неохотно, как ни старались сестры привлечь их внимание.

Василика злорадно усмехнулась. Получили свое. А Золотница тем временем запела по-иному, снова забились пенистые волны о берег, и девки – все разом – подхватили венки и кинули в волны. Мавки, водяницы и русалки последовали их примеру. Василика тоже схватила свой, осмотрела, вдохнула запах хвои и тины и бросила его на воду. Пусть ловят, если хотят.

Молодцы кинулись в реку. Кого-то сбивали с ног русалки, кто-то поскальзывался сам, кто-то греб руками совершенно нелепо и потихоньку тонул, а кто-то искал среди обилия цветочных кругов нужный. Мавки, русалки с водяницами хохотали, всматриваясь в волны.

– А этот, этот как хорош! Ух, как воды руками перебирает!

– О, смотри, выхватил-таки. Жаль, не наш!

– Ой, что творится! Какой красавец в стороне тонет! Неужто прибавление в нашем семействе?

Венок Василики исчез в волнах. Не поймали. И славно. Иначе пришлось бы миловаться не по своей воле. Помнится, она этого всегда боялась, потому плела венки поменьше, чтобы терялись среди речных вод. Калина ее за это ругала, но ничего не могла поделать. Зато теперь можно было наблюдать за цветочно-травяной чередой без страха.

А праздник все набирал силу. Чем быстрее сгущался мрак, тем больше нечисти перекидывалось на другой берег. Конечно, многие знали, что у молодиц дивной красы кровь далеко не красная, но разве впервой? Каждое лето мавки, русалки и утопленницы гуляли с людьми. Василика дождалась, пока речка станет совсем черной, а потом расплела косу и пошла к молодцам. Если кто узнает ее среди толпы, то вряд ли подаст виду.

Пылающие костры отражались в воде. Русалки и водяницы обнимали молодцев, толкаясь у берега, а те поили их ягодным вином и брагой. Простые девки тоже не скучали – парни нечеловеческой красоты окружили их, угощали крупной земляникой и густым черешневым соком. В ночь первых костров все любили и поили друг друга, приправляя питье и снедь дурманом. Сама Василика пустилась в пляс, слившись с остальными. Какой-то молодец подхватил ее и лихо закружил. Она засмеялась.

Хорошо, когда в сердце цветет воля! Можно было миловаться с кем угодно и когда угодно. Ее, ведьму, в пляске тащили к кустам и страстно целовали. Все сильнее, все громче хохотала Василика. Она не первая и не последняя – все то же самое творилось рядом. Мавки миловались и жадно вились вокруг живых. Холодные губы касались теплых, и от этих прикосновений зарождалось пламя.

Сердце Василики пропускало удар за ударом. Ай да ночь, ай да буйная! Только пей, пой и отдавайся любви со всей силой. Славно и чу́дно. Столько жара в теле, что хоть отбавляй, а вокруг не меньше. Живое пламя рождалось и отплясывало среди них, проскальзывало в прикосновениях, поцелуях и танцах. Кто-то миловался прямиком в воде, наверняка с русалкой, кто-то клялся в вечной верности, кто-то обещал пойти в лес вслед за милым. Василика знала: все это забудется, когда закончится русальная седмица, но разве это мешало верить и рассыпаться искрами в порыве чувств?

Стало тепло, как никогда раньше. Она вскрикнула, а потом с улыбкой рухнула на землю, уснула под чужой рубахой. Как только покажутся первые лучи, дивная волшба исчезнет, чтобы вернуться на следующую ночь. Сладкая, медовая седмица, с искрами, ягодами, травами. Чужие ладони хватали ее руки. Она даже не спросила имени, да и зачем? Все равно не было видно лица, да это и не важно.

Главное – жар и прикосновения. Не зря Василика вернулась, ой не зря.

После русальной седмицы все забудется, люди снова начнут смотреть на нечисть с презрением и завистью, но только не сегодня. Можно было даже замуж выйти первой ночью, пожениться полушутя, без особых клятв, а в конце расстаться и забыть друг друга. Так делали многие. Василике же не хотелось давать лишних обещаний, даже в шутку.

– Пойдешь за меня, красна девица? – напомнил о себе молодец.

– Не пойду, – засмеялась она. – Ой, не пойду! – И прильнула к нему.

Хотел бы на самом деле, выловил бы ее венок из реки. Впрочем, это не мешало им целоваться, а в следующий миг Василика исчезла, растворилась в темноте. Ушла, решив нырнуть в холодную речку и немного остудить голову, чтобы пуститься в пляс с новой силой.

Звезды в небе колыхались, на зеленых соснах сидели совы, смутно знакомые. Ведьма помахала им рукой, прежде чем ее подхватили русалки с водяницами и закружили в хороводе.

Все сплеталось, словно ивовые ветки, и пело. Василика пожелала, чтобы это веселье длилось как можно дольше, чтобы ночи на русальную седмицу казались длинными, а дни – удивительно короткими, буйными и зелеными. Да будет так.

Эпилог

Про лесную ведьму в Дальних Вьюнках болтали всякое: и что она оборачивается нетопырем, летая ночью в небе, и что любит людское мясо, причем пожирнее, и что сыновья кмета к ней на поклон ходят.

Ксанка не знала, где была правда, но верила, что зря болтать не станут. Сама она редко ходила к перелеску, дрожала, заметив в кустах смарагдовые очи. Наверное, нечистые следят. А может, сама ведьма? Вдруг ей захотелось супа из молодицы… Ксанка вздрогнула.

Как и все, она страшилась ворожеи едва ли не сильнее, чем гневливого батюшку. Старый кузнец постоянно пил, иногда поколачивал жену и кричал на дочку. Мать Ксанки однажды не выдержала – повесилась. С тех пор в их доме поселилось горе. Ксанка плакала постоянно – когда заметала избу, выпекала хлеб, кормила скотину. Но и того было мало. Однажды батюшка вернулся злой-презлой, видимо, в трактире снова отказались давать в долг. Он накричал на сонную Ксанку и вытолкал ее за ворота, сказав, чтобы шла прочь и не возвращалась.

А куда ей идти-то? Не осталось ни матери, ни батюшки. Горечь заполнила душу, жалила в самое сердце. Ксанка плакала, но тихо, – сказывалась старая привычка. Батюшка колотил ее за слезы, поэтому рыдать она научилась едва слышно, так, что не сразу поймешь.

Сперва ей захотелось утопиться, нырнуть в Золотницу-речку и примкнуть к утопленницам, звать оттуда батюшку, приходить к нему и плясать у ворот, мечтая о мести. Разве ж то не славно? Но нет, со своим теплом она не желала расставаться. Поэтому Ксанка перемазала нижнюю рубаху родной землей, как было заведено, чтобы не забыть дорогу назад, а потом пошла к перелеску. Может, ведьма не такая уж и злая? Вдруг она поможет Ксанке?

Дальше перелеска ступать было страшно, но она преодолела себя. Как сжала руки в кулаки, как побежала по тропке, вьющейся среди густых дубов и елей. Потом ее окружили заросли кустарника: колючие ветки, алые цветы, черные ягоды, неизвестные Ксанке. Завидев вдали пламя костра, она обрадовалась. Неужто люди? Вот повезло!

Но чем ближе подходила, тем сильнее убеждалась: нет, не люди – нечисть в костяных масках. Они плясали что есть сил, пускали, рассыпая вокруг, искры, пили из расписных чашек неведомое варево и обнимались.

– Чур меня! – Ксанка сложила шиш. – Чур меня, уйдите! – И коснулась перемазанного землей подола.

Лес ее услышал. Зашумели черно-зеленые кроны, ветви закрыли костер, а тропка вильнула и повела дальше, к берегам Золотницы. Здесь речка текла иначе: темная, звонкая, буйная, она била волнами в берег так, будто жаждала расколоть его. Если бы не русалки, сидевшие на ветвях, Ксанка не побоялась бы подойти и взглянуть поближе. А так пришлось обойти стороной, и тут впереди замелькали огни ведьминого дома.

– Благодарствую! – Ксанка низко поклонилась Лесу, зная, что он ее слышит. – Спасибо, что привел. У меня нет с собой гостинцев, но я обязательно тебе отплачу.

И, словно в ответ, ухнули где-то в вышине совы. Убедившись, что ее слова долетели до незримых обитателей, Ксанка развернулась вперед и, собравшись с силами, громко постучала в деревянные ворота.

– Кого это там принесло? – донеслось с той стороны. – Иду я, иду.

Голосок был девичий. Ксанка сперва удивилась, а потом напомнила себе, что ведьма могла принять любое обличье. Колдовство же. Жуткое, ужасающее ремесло. Ну и ладно, будь что будет! Лучше уж попросить приюта у ведьмы, чем вечно скитаться среди неживых.

Успокаивать заплаканных девок Василика не умела. Она не знала, что делать с Ксанкой, которая свалилась ей на голову посреди ночи и надеялась, что та ее спасет от всех бед, а точнее – от дурного батюшки, которого поедали нечистые, причем довольно давно.

Известно ведь, что если человек постоянно пьет, то его душа погружается в темноту все больше и больше, становясь кормом для многих тварей. Василика не могла вернуть девке батюшку – значит, оставалось только заварить мятный чай, напоить, а затем уложить в постель. Пусть сперва успокоится, придет в себя, а потом уже подумает.

– Тоже мне, чудила, – пробурчала Василика. – Явилась в ночной сорочке, с выпученными от страха глазами. Такую посреди леса увидишь – дар речи потеряешь.

– Она тебя боится, – хмыкнул Всполох.

– И было бы из-за чего! – возмутилась Василика. – Можно подумать, это я прихожу к людям, перемазанная сажей, и стучусь в ворота посреди ночи.

О ней, конечно, много чего болтали, причем в каждой деревне ходили свои байки. Сама Василика слушала и не переставала удивляться. Собрать бы эти сплетни вместе и пересказать князю – точно в главные скоморохи запишут.

Что делать с девкой, Василика не понимала. Ученицу брать ей было рано, сама еще мудрости толком не набралась, а если девка останется, то ее непременно сгубит Лес. Непонятно, как ее мавки вообще пропустили. Неужто из любопытства? Или захотели посмотреть на сонную и недовольную ведьму?

Василика взглянула на потертые карты. Вот где прятался ответ. Она не любила это дело, да и предсказания ей давались с трудом. Не умела толком связывать одни знаки на картах с другими, лишь общее значение понимала. Василика тяжело вздохнула и начала перетасовывать колоду. Если совсем честно, то карты пугали ее своей правдивостью. Эти незамысловатые картинки могли и порадовать, и беспощадно ранить.

– А ты точно меня не съешь? – в который раз спросила Ксанка.

Ведьма закатила глаза и выдохнула.

– Если ты продолжишь задавать мне этот вопрос, я тебя все же посажу на лопату и кину в печь, – мрачно сказала она. – Допросишься.

Пришлось замолчать и опустить глаза вниз. Ксанка успела рассмотреть опрятную избу, охапки трав, ленты, вырезанные колдовские знаки в углах и удивительно чистую печку. Сама ведьма выглядела молодо, на пару лет старше Ксанки. Русая коса перекинута через плечо, яркие очи горели смарагдовым пламенем. Ксанка сразу решила: морок. Наверняка ведьма – древняя старуха с кривым горбом и беззубым ртом.

Ксанка глотала молочную кашу и вздыхала. Непохоже, чтобы с ней вообще собирались что-либо делать. Ведьма раскладывала свежие травы на соседнем столе, сплетая причудливые охапки. И так ловко у нее получалось, что Ксанка поневоле залюбовалась. Некоторые соцветия были ей знакомы: мята, зверобой, полынь, одуванчики, хвоя, других же она не знала.

– А ты возьмешь меня в ученицы? – осмелилась-таки спросить.

Ведьма ничего не ответила, продолжила выплетать. Ксанка нахмурилась. Видимо, не годилась она даже для этого. Что с нее взять, не зря ведь батюшка постоянно ругал и называл непутевой. Не выходило у Ксанки готовить ладно, как то делала мать, даже хлеб и тот вечно подгорал, как ни следи.

– Нельзя мне пока, – хмыкнула ведьма. – Еще не время.

Значит, и впрямь не годилась Ксанка. Не было ей места ни в Дальних Вьюнках, ни в лесной избушке. Вот такая она никчемная девка. Непонятно, зачем мать ее вообще родила, – лучше бы скинула дитя. Может, тогда она прожила бы спокойно, не пошла бы за кузнеца.

Ксанка вспоминала ее глаза, полные печали и слез, и вздыхала. Действительно, зачем она решилась, зачем пошла гулять с кузнецом, а потом вынесла каравай его родителям, когда те пришли спрашивать, пойдет ли она замуж.

В горле застыл колючий ком. Ксанка встала из-за стола и вылетела во двор. Свернув за угол, она села на землю и расплакалась.

– Эх, матушка, матушка, – всхлипывала она, – зачем ты не унесла меня с собой в землю, зачем оставила здесь?

– Кса-ана, – послышался за воротами знакомый голос. – Кса-а-а-ана-а-а-а…

Так ласково и протяжно ее мог звать только один человек. Ксанка притихла и подняла голову. У входа ее ждали, и она просто не могла не пойти.

Лес привел, Лес увел.

Видимо, боги проверяли Василику, хотели взглянуть, взвалит ли она на себя ношу, которая ей не по силам. От заплаканной девки остались слезы да сорочка. Конечно, она вышла за ворота, осмотрелась в поисках знакомого лица, но никого не увидела – только мавки как-то странно улыбались и хитро переглядывались между собой.

– Зря только карты раскидывала, – хмыкнула Василика. – Там все и так было ясно.

Чуть позже мавки ей призна́ются, что у них появилась новая сестра, не помнившая прошлого, но зато очень ласковая и жадная до тепла, особенно женского. Василика увидит в ней знакомые черты, но промолчит. Первый раз, что ли?

Да, досада проедала ребра, наводила на мысли о новом путешествии. Снова избушка и Лес со всей своей нечистью казались несносными. Но сперва – запасы. Василика наварит снадобий, наберет кучу трав, наделает отваров – в общем, подготовится к приходу Морозной Матери. А потом уже гулянки да разъезды.

– Не бойся, Коготь. – Василика погладила коня по морде. – Скоро прогуляемся с тобой, разомнешь ноги так, что хватит на целый год.

– А если снова какая девка в ворота постучит? – хмыкнул Домовой.

– Ну а ты на что, дедушка? – поинтересовалась Василика. – Если девка идет к ведьме, то должна понимать, что дверь ей может открыть кто угодно.

И хорошо бы еще помнить, что не надо ступать лишний раз за ворота, особенно если кажется, что тебя зовет мертвец. То была излюбленная ворожба мавок и лешачат. Первые прикидывались матерями и батюшками, вторые – потерянными детьми. Человек верил, бежал навстречу – и его подхватывали под белы руки, выедая тепло изнутри.

Не поверить мог лишь тот, чья воля была сильнее милосердия. Но такие люди обычно не прибегали в ночных сорочках и не роняли слезы целыми днями. Редкая порода, почти как у лошадей.

Василика накормила Когтя и взглянула в небесную синеву. Сколько еще народу сгубит этот дивный и невероятный Лес? Но так должно быть, иначе не станет ни Леса, ни сел, ни городов, ни миропорядка вообще. Все было связано и переплеталось в одном большом разноцветном кружеве, над которым, не зная отдыха, работали боги. Пусть лучше будет так, чем… не будет вовсе.

– Знаешь, дедушка, – улыбнулась Василика, – однажды я поговорю с Мораной и попрошу ее отпустить Кощея. Найти его дух среди остальных и оживить, чтобы он пожил по-людски.

– Долго думала? – угрюмо хмыкнул Домовой. – Совсем ты чокнулась, девка.

Когда она думала об этом, на сердце становилось удивительно тепло. Может, получится, а может, и нет, кто знает. Боги вечно ткали чужие жизни и перекраивали их на свой лад. Что, если попросить или договориться о плате?..

Перед глазами возникла знакомая избушка. Он уже бывал здесь раньше: смеялся над старой каргой и косо смотрел на молодицу, которая собиралась стать лесной ведьмой. Ему хотелось сломать ее, разломить ее душу пополам и заставить захлебываться слезами, скрести ногтями землю и умолять его вернуться.

Он поступал так всегда, каждый раз, когда встречал ладную девку на своем пути. И никто – никто! – не был для него преградой.

Мрак открыл глаза и потряс головой. Странные сны постоянно терзали его, заставляли копаться в памяти и искать что-то, что ускользало змеей. Он видел испуганные глаза разных девок, разрушенный Лес, смерть старой ведьмы и слышал бульканье мертвой воды. Последнее почему-то пугало его больше всего.

Необъяснимые злоба и страх грызли его, но понять их причину он никак не мог, поэтому гнал коня как можно быстрее и несся по свету на пару с ветром, стараясь забыться в сумасшедшей скачке.

Что-то все-таки он потерял, а что именно, не мог понять. Вот и приходилось искать по всему миру, заглядывать во все уголки и досадливо цокать языком – нет, не то. Но однажды он найдет утраченное, и тогда все обязательно прояснится.

Благодарности

Спасибо каждому,

кто приложил усилия

для издания этой книги.

Особенно хотелось бы выделить:

Литу Мирхусанову. За то, что поверила в меня и мой проект. После многочисленных отказов это было сродни чуду.

Марию Торчинскую. За хорошую редактуру. Это было круто!

Юлию Калашникову. Как только я увидела кусочек обложки, то сразу же захотела купить книгу, не зная, что она моего авторства. Чудесно получилось!

Олю Вуд, моего личного эксперта по славянству. За все те правки, без которых книга была бы намного хуже.

Анастасию Некрасову. За поддержку. Настя, если ты это читаешь, знай: без тебя я бы потеряла очень много нервов!

Даниила Нестеренко (куда ж без моего ненаглядного мужика?). За то, что верил изначально и поддерживал на всех этапах. Без нашей замечательной котосемьи этой книги точно не было бы.

И отдельная благодарность моим меховым детям – Фениксу, Чёрному и Соне. За то, что лежали на ноутбуке и позволяли мне отдыхать время от времени. Да и вообще – без вас тут совсем никак:)

Я рада, что оказалась в «кислородной» команде! Надеюсь, у нас с вами впереди много интересных и перспективных проектов.

P. S. А сам автор обитает здесь: t.me/windsandwitches (осторожно, там много котиков!)

Примечания

1

Височные кольца. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Dzivia – белорусская блэк-метал-группа, тексты которой посвящены славяно-балтийскому язычеству.

3

Так назывались тотемы богов в Древней Руси.

4

Умершие предки, хранители рода.

Content

Диана Чайковская
Я выжгу в себе месть

Пролог

Неровные стежки

Волчья тропка

Плен трав

Костяной дом и ягодное вино

Жгучее ремесло

Три всадника

Гость и погоня

Навье царство

Корона из костей

Мертвая вода, живая вода

Синие колокольчики

Птички певчие да пепел

Пахота

Гниль в ребрах

Прах – к праху, забытое – к забытому

Русалья седмица

Эпилог

Благодарности

Примечания