Василий Гурко

Война и революция в России

Моей жене

ПРЕДИСЛОВИЕ

Посреди казавшегося незыблемым мира, во время активной работы по продвижению экономических и социальных реформ Россия была как громом поражена известием о приближающейся мобилизации и настоятельной необходимостью взяться за оружие для защиты как своих собственных интересов, так и интересов всех прочих славянских народов.

Чтобы точно определить состояние, в котором находилась Россия в момент начала войны, необходимо сделать краткий обзор политического положения, существовавшего на тот момент. Страна все еще до конца не оправилась от потрясения, вызванного революцией 1905–1907 годов. Образованные сословия общества, получившие доступ к политической жизни и определенное влияние на законодательную деятельность, были поглощены борьбой с правительством. Центром этой суматошной активности являлась в основном Государственная дума. Подобно другим европейским государствам, с началом военных действий межпартийные распри, как борьба за господство между Государственной думой и правительством, в первое время затихли, но затем, постепенно, разгорелись с новой силой.

Такой же процесс мы могли наблюдать во всех союзных нам государствах и, в определенной степени, в стане наших противников. После трех лет войны эта борьба, становясь все более острой, привела к кризису, который закончился в феврале 1917 года революцией.

Говоря о военной мощи России и ее готовности вступить в войну, нельзя забывать, что раны, нанесенные нашей армии на Дальнем Востоке в ходе неудачной войны с Японией, не были еще до конца залечены. Государственная дума, депутаты которой в основном и были озабочены военными вопросами, всеми доступными им средствами понуждали правительство, не считаясь с затратами, возможно быстрее готовить войска к войне и предпринять шаги, которые бы обеспечили русской армии и военному ведомству независимость от зарубежных поставок. С другой стороны, правительство, основывавшее свою политику на том факте, что само оно никогда не имело агрессивных устремлений, полагало совершенно необходимым соблюдать по всем статьям режим строжайшей экономии, вследствие чего на многие годы откладывало ассигнования, необходимые для государственной обороны. В результате в отношении военных приготовлений мы далеко отставали от своих западных соседей. Наконец, третий фактор, влияние которого нельзя не принять во внимание, – реализация экономической реформы, направленной на перевод крестьянства от общинной формы собственности на землю к единоличной, фермерской, и действие, производимое этой реформой на громадные массы российского населения. Достаточно упомянуть, что реформа заставила каждого крестьянина, владеющего землей, зафиксировать новые границы своего надела. В большинстве случаев это влекло за собой необходимость обмена земельных участков, что для большей части крестьянства означало, в конечном счете, перенос на новое место своих подворий. Хотя это едва ли очевидно для чужестранца, такая далеко идущая реформа в очень большой степени затрагивала интересы громадного сельского населения России, которое составляло более 90 процентов подлежавших призыву на военную службу.

Указанные обстоятельства на протяжении всех трех военных лет сильнейшим образом влияли на морально-психологическое состояние русской армии. Только твердая дисциплина, привычка к повиновению своим начальникам и врожденный фатализм русского крестьянина заставляли его исправно выполнять свой воинский долг, несмотря на то что мысленно он при всех обстоятельствах оставался в своей деревне. При этих условиях легко вообразить себе его чувства в период разрастания революции, когда он наконец осознал, что все поддерживавшие его прежде опоры рухнули. Доминирующим в сознании большей части солдат стало необоримое желание вернуться домой и принять участие в устройстве основ своей будущей хозяйственной жизни. Если добавить к этому провозглашенный революцией лозунг о передаче помещичьей земли крестьянам, то становится понятней, почему все помыслы крестьянина в солдатской шинели обратились тогда к вопросам материальным в ущерб всему тому, что прежде побуждало его честно исполнять свой солдатский долг. Когда о враждебном отношении русских солдат к продолжению войны стало известно нашим союзникам, эта новость вызвала совершенное изумление. Проводилось сравнение между боевыми победами молодой французской армии после Великой французской революции XVIII века и той катастрофой, которая постигла могучую военную машину России.

Сравнение конечно же оказывалось не в нашу пользу. Но что было тому виной? Забывчивость, элементарное невежество или умышленное извращение истории? В то время когда толпа выносит суждения, руководствуясь внешними признаками и поверхностным знанием, для прессы и руководителей общественной мысли и политики было непростительно делать выводы на той же скудной основе. Неужели они забыли, что войны, которые вела Франция, явились следствием революции; что на полях Вальми[1] и Жемаппа[2] французы защищали священные завоевания своей революции?

Напротив, в России (в особенности на взгляд поверхностного наблюдателя) война стала важнейшей причиной русской революции, подобно тому как революционное движение 1905–1906 годов было результатом нашего поражения в Маньчжурии. В народном представлении это война породила русскую революцию. Таков был основной лозунг агитаторов, которые «углубляли революцию», заглушая своими проповедями голоса тех, кто призывал русских солдат сражаться, чтобы обезопасить «завоевания» все той же революции.

Но существует еще одно обстоятельство, которое совершенно исключает всякую возможность сравнения положения Франции после ее революции с ситуацией в России 1917 года. Французская армия перед победами при Вальми и Жемаппе имела более двух лет для спокойной подготовки. Вся она была набрана из молодежи, еще не подвергшейся развращению от тесного контакта с революционным брожением. Благодаря чему Франция получила возможность два года готовиться к решительной схватке – совсем другой вопрос, который я не стану здесь затрагивать, поскольку эта передышка от Франции не зависела. Остатки французской королевской армии повели себя недостойно, так как сразу же после революции эти войска явили, хотя и в меньшей степени, такие же сцены разброда и разложения, которые наблюдались в нашей стране. Они точно так же позорно бежали от слабых ударов германских и австрийских отрядов, как бегали и наши «товарищи».

Таковы были, как сказано выше, важнейшие особенности, определявшие внутриполитическую жизнь в России. Российская внешняя политика уделяла основное внимание Ближнему Востоку. Этот интерес особенно возрос после так называемой Балканской войны 1911–1912 годов, которая закончилась распадом существовавшего прежде антитурецкого союза небольших Балканских государств[3].

К этому неожиданному разрыву явно приложила руку дипломатия Центральных держав. В данном случае германская политика следовала по проторенной дороге. Именно эта германская политика после японо-китайской войны[4] пробудила разногласия между Россией и Японией.

Основной причиной этих разногласий стало занятие Россией Ляодунского полуострова с Порт-Артуром, произошедшее по соглашению с Китаем и в противовес планам Германии, которая оккупировала город Киао-Чао в заливе Цзяоджоу[5].

Впоследствии Германия, желавшая ослабить своих вероятных противников, при поддержке Южно-Африканских республик способствовала развязыванию Англо-бурской войны. По аналогичной причине Германия с удовольствием дала согласие на предпринятую Италией колониальную войну в Триполитании.

В течение последующих нескольких лет все войны, в которых участвовали цивилизованные народы, тем или иным способом были подготовлены германской дипломатией, направлявшейся этим «богом войны» – императором Вильгельмом. Достаточно вспомнить телеграмму, направленную им президенту Трансваальской республики Крюгеру в момент, когда это маленькое государство должно было сделать выбор между миром и войной с Великобританией.

Германия, разжигавшая эти конфликты, рассчитывала на ослабление своих будущих противников и на подрыв их экономики.

Таким образом, разрыв между союзными Балканскими государствами произошел не без участия германской дипломатии. Способствовать ему было совсем не сложно, поскольку интересы этих государств были в высшей степени сложны и запутаны, а дележ захваченных у поставленной на колени Турции территорий поистине явился для Балканских государств яблоком раздора. Однако было бы ошибкой считать, что балканский вопрос и тесно связанный с ним славянский вопрос в 1914 году имел для Германии какую-нибудь важность. Теперь, когда эти события отошли в прошлое, мы видим, что проблемой, которая более всего заботила Германию, было ее соперничество с Англией. Тот факт, что в нынешней войне Германия не рассчитывала встретить в лагере своих противников Великобританию, только подтверждает эту мысль. В данном случае Германия просто следовала своей привычной тактике, которая предписывала ей напасть на слабейшего из своих оппонентов и попытаться его уничтожить, чтобы облегчить в дальнейшем борьбу с основным противником. Разумеется, правительства заинтересованных европейских держав понимали, к чему стремится Германия, и намеревались начать войну одновременно, чтобы лишить ее возможности разбить своих противников поодиночке.

Германия оказалась в кольце врагов. Но это открытие, сколь бы ни было оно болезненным для тевтонской дипломатии, никак не повлияло на тактику тевтонов. Германия неизменно пользовалась любым удобным случаем для нападения на слабых противников, чтобы сначала расправиться с ними, а потом уже заняться своими более грозными неприятелями. Единственным ответом на такую стратегию могла быть только координация вооруженных сил всех держав Согласия. Против такого курса, однако, имелось так много препятствий, что союзники оказались не в состоянии ему следовать. Удастся ли им это в будущем? Ответ будет зависеть от мудрости правителей и от того, в какой степени они научатся подчинять свои частные интересы общим интересам Союза.

Париж,

Март 1918 года

Глава 1 МОБИЛИЗАЦИЯ РУССКОЙ АРМИИ

В миролюбивой России был разгар летнего отдыха, когда нависшие над Европой штормовые облака наконец разразились грозой.

Петербург и Москва практически обезлюдели; в них оставались только те, чьи служебные обязанности приковывали их к городам. Как ни мрачен был политический горизонт после убийства в Сараеве австрийского престолонаследника, лишь очень немногие могли вообразить себе, что противоречия между Австрией, с одной стороны, и Сербией с Россией – с другой, были настолько серьезны, что не могут быть разрешены в рамках обыкновенных дипломатических процедур.

Когда стало ясно, что Австрия намерена превратить сараевский инцидент в casus belli и употребить для развития конфликта с Сербией всю свою мощь, русское правительство решило объявить мобилизацию войск, расквартированных вблизи от русско-австрийской границы.

24 июля стало общеизвестно, что конфликт неизбежен. Войска только что выступили в летние учебные лагеря. Через два дня им было приказано возвратиться к месту постоянного расквартирования; командующие военными округами получили приказы о проведении частичной мобилизации.

Первый приказ касался только Одессы, Киева, Петрограда и Казани; момент начала мобилизации был определен в полночь с 29 на 30 июля. Командующие этих округов едва успели приступить к выполнению указаний, когда были получены новые распоряжения, превращавшие мобилизацию во всеобщую. Это, разумеется, касалось и всех остальных военных округов, и во избежание неразберихи срок начала мобилизации был перенесен на полночь 30–31 июля. На следующий день, в 7 часов 10 минут пополудни, германский кайзер подписал манифест об объявлении войны России.

Отмена приказа о мобилизации южных армий, нацеленных против Австрии, и замена его всеобщей мобилизацией послужила германскому императору предлогом для начала войны с Россией. Германское правительство утверждало, что эти действия служат неопровержимым доказательством подготовки русских к боевым действиям не только против Австро-Венгрии в том случае, если она нападет на беззащитную Сербию, но и против Германии. В результате германский император в собственноручном послании к президенту Соединенных Штатов, переданном через американского посла мистера Дж. В. Джерарда, писал, что указ царя о всеобщей мобилизации направлен также и против Германии.

В проекте соглашения, подписанном императорами Николаем II и Вильгельмом II в июле 1905 года на русской императорской яхте близ шведского острова Бьёркё[6], утверждалось следующее:

«Если одна из двух империй подвергнется нападению любой европейской державы, то союзная империя должна будет, по условиям настоящего трактата, оказать своему союзнику помощь сухопутными и военно-морскими силами».

Иначе говоря, Германия ожидала, что Россия, для оказания помощи своему будущему союзнику, выведет на поле боя все свои вооруженные силы. Возможно ли тогда, чтобы германский император мог предположить, что Россия, вынужденная объявить войну Австрии, не мобилизует все свои вооруженные силы? Следует ли нам допустить, что император Вильгельм, который считал себя большим знатоком военных вопросов, умышленно или по рассеянности забыл об элементарном и основополагающем принципе ведения боевых действий: «Не только сразу же ввести в дело все войска, но, во избежание риска быть разбитым по частям, немедленно добиться перевеса своих сил над противником»? Однако тогда возникает другой вопрос: если германская мобилизация была направлена исключительно против России, почему в таком случае Германия не была последовательна в своих действиях и не объявила войну только ей одной? Непосредственно перед объявлением войны Германия делала Франции выгодные предложения в надежде, что та сохранит нейтралитет, но при этом одновременно проводила мобилизацию всех своих сухопутных войск и флота.

Русский приказ о частичной мобилизации стал ответом на мобилизацию восьми австрийских армейских корпусов, дислоцированных вблизи от сербской границы. Австрия ответила на него мобилизацией всех своих армий, и, только когда об этом стало известно в России, был отдан приказ о полной мобилизации всех русских войск.

Для доказательства того, сколь мало ожидали в России начала войны, достаточно упомянуть о следующем. В тот момент население выезжало из больших городов для летнего отдыха, а русских военнослужащих выводили в летние учебные лагеря, которые в некоторых случаях находились за сотни верст от мест постоянного расквартирования полков, где хранилось все необходимое для ведения военной кампании. Это означало, что до того, как войска смогут принять участие в мобилизации, их необходимо прежде возвратить в казармы. Импровизация в такой сложной проблеме, как проведение мобилизации, совершенно недопустима; выигрыш одного дня или даже часа при первоначальных перемещениях войск может приобрести неоценимую важность. Именно по этой причине царь и принял решение об общей мобилизации всех вооруженных сил России.

Приказ о проведении частичной мобилизации неизбежно стал известен миллионам военнослужащих и гражданских лиц, в результате чего информация о нем дошла до слуха наших противников. Если бы Германия рассматривала эту акцию не только как предупреждение Австрии, но и как свидетельство желания России принять участие в боевых действиях, то наверняка начиная с этого момента ею делались бы представления русскому правительству. Однако, вместо выражения протеста, Центральные державы начали подготовку к войне, что касалось прежде всего их торгового флота, находившегося в далеких морях. Неоспоримые свидетельства этой подготовки позднее попали в наши руки среди документов, захваченных в Восточной Пруссии.

Вечером 29 июля стало известно, что царь подписал манифест о всеобщей мобилизации. Вся Россия, военная и гражданская, принялась за работу. Следует отдать должное миллионам людей из всех слоев общества, которые взялись за дело с такой самоотверженностью и энергией, что результаты превзошли наши наиболее оптимистические надежды и предположения, не говоря уже о расчетах неприятеля. Под стать быстроте оказались и достигнутые результаты. Чтобы должным образом оценить сложности и препятствия, с которыми сталкивалась всеобщая мобилизация в Российской империи, необходимо продемонстрировать различия между Россией и западными империями в тех аспектах, которые имеют наибольшее влияние на быстроту проведения подобных операций. В европейской части России, за вычетом польских губерний, на 100 квадратных километрах на каждые 10 тысяч населения приходилось всего 0,96 километра железных дорог, тогда как Германия, в том же исчислении, располагала 11,5 километра.

Следовательно, Германия по развитию железных дорог в двенадцать раз превосходила Европейскую Россию, причем русские дороги должны были обслуживать в два с половиной раза более многочисленное население. Кроме того, в России все необходимое в ходе мобилизации надо было перевозить в среднем на расстояния в пять раз большие, чем в Германии – если принимать во внимание только Европейскую Россию и учесть тот факт, что все войска двигались в одном направлении. Численность войск, перевезенных на громадные расстояния, достаточно проиллюстрирует указанные трудности. Необходимо помнить, как сравнительно мал был процент железных дорог, известных как стратегические – то есть те, которые позволяли подвозить войска в приграничные районы от Балтийского моря до Румынии, где требовалось развертывание армии. До того момента, однако, для русского командования было совершенно неясно, предстоит ли России столкнуться с единственным противником – Австрией, или же со всей коалицией Центральных держав в целом.

Тем не менее исторические события развивались очень быстро, и всего через два дня после приказа о всеобщей мобилизации стало ясно, что России угрожает война на всем протяжении ее западной границы. Тогда во всех умах возник вопрос – к которой из сторон конфликта примкнут Италия и Румыния?

Существовало еще несколько второстепенных опасностей, которые угрожали воспрепятствовать успешному и быстрому проведению мобилизации. Совсем недавно был предпринят, но не вполне еще доведен до конца отвод нескольких пехотных корпусов и нескольких кавалерийских дивизий от разных участков границы в центральные и приволжские губернии. Эти меры были вызваны экономическими, а не военными причинами, что устраняет всякие сомнения в том, что у России совершенно отсутствовали какие бы то ни было агрессивные намерения в отношении ее соседей. Безусловно, большая концентрация войск на границе давала населению этих районов несомненные экономические преимущества, но одновременно наносила ущерб внутренним губерниям, которые вносили свою долю в расходы по содержанию армии, не получая никаких выгод от ее присутствия на их территории.

Другая реформа, которая затрудняла мобилизацию, – введение системы, известной под названием «скрытых резервов». Все боевые рода войск имели в своем составе формирования, состоявшие из сравнительно малого числа офицеров и нижних чинов, которые должны были служить ядром частей второго наступательного эшелона; они и представляли собой упомянутый «скрытый резерв». В то же время все штабы высшего военного командования предстояло еще сформировать; это требование, вкупе с некоторыми другими, указывало на недостатки системы, поскольку естественно, что только недавно сформированный штаб не может в незнакомых условиях моментально приступить к исполнению своих обязанностей. Эта проблема касалась подготовки штабов верхнего командного уровня начиная со штаба армии и кончая штабом Верховного главнокомандующего. С открытием боевых действий было необходимо сформировать один штаб Верховного главнокомандующего всей русской армии, три штаба главнокомандующих фронтами, включая командование на Кавказе, и, если учитывать Кавказскую армию, одиннадцать армейских штабов, что в общем составляло четырнадцать главных командований. Офицеры, из которых следовало сформировать эти штабы, должны были иметь опыт службы в Военном министерстве в Петрограде, в Императорском Генеральном штабе или в штабах командования различных военных округов. Все эти учреждения, однако, могли выделить для формирования новых штабов высшего армейского командования только малую часть из своих высокопоставленных офицеров; их время было уже занято мобилизацией второго эшелона армии одновременно с теми, кто уже был призван.

Естественно, что число офицеров в этих штабах было совершенно недостаточно для выполнения увеличившегося объема работы при одновременном формировании новых штабов. Это влекло за собой необходимость откомандирования для штабной службы офицеров из строевых частей. В самый критический момент, когда работа штабов была наиболее ответственна, когда любая ошибка могла нанести текущим действиям войск невосполнимый ущерб, эти штабы только еще формировались. В таких случаях ответственность ложилась на тех командиров, которые сохранили свои прежние посты, или на тех, кто был назначен руководить только что сформированными боевыми частями или штабами. Тем не менее, как я уже отмечал, мобилизация проходила весьма успешно и с такой быстротой, что было невозможно перехвалить армейские штабы и гражданскую администрацию, которые участвовали в ее проведении, а в первую очередь – тех, кому выпала наиболее трудная часть работы, продолжавшаяся до завершения сложной и бесперебойной транспортной операции. Для всех железнодорожных чинов – от младших и до самых высоких, которыми руководило только сознание государственной необходимости их дела и патриотизм, было тогда вполне обычным делом несколько дней кряду работать по двадцать четыре часа в сутки, ни на минуту не смыкая глаз.

Что касается верхних уровней командования, то служившие там люди еще в мирное время были поставлены в известность относительно того, какие назначения они получат. Тем не менее после объявления войны эти офицеры почти или совершенно не имели времени для осмотра войск, отданных под их командование, или хотя бы для того, чтобы просто познакомиться со своими непосредственными подчиненными.

Естественно, такое положение не способствовало укреплению авторитета начальников среди подчиненных и не облегчало их взаимоотношений с помощниками. Выдающиеся личности, занимавшие высшие командные должности, безусловно вызывают громадный интерес у общества благодаря той роли, которую они играли в недавних исторических событиях. Несмотря на это, тот факт, что большинство из этих людей еще живы и, будем надеяться, со временем вновь займут видное место в управлении нашей страной, заставляет меня ограничиться только самым кратким обзором их curriculum vitae.

Во главе армии был поставлен великий князь Николай Николаевич[7], дядя царя, человек хотя и немолодой, но по-прежнему полный сил, можно даже сказать – юношеской энергии.

Близко знакомый с армейской жизнью, великий князь получил военное образование в Николаевской академии Генерального штаба в Петербурге. Позднее он приобрел обширный опыт командования кавалерией; немногим менее десяти лет назад он занимал пост главнокомандующего гвардией и начальника Петербургского военного округа. Несмотря на то что его высочество имел репутацию начальника сурового и вспыльчивого, а временами даже теряющего над собой контроль, он пользовался любовью в войсках, которыми ему доводилось командовать. В своем качестве генерал-инспектора русской кавалерии он был в той или иной степени знаком со всеми крупными кавалерийскими начальниками и практически со всеми заметными офицерами, поскольку все они, получая назначение на новую должность, приезжали в Петербург и представлялись великому князю по его должности главнокомандующего столичным военным округом.

Его назначение Верховным главнокомандующим русской армией было с удовлетворением встречено всей без единого исключения русской прессой. Великий князь не получил возможности самому выбрать себе ближайших помощников; они были назначены к нему Военным министерством.

Хотя великий князь и не имел случая его одобрить, список этих офицеров был представлен властям империи и должным образом утвержден государем императором.

Занимавший прежде пост в военной администрации генерал Янушкевич[8] незадолго до начала войны был назначен начальником Генерального штаба в Петрограде, а после открытия боевых действий стал ближайшим помощником великого князя – начальником его штаба.

Деятельность Янушкевича на этом посту вызвала следующее замечание, адресованное генералом Сухомлиновым своему близкому другу, некоему генералу, скрывающемуся под литерами «Д-н»: «Наш начальник Генерального штаба все еще дитя».

Он совершенно не имел боевого опыта и, что вполне естественно, по всем вопросам, имевшим касательство к стратегическим комбинациям, полностью подпал под влияние своего ближайшего товарища по службе, петроградского Генерального штаба генерала Данилова[9].

На протяжении нескольких лет Данилов занимал должность генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба. Позднее во время войны он назначался на различные строевые должности и стал командиром армейского корпуса, а затем и командующим армией. Во время революции он был начальником штаба Северного фронта, которым тогда командовал генерал Рузский, и занимал этот пост в течение шести месяцев.

Главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта был назначен генерал Иванов[10].

Его штаб формировался в Киеве на основе штаба этого округа, и генералу Иванову пришлось командовать армиями на Юго-Западном фронте, который действовал против Австрии. Начальником штаба у Иванова был генерал Алексеев[11], позднее прославившийся на весь мир в качестве начальника штаба императора. Свойства генерала Иванова являлись типичными для человека весьма скромного происхождения, который своим трудом достиг высочайшего положения. Отличительными чертами его характера и интеллекта были благожелательность, доброта, доступность для подчиненных, спокойный нрав и величайшая скромность в сочетании с прилежанием при изучении военных вопросов. Большую часть жизни он провел в артиллерии, включая и крепостную. Боевое крещение он получил в Маньчжурской кампании[12], занимая тогда пост командующего 3-м Сибирским армейским корпусом.

В той кампании среди прочих отличий он получил вожделенные ордена Св. Георгия четвертой и третьей степени[13], высоко ценимые во всех европейских армиях.

Хотя его боевая активность в Маньчжурии не отличалась ни большим разнообразием, ни широтой, она тем не менее позволила накопить большой и разнообразный опыт. В Маньчжурии его упрекали за то, что он всецело находился под влиянием своего начальника штаба; но, если дело обстояло именно так, то из этого могла проистекать только большая польза для государства, поскольку в результате проявились замечательные таланты генерала Алексеева.

Алексеев, используя свое влияние на генерала Иванова, оказался в состоянии разрабатывать стратегические планы, зная, что будет нести на своих плечах полную ответственность за принимаемые решения. Именно тогда Алексеев приобрел начальный опыт, который подготовил его к исполнению высоких обязанностей, возложенных на него впоследствии.

Генерал Алексеев провел первые десять лет своей военной службы в малых чинах в одном из малозаметных пехотных полков, расквартированных в Могилеве.

В этом качестве он принял боевое крещение во время Дунайской кампании 1877–1878 годов и приобрел первый, хотя и весьма ограниченный, боевой опыт. Только на десятом году службы он решил наконец сдать экзамены в Николаевскую военную академию, а поступив, закончил учебу блестяще. Маньчжурская кампания застала его на посту генерал-квартирмейстера [3-й Маньчжурской армии]; после сражения при Мукдене в период относительного затишья он стал начальником штаба 3-й армии. На этой работе он приобрел обширный боевой опыт, в первую очередь – штабной работы; этот опыт оказался для него очень полезен во время европейской войны.

Характер его можно описывать, ни о чем не умалчивая, поскольку он был безупречен. Даже на самых высоких постах он сохранил необыкновенную скромность, доступность и простоту, о которых с теплотой вспоминают все, кому довелось общаться с ним непосредственно. Его невозможно упрекнуть в излишней мягкости, поскольку он умел с необходимой жесткостью принимать меры для выполнения однажды принятых решений. Если и имелись в его характере недостатки, то они касались исключительно его общения с ближайшими помощниками и коллегами, на ошибки которых он был склонен смотреть с излишней терпимостью. Но, как известно, даже на солнце есть пятна, и генерала Алексеева в основном упрекали за то, что он стремился переделать все дела сам. Он вплоть до мельчайших деталей прорабатывал множество вопросов и проделывал массу подготовительной работы вместо того, чтобы распределить эти задачи между своими подчиненными, возложив на них ответственность за их безукоризненное и вдумчивое исполнение. Вполне естественно, что такие методы работы доставляли ему много неудобств и, возможно, заставляли его перенапрягаться, что и стало причиной болезни, которая незаметно подкралась к нему в октябре 1916 года и через несколько дней едва не свела в могилу. Только после четырех месяцев отдыха в солнечном Крыму он оправился достаточно для того, чтобы вновь приступить к исполнению своих обязанностей начальника штаба Ставки. Это произошло всего за несколько недель до революции. Позднее, хотя только на короткое время, он становится Верховным главнокомандующим русских армий. В этом качестве характер его деятельности изменился только очень незначительно, поскольку, будучи начальником штаба, он практически исполнял обязанности Верховного главнокомандующего в те периоды, когда Николай II отвлекался для отправления других государственных дел.

Следует ожидать и надеяться, что русский народ вновь призовет этого высокоодаренного благородного воина и предоставит ему возможность еще раз послужить столь страстно любимой им отчизне, которой он уже отдал сорок лет жизни и поистине безупречного и ревностного труда[14].

Главнокомандующим группы армий Северо-Западного фронта был назначен генерал Жилинский. Относительно личности этого генерала я могу сообщить очень мало. Во время Маньчжурской кампании он занимал пост начальника штаба дальневосточного наместника, а также главнокомандующего. Он не добился тогда значительных успехов, а его влияние на ход боевых действий едва ли можно считать удачным. Несмотря на это, он перед нынешней войной на короткое время исправлял должность начальника Генерального штаба, будучи избран на эту роль военным министром генералом Сухомлиновым. Когда стал вакантным пост главнокомандующего войсками и генерал-губернатора в Варшаве, Жилинский использовал все свое влияние для того, чтобы занять его, и в том преуспел. Должен с огорчением отметить, что это лишний раз доказывает – в тот период назначения на наиболее ответственные и важные посты производилось по самым различным причинам, самой последней из которых по значимости являлась пригодность назначаемого лица. Став командующим Варшавским военным округом, он в случае войны с Германией назначался главнокомандующим расквартированными в округе войсками, хотя его военные способности, продемонстрированные на Русско-японской войне, делали его непригодным для этой должности. Последующие события только подтвердили впечатление о его неспособности занимать ответственный пост главнокомандующего. При открытии кампании, когда его действия должны были быть направлены на согласование операций генералов Самсонова[15] и Ренненкампфа[16], он оказался совершенно не в состоянии выполнять то, что от него требовалось.

Среди лиц, получивших назначения на должности командующих армиями, я должен упомянуть генералов Самсонова, Брусилова[17] и Ренненкампфа. Первые двое из них сыграли исключительно важную роль в первые дни войны, а третий приобрел во время Русско-японской войны, так же как в ходе Маньчжурской кампании 1900 года[18], репутацию необычайно энергичного, упорного и мужественного солдата, наделенного большими военными способностями.

В то же время я с сожалением должен отметить, что в нравственном отношении его репутация оставляла желать лучшего. Невзирая на это обстоятельство, он непосредственно перед войной был назначен командующим приграничными силами на Восточно-Прусском направлении в Виленском военном округе, где он раньше командовал 3-м армейским корпусом. Это назначение многими критиковалось по причине не лучшего с точки зрения нравственности реноме генерала, но одновременно и приветствовалось как назначение человека, способного в случае войны достойно послужить родине. Впоследствии, когда военное счастье ему изменило, публика вспомнила о его немецком происхождении. Сообщали даже, что его родной брат будто бы служил в германской армии. Так или иначе, он пострадал точно так же, как и многие другие, от которых отвернулась удача. Общественное мнение в поисках причин и оправданий военного поражения неизбежно прибегает к слову «изменник» и ищет подтверждения даже в тех случаях, когда это обвинение заведомо безосновательно. Во всяком случае, немецкое происхождение генерала Ренненкампфа было неоспоримым фактом; несмотря на это, следует помнить, что всякий, кому приходилось с ним общаться, неизбежно проникался убеждением, что все его симпатии отданы России, в особенности – ее армии, в которой он прослужил сорок лет и приобрел репутацию блестящего военачальника. При описании последующих событий я еще буду говорить о Ренненкампфе. Здесь все же я могу утверждать, что его отличали большая смелость, настойчивость и решительность при планировании боевых операций. Несомненно, Франция должна быть благодарна ему за свою победу на Марне, а следовательно, и за спасение Парижа от германского нашествия.

Личность генерала Самсонова несколько менее яркая. Подобно генералу Ренненкампфу, он получил образование в Николаевской военной академии, а во время Маньчжурской войны, в ходе которой он в основном командовал кавалерийскими частями, заработал себе отличную репутацию. В вопросах морали он был безупречен, что вызывало к нему любовь и уважение в войсках. Несмотря на то что он был наделен блестящим умом, подкрепленным хорошим военным образованием, ему никогда не доводилось проявить силу характера или решительность.

Характер генерала Брусилова труднее поддается анализу. Его военная карьера не предоставила ему случая испытать свои способности. Большая часть его службы прошла в офицерской кавалерийской школе[19], где он больше имел дело с техническими аспектами подготовки войск, нежели с их боевым применением.

Эта служба по крайней мере позволила ему довести до совершенства свои теоретические познания и изучить [современную] военную проблематику, что было для него совершенно необходимо, поскольку он не получил высшего образования в Николаевской академии. Несмотря на это, его действия в нынешней войне показывают, что он, несомненно, обладает определенными военными дарованиями. Он не лишен способности воодушевлять своих людей, что неоднократно проявлялось в ситуациях, когда подчиненные ему войска попадали в трудное положение. В начале войны фамилия Брусилова была в русской армии почти совершенно неизвестна, но его изобилующая победами карьера на первом же месте боевой службы быстро выдвинула генерала в первые ряды наиболее популярных личностей. Но разумеется, наибольшее внимание привлекло его победоносное наступление весной 1916 года, которое было призвано облегчить положение Италии в момент, когда эта страна оказалась под угрозой разгрома австрийской армией. Его восходящая звезда достигла тогда зенита. Впоследствии общественный интерес к нему постепенно угас. Его падение было вызвано крайне оппортунистическим поведением генерала после революции 1917 года. Этим его качеством вполне воспользовалось Временное правительство, премьером которого был тогда князь Львов. Брусилова назначили Верховным главнокомандующим русскими армиями, но это только окончательно уничтожило его в глазах образованных слоев русского общества, и в первую очередь в глазах всего русского офицерства. Поэтому его отставка с поста Верховного главнокомандующего никого не удивила, и никто о нем особенно не сожалел[20].

Тем не менее необходимо признать, что в его личности было больше положительных черт, нежели отрицательных.

Глава 2 СТРАТЕГИЧЕСКОЕ РАЗВЕРТЫВАНИЕ

Прежде чем говорить о стратегическом развертывании русских армий на пространстве от Балтийского моря до румынской границы, следует бегло взглянуть на карту наших западных приграничных районов. Наше внимание привлечет исключительность положения, которое занимает часть бывшего Польского королевства, находившаяся под суверенитетом России.

Русская Польша, глубоко врезающаяся во владения наших противников, позволяла нам близко подобраться к их важнейшим и наиболее густонаселенным центрам. В то же время вражеские армии с легкостью могли зажать это обширное пространство в клещи. Только громадное превосходство сил давало бы нам возможность использовать этот далеко выдающийся вперед выступ польской территории в качестве передового исходного пункта для вторжения в Германию и Австрию. Если же нам не удавалось достичь такого превосходства в расчете на одновременную борьбу с обоими противниками, то западные соседи русской Польши получали возможность ослабить наше стратегическое положение – в особенности на том этапе войны, когда неприятель мог развернуть превосходящие силы быстрее, чем это могли сделать мы.

По этой причине наши стратегические планы никогда не предусматривали оборону той части Польши, которая лежит по левому, западному берегу Вислы; именно поэтому мы в течение многих лет не строили укреплений на наших действительных границах, зато укрепляли линию по реке Висла. Однако после Маньчжурской кампании, когда русское правительство использовало всякую возможность для сокращения военных расходов, возникла мысль перенести наши оборонительные линии еще дальше на восток к Брест-Литовску. Печально, но эта идея получила одобрение, и незадолго до начала боевых действий все передовые укрепления вокруг Варшавы и близ крепости Зегрже, расположенной при слиянии рек Западный Буг и Нарев, были взорваны. Тем не менее у этого плана имелось множество противников; он был встречен большим количеством весьма основательных критических замечаний. В условиях военной цензуры пресса не могла освещать перед обществом обсуждение данного вопроса, и потому трудно судить, какие мотивы побудили военного министра генерала Сухомлинова принять столь радикальные меры.

Хотя в тот момент я никоим образом не был связан с военной администрацией, но воспользовался случаем и при первой встрече с военным министром поднял этот вопрос.

Не вдаваясь в подробности, скажу только, что министр дал мне следующее объяснение. (Это произошло в 1910 году, за два года до того, как была начата работа по уничтожению варшавских фортов.)

Крепости Варшавы, Новогеоргиевска[21] и Зегрже, составляющие так называемый крепостной треугольник, по мнению военных инженеров и, что особенно важно, артиллерийских экспертов, в настоящее время совершенно устарели.

Приведение их в соответствие с современными требованиями потребует возведения совершенно нового пояса отдельных фортов и создания, так сказать, полностью укрепленного района; но для этого, во-первых, понадобятся громадные ассигнования, а во-вторых, при этом возникнут неудобства, связанные с включением в укрепленный район города с миллионным населением. Решение этой проблемы, по мнению генерала Сухомлинова, заключалось в охвате Новогеоргиевска новым поясом вполне современных фортов, включающих форт Зегрже и внешние передовые укрепления Варшавской крепости при условии доведения этих последних до уровня современных требований.

Это давало бы значительные преимущества, а именно: возможность при меньших затратах получить вполне современные крепости, исключение из границ крепостного района города Варшавы и, кроме того, обеспечение господства крепостного лагеря в Новогеоргиевске над самой Варшавой и над проходящими через нее дорогами.

Невозможно не признать, что перечисленные аргументы в условиях того времени были вполне основательны и практичны.

Я никогда не понимал и при всем желании не смогу объяснить, почему, вместо реализации данного плана, начали с уничтожения Варшавской крепости, даже не утвердив еще строительства линии фортов вокруг Новогеоргиевска, и, что еще того хуже, разрушили затем форты в окрестностях Зегрже. Больше случая поговорить на эту тему с генералом Сухомлиновым мне не представилось.

При разработке нашего стратегического плана неизбежно сталкивались два мнения. Учитывая необходимость борьбы с двумя противниками, одна из сторон спора настаивала на сосредоточении основной массы войск против сильнейшего неприятеля – Германии, противопоставив более слабому противнику, Австрии, относительно незначительные силы.

Оппоненты этой точки зрения полагали разумным сначала нанести главный удар по Австрии, чтобы потом, расправившись с ней, бросить все имеющиеся силы против Германии. Каждая из сторон выдвигала в пользу того или иного плана очень весомые теоретические и практические аргументы. Обсуждение всех приводившихся доводов заняло бы слишком много времени и оказалось бы чересчур специализированным. Замечу только, что план стратегического развертывания, который начал выполняться в 1914 году в начале мобилизации, был основан на втором варианте, то есть предполагал нанесение главного удара по Австрии с тем, чтобы наступать на Германию позднее.

Установить, до какой степени германцы были информированы о наших намерениях, весьма сложно. Однако не вызывает сомнения их способность, исходя из теоретических соображений, прийти к выводу, что русская армия не сможет одновременно нанести удары и по Австрии, и по Германии. В действительности Германия находилась в таком же положении, как и мы сами; она должна была решить, на каком театре войны следует нанести основной удар – против Франции или против России.

Германцы предпочли нанести главный удар по Франции как по противнику, который раньше сможет подготовиться к решительным действиям. Однако едва ли можно сомневаться в том, что Германия, основываясь на изучении различных признаков наших боевых приготовлений, не говоря уже об информации, получаемой благодаря подкупу изменников или даже путем шпионажа, была осведомлена о важнейших чертах русского плана стратегического развертывания. Такое положение дел облегчало действия Германии и обеспечивало ей большую свободу в решении направить основную массу своих войск против Франции, оставив на границах Восточной Пруссии только относительно незначительные силы и почти совершенно пренебрегая защитой своих границ к западу от Вислы. К тому же Германия рассчитывала на медлительность нашей мобилизации, а потому побуждала Австрию возможно быстрее начать наступление в Подолии и Волыни, а также по правому берегу Вислы для захвата Варшавы с востока. Вполне возможно, что этот план удалось бы полностью реализовать, если бы наше наступление, начавшееся раньше, чем могли ожидать германцы, не воспрепятствовало его выполнению. В результате мы, двигаясь вперед для нанесения главного удара, столкнулись лицом к лицу с австрийцами. В Восточной Пруссии наше наступление было обеспечено прорывом, который генерал Ренненкампф осуществил, используя все имевшиеся в его распоряжении средства, вопреки связывавшим его инструкциям, которые ему непрерывно посылал генерал Жилинский.

* * *

Великая европейская война застигла меня в 1914 году во главе 1-й армейской кавалерийской дивизии, которая в мирное время была расквартирована в Москве и по городкам в окрестностях древней столицы. Я командовал этой дивизией немногим более трех лет и близко знал всех ее чинов, начиная от самых заслуженных штаб-офицеров и кончая последним только что поступившим в полк подпоручиком. Вступая в войну во главе этой дивизии, я был совершенно доволен, поскольку чувствовал, что среди своих подчиненных наверняка найду достойных доверия помощников для выполнения самых сложных и рискованных задач, которые только могут выпасть на долю кавалерии. Для мобилизации и подготовки к выступлению нам было дано два дня, не считая еще двух дней, которые предназначались для того, что называлось «подготовкой к мобилизации». В действительности мы были готовы сняться с места и начать погрузку в эшелоны уже через двадцать четыре часа – срок, который в мирное время требовался для подготовки к выступлению нашей пограничной кавалерии.

В полках моей дивизии известие о предстоящей кампании встретили с большим подъемом и горячим желанием применить на практике все те знания и умения, которые в мирное время накапливались годами спокойного упорного труда. За все время, пока длилась мобилизация и переброска дивизии из наших казарм в Москве и ее окрестностях в городок Сувалки, где мы выгрузились из эшелонов, среди нижних чинов не произошло ни единого случая серьезного нарушения дисциплины – так сильно оказалось в них сознание своего долга.

После проведения мобилизации определяющим настроением гражданского населения, насколько мы могли судить, стало общее спокойное желание достойно выполнять свой долг и вносить как можно больший вклад в дела страны. Поэтому не происходило никаких особенно шумных уличных шествий или массовых собраний, зато повсюду можно было ощущать духовный и интеллектуальный подъем и понимание того, что Россия и ее союзники взялись за оружие во имя справедливых целей.

Не было заметно никаких проявлений шовинизма или агрессивности, как не было и никакой ненависти к врагу[22]; в то же время каждый говорил, что в борьбе за справедливое дело победа должна быть на нашей стороне.

Такое же настроение царило на всем нашем пути к фронту. Перевозка прошла без задержек, и в предписанный день (6 августа) ближе к вечеру мы прибыли в Сувалки. К исходу следующего дня вся моя дивизия расположилась на бивуаках в окрестностях и в драгунских казармах неподалеку от города. Мы были включены в состав 1-й армии, которой тогда командовал генерал Ренненкампф. В это время в Сувалках находился штаб 5-й стрелковой дивизии. Полки этой дивизии уже были придвинуты к нашей границе и занимали ее участок от знаменитого Роминтенского леса и на шестьдесят километров в южном направлении. В этот самый Роминтенский лес император Вильгельм имел обыкновение приезжать каждый год в сопровождении ближайших друзей и членов семьи охотиться на оленей. Обыкновенно он приглашал к себе и представителей местных русских властей, среди которых очень часто оказывался губернатор Сувалкской губернии. Часто там бывал небезызвестный полковник Мясоедов, который тогда был начальником жандармского управления в пограничном городке Вержболово[23], расположенном напротив Эйдкунена приблизительно в ста километрах от Роминтена. Мясоедова казнили в 1915 году после того, как было установлено, что он занимался шпионажем в пользу Германии[24].

Прибыв в Сувалки, я немедленно как старший начальник подчинил себе стрелковую дивизию и возложил на себя обязанности временного генерал-губернатора, поскольку гражданский губернатор выехал вместе со своей канцелярией – насколько помню, в Ковно.

Доложив обо всем генералу Ренненкампфу, я занялся инспекцией границы и егерских частей, которые уже имели вооруженные столкновения с небольшими германскими отрядами, дислоцированными примерно в двадцати километрах по ту сторону границы. Одновременно я начал давать несложные задания отдельным подразделениям своей дивизии, главные силы которой по-прежнему оставались в Сувалках.

Разумеется, командуя в течение трех лет полками своей дивизии, я очень близко познакомился с их индивидуальными особенностями, однако не мог теперь избавиться от тревоги – до какой степени они окажутся в моих руках надежными орудиями, когда придется решать ответственные боевые задачи. Конечно же любой военный понимает, какую громадную роль играет личность командира в малом или большом армейском механизме. Кроме того, он знает, какое значение имеет личный пример начальника; к сожалению, должен отметить, что большинство понимает «личный пример» в том смысле, что в первую очередь сам начальник обязан в бою подавать пример личного мужества. На самом же деле не меньшую важность имеет личный пример командира во всем, что касается рутинной жизни войск, и пример этот должно подавать ежедневно своим поведением на службе. Принимая участие в сражении, необходимо в первую очередь уяснить себе, что всякий человек, отправляющийся в бой, не может не понимать, что подвергает опасности свою жизнь и что только такой ценой он может добиться требуемых от него результатов. Следовательно, любой боец должен быть одушевлен какими-то чувствами, которые подавили бы страх, в большей или меньшей степени испытываемый в момент серьезной опасности почти всяким человеком. Такими чувствами может стать сознание своего долга, понимаемое в самом широком смысле, или же страх более сильный, чем боязнь вражеской пули или клинка. Возможно, сказанное мной не слишком лестно для человеческого рода, но только таким образом можно оправдать вынесение смертного приговора за измену воинскому долгу тому, кто, например, бежал с поля боя. Это, однако, самая крайняя мера, и в обязанности начальника входит использование всех мыслимых способов для предотвращения ситуации, требующей применения смертной казни. Пренебрежение данным правилом может иметь самые прискорбные последствия, и бессмысленное кровопролитие, которое может от этого проистечь, без сомнения, ляжет тяжелым бременем на совесть начальника, который его допустил. Поэтому одним из способов успешного проведения боевых операций является применение начальником в отношении своих подчиненных чрезвычайной строгости; в то же время каждый командир должен помнить, что за подобную суровость его не осудят – напротив, она будет только способствовать большему к нему уважению при условии, что он подчиняется тем же жестким правилам, которые сам и устанавливает.

За три года своей службы в Москве я ни разу не имел случая применить особую строгость к своим подчиненным. Причина заключалась в том, что ни один из них ни при каких обстоятельствах не пренебрегал злостно своими служебными обязанностями.

Я никогда не сомневался в том, что они останутся так же верны своему долгу и в боевых условиях. Тем не менее разница между мирной работой и войной столь велика, что репутацию, заработанную в мирное время, не всегда удается поддержать в бою.

По этой причине я опасался, что мои подчиненные могут сделать вывод о моей неспособности применить на войне в случае необходимости крайнюю строгость. Имея это в виду, я хотел, чтобы судьба, при открытии моей дивизией боевых действий, послала мне удобный случай продемонстрировать конкретный пример строгости. Я был совершенно уверен в том, что тогда я освобожусь от необходимости и в дальнейшем прибегать к крайним мерам. Такой случай мне представился.

Одна из первых операций, выполнение которых я доверил своим частям в боевых условиях, состояла в посылке трех эскадронов – по одному от каждого из полков дивизии – и казачьей сотни в разных направлениях на германскую территорию для выяснения силы и позиций неприятеля, расположившегося перед фронтом 5-й стрелковой дивизии. Все эскадронные командиры и сотник получили инструкции относительно маршрутов следования и районов, о которых надо было собрать информацию; они должны были сделать это с помощью небольших партий разведчиков.

В действительности же вышло так, что три эскадронных командира договорились объединить свои силы и двигаться всем вместе. Выполнив операцию, они на следующий день возвратились с докладами, причем при этом не скрывали того факта, что не следовали по предписанным мной маршрутам, но представили различные со своей точки зрения основательные причины отступления от приказа. Я решил их проучить. Собрав всех офицеров, я ознакомил их со своим решением отстранить от командования двух эскадронных командиров, которые присоединились к третьему, а потому двигались по маршруту, отличному от указанного мной, – впредь до тех пор, пока они боевой службой не оправдают своего возвращения на прежние должности. Кроме того, я воспользовался случаем показать подчиненным, что именно я понимаю под точным исполнением полученного приказа и какие страшные последствия может иметь неподчинение приказу. Я объяснил им, что в военное время ни один боевой успех недостижим иначе, чем ценой крови, но пренебрежение приказом очень часто в результате приводит к ненужному кровопролитию. Я сказал им, что готов взять на себя ответственность за пролитую кровь, но только при том условии, что они при любых обстоятельствах будут выполнять мои приказы до последней крайности. С другой стороны, я отметил, что в случае невыполнения моих приказов ответственность за ненужное смертоубийство всецело ляжет на тех, кто не следовал в точности полученным указаниям. Мне больше никогда не представилось случая проверить действенность своих слов, но должен отметить, что за те три с половиной месяца, в которые я продолжал оставаться начальником этой дивизии, мне не пришлось больше ни разу прибегать к строгим или крутым мерам воздействия на подчиненных. При этом не следует забывать, что в тот период кампании кавалерийским офицерам постоянно приходилось выполнять приказы в одиночку и без какого бы то ни было контроля со стороны начальства. Упомяну один характерный эпизод. Действуя почти все время на левом фланге 1-й армии, я постоянно посылал отдельные эскадроны и сотни для обсервации направления нашего движения или окрестностей. Как правило, эти эскадроны и сотни заменялись на свежие через каждые три дня. В результате какого-то маневра, в котором участвовала вся дивизия, я оказался не в состоянии послать казачью сотню на смену казакам, которые наблюдали за окрестностями маленькой германской крепости Лётцен. Командир сотни, которая пробыла в этом районе три дня, решил, что время их дежурства истекло, а потому, не дожидаясь смены, вернулся в дивизию, покрыв при этом более шестидесяти верст, и явился ко мне с докладом. Выслушав рапорт сотника, я сообщил ему, что он не выполнил данные ему инструкции, а потому должен немедленно переседлать коней и возвратиться со своими казаками на прежнее место. В результате, когда через несколько дней наши войска начали общий отход из Восточной Пруссии, мне только с большим трудом удалось вернуть к себе эту сотню. Невзирая на то что германцы наседали на казаков со всех сторон и угрожали полным окружением, сотник оставался на месте до тех пор, пока не получил приказ к отступлению, переданный через рядового казака, которому посчастливилось до них добраться.

Глава 3 ПЕРВЫЕ БОЕВЫЕ ОПЕРАЦИИ

Сведения, полученные в это время от нашего разведывательного дозора, показывали, что вблизи от городка Маргграбова, находившегося приблизительно в шестнадцати километрах от наших позиций, наблюдается некоторая концентрация германских войск.

Очевидно, похожая информация была получена и в штабе генерала Ренненкампфа. Как следствие, я получил приказ генерала Ренненкампфа использовать для выяснения масштабов этого сосредоточения неприятельских войск все средства разведки – пусть даже разведки боем.

Имея в своем распоряжении, помимо собственной кавалерийской дивизии, еще и 5-ю стрелковую, я решил в ту же ночь провести на фронте шириной приблизительно в двадцать пять – тридцать километров крупную демонстрацию силами конных и одной пехотной колонн. План состоял в том, чтобы пустить по флангам с севера и с юга от Маргграбовы кавалерийские колонны, а пехоту двинуть прямо на городок с таким расчетом, чтобы кавалеристы вошли в соприкосновение с неприятелем на несколько часов раньше пехоты. Появление конницы на железнодорожной линии Маргграбова – Гумбиннен несомненно должно было вынудить германцев отправить по железной дороге из Маргграбовы в этот пункт подкрепление. Наши разведчики могли бы тогда выяснить его силу, тогда как гарнизон Маргграбовы был бы ослаблен, что должно было облегчить пехотной колонне захват городка. Маргграбова с востока прикрыта озерами, составляющими часть Мазурской озерной системы, и подход к городу был возможен только по двум узким перешейкам, которые с легкостью можно было оборонять относительно малыми силами. Фланговым кавалерийским колоннам следовало иметь при себе артиллерию, огнем которой они и должны были обнаружить свое присутствие. Мои расчеты основывались еще и на том, что германцы приложат все усилия для обеспечения превосходства, дабы не рисковать даже частичным поражением при первом же столкновении на этом участке фронта.

Пехотная колонна состояла из одного стрелкового полка при одной полевой батарее под общим командованием полковника Тарановского, который впоследствии командовал русской экспедиционной дивизией в Салониках. Поскольку задача этой колонны была самой сложной, а также потому, что для стрелков этот бой должен был стать боевым крещением, я решил отправиться с этой частью своих сил. Вся кавалерийская дивизия выступила из Сувалков в ночь на 11 августа с намерением до утра пересечь границу. Пехотная колонна, к которой я присоединился незадолго до рассвета, должна была перейти на вражескую территорию через час после конницы, когда конные разъезды уже вошли бы в соприкосновение с неприятельской пехотой, охранявшей железную дорогу Маргграбова – Гумбиннен.

* * *

Вместе со стрелковой колонной я на рассвете пересек прусскую границу. Когда только стало светло, мы, к своему изумлению, заметили впереди множество пожаров, тяжелый дым от которых в спокойном утреннем воздухе поднимался в небо толстыми черными столбами. По положению этих дымных столбов я мог определить, что они согласуются с передвижениями трех высланных мной кавалерийских колонн. Естественно, первое, что пришло в голову, было то, что мои кавалеристы жгут окрестные фермы, уничтожая фураж и необмолоченное зерно. Поскольку это не входило в мои планы, я незамедлительно разослал нарочных с приказом прекратить поджигательство. Однако еще прежде, чем были доставлены ответы командиров колонн, я смог успокоить себя тем, что пожары не были делом их рук. Что явилось настоящей причиной этих пожаров, мы так никогда и не узнали. Однако по мере продвижения в глубь Восточной Пруссии мы часто видели подобную же картину. При приближении сколько-нибудь значительной русской воинской части из амбаров, полных фуража или соломы, начинали подниматься толстые столбы дыма. Как правило, это происходило на фермах, ближайших к голове наступающей колонны. Таким путем точное направление и скорость движения наших войск была видна с огромного расстояния. Естественно, что в подобных случаях нам оставалось только прибегнуть к каким-либо мерам карательного характера, хотя это и оборачивалось для нас множеством неприятностей. При малейших признаках нашего наступления местное население спасалось бегством в западном направлении, увозя на тележках свои наиболее ценные пожитки. Это явление было так распространено, что могло объясняться только скоординированными действиями германских властей. Единственными человеческими существами, которые время от времени попадались нам на глаза в покинутых поселках, были очень старые, едва способные волочить ноги мужчины и женщины. Довольно часто мы встречали, а еще чаще видели исчезающими вдалеке велосипедистов. Все они без исключения были мальчишками в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет.

Бегство жителей происходило с такой поспешностью, что часто наши наступающие войска находили в домах остатки недоеденных трапез или скот, привязанный к стойлам в хлевах и коровниках. Бывали случаи, когда на брошенных фермах скотина оставалась по нескольку дней некормленой и непоеной. Если нашим войскам случалось проходить мимо, бедные животные заглушали своим непрерывным ревом все звуки в округе. Естественно, русские солдаты выпускали их прямо в поля, имея в виду, что однажды, когда-нибудь позднее, они могут оказаться полезны для наших войск. Во всяком случае, если поджоги действительно предназначались для оповещения германцев о нашем приближении, они оказывались отчасти полезны и нам самим, поскольку указывали местоположение наших наступающих колонн гораздо быстрее, чем могли поступать соответствующие донесения. Таким образом я мог ясно видеть, как мои кавалерийские колонны примерно через два часа после пересечения границы вышли к железной дороге на расстоянии каких-нибудь пятнадцати – двадцати километров от нас. Очевидно, они вступили в бой, поскольку мы слышали артиллерийскую стрельбу. Спустя примерно два часа канонада усилилась, из чего я мог сделать вывод, что германцы отправили вместе с подкреплениями и артиллерию. Мы были тогда чрезвычайно скудно снабжены телеграфной и телефонной аппаратурой и связистами. Действительно, дивизионным штабам выделялось только по одному подразделению связи численностью примерно в шестьдесят человек. В полках также имелись свои обученные связисты, но у них не было никаких технических средств. К тому же эти люди не умели еще прокладывать линии со скоростью, необходимой для обеспечения связью движущихся колонн конницы.

В середине августа, когда кавалерийские части постоянно проходили по пятьдесят и более километров в день, организация связи была наконец приведена в порядок; используя германские телеграфные столбы и провода, наши связисты наращивали существующие линии либо снимали их для использования в другом месте. В результате наши колонны и штабы получали телефонную связь со своими тылами не позднее чем через час после прибытия на место, где они намеревались остановиться на ночлег.

С сожалением должен сказать, что в тот период связь между штабами крупных войсковых частей была еще налажена недостаточно. За мной всегда следовал взвод беспроволочной телеграфии, но я мог пользоваться их аппаратами только во время остановок на ночлег, причем только для связи со штабом армии, поскольку пехотные армейские корпуса тогда еще не получили станций беспроволочного телеграфа.

Зная о передвижениях наших кавалеристов по занимающимся пожарам, пехотная колонна, в которой находился я сам, медленно наступала, встречая только вялое сопротивление маленьких германских пехотных дозоров и продвигаясь в направлении озерных перешейков, по которым были проложены щебеночные дороги, ведущие в Маргграбову. Я должен был ускорить наступление пехоты, так как опасался, что слабые кавалерийские колонны, каждая из которых располагала только пятьюстами активными саблями, окажутся не в состоянии достаточно долго продолжать бой с германской пехотой, высланной из Маргграбовы. Кроме того, существовала опасность, что по окончании боя эти пехотные части вернутся в Маргграбову и займут позиции на перешейках либо усилят заслоны, которые там уже выставлены, тем самым препятствуя или, по крайней мере, затрудняя мое вступление в городок. Моей главной целью являлся захват в Маргграбове телеграфа и почтовой конторы со всей корреспонденцией, из которой мы надеялись почерпнуть очень ценные сведения о неприятеле.

Мои планы оказались отчасти удачными; возвращение германской пехоты и артиллерии, отправленной, как я и предполагал, из Маргграбовы, было затруднено разрушением железнодорожного полотна и действием небольших оборонительных застав нашей кавалерии. Это задержало движение германцев на несколько часов, а местами, возможно, даже на целый день.

Когда наша пехота приблизилась к перешейкам, то обнаружилось, что они удерживаются маленькими отрядами пехоты и самокатчиков (как мы позднее выяснили). Их численность установить не удалось, поскольку большая часть велосипедистов отступила на запад и юго-запад от городка, бросив на дороге около шестидесяти велосипедов. Ими немедленно завладели наши стрелки, а отчасти даже и кавалеристы. Пока продолжался бой за перешейки, я приказал ближайшей к нам кавалерийской колонне присоединиться ко мне. В этот отряд входили уланский и драгунский полки, так что, когда стрелки захватили перешейки и закрепились, обеспечив пути отхода, вперед двинулись два кавалерийских полка с конноартиллерийской батареей. Они должны были захватить Маргграбову и занять железнодорожный вокзал, почту и станции телефона и телеграфа, чтобы полностью уничтожить эти объекты. Я помню, что один из офицеров, двумя днями ранее отстраненный мной от командования эскадроном драгун, получил приказ захватить железнодорожную станцию. Во главе полуэскадрона он выполнил поставленную задачу наилучшим образом, быстро и ловко. Менее удачлив оказался другой наказанный мной офицер – тот, что командовал гусарским эскадроном. Во время боя, который вела другая наша колонна, он пошел в наступление впереди своего подразделения и был убит. Он оказался первым офицером, которого потеряла дивизия. После получасового боя стремительная атака стрелков выбила германцев с перешейков, что позволило нам войти на окраину городка. К этому времени на подходе были наши уланы. Когда они прибыли, стрелки уже были на перешейках. Я спешил эскадроны и приказал им в рассыпном строю занять ближние подступы к Маргграбове. Когда я к ним подъехал и сошел с коня, эскадронный командир улан штабс-ротмистр Македонский доложил мне, что всего несколько минут назад со стороны городка к ним приблизился германский автомобиль, снабженный эмблемами Красного Креста. Ехавшие в нем предложили уланам свои услуги на случай, если у них есть раненые. Но еще прежде, чем Македонский успел ответить, нуждаются ли раненые в помощи, водитель машины, воспользовавшись тем, что дорога в этом месте была достаточно широка, развернулся и быстро умчался в направлении города. Я объяснил Македонскому, что этот «санитарный автомобиль» не столько хотел оказать нам медицинскую помощь, сколько помочь разведчикам германских частей, оборонявших подступы к Маргграбове, и посоветовал ему впредь подобные машины задерживать и отсылать под охраной в мой штаб. К этому времени вся Маргграбова, расположенная на склоне, обращенном к озеру Олечко, находилась у меня перед глазами.

Даже без полевого бинокля было видно, что над всеми большими зданиями вывешены белые флаги с красными крестами. Позднее мы выяснили, что некоторые из этих домов действительно были приспособлены под госпитали; другие, как сообщили нам их жильцы, были намечены для той же цели; так же использовались и все школьные здания. Поскольку это оказался первый случай, когда один из моих полков шел в бой в моем присутствии, я счел правильным, отдав все необходимые распоряжения, присоединиться к первому уланскому эскадрону. Итак, шагая рядом с штабс-ротмистром Македонским в передовой цепи спешенных улан, я двинулся в направлении ближних подступов к Маргграбове, откуда была слышна беспорядочная винтовочная пальба, которую вели из садов и окон домов, отмеченных эмблемой Красного Креста. Откуда-то с фланга доносились пулеметные очереди; два наших пулемета открыли ответный огонь. Германский пулемет, установленный, как видно, в окне высокого здания, замолчал. Цепь наших улан, временами постреливая, упорно двигалась к садам, опоясывавшим уютный городок. Было предельно ясно, что делать мне впереди атакующих цепей совершенно нечего, но существовало множество причин, заставлявших меня оставаться именно там вопреки букве устава, в котором записано, что командующий не должен уделять все внимание одному маленькому участку, поскольку это неизменно оборачивается вредом для общего развития боя. Это основополагающее правило конечно же незнакомо каждому рядовому, однако на солдат присутствие начальника в непосредственной близости от них производит сильное впечатление, так же как и знание того, что командир при необходимости может появиться на самой передовой линии. Я не сомневался, что мое присутствие на линии огня станет известно во всех полках дивизии и впоследствии избавит меня от необходимости лично появляться в передовых цепях, рискуя потерять общее управление боем. Не следует забывать, что в маневренной войне, в отличие от позиционной, которую называют еще траншейной войной, гораздо чаще происходят всевозможные непредвиденные события и неожиданности. Поэтому особенно важно, чтобы командующий отдавал приказы как можно быстрее и своевременно предпринимал меры, необходимые для предотвращения негативных последствий этих неожиданностей. Тем временем наши уланы, подкрепленные спешенными драгунскими эскадронами, постепенно просочились на окраины города; германский огонь по мере их продвижения ослабевал. К этому моменту стало очевидно, что германцы не намерены упорно защищать город, а вместо этого предпочтут его оставить.

К тому времени, когда спешенные кавалерийские части вошли в город, стрельба совсем стихла. Город имел совершенно мирный вид. Почти все магазины были закрыты, но витрины не забраны ставнями, и, как видно, здесь только что прекратили торговать. Из окон на происходящее с интересом глазело много народу; в основном это были женщины. На вопросы о местонахождении телеграфа, почты и телефонной станции они отвечали с готовностью. Все эти здания мы нашли на единственной городской площади. Мой штаб незамедлительно организовал группы для захвата всей корреспонденции и для уничтожения телеграфных и телефонных аппаратов. За разрушение находящегося на крышах телефонного оборудования добровольно взялся адъютант командира моего дивизиона полевой артиллерии артиллерийский подпоручик Шаталов. Взобравшись на крышу, он сначала добросовестно принялся за выполнение задания по совершенному истреблению аппаратуры, не ограничиваясь при этом только битьем изоляторов и обрыванием проводов. Потом, приказав солдатам докончить работу, он начал осматривать окрестности, а в первую очередь проселочные дороги на ближайших подступах к городу. При этом он непрерывно докладывал обо всем увиденном стоящему на площади штабному офицеру. Спустя некоторое время он сообщил, что с одной стороны городка видны небольшие группы вражеских самокатчиков, быстро катящих прочь, а по другую сторону наблюдается какая-то колонна, движущаяся в направлении южной окраины Маргграбовы, которая была прикрыта только очень малочисленными заставами моей спешенной кавалерии.

Эти маневры не грозили мне оказаться отрезанным от перешейков, занятых нашей пехотой. Тем не менее удержание города не входило в мои намерения, а главная задача по выяснению сил, которые германцы сконцентрировали в Маргграбове, была уже выполнена. Вдобавок нам удалось захватить обширную почтовую и телеграфную корреспонденцию, среди которой оказалось значительное количество писем, адресованных в части, которые только намечалось расквартировать вокруг Маргграбовы. Поэтому можно было считать, что наши дела в городке закончены. Выйдя из здания, где наблюдал за сортировкой почты, я очень удивился при виде того, что вся площадь заполнена лошадьми, приведенными сюда пешими коноводами, в чьи обязанности во время боя входил присмотр за конским составом. Когда огонь прекратился, они привели лошадей в городок, рассчитывая, по всей вероятности, на то, что спешенные эскадроны снова сядут в седло и будут отправлены в погоню за отступающим неприятелем. Но что было совсем уж неуместно на площади, так это присутствие здесь в полном составе, даже с зарядными ящиками, конноартиллерийской батареи. Это можно было объяснить только неопытностью батарейного командира. Приближающаяся германская колонна, получив от своих велосипедистов донесение о русских войсках, переполняющих улицы и площадь, могла в любой момент развернуть артиллерию и открыть по городку огонь. Я не думаю, что забота о населении или присутствие красных крестов на зданиях, в которых находилось в общем до сотни больных и раненых, удержала бы германцев от стрельбы по городу. Они прекрасно понимали, что необстрелянные войска могут прийти в крайнее замешательство, когда на узких улицах начнут рваться снаряды.

Я отправил сильную разведывательную партию для наблюдения за направлением движения германских колонн и для того, чтобы задержать их передовые дозоры. Также я распорядился об оставлении города и о движении войск к ближайшему, северному перешейку, охранявшемуся нашими солдатами. Отход из города начался вскоре после полудня. Отступление прошло без особых инцидентов и в отсутствие давления со стороны неприятеля. Наша надежда на получение ценных сведений из захваченных в почтовой конторе писем вполне оправдалась.

В эти дни в небе впервые появились германские аэропланы. Над нашим лагерем постоянно пролетали аппараты «Таубе». Первое впечатление, которое они произвели на русских солдат, очень немногие из которых вообще когда-либо видели аэроплан, достойно упоминания. Как только в небе над ними появлялась воздушная машина, солдаты бросались к своим винтовкам и, не целясь, палили в ее сторону до тех пор, пока офицерам не удавалось убедить их в полной бесполезности такой стрельбы. Через некоторое время большая часть нижних чинов стала относиться к прилету неприятельских аэропланов спокойно, хотя бывали случаи, когда отдельные солдаты открывали по ним огонь, чего поначалу пресечь никак не удавалось. Иногда этот дурной пример оказывался столь заразителен, что солдаты выпускали по аэроплану, летящему на высоте нескольких тысяч метров, обойму за обоймой. Был случай, когда какой-то ротный писарь опорожнил барабан своего револьвера по машине, заведомо находившейся вне пределов досягаемости даже винтовочного огня. Поскольку невооруженным глазом было невозможно отличить черный крест германских аэропланов от красно-бело-синего круга нашей собственной эмблемы, некоторые русские машины были сбиты винтовочным огнем при заходе на посадку на свои аэродромы. Это послужило причиной издания приказа, предписывавшего нашим аэропланам пролетать над своими позициями на малой высоте, чтобы их можно было опознать. Новый порядок, однако, мало улучшил положение, поскольку непрерывно прибывали подкрепления, состоявшие в основном из солдат старших возрастов, никогда не видавших аэроплана и считавших воздушные машины просто за объект, по которому надо непременно стрелять. Они всерьез считали, что такую хитроумную вещь, как летающая машина, могли построить и применять только германцы. Разумеется, эти новоприбывшие солдаты тоже быстро привыкали к аэропланам.

Германцы не располагали пока удачными аэропланами для сбрасывания бомб, и их полеты над нашими войсками не причиняли непосредственного вреда. Они также не были вооружены пулеметами, и воздушных боев пока совершенно не происходило[25].

Единственные бои, происходившие в воздухе, велись, если так можно выразиться, с помощью холодной стали – путем прямого удара по вражескому аэроплану. Естественно, что такое происходило очень редко, и я помню только одного авиатора, подпоручика Нестерова[26], который встретил смерть, протаранив таким манером неприятеля. Он уничтожил противника, но и сам пал жертвой своей неразумной отваги. Это был тот самый Нестеров, который стал первым в мире авиатором, выполнившим мертвую петлю. Этот подвиг он совершил на своей неустойчивой машине над Киевским аэродромом. Необходимо добавить, что дальнейшие эксперименты подобного рода были ему запрещены начальством, которое заявило, что его желание непременно сломать себе шею не дает ему права уничтожать казенное имущество, а в первую очередь – аэропланы, в которых в то время и без того ощущалась большая нехватка. Вслед за выполнением им этой мертвой петли это упражнение популяризировалось французским авиатором Пегу и другими пилотами.

* * *

Корреспонденция, захваченная моими частями в почтовой конторе городка Маргграбовы, доставила штабу генерала Ренненкампфа некоторые исключительно полезные сведения. Из нее мы узнали подробности о дислокации неприятельских войск в Восточной Пруссии, а также получили немало информации об их предварительных планах, знание которых принесло неоценимую пользу на начальном этапе боевых действий.

Были замечены огромные отличия в методах получения сведений о противнике, применяемых германцами и нами самими. С первых дней кампании нам стало ясно, что противник использует для сбора разведывательной информации все мыслимые способы. На своей территории мы обнаружили людей, которые передавали германцам свежие данные о том, что происходит у нас на фронте и в тылу. Вступив на германскую территорию, мы очень скоро обнаружили, что враг использует для сбора информации местных жителей, в первую очередь – мальчишек школьного возраста, которые во время движения наших частей появлялись на велосипедах у них перед фронтом и на флангах. Первое время мы не обращали на них внимания – до тех пор, пока обстоятельства совершенно ясно не показали нам, ради чего раскатывают вокруг нас эти велосипедисты. Тогда мы были вынуждены отдать приказ открывать по юным самокатчикам огонь. Метод передачи информации о наших перемещениях при помощи поджогов я уже упоминал. Несколько раз мы ловили германских солдат, переодетых крестьянами и даже женщинами. Разоблаченные благодаря надетому на них солдатскому нательному белью, они с готовностью признавали, ради чего переоделись в крестьянскую одежду. Несмотря на это, вполне вероятно, что многие из этих замаскированных солдат так никогда и не были пойманы. Еще большую помощь германцы получали от женщин, с которыми нам приходилось быть более предупредительными, поскольку добыть явные доказательства их причастности к шпионажу было значительно труднее. Очевидно, все приграничные районы Восточной Пруссии были покрыты частой сетью из построек, которые можно назвать сторожевыми башнями. Они представляли собой треугольные деревянные строения, похожие на миниатюрные Эйфелевы башни. Как правило, они располагались на холмах, обеспечивавших прекрасный обзор окружающей местности. Многие башни были построены в лесах, где без них вести наблюдение было бы вообще невозможно. Разумеется, они неплохо служили и нам самим, но для противника были намного полезней. Не имея возможности воспользоваться башнями сами, мы непременно их уничтожали. При полном отсутствии местных жителей много неприятностей доставляло нам уточнение своего положения в незнакомой местности. В таких условиях определиться при помощи опроса лиц, знающих окрестности, было невозможно. Наше положение могло оказаться еще более затруднительным, если бы не множество установленных на перекрестках и близ населенных пунктов дорожных указателей, сообщавших, в какой стороне находится тот или иной городок или поселок и сколько до него километров. В конце концов германцы со временем поняли, какую огромную пользу приносят нам эти таблички. Когда мы вторично вступили в пределы Восточной Пруссии, они либо полностью их снимали, либо, что было еще хуже, поворачивали таким образом, чтобы они указывали неверное направление. Наши карты Восточной Пруссии были точными копиями германских карт, а потому все названия на них давались латинскими буквами. Несмотря на это, можно только поражаться, как сметливо обращались с ними наши разведчики, когда уходили в поиск без офицеров.

В общем, наш первый поход в Восточную Пруссию убедительно показал, с какой тщательностью германцы готовились к войне. Они все продумали, все предусмотрели и затратили на подготовку очень большие средства.

Глава 4 ОККУПАЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ

Вскоре после того, как мы возвратились из рейда на Маргграбову, нами из штаб-квартиры генерала Ренненкампфа была получена подробная диспозиция общего наступления, которое командующий армией намеревался предпринять в Восточной Пруссии.

Мне было предписано остаться со своей кавалерийской и с 5-й стрелковой дивизиями на фланге наступления, которое проводилось силами 1-й армии, и осуществлять прикрытие слева. Хотя нам было известно, что 2-я армия под командованием генерала Самсонова концентрировала свои силы где-то в окрестностях Ломжи[27], никакой настоящей связи с этой армией пока налажено не было.

Для установления контакта с армией Самсонова я неоднократно высылал разъезды с офицерами, но всегда безуспешно. Генерал Ренненкампф имел в своем распоряжении четыре пехотных корпуса и не менее пяти кавалерийских дивизий, включая две гвардейские, которые прибыли из Петрограда совсем недавно, но уже успели побывать в деле у города Шталлупёнен близ известной пограничной станции Эйдкунен – Вержболово. В этом очень кровопролитном бою гвардейцы потеряли много своих офицеров.

Учитывая широкий масштаб операций, которые он намеревался предпринять, генерал Ренненкампф находился в невыгодном положении из-за незавершенной организации тыла его армии. Пока войска оставались на позициях без движения, эта проблема не особенно бросалась в глаза. Однако стоило только армии продвинуться на вражескую территорию, как стало болезненно ясно, насколько мало было запасено для наступления провианта. Впрочем, подобные неурядицы не могли остановить человека, наделенного таким отчаянным темпераментом, как генерал Ренненкампф. Он жаждал воспользоваться очевидной неподготовленностью германцев, которые, по всей видимости, отнюдь не рвались в бой. Вопреки желанию своего непосредственного начальства генерал Ренненкампф решил начать наступление в расчете на то, что его действия подвигнут Самсонова поступить аналогичным образом. Подобные концентрические удары несомненно могли бы позволить русским войскам без особых потерь захватить сильную оборонительную линию Мазурских озер. Более того, на тот момент не было оснований считать, что озерные перешейки сильно укреплены или удерживаются крупными силами противника.

В первые месяцы войны полевые укрепления практически не использовались; к рытью окопов прибегали только в исключительных случаях, причем и даже тогда устраивали нечто совершенно импровизированное. Повсюду в Восточной Пруссии мы находили большое количество колючей проволоки, но вся она была еще в мотках и лежала сваленная в ожидании начала позиционной войны. Мы встречали множество траншей, но германцы почти ничего не сделали для их укрепления. В то время быстрота наступления наших войск не позволяла им и думать о рытье траншей, которые в будущем опоясали фронты всех европейских армий. Наступление, планировавшееся генералом Ренненкампфом, должно было начаться на фронте шириной не менее ста километров и вестись несколькими колоннами. В полосе наступления находился Роминтенский лес, который Ренненкампф намеревался миновать, обогнув с юга и севера, чтобы избежать лесных боев, поскольку у германских частей в этом районе имелось преимущество, обеспеченное помощью егерей и охотников, которых кайзер Вильгельм содержал в своих охотничьих угодьях.

Надежда Ренненкампфа на то, что поначалу мы столкнемся только со слабым сопротивлением неприятеля, оправдалась только отчасти; всем наступающим колоннам, так же как и подчиненной мне 5-й стрелковой дивизии, пришлось вести упорные бои. По окончании наступления я постарался выяснить, что о последних событиях думают различные командиры. Общее мнение было таково, что германцы стремились любой ценой сохранить инициативу и тяготели к наступательной тактике. Они проявляли достаточную напористость, а предприимчивость чувствовалась не только в действиях небольших частей, но и маленьких пехотных подразделений, причем даже в тех случаях, когда они лишались всех своих офицеров. С другой стороны, в открытом оборонительном бою они не отличались особым упорством, а при отступлении после схватки их способность к сопротивлению постепенно становилась совершенно ничтожной. В тот период войны у нас не ощущалось сколько-нибудь серьезной нехватки артиллерии, хотя было очевидно, что германцы обладают громадным преимуществом в орудиях всех типов, а в первую очередь – в гаубицах и крупнокалиберных пушках. Такая артиллерия у нас практически отсутствовала. Германцы имели возможность снабжать тяжелыми орудиями того или иного типа даже свои кавалерийские части и расходовали артиллерийские боеприпасы без оглядки на будущее. Со временем это привело к нехватке снарядов; в течение 1914 года мы находили инструкции германского Верховного командования, предписывавшие экономно использовать артиллерийские боеприпасы.

Невзирая на сильное сопротивление противника, наши войска с ежедневными боями продолжали двигаться вперед и вскоре после начала наступления заняли город Инстербург[28], куда генерал Ренненкампф перенес армейскую штаб-квартиру.

Здесь армия Ренненкампфа впервые ощутила недостатки в организации своего тыла; снабжение солдат начало осуществляться с огромным трудом. Впрочем, в этом отношении наши проблемы не шли ни в какое сравнение с германскими. Тем не менее противник мог использовать как для обороны страны, так и для вторжения на нашу территорию густую сеть обычных и узкоколейных железных дорог. Более того, он имел возможность применять для перевозок по проселочным дорогам механический транспорт, тогда как у нас в этот период такие средства практически отсутствовали. Когда мои кавалеристы пришли в соприкосновение с германцами, они могли видеть позади неприятельских боевых порядков длинные колонны всевозможных грузовиков, заполненных войсками. Другим огромным преимуществом наших врагов была телефонная и телеграфная сеть; при отступлении в Восточной Пруссии германцы ее уничтожали, так что использовать ее мы могли только после тщательного ремонта. Еще меньшим преимуществом были для нас дороги с твердым покрытием, поскольку мы не имели ни легкого, ни тяжелого моторного транспорта. Когда начальнику военных сообщений моей дивизии удалось раздобыть три тяжелых моторных фургона, в штабах ближайших пехотных частей мне очень завидовали. Без этих машин мне нипочем не удалось бы во все время, пока на меня была возложена задача флангового прикрытия 1-й армии, ежедневно преодолевать с дивизией по пятьдесят километров. К счастью, в окрестностях не было недостатка в съестных припасах и фураже; на походе мы обнаруживали поразительное изобилие сельскохозяйственных продуктов. Были районы, через которые германские или наши собственные войска проходили по пять или шесть раз, в каждом случае забирая все необходимое для своего снабжения. Несмотря на это, поздней осенью 1914 года, во время нашей второй кампании в Восточной Пруссии, мы обнаружили сохранившиеся в этих местах громадные запасы продовольствия для людей и фуража для лошадей. И это – несмотря на то, что все армии, побывавшие там, использовали провиант, нисколько не заботясь о будущем. На меня произвели сильнейшее впечатление чрезвычайно высокие стандарты научного ведения сельского хозяйства, которые в Восточной Пруссии соблюдались повсеместно. Дело было не только в исключительном прилежании крестьян при обработке своих ферм, но и в том, что правительство, без сомнения, оказывало им всяческую поддержку.

Очевидно, только радикальными правительственными мерами можно было объяснить тот факт, что во всех районах Восточной Пруссии, через которые мы проходили, весь крупный рогатый скот был голландской породы – черные с белым животные, которых германцы, по всей вероятности, считали наиболее подходящими для этой страны. Кроме того, очень сильное впечатление на всех нас произвело богатство крестьянских хозяйств и странное единообразие их построек. Все подворья состояли из нескольких каменных строений, в одном из которых жили хозяева, а другие использовались для сельскохозяйственных нужд; все вместе было обнесено высокими каменными стенами. Эти дворы напоминали маленькие крепости и очень часто играли чрезвычайно важную роль во время наших боев с германцами. К несчастью, наибольшую пользу они приносили именно им. Наша полевая артиллерия оказывалась в значительной степени бессильна против толстых стен, тогда как в моменты, когда мы сами занимали эти временные укрепленные пункты, крупнокалиберные гаубичные снаряды противника, которые наши солдаты окрестили «чемоданами», сокрушали все вокруг нас, причем много людей выбывало из строя из-за ранений, причиненных осколками камня.

Я уже упоминал, что во время нашего наступления по территории Восточной Пруссии практически все германское население бежало во внутренние районы страны. Сельские жители увозили с собой большую часть имущества на деревенских телегах, бросая в своих усадьбах только скот и домашнюю птицу. Городское население, которое, разумеется, могло воспользоваться железнодорожным сообщением, тысячами бежало в глубь страны. В начале нашей первой кампании в Восточной Пруссии мы были свидетелями бегства сельского населения, в то же время обитатели пограничных городков все оставались на месте. Это доказывает, что наше наступление оказалось для германцев полной неожиданностью. Но ближе к концу нашего первого вторжения и в особенности во время второго Восточная Пруссия совершенно обезлюдела. Народ бежал из городов. Все здоровое население уехало на запад, и мы свободно бродили по их опустевшим селениям. В городах остались только немногие наиболее храбрые из жителей; возможно, они не вполне доверяли распространявшимся по всей Германии подобно лесному пожару пугающим рассказам о бесчинствах, творимых нашими войсками.

Характерный случай произошел в городке Ангербург, которого мы достигли, пройдя ускоренным маршем пятьдесят два километра в те дни, когда у нас еще не было грузовых автомобилей, на которых можно было подвезти для солдат провизию. До Ангербурга мы добрались уже под вечер, причем германцы оставили его всего за несколько часов до нашего появления. Офицеры доложили мне, что у них нет для своих людей хлеба, а запас сахара, чая и соли почти совсем истощился. Я приказал узнать, как обстоят дела в местных хлебопекарнях, но выяснилось, что все они заперты и покинуты владельцами. В городе не оказалось и представителей муниципальных властей. По улицам поодиночке прогуливались горожане, с любопытством поглядывая на отдыхавших русских солдат. Я велел бить набат на колокольне кирхи и дать знать гражданам городка, что они должны собраться на рыночной площади. Мало-помалу там собралась небольшая толпа людей общим числом около трехсот человек, состоявшая в основном из стариков и старух. Обратясь к ним, я попросил указать мне кого-нибудь, кто мог бы взять на себя обязанности мэра и выступить посредником между мной и горожанами. После шумного обсуждения было названо имя; из толпы вышел, а скорее был вытолкнут какой-то мужчина. Позднее я узнал, что он был владельцем продовольственного магазина. Затем я в присутствии толпы сообщил ему, в чем состоят мои требования. А именно: жители должны немедленно начать работу во всех городских пекарнях, определив в каждую из них необходимое число женщин для выпечки хлеба. Мне уже успели доложить, что в закрытых пекарнях имеется сколько угодно муки. На следующее утро в мою кавалерийскую дивизию, в которой насчитывалось тогда примерно 4 тысячи человек личного состава, должен быть доставлен двухдневный запас хлеба, а также достаточное количество сахара, чая, соли и табака. Пока я объяснял все это новоизбранному бургомистру, стало ясно, что он вовсе не склонен оказать нам содействие и выдвигает всевозможные причины, которые якобы не позволяют снабдить нас всем требуемым.

Следующей нашей заботой были автомобили. Вспомнив произошедший в Маргграбове инцидент, когда германская машина под красным крестом, прикрываясь желанием подобрать раненых, неожиданно, когда дорога случайно освободилась, умчалась на запад, в Ангербурге я решил не рисковать, когда из штаба мне сообщили, что видели в городе автомобиль, который можно использовать. Тогда я еще раз обратился к толпе и объявил, что, поскольку моторные средства передвижения используются для военных надобностей, я требую от присутствующих граждан незамедлительно сообщить, где находятся все наличные в городе автомобили, так как они, без сомнения, отлично знают, где их содержат. Кроме того, я добавил, что сказанное мной – вовсе не шутка и, если требуемая информация не будет представлена, я прикажу расстреливать всех живущих в тех домах, где будут обнаружены автомобили, или же, за отсутствием обитателей, расстреливать жителей соседних домов. Этот приказ я отдал в манере, указывающей на невозможность им пренебречь, имея при этом в виду, что в случае, если горожане поверят в серьезность угрозы, мне никогда не придется приводить ее в исполнение. Впечатление, произведенное моими словами, превзошло все ожидания. Сначала из толпы раздались голоса людей, предлагавших проводить нас к местам стоянки автомобилей. Предложенные ими сведения на поверку оказались совершенно точными, хотя, к большому сожалению, все указанные нам машины оказались неисправны и из годного к употреблению нам удалось обнаружить только некоторое количество запасных частей. Однако заявленная мной угроза расстрелов неожиданно привела нового бургомистра к выводу, что все мои требования удовлетворить вполне возможно. Добровольцы отправились печь хлеб, и к следующему утру все мои приказы о реквизициях были выполнены с буквальной точностью. Полученных таким образом припасов дивизии хватило на несколько дней.

Хотя отступление из Восточной Пруссии доставило нам множество неприятностей, можно сказать, что для Германии последствия нашей операции оказались неизмеримо более серьезными. В города, расположенные в глубине страны, тысячами устремились беженцы, распространявшие по пути баснословные рассказы о жестокостях, якобы творимых нашими войсками. Особенно много диких слухов ходило о действиях наших казаков и об их предполагаемых зверствах в отношении мирного населения. Могу с уверенностью заявить, что эти россказни в пересказе только уснащались новыми жуткими подробностями и вызвали в германских городах настоящую панику. Эти истории, имевшие тогда хождение по всей Германии, не могли не повлиять (разумеется, мне трудно судить о степени этого влияния) на германские военные власти, которые со всех сторон подвергались тогда давлению с целью заставить их предпринять попытку пресечь наше наступление в Восточной Пруссии. Добиться этого в тот момент они могли единственно путем крупной передислокации войск со своего Западного фронта, а на такой шаг германское командование могло согласиться только с огромной неохотой. Тем не менее, когда армия генерала Самсонова приступила к активным боевым действиям, германское Верховное командование осознало, что оборонительная линия вдоль Мазурских озер, а вслед за ней и вся Восточная Пруссия с большой вероятностью могут попасть в наши руки. Такое событие наверняка должно было рассматриваться германским народом как имеющее величайшую важность и могло, что вполне вероятно, иметь огромное влияние на окончательный исход всей кампании. Не следует забывать, что, по общему в то время убеждению, война должна была продлиться всего несколько месяцев. Нет сомнения, что при других обстоятельствах германское командование предпочло бы в первую очередь добиться решительного успеха на французском фронте – пусть даже ценой временного поражения в Восточной Пруссии. Как бы то ни было, но в конце концов германцы решили усилить свой Восточный фронт за счет Западного. Их выбор, как потом выяснилось, оказал огромное влияние на весь будущий ход войны. Это лишний раз показывает, насколько опасно в любом деле, а в особенности – при проведении боевых операций отказываться от раз принятого решения даже при условии, что изменение плана сулит временный успех.

Глава 5 ДЕЙСТВИЯ КАВАЛЕРИИ И НЕКОТОРЫЕ ХАРАКТЕРНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Пока генерал Ренненкампф, движимый, без сомнения, своей природной отвагой, не дожидаясь упорядочения тыловых линий снабжения своей армии, энергично наступал в западном направлении, угрожая германской крепости Кенигсберг, армия генерала Самсонова заканчивала формирование и развертывалась вблизи от северной границы Царства Польского фронтом, обращенным на север. Промежуток между двумя этими армейскими группами должна была позднее заполнить 10-я армия, которая в тот момент только начинала формироваться. А тем временем стокилометровый участок, разделявший 1-ю и 2-ю армии, был занят численно слабыми и сильно растянутыми кавалерийскими частями.

Прежде чем перейти к описанию боевых действий, интересно коротко остановиться на той роли, которую в первые дни кампании играла наша кавалерия. В течение этого периода конные части должны были участвовать во всех видах боевой активности, какие только предусмотрены для нее в учебниках по стратегии и тактике. Наиболее ответственной и к тому же самой изматывающей из обязанностей, доставшихся на долю конницы, стала непрерывно проводившаяся ею разведка. Ежедневно наша кавалерия должна была забрасывать целую сеть из разъездов и застав, имевших численность от десяти всадников до целого эскадрона. Не меньшую важность имела работа по фланговому прикрытию армии. На этом этапе наши армии, за редкими исключениями, группировались по отдельности, так что их фланги находились под постоянной угрозой обходного маневра неприятельской пехоты и кавалерии, и только своевременное вмешательство наших конных частей могло уберечь от таких непредвиденных осложнений. К тому же при посредстве кавалерии поддерживалась связь между различными армиями и осуществлялось постоянное наблюдение за разделяющей их территорией. Вне зависимости от выполнения этих задач конница должна была отражать многочисленные внезапные удары, которые германцы обожали наносить по нашим тылам, причем иногда – достаточно крупными силами. Передвигаясь по оккупированной нами территории, мы, естественно, разрушали все железнодорожные линии и постройки. Выяснилось, что важнейшие станционные здания и мосты усиленно охраняются германцами и для нападения на них необходимы значительно большие силы, чем те, которые мы могли выделить для этой цели. Напротив, германцы с их великолепно налаженной системой железных дорог имели возможность для предотвращения стратегических неожиданностей всегда вовремя подвозить целые эшелоны подкреплений.

Людям, незнакомым досконально с условиями проведения военных операций и особенностями современной войны, может показаться непостижимым тот факт, что в XX веке вновь нашла себе применение так называемая линейная стратегия – метод, давно раскритикованный всеми великими военными теоретиками и полководцами. Ответ тут только один – это произошло из-за влияния, оказанного развитием железнодорожного транспорта на характер проведения стратегических операций. До появления и широкого распространения железных дорог армии были прочно привязаны к своим линиям снабжения. Переориентация или создание новых линий сообщения в те времена представляли собой процесс сколь сложный, столь и медленный. К тому же он должен был в определенной степени опережать концентрацию войск на любом конкретном направлении. Поэтому подготовку к проведению крупных операций было невозможно скрыть ни от тайных, ни от явных агентов противника. В наше время положение кардинально изменилось. Предположим, одна из сторон военного конфликта свела свои вооруженные силы в несколько крупных группировок и оставила разделяющие их местности без наблюдения или прикрытия кавалерией либо территориальными войсками. Допустим еще, что промежутки между упомянутыми группировками могут простираться на сто верст и более. Естественно, предприимчивый противник может воспользоваться этими неохраняемыми пространствами не только для проникновения в линии обороны своего врага, но и для организации выгодной операционной базы для нанесения флангового удара по одной из неприятельских армейских группировок. Быстрая концентрация, скажем, целого армейского корпуса может быть выполнена по железным дорогам, ведущим к этим никем не занятым районам. Если принять во внимание, что участки европейских границ протяженностью в сто километров и более обслуживаются чаше всего не одной, а несколькими железнодорожными линиями, то станет совершенно ясно, с какой быстротой может предприимчивый противник сконцентрировать против такого пункта целую армию.

В том же случае, если в начале кампании ни одна из воюющих сторон не сможет единовременно вывести на театр боевых действий все свои силы, то задача защиты или прикрытия незащищенных промежутков между войсками выпадет на долю кавалерии, как самого подвижного из родов оружия. В ее обязанности будет входить предупреждение концентрации сил неприятеля впредь до того момента, когда собственная пехота вполне подготовится к проведению массированного наступления.

По этой причине кавалерия имела важнейшее значение именно для русской армии, поскольку развертываться ей приходилось на фронте длиной почти 1300 километров. Можно только сожалеть, что в начале кампании не представилось возможности придвинуть к нашим границам значительные силы русских конников, состоявшие из казаков второй и третьей очереди призыва, так как относительно слабая система железных дорог была перегружена переброской в западные приграничные районы кадровых войск и военных грузов, а одновременно и перевозками мобилизованных резервистов и новых арьергардных формирований. Поэтому можно предположить, что будущие войны в свой начальный период станут развиваться по принципам и законам маневренной тактики, но затем, после того как все боевые силы будут доставлены на театр боевых действий, воюющие стороны перейдут к использованию позиционной, траншейной тактики. К линейной тактике будут прибегать только там, где фланги противников обеспечиваются морским побережьем или территориями нейтральных государств.

* * *

В период маневренной войны в Восточной Пруссии русская кавалерия действовала безупречно; ее разведывательная и дозорная служба на флангах наших армий держала германцев в состоянии постоянного беспокойства, отравляя тем самым их существование.

Когда моя дивизия захватила железные дороги, окружавшие Коршен, я послал хорунжего[29] Болдерова из 1-го Донского казачьего полка с дозором для разведки одного из менее населенных округов, в котором, как я подозревал, могли находиться вражеские войска.

Выяснилось, что мои подозрения были вполне основательны. В один из дней хорунжий Болдеров обнаружил германскую колонну, двигавшуюся в направлении, которое непосредственно угрожало моему тылу и могло обернуться самой серьезной опасностью для пехоты на флангах 1-й армии.

Укрыв свой отряд в лесу, Болдеров с несколькими спешившимися казаками пробрался через заболоченный лес, окружавший щебеночное шоссе, на котором было замечено движение германских войск. Там он, притаившись в придорожных кустах и боясь вздохнуть, просидел много часов, тщательно ведя подсчет пехоты, артиллерии и тяжелого автотранспорта, долго тянувшихся мимо него. Результаты подсчетов хорунжий передавал своим людям, залегшим неподалеку, а те, в свою очередь, переправляли информацию в наше расположение. Когда стемнело и германская колонна прошла, Болдеров вернулся к своим казакам и галопом прискакал в мою штаб-квартиру с докладом. За отвагу хорунжий был награжден крестом Св. Георгия; он стал первым из офицеров дивизии, удостоившихся такого отличия, не считая погибших или умерших от ран.

Другой подвиг, пожалуй еще более замечательный, был совершен в сентябре 1914 года поблизости от Августовского канала. Его результатом стал провал германской операции, имевшей целью прорыв нашего фронта на Немане в окрестностях городка Друскеники[30].

Я отправил корнета Иванова с командой сумских гусар для разведки германских сил, которым для атаки левого берега Немана предварительно требовалось пересечь поросший густым лесом район. Двигаясь через лес, люди Иванова обнаружили германскую колонну и доложили о ней своему командиру, который, прежде чем укрыться в густом подлеске, отправил в штаб дивизии двоих гусар с докладом об этом открытии, после чего на долгие часы затаился, наблюдая за германцами, прислушиваясь к их разговорам и аккуратно ведя подсчет их сил. Тем временем его связные по пути в штаб наткнулись на другую германскую колонну, двигавшуюся по дороге между уже обнаруженными войсками и Августовским каналом. Присутствие здесь германцев не позволяло гусарам двигаться дальше, поэтому один из них остался на месте, наблюдая за движением неприятельских сил, а второй возвратился назад, чтобы доложить о сложившемся положении корнету Иванову. Иванов отрядил для наблюдения за второй колонной сметливого унтер-офицера, наказав ему, когда представится возможность, скакать прямиком в штаб.

Вечером я получил оба донесения, а поскольку они указывали на то, что 1-й армии угрожает более серьезная опасность, чем 3-й, то отправил подробный доклад генералу Ренненкампфу, а также связался со штабами обеих армий по беспроволочной связи. Особую важность имело сообщение Иванова о том, что несколько неприятельских взводов несли знамена. Это указывало на то, что основные силы германского полка находятся впереди. Кроме того, Иванов сообщил подробности о тяжелой и легкой артиллерии германцев. У меня не было случая выяснить, в какой степени эти важные сведения были использованы; во всяком случае, меры, принятые генералом Ренненкампфом, сорвали попытку германцев переправиться через Неман; через два дня им пришлось в большой спешке отступить.

Заслуживает упоминания пример удачного захвата важной узловой станции железной дороги, сопровождавшийся относительно незначительными боями, – взятие Коршена – пункта, описанного в военно-географических справочниках как один из жизненно важных железнодорожных узлов Восточной Пруссии. Надо полагать, появление в окрестностях русской кавалерии оказалось для германцев полной неожиданностью, поскольку станцию занимал только слабый отряд ландштурма[31].

Захват нами этой узловой станции не входил в расчеты неприятеля, так как вскоре им были подвезены сильные пехотные и кавалерийские подкрепления в сопровождении велосипедных рот и тяжелого автотранспорта. Впоследствии Коршен неоднократно переходил из рук в руки, хотя германцам больше не удавалось использовать сходящиеся там железные дороги. Мы уничтожили все станционные постройки и железнодорожное полотно в окрестностях, а когда в первых числах сентября генерал Ренненкампф был вынужден начать возвратное движение к нашей границе, мои отступающие конные заставы подожгли крупные запасы угля, собранные на станции; германцам не удалось потушить огонь ввиду разрушения пожарных гидрантов. Захват Коршена обошелся петроградским уланам потерей нескольких офицеров, включая штабс-ротмистра Македонского, который участвовал в японской войне и замечательно проявил себя при взятии Маргграбовы.

Работа по обеспечению флангов армии, включавшая не только ведение разведки, но и участие в боях, была очень характерна для первых дней отступления генерала Ренненкампфа из Восточной Пруссии. Вскоре после возвращения моих кавалеристов из рейда на Алленштейн[32], о котором я позднее расскажу более подробно, был получен приказ о выводе дивизии из состава 1-й армии и включении ее во вновь создаваемую 10-ю армию.

Эта последняя должна была занять территорию между армией Ренненкампфа и армией, которой прежде командовал погибший тогда уже генерал Самсонов, частично сменив ее, потерявшую в злосчастном сражении у Танненбергского леса почти половину своего личного состава.

Выполняя приказы Ренненкампфа и получив директиву от генерала Раткевича, который временно командовал 10-й армией и распоряжения которого позднее подтвердил генерал Флуг[33], я двинулся в арьергарде нашей пехоты в направлении на Маргграбову, которая оставалась вне районов наступления Ренненкампфа и Самсонова.

От этого пункта я намеревался переместиться на левый фланг 10-й армии, которая не имела тогда достаточно кавалерии для ведения разведки своего левого крыла. Пунктом сосредоточения мне было назначено местечко Граево; чтобы туда добраться, мне предстояло выполнить ряд форсированных маршей. Прибыв на левый фланг 2-го корпуса 1-й армии, я узнал от командующего корпусом, что германцы перешли в наступление, а для того, чтобы остановить их, войск нет. Генерал Ренненкампф обещал выделить для этого пехотную дивизию, но она сможет прибыть не ранее чем через два дня, а по прибытии будет развернута слева и позади от пункта, поименованного на картах Rothe Bude[34].

Наступила ночь, и из последней поступившей к нам информации мы узнали, что германцы крупными силами заняли маленький германский городок Видминнен, лежащий к востоку от крепости Лётцен, которая уже сыграла важную роль при обороне прохода к оборонительной линии Мазурских озер. Из этого-то дефиле и выступила теперь германская колонна с очевидным намерением охватить левый фланг Ренненкампфа. Таким образом, я оказался между двух огней: мне следовало либо точно выполнять приказы, полученные от командующих обеих армий, либо, по собственной инициативе и вопреки приказу, выдвинуться на фланги 2-го корпуса и там сдерживать первый натиск германской колонны до тех пор, пока не подоспеет обещанная помощь. Когда прибудет пехота, мне следовало немедленно уступить ей место, так как по боевой силе мои кавалеристы не шли ни в какое сравнение с пехотной дивизией.

Разумеется, я нимало не колебался, решая, как мне следует поступить. Чтобы перехватить узкие перешейки между озерами к востоку от Видминнена, до сих пор занятые только слабыми германскими заставами, мной были отправлены сильные конные отряды. Одновременно я выехал в окрестности озера Кругланкен, чтобы лично выбрать неподалеку от перешейков позицию, которую было бы относительно просто защитить небольшими отрядами. В мою дивизию входили тогда четыре полка, так как ко мне из 4-го корпуса уже вернулись московские уланы.

Я известил командующих обеих армий о своем решении на время отсрочить выполнение приказов о движении на Граево. На следующее утро, пока бой за обладание вышеупомянутыми перешейками еще не закончился, я получил от командующего 10-й армией повторное приказание возможно быстрее прибыть к нему, чтобы дать ему возможность завершить формирование армии. Я никак не мог взять в толк, является ли этот приказ ответом на мое сообщение о задержке подхода дивизии больше чем на двадцать четыре часа ввиду необходимости прикрыть фланг 1-й армии, или же моя депеша и приказ командующего разминулись в дороге. В любом случае идти на попятный было уже поздно; если бы я и захотел это сделать, то все равно не успевал отвести свои войска назад до наступления темноты, а после возвращения было совершенно необходимо дать им на отдых хотя бы одну ночь. Этой ночью должны были прибыть обещанные подкрепления, и все было за то, что их удастся расположить таким образом, чтобы прикрыть левый фланг 2-го корпуса. Уверенность в том, что германцы намереваются охватить его левый фланг, разделял со мной и командир корпуса. Позднее оказалось, что мы были совершенно правы.

На следующий день рано утром германцы подвергли занимающих перешейки спешенных драгун артиллерийскому обстрелу. Две мои конноартиллерийские батареи, только что ставшие на позиции, немедленно открыли ответный огонь и тем отвлекли на себя большую часть неприятельской тяжелой артиллерии. Германцы впали в ошибку, полагая, что наши батареи находятся на склоне небольшого заросшего кустарником холма, и буквально перепахали и сам злополучный холмик, и все вокруг него на изрядное расстояние, так что зеленое поле почернело.

Вскоре после полудня пред моими драгунами появилась германская пехота и длинными цепями пошла в атаку. По-видимому, поставленная задача германцам не слишком нравилась, и они под выстрелами нашей артиллерии и винтовочным огнем спешенных драгун продвигались вперед очень вяло. Объяснить нерешительность германцев достаточно сложно, поскольку наши части по численности не превышали двух с половиной пехотных батальонов. Вероятно, они думали, что мы занимаем перешейки большими силами. До вечера я не видел необходимости в усилении своей передовой линии. Следовало крайне экономно расходовать резервы, поскольку я получил донесение о том, что во время неприятельской фронтальной атаки была замечена двигавшаяся в южном направлении германская кавалерия, которая, как видно, намеревалась либо обойти меня с фланга, либо нанести удар в тыл. К счастью, эта конница не могла двигаться быстрее пехотной колонны, так как германцы придали ей батальон пеших егерей, который сильно замедлял движение. В некоторых случаях германцы пытались компенсировать этот недостаток подвижности, используя велосипедные роты или сажая пехоту на тяжелые автофургоны. Естественно, медлительность противника очень мне помогала, поскольку иначе с моими ослабленными силами было бы невозможно вести бой с наступающей по фронту германской пехотой и одновременно в тылу отражать кавалерийские атаки. В тылу скудость моих сил быстро стала бы очевидна для неприятеля, и результат мог оказаться катастрофическим. Так или иначе, германская пехота атаковала очень вяло – потому, вероятно, что ожидала помощи от своей кавалерии, заходящей мне в тыл. Мне удалось на некоторое время задержать ее продвижение, отправив для этого на озерный перешеек один эскадрон. В этом бою, когда наши драгуны уже вновь садились на коней и готовились к отходу, погиб один из их офицеров – молодой князь Урусов. С самого начала войны он старался попасть в действующую армию, но по какой-то неясной причине его перевод задерживали. Поэтому в его смерти в первом же бою – а он появился в своем полку только вечером предыдущего дня – легко усмотреть злую насмешку судьбы. Я часто замечал, и не только на этой войне, что люди, которым удалось преодолеть на первый взгляд совершенно невозможные препятствия для того, чтобы поступить на военную службу, часто героически гибнут в своем первом бою, но прежде совершают подвиги, далеко выходящие за пределы обыкновенной человеческой храбрости.

С приближением сумерек бои мало-помалу затихли. В те дни германцы не вели ночных операций, так что иногда нам удавалось выкроить время на столь необходимый отдых. Ночную тишину иногда нарушал звук, производимый германским бронированным автомобилем, который подкатывал к баррикадам, которыми мы перегородили щебеночные шоссе, чтобы выпустить из своей маленькой пушечки несколько снарядов и снова убраться в темноту. Вероятно, они старались нащупать наши бивуаки, но нанести нам действительный урон им удавалось редко. На ночь я разместил свои части в близлежащем селении, выставив сильные караулы для предотвращения неожиданного нападения на озерные перешейки. В тот момент я еще не мог определенно сказать, что буду делать на следующий день. Ночью выяснилось, что 2-й корпус получил приказ начать отступление к русской границе, от которой он находился на расстоянии примерно тридцати шести часов пути. Приняв во внимание, что намеченная цель мной достигнута – левый фланг армии обеспечен, а германская кавалерия поставлена перед необходимостью предпринять далекий объезд, – я пришел к выводу, что настало время приступить к выполнению первоначально полученных мной приказов о соединении с 10-й армией. Этот план в сложившемся положении показался мне наиболее разумным, так как никаких указаний об отмене предыдущих распоряжений нами получено не было, а также потому, что, по имевшимся у меня сведениям, левый фланг отступающей армии находился теперь в полной безопасности после того, как задача его обеспечения была поручена 2-й дивизии гвардейской кавалерии.

Сообщив о своем намерении генералам Ренненкампфу и Флугу, который теперь вступил в командование 10-й армией, я решил двигаться в направлении на Граево. Мне хотелось еще раз посетить Маргграбову, где мы сражались в первые дни войны, но для этого не было времени, хотя мой тяжелый транспорт и проехал через этот городок. Офицер, командовавший автомобильной колонной, позднее рассказал мне, что там царило полное спокойствие. Все магазины были открыты, и он сам во время часового отдыха напился в одном из местных кафе превосходного кофе с разными германскими kuchen.

Никто из граждан не ожидал, что германские войска еще раз до окончания войны вернутся в город, и вполне смирились с русским правлением. Еще менее они могли предполагать, что Маргграбова станет местом одного из самых тяжелых боев той кампании.

Было очевидно, что жители не подозревали, как близко от них находятся германские части, которые потом остановились в городке только для того, чтобы превратить его в поле боя, вызвавшего большие разрушения и прервавшего мирное течение жизни; многие местные магазины подверглись тогда разграблению русской и германской солдатней.

В первые дни ноября 1914 года, сдавая командование Сводным кавалерийским корпусом, я застал Маргграбову в полуразрушенном состоянии, переполненную нашими тыловыми учреждениями и военным транспортом. Я ехал тогда принимать под свое начало 6-й армейский корпус и en route завернул в располагавшийся на окраине городка штаб 10-й армии, которой командовал генерал Сиверс[35].

Глава 6 РЕЙД ЧЕРЕЗ ГЕРМАНСКИЕ ПЕРЕДОВЫЕ ЛИНИИ

Без сомнения, наиболее характерным примером действия войск, которыми мне довелось командовать в первые месяцы войны, является прорыв через германские боевые порядки на участке Ангербург – Линденхоф к городу Алленштейн. Эта операция проводилась на основании приказа, полученного генералом Ренненкампфом от главнокомандующего Жилинского. Директивы, присланные мне генералом Ренненкампфом, сводились к следующему. Кавалерийским дивизиям предписывалось, проникнув в расположение противника на участке фронта, занимаемого армией Ренненкампфа, по сходящимся маршрутам стараться продвинуться к городу Алленштейн для получения ясных и достоверных сведений о местонахождении и состоянии армии Самсонова, от которой уже в течение двух суток штаб генерала Жилинского не имел никаких известий.

Копия этого приказа была доставлена мне штабс-капитаном Малевановым, приехавшим на автомобиле в три часа пополудни (29 августа), когда я с чинами своего штаба только что уселся обедать, предварительно приказав войскам отдыхать до конца дня.

Внимательно изучив полученные указания, я передал их своему начальнику штаба, который с удивлением поинтересовался, что я намерен предпринять и каким образом предполагаю выполнить такой приказ. Днем раньше мои части имели довольно продолжительное столкновение с германской кавалерией, пользовавшейся поддержкой пехоты; на следующий день разведка установила, что вся населенная местность в направлении позиций противника занята германскими войсками. Это означало, что для того, чтобы добраться до Алленштейна, необходимо будет проложить себе путь через территорию, находящуюся в руках неприятеля.

Отвечая начальнику штаба, я уверенно сказал, что наша дивизия в составе трех кавалерийских полков и одной конноартиллерийской батареи должна сняться с лагеря в полночь. Маршрут следования ей сообщат, когда дивизия соберется и будет готова к выступлению.

Пока начальник штаба занимался необходимой подготовкой, я воспользовался случаем и расспросил прибывшего из штаба армии штабс-капитана Малеванова. Меня интересовало, не сможет ли он разъяснить, в чем заключается главная мысль этого достаточно странного приказа и что стало причиной его издания. Удовлетворительного ответа мне получить не удалось. Штабс-капитан мог только сообщить, что вот уже несколько суток штаб Ренненкампфа не получал из армии Самсонова никаких вестей. В соответствии с последней имеющейся в штабе информацией, Самсонов двинулся вперед с намерением обогнуть фронт Мазурских озер. Первые сообщения о начале этого маневра свидетельствовали скорее об успешном развитии операции, однако вслед за получением этих сведений всякая связь со штабом генерала Самсонова прервалась. Как видно, главнокомандующий фронтом захотел употребить имевшуюся у Ренненкампфа многочисленную кавалерию для восстановления контакта с Самсоновым и для налаживания связи предпочел не пользоваться маршрутом, по которому уже прошла 2-я армия, но направить нас по занятой врагом территории.

После внимательного изучения карт стало совершенно ясно, что для проникновения в район Алленштейна, где предположительно находилась армия Самсонова, необходимо, при использовании кратчайшего маршрута, преодолеть не менее пятидесяти километров вражеской территории и пересечь en route несколько железнодорожных линий. Поскольку германцы всегда достаточно тщательно охраняли свои железные дороги, это означало, что мы не можем рассчитывать на незаметное для противника перемещение кавалерийской колонны численностью в несколько тысяч сабель. Единственная надежда на успех этого рискованного предприятия заключалась во внезапности проникновения в глубь вражеских позиций, использовании темноты (на наше счастье, ночи тогда были безлунные) и в скорости передвижения. Немедленно для выяснения вопроса о том, какой маршрут сулит нам большие шансы остаться незамеченными под покровом темноты, были отправлены небольшие разъезды. Около полуночи дивизия, имея в авангарде полк петроградских улан, двинулась вперед через германские передовые линии и пересекла их, не вызвав, к счастью, ни единого выстрела со стороны неприятеля. Успех объяснялся главным образом тем, что кавалеристы воспользовались незаметной лесной дорогой, которую неприятель по каким-то причинам оставил без охраны.

К рассвету дивизия уже миновала район расположения германских войск и около шести часов утра имела первое столкновение с неприятельской пехотой, несшей охрану железной дороги.

Я уже упоминал, что в авангарде у нас двигались петроградские уланы. В то время мне еще ничего не было известно о существовавшем в дивизии суеверии, которое состояло в том, что всякий раз, когда в передовое охранение назначают улан, непременно случаются тяжелые бои с противником. Предрассудок подкреплялся тем фактом, что уланы по сравнению с другими полками несли самые тяжелые потери, в первую очередь – среди офицерского состава, причем более всего – в авангардных боях. Как будет видно из дальнейшего, в тот день упомянутое суеверие только окрепло. На протяжении всей войны этот уланский полк всегда проявлял себя наилучшим образом, а его доблесть была известна всей армии.

Каждый раз, когда дивизия шла в наступление, полки неизменно назначались в авангард по очереди. Я чрезвычайно благодарен фортуне за то, что в тот раз эта обязанность выпала петроградским уланам, поскольку я с полной уверенностью мог поручать им выполнение самых трудных и ответственных операций.

Для скорейшего пересечения железнодорожной линии было необходимо сковать германскую охрану дороги силами примерно полудюжины эскадронов. У меня не было уверенности, что наше движение через неприятельские позиции осталось незамеченным и противник не предпримет у меня в тылу каких-либо угрожающих маневров – в особенности после того, как винтовочный огонь близ железной дороги даст ему знать о происходящем. Дивизии потребовалось около часа, чтобы пересечь пути, после чего она ускоренным ходом двинулась прямо к Алленштейну. У меня не имелось ни малейшего представления о неприятельских силах в этом районе, находившемся на большом удалении от нашей операционной базы. Переход второй железнодорожной ветки вызвал примерно такое же сопротивление, что и в первом случае. Около полудня к нам подъехал разъезд с офицером, высланный вперед для связи с нами кавалерийской дивизией, двигавшейся к Алленштейну с севера. Командир разъезда сообщил мне, что, по всем расчетам, их дивизия вскоре сможет выйти к цели. Это известие укрепило наши надежды. Мы начали наступать в направлении последней отделявшей нас от Алленштейна железнодорожной линии, проходившей неподалеку от самого города, в котором находилась узловая станция. En route мои люди обнаружили полностью исправный пулемет – как выяснилось, русского производства, что ясно указывало на то, что наши войска вели в этом районе бои.

Приблизившись к железной дороге, мы, чтобы воспрепятствовать подвозу германских подкреплений, выслали партии под командой офицеров для подрыва полотна дороги. Эта своевременно предпринятая мера оказалась для нас неоценимо полезной несмотря на то, что взрывы всполошили неприятеля; в любом случае кавалерийская колонна, занимавшая по фронту около двух верст, не могла не привлечь его внимания.

Причина, по которой нам удалось пересечь этот район незамеченными, состояла в том, что германцы ранее эвакуировали отсюда все население. Вскоре после полудня наш авангард обменялся выстрелами с противником, и стрельба стала постепенно усиливаться. Двигаясь в голове своей колонны, я мог видеть атаку спешенных улан и отступающие перед ними довольно редкие, вернее всего – пехотные германские цепи. На таком расстоянии дома и казармы Алленштейна были уже видны невооруженным глазом. Подвезли нашу батарею, и она немедленно открыла огонь по германским резервам и по их отступающим цепям. Мне доложили, что обнаружено несколько убитых германских солдат и по их снаряжению установлено, что мы столкнулись именно с пехотой. Открыла огонь германская батарея, по всей видимости – гаубичная; вскоре к ней присоединилась еще одна, и обе стали уделять особое внимание нашим конным артиллеристам. Фронт боя постепенно расширялся, и я счел необходимым ввести в дело гусарский полк и несколько пулеметов. Казаков я отрядил на фланги. От разведчиков поступило донесение, что поезд, полный, должно быть, неприятельскими солдатами, остановился перед разрушенным участком железнодорожного полотна и пытается отъехать назад. Это тем не менее не помешало германцам выгрузиться в каком-то другом пункте и двинуться на наши фланги с одновременным охватом тыла. Тем временем отступавшие перед нашими уланами германские цепи получили подкрепление, и мы в любую минуту ожидали начала их контратаки. Во всяком случае, было ясно, что методичные германцы дожидаются результатов обходного маневра своих частей, прибывших на поезде, и, возможно, других войск, до сих пор нами не обнаруженных. В этот момент мимо меня провезли на санитарной двуколке тело одного из наших уланских полковников – Панкратьева, а вскоре после этого был еще убит командир первого эскадрона улан.

По развитию боя стало ясно, что со своими довольно слабыми силам – я располагал немногим более чем полутора тысячами штыков из спешенных кавалеристов, принадлежавших к различным конным частям, – мне не удастся пробиться к Алленштейну.

Когда в начале боя послышалась ответная канонада, мне пришло в голову, что это, возможно, ведет огонь наша кавалерийская дивизия, наступающая с севера, и я даже велел на время прекратить стрельбу, чтобы в том удостовериться. Однако мои артиллеристы очень скоро по звуку разрывов определили, что пальба ведется именно из германских орудий.

Ни таким образом, ни рассылкой множества разведчиков мне так и не удалось раздобыть никаких сведений о приближении русской кавалерии, которая, по нашим расчетам, должна была уже находиться где-то поблизости.

Прежде чем начать отступление, я испытал сильное искушение выпустить несколько снарядов по Алленштейну. Однако, поскольку у меня не было уверенности, что в городе действительно находятся какие-нибудь германские штабы или войска, я от этой затеи отказался, и в первую очередь потому, что вспомнил о мирных жителях, которые все еще могли оставаться в домах.

Приблизительно к трем часам пополудни мы успели покрыть, если верить карте, более пятидесяти километров, участвовали в нескольких небольших стычках при пересечении железных дорог и в одном более серьезном бою перед самим городом Алленштейном, а также определили принадлежность некоторых германских частей, защищавших Алленштейн. За все время движения мы не обнаружили никаких признаков присутствия русских войск, поэтому я чувствовал, что сделал все возможное с имевшимися в моем распоряжении силами. При данных обстоятельствах я посчитал своим долгом вывести войска из боя и найти способ соединиться с главными силами нашей армии, что теперь являлось для нас самой сложной проблемой. Кроме того, я должен был каким-то образом оторваться от противника, чтобы дать возможность отдохнуть людям и лошадям и накормить тех и других, так как мои кавалеристы не сходили с седла и ничего не ели уже целый день. К сожалению, часть обратного пути должна была проходить по тому же маршруту, что и наступление, поскольку это была кратчайшая и самая удобная дорога.

Позднее я решил, что мне удастся, может быть, под покровом темноты изменить направление и таким путем обвести германцев вокруг пальца, так как они, несомненно, уже приняли меры для перехвата дивизии при ее возвращении к нашим главным силам. Конечно, оставалась еще возможность двинуться вперед для соединения с армией Самсонова, которая должна была находиться в окрестностях Алленштейна. Однако поскольку установить, в каком направлении он двигался, не представлялось возможным, результат такого наступления оказался бы гадательным.

К счастью, германские части, приехавшие по железной дороге и задержанные разрушением дорожного полотна и огнем наших разведчиков, вместо того чтобы высадиться из поезда, возвратились в свой исходный пункт. Это давало мне шанс вывести из боя все полки и начать отступление, оставив в арьергарде только несколько гусарских эскадронов с пулеметами.

Наши кони так хорошо отдохнули, что первые несколько километров мы проехали крупной рысью. Я поставил во главе колонны генерала Нилова[36] – брата известного адмирала, который повсюду сопровождал покойного императора, а сам остался в арьергарде.

К шести часам вечера мы проделали значительную часть пути. Так как уже почти наступили сумерки, я решил дать людям отдохнуть и задать корм лошадям. Увидев в стороне от дороги отдельно стоящую крестьянскую усадьбу, я приказал колонне свернуть в этом направлении, разослать по округе маленькие сторожевые заставы и накормить лошадей, не расседлывая их и не отпрягая от орудий. Усадьба оказалась совершенно покинута; амбары ломились от фуража. В жилых помещениях имелись следы недавнего пребывания людей; на кухне еще готовилась еда. Меньше чем через четверть часа после нашего появления мне доложили, что солдаты, бравшие на сеновале сено, обнаружили там двух немок – хозяек усадьбы, которые глубоко зарылись в сено. Вначале женщины только плакали, но, когда им было сказано, что за все, взятое офицерами, им будет заплачено, а за реквизированный фураж выдадут расписку, они даже взялись готовить для нас еду. Мы ничего не ели уже целые сутки, и незнакомое нам, но очень вкусное германское кушанье оказалось очень кстати. Приблизительно в восемь часов вечера в наступающей темноте обе женщины были задержаны при попытке перелезть через изгородь с очевидным намерением бежать из усадьбы. Мы не отнеслись к их действиям с должной серьезностью. Я, впрочем, все же приказал за ними приглядывать. Узнав от своих командиров о крайней усталости их частей, я решил дать лошадям более продолжительный отдых, так как нам оставалось проехать еще от тридцати до сорока километров. Для отступления мне пришлось выбрать окольную дорогу, чтобы до установления прямого контакта с главными силами нашей армии избежать пересечения районов, в которых можно было столкнуться с сопротивлением на железнодорожных переездах и тому подобных пунктах.

Мы распорядились о разбивке лагеря, и, вероятно, большинство людей уже заснуло, когда меня разбудили и донесли, что обе женщины, воспользовавшись темнотой, скрылись, причем все поиски оказались напрасны. Единственный вывод, который я мог сделать, заключался в том, что их побег до получения денег и расписок за реквизированный фураж мог быть предпринят только с целью поднять тревогу среди местного начальства. Оно же, получив сведения о нашем появлении, должно было немедленно по телефону обратиться за помощью к германским войскам. Добавлю между прочим, что мы были не в состоянии перерезать все телефонные и телеграфные провода. Все командиры частей, а в особенности начальник артиллерии, просили меня сняться с лагеря не позднее одиннадцати часов вечера, невзирая на крайнее утомление кавалеристов и артиллеристов. Взвесив все за и против быстрого отступления, необходимость которого обусловливалась побегом хозяек усадьбы, я решил согласиться с предложением своих офицеров. Женщины ввели нас в заблуждение, разговаривая по-польски (по правде говоря, не слишком свободно) и изображая доброе отношение к русским. Во всяком случае, мне казалось, что обстоятельства делают наш уход неизбежным.

В одиннадцать часов вечера колонна двинулась той же дорогой, по которой шла до остановки; в авангарде я снова приказал быть уланскому полку. Из-за темноты уланы сбились с пути, причем эта незадача была обнаружена штабс-ротмистром Новиковым из штаба дивизии, который ехал во главе первого эскадрона вместе с командиром бригады генералом Львовым и с эскадронным командиром, только когда они при свете электрических фонариков прочитали установленный на перекрестке дорожный указатель. Свернув в нужном направлении, они не сообразили, что в результате остались без передового охранения. Беда случилась в селении, которое казалось совершенно вымершим. Вокруг не было слышно ни звука; в окнах не мерцало ни огонька. Доехав до центра поселка, передовые ряды конников были в упор расстреляны залпом десятка винтовок. Стреляли с такого близкого расстояния, что штабс-ротмистр Шевцов был убит наповал. Он стал третьим по счету погибшим командиром 3-го уланского эскадрона и приступил к исполнению этих обязанностей только в полдень того дня. Прежде он был моим адъютантом. Штабс-ротмистр прибыл из Москвы по собственному почину и оказался в дивизии достаточно необычным путем. Получив приказ о переводе в юнкерское училище, он, чтобы уехать из Москвы, был вынужден оставить новое место службы в надежде позднее официально оформить перевод в свой прежний уланский полк. Он погиб раньше, чем в дивизии была получена необходимая бумага. Другая пуля попала в полевой бинокль, висевший на груди у ехавшего рядом с ним офицера; счастливая случайность спасла кавалеристу жизнь. Генерала Львова сбросила с седла лошадь, которой пуля угодила в одну из латунных блях, украшавших уздечку. Конь умчался в темноту, а генерал Львов, очнувшись, счел за благо отползти в сторону и подождать дальнейшего развития событий.

Услышав как будто совсем рядом от себя винтовочные выстрелы – по ночам звуки разносятся очень далеко, – я немедленно приказал кавалеристам спешиться и цепью прочесать селение, если возможно, не поднимая стрельбы. Цепочка солдат двинулась вперед, и скоро я уже мог подъехать к месту, где прогремел залп. Посреди дороги лежало тело эскадронного командира Шевцова. В нескольких шагах от него стояла загораживающая проезд большая крестьянская телега, от которой тянулись через улицу проволоки, которыми она была прикручена к стоявшим по обочинам дороги деревьям. Было ясно, что баррикада, подготовленная маленьким кавалерийским отрядом неприятеля, предназначалась для нашей встречи. Солдаты, ехавшие вслед за офицерами попавшего в засаду эскадрона, рассказали, что сразу же после залпа они слышали стук копыт идущих галопом лошадей.

В этот момент мне доложили, что найден конь генерала Львова, но самого генерала никто не видел. Вначале я подумал, что во время неразберихи, последовавшей за залпом, его захватили в плен, возможно – раненым, либо сидевшие в засаде германцы, либо местные жители, которые могли запереть его где-нибудь в поселке. Поэтому я решил обыскать селение, как бы трудно ни было выполнить это в темноте и невзирая на неизбежную в таком случае задержку. Однако раньше, чем казаки и уланы успели прочесать все дома, передо мной собственной персоной явился генерал Львов. Он объяснил, что, свалившись с коня, предпочел спрятаться. В конце концов, услышав голоса и стук колес артиллерии, он решил выбраться из своего укрытия.

Я приказал дивизии продолжать движение. Дальше мы приблизительно до полудня ехали без особых происшествий, не встретив в окрестностях и следа германских частей. Я решил, что мы находимся уже вне пределов досягаемости неприятеля. Понимая, что люди за последние тридцать шесть часов проделали более ста километров – не говоря уже о столкновениях с неприятелем, – я приказал всей дивизии стать на бивак, чтобы солдаты могли поесть и отдохнуть, и даже разрешил расседлать коней. Фортуна еще раз стала на нашу сторону, поскольку раньше, чем этот приказ был исполнен, ко мне сначала подъехал с донесением унтер-офицер, а затем корнет Тютчев лично доложил мне, что с расположенного неподалеку небольшого холма видна спешно приближающаяся цепь германской пехоты численностью до полка. Неприятель подошел уже так близко, что его отчетливо видно невооруженным глазом. Цепь приближалась, двигалась в направлении с юга на север, из чего можно было заключить, что германцы ожидали моего возвращения на том самом маршруте, по которому я проник в их расположение. Теперь они совершали фланговый маневр с намерением либо отрезать мне путь к отступлению, либо атаковать во фланг.

Крайнее утомление моих полков, а главное – конского состава артиллерии делало невозможным принять бой. Если бы нам пришлось выбрать артиллерийскую позицию на вспаханном поле, орудийным упряжкам не достало бы сил вытягивать пушки. Даже при движении по дороге с твердым покрытием ездовым приходилось впрягать запасных лошадей, давая отдых самым утомленным. Солдаты сходили с коней и гнали их перед собой, как стадо скота – настолько они были измучены.

Я приказал колонне двигаться в северо-восточном направлении, чтобы избежать столкновения с неприятелем, намного более сильным, чем в тот момент были мы, и стараться вступить в непосредственный контакт с нашими войсками. Несмотря на это, гусарский полк, составлявший наш арьергард, подвергся сильному ружейному и артиллерийскому обстрелу. Я был вынужден оставить голову колонны на одного из бригадных командиров и поехал в арьергард, которым руководил командир гусар полковник Гротен[37].

Впоследствии мы узнали, что наши главные силы 31 августа отошли в восточном направлении; именно поэтому мы встретили в этом районе германцев. После того как я занял место в арьергарде колонны, мои передовые части обнаружили еще одну неприятельскую цепь, состоявшую из пехоты и кавалерии. Я как раз собирался отдать приказ готовиться к бою, чтобы победа далась врагу дорогой ценой, когда начался проливной дождь, совершенно скрывший нас от противника. К тому времени, когда дождь перестал, мы уже миновали небольшой лесок, который заслонил нас от наблюдения и обстрела неприятеля. Полтора или два часа спустя мы вышли к передовым заставам наших главных сил и только тогда по-настоящему осознали, что нам удалось выбраться с вражеской территории, сделав все возможное для выполнения данного нам приказа.

Несколько дней спустя я узнал, что на рассвете 17-го (30-го) числа в деревню, откуда мы начали свой рейд к Алленштейну и где оставалась часть наших повозок с боеприпасами, прибыл приказ генерала Жилинского, отменяющий полученные нами предписания. Этот приказ отправили мне вдогонку, но, разумеется, при свете дня небольшой разъезд, который вез пакет, не смог пробраться через германскую передовую линию. Другая кавалерийская дивизия успела получить этот приказ и не двинулась с места. Получается, что нам удалось совершить этот «прорыв» и вернуться целыми только благодаря исключительной удаче.

Было бы интересно выяснить, и, возможно, будущее даст ответ на этот вопрос, каким образом германцы объяснили для себя присутствие в своем глубоком тылу крупного вражеского соединения с артиллерией.

Позднее стало известно, что во время нашего рейда в Алленштейне находился штаб одной из германских армий. Должен признать, что сожалею о своем отказе разрешить нашей батарее выпустить по городу несколько снарядов. Это стало бы первым за войну случаем, когда штаб-квартира одной из германских армий подверглась прямому обстрелу полевой артиллерии.

Глава 7 ТАННЕНБЕРГСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Как я уже указывал, генерал Ренненкампф решил вторгнуться в Восточную Пруссию, не дожидаясь окончания организации своего тыла. К принятию этого решения его побуждали, во-первых, желание захватить инициативу, а во-вторых – стремление воспользоваться преимуществом, возникшим благодаря малочисленности сосредоточенных на границе Восточной Пруссии германских войск. Таким путем он надеялся опрокинуть все расчеты неприятеля.

В то время генерал Самсонов, завершив сосредоточение армии, стоял на восточно-прусской границе и продолжал заниматься организацией своего тыла, одновременно выдвигая вперед на германскую территорию свою кавалерию, подкрепленную незначительными пехотными частями. Нет никаких сомнений в том, что при условии согласованных действий Ренненкампфа и Самсонова их войска добились бы крупного успеха. Тем не менее очень трудно сказать, возможно ли было предпринять подобное объединенное наступление в самом начале войны. У германцев имелись все сведения о нашем театре военных действий вблизи от Восточной Пруссии; им были отлично известны все трудности, с которыми мы столкнемся в первые дни кампании при выдвижении вперед наступательных средств; именно поэтому они и не ожидали нашего наступления. Возможно, что в первую неделю кампании движение вперед таких крупных сил, как 1-я и 2-я армии, оказалось бы делом чрезвычайно трудным.

Ясно только одно. Если бы это наступление было отменено, германцам не пришлось бы проводить перегруппировку своих армий или передислоцировать войска из Франции в Восточную Пруссию. Кроме того, им не было бы нужды выделять для Восточного фронта такое значительное количество боеприпасов и артиллерии. Оба этих фактора ослабили положение германских войск в сражении на Марне, которое стало поворотным пунктом в ходе их операций на территории Франции. Битва на Марне была проиграна германцами из-за отсутствия у них свежих резервов и нехватки артиллерии и боеприпасов. При этом не следует забывать, что бои в Восточной Пруссии не только поглотили большое количество снарядов, но и вынудили германцев увеличить там местные резервы боеприпасов за счет центральных запасов.

Вторжение генерала Ренненкампфа в Восточную Пруссию, начавшееся в первых числах августа, в течение примерно десяти дней развивалось победоносно, после чего по естественным причинам застопорилось. Даже в том случае, если бы весь транспорт и тыловые учреждения Ренненкампфа находились в полной готовности, приостановить движение все равно было бы необходимо, так как большая часть его сил очень далеко удалилась от железнодорожной базы, а снабжение гужевым транспортом стало почти невозможным. Восточно-прусские железные дороги было необходимо перешивать на широкую русскую колею, а эта работа была пока отложена, поскольку саперы еще не успели подготовить для этого рабочие команды. Германцы отвели почти весь свой подвижной состав в тыл. Из захваченных паровозов и вагонов нам удалось составить всего несколько поездов; особенно мешала нехватка локомотивов. Мы ожидали прибытия подвижного состава из Варшавы, где движение почти совершенно прекратилось. Единственной русской дорогой, рассчитанной на узкую европейскую колею, была Варшавско – Венская линия с ответвлением на Александрову[38].

Причиной, вызвавшей постройку в XIX веке первой русской железной дороги с широкой колеей, послужило желание предотвратить или, во всяком случае, затруднить вероятное германское вторжение, которое было бы невозможно без полной перешивки путей.

В те дни для принятия такого решения имелись вполне достаточные основания, так как тогда работы по переделке путей выполнялись медленнее, чем теперь. В настоящее время при наличии достаточного количества рабочих и инженерного персонала такая работа может проводиться с быстротой, почти равной скорости наступления полевой армии, а при ведении траншейной войны даже имеется время, достаточное для строительства совершенно новых линий. Из-за того что в России расстояние между рельсами было больше, чем у них, германцам приходилось обрезать наши шпалы под размер своей колеи; со временем это заставляло нас укладывать новые шпалы, что требовало гораздо больше времени.

Успешное наступление Ренненкампфа и увеличивавшаяся с каждым днем боеспособность и подвижность армии генерала Самсонова привели к принятию решения, согласно которому она должна была поддержать наступление армии Ренненкампфа сильным ударом в северном направлении. Казалось, что эта операция должна пройти успешно, поскольку кавалерия Самсонова на германской территории не сталкивалась с особыми препятствиями и не встречала серьезного сопротивления. Было решено, что Самсонов должен наступать силами четырех армейских корпусов и нескольких кавалерийских дивизий на фронте шириной приблизительно в тридцать километров. Впереди должны были двигаться два армейских корпуса – 13-й и 15-й. Им следовало тесно взаимодействовать друг с другом, наступая по центру и имея передовые отряды своих авангардов на одной линии.

По обе стороны от двух наступающих в центре армейских корпусов на расстоянии половины дневного перехода от их флангов и держась несколько в тылу, должны были двигаться справа – 6-й армейский корпус и слева – 1-й.

Предполагалось, что главный удар нанесут два корпуса, наступающие в центре, тогда как войска, двигающиеся с некоторым отставанием у них на флангах, должны будут служить защитой главных сил от любого возможного вражеского обходного маневра. В том же случае, если продвижение главных сил будет приостановлено из-за активного сопротивления германцев, фланговые корпуса должны будут продолжать наступление с целью охвата группировки противника, задержавшей наступление в центре.

Танненбергское сражение, детали которого стали известны позднее, получило свое название от большого леса, находившегося позади поля боя, на которое были оттеснены два центральных корпуса и где они были окружены германцами, а позднее взяты в плен вместе со всеми офицерами. Планы нашего наступления, ввиду тактических ошибок, совершенных командирами фланговых корпусов, не были реализованы, а два корпуса, наступавшие в центре, оставшиеся без поддержки и окруженные живой стеной неприятельских войск, не имели иного выбора, кроме как после упорного сопротивления сложить оружие.

Бой начался утром 28 сентября, причем с самого начала фланговые корпуса столкнулись с довольно сильным сопротивлением противника, который угрожал войскам, двигавшимся в середине колонн, имея совершенно недостаточное кавалерийское прикрытие. Вероятно, сопротивление германцев стало полной неожиданностью, так как оба корпуса, не введя в дело и половины своих сил, начали отход в тот самый момент, когда два корпуса главных сил вступили в тяжелый бой. С фронта сражение развивалось для русских войск благоприятно; ими было захвачено несколько тысяч пленных, и имелись все основания надеяться на большую победу. Некоторое время события развивались своим чередом; обе стороны несли тяжелые потери. Неожиданно на поле боя появились свежие германские колонны, двигавшиеся для нанесения удара по обоим флангам русских войск, наступавших в северном направлении. Одновременно поступили сообщения, что эти вражеские колонны угрожают охватить оба наших фланга, что означало бы, разумеется, полное окружение двух русских корпусов.

В штаб-квартире главных сил армии Самсонова совершенно ничего не было известно о положении дел во фланговых корпусах. Предполагалось, что они своими действиями препятствуют обходным маневрам германцев. На самом же деле эти корпуса отступили, полностью потеряв контакт с неприятелем. Возможно, будет вполне естественно задаться вопросом, почему генерал Самсонов не отдал приказов, которые заставили бы фланговые корпуса прекратить отход, снова пойти в наступление и единым фронтом ударить во фланг и тыл германских колонн, которые начали окружение двух находившихся в центре корпусов. Даже упустив эту возможность, Самсонов в любом случае мог своевременно приказать своим войскам выходить из боя, который очень скоро угрожал стать неравным.

Генерал Самсонов со своим штабом находился на наблюдательном пункте вместе с командиром 15-го корпуса генералом Мартсоном[39] и наблюдал, в пределах имевшейся оттуда видимости, за успешно развивающимся перед ним наступлением своих войск.

Впоследствии очевидцы сообщили, что за время сражения Самсонов несколько раз спрашивал у генерала Мартсона, не поступало ли от фланговых корпусов каких-либо известий. Каждый раз ответ был отрицательным. Отсутствие сведений объяснялось сложностью поддержания в открытом бою связи с другими командирами, а также и тем, что фланговые корпуса находились в движении и сталкивались с исключительными трудностями при установлении хотя бы какого-нибудь контакта с остальными войсками. Самсонов, лишенный каких бы то ни было сведений о положении находившихся под его командой войск, потерял всякую способность управлять их действиями. Тем самым он нарушил одно из элементарных правил военной стратегии, которое требует от командующего армией выбора для своей штаб-квартиры такого пункта, в который может без задержек стекаться информация и откуда ему легко было бы связываться со всеми подчиненными ему войсками.

Чем хуже бывает налажена связь, тем менее оказывается склонен командующий армией к тому, чтобы приблизиться к месту сражения и лично постараться компенсировать недостатки связи с вверенными ему войсками. К тому же склонность делать обобщения, которой наделен практически каждый человек, неизбежно приведет командующего армией к представлению о том, что происходящее непосредственно у него на глазах имеет место и в тех районах боевых действий, которые он лично наблюдать не имеет возможности. Поражение или успех части, за действиями которой командующий армией наблюдает лично, могут привести его к отдаче всей армии в целом таких приказов, которые, отвечая положению, складывающемуся непосредственно перед его глазами, могут оказать катастрофическое влияние на ход всей битвы.

В Танненбергском сражении успех, сопутствовавший на начальном этапе боев войскам, за действиями которых генерал Самсонов наблюдал непосредственно, являл такую оптимистичную картину, что конечная победа показалась ему несомненной. К несчастью, именно в этот момент действия двух его фланговых корпусов, о положении которых Самсонов не имел ни малейшего представления, час за часом вели к катастрофе, которая в конце концов постигла находившиеся в центре корпуса. Каждый прошедший час приносил все новые подтверждения того, что 13-й и 15-й корпуса оказываются во все более плотном германском кольце. Генерал Мартсон отправился к частям, ведущим фронтальное наступление, чтобы распорядиться о постепенном отступлении и о выводе из боя одной дивизии за другой. Одновременно Самсонов поехал в другом направлении, предположительно – чтобы установить связь с остальными корпусами своей армии. Однако все эти меры были приняты слишком поздно.

Катастрофа уже постигла 13-й и 15-й корпуса. Выполняющие охватывающее движение германские колонны вклинились к ним во фланги и в тыл так глубоко, что только малая часть обоза и относительно незначительное количество пехотинцев сумели вырваться из плотного германского кольца, которое с каждой минутой все сжималось. Два армейских корпуса медленно отходили в тень Танненбергского леса – совершенно беспомощные и не имеющие возможности использовать свою артиллерию. В результате этой катастрофы германцы захватили в плен два почти полностью укомплектованных армейских корпуса со всеми офицерами и освободили собственных пленных, взятых русскими в начале сражения. В кольце окружения оказался и генерал Самсонов со своим штабом, хотя германцам о том известно не было.

* * *

Наступила ночь. Самсонов, сопровождаемый пятью офицерами его штаба, искал в густом лесу дорогу к русской границе. Свои автомобили они бросили, так как пользоваться дорогами было слишком рискованно. Маленький конный отряд, выезжающий из леса, несмотря на темноту, был обнаружен германской пехотной заставой, вооруженной пулеметом. Под градом пуль отряд спешился и продолжал двигаться в глубь следующей лесной полосы. Их окружила полная темнота. Звуки боя стихли, и слышны были только тяжелые шаги в кустарнике да по временам – голоса членов маленькой группы, которые окликали друг друга, чтобы не потерять друг друга в темноте. Время от времени делали остановку; тогда все собирались вместе, чтобы убедиться, нет ли отставших.

Генерал Самсонов, страдавший болезнью сердца и дышавший со все большим трудом, брел последним. В какой-то момент при перекличке отозвались все, кроме него. Начальник его штаба генерал Постовский[40] немедленно приказал остановиться и в густой темноте возглавил поиски пропавшего командующего.

Они оказались безуспешны. Очевидно, Самсонов остановился достаточно давно, поскольку внимательные систематические розыски в чернильной тьме и повторные оклики его по имени не дали никаких результатов. Зная о сердечной болезни Самсонова, генерал Постовский предположил, что он присел отдохнуть, и решил, что для маленького отряда будет лучше продолжать двигаться вперед, оставив его пробираться в одиночку. Перед рассветом пятеро офицеров встретили отряд русской кавалерии, возвращавшийся из разведки. Сообщив о себе офицеру, командовавшему разъездом, они получили запасных лошадей, хотя некоторым пришлось садиться верхом по двое, и в конце концов добрались до русской границы.

* * *

Что случилось в конце концов с Самсоновым, выяснить с определенностью так и не удалось, хотя трудно сомневаться в том, что он умер в одиночестве после безнадежного бегства в лесной темноте. Много позднее какой-то артиллерист рассказал, что видел генерала Самсонова сидящим в полном одиночестве в лесу. Он обратился к генералу, и дальше они двинулись вместе. Однако Самсонов с каждой минутой все слабел. Наступил день, и несчастный генерал, чувствуя, что не может больше ступить ни шагу, присел на кочку и приказал солдату спасаться дальше в одиночку. Была слышна артиллерийская и винтовочная стрельба, и злополучный генерал оставил всякую надежду на спасение. Как выяснилось, его отчаяние было необоснованно. Артиллеристу удалось пробраться через германские посты, и в конце концов он возвратился в свою часть.

Никто никогда не узнает, какой ужасающий мрак воцарился в душе генерала Самсонова, когда он сидел на земле, неспособный уже просто передвигать ноги. Сердце было полно горечью поражения, а впереди не светило даже слабого лучика надежды. Кто знает, быть может, его слабое сердце отказалось дальше выносить тяжесть страшного несчастья, и генерал Самсонов в самом буквальном смысле умер оттого, что его сердце разорвалось – от горя?

Через некоторое время, после того как солдат, последним видевший Самсонова, и все жители ближайших окрестностей были тщательно допрошены, мы установили, что в этом районе был похоронен неизвестный военный, с тела которого сняли золотой медальон. Мы получили эту вещицу и обнаружили внутри миниатюрный портрет супруги генерала. Таким образом, почти не подлежит сомнению, что Самсонов умер и был похоронен в этом унылом лесу.

Эти сведения, однако, были получены далеко не сразу, и в течение первых месяцев после катастрофы 2-й армии широко распространились слухи о том, что Самсонов, переодетый простым солдатом, был взят в плен германцами. Рассказывали даже, что его супруга будто бы получила от самого генерала известие, подтверждающее его пленение.

* * *

Как это всегда случается в подобных обстоятельствах, долго циркулировали слухи о том, что причиной разгрома армии Самсонова в Танненбергских лесах стала измена, но я могу совершенно уверенно утверждать, что все эти слухи были совершенно безосновательны. Причинами поражения явились неудачные распоряжения командиров и несчастное стечение обстоятельств. Военная удача в тот день сопутствовала германцам.

* * *

Можно было ожидать, что германцы постараются развить эту внушительную победу, которая, возможно, оказалась неожиданной для них самих, и вторгнуться на территорию России – в первую очередь потому, что для защиты именно этого пункта у нас почти совсем не было войск. Тем не менее в данном случае германцы, всегда твердо верившие в необходимость доведения любого предприятия до логического завершения, не пожелали, как видно, соблазниться своим легким, но, возможно, временным успехом. Дальнейшие события показали, что их план был всесторонне продуман и в точности выполнен. Можно предположить, что в момент, когда победное наступление генерала Самсонова привлекло внимание неприятельского командования и германцы сняли с Западного фронта несколько армейских корпусов, чтобы остановить продвижение русских войск, они опасались скоординированного вторжения в Восточную Пруссию двух армий, двигающихся по сходящимся направлениям. Германцам предстояло решить, должны ли они с помощью прибывших с Западного фронта подкреплений немедленно остановить обе русские армии или же сконцентрировать крупные силы против одной из них, чтобы атаковать эти армии по очереди.

Было бы естественно, если бы они предпочли бросить свои силы сначала на ту армию, которая уже оккупировала германскую территорию. Но с другой стороны, германцы должны были понимать, что наступление Ренненкампфа остановится или, по крайней мере, замедлится само собой из-за необходимости навести порядок в своих тылах и на железных дорогах. В противоположность этому, армия Самсонова могла немедленно двинуться вперед точно так же, как это сделали войска Ренненкампфа, причем его наступление оказалось бы для германцев более опасным, чем вторжение Ренненкампфа. По этой причине они двинули армейские корпуса, переброшенные, по всей видимости, с французского фронта или из резервов внутри страны, именно против армии Самсонова и даже усилили их дивизиями, взятыми из армии, действовавшей против Ренненкампфа. Я получил подтверждение этого факта во время нашего рейда на Алленштейн, когда были обнаружены явные признаки передислокации крупных неприятельских сил с северо-востока на юго-запад. Следы этого движения были не слишком свежими, но служили доказательством того, что перебрасываемые войска двигались в этом направлении по нескольким разным маршрутам. Германцы, как видно, в конце концов решили воспользоваться преимуществом, которое им обеспечила временная остановка наступления 1-й армии, для того чтобы бросить большую часть своих сил против армии Самсонова, которая только начала двигаться вперед, а после ее разгрома приняться за армию Ренненкампфа.

Генерал Ренненкампф, узнав о катастрофе, постигшей два армейских корпуса генерала Самсонова, немедленно приступил к подготовке дальнейшего наступления в глубь Восточной Пруссии. Ему удалось получить на это санкцию главнокомандующего фронтом, который даже пообещал отправить для поддержки 1-й армии 22-й армейский корпус. Этот корпус был взят из 10-й армии, сосредоточенной в тот момент к югу от Граево, и отправлен через Лык[41] для окружения крепости Лётцен и прикрытия левого фланга армии Ренненкампфа.

Приказы об этом уже были отданы, а выполнение самой операции находилось только в начальной стадии, когда германцы сами перешли в наступление. Они, как видно, уже успели передислоцировать свои корпуса, участвовавшие в разгроме армии Самсонова. Хотя обещанные Ренненкампфу войска действительно продвинулись вперед, это не дало существенных преимуществ, поскольку, встретив сопротивление, они были вынуждены отступить на исходные позиции, тем самым предоставив германцам возможность повернуть свои силы против левого фланга генерала Ренненкампфа.

С каждым часом давление германцев на войска армии Ренненкампфа возрастало. Наши полки, сильно сократившиеся численно за время боев в Восточной Пруссии, были не в состоянии выдерживать напор полностью укомплектованных германских батальонов, среди которых находились и части, переброшенные с юго-запада, большинство из которых в Танненбергском сражении не понесло сколько-нибудь значительных потерь. Кроме того, очень вероятно, что батальоны, сражавшиеся в Восточной Пруссии, успели уже восполнить свои потери. Напротив, наши полки на этом этапе кампании не пополнялись; недостаточно развитая железнодорожная система не справилась еще с переброской в зону боевых действий кадровых полков первого эшелона или частей второго, которые были отмобилизованы во внутренних районах империи. Наши постоянно тающие силы не получали подкреплений. Несмотря на это, генерал Ренненкампф все еще отказывался признать, что победа склоняется на сторону противника; он надеялся, что наступление обещанного ему 10-го корпуса у него на фланге даст хорошие результаты, и не решался дать приказ к отступлению. В донесениях, стекавшихся к нему с разных участков фронта, сообщалось об удачных боях, об отражении настойчивых германских атак и о захвате пленных и трофеев. А в это самое время противник, получивший в период предшествующих боев полное представление о силе и составе армии Ренненкампфа, отлично знавший, очевидно, о превосходстве своих сил и вдохновленный успешным окружением в Танненбергском лесу двух русских корпусов, храбро двигал вперед свои силы повсюду, где они встречали более слабое сопротивление.

Именно так относительно слабая германская кавалерийская часть с приданной ей артиллерийской батареей обнаружила незащищенный участок передовой, глубоко вклинилась в расположение наших войск и внезапно открыла огонь по городу и железнодорожной станции Гумбиннен.

Об обстреле Гумбиннена и о панике, которую он вызвал на транспорте, в штаб-квартиру Ренненкампфа одновременно донесли два офицера, но штаб не отнесся к их сообщению с должной серьезностью, несмотря на то что захват этой станции противником прерывал сообщение армии с ее базой снабжения. Только на следующий день отношение к произошедшему изменилось и войскам в спешке были разосланы приказы об отступлении к русской границе. Трудность положения, в котором оказалась армия Ренненкампфа, объяснялась тем, что германцы нанесли свой главный удар по ее левому флангу. Это было вполне ожидаемо, так как германцы могли с легкостью сосредоточить свои войска против этого фланга, а успешное наступление сулило принести значительные выгоды. Правый фланг Ренненкампфа был дальше выдвинут к западу, вследствие чего германцы могли рассчитывать, двигаясь по кратчайшему маршруту, отрезать правофланговые русские корпуса от границы.

Дав своему начальнику штаба указания, предполагавшие организованное отступление всей армии к русской границе, генерал Ренненкампф был, как видно, настолько потрясен поступавшими одно за другим донесениями, что совершенно лишился самообладания и, бросив свой штаб, на автомобиле выехал к русской границе. В результате он прибыл в Ковно[42], полностью отказавшись от управления своими войсками и предоставив им пробиваться назад самостоятельно, ведя тяжелые и рискованные арьергардные бои.

Несомненно, этот шаг возложил на генерала Ренненкампфа всю вину за неудачу операции. Позднее, в ноябре, на левом берегу Вислы, он был обвинен в том, что из-за его негодных распоряжений нам не удалось окружить два германских армейских корпуса, хотя этот возможный успех и считался уже совершившимся фактом; в результате высшие военные инстанции решили сместить его с поста командующего армией.

Этот эпизод стал огромной сенсацией не только в России, но и по всей Европе; это доказывает, что генерал Ренненкампф считался тогда военной звездой первой величины. На свете не существует людей без слабостей, и достаточно часто случается, что человек под влиянием тех или иных обстоятельств поступает вопреки всему, что подсказывают ему опыт, интеллект и темперамент, перечеркивая тем самым все свои прежние заслуги.

Сомнительно, что замена Ренненкампфа другим лицом принесла какую-либо пользу. Возможно, что просчеты, совершенные им в первые месяцы кампании, удержали бы его от совершения чего-либо подобного в будущем. Во всяком случае, сам он очень тяжело переживал выпавшие на его долю злоключения. Трудно сказать, признавал ли он, что заслуженно пострадал за совершенные им серьезные ошибки. Во всяком случае, в тот момент многие в войсках сожалели об отставке Ренненкампфа и продолжали верить в его энергию, военные таланты и решительность, не обращая внимания на временную слабость, которую он продемонстрировал в дни первого вторжения в Восточную Пруссию.

Глава 8 БОИ В ПОЛЬШЕ И ГАЛИЦИИ

Одержав победу над армией Самсонова, германцы побороли естественное желание развить ее и поспешили перебросить свои войска для пресечения нового наступления армии Ренненкампфа. Когда же они сломили упорное сопротивление 1-й армии и вынудили ее отступить к границе, то не имели никаких причин для отсрочки собственного наступления, а потому продолжали стремительно двигаться в хвосте отступающих русских частей со всей возможной быстротой.

Германцы не могли тогда испытывать сколько-нибудь серьезных затруднений со снабжением продовольствием или с транспортом для перевозки войск, поскольку в их распоряжении была сеть хорошо налаженных шоссейных и железных дорог. Несмотря на то что русские части при отступлении разрушили несколько железнодорожных линий и станций, к основной работе по перешивке путей на широкую российскую колею даже не приступали; в тот момент мы предпочитали использовать подвижной состав Варшавско-Венской железной дороги, работа которой тогда почти замерла.

Численное превосходство германских войск и расстройство, в которое пришли русские части в результате последних неудачных боев, а главное – большие потери личного состава – все это не позволило нам закрепиться на своих границах. Важно было и то, что на данном участке отсутствовали как крепкие от природы рубежи, так и заранее подготовленные позиции. В русской армии тогда даже не задумывались об устройстве обороны с применением проволочных заграждений. Первые поставки русским частям колючей проволоки начались только в декабре 1914 года. Ближайшими линиями, на которые можно было отвести наши войска, чтобы в тылу под их прикрытием переформировать и пополнить для восстановления полной боеспособности расстроенные части, были для 1-й армии река Неман, а для 2-й и 10-й армий – река Нарев и Августовский канал. Для этой цели указанная линия обороны подходила тем больше, что усиливалась близостью к форту[43] и дополнительно укреплялась цепочкой заранее предусмотренных укреплений (часть из которых уже была подготовлена).

Можно сказать, что к тому времени формирование 10-й армии было завершено, если не считать организации тыла; с ее помощью удалось заполнить разрыв между 1-й и 2-й армиями.

Моя кавалерийская дивизия была включена в эту армию и получила приказ следовать к городку Граево. Дивизия едва успела приблизиться к месту назначения, когда поступило новое распоряжение – переправить ее на правый фланг 10-й армии, находившийся в Августовских лесах, для ведения в интересах фланговых частей разведки и для организации связи с 1-й армией, отступившей на правый берег Немана. Русская армия с каждым днем усиливалась, и германцы по мере продвижения на российскую территорию сталкивались со все возрастающим сопротивлением. А кроме того, с каждым шагом германского наступления сокращалось их преимущество, обусловленное хорошей организацией железнодорожных коммуникаций. Даже немногие имевшиеся здесь дороги со щебеночным покрытием были непригодны для движения германской тяжелой артиллерии и грузовиков.

Эти трудности еще усилились благодаря продолжавшимся несколько дней ливням, в результате которых и грунтовые, и щебеночные дороги стали непроезжими; если на то пошло, то движение по этим последним требовало теперь даже больших усилий, чем езда по неподготовленным проселкам. В войсках в то время рассказывали следующую историю. Некий пленный германский офицер после допроса якобы сказал в частной беседе: «Вот вы, русские, утверждаете, что не готовились к войне. В таком случае каким же образом вам удалось за столь короткое время превратить все свои дороги в непроезжее болото? Совершенно ясно, что вы еще задолго до войны умышленно занимались их порчей».

В тот момент обстановка на австрийском фронте определенно складывалась в нашу пользу. Австрийские войска, которые в начале кампании пересекли русскую границу, двигались в направлении с юга на север. Направляя свой главный удар на линию Люблин – Холм, они, в свою очередь, были атакованы нашими наступающими армиями, причем первые столкновения проходили с переменным успехом. Во многих боях австрийцы имели численное превосходство, но день ото дня их сопротивление ослабевало, а вскоре они начали терпеть серьезные поражения, во множестве попадая в плен и теряя значительное количество боевого снаряжения. Когда в первых числах сентября австрийцы начали отступление, то оказались не в состоянии закрепиться на собственных границах. Даже на таком сильном оборонительном рубеже, как болотистая долина реки Сан, они не смогли остановить стремительного натиска наших войск, которые под массированным огнем австрийцев пошли в атаку и форсировали реку вброд, причем вода доходила некоторым солдатам до подбородка. И позднее австрийцам было очень трудно остановить продвижение наших частей, воодушевленных своими быстрыми успехами. Вся Россия и все наши союзники ликовали при получении известия о взятии нашими армиями, вторгшимися на австрийскую территорию с Волыни, столицы Восточной Галиции – города Лемберга[44].

Нашему наступлению очень сильно способствовала развитая сеть австрийских железных и шоссейных дорог, причем быстрота продвижения позволила русским частям захватить достаточное количество рассчитанного на местную колею подвижного состава, большая часть которого принадлежала железным дорогам Дековиля[45], линии которых в Галиции позволяли нам с большой скоростью осуществлять снабжение войск.

К тому же в такой богатой стране, как Галиция, в это время года мы находили на месте почти все необходимое войскам продовольствие. Единственным продуктом, которым приходилось снабжать армию во время наступления, был хлеб.

Вплоть до начала XX столетия, когда войска стали снабжаться армейскими интендантствами, во всех войнах солдатам выдавали сухари. Хлеб пекли только на стоянках в больших городах, где для этого использовали местные пекарни. В те времена о легких передвижных машинах для выпечки хлеба никто даже не думал. Генерал Куропаткин, заботливо относившийся к своим войскам, во время Русско-японской войны стал первым, кто начал широко использовать подвижные военные пекарни, в результате чего в его частях почти весь свежий хлеб выпекался на месте. Резонно предположить, что именно благодаря этому нововведению та война стала первой кампанией, в которой в армии больных было меньше, чем раненых и убитых, и это – несмотря на то, что боевые действия велись в климате, непривычном для русских войск, да еще в стране, которая даже в мирное время была подвержена эпидемиям, включая холерные. Знания, полученные на той войне, успешно применялись и в этой кампании. Невозможно не подумать о том, что отныне как в теперешней, так и в будущих войнах между цивилизованными народами вероятность того, что воинская часть может растаять на глазах, теряя от болезней больше людей, чем от огня противника, отойдет в область мрачных воспоминаний. Потери от ружейного и артиллерийского обстрела на войне неизбежны, тогда как убыль личного состава от болезней и эпидемий может быть в значительной степени предотвращена, несмотря на то что эти факторы продолжают оказывать определенное влияние на ход военных действий. С другой стороны, необходимость подвоза в воинские части свежего хлеба взамен сухарей значительно осложняет задачу продовольственного снабжения армии. Разумеется, решение этой проблемы для нас оказывалось делом более трудным, чем для неприятеля – в особенности в тот период, когда бои велись в районах, находившихся вблизи от наших границ, где противоборствующие стороны располагали железнодорожными сетями, находившимися на совершенно разных ступенях развития.

Очень вероятно, что одной из причин, побудивших германцев переменить свои планы в пользу нанесения главного удара на Варшавском направлении, стала надежда таким путем оказать реальную помощь своим австро-венгерским союзникам. В первые месяцы войны вся территория Царства Польского, находящаяся на левом берегу Вислы, оказалась вне сферы сколько-нибудь активных военных действий. Германия удовлетворилась взятием Калиша, где ее солдаты обращались с жителями с ничем не оправданной жестокостью, которая в конечном счете обернулась против них самих, так как террор был направлен главным образом против польского населения, вследствие чего все российские подданные-поляки прониклись отчаянной ненавистью ко всем вообще германцам. Возможно, такое поведение германской армии объяснялось своего рода местью за провал некоторых из ее ожиданий. Насколько нам известно, германцы всегда надеялись, что в случае объявления мобилизации население польских губерний добром не пойдет служить в русскую армию. Они даже учитывали возможность перехода на их территорию большого количества дезертиров. Жестокость, проявленная германцами в отношении жителей Калиша, была того же сорта, что и зверства, творимые ими в Бельгии; поэтому, когда в бельгийской печати был приведен перечень совершенных ими актов вандализма и иных подобных гнусностей, стало очевидно, что Калиш и Лувен стали жертвами одной и той же системы террора.

Очевидно, что конечной целью и назначением этой системы было утверждение в сердцах местного населения такого ужаса, который бы исключал всякую вероятность враждебных действий в отношении недругов-завоевателей. Добиваться такого результата германцы намеревались путем применения бесчеловечной жестокости. Они явно считали свою систему благодетельной не только для самих себя, но и для населения государств, завоеванных ими силой оружия. Кажется, они верили, что террор может служить для покоренных народов предупреждением и гарантией того, что захватчикам не придется прибегать к еще большей жестокости в случае совершения действий, враждебных оккупационной армии. Относительно того, какую пользу их террористические меры принесли германцам, судить должны они сами. Что же касается действия, которое их методы произвели на бельгийцев, поляков, сербов и на все народы держав «сердечного согласия», то по этому вопросу двух мнений быть не может. Мне могут сказать, что я сам защищал подобную систему, настаивая на применении строгости для того, чтобы не попадать в положение, когда обстоятельства вынуждают быть по-настоящему жестоким. Однако аналогии ничего не доказывают. Строгость может и должна быть использована против лиц, которые так или иначе отчасти виновны, – для удержания других людей от следования дурным примерам.

В германской системе «превентивная» жестокость начинает применяться немедленно, как только какой-либо населенный пункт оказывается в их руках, без всякого учета степени виновности ее жертв. Однако суровость отделена от жестокости бездонной пропастью.

* * *

Для действий на левом берегу Вислы мы могли выделить всего несколько кавалерийских дивизий, тогда как вся пехота была сосредоточена на правом берегу реки. Поначалу даже варшавский гарнизон был довольно малочислен. В то же время германцы, строго следуя принципу концентрации всех на личных сил на направлении главного удара, в первый период войны полностью игнорировали эту часть русской территории. Только при вступлении германских колонн в пределы Царства Польского был заполнен значительный разрыв, который до этого времени существовал между германскими и австро-венгерскими армиями.

Война постепенно приобретала черты, свойственные для применения линейной стратегии, и в тот момент было уже недалеко до совершения следующего шага в том же направлении – до перехода к позиционной или траншейной войне.

Разрыв между армиями Центральных держав был заполнен германскими частями ценой ослабления фронта по реке Неман и Августовскому каналу, а также за счет корпусов, переброшенных с французского фронта.

Вступив в Россию на фронте Ковно – Гродно, германцы рассчитывали преодолеть эту оборонительную линию одним ударом и добиться здесь победы, похожей на ту, которую одержали наши войска, форсировавшие австрийскую оборону, включавшую реку Днепр[46] с сильно укрепленными берегами.

Для форсирования Немана германцы бросили вперед сильные пехотные колонны, состоявшие из нескольких дивизий с приданной им тяжелой артиллерией. В центре фронта их наступления оказалось местечко Друскеники. Маленький городок был расположен приблизительно посредине между Ковно и Гродно. Две эти крепости за последние несколько лет модернизировались в соответствии с последними идеями военно-инженерной науки и должны были получить на вооружение крупнокалиберные орудия новейшего типа. Когда началась война, работа там была в самом разгаре, но по тем или иным причинам ни один из ее этапов не был завершен. С началом мобилизации темпы работ были увеличены, но исключительно за счет строительства деревоземляных укреплений; разумеется, о быстром возведении бетонных сооружений невозможно было и помыслить.

Германцам удалось выйти к Нареву и даже переправить через реку небольшую пехотную часть, которая, однако, была вскоре отброшена нашими войсками назад на левый берег.

После такой неудачи германцы решили отказаться от проведения данной операции и приступили к реализации нового предприятия, предполагавшего захват всей территории Царства Польского, лежащей на левом берегу Вислы. Они, очевидно, намеревались воспользоваться своим преимуществом, состоявшим в возможности быстрой перевозки войск, а также тем, что наши части на этом участке фронта были крайне малочисленны и могли быть сосредоточены только с большим трудом. Невзирая на это, высшему российскому командованию удалось на поездах и пешим порядком перебросить на линию Вислы достаточные силы; часть из них была переправлена на левый берег реки. В те дни, когда германцы приблизились к стенам самой Варшавы и мечтали о захвате фортов, которые мы сами частично разрушили, наше высшее командование перебросило в Варшаву сибирские полки, мобилизованные на Дальнем Востоке. Сибиряки были с восторгом встречены варшавянами, которые называли их своими избавителями. Полки выгрузились из эшелонов, прошли через город и сразу же были брошены в бой. Это были закаленные войска; в их рядах находилось много офицеров и нижних чинов, принимавших участие еще в японской войне. Заслужив себе превосходную репутацию во время Дальневосточной кампании, они только еще больше прославились в войне нынешней.

Под стенами Варшавы германцы впервые испытали на себе неудержимость штыковой атаки сибиряков.

Elan этих полков демонстрирует нам превосходный пример результатов воспитания и развития полковых традиций.

Каждая армия имеет свои corps d'elite, отличающиеся от прочих воинских частей своим неистовством в бою и прославившиеся непревзойденной отвагой.

Как правило, прием на службу в эти войска проводится на общих основаниях, что лишает их каких-либо преимуществ при рекрутировании и не позволяет проводить особый отбор новобранцев. Тем не менее благодаря стойкости полковых традиций эти части никогда не теряют своих боевого задора и исключительных ратных качеств.

Часто случается, что бои производят страшное опустошение в рядах этих воинских частей. Потери покрываются путем обычного набора и присылки вполне рядовых пополнений, но прежний боевой дух от этого ничуть не убывает, оставаясь, как всегда, непревзойденно высоким.

К этой категории войск относятся во французской армии африканские и альпийские стрелки, шотландские полки в Великобритании и итальянские берсальеры. Последние особенно отличились в октябре 1917 года, когда австрийские и германские армии вторглись в Ломбардию, и только они одни выстояли под напором опьяненных легкой победой германцев – подобно гранитной скале, берсальеры грудью встречали неистовые удары набегающих на них человеческих волн.

После длившегося почти целый месяц переезда через всю Россию в телячьих вагонах сибирские стрелки под Варшавой немедленно пошли в бой с воодушевленным многочисленными победами неприятелем и вопреки всему нанесли врагу крупное поражение уже в самом начале его неистовой атаки. После этого германцы в большой спешке отступили к своей границе. Противник был настолько уверен в своей победе и скором падении Варшавы, что при войсках находился церемониймейстер саксонского двора, в распоряжении которого был придворный автомобиль, на котором должен был совершиться торжественный выезд самого короля Саксонского[47] или наследника престола из Варшавского дворца[48] в кафедральный собор Святого Иоанна.

Предполагалось, что этот монарх (или его кронпринц) будет короноваться короной польских королей саксонского дома, в старину занимавших польский трон[49].

К несчастью для саксонцев, наши казаки захватили как автомобиль, так и самого церемониймейстера.

Варшава ликовала. В честь избавления от нашествия тевтонов в городе устроили праздник; все были уверены, что Варшава никогда не попадет в германские руки. И действительно, во время своего следующего наступления германцам удалось дойти только до линии в междуречье Бзуры и Равы.

Старая крепость Ивангород[50] – старая с современной точки зрения – играла важнейшую роль в отражении германского наступления на линию по реке Висла, которую противник мечтал форсировать без особых усилий.

На результатах действий гарнизона этой крепости имеет смысл остановиться отдельно, чтобы показать, какое влияние может иметь личность крепостного коменданта или его непосредственного заместителя, которых впоследствии могут назвать «душой обороны» крепости. Такой фигурой был защитник Порт-Артура генерал Кондратенко, погибший во время осады. С его смертью иссяк боевой дух защитников крепости, и она вскоре оказалась в руках японцев.

Комендантом и душой обороны Ивангородской крепости был генерал Шварц[51], человек исключительной храбрости и больших способностей, служивший еще под началом генерала Кондратенко.

Можно предположить, что Шварц был выходцем из прибалтийских губерний. Его предки уже во времена Екатерины Великой совершенно обрусели и по духу, и по крови; даже его имя и отчество – Алексей Владимирович – свидетельствовали о том же. Германцам было хорошо известно об инженерных работах по подготовке Ивангородской крепости. Они отлично понимали преимущества, которые можно получить, обстреливая ее из дальнобойных орудий; вероятно, они надеялись взять крепость без особых затруднений. Однако им ничего не было известно о человеке, которому было суждено противостоять им в качестве коменданта Ивангорода. Назначение на эту должность генерала Шварца состоялось уже после мобилизации. Германцы рассчитывали взять крепость штурмом, используя метод так называемой ускоренной атаки[52].

Ясно, однако, что этот метод может быть эффективен только после решительных побед, одержанных в открытом бою. В такой ситуации основное преимущество идущих на штурм крепости войск определяется не столько самим методом ускоренной атаки, сколько общим падением морального духа защитников крепости.

С сожалением должен констатировать, что в нынешней войне русские крепости проявили себя совершенно недостаточно и не оказывали нашей армии ожидавшейся от них поддержки. Основной причиной их низкой обороноспособности явились уже упомянутые мной предшествующие поражения наших войск в полевых сражениях, однако имелись, кроме того, и некоторые факторы технического свойства, обусловившие низкую эффективность крепостей. На протяжении целого ряда лет до и после японской войны в наших крепостях вовсе не проводилось никаких основательных ремонтных работ. В те годы Россия проводила в высшей степени миролюбивую политику – если не считать японской войны, в которую наша страна, по сути дела, была втянута Германией, – а потому рассчитывала, по всей видимости, что ей не понадобится защищать свои границы. Естественно, тот период наши оборонительные укрепления и гарнизонная артиллерия весьма значительно отставали от требований современной инженерной и артиллерийской науки. Другой причиной, объяснявшей слабость наших крепостей, было то, что за два или три года до войны генерал Сухомлинов приступил к проведению реформы, в основе которой лежало упразднение особых формирований крепостных войск. До этого момента каждая русская цитадель имела свой собственный гарнизон, состоявший, пропорционально ее размеру, из нескольких крепостных батальонов, полков или бригад. Во время кампании эти воинские части приобретали большую подвижность; они имели специальную подготовку для защиты своей крепости, полученную при внимательном изучении всевозможных способов нападения и защиты. Кроме того, с ними проводились полевые учения, направленные на освоение тактических приемов, применимых в пределах конкретного крепостного района. После реализации упомянутой реформы все кадровые части были из крепостей удалены. В начале войны крепостные гарнизоны перебросили на фронт и присоединили к тем или иным армиям, поскольку они числились в составе полевых армейских корпусов. Их место заняли ополченческие дружины, состоявшие из солдат старших возрастов или из недостаточно обученных частей, не имевших об обороне укреплений ни малейшего представления. Можно с уверенностью утверждать, что в то время, когда наши войска заняли позиции на линии крепостей, ни одна из этих твердынь не получила обратно весь свой обученный в мирное время гарнизон. Даже если такое и происходило, то в крепости, как правило, возвращалась только малая часть из тех солдат, которые первоначально несли их охрану.

Со временем неудовлетворительное положение крепостей, вызванное их скверным материальным обеспечением и низким боевым духом защищавших их частей, с прискорбной очевидностью проявилось в недостаточной эффективности сопротивления, которое оказывали неприятелю их гарнизоны. В положительном смысле в этом отношении отличалась, не считая Ивангорода, небольшая крепость Осовец, прикрывавшая дефиле в болотистую долину реки Нарев. Германцы дважды решительно штурмовали ее при поддержке значительного парка осадной артиллерии самых крупных калибров. Во время второго приступа они даже применили свои знаменитые мортиры калибра 42 сантиметра, которые сыграли такую важную роль при взятии считавшихся неуязвимыми для действия осадных орудий бельгийских крепостей, что обернулось для союзников катастрофой. Успешная оборона Осовца объяснялась в основном не только отличным знакомством всех чинов штаба крепости с ее укреплениями и окружающей местностью, но и тем, что ее гарнизон состоял не из ополченцев, а из кадровых полков. Однако к моменту второго штурма это положение изменилось. Обороноспособность крепости определяется не столько мощностью ее долговременных фортификационных сооружений, сколько удачным и скрытным расположением гарнизонной артиллерии. Когда германцы начали второй штурм, они уже стояли перед Осовцом в течение приблизительно шести месяцев, но не добились своими лобовыми атаками никаких ощутимых успехов. Крепость попала в руки германцев только после общего отступления русских армейских корпусов, державших оборону в ее окрестностях, и форсирования противником реки Нарев, что создавало угрозу полного окружения маленькой твердыни. Осовец, представлявший собой, в сущности, всего лишь tēte-de-pont[53], не был рассчитан на то, чтобы выдерживать одновременно и осаду, и блокаду.

В это время[54] ослабление германских войск в Восточной Пруссии дало нам шанс провести новое наступление с линии по реке Нарев и Августовскому каналу, пользуясь тем выгодным для нас обстоятельством, что во многих местах мы продолжали удерживать позиции на левом берегу.

Наступление по всему фронту было проведено на участке от расположенного недалеко от нашего правого фланга городка Шталлупёнен и до правого берега Вислы. Однако для нанесения главного удара была выбрана линия Кальвария – Сувалки – Августов. Несмотря на успешное развитие, наступление проходило значительно более медленными темпами, чем наше первое вторжение в Восточную Пруссию в августе 1914 года. Хотя германцы не использовали тогда для обороны проволочные заграждения, полевые укрепления были у них сильно развиты. Войска, занимая новые позиции, прежде всего прочего приступали к устройству оборонительных сооружений, возможно, на первых порах – только легкого типа; если же бои продолжались на одном месте в течение нескольких дней, то неприятель, работая по ночам, занимался усилением своих укреплений. В начале октября русские войска, постепенно оттесняя германцев, вновь вошли на территорию Восточной Пруссии. Я со своей дивизией должен был пересечь границу на участке к северу от Роминтенского леса.

В последующие дни леса вокруг Роминтена стали ареной самых ожесточенных боев. Охотничий замок императора Вильгельма, а вернее сказать – его развалины, неоднократно переходил из рук в руки. Бои, с переменным успехом продолжавшиеся несколько суток, велись на самой границе. В это время я командовал не только своей 1-й кавалерийской дивизией, но также 2-й и 3-й, временно сведенными в кавалерийский корпус, который был еще дополнительно усилен приданным ему Уральским пехотным полком и двумя артиллерийскими батареями. Развитие боевых действий на самом краю правого фланга 1-й армии, в состав которой входил тогда мой сводный корпус, потребовало переброски находившихся под моим началом 1-й и 2-й кавалерийских дивизий в окрестности городка Шталлупёнен. Там я в третий раз с боями пересек германскую границу. Естественно, за последние два месяца положение в Восточной Пруссии, по территории которой русские и германские войска проходили пять раз, сильно изменилось. Пограничные районы наконец полностью обезлюдели. Я убежден, что все встречавшиеся нам немцы были либо явными шпионами, либо публикой, которой было разрешено остаться здесь под видом «местных жителей», в чьи обязанности входило извещать тем или иным способом германские военные власти обо всех действиях и перемещениях русских частей. Вполне вероятно, что этим можно объяснить то дружелюбие, с которым эти люди, как правило, относились к русским войскам. Могу еще добавить, что во время первой кампании в Восточной Пруссии мы не сталкивались с проявлением особой враждебности со стороны местных сельских жителей; бывали даже случаи, когда крестьяне выносили к дорогам, по которым мы проходили, не только бадейки с питьевой водой, но также яблоки и даже свежий хлеб. Наши солдаты относились к местному населению, в общем, дружелюбно и с доверием. Что же касается городских жителей, то они чаще всего реагировали на наше появление с безразличием, но за деньги готовы были продать все, что имелось у них самих. В то время в Германии, в том числе и в Восточной Пруссии, еще не наблюдалось недостатка в продовольствии.

Впрочем, происходили инциденты и диаметрально противоположного свойства. Очень часто одиноких нарочных, скакавших с донесениями, при проезде через поселки или изолированные хутора обстреливали из окон домов. Бывали даже случаи, когда наши люди, желая напиться, попадали под выстрелы в тот самый момент, когда доверчиво принимали из рук обитателей дома кружку воды. Известны примеры, когда жители таких городков, как Гумбиннен, нимало не пострадавших как от боевых действий, так и при прохождении наших колонн или от расквартированных там русских частей, после начала нашего отступления открывали сильный огонь по проходящим войскам, и в первую очередь по обозам, которые от неожиданно поднимавшейся стрельбы приходили в расстройство. Близость неприятеля и отсутствие наших регулярных войск только усиливали смятение, если не сказать – панику, и делали невозможным применение против вероломного населения любых репрессивных мер.

В ходе нашего второго наступления мы обнаружили, что большая часть самых крупных селений сожжена или разрушена. Поразительно было и зрелище упадка брошенных населением городов, в которых большинство магазинов подверглось взлому и разграблению.

Можно с уверенностью сказать, что все эти бедствия объяснялись в равной мере действиями обеих враждующих сторон. Я могу это подтвердить, так как лично несколько раз приезжал сразу же вслед за нашими передовыми разъездами в маленькие германские городки, в которых имелись отличные магазины с зеркальными витринами. По прибытии я находил все эти покинутые хозяевами торговые заведения и расположенные по соседству дома совершенно ограбленными, причем столь основательно, что мои наступающие части при всем своем желании не могли бы этого сделать за имевшееся в их распоряжении короткое время. Дурной пример подавали солдаты, остававшиеся без непосредственного надзора со стороны своих офицеров. Они начинали с того, что довершали разграбление уже взломанных магазинов, а затем принимались за еще нетронутые лавки и жилые дома. В разоренных домах вы неизменно находили вдребезги разбитые ударами винтовочных прикладов зеркала. Такое происходило не только в тех случаях, когда армия отступала и стремилась не оставлять врагу ничего, кроме развалин и уничтоженного имущества, но и при наступлении, поскольку у солдат всегда есть чувство, что один раз побывавшая во вражеских руках территория все равно останется в руках захватчиков.

Второе наступление в Восточной Пруссии более чем когда-либо продемонстрировало, насколько эта провинция была богата в сельскохозяйственном отношении. Во второй раз подряд эти районы были наводнены чужими войсками, которые, разумеется, не испытывали желания экономить запасы продовольствия и фуража хотя бы потому, что рядом с амбарами почти наверняка нельзя было встретить их хозяина, способного защитить свои интересы. Несмотря на это, мы были поражены обилием найденного фуража. Количество рогатого скота было таково, что позволяло нашим войскам не только в изобилии питаться свежим мясом, но даже при отступлении угонять вместе с каждой из воинских частей огромные стада скотины. При выборе зимних квартир для армии возникали трудности, так как многие населенные пункты и отдельные крестьянские усадьбы были сожжены или разрушены. В этом в равной мере были повинны как германские, так и русские войска. В то время повсеместно распространялись слухи о том, что перед отступлением германцы будто бы отравляют колодцы. Я, однако же, должен заявить, что никаких фактов, которые бы подкрепляли эти домыслы, выявлено не было. Состояние здоровья наших солдат было даже лучше, чем в мирное время; к тому же мы были тем менее склонны верить этим россказням, что подобные варварские методы ведения войны могли оказаться обоюдоострым оружием и, в случае перемены военного счастья, могли обернуться против стороны, которая ими воспользовалась.

Глава 9 ПЕРЕХОД К ТРАНШЕЙНОЙ ВОЙНЕ. ОТСТУПЛЕНИЕ РУССКОЙ АРМИИ

Одновременное наступление русских частей на территорию Галиции и Восточной Пруссии, начатое в самом начале войны в момент, когда русская армия была еще очень далека от полного сосредоточения своих сил на театре боевых действий, вполне естественно привело к ослаблению наших войск в центре, на линии Вислы. В то же время нет сомнения, что эти операции принесли нам победу на обоих флангах. Естественно, Германия была вынуждена предпринять какие-то решительные меры – не сколько в своих собственных интересах, сколько для того, чтобы помочь союзнику. Австрия указывала на необходимость такого шага в своих неоднократных представлениях еще до того, как обратилась к своему могучему союзнику с просьбой о помощи после того, как практически без сопротивления отдала нам Лемберг (Львов).

Германские верховные власти, верные своему принципу действовать по линии наименьшего сопротивления, решили воспользоваться слабостью нашей обороны на линии Вислы, о чем уже упоминалось в предыдущей главе, и в сентябре начали свое первое наступление на территорию бывшего[55] Царства Польского.

Не встречая особого сопротивления, они дошли почти до самых предместий Варшавы. Для этого им потребовалось снять с французского фронта несколько армейских корпусов. Настоятельная необходимость отразить этот удар, грозивший падением Варшавы, побудила нас перебросить на левый берег Вислы три армии. Тем самым были ослаблены наши силы, действовавшие в Галиции и Восточной Пруссии; их пришлось подкреплять войсками, постепенно подтягивавшимися из центральных российских губерний и из Сибири. Первое германское наступление полностью провалилось, в результате чего им пришлось отступить за линию своей границы.

Задержки со снабжением частей продовольствием и боеприпасами, а также ожидание прибытия подкреплений вынудили нас отказаться от преследования германцев. Собравшись с силами, мы перешли в наступление, имевшее целью оккупацию Восточной Силезии. В первых числах ноября наши наступающие войска столкнулись к западу от Лодзи с вновь двинувшимися на нашу территорию германцами. Вероятно, основной причиной, заставившей противника дважды наступать в центральной части всего русского фронта, явилось желание оказать помощь своему союзнику, который был вынужден отступить в Карпаты и начал уже испытывать опасения в отношении безопасности Кракова. В это время, то есть в начале ноября, оказалась в окружении сильнейшая австрийская крепость Перемышль[56].

Однако ни первое германское наступление на Варшаву, ни последующее ослабление наших войск на обоих флангах не остановили продвижение русской армии. С прибытием из центральных районов России и из Сибири свежих армейских корпусов наше наступление продолжилось.

Сложившееся положение более чем когда-либо вынуждало германцев возобновить и ускорить свое наступление на Варшаву, что они предприняли в середине ноября 1914 года. Их главный удар был направлен вдоль левого берега Вислы от крепости Торн[57] с намерением обойти две наши армии, которые наступали на запад через Лодзь к Калишу.

Этот маневр германских войск не только остановил русское наступление на указанном направлении, но и принудил нас ослабить свои войска, которые, хотя и медленно, все еще продолжали продвигаться вперед в Восточной Пруссии.

Первые этапы германского наступления вдоль берега Вислы и на западе от Лодзи едва не закончились для них катастрофой, подобной той, что постигла корпуса армии Самсонова в Танненбергских лесах. Германские корпуса из состава армии Макензена, оказавшиеся между двух огней, уже находились в предчувствии момента, когда им придется сложить оружие.

После ряда успешных боев германцы встретили серьезное сопротивление наших армейских корпусов, которые остановили их продвижение на западе и северо-западе от Лодзи; одновременно с востока они были атакованы частями армии Ренненкампфа, двигавшимися вдоль берегов Вислы.

Мы уже видели, как в поисках выхода из непрерывно сжимавшегося кольца русских войск германские транспортные колонны заметались, меняя направление своего движения на прямо противоположное. Позднее стало известно, что одного из сыновей императора Вильгельма из опасения, что он может вместе с почти окруженными корпусами попасть в плен к русским, пришлось посадить в аэроплан, чтобы переправить по воздуху через наши боевые порядки. С нашей стороны надежда на успех была так велика, что тыловым учреждениям были даны указания собрать в Варшаве подвижной состав для перевозки будущих пленных. Однако вследствие трагических ошибок, в совершении которых обвиняли генерала Ренненкампфа, наше живое кольцо до конца не сомкнулось и германцам удалось вырваться из мешка и спастись.

Окончательным результатом этих событий стало то, что в Восточной Пруссии установилось равенство сил и бои продолжились, хотя перспективы достижения победы стали совсем иными. В это время я находился на крайнем правом фланге нашего тамошнего фронта на юго-востоке от городка Шталлупёнен. Под моей командой находились две кавалерийские дивизии – 1-я и 2-я, прикрывавшие правый фланг 10-й армии, в состав которой отошла большая часть корпусов 1-й армии после того, как ее управление было переведено в Варшаву. Вначале успешное наступление в Восточной Пруссии продолжалось, но позднее застопорилось в районе на запад от Гумбиннена. В последующих операциях здесь велись только сравнительно малозначимые бои, проходившие с переменным успехом.

21 ноября я получил предписание прибыть на левый берег Вислы в расположение 1-й армии и принять командование 6-м корпусом действующей армии, который был только что переброшен с правого берега реки в окрестности городка Лович. Сдав командование кавалерийской дивизией, я на следующий день отправился в путь и для быстроты пересек всю Восточную Пруссию через Лык на автомобиле, а от города Граево поехал по железной дороге через Варшаву, имея конечной целью городок Сохатов[58], в котором размещался штаб 1-й армии генерала Ренненкампфа.

Получив в штаб-квартире армии необходимые указания, я 26 ноября прибыл в расположение штаба 6-го армейского корпуса, как раз готовившегося напасть на германцев, которые, в свою очередь, наступали на городок Лович. Корпус состоял из трех дивизий и должен был атаковать на фронте протяженностью около двадцати пяти километров. Поначалу наше наступление развивалось успешно. Однако после того, как германцы, двинув в обход моего фланга свежие войска, предприняли маневр для захвата лобовым ударом железнодорожного узла Лович, я был вынужден отвлечь для обороны этого пункта значительную часть своих сил, что полностью исключало для меня всякую возможность дальнейшего продвижения вперед. Одновременно штаб армии, учитывая важность станции Лович, отправил в этот район несколько свежих дивизий и поручил мне организовать там оборону. Фронт, занимаемый моими дивизиями, к тому времени расширился до сорока километров. Обещанные войска, целиком укомплектованные резервистами второй очереди, еще до соединения со мной были яростно атакованы германскими колоннами. Впервые оказавшись в бою, второочередные дивизии не могли выдержать натиска закаленных германских частей, пользовавшихся вдобавок поддержкой тяжелой артиллерии, которая у нас на этом участке фронта полностью отсутствовала. В итоге мне пришлось организовывать оборону Ловича собственными силами, одновременно занимаясь приведением в порядок новоприбывших дивизий, совершенно расстроенных неприятелем. Впоследствии эти части не только выдерживали ураганный огонь врага и яростные атаки его пехоты, но, в свою очередь, побивали германцев своими контратаками. Когда стало возможно подтянуть свежие войска, мы не только укрепили свое положение под Ловичем, но оттеснили германцев достаточно далеко для того, чтобы проходящие через эту станцию железные дороги смогли продолжить работу. Во время своего первого наступления германцам удалось добраться до самых окраин маленького городка.

В это время весь сектор от Ловича до Вислы оставался совершенно без прикрытия, а следовательно, имелись не занятые нами щебеночные дороги, по которым можно было свободно проехать от Сохатова до самой Варшавы. По некоторым признакам, германцы намеревались воспользоваться преимуществами данного маршрута. Для блокирования этого пути вражеского наступления вперед был выдвинут 2-й Кавказский корпус, которым командовал один из героев Русско-японской войны генерал Мищенко[59].

Наши предположения оправдались. После трех дней бесплодных попыток захватить Лович германцы прекратили атаки и сосредоточили все усилия на Сохатовском направлении, обратившись против корпуса генерала Мищенко. В тот момент мой корпус, состоявший из пяти сильно поредевших дивизий, занимал фронт длиной примерно в сорок пять километров. В течение недели германцы наносили удар за ударом по частям генерала Мищенко, в то же время не прекращая атаковать и мои войска, хотя и значительно менее активно, чем прежде. Потери в некоторых из полков Кавказского корпуса генерала Мищенко достигали 80 и более процентов, но войска продолжали драться, временами даже отбрасывая германцев вспять своими контратаками.

Однако у всякой стойкости есть свои пределы, и в начале декабря от нового командующего армией генерала Литвинова[60], который заменил Ренненкампфа, был получен приказ об отходе всех корпусов армии на новый оборонительный рубеж по рекам Бзура и Рава.

Такое изменение позиции было рассчитано на сокращение линии обороны и использование речных долин в качестве естественных препятствий. Войска моего корпуса отводились в резерв. Я рассчитывал дать своим частям возможность отдохнуть, принять пополнения и возобновить запасы снарядов и патронов, но отдых продолжался всего два дня, после чего я получил приказ сменить на фронте войска 2-го корпуса. Этот корпус, ослабленный непрерывными германскими атаками, занимал позиции при слиянии рек Бзура и Рава между 1-м Сибирским и 1-м армейским корпусами. Для занятия фронта длиной в пятнадцать километров в моем распоряжении имелось три далеко не полностью укомплектованные дивизии. Это произошло в середине декабря 1914 года.

В это время как для моего корпуса, так и для большинства других соединений нашей армии начался новый период боевых действий – война приобрела позиционный или траншейный характер. На упомянутых позициях, с очень незначительными изменениями, русские войска оставались вплоть до середины лета 1915 года. Поначалу оборонительные сооружения на этой линии имели очень мало общего с теми укреплениями, которые были здесь возведены впоследствии. Во-первых, работам препятствовало наступление морозной погоды, которая чрезвычайно затрудняла рытье траншей и ходов сообщения, однако основной причиной было совершенно недостаточное снабжение войск колючей проволокой. Недостаток у нас этого средства защиты несомненно обеспечивал врагу превосходство; очевидно, в данном вопросе они испытывали не больше затруднений, чем с обильными поставками артиллерийских боеприпасов. На этом этапе боевых действий начали применяться и все прочие способы ведения позиционной войны. Строительство дополнительных укрепленных линий обороны, предназначенных на случай отступления на новые позиции, началось не только для отдельных воинских частей, но даже и для целых армий. В войсках приступили к импровизированному изготовлению и применению ручных гранат и траншейных мортир. Все это производилось на месте самими солдатами из подручных материалов, таких как пустые консервные банки, стреляные снарядные гильзы, обрезки газовых труб и т. п. В качестве запалов использовались обыкновенные фитили, давно, казалось бы, отжившие свой век в военной технике.

Пользуясь близостью к Варшаве с ее мастерскими, воинские части самостоятельно заказывали осветительные ракеты, гранаты, оснащенные приспособлениями для выстреливания из винтовок[61], и бомбометы[62]; однако я должен с сожалением отметить, что все это оружие имело крайне примитивную конструкцию и польза от его применения была весьма сомнительна.

Во время успешных контратак нам случалось захватывать у германцев запасы современных ручных и винтовочных гранат, зажигательных бомб, траншейных мортир, а также огромное количество осветительных ракет и т. п. Было совершенно ясно, что германские производители сконцентрировали все усилия на разработке и производстве изделий для разгрома и уничтожения неприятельских армий. Примерно в конце декабря германцы впервые применили средство поражения, до той поры никогда не применявшееся в войнах между цивилизованными государствами, – снаряды, начиненные удушающими газами. Новый способ истребления людей был встречен со всеобщим омерзением не только народами, которые уже вели борьбу с Германией, но и во всех странах, до той поры сохранявших нейтралитет.

Германцы в самом начале боевых действий грубо нарушили нейтралитет Бельгии, гарантированный великими европейскими державами в 1839 году, и еще в начале войны объявили, что любой международный трактат есть не более чем «кусок бумаги» и что военная необходимость не признает никаких законов. Естественно, после всего этого они могли нимало не сомневаться, применяя против своих врагов любые средства уничтожения, хотя бы и запрещенные выработанными за столетия международными законами, или нарушая обычаи ведения войны, установленные на Гаагской конференции и признанные их собственным правительством[63].

На моем правом фланге стояла 55-я дивизия, занимавшая оборону вблизи от Боржимовицкого леса на небольшом удалении от вражеских позиций. Примерно 28 декабря там успешно отразили несколько германских атак. После полудня траншеи дивизии, тянувшиеся приблизительно на километр вдоль леса, вновь подверглись сильному обстрелу. С приближением сумерек германцы пошли в атаку и, к изумлению начальника нашей дивизии, без особых трудностей заняли лес. К тому времени русские солдаты уже привыкли к ураганному огню германской артиллерии, открывавшемуся непосредственно перед атакой, и нашли способы так укрываться от обстрела, чтобы нести как можно меньше потерь. При этом подразделения располагались таким образом, что могли встретить атакующего неприятеля огнем; если же германцам сопутствовал временный успех, то наши солдаты немедленно контратаковали, не давая врагу времени прийти в себя после атаки или организовать оборону только что захваченных им траншей. На этот раз пришлось вызвать дивизионные резервы, чтобы лучше подготовить контратаку с использованием более крупных сил. Примерно в три часа пополуночи я получил донесение, что эта атака оказалась успешной и германцы из леса выбиты. Одновременно мне донесли, что наши траншеи буквально завалены трупами русских и германских солдат, ввиду чего в других местах начато рытье новых окопов. Старые траншеи закопали, использовав их в качестве братских могил. В то время еще не было морозов, и за ночь работа была закончена. Однако на следующее утро я получил дополнительное донесение в том смысле, что в лесу обнаружены тела солдат, находящихся в бессознательном состоянии и почти не подающих признаков жизни, и что еще примерно двести человек в подобном же состоянии отправлено в тыл. В то же утро, но много позднее большинство из этих людей пришли в сознание. Естественно, в первую очередь сами собой напрашивались два вопроса: какова была причина столь необычного происшествия и не может ли оказаться, что некоторые из погибших солдат в момент погребения были еще живы, но находились в такой же коме? Одновременно офицеры медицинской службы доложили, что от одежды доставленных к ним в полубессознательном состоянии людей исходит отчетливый запах формалина. Уцелевшие в бою подтвердили, что во время артиллерийского обстрела тот же самый запах был намного сильнее, чему во время атаки они не придали никакого значения, думая, что так пахнет какое-то новое взрывчатое вещество. Никто не подозревал, каковы будут результаты распространения этих газов. Германские солдаты, укрывшиеся в захваченных ими русских траншеях, чтобы спастись от нашего огня, по всей видимости, также подверглись действию удушающего газа, в результате чего Боржимовицкий лес остался в наших руках, причем сами атаковавшие германцы понесли тяжелые потери.

Невзирая на это, противник, по всей видимости, остался доволен своим изобретением, поскольку через месяц повторил этот эксперимент в значительно большем масштабе в самом центре моего сектора при подготовке атаки на помещичью усадьбу и винокуренный завод в Воле Шидловской. За всю зиму это была самая серьезная попытка германцев прорваться к Варшаве. Они начали подготовку к наступлению с длившегося целый день артиллерийского обстрела, применяя главным образом снаряды с удушающими газами. Тогда еще никто не задумывался о применении защитных масок; в нашем распоряжении имелось только некоторое количество нашатырного спирта, который в небольших банках разносили по траншеям для разбрызгивания в случае газовой атаки. Однако солдаты могли воспользоваться этим веществом не раньше окончания обстрела, да и тогда только для очистки воздуха на дне траншей и в землянках. Только в этот период в частях принялись за устройство защищенных от газа укрытий. После продолжительного артиллерийского обстрела и ценой неоднократных атак на позиции двух моих дивизий на фронте протяженностью около шести километров германцам удалось всего лишь захватить усадебный дом и винокурню, вынудив наши части отступить не далее чем на тысячу шагов, образовав в линии обороны только неглубокий уступ. Должен еще отметить, что мы поставили себя в крайне невыгодное положение, упорствуя при защите каменного винокуренного завода, капитальных амбаров и тому подобных строений, принадлежавших местному пану. Дело в том, что при этом наши солдаты получали многочисленные ранения не только от осколков снарядов, выпущенных из германских тяжелых орудий, но также и от многочисленных обломков камней и кирпича, вырываемых взрывами из стен. Напротив, положение германцев, занявших наши прежние позиции, было совершенно иным, поскольку в то время во всем моем корпусе не имелось ни единого тяжелого орудия, а легкая полевая артиллерия была слишком слаба для разрушения каменных зданий.

Тем не менее генерал Рузский, который в то время командовал Северо-Западным фронтом, решил восстановить положение в районе Воли Шидловской. Понимая, что корпус в составе трех дивизий недостаточно силен для этого, генерал Рузский издал серию приказов, передававших в мое подчинение одну новую дивизию усиления за другой. В то же самое время германцы, желавшие развить наметившийся успех в направлении Варшавы, продолжали напирать. Их действия вынудили меня контратаковать силами прибывших ко мне свежих частей. Мне пришлось бросить в бой сразу три дивизии – две Сибирские стрелковые и одну пехотную. Силами этих войск опасность германского прорыва была ликвидирована. После этого я получил дополнительно две новые дивизии и обещание прислать еще столько же. При этом мне было приказано организовать общее наступление с целью восстановить положение. Одновременно мы получили два отправленных в мое распоряжение 6-дюймовых крепостных орудия, а позднее были присланы еще два, чтобы с их помощью я мог бы разметать каменные строения завода и усадьбы. Однако эти четыре орудия смогли нанести противнику только сравнительно небольшой урон. В это самое время германцам удалось скрытно установить на территории усадьбы большое количество новых пулеметов. Поместье, благодаря окружавшим его канавам, и без того напоминало естественный форт. Свои пулеметы они сконцентрировали в одном пункте. Должен добавить, что запас артиллерийских боеприпасов был у меня так скуден, что на позиции имело смысл выводить только малую часть прибывавшей с новыми дивизиями артиллерии. При этом снаряды остальных батарей передавались орудиям, уже находящимся на линии огня. Ввиду такого положения батареи, стрелявшие по врагу были вынуждены строжайше экономить боеприпасы.

Две наши контратаки успеха не принесли. При этом в некоторых местах пехотным цепям, использовавшим для прикрытия придорожные канавы, удалось приблизиться к ключевой в тактическом отношении позиции Воли Шидловской на расстояние до ста шагов, но захватить ее они так и не сумели. На скованной морозом земле было почти невозможно хоть как-то укрыться от огня германских пулеметов. Несмотря на это, вышестоящее начальство не желало отказаться от идеи захвата наших старых позиций.

Для выполнения этой задачи я получил еще несколько новых дивизий. Две из них уже были сформированы: одна – из двух бригад, взятых из 30-й и 40-й дивизий 1-го армейского корпуса, а вторая – из четырех полков различных дивизий.

В общей сложности теперь у меня имелось одиннадцать дивизий. На момент моего прибытия в 6-й корпус в его состав входили 4-я, 16-я и 55-я дивизии, которыми командовали соответственно генералы Милеант, Трегубов и Захаров.

Далее, по порядку прибытия, шли две Сибирские стрелковые дивизии под командой генералов Таубе и Андреева, 69-я – генерала Пшелуцкого, 53-я – генерала Гунцадзе, 25-я – Кузьмина-Караваева, 75-я – Соковнина; одна дивизия из 1-го армейского корпуса, которой командовал генерал Карепов, и еще одна под командой генерала Стремоухова. Значительная часть этих войск имела большой некомплект личного состава, но две дивизии еще не бывали в боях, а одна почти вовсе не понесла потерь.

Я был уверен, что германцы больше не предпримут попыток наступления. В то же время можно было предвидеть, что единственным результатом нового нашего наступления станет только дезорганизация прибывших последними свежих дивизий. Мы уступали неприятелю в артиллерии и количестве пулеметов, и я, оценив все существующие обстоятельства, доложил командующему 2-й армии генералу Смирнову, что, по моему глубокому убеждению, дальнейшие бесплодные атаки не имеют смысла. Если тем не менее вышестоящее командование настаивает на продолжении попыток захвата наших прежних позиций, то оно должно прислать для выполнения этой задачи нового начальника; командование может, если угодно, считать меня неспособным организовать необходимую для этого контратаку. В тот самый день ожидалось прибытие в расположение штаба армии генерала Рузского.

Одновременно я просил об отправке ко мне оставшегося не у дел штаба 6-го Сибирского корпуса, который последовательно передал в мое распоряжение все свои дивизии. Эта просьба вытекала из желания передать этому штабу командование частью вверенных мне войск, поскольку непосредственно руководить одновременно одиннадцатью дивизиями крайне затруднительно. Такое положение наносит вред текущему управлению ходом боев. Последнее из моих предложений было одобрено, и половина моих частей на правом фланге была отдана под начало командира 6-го Сибирского корпуса генерала Васильева. Однако вышестоящее командование не пожелало сразу отказаться от идеи восстановления прежней линии фронта. Для прояснения ситуации на следующий день прибыл начальник штаба армии. В результате наступление сначала было отложено, а в конце концов и вовсе отменено. Не прошло и двух дней, как дивизии, которые я отказался бросить в бой, были в большой спешке отправлены в Восточную Пруссию, где наши ослабленные и утомленные войска оказались не в состоянии сдержать неожиданное наступление свежих германских корпусов и, вновь начав отступление, даже пересекли в обратном направлении нашу границу. Как видно, упорные германские атаки на войска моего корпуса в районе Воли Шидловской имели двоякую цель – во-первых, в случае успеха наступления, захват Варшавы, а во-вторых, при любом развитии событий – отвлечение к атакуемому пункту всех наших свободных резервов.

Выполняя свой план, германцы перебросили по железным дорогам в Восточную Пруссию свежие силы и, определив слабейший участок нашего фронта, атаковали его, отбросив назад русские части, после чего перешли в общее наступление против всего нашего фронта в Восточной Пруссии – от Шталлупёнена до Иоганнисбурга. Хотя германское намерение осуществить прорыв к Варшаве не реализовалось, другая их цель – истощение резервов Северо-Западного фронта – была таким путем успешно достигнута. Это может быть доказано тем фактом, что последние из присланных ко мне дивизий были взяты из разных армейских корпусов, а самая последняя из прибывших и вовсе была составлена из четырех полков, принадлежавших к разным дивизиям. Наиболее значительной победы германцы добились в сражении в Августовских лесах, когда большая часть двух русских армейских корпусов была застигнута в бездорожной местности, окружена обходным маневром вражеских колонн и по большей части взята в плен. Вдобавок германцы освободили около 2 тысяч своих солдат, ранее захваченных нами в ходе успешных контратак.

На этом этапе войны превосходство германцев особенно отчетливо проявлялось в степени развития их железнодорожной сети. Несмотря на то что в то время наш железнодорожный транспорт работал без всяких передышек, а весь подвижной состав был в полной исправности, мы располагали совершенно недостаточным количеством линий, ведущих в центральные районы страны, а в особенности – рокадных дорог, проходящих параллельно нашим рубежам. Германцы всегда имели возможность подвезти к любому участку своей границы количество армейских корпусов, достаточное для формирования ударной армии. Мы же, со своей стороны, для обеспечения одной-единственной армии оказывались неспособны (за исключением очень редких случаев) единовременно отправлять или принимать на позициях более одного армейского корпуса со всеми потребными для него тыловыми учреждениями.

В тех случаях, когда возникала необходимость сосредоточения нескольких корпусов, нам приходилось в первую очередь перебрасывать только фронтовые войска, в результате чего учреждения тыла оказывались от них оторваны, и воинские части были вынуждены удовлетворять свои потребности за счет корпусов, уже находящихся на позициях. Отсутствие железных дорог особенно дало о себе знать, когда мы, силою различных обстоятельств, а в первую очередь – по причине нехватки всех видов артиллерийского снабжения, были вынуждены перейти от наступательных действий к позиционной войне.

Наступающая армия владеет инициативой и вольна по собственному усмотрению ослаблять или усиливать те или иные части своих войск. Однако с того момента, когда инициатива отдана в руки противника, сторона, перешедшая к обороне и к тому же испытывающая трудности при переброске своих войск, вынуждена распылять свои силы, распределяя войска более или менее равномерно вдоль всей линии фронта таким образом, чтобы в любом пункте они могли бы сдержать вражеский натиск достаточно долго для подвоза резервов. К этому следует добавить еще и тот факт, что укрепление оборонительных позиций и устройство проволочных заграждений в этот период были еще очень далеки от того совершенства, которое позднее было достигнуто в этой области. Из перечисленного становится ясно, что предприимчивый противник, быстрее перебрасывающий войска по собственной территории и имеющий больше возможностей для сохранения этих перевозок в секрете, мог при всех обстоятельствах ожидать успеха на ранних стадиях операции.

Зимой 1914/15 года бои на нашем фронте велись беспрерывно. Отчасти это объяснялось очень мягкой погодой. Важнейшими факторами, определявшими превосходство германцев, было то обстоятельство, что действия всех их сил направлялись единой волей, а также то, что все перевозки войск между Западным и Восточным фронтами проходили без малейших задержек и в требуемые сроки. Союзники же в тот период еще нимало не задумывались о координации своих действий. Своевременное наступление армии Ренненкампфа, которое оказало такое значительное влияние на исход битвы на Марне, ни в коей мере не было результатом заранее продуманного плана или соглашения между союзниками. В то же время, когда германцы проявляли высочайшую активность на своем Восточном фронте, наши союзники на Западном фронте не предпринимали ничего, что могло бы отвечать потребностям русской армии на востоке. Только значительно позднее, после серьезных усилий, направленных на согласование действий, данный принцип был реализован и принес свои плоды. Впервые это случилось весной третьего года войны, когда генерал Брусилов перешел в наступление ранее намеченного срока исключительно для того, чтобы оттянуть на себя австрийские войска, угрожавшие вторгнуться в Ломбардию с севера. Фактически это было сделано потому только, что Италия, изнемогавшая под натиском австровенгерцев, обратилась к нашему Верховному главнокомандующему с просьбой предпринять немедленное наступление для спасения Ломбардии от вражеского нашествия.

Зимой 1914/15 года необходимость отражения германского наступления в центре и на правом фланге нашего фронта естественно привела к ослаблению русских войск, действовавших в Галиции. В то время наши части в этой провинции были растянуты по широкому фронту, так как, прекратив общее наступление, мы были вынуждены поддерживать здесь непрерывную линию обороны. Несмотря на это, наша армия смогла добиться здесь определенных успехов местного значения – так, например, нам удалось оккупировать некоторые густонаселенные пункты австрийской территории, что позволило войскам кое-где перевалить Карпатские горы и спуститься на равнины Венгрии, захватывая пленных и военную добычу.

Пока фронтовые части таким манером постепенно продвигались вперед и уже замаячил впереди день, когда они смогут добраться до древних стен Кракова, в их тылу продолжалась осада крупнейшей австрийской крепости Перемышль. Нехватка полевых частей сделала необходимым для блокады крепости сформировать из ополченцев особый армейский корпус, командиром которого был назначен генерал Селиванов[64] – один из отличившихся участников Русско-японской войны.

К несчастью, генерал Селиванов был убит в первые дни революции.

Его войскам приходилось одновременно не только вести осадные работы, но и обучаться этому искусству. Из-за малочисленности осаждающих частей и совершенно недостаточного для выполнения задачи материального обеспечения артиллерии осада продвигалась очень медленно.

Расчеты на то, что крепость скоро вынуждена будет сдаться по причине слабости своей артиллерии и из-за нехватки интендантских запасов, оказались совершенно неосновательными. В таких условиях штурм укреплений, не подготовленный предварительно самым мощным артиллерийским обстрелом, да еще войсками, состоящими из бывших ратников ополчения, был бы абсолютным безумием. В результате нам пришлось довольствоваться медленным продвижением осадных работ. Однако в самом начале весны, в один из дней середины марта, австрийцы с раннего утра открыли совершенно беспорядочный артиллерийский огонь, результативность которого оказалась просто ничтожной. По окончании обстрела в различных фортах и в самой крепости раздались мощные взрывы.

Очень немногие из осаждающих могли тогда определенно сказать, находится ли крепость на грани капитуляции, или же ее гарнизон намерен попытаться провести крупную диверсию с целью прорыва наших позиций и соединения с главными силами своей армии. Вскоре появился неприятель, двигавшийся густыми цепями, позади которых были видны пехотные колонны. По-видимому, противник выбрал вторую возможность. Столкнувшись на позициях ведущих осаду частей с упорным сопротивлением, австрийцы повернули назад. Вскоре над крепостью был поднят белый флаг и стрельба понемногу затихла.

Когда было подсчитано количество сложивших оружие солдат гарнизона и приведены в известность захваченные в крепости военные материалы и снаряжение, выяснилось, что только численностью пехоты осажденные более чем в два раза превосходили осаждающих.

Вновь получило подтверждение правило, гласившее, что «судьба крепостей решается на поле битвы». Такое серьезное поражение, как потеря Перемышля, в сочетании с продолжавшимся наступлением наших войск, в ходе которого некоторые русские кавалерийские части уже спустились на венгерские равнины, вынудили Австрию обратиться к Германии не с просьбой даже, а с отчаянной мольбой о немедленной действенной помощи для предотвращения русской оккупации Венгрии. К тому моменту на германской территории уже не оставалось ни единого русского солдата.

С приближением весенней распутицы операции на русско-германском фронте потеряли интенсивность. Ранний приход весны позволил возобновить боевые действия на австрийском театре военных действий примерно на полтора месяца раньше предполагаемого срока. К тому времени германцы уже должны были установить, что мы испытываем острую нехватку всех видов артиллерийских боеприпасов, и на этом основании сделать вывод, что Россия окажется не в состоянии провести широкомасштабное и длительное наступление, а потому они по-прежнему сохранят инициативу в своих руках. В таких условиях они могли позволить себе перебросить в Австрию значительное количество германских корпусов под общим командованием Макензена. Эти войска предполагалось использовать в качестве тарана, который должен был проломить тонкую линию наших чрезмерно растянутых позиций, чтобы затем в тылу русских передовых линий развить успех влево и вправо, тем самым заставляя отступать весь наш фронт. После выполнения этой части своего плана германцы рассчитывали атаковать нас, двигаясь вдоль линии Вислы или иным маршрутом, который предполагалось выбрать позднее, исходя из того, какой участок нашего фронта будет наиболее ослаблен переводом резервов в Галицию для остановки там австро-германского наступления. Планам германцев сопутствовал успех, поскольку по причинам, о которых я уже упоминал, инициатива безоговорочно находилась в их руках, а также – и это главное – потому, что во время летней кампании 1915 года русская армия испытывала острейший кризис, вызванный нехваткой артиллерийских орудий, боеприпасов и, в первую очередь, винтовок и даже винтовочных патронов.

И наконец, в тот период германское превосходство особенно отчетливо проявлялось в безусловном преобладании их тяжелой артиллерии.

Глава 10 ТЕХНИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ

Из всех войн, которые на протяжении веков его существования велись человечеством, текущий конфликт занимает совершенно особое положение как по совершенству применяемой боевой техники, так и по разнообразию методов, используемых для истребления врага.

Отсюда ясно, что воюющая сторона, обладающая развитой промышленностью – в особенности если часть этой промышленности даже в мирное время была ориентирована на производство всевозможной военной техники, – имеет огромное преимущество при переводе после начала войны своих предприятий с изготовления обыкновенных товаров на производство продукции, необходимой для действующей армии.

В этом отношении не может быть никакого сравнения между Центральными державами и странами Согласия, а в особенности – между Германией и Россией. Германия ориентировалась на производство всего необходимого для армии в ходе самой войны. Имея в виду эту цель, она на протяжении многих лет готовилась к мобилизации промышленности. В этом ей оказывали громадную помощь большинство малых государств Европы и Америки, которые размещали на германских заводах свои военные заказы. Благодаря этому она могла расширять старые предприятия и строить множество новых заводов по выпуску военной продукции. Тем не менее расчеты Германии оказались занижены и основывались на чисто теоретических построениях, в результате чего ей самой пришлось испытать острый кризис поставок артиллерийских боеприпасов. Что же касается России, то она придерживалась диаметрально противоположных взглядов на данную проблему.

На основании опыта японской войны были определены средние количества артиллерийских орудий, винтовок и патронов, необходимых для ведения войны неопределенной продолжительности. Соответствующие запасы боевого снаряжения и артиллерийской техники были накоплены Россией еще в мирное время[65].

Когда незадолго до начала войны расчетное количество военных запасов было приготовлено, правительственные военные заводы сократили производство, причем была уволена даже часть квалифицированных рабочих. Насколько известно, на случай объявления войны не существовало никаких планов мобилизации военной промышленности. Таково было положение дел в момент открытия боевых действий. В первые два месяца войны при наличии довольно крупных запасов вооружения любые требования на огнестрельные припасы для артиллерии и стрелкового оружия удовлетворялись безоговорочно, но уже в октябре был выпущен циркуляр, призывавший к самой строгой экономии артиллерийских выстрелов. Однако не прошло после этого и двух месяцев, как обнаружилась острая нехватка боеприпасов, и прежде всего – артиллерийских. Пик этого кризиса, без сомнения, пришелся на 1915 год. Месяцами находившиеся на боевых позициях батареи получали не более четырех снарядов на орудие. В то время на фронт прибывали артиллерийские парки, вообще не имевшие боеприпасов. Бывали случаи, когда батареи расстреливали из своих резервов все снаряды до последнего. Армейский корпус не мог получить в один прием более тысячи снарядов, и никто не мог знать, когда прибудет следующая партия.

К тому времени командующие армиями поняли, что недостаточное снабжение боеприпасами не есть экономия, порожденная чрезмерной заботой о будущем, но печальная действительность. Удивительно, но некоторые батареи, получавшие свое обычное, совершенно ничтожное количество снарядов, умудрялись при этом их экономить, чтобы иметь резерв для отражения неприятельской атаки.

Казалось бы, опыт Русско-японской войны должен был ясно продемонстрировать, что недостаточное развитие нашей промышленности делает невозможным в случае серьезной военной кампании удовлетворение потребностей армии в артиллерии и боеприпасах.

Во время той войны, которая была, по преимуществу, войной колониальной, мы получали значительное количество артиллерийских боеприпасов из-за границы, причем единственная трудность при этом заключалась в переводе денег для их оплаты. Совершенно другое положение сложилось, когда после начала общеевропейской войны большинство из наших границ оказалось закрыто. До войны большая часть заказов, поступавших от артиллерийских штабов, размещалась на казенных винтовочных, пушечных, патронных и снарядных заводах. Частным фирмам доставалась от них только относительно малая доля. В мирное время в случае проведения полного перевооружения мы были вынуждены заказывать некоторую часть необходимого оружия в других странах, при этом даже не придерживаясь весьма разумного принципа, согласно которому все подобные военные поставки должны производиться только фирмами из союзных нам государств.

По этой причине непосредственно перед началом войны в Военном министерстве разгорелся целый скандал по поводу размещения крупного артиллерийского заказа; следовало решить, кому поручить его выполнение: французским заводам в Крёзо или германскому концерну Круппа.

В начале войны на вооружении русской пехоты состояла малокалиберная магазинная винтовка, рассчитанная на обоймы с пятью патронами. Это оружие, представлявшее собой усовершенствованный вариант французской модели, получило наименование «пятизарядной магазинной винтовки образца 1891 года»[66].

Непосредственно перед войной для нее была введена новая остроконечная пуля. Винтовка блестяще прошла испытание японской войной и, возможно, являлась наилучшей моделью пятизарядных магазинных винтовок среди всех находившихся на вооружении европейских армий. В начале войны запасы этого оружия были более чем достаточны для вооружения армии, включая формирования полковых резервов второго и третьего разрядов. Как следствие, в начале кампании русская армия не испытывала недостатка винтовок, но позднее проявили себя два заранее не учтенных фактора. Первый состоял в безусловной необходимости формирования новых частей, чего прежде делать не предполагалось. Нужда в них определялась началом применения линейной стратегии, которую мы начали использовать поздней осенью 1914 года, хотя наши союзники перешли к ней уже с сентября – сразу же после сражения на Марне. Эта стратегия требовала занятия нашими войсками всех без исключения участков наших границ или линий обороны. Однако второй и наиважнейшей причиной нехватки огнестрельных припасов стали их громадные потери на поле боя.

Войска, в первые месяцы войны в изобилии снабжавшиеся патронами и новыми винтовками из резервных запасов, были вполне уверены, что так будет продолжаться и впредь, вследствие чего совершенно не утруждались сбором на местах боев винтовок и прочего снаряжения. Кроме того, вполне естественно, что подобная мысль и вовсе не могла возникать, если поле боя оставалось в руках противника. Только весной 1915 года повсюду в армии были сформированы специальные отряды для сбора винтовок, снаряжения и боеприпасов.

В то время уже случалось, что пополнения прибывали на фронт безоружными, а в случае, если они все же получали винтовки, это было оружие, отобранное у проходивших подготовку резервистов. Следовательно, не хватало винтовок и для обучения новых формирований. Кроме того, было установлено, что казенные военные заводы не в состоянии произвести оружие, необходимое для покрытия громадных потерь. Только тогда Военное министерство в большой спешке взялось за поиски возможностей для размещения военных заказов за границей. Предложения имелись в изобилии, в особенности – из Америки. Условия большинства американских предложений включали требование отсрочки поставок, которая была необходима для подготовки к началу производства en i-nasse[67].

Вследствие этого Военное министерство не имело возможности определить, какая часть от любого размещенного заказа будет выполнена к оговоренному времени; к тому же сроки поставок оказывались из-за упомянутого условия очень продолжительными. В результате получалось, что большинство заводов, получивших заказы, наверняка не смогут своевременно их выполнить. Поэтому возникало подозрение, что предприятия сознательно принимали заказы, выполнять которые вовсе не собирались, имея руководство, уже подкупленное германцами или просто настроенное прогермански. Ни одно из подобных обвинений не подкреплялось достаточными доказательствами, однако упомянутые заказы в срок выполнены не были, и поставки по ним не завершены и поныне. Эта неудача вынудила Военное министерство предпринять, хотя и с большим опозданием, другие меры.

Во-первых, при начале позиционной войны было изъято оружие у транспортных и интендантских формирований. Кроме того, приступили к ремонту стрелкового оружия, захваченного у австрийцев. Несколько партий таких винтовок уже были отправлены сербской армии в тот период, когда мы сами еще не испытывали в этом отношении дефицита.

Одновременно с этим Военное министерство озаботилось максимально возможным увеличением производительности казенных заводов, но на этом пути препятствием становилась нехватка соответствующих станков и малые мощности имевшихся в стране предприятий, способных такое оборудование выпускать. Тогда же мы обратились за помощью к союзникам, запрашивая, нет ли у них возможности снабдить нас винтовками, пусть даже устаревших систем, чтобы позволить нам вооружать ими на время обучения своих новобранцев. Наше ополчение, служившее для защиты военных центров внутри страны, состоявшее из старших возрастов призыва, было вооружено винтовками системы Бердана, рассчитанными на стрельбу свинцовыми пулями [без оболочки]. Значительную помощь оказала нам Япония, предоставившая для вооружения нашей действующей армии свои малокалиберные винтовки.

Все перечисленное позволило смягчить остроту кризиса, однако положение со стрелковым оружием не было окончательно исправлено вплоть до конца 1916 года.

В свое время военной наукой было доказано, что всякая армия непременно должна быть вооружена только стандартными системами ружей, пушек и снарядов, так как существование различных калибров усложняет обучение войск, а также сопровождается риском, что в боевых условиях воинские части могут получить патроны или снаряды калибра, не подходящего для имеющегося у солдат оружия. Но реалии военных действий полностью опрокинули этот устоявшийся принцип. В конце 1915 года на линии огня наши войска пользовались русским, австрийским и японским оружием; было даже небольшое количество так называемых «мексиканских» винтовок. Части, находившиеся в тылу, помимо некоторого количества уже перечисленных систем, использовавшегося для обучения, были вооружены еще и винтовками других типов, завезенных из Франции, Великобритании и Италии, а также отечественными ружьями системы Бердана[68].

К чести наших обозников скажу, что не известно ни единого случая, когда находившиеся на линии огня войска получили бы патроны калибра, который не годился бы для их винтовок.

Вооружение артиллерии было не менее разнообразно, но это объяснялось требованиями траншейной войны.

В 1915 году имела место огромная нехватка винтовочных патронов, и войска были буквально завалены циркулярами и инструкциями, требовавшими их экономного использования. Но в тот период, а в особенности – на начальных этапах позиционной войны из-за близкого расположения неприятельских позиций на всем фронте протяженностью 1300 километров стрельба велась почти без перерывов все двадцать четыре часа в сутки. Со временем, благодаря усилиям армейского начальства и, главное, более молодых офицеров, нам удалось добиться такого положения, при котором многие полки во время самого интенсивного германского обстрела сохраняли замогильное молчание и открывали огонь только в те моменты, когда противник начинал атаку. В случае, когда войска занимали стационарные позиции, мы могли выдавать солдатам меньшее количество боеприпасов, но во время серьезных боев или при отражении германских атак всякая нехватка патронов скверно сказывалась на боевом духе находившихся в окопах частей. Этот кризис продолжался весь 1915 год и все еще давал о себе знать даже в 1916-м. Заявки на поставку большего количества боеприпасов, направляемые в верховные военные инстанции в связи с приближением активных боевых действий, не могли выполняться в полной мере.

Кризис, хотя и не столь острый, существовал и в снабжении пулеметами. В начале кампании каждый из полков и каждая кавалерийская дивизия действующей армии имели собственную пулеметную команду с восемью пулеметами, но вскоре выяснилось, что противник в этом отношении оснащен гораздо лучше. Были предприняты меры для увеличения количества полковых пулеметов. Этому, с одной стороны, препятствовала необходимость формирования новых пулеметных команд для непрерывно формировавшихся новых пехотных полков, а с другой – трудности с выполнением заказов на поставку двухколесных пулеметных станков. Производство собственно пулеметов было налажено очень хорошо, поскольку перед началом кампании наши казенные оружейные заводы выпускали их в массовых количествах для пополнения запасов, предназначавшихся для полков следующего призыва. Значительным подспорьем оказалось для нас множество пулеметов, захваченных у австрийцев и германцев. Их обыкновенно отсылали в тыл в качестве трофеев, а позднее наши мастерские научились переделывать их для стрельбы русскими патронами, после чего они оставались для боевой работы в частях, которые их захватили. В некоторых полках имелось до сорока и более пулеметов, хотя такие примеры были скорее исключением из правил.

Должен заметить, что захват большого числа пулеметов не всегда давал полкам ожидаемые преимущества, поскольку поставки боеприпасов рассчитывались только в соответствии со штатным количеством этого оружия.

Наверняка величайшее и самое прискорбное влияние на ход боевых операций оказывала нехватка артиллерии, и в первую очередь – недостаток артиллерийских боеприпасов. В начале войны на вооружении нашей армии состояли орудия образца 1900 и 1902 годов, отличавшиеся друг от друга только очень незначительно. Эти конструкции были лучшими из всех, где-либо производившихся в то время. Количество боеприпасов, заготовленных перед войной, вполне отвечало наличному количеству орудий.

Если нехватка снарядов обнаружилась раньше, чем недостаток самих пушек, то это объяснялось тем фактом, что орудия использовали в два и даже в три раза больше снарядов, чем было рассчитано на основании теории, а соответственно – и заготовлено. В декабре 1914 года замена орудий, стволы которых исчерпали свой ресурс выстрелов, столкнулась с некоторыми трудностями. Для преодоления этой проблемы мы были вынуждены сократить во всех полевых батареях количество орудий с восьми до шести и отправить изношенные пушки в тыл, чтобы там отремонтировать и сформировать из них резервный парк, из которого можно было бы по мере износа заменять оставшуюся на фронте артиллерию. Такая мера могла обеспечить только временное облегчение ситуации. Нам было необходимо создать порядок централизованного ремонта изношенных орудий путем рассверливания стволов и оснащения их новыми стальными ствольными каналами. Летом 1915 года, когда кризис снабжения снарядами достиг наибольшей остроты, Военное министерство запросило штабы, какое среднее потребление снарядов необходимо обеспечить, поскольку на основании их расчетов необходимо организовать внутри страны строительство снарядных заводов.

Примерно в это же время в Петрограде был создан [Центральный] Военно-промышленный комитет, председателем которого был избран А. И. Гучков[69], впоследствии ставший первым военным министром Временного правительства.

Для производства боеприпасов было предложено при посредстве военно-промышленных комитетов использовать множество больших и малых частных заводов и фабрик. Однако организация массового производства боеприпасов без учета соответствующих потребностей в пушках поставила бы русскую армию перед еще более серьезными проблемами. В мае 1915 года при личной встрече с генералом Алексеевым, который в то время был главнокомандующим Северо-Западным фронтом, я отчетливо выразил свое мнение и представил ему некий парадокс. Испытываемая нами нехватка артиллерийских боеприпасов оказалась для нас спасительной по следующей причине – производство орудий или доставка из-за границы заказанной там артиллерии являются задачей намного более трудновыполнимой, нежели производство и поставки артиллерийских боеприпасов. Поэтому, подчеркнул я особо, если бы мы в последний период кампании снабжали свою артиллерию снарядами в таком же изобилии, как делали это в первые месяцы войны, не имея при этом возможности заменять исчерпавшие свой ресурс орудия, то теперь, весной 1915 года, у нас не осталось бы ни единой годной к стрельбе пушки. Все пушечные стволы были бы совершенно изношены. Поэтому, когда в августе 1915 года у меня спросили, какую среднюю производительность следует определить для снарядных заводов, я ответил, что ответ зависит от другого фактора – необходимо сначала выяснить, какое количество боеприпасов может быть использовано за определенный период уже имеющимися орудиями и теми, которые подлежат ремонту, произведены заново на отечественных заводах или заказаны за границей. После этого можно будет определить темпы производства боеприпасов, основываясь на общем количестве орудий и числе выстрелов, которые теоретически способна произвести одна пушка. Снабжение войск большим количеством боеприпасов при отсутствии возможности своевременно заменять изношенные орудия может привести к еще более скверному положению, поскольку предпочтительнее иметь пушки и экономить на снарядах, нежели иметь снаряды при отсутствии артиллерии, которая могла бы их использовать.

Этот кризис в полевой артиллерии русской армии продолжался до самого конца 1916 года, постепенно теряя остроту, но только в 1917 году нехватку снарядов стало возможно отнести к области закончившихся страшных снов.

Значительно более трудноразрешимым оказался вопрос обеспечения тяжелой артиллерией. В начале кампании только армейские корпуса действующей армии имели в своем составе мортирные дивизионы. Однако во всем, что касалось снабжения наших частей дальнобойной и тяжелой артиллерией – в особенности 6-дюймовыми орудиями, – положение было намного хуже. Предлагалось придать каждому корпусу действующей армии по одному дивизиону из трех батарей четырехорудийного состава; одна батарея должна была иметь на вооружении две дальнобойных пушки калибра 4,2 дюйма, а две другие – 6-дюймовые пушки или гаубицы. Во время кампании на этих принципах формировались новые дивизионы как для армейских корпусов действующей армии, так и для вновь формируемых корпусов. В 1916 году создание этих новых дивизионов не могло быть закончено к нужному сроку по причине формирования новых армейских корпусов, число которых почти вдвое превосходило количество таких соединений в мирное время.

В то же время, если русская артиллерия испытывала нехватку снарядов даже для полевых орудий, то недостаток боеприпасов для тяжелой артиллерии ощущался еще более остро. В 1915 году бывали случаи, когда тяжелые батареи отводились в тыл якобы для ремонта, а в действительности же – по причине полного отсутствия боеприпасов для них. Такое положение постепенно исправлялось, но, несмотря на это, только весной 1917 года при подготовке будущих операций к вящей радости различных армий они могли рассчитывать на получение нескольких десятков тысяч снарядов для 6-дюймовых пушек и приблизительно 100 тысяч бомб калибра 4,8 дюйма для траншейных мортир. Такое положение – по сравнению с жалкими сотнями тяжелых артиллерийских выстрелов, которые им поставляли в 1914 и даже в 1915 годах, – может считаться удовлетворительным.

К концу ноября 1914 года германцы уже использовали в полевых сражениях 12-дюймовые орудия, тогда как у нас вплоть до весны 1916 года самым тяжелым калибром была 6-дюймовка.

Глава 11 ЛЕТНЯЯ КАМПАНИЯ 1915 ГОДА

Когда зима 1914/15 года подходила к концу, нами были получены сведения о том, что германцы перебрасывают часть своих сил на австрийский фронт. Тем не менее явного подтверждения данного факта мы немедленно получить не могли, поскольку германцы, проводя сосредоточение войск, на передовую прибывшие части не выдвигали. Следовательно, вплоть до взятия пленных подтвердить прибытие в Галицию германских войск было невозможно.

В русских верховных военных инстанциях отлично понимали нестабильность положения на галицийском фронте, вызванную тем, что продолжавшиеся всю зиму непрерывные бои оттянули значительную часть резервов Юго-Западного фронта в районы северо-запада. Наши армейские корпуса – не только в горах, но и у подножия Карпат – занимали позиции длиной по тридцать и более километров, не имея при этом достаточно сильных резервов. К тому же в частях имелся большой некомплект личного состава, вызванный нехваткой винтовок для прибывающих подкреплений. Естественно, наши позиции были недостаточно подготовлены в инженерном отношении ввиду отсутствия рабочих рук, а также из-за совершенной недостаточности запасов колючей проволоки.

Кроме того, наши войска, не так давно одерживавшие в открытых боях победу за победой, смотрели на [свои] проволочные заграждения не как на оборонительное средство, а скорее как на препятствие, затрудняющее их собственные атаки. Потребовались несколько следовавших одно за другим поражений, чтобы доказать солдатам абсолютную необходимость этого оборонительного средства.

Поэтому неудивительно, что в момент, когда железные фаланги Макензена вулканической лавой обрушились на один из наших армейских корпусов, он не выдержал стремительного натиска и отступил. Его отход вынудил Верховное командование дать приказ об отступлении и соседствовавшим с ним корпусам. С сожалением должен отметить, что такое явление, как одновременный отход целой армии на едином участке фронта, вызванный разгромом одного только корпуса, стало в 1915 году делом привычным. Это, однако же, имело определенную причину, к устранению которой Верховное командование, разумеется, прилагало все усилия – не всегда, к сожалению, успешные. Для того чтобы отступление одного армейского корпуса, занимающего фронт длиной около десяти километров, на расстояние менее дневного перехода не влекло за собой вынужденного отхода его соседей, необходимо было наличие свежих резервов, способных предпринять энергичную контратаку для занятия прежних позиций. Другой, но более пассивный способ предотвращения такой ситуации состоял в подводе свежих войск для заполнения разрыва между флангами соединений, соседствовавших с отступившими частями. Однако оба эти метода требовали наличия резервов, которых, как правило, не имелось. Подвоз их по железной дороге, с необходимостью пересадки на нашей границе в другие эшелоны по причине различия ширины путей, требовал времени, и войска не успевали прибыть вовремя. Другой метод сопротивления осуществившему такой прорыв неприятелю, не требовавший отвода не подвергшихся нападению войск, мог состоять в переходе от траншейных методов ведения войны к маневренным, но это также требовало предварительного накопления резервов; к тому же за прошедший год наши войска понесли такие значительные потери кадровых офицеров и нижних чинов, что воинские части не вполне годились теперь для выполнения подобных операций. Для ведения такого рода маневренных боевых действий применительно к тактическим задачам маневренной обороны необходимы значительно лучше обученные войска, нежели в случае, когда инициатива находится всецело в наших руках. Без сомнения, наиболее эффективным способом противостояния германскому наступлению для нас был бы переход в собственное наступление на максимально широком фронте, однако таким действиям препятствовали непреодолимые трудности, связанные со все увеличивавшейся нехваткой всех видов артиллерийских боеприпасов. Такое наступление означало бы для нас истощение последних артиллерийских запасов и могло привести к полнейшему отсутствию боеприпасов в случае необходимости перейти к обороне.

На данном этапе войны возникли значительные трудности с подготовкой для русской армии новых офицеров и с восполнением громадной убыли кадровых офицеров, явившейся следствием Русско-японской войны. Во время той войны для замены выбывших из строя командиров в Маньчжурию посылали офицеров из полков, остававшихся в России, в результате чего численность командного состава таких частей сократилась едва ли не в два раза. После войны недостаток офицеров, в первую очередь – в пехоте, был совершенно очевиден. Для увеличения их числа предпринимались различные меры, важнейшей из которых было увеличение жалованья, в особенности – для более молодых офицеров, которым платили в то время по совершенно устаревшим нормам[70].

Очевидно, что в данном вопросе был нарушен основополагающий экономический принцип равенства спроса и предложения.

В данном случае наше правительство проявило себя довольно либерально, поскольку в процентном отношении наибольшую прибавку жалованья получили как раз молодые офицеры. Высшие офицеры, такие как командующие военных округов, остались при своих старых окладах, утвержденных еще во времена императора Александра II.

В начале XX столетия, после ряда реформ, Военное министерство установило принцип, согласно которому офицеры при равном образовании наделялись равными правами [на производство и т. п.]. Все это, однако, не решило вопроса о создании офицерского резерва на случай увеличения численности армии при мобилизации или о пополнении офицерского корпуса, необходимого в случае боевых потерь. Конечно, в русской армии существовал институт офицеров запаса, но их число было совершенно недостаточно. Это было доказано во время Русско-японской войны. Всего за два года до этой войны был принят закон о том, что всякий молодой человек, закончивший образование (в среднем учебном заведении) и отбывший срок воинской повинности, обязан сдать экзамен на чин офицера запаса. Успешно сдав экзамен и прослужив положенный срок унтер-офицером, он зачислялся в офицерский запас и должен был периодически проходить подготовку в летних лагерях в качестве офицера, поддерживая таким образом на современном уровне свои военные знания[71].

Действие этого закона едва началось, чтобы оказать сколько-нибудь существенное влияние на нынешнюю войну. Только с появлением неопровержимых доказательств неизбежности гигантских потерь среди армейских офицеров, прежде всего – пехотных, были сделаны шаги в направлении создания института ускоренной подготовки офицеров из числа образованных молодых людей. Эта мера тем не менее оказалась недостаточно совершенной, поскольку студенты, уже приступившие к занятиям в высших учебных заведениях, получали разрешение отсрочить начало своей военной подготовки до окончания курса наук. Эта практика отражала отчетливое стремление как можно меньше вредить интересам отдельных личностей, не лишая их возможности завершить образование в области специальных научных и технических исследований, что в будущем сулило принести армии значительную пользу. Во всяком случае, после подведения итогов было доказано, что полученных таким путем офицерских пополнений будет недостаточно для покрытия потерь и удовлетворения потребностей новых воинских формирований. Было необходимо создать специальные курсы, на которые принимались бы унтер-офицеры, особо отличившиеся по службе или приобретшие это право за счет более высокого образовательного ценза. При этом было нарушено правило, согласно которому офицеры должны были иметь равное военное образование, что привело к появлению офицеров, хорошо подготовленных к исполнению своих обязанностей, и тех, чья подготовка ограничивалась четырьмя месяцами. В свою очередь, среди этих последних имелись как люди, имевшие хорошую общеобразовательную подготовку, закончившие сельские или городские училища, так и почти малограмотные. Верно, однако, и то, что среди этих малообразованных людей многие имели большой боевой опыт.

Огромные трудности, с которыми мы столкнулись при доведении наших офицерских пополнений до стандартов, сравнимых с принятыми в западных державах, вполне естественны. Чтобы это понять, достаточно учесть хотя бы соотношение числа городских и сельских жителей и то, какой не значительный процент составляли в России образованные сословия сравнительно с общей численностью населения. Потребности армии, насчитывающей миллионы солдат, необъятны. Было тем не менее множество случаев, когда люди, прошедшие ускоренную подготовку и произведенные в офицеры, отлично себя проявляли; многие, начавшие кампанию рядовыми солдатами, к концу 1916 года становились батальонными командирами. В то же время молодые офицеры, поступившие на службу только в конце войны, также командовали батальонами. Столь быстрое производство легко объяснимо, если вспомнить, что в июле 1915 года дивизии, пришедшие ко мне на помощь, имели номера начиная со 125-й, тогда как в мирное время самый большой номер армейской дивизии был 52-й.

Не меньше неприятностей вызывало формирование и полное укомплектование штабов начиная со штаба дивизии и выше. Эта проблема особенно затрудняла деятельность Генерального штаба. В начале войны, исходя из предположения о скоротечности конфликта, Военное министерство закрыло Николаевскую академию Генерального штаба, направив два старших курса на штабную работу, а младший курс возвратив в строй. Потребовалось два года войны, чтобы осознать необходимость организации специальных лекций, чтобы усилить сообщество офицеров Генерального штаба новым пополнением, поскольку реальная численность закончивших академию была совершенно недостаточна как по условиям войны, так и из-за постоянной необходимости формирования новых штабов. Многие направления деятельности Генерального штаба пришлось закрыть, однако недостаток сотрудников по-прежнему продолжал ощущаться. Летом 1916 года в Николаевской академии были организованы краткосрочные курсы, на которые были в основном направлены офицеры, уже имевшие опыт практической работы в полковых штабах. Нахождение кандидатур на занятие более высоких постов не вызывало особых трудностей; несмотря на колоссальное увеличение числа командиров армейских корпусов и начальников дивизий, это просто означало более быстрое производство для лиц, которые хорошо зарекомендовали себя в боях. Таким образом, к началу 1917 года имелось несколько командующих армиями, которые в начале войны были только командирами дивизий.

* * *

Германцы нанесли нам первый удар примерно в середине апреля, и его последствия дали о себе знать немедленно и самым серьезным образом. По уже упомянутым причинам весь Юго-Западный фронт был вынужден отступить – не только части, уже спустившиеся на равнины Венгрии, но также и те, что занимали перевалы в Карпатских горах. Если бы это отступление не было проведено, то расходящееся движение германских войск в направлениях на Перемышль и Лемберг постепенно привело бы к пресечению единственного маршрута, по которому наши войска могли спуститься с горных перевалов. Совершенно ясно, что для удержания перевалов требуется меньше сил, чем для защиты горных отрогов, где можно подвергнуться нападению в любом пункте.

Положение русских армейских корпусов, которые только что спустились с гор в предгорья Карпат, сильно осложнилось, и у наших частей не хватало сил сдерживать натиск германцев и австрийцев, воодушевленных своими недавними успехами. В то время они демонстрировали намного больше упорства в обороне, а в атаке проявляли гораздо больше стремительности и натиска. Допрошенные о причинах такого поведения пленные отвечали в том смысле, что раньше, когда австрийские солдаты ясно видели, как победа склоняется на сторону русских, они не считали нужным проявлять упорство и тем самым только продлевать войну. Теперь же, напротив, уверовав в победу своего оружия, они готовы сражаться для ее достижения, чтобы как можно скорее закончить войну.

Однако австрийские победы оказались недолговечны. Благодаря сверхчеловеческому напряжению наших железных дорог в Галицию было постепенно доставлено достаточное для восстановления баланса сил количество русских войск. Достичь этого удалось ценой значительного ослабления сил Северо-Западного фронта. Зачастую солдаты сразу же после прибытия шли в бой и добивались местных успехов. Среди прочих армейских корпусов Северо-Западного фронта, переброшенных в Галицию в мае, был и мой 6-й пехотный корпус.

Когда мои войска были сняты с фронта по рекам Бзура и Рава, я на автомобиле поехал в Седлец[72] – корпус перевозился по железной дороге, – чтобы встретиться там с главнокомандующим Северо-Западным фронтом генералом Алексеевым, который направил меня дальше, в направлении на город Холм[73], занятый 4-й армией генерала Эверта, впоследствии ставшего главнокомандующим Западным фронтом.

Алексеев намеревался направить два армейских корпуса (один из них – мой) для нанесения флангового удара по австро-германским войскам, наступавшим на расположенный недалеко от нас правый фланг Юго-Западного фронта. Прибыв в штаб генерала Эверта, который находился в местечке Ново-Александрия[74], я узнал, что усилившееся давление австрийцев на армию генерала Щербачева[75] на линии реки Днестр побудило Верховное командование направить мой армейский корпус дальше, в распоряжение генерала Щербачева, вместо того чтобы принять участие в вышеупомянутом фланговом ударе, который сулил отличные результаты.

Таким образом, 6-й армейский корпус, не выгружаясь из эшелонов, был отправлен прямо в Лемберг (Львов).

Не имея ни малейшего представления о боевой обстановке на юго-западном театре боевых действий, я продолжил свою автомобильную поездку в штаб этого фронта, чтобы встретиться с генералом Ивановым в надежде получить от него необходимые сведения. Должен с сожалением заметить, что в штабе и от самого генерала Иванова я не узнал ничего обнадеживающего. Здесь уже определенно решили, что в случае, если неприятель продолжит наступление, мы не станем оборонять Перемышль более упорно, чем обыкновенное сильное полевое укрепление. Поскольку было совершенно ясно, что австро-германские части намереваются обойти крепость с обоих флангов, не пытаясь взять ее штурмом, определили – если германский маневр окажется успешным, то крепость должна быть оставлена. Приказ об этом уже был отдан, но в последний момент отменен, так как положение наших войск как будто упрочилось. Несмотря на это, как раз в данный момент оборудование крепости эвакуируется. Общее впечатление, которое сложилось у меня после остановки в штабе генерала Иванова, было таково, что и сам генерал Иванов, и его штаб в значительной степени потеряли мужество и веру в возможность остановить австро-германское наступление. Медленное движение моего корпуса по железной дороге и неизбежная задержка при перегрузке в новые эшелоны на австрийской границе позволяли мне надеяться прибыть в Лемберг не позднее своего штаба. Более того, я рассчитывал, что преимущество автомобильного транспорта позволяет до этого еще заехать в штаб генерала Щербачева и получить там более подробные сведения о положении на том участке фронта, куда я должен выступить со своим корпусом.

В тот момент штаб генерала Щербачева находился в Бржезанах. Виды на будущее самого Щербачева и, что самое главное, его начальника штаба генерала Шишкевича[76] оказались определенно более оптимистичными, чем в штабе фронта.

Щербачев вполне согласился со сделанным мной предложением воспользоваться свежестью моих дивизий для целей активной обороны, в первую очередь ввиду того, что на линии Днестра в районе Николаева[77] нет ни одной заранее подготовленной позиции, которая позволила бы вести речь об обороне пассивной.

Переговорив с генералом Щербачевым, я уехал и в тот же вечер был уже в Лемберге. Меня поразил праздничный вид города. Улицы и кафе были заполнены оживленными толпами. Было очевидно, что в это время – в конце мая – никто здесь не предвидел приближающуюся сдачу города. Все, видимо, надеялись, что крепость Перемышля послужит надежной защитой от австро-германского нашествия. На следующий день прибыл штаб и начали прибывать и выгружаться из эшелонов полки моего корпуса. Я немедленно поехал верхом в местечко Николаев, где находился штаб 22-го армейского корпуса, территория и войска которого переходили в мое подчинение. Управление 22-го корпуса перебрасывалось на правый фланг армии генерала Щербачева. При личной встрече с командиром корпуса мы договорились, что я сменю их, как только прибудет мой штаб. На следующий день, когда я занимался делами этого корпуса, пришло известие о наступлении австрийцев; это заставило меня поспешить с приемом своих новых войск.

Тем не менее в середине ночи меня подняли с постели. Звонил начальник одной из приданных мне дивизий (из 22-го корпуса) с вопросом, не разрешу ли я ему отвести его дивизию за Днестр, поскольку получено сообщение о новом продвижении австрийцев, а он уже подготовил и частично укрепил очень выгодную позицию на противоположном берегу реки. Запретив предпринимать что-либо подобное, я, напротив, строжайше приказал ему немедленно самому перейти в наступление и отбросить австрийцев с того малого участка передовой линии, который они могли захватить. В случае необходимости, сказал я ему, он может перебросить свои резервы с левого берега Днестра, тогда как я поддержу его наступление действиями соседних дивизий. Вскоре поступило донесение о том, что наше наступление развивается успешно; вперед пошла Финляндская дивизия. (Дивизия называлась Финляндской только по той причине, что была расквартирована в Великом княжестве Финляндском; на самом же деле эти войска набирались по большей части во внутренних губерниях России.)

Эти обстоятельства и прибытие свежих частей моего армейского корпуса стали поворотным пунктом наших операций на этом участке фронта по реке Днестр. К счастью, мой правый фланг был прикрыт широкой болотистой поймой Днестра, так что мне достаточно долгое время не приходилось заботиться о несогласованных действиях моего соседа справа. Слева от меня находился 18-й армейский корпус, усиленный 3-й гвардейской дивизией и одной бригадой из моего корпуса, прибывшей на место раньше меня самого.

На следующий день начались активные операции, имевшие целью заставить германцев отступить на запад. Военное счастье вновь нам сопутствовало, и в течение десяти дней четыре наших дивизии, хотя и неполного состава, с боями прошли почти полпути до города Стрый, смогли захватить примерно 25 тысяч пленных вместе с соответствующим числом офицеров, пулеметов и другого разнообразного военного имущества. Однако развитию нашей победы и возможному захвату местечка Стрый воспрепятствовала нехватка кавалерии. По всей видимости, занять Стрый можно было без особого труда, поскольку среди захваченных нами пленных оказалась австрийская полурота, составлявшая единственную охрану местечка и жестом отчаяния брошенная против нас – вероятно, австрийцы уже исчерпали все свои резервы. Одновременно 18-й армейский корпус добился большого успеха, вынудив германцев отступить на правый берег Днестра, понеся тяжелые потери пленными, орудиями и военным снаряжением.

К несчастью, в это же самое время дела в соседней армии, защищавшей Перемышль и подступы к Лембергу, становились все хуже и хуже. Цитадель Перемышля снова оказалась в руках австрийцев. В тот момент многие не осознали значения этого события. Я считаю, что и в Западной Европе никто не мог понять, почему крепость не оказала большего сопротивления, почему мы не защищали ее до последней возможности. Объяснение тому можно отыскать в следующих обстоятельствах.

Австрогерманцы не предпринимали сколько-нибудь серьезных попыток прямого штурма самой крепости, но успешным фланговым маневром своих частей угрожали ей полным окружением. Поэтому было необходимо решить, способна ли крепость выдержать осаду такой продолжительности, которая позволила бы русским полевым войскам прийти на помощь гарнизону и заставить австрогерманцев снять осаду. Рассчитать необходимое для этого время было исключительно трудно. Во всяком случае, для этого требовалось дополнительное увеличение численности русской армии, что и происходило, но крайне медленно. К тому же русские и иностранные торговые организации за границей должны были получить возможность обеспечить армию достаточным количеством военного снаряжения и боеприпасов для ведения наступательных операций. Но прежде всего прочего было необходимо снабдить Перемышль подобающим гарнизоном и необходимым боевым снаряжением для полного оборудования крепости. Следует помнить, что австрийский гарнизон Перемышля составлял примерно 100 тысяч человек, которые в конце концов сдались в плен. Следовательно, наша армия должна была выделить в качестве гарнизона крепости по меньшей мере три или четыре армейских корпуса и, при необходимости дальнейшего отступления, восполнить их потерю новыми войсками такой же численности.

Это являлось непреодолимым препятствием, поскольку в тот момент все наши армейские корпуса либо были растянуты по линии фронта, либо разбросаны по эшелонам в процессе передислокации. Еще более трудноразрешим был бы вопрос снабжения этих корпусов боевым снаряжением, и в первую очередь достаточным количеством артиллерии – всем необходимым для продолжительной обороны. Если принять во внимание все указанные обстоятельства, то становится очевидным, что оборона Перемышля после отступления всех наших армий на восток принесла бы нашим противникам легкую победу. Разумеется, окружение Перемышля сковало бы крупные австро-германские силы, но все указывало на то, что они при помощи железных дорог могли бы стянуть их с требуемой быстротой.

Отступление нашей армии из окрестностей Лемберга (Львова) поставило под угрозу тыл армии Щербачева. От генерала Иванова поступил приказ, предписывавший отвод правофланговых корпусов генерала Щербачева, с тем чтобы их правое крыло оказалось на одной линии с левым краем 17-го армейского корпуса. В противном случае между моими войсками и 17-м корпусом образовывался разрыв, заполнить который я не мог, в первую очередь ввиду того, что протяженность моего фронта составляла более тридцати километров. Соседняя армия оказалась не в состоянии удерживать фронт перед Лембергом, который вскоре был оставлен без боя. Отступление всего Юго-Западного фронта проводилось, можно сказать, ступенчато – мы последовательно переходили на ряд новых позиций, заранее подготовленных на левых берегах местных рубиконов – притоков Днестра; почти все они текли почти строго по меридиану. Наши войска удерживали каждую из этих позиций по несколько дней, иногда – неделями. К августу часть нашей армии перешла в границы Волыни, остальные войска оставались в Восточной Галиции. Некоторые дивизии моего армейского корпуса расположились к западу от Збаража. Здесь наши войска оставались долгое время и начали местами переходить в атаки, часто имевшие успех, в результате чего бралось в плен от нескольких сот до нескольких тысяч человек с соответствующим количеством пулеметов, иногда – даже целые артиллерийские батареи. Напор австро-германских войск по сравнению с июнем значительно ослаб. Это можно объяснить тем, что германцы перенесли направление главного удара на свой Северо-Восточный фронт, а точнее – на Варшавское направление. Подобно тому как предыдущая переброска наших войск с юга на север сделала возможным успех германского натиска в Галиции, так и необходимость сдерживания вражеского наступления в южном районе ослабила наш Северный фронт и истощила имевшиеся в это время фронтовые резервы.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что наши части, страдавшие от острой нехватки орудий, не смогли устоять перед германским натиском в момент, когда противник сконцентрировал против Варшавы другой сильный, в изобилии снабженный артиллерией кулак. Войска, защищавшие часть польской территории по левому берегу Вислы, были выдвинуты далеко вперед от обоих флангов русской оборонительной линии. Естественно, что недостаток резервов и растянутое расположение наших армейских корпусов обусловили первоочередную важность сокращения линии обороны. Именно это сокращение фронта и вызвало директиву об оставлении рубежа рек Бзура и Рава и переходе на заранее подготовленные позиции приблизительно в тридцати километрах к западу от Варшавы. Однако этот маневр по сокращению оборонительной линии, предпринятый в первую очередь для того, чтобы облегчить тяжелое положение, вызванное нехваткой резервов, в то же время означал отвод наших частей с хорошо знакомых позиций, а потому с точки зрения обороны был безвыгоден. Нельзя забывать и о том, что всякое отступление неизбежно приводит к деморализации войск.

В тех случаях, когда неприятель немедленно не атакует отступившие части, у них на новых позициях остается время на то, чтобы осмотреться и выяснить все необходимое о своем новом положении. Не следует забывать, что в позиционной войне огромную важность приобретает вопрос о том, насколько хорошо части всех родов оружия знакомы со своими позициями и с лежащей прямо перед ними местностью. Для изучения обстановки требуется не один день, а целые недели. Мы видим, что на Западном фронте у частей, годами занимающих одни и те же позиции, тем не менее остаются в этом смысле вопросы, требующие изучения и разработки. В какой же степени могут справиться с такой сложнейшей задачей войска, непрерывно меняющие свои позиции? Люди, не являющиеся в данном вопросе специалистами, могут сказать, что наступающие войска часто добиваются успеха при атаке позиций, к которым они только что подступились. Однако такое чаще всего случается, если отступающий неприятель и сам только что занял здесь оборону – иначе говоря, когда шансы обеих сторон равны. Главная же причина, как видно, состоит в том, что нападающая сторона владеет инициативой и направляет все усилия прежде всего на доскональное изучение местности, окружающей атакуемую позицию, тогда как ее защитники вынуждены заниматься одновременно всеми вопросами, необходимыми для обеспечения обороны. Кроме того, громадное преимущество наступающих заключается в их превосходном боевом духе, что в делах военных является исключительно важным фактором. При всех условиях нанести удар проще, чем его отразить.

Более того, следует еще выяснить, всегда ли на этом этапе кампании у русских войск была возможность использовать методы активной обороны и в свою очередь держать противника под угрозой возможной контратаки. Людские и материальные резервы в равной мере необходимы как для наступления, так и для контратаки. Большая удаленность от источников снабжения всегда приводила к задержкам поставок снаряжения, а резервы, образовавшиеся благодаря сокращению оборонительных линий, испытывали недостаток в боевых средствах, причем, как уже отмечалось, лето 1915 года было тяжелейшим для русской армии в этом смысле периодом. Тем не менее во всех случаях, когда занятый рубеж и наличные материальные ресурсы делали это возможным, мы пытались парировать германские удары собственными контратаками.

Глава 12 БЕГСТВО РУССКОГО НАСЕЛЕНИЯ. ЗАБОТА О РАНЕНЫХ

Отвод, по указанным выше причинам, русских армий с оборонительных линий по рекам Бзура и Рава ясно указывал на близость падения Варшавы. В тот момент на Северо-Западном фронте мы были вынуждены почти повсеместно выдерживать натиск германских войск.

Особенно опасны были попытки противника прорвать нашу оборону в нижнем течении Нарева близ Осовца и Ломжи, поскольку успешное наступление на данном направлении перерезало бы железнодорожную линию Петроград – Варшава и в громадной степени осложнило снабжение армий, оборонявших линию Вислы. Нельзя забывать, что зимой 1914/15 года боевые действия велись непрерывно, в результате чего отсутствовал период затишья, который позволил бы нам создать запасы боеприпасов и пополнить части людьми, которые имели бы винтовки. Поэтому неудивительно, что в начале 1915 года наши войска очень сильно отставали от германцев как по численности находящихся в строю солдат, так и по обеспеченности боевыми средствами. Бороться с германским наступлением было возможно единственно путем подвоза свежих резервов, однако, как уже указывалось, большая их часть поглощалась в попытках остановить австро-германское наступление в Галиции. Формирование новых частей замедлялось нехваткой винтовок.

В результате всего перечисленного Северо-Западный фронт был вынужден оставлять одну линию обороны за другой, неся при этом большие потери от германского огня. Вдобавок в условиях отступления больших масс солдат, уставших от боев и деморализованных непрерывными поражениями и бесконечным отступлением, многие нижние чины отставали от своих полков и легко попадали в плен. Эти неудачи в полевых боях, как обычно случается, повлияли на судьбу русских цитаделей Новогеоргиевск, Ковно и Гродно, небольшой крепости Осовец, а позднее – и устарелой Брест-Литовской крепости.

Германцам не было нужды прибегать к правильной осаде всех этих крепостей; некоторые из них мы эвакуировали сами по причинам, схожим с теми, которые заставили нас отказаться от защиты Перемышля. Напротив, гарнизон Новогеоргиевской крепости оборонялся, и германцам пришлось брать ее приступом. Говоря о гарнизоне, нельзя не упомянуть, что большая его часть состояла из ратников ополченческих дружин, которые в начале войны употреблялись исключительно на строительстве полевых укрепленных позиций. Только незадолго до окружения Новогеоргиевска дружинам пришлось принять участие в полевых боях. Это ополчение состояло либо из людей старших возрастов, либо из тех, кто до войны не отбыл трехлетней действительной службы в армии, будучи освобожден от нее по семейным обстоятельствам[78].

Части, сформированные из солдат этой же категории, но призванных для несения строевой службы, безупречно выполняли свой долг на фронте. Однако те из этих людей, кто в начале войны попал в ополчение, убедили себя, что признаны негодными для боевой службы и что кровь на поле брани им проливать не придется. Свою посылку на линию огня они должны были рассматривать как некую несправедливость. Естественно, все это не способствовало поднятию боевого духа ополченческих частей. Когда окружение Новогеоргиевска стало совершившимся фактом, моральный дух ополченцев упал еще ниже. Начавшаяся сразу же вслед за этим бомбардировка Новогеоргиевска из орудий самого крупного калибра окончательно сломила этих людей; они совершенно потеряли способность оказать какое бы то ни было реальное сопротивление штурмующим германским колоннам. Офицеры в ополчение также призывались из запаса и по большей части были людьми весьма пожилыми.

Тем временем отступление всего Северо-Западного фронта продолжалось. Несколько армейских корпусов, назначенных для отражения наиболее сильных германских атак, редели день ото дня, не имея никаких шансов на получение подкреплений. Их положение усугублялось еще и тем, что они непрерывно, совсем без отдыха или сражались, или маневрировали. Ранней осенью 1915 года в армии можно было встретить армейские корпуса, состоящие всего из двух дивизий численностью менее 1500 штыков каждая. Целые корпуса в то время иногда представляли собой нечто вроде полков сокращенного состава, которые, строго говоря, могли служить только прикрытием для собственной артиллерии, причем их пушки почти бездействовали из-за скудости имевшихся боеприпасов. Однако, по требованиям обстановки, такие части вели арьергардные бои и на время останавливали наступающих германцев. Месяцы конца лета и начала осени 1915 года, без сомнения, были самыми тяжелыми за все три года войны. Верховное командование прекрасно понимало, что перелом в ходе боев возможен, и тогда мы вновь обретем способность успешно бороться с германцами. Но для этого было совершенно необходимо получить передышку, за время которой воспрянул бы боевой дух войск, получены подкрепления и доставлено из тыла новое боевое снаряжение.

Поздней осенью желанное затишье постепенно наступило, отчасти по той причине, что дороги на линиях сообщения пришли в такое состояние, что германцы оказались более не в состоянии подвозить снабжение для своих армий, а отчасти из-за значительности расстояния, которое теперь отделяло германскую армию от ее баз. На нашей территории германцы лишились возможности подвозить свои грузы гужевым транспортом, не имелось и достаточного количества железных дорог, некоторые из которых не были еще приведены в исправность или не перешиты на узкую колею.

Невзирая на непрерывные поражения, такие как сдача Варшавы и ее крепости, которая рассматривалась общественным мнением как наш передовой бастион, население не лишилось мужества и уверенности в том, что случившееся – всего лишь временные испытания и что превратности военного счастья еще изменятся к нашей выгоде.

Тем не менее возможность захвата германцами Петрограда была предусмотрена. В столице велись приготовления к вывозу музейных ценностей, архивов и золотого запаса. Проводились расчеты касательно эвакуации работающих на оборону страны заводов. К счастью, поток вражеского нашествия не достиг столицы. Впрочем, вполне возможно, что эвакуация национальных сокровищ, будь она проведена тогда в широких масштабах, могла бы предотвратить их бесстыдное разграбление, имевшее место в самом начале революции.

После оставления Брест-Литовска войска нашего центра отступили на меридиан города Барановичи в край безграничных лесов и непроходимых болот, в районы с крайне редким населением. Здесь бои постепенно затихли, а в начале зимы прекратились совершенно. Усилия германцев в нижнем течении Двины продолжались значительно дольше. Противник, естественно, хотел не только захватить этот довольно крепкий рубеж обороны, но и взять под свой контроль расположенные на правом берегу Двины более населенные уезды с важным железнодорожным узлом и городами Двинском[79] и Ригой.

Рига была основным центром германской активности во всех трех прибалтийских губерниях. Предвидя германские намерения в отношении этих двух городов, Верховное командование направило сюда значительную часть заново сформированных резервов, которые еще оставались в его распоряжении, а также прислало сколько было возможно боеприпасов. Это привело к продолжительным и упорным боям, которые дали нам шанс удержать в своих руках три обширных плацдарма на левом берегу Двины вокруг городов Двинск, Крейцбург[80] и Рига.

Плацдармы были так широки, что спасали эти три города от обстрела из самых крупных дальнобойных орудий, имевшихся в то время у германцев, и могли служить отличными опорными пунктами для наступательных операций. Бои вокруг плацдармов велись с переменным успехом, то приближаясь к городам, то удаляясь, и затихли только с наступлением зимних холодов точно так же, как затихли они раньше на всех остальных участках фронта.

Обе стороны, готовясь к весенней кампании, принялись за работы по укреплению своих позиций. Это, однако, не исключало возможности проведения зимой наступательных операций местного значения после того, как наши войска будут приведены в порядок и смогут получить пополнения. Говоря об отступлении русской армии летом и осенью 1915 года, следует помнить о трудностях, с которыми она столкнулась из-за одного непредвиденного обстоятельства – бегства всего русского населения во внутренние районы страны. Пример такого поведения народа подала Германия во время нашего первого наступления в Восточную Пруссию. Вплоть до этого момента история войн между цивилизованными государствами не знала ничего подобного. Причина, как видно, в том, что в прежних войнах численность участвовавших в них армий была недостаточно велика, чтобы наступать на фронте, пересекающем всю вражескую территорию, вследствие чего далеко не все население страдало от ужасов вражеского нашествия. Вероятно, часть народа вообще не встречалась с вражескими воинскими частями. В нынешней войне все изменилось; враг наступает теперь сплошной волной, сметающей все на своем пути. Кроме того, несомненное влияние на поведение населения оказывали циркулировавшие повсюду слухи о германских жестокостях. Рассказы эти, насколько мне удалось выяснить, относились к отдельным, достаточно редким происшествиям. Однако, как гласит русская поговорка, «дурные вести не стоят на месте», и они распространялись среди населения и молвой, и газетами. В сентябре 1914 года в лесах на Августовском канале я лично получил от местных жителей сведения о том, что германские солдаты заживо сожгли попавшего к ним в плен казака, причем перед тем, как совершить свое чудовищное злодеяние, они вырезали на ногах у несчастного полосы кожи, что должно было изображать красные лампасы казацких шароваров. Причиной этого ужасного инцидента могла стать распространявшаяся германскими властями в войсках совершенно лживая информация о беспредельной жестокости русских казаков. Беспардонные россказни про казаков растекались по всему свету больше столетия. Еще в дни освободительных войн против наполеоновской Франции ходили слухи, что они будто бы живьем пожирают детей, приправляя мясо свечным салом.

В то же время другие люди подходили к ним и обнимали как своих освободителей. На самом деле всякий, кто сталкивался с нашими казаками, признает их добродушие и сердечность, хотя эти свойства нисколько не умаляют их выдающихся боевых качеств.

Пока наши отступающие войска двигались через губернии Царства Польского, бегство местных жителей еще не приняло формы бесконтрольной паники. Однако по мере того, как отступление продолжилось и далее в глубь страны, численность пришедшего в движение населения возрастала все более и более. Бегство было особенно массовым в тех местах, где люди покидали свои дома, приведенные в ужас усиливавшимися боями. Жители в спешке нагружали на телеги домашний скарб, детей и стариков, забирали мелкий и крупный рогатый скот и вливались в непрерывный поток людей, бесконечной вереницей двигавшихся с запада на восток. Естественно, дожди заставляли их стараться ехать по щебеночным шоссе, вследствие чего главные дороги быстро забивались множеством беженцев, и движение было сильно затруднено. Со временем эта совершенно беспорядочная людская лавина подчистую истребила все местные запасы фуража, включая даже подстилки для скота. Люди сталкивались с не меньшими трудностями и в поисках собственного прокормления. Среди беженцев распространились болезни и значительно увеличилась смертность. Весь маршрут этого массового бегства был отмечен небольшими холмиками с установленными над ними наспех сколоченными крестами. Ни одна из общественных или правительственных организаций не была готова к такому ужасному положению – ни земские, ни городские управы, ни органы Красного Креста, ни губернская администрация. Все они принимали спешные меры с целью хоть как-то упорядочить движение беженцев. Громадную помощь оказывали железные дороги, которые предоставляли бесплатный проезд всем, кто в дороге лишился лошадей и был вынужден дальше идти пешком. Этим повезло больше всех.

Общественные организации создавали питательные пункты en route, оказывали медицинскую помощь, отправляли тех, кто устроился на поезда, в свои центры, которые, в свою очередь, обеспечивали прибывших жильем. Делались еще попытки проводить закупку у населения скота, чтобы предотвратить голод, однако эта мера не дала ощутимых результатов. Пошел мокрый снег. Германия прошла через подобные испытания во время оккупации Восточной Пруссии; Бельгия и Северная Франция тоже страдали от этого бедствия, но в этих странах повсюду к услугам беженцев имелись железные дороги, к тому же их исход не происходил поздней осенью, сопровождавшейся началом морозов и снежных буранов. В этом заключается главное отличие нашей трагедии. Только тот, кто в то время сам был очевидцем бегства русского населения, может хотя бы отчасти постигнуть глубину тех ужасов, которыми оно сопровождалось. Судьба пощадила меня, и я ни разу не видел этих картин, поскольку в период нашего отступления из Галиции мне пришлось удерживать позиции к западу от Варшавы, а за несколько месяцев до отступления Северо-Западного фронта меня с моим армейским корпусом перевели в Восточную Галицию. Мне доводилось слышать от людей, которые сражались в нескольких войнах и участвовали во многих кровавых сражениях, много рассказов об ужасах, виденных ими на поле боя. Однако ни один из них не шел ни в какое сравнение с кошмарным зрелищем нескончаемого повального бегства мирных жителей, не знавших ни конечной цели своего пути, ни места, где им удастся в следующий раз отдохнуть и найти кров и пропитание. Сами находясь в бедственном положении, они только еще больше увеличивали трудности для воинских частей, а в первую очередь – для обозов, которым приходилось двигаться по дорогам, запруженным беспорядочными человеческими волнами. Во многих случаях нашим войскам приходилось останавливаться и вступать в арьергардный бой только для того, чтобы позволить этой толпе рассосаться и очистить место для прохода армии. Однако войска останавливались для боя только на день-другой, тогда как значительная часть беженцев, уверив себя, что отступление прекратилось, сворачивала с дороги и образовывала подобие цыганского табора. Они не желали двигаться дальше в расчете на то, что скоро начнется наше наступление и они смогут вернуться в свои дома. Естественно, когда части продолжали отход и дорога была занята войсками и обозами, многие из таких таборов оставались на месте и оттого попадали в руки неприятеля. Должно быть, судьба этих людей была горше всего. Они впервые задумывались тогда о тщетности своих потерь, о том, как трудно будет им раздобыть пропитание у врага, который в то время и сам испытывал большие трудности со снабжением. Предчувствуя еще большие лишения на обратном пути, они вдобавок опасались, что дома непременно найдут все в развалинах. Один Господь знает, какие страдания они тогда переживали, как много слез пролили и как много жизней было принесено на алтарь неумолимого молоха войны.

С момента, как армия достигла своих зимних позиций, положение начало стабилизироваться. Многие армейские корпуса после этого стояли на одном месте по году и более. Большая часть этих войск была почти целиком сформирована из тыловых подразделений с пренебрежимо малой долей настоящей пехоты; к счастью, большинство частей сохранило свою артиллерию. Тыловые учреждения армейских корпусов редко страдают от некомплекта личного состава. Главная причина такого положения – в том, что они имеют большое количество лошадей, которые постоянно нуждаются для ухода за ними в присутствии людей – по большей части негодных к строевой службе. Среди наших союзников широко распространено мнение, что русская армия нерационально использует свои хозяйственные и интендантские подразделения; однако если это и соответствует действительности, то виной тому может быть только жестокая необходимость. Главная причина такого положения – наши громадные пространства, нехватка механического транспорта и большая удаленность передовых линий от мест, где можно получить пополнения, и от городов с большим населением. Наиболее многочисленные из наших тыловых учреждений – транспортные и медицинские. Размер первых находится в прямой зависимости от расстояния, отделяющего войска от ближайшей железнодорожной станции, и от развитости сети полевых узкоколеек. На деле это то максимальное расстояние, на которое войска могут в наступлении оторваться от своих передовых складов.

Большую численность медицинских подразделений можно объяснить следующим образом. Во время напряженных боев несколько армейских корпусов, как правило, имеют базой только одну железную дорогу. Следовательно, несколько десятков тысяч раненых должны несколько дней получать медицинскую помощь и питание на месте, прежде чем санитарные поезда смогут перевезти их в ближайшие города с большим населением, в которых, в свою очередь, должны быть устроены вместительные пункты для их приема и обработки. Только после этого раненые на санитарных поездах могут быть отправлены в глубь страны в госпитали. Переправка раненых из полевых лазаретов, куда их на лошадях привозят с линии огня, непосредственно в дальние госпитали потребовала бы больше поездов, чем могла выделить для этой цели любая железная дорога. Кроме того, перевозка происходила бы крайне медленно и наносила вред последующему лечению ранений. Франция имеет высокоразвитую сеть железных дорог и большое количество подвижного состава, причем перевозка происходит на значительно меньшие расстояния. В начале войны французы приняли систему прямой отправки раненых в госпитали, но результаты ее применения оказались более чем печальными. Бывали случаи, когда санитарные поезда прибывали в пункт назначения, пробыв в пути две недели, при этом у значительного процента раненых развивалась гангрена. Какой статистик возьмется подсчитать количество рук и ног, ампутированных по вине этой системы? Парижские улицы могут дать по данному вопросу кое-какие подсказки.

В наших условиях результаты были бы еще плачевнее, если принять во внимание неразвитость наших железных дорог. Их перегруженность делала невозможной своевременную подачу медицинских транспортов и санитарных поездов – в особенности в периоды серьезных боев. Отсюда ясно, что любой армейский корпус должен иметь достаточное количество собственных средств для транспортировки раненых, собственные сортировочные пункты и места для первичной обработки ран.

Для объяснения причин, по которым наши транспортные парки должны быть крупнее, чем в армиях наших союзников или Германии, достаточно вспомнить, что один трехтонный грузовик, который обслуживают два человека, заменяет работу от 120 до 240 одноконных повозок с теми же двумя возчиками при каждой. Следовательно, если армия имеет тысячу трехтонных грузовых автомобилей, что значительно меньше того количества, которым располагают армии наших союзников, они работают как 120–240 тысяч одноконных повозок, обслуживаемых соответствующим количеством обозников. Не меньшую пользу приносят автомобили, применяемые союзниками для перевозки своих раненых из полевых госпиталей в базовые. В случае настоящей необходимости эти автомобили могут работать круглосуточно, требуя только смены водителя, тогда как конный санитарный фургон – не более десяти часов в день. Если к тому же принять в расчет наши скверные дороги, то становится ясно, что даже то умеренное количество санитарных автомобилей, которыми мы располагаем, может быть использовано далеко не всегда.

Несмотря на упомянутые условия и огромные трудности с доставкой в войска всего необходимого во все увеличивающихся количествах, за два с половиной года войны наши армии не испытывали действительных трудностей во всем, что касается снабжения продовольствием и обмундированием. Трудности возникали только с получением сапог, но со временем, с помощью общественных организаций, положение было исправлено.

Чтобы дать исчерпывающее представление о работе наших медицинских служб, я должен упомянуть следующее: большинство наших раненых получают первую помощь в полевых условиях; способные ходить идут на перевязочный пункт; тяжелораненых санитары относят на носилках в дивизионный лазарет или в подвижные передовые санитарные отряды, принадлежащие неправительственным организациям под эгидой Красного Креста.

В большинстве случаев увеличение длины участка фронта, занимаемого дивизиями, вынуждало их на всю войну включать в свой состав такие передовые санитарные отряды, поскольку в противном случае раненые, стекающиеся к единственному дивизионному лазарету, должны были бы транспортироваться несколько лишних километров. Большинство дивизионных лазаретов, в которые раненые попадали в первую очередь, пройдя только через руки полкового военного врача, были оснащены таким образом, что в них в условиях полной стерильности могли проводиться самые серьезные операции. В случае если раненый нуждался в немедленном хирургическом вмешательстве, ему оказывалась необходимая помощь, после чего он мог еще несколько дней оставаться на месте до тех пор, пока перевозка на санитарной двуколке переставала представлять для него фатальную опасность. Остальных раненых здесь при необходимости только заново перевязывали, после чего переправляли в госпитали, принадлежащие армейским корпусам, а если возможно, то в один из главных эвакопунктов, организованных и обслуживаемых медицинской службой армии. Здесь сортировали раненых, которым требовалось длительное лечение, и тех, чье состояние давало надежду на быстрое выздоровление. Последнюю категорию отправляли в армейские госпитали, а по излечении возвращали обратно в свои полки. Раненых, требовавших продолжительного лечения, на поездах перевозили в ближайший населенный центр, где – чаще всего по распоряжению штаба армии – в местных зданиях или в специально построенных бараках и в палатках создавались госпитали.

Раненых доставляли в армейский приемный покой, причем возможно большее число тяжелораненых – на специальных санитарных поездах, в которых каждому из них выделялась отдельная койка. К сожалению, следует отметить, что мы не могли позволить себе сильно загружать такими поездами железные дороги, ближайшие к передовой линии. Кроме того, большая часть санитарных поездов требовалась для перевозки раненых от последних приемных отделений во внутренние районы страны, на расстояние в тысячи километров. Поэтому приходилось довольствоваться порожняком армейских транспортов, состоящим из товарных вагонов, из которых на конечной станции выгружались войска или грузы. При формировании такого состава в него включался так называемый «кадр» санитарного поезда, состоявший из четырех вагонов, уже оборудованных и ожидавших на станции. В него входили вагон-перевязочная, жилой вагон для медицинского персонала – врачей, сестер милосердия и санитаров, грузовой вагон, в котором помещались средства для оборудования товарных вагонов под перевозку раненых и передвижной склад зимнего имущества, и вагон-кухня. В каждом товарном вагоне, перевозившем раненых, находился служитель, который топил печи, а при необходимости на первой остановке помогал санитарам составлять рапорт медицинскому персоналу. На остановках поезда раненые, нуждавшиеся в немедленной помощи, переносились в перевязочный вагон.

Эта система, несмотря на свою запутанность и примитивность, была неизбежна, а при правильном применении давала неплохие результаты. Главные проблемы с эвакуацией раненых возникали после неожиданных оборонительных сражений, когда в армию один за другим начинали прибывать армейские корпуса, а военная обстановка требовала первоочередной перевозки войск, в результате чего приходилось отменять движение санитарных поездов. В таких случаях тыловые учреждения новоприбывших армейских корпусов неизменно прибывали с большим опозданием, и эти войска, разумеется, должны были пользоваться местными медицинскими службами, которые были организованы для приема значительного количества раненых. Особенно тяжелы были условия эвакуации во время декабрьских боев 1916 года в Румынии. При ничтожной пропускной способности румынской железнодорожной сети и недостаточном количестве ведущих к румынской границе русских дорог, оказавшихся неспособными удовлетворять даже потребности одних только пехотных частей, нельзя было и думать о пропуске дополнительных санитарных поездов и поездов тыловых учреждений. Дополнительные эшелоны уменьшили бы скорость перевозки воинских частей, что привело бы к их дроблению в непосредственной близости от неприятеля. Тот факт, что в войсках не было зарегистрировано ни единого случая развития эпидемий, свидетельствует, что солдаты не испытывали недостатка продовольствия и одежды, а медицинская помощь была эффективна, хотя признаки увеличения заболеваемости имелись. Холера, брюшной тиф, перемежающаяся лихорадка и даже бедствие всех предшествующих войн – чрезвычайно заразный сыпной тиф – практически отсутствовали. Эти болезни поражали почти исключительно гражданское население, в особенности во время бегства от германских захватчиков. Единственное заболевание, которое начиная с весны 1916 года приняло характер эпидемии, была цинга. К сожалению, должен сказать, что медицине неизвестны способы ее профилактики или быстрого лечения. Ученые даже спорят относительно того, заразна эта болезнь или нет. Наблюдения, проведенные в войсках, дают определенные указания на ее заразность. Причинами возникновения болезни являются в основном крайняя усталость, спертый воздух землянок, а в первую очередь – однообразное питание.

Должен сказать, что, хотя войска наши снабжались продовольствием в изобилии, рацион не отличался разнообразием. В обед солдаты получали мясо, суп с овощами или с добавлением мучных продуктов, различные каши, макароны, картофель и т. п. На второе давали гречневую или какую-то другую кашу. Ужин всегда состоял из мясного или рыбного супа. Кроме того, в войсках по потребности получали ржаной хлеб, чай и сахар.

Разнообразие рационов, которые получали солдаты армий союзников, для русского солдата было невообразимо. Трудно представить, каким образом наше интендантство могло бы организовать поставки кофе, вина, сыра, консервированных овощей в жестянках или джема для обеспечения 10 миллионов едоков. Даже наши офицеры, находясь на передовых позициях, очень часто не могли достать для себя эти продукты.

Наши медицинские учреждения получали огромную помощь от общественных организаций, таких как Союз земств[81], Союз городов[82], Российское общество Красного Креста и некоторые другие менее заметные организации, а также от частных лиц.

Благодаря всему этому в целом общее состояние войск, за редчайшими исключениями, было во время войны лучше, чем при казарменной жизни в мирное время, и процент заболеваемости был несколько ниже.

Глава 13 КРИТИЧЕСКАЯ ЗИМА 1915/16 ГОДА

Решающим моментом всей нынешней войны во многом стала для русской армии зима 1915/16 года. В некоторых отношениях обстоятельства для нее изменились к лучшему, в других – положение дел стало несколько хуже.

К первой категории относилось заметное увеличение запасов всего необходимого для артиллерии – как изготовленного за границей, так и произведенного на русских заводах. Усовершенствование методов ведения позиционной войны – и атакующих, и оборонительных; улучшение положения с нехваткой офицеров; постепенное, хотя и отнюдь не достаточное, увеличение воздушных сил – все это способствовало возрастанию нашей боевой мощи. Ко второй категории следует отнести заметно увеличившиеся трудности с доставкой продовольствия и в действующую армию, и для населения крупных городских центров. Появились явные признаки ухудшения работы железных дорог; непрерывно возникали беспорядки в грузоперевозке.

Улучшение снабжения артиллерии было достигнуто несколькими путями. Частично это произошло благодаря тому, что на помощь России пришли союзники, а также нейтральные державы, в первую очередь – Америка, которые поставили нам, кроме прочего, большое количество колючей проволоки и железнодорожных рельсов. Главнейшую роль в этом вопросе сыграло постепенное развитие нашей собственной промышленности. Появилось множество новых, в основном небольших, предприятий. В то же время расширили свою деятельность казенные заводы, однако по этой причине наступил момент, когда производимого в стране металла перестало хватать для удовлетворения потребностей промышленности, несмотря на ввоз некоторого количества железной руды из Швеции.

Такое положение вещей в основном сказывалось на производстве предметов потребления, а в первую очередь – всего, что необходимо для работы деревенскому населению и на строительстве железных дорог. При участии Военного министерства был образован особый Распределительный комитет, в задачу которого входило распределение продукции металлургических заводов. За работу по увеличению производства продукции, необходимой для армии, активно взялись земские и городские управы, которые, в свою очередь, привлекали к работе местную промышленность. В то же время чувствовалось, что железные дороги уже не в состоянии работать столь же безукоризненно, как это было в начале войны. С течением времени эти вопросы образовали cercle vicieux[83], который позднее делался все уже и уже.

В начале мобилизации в армию призывали не только крестьян, но и жителей промышленных и угледобывающих центров, среди которых было довольно много рабочих железнодорожных мастерских и угольных шахт. Причиной тому служило желание не взваливать всю тяжесть военной службы исключительно на плечи сельского населения. В первую очередь это решение вызвало снижение добычи в угольной промышленности. В первый военный год на производстве это не отразилось, поскольку у железных дорог и крупных заводов имелись громадные запасы топлива. Тем не менее со временем эти запасы начали мало-помалу сокращаться. Именно тогда и возник упомянутый cercle vicieux. Снижение добычи угля постепенно повлекло за собой уменьшение производства металла и снижение его поставок железнодорожным мастерским и заводам, производящим для железных дорог новый подвижной состав. Это, в свою очередь, привело к постоянному увеличению объемов ремонта локомотивов и товарных вагонов. В результате возникла нехватка товарных вагонов для перевозки угля. На этом cercle vicieux зловеще замкнулся. Недопоставка вагонов заставила угольные шахты еще больше уменьшать добычу угля и без особой необходимости не увеличивать его запасы. Снижение поставок угля на металлургические заводы со временем привело к уменьшению выплавки металла. Это, в свою очередь, не только отрицательно сказалось на работе железнодорожных мастерских, но и на металлургической промышленности[84] страны в целом.

Трудности со снабжением войск продовольствием особенно проявились в необходимости снижения солдатского мясного рациона. Может показаться странным, что в земледельческой и скотоводческой стране, границы которой закрыты для экспорта, могла возникнуть нехватка какой бы то ни было сельскохозяйственной продукции. В действительности же объяснить это достаточно просто. Значительная часть мужчин, призванных в действующую армию, принадлежала к населению, занятому земледелием. У себя в деревне они питались в основном хлебом, кашами и теми продуктами, которые их мелкие хозяйства не могли поставлять на рынок. В деревне использование в пищу мяса являлось исключением. Ввиду разбросанности поселений и, в большинстве случаев, их удаленности от городов забой крупного скота – явление в деревне редкое. С началом боевых действий мясные порции в войсках были удвоены. Как следствие, для удовлетворения потребности армии в этом продукте ежедневно требовалось приблизительно 10 тысяч голов скота – количество, далеко не перекрываемое прекращением экспорта. Такое положение не вызвало бы никаких затруднений при условии, что Транссибирская магистраль продолжала работать с той же интенсивностью, как в начале войны, поскольку запасы мяса в Сибири с легкостью могли удовлетворить все потребности наших армий. Кроме того, результатом запрета на продажу населению спиртных напитков стало повышение спроса на все без исключения продукты питания и привело к тому, что у людей стало больше свободных денег. С другой стороны, у более богатого сельского населения исчезла необходимость вывозить на рынок мелкую продукцию своего хозяйства – домашнюю птицу, яйца и масло. Другим предметом потребления, производство которого несколько снизилось и не вполне удовлетворяло потребности населения и армии, стал сахар. Здесь имело место то же самое явление. Колоссальное увеличение потребления сахара армией и появление у земледельческого населения свободных денег, вызванное прекращением продажи спиртных напитков, привело к совершенно непропорциональному росту спроса на сахар. Достаточно сказать, что каждый солдат стал получать по шесть фунтов сахара в месяц против двух фунтов, выдававшихся ему в мирное время. Одно это увеличение равнялось нашему [довоенному] экспорту, который окончательно не прекратился. Сахар отправлялся морем нашим союзникам, а также через персидскую границу в попытке поддержать стоимость нашего рубля в Персии. Выдвигалось предположение, что этим путем наш сахар мог попадать в Турцию, а оттуда – в Германию. Этот вопрос должен был решаться в суде, но после революции разбирательство было прекращено, а основной обвиняемый занял пост министра финансов в Украинской раде[85].

Зимой 1915/16 года все эти явления не затронули русскую армию. Войска продолжали жить обычной жизнью, с каждым днем оправляясь от ран, полученных ими во время военных неудач лета и осени 1915 года. Главное внимание начальников было направлено на обучение войск, что имело первостепенное значение, поскольку многие части пришлось заново переформировывать из-за огромных потерь, понесенных ими за последние шесть месяцев. Разумеется, делать это было проще благодаря возвращению в строй большого числа оправившихся от ран офицеров и нижних чинов. Кроме того, велась лихорадочная подготовка к активным действиям, хотя начинать крупномасштабные операции не предполагалось до тех пор, пока полностью не установится весенняя погода. Часть войск 6-го армейского корпуса, которым я командовал, участвовала в боевых действиях вплоть до начала ноября – приблизительно 4-го числа этого месяца несколько моих полков, действовавших совместно с 17-м армейским корпусом, в коротком бою взяли больше 10 тысяч австрийских пленных, а также пушки и пулеметы. С учетом этого было решено до начала весны отвести корпус на отдых. Я воспользовался этим временным затишьем, чтобы после длившейся полтора года кампании дать себе трехнедельный отдых в кавказской водолечебнице в Кисловодске. Однако перед отъездом я договорился с генералом Сахаровым[86], в армию которого входил мой 6-й армейский корпус, что в случае, если мои части потребуются для активных действий, я возвращусь до окончания отпуска.

Немногим более чем через неделю после приезда в Кисловодск я получил телеграмму от начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Алексеева, которой он по неизвестной причине вызывал меня в Могилев в Ставку. Добравшись за два дня до Могилева, я узнал от генерала Алексеева, что ввиду болезни генерала Рузского, главнокомандующего Северным фронтом – русская армия имела тогда три фронта: Северный, Западный и Юго-Западный, – его место временно должен будет занять генерал Плеве[87], командующий 5-й армией, которая занимала тогда позиции на Двине.

Я же должен был отправиться в Двинск и принять командование этой армией. Генерал Алексеев, однако, ничего не сообщил мне о том, каково будет будущее мое назначение, когда генерал Плеве вернется к командованию 5-й армией. Император в Ставке тогда отсутствовал, и я не имел случая его видеть.

Тот факт, что я оставлял свой армейский корпус только на три недели, вероятность моего возвращения к нему после выполнения временного приказа и подготовка к весенним операциям – все это объясняет мое желание заехать на день в Збараж, где мой штаб находился с августа. Я не остался в корпусе больше чем на сутки, в особенности потому, что у меня не было необходимости прощаться с полками, с которыми тесно сроднился за год совместной боевой службы, поскольку имелись все основания предполагать, что я к ним еще вернусь. Тем не менее многие мои товарищи – главным образом офицеры штаба корпуса – высказали желание не расставаться со мной и продолжить службу в штабе 5-й армии. Я очень сожалел, что не имею права утвердить их перевод. Я ограничился тем, что забрал на новое место личного своего адъютанта штабс-ротмистра Арнгольда, который был прикомандирован ко мне в этом качестве от Петроградского уланского полка и не покидал меня с первых дней мобилизации.

Особенно трудно было мне расставаться со своим начальником штаба генерал-майором Алексеевым[88].

Мы познакомились с ним только в тот день, когда я принял командование 6-м армейским корпусом, но один год в условиях войны дает возможность узнать человека лучше, чем за десять лет общения в мирное время. За прошедший год я мог составить мнение о генерал-майоре Алексееве и как о своем ближайшем помощнике по военным вопросам, и о его человеческих качествах. Более всего я ценил в нем прямоту и откровенность, а в работе – упорную защиту своих убеждений и идей вне зависимости от того, совпадают ли они с мнением начальства. Одним словом, он отличался независимостью характера, что так редко встречается среди руководителей и высокопоставленного начальства. Кроме того, он был очень опытным штабным работником и в точности выполнял все полученные указания. Временами грубоватый и вспыльчивый, он, однако, вел себя в этом отношении совершенно одинаково как с подчиненными, так и с вышестоящими начальниками. Перед расставанием мы с ним договорились, что в случае, если мое новое назначение станет постоянным, я при первой же возможности переведу его к себе; при этом он согласился занять менее ответственную должность генерал-квартирмейстера штаба армии.

В этом, несомненно, проявилось свойственное ему отсутствие честолюбия.

Приблизительно в середине декабря я прибыл в Двинск и приступил к исполнению обязанностей командующего 5-й армией. Эта армия не так давно закончила бои на участке между Двинском и Крейцбургом и уже смогла в значительной степени восстановить свой численный состав. Вскоре по приезде я совершил объезд линии фронта, занимаемого армией, и проинспектировал работу подчиненных штабов. Я заметил тогда, что в каждом армейском корпусе имелись особые, достаточно отличающиеся от других способы укрепления позиций и своя собственная методика подготовки войск к грядущим боевым действиям. Не смущаясь возможностью того, что мое назначение окажется только временным, я немедленно распорядился об упорядочении этих вопросов. Кроме того, мною сразу же был поднят и разрешен вопрос о постепенном сокращении количества армейских корпусов, находящихся на передовых позициях при соответствующем увеличении числа корпусов, состоящих в резерве. Я окончательно пришел к мысли о необходимости наступления на левый берег Двины, использовав возможность форсирования реки в то время, когда она будет скована приближающимися морозами. Однако все мои расчеты были опрокинуты. Как только корпуса отводились в резерв, их тотчас же у меня забирали, так как их присутствие, как видно, считалось более необходимым в каком-то ином месте. Их либо отводили в резерв вышестоящего командования, либо посылали на другой фронт – потому, вероятно, что в это время рассматривалась возможность крупного наступления на Юго-Западном фронте, которым командовал генерал Щербачев.

По той причине, что у меня отбирали мои армейские корпуса и частично включали их в резерв главнокомандующего, я был вынужден отложить в ближайшем будущем активные операции и сконцентрировать все внимание на совершенствовании своих оборонительных позиций и на обучении войск. Причина, по которой генерал Плеве получил Северо-Западный фронт только во временное командование, состояла в том, что этот пост был предназначен для генерала Щербачева. Однако так как в декабре на участке его армии предполагались активные боевые действия, он не мог вступить в новую должность до тех пор, пока эти планы не будут приведены в исполнение. Однако в начале февраля 1916 года обстоятельства изменились. В течение этого месяца в районе Двинска ожидался приезд Верховного главнокомандующего – самого императора. В присутствии его величества предполагалось решить, кто же займет пост командующего армиями Северного фронта. Как видно, решение склонялось в пользу генерала Плеве.

Во время аудиенции, данной императором генералу Плеве, государь совершенно ясно увидел, что физические силы генерала – ему было тогда шестьдесят шесть лет – так ослаблены, что для него будет весьма затруднительно исправлять должность главнокомандующего. Проведя смотр, император отбыл, так и не высказав своего мнения по вопросу изменения или одобрения кандидатуры командующего фронтом. Через несколько дней стало известно, что главнокомандующим Северным фронтом назначен генерал Куропаткин[89].

В прошлом генерал Куропаткин занимал пост главнокомандующего Маньчжурской армией. Разумеется, новое назначение изумило очень многих, тогда как другие рассчитывали, что опыт, приобретенный Куропаткиным в Маньчжурской кампании, позволит ему успешно выполнять новые обязанности. В начале этой войны генерал Куропаткин неоднократно обращался к тогдашнему Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу с просьбой о назначении в действующую армию хотя бы командиром армейского корпуса, но всегда получал отказ. И только после того, как пост Верховного главнокомандующего занял сам император, просьба генерала была удовлетворена, и осенью 1915 года он получил под свое командование Гренадерский корпус. Его назначение на пост главнокомандующего Северным фронтом, вероятнее всего, явилось результатом посещения участка фронта, занятого Гренадерским корпусом. Все увиденное там – необычайная аккуратность генерала Куропаткина по части боевой, административной и интендантской подготовки – по всей видимости, вновь подняло его в глазах императора. Должен сказать, что генерала Куропаткина всегда отличала исключительная забота о всех вверенных ему войсках. Это свойство, в соединении с его, без сомнения, впечатляющими административными способностями, всегда свидетельствовало в его пользу.

Генерал Куропаткин приступил к выполнению новых обязанностей в середине февраля и, не заезжая в Псков, где находился штаб армии[90], начал с объезда армейских штабов, посетил в каждой армии по одному армейскому корпусу, осмотрел войска, находившиеся на отдыхе, и всюду проинспектировал какой-нибудь участок передовых траншей.

Разумеется, подобные действия не могут не делать ему чести. Дела на фронте обстояли следующим образом: громадные расстояния, отделявшие штаб фронта от наших передовых позиций, вполне соответствовали огромной протяженности боевых линий. Как следствие, главнокомандующий и несколько командующих армиями редко посещали свои войска, стоявшие на линии огня. Для главнокомандующего посещение боевых позиций требовало трехдневного отсутствия в штаб-квартире фронта. Как видно, этим объяснялся тот факт, что я, во всяком случае, никогда прежде не видел главнокомандующего, осматривающего передовые траншеи. Разумеется, можно добавить, что посещение участка позиций средней протяженности еще может быть допустимо; в то же время физически невозможно объехать с инспекцией значительную часть фронта, если его протяженность составляет несколько сот верст. Ценность подобных посещений передовых позиций заключается не только в эффекте приезда самого главнокомандующего в расположение своих войск на линии фронта, но также и в том, что в результате во всех без исключения частях узнают о возможности личного появления главнокомандующего на передовой линии для проверки работы войск и штабов непосредственно на месте боев.

Пробыв три дня в Двинске, перед самым своим отъездом, генерал Куропаткин сообщил мне о полученном им от генерала Алексеева запросе, нет ли у него возражений против моего постоянного назначения командующим 5-й армией, которую я принял только временно. Несколько дней спустя я был утвержден в этой должности. Такое положение дел до известной степени облегчило мою работу, расширив мои возможности при проведении тех мер, в необходимости которых я прежде сомневался из опасения, что генерал Плеве по возвращении может их отменить.

После того как генерал Куропаткин занял свой пост, он приступил к внимательному изучению положения дел на фронте, вместе с подчиненными командующими стараясь определить время и место, наиболее выгодное для начала зимнего наступления. Выбор пал на пункты, находящиеся в районе, занятые 5-й армией на левом берегу Двины поблизости от Якобштадта[91].

Сюда постепенно прибывала тяжелая артиллерия числом, увы, не более ста стволов. К тому же это были по большей части крепостные орудия калибром не свыше 6 дюймов, взятые в Ковно и Гродно и приспособленные для условий полевой войны. Подготовительные работы можно было закончить не ранее конца марта. Расчет был на то, что к этому времени оттепель еще не начнется.

Результаты наступления ясно показали, что наши приготовления не укрылись от внимания неприятеля. Противник сконцентрировал на этом участке артиллерию, по силе не уступавшую нашей, но имевшую важное преимущество – изобилие боеприпасов. Мы же в то время были вынуждены экономить каждый снаряд. Поэтому артиллерийская подготовка планировалась всего на один день с тем расчетом, чтобы еще до наступления темноты наша пехота успела начать атаку и захватить передовую линию вражеских укреплений. Наступление, поначалу успешное, вскоре ясно показало невозможность серьезного развития активных действий как по причине нехватки материальных средств, так и из-за трудностей ведения зимнего наступления в условиях позиционной войны.

Следует учитывать, что земля в этой местности промерзает на глубину от трех до четырех футов, а следовательно, всякие работы по устройству траншей во время наступления и под вражеским обстрелом становятся почти невозможными. Не меньше усилий требует и переделка захваченных неприятельских укреплений для нашей обороны. К тому же погода совершенно расстроилась, и мороз сменился оттепелью с морозными ночами. Солдаты, лежа в снегу, промокали насквозь, а ночью их одежда замерзала, что стало причиной большого количества обмороженных рук и ног.

Следует еще добавить, что энергичные усилия, направленные на предотвращение обморожений, на протяжении всей войны давали отличные результаты.

Частые поражения ступней, так называемая траншейная нога, так распространенные в армиях наших союзников, совершенно неизвестны в нашей армии. Случаются они, как правило, в сырую погоду, когда ртуть в термометрах стоит около нуля. Причиной редкости этого заболевания у нас является, скорее, не большая выносливость русских солдат, а их обувь, которая позволяет ступням и икрам расширяться; в противном случае может произойти нарушение циркуляции крови. Большие неприятности нам доставляла борьба с обморожением ног в сильные морозы. Это объяснялось сложностями при снабжении войск валенками – обычной зимней обувью наших крестьян.

Глава 14 ЛЕТНИЕ БОИ 1916 ГОДА

Наше наступление в марте 1916 года было предпринято ввиду настойчивых просьб французской Главной квартиры, которая стремилась обеспечить для своей армии некоторое облегчение при защите подступов к Вердену.

Атакующие операции зимы 1915/16 года на юго-востоке, так же как и наше мартовское наступление 1916 года в районе Северного фронта, не принесли решительного успеха. Напротив, эти бои с ясностью продемонстрировали тот факт, что наступление, предпринятое в условиях траншейной войны в периоды морозов или зимней оттепели, в нашем климате ставит атакующие войска в крайне невыгодное, сравнительно с обороняющимся противником, положение. Кроме того, из личных наблюдений за действиями войск и их начальников я сделал вывод, что подготовка наших частей и штабов совершенно недостаточна для ведения наступательных действий в условиях позиционной войны.

При этом тактическая обстановка во всех своих деталях настолько сильно отличается от маневренной войны, что естественно требует применения особых методов подготовки, а также внимательного изучения и исполнения всех практических приемов. Только в марте 1916 года наша Главная квартира приступила к изданию наставлений, касающихся действий воинских частей в позиционной войне. Эти обязательные к исполнению документы, вообще говоря, были составлены на основе французских руководств с частичным использованием германских наставлений, причем все материалы не были в достаточной степени приспособлены к условиям русского театра военных действий. Ожидалось появление их пересмотренного варианта. У меня возникла мысль о необходимости составить, не дожидаясь обещанного, собственные рекомендации по данным вопросам.

Для выполнения этой работы мне нужен был помощник, и я попросил своего начальника штаба генерала Миллера[92] подыскать и откомандировать в мое распоряжение подходящего офицера Генерального штаба.

Я передал этому офицеру общий план работы, а для облегчения задания снабдил его приказами, издававшимися мной в 1915 и 1916 годах по 6-му армейскому корпусу и 5-й армии. Разумеется, эти приказы не могли содержать систематического изложения рекомендаций, поскольку выпускались в особых случаях, когда я обнаруживал невыполнение в частях своих устных распоряжений, или же были инструкциями, даваемыми на случай предстоящих активных боевых действий. В тех же приказах присутствовал разбор наших прошлых активных операций. Когда этот офицер, Генерального штаба подполковник Замжицкий, выработал все разделы этого общего наставления, я рассмотрел его и внес некоторые исправления, после чего материал был запущен в печать. В начале апреля 1916 года вышло первое издание, а год спустя – уже седьмое, причем материал каждый раз пополнялся новыми подробностями и исправлялся в соответствии с требованиями времени. Тираж каждого издания составлял от 10 до 30 тысяч экземпляров. Позднее, в начале 1917 года, я разослал исправленный вариант наставления в несколько армейских штабов и в петроградский Генеральный штаб. Последний тираж предназначался для использования в качестве учебного пособия в военных училищах, готовивших для армии офицеров. Успех этого издания доказал, насколько подобный документ был востребован.

Немедленно по завершении почти бесплодной мартовской операции были разработаны проекты весенней кампании, которая должна была иметь намного большие масштабы. В данном случае подготовка всех вопросов, имевших отношение к инженерным работам, велась значительно тщательней. Впервые были применены так называемые «выступающие плацдармы»; они представляли собой выведенные вперед траншеи, служившие для накопления и защиты готовящихся к наступлению войск. Особенно я беспокоился о подготовке артиллерии. Мне посчастливилось найти весьма наблюдательного, здравомыслящего и энергичного артиллерийского офицера – генерал-майора Шейдемана[93], который при разработке плана артиллерийской подготовки употребил весь свой опыт и реализовал все мои указания.

Несмотря на немецкую фамилию, ничего германского в его характере не было.

Во-первых, при артиллерийской подготовке предполагалось возможно шире использовать воздушное наблюдение. Если мы раньше не прибегали к этому методу, то вовсе не потому, что не понимали, какую большую помощь способна оказать нам авиация, а просто за отсутствием летательных аппаратов.

При начале военных действий, когда наши авиаторы и их воздушные машины были распределены между десятью армиями на фронте длиной в 1300 километров – за вычетом Кавказского фронта, мы повсеместно оказывались слабее своих противников. Со временем, когда количество германских аэропланов постепенно возрастало, наши воздушные силы постоянно то увеличивались, то сокращались, поскольку поступающая техника не всегда могла заменить машины, выбывшие из строя. Соответственно, мы были вынуждены очень заботиться о сбережении своих аэропланов и использовать их почти исключительно для разведывательных целей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что о применении воздушных машин для корректировки артиллерийского огня не могло быть и речи. Разумеется, германцы, с учетом протяженности нашего фронта, держали здесь относительно меньшее количество аэропланов, чем имелось у них на западе; тут сказывалась необходимость иметь во Франции авиацию, равную воздушным силам наших союзников. Несмотря на это, германцам всегда удавалось превосходить нас по части авиации.

Как уже было сказано, впервые мы смогли применить аэропланы для корректировки артиллерийского огня весной 1916 года, однако для этого потребовалось обучать как авиаторов, так и артиллеристов. Количество орудий, которое мы рассчитывали сосредоточить для весенних операций, казалось нам огромным; предполагалось оказывать артиллерии всевозможную помощь, включая даже поддержку авиации. Мы намеревались стянуть в район наступления, в круглых цифрах, 150 шестидюймовых орудий и приблизительно 400 легких пушек и полевых гаубиц. Позднее обстоятельства не позволили нам полностью пустить в дело всю эту артиллерию.

Примерно в это время стали в общих чертах известны намерения Ставки в отношении весенних операций.

Главные силы и материальные ресурсы должны были быть сконцентрированы в пределах Западного фронта для нанесения ударов в направлении на Вильно. Два других фронта, Юго-Западный и Северный, рассматривались как второстепенные. При возможности все операции должны были начаться одновременно; во всяком случае, интервал между ними не должен был превышать десяти дней.

Для нанесения ударов предполагалось использовать войска и материальную часть в количествах ранее нами невиданных. Разумеется, во всем, что касается вооружения, не могло быть никакого сравнения с тем, что уже давно применяли наши союзники. Достаточно сказать, что для операции, в которой должны были участвовать семь пехотных корпусов со 150 тяжелыми и 400 легкими орудиями, было поставлено примерно 60 тысяч тяжелых снарядов, около 1 миллиона легких и мортирных и приблизительно 100 тысяч снарядов калибра 4,8 дюйма.

Для выполнения плана, предписанного Ставкой, на каждом из трех фронтов было необходимо выбрать участки, подходящие для прямых наступательных действий. Что касается Северного фронта, то генерал Куропаткин в конце концов остановил свой выбор на нанесении удара в направлении на восток с так называемого Двинского плацдарма, расположенного на левом берегу Двины к западу от Двинска. Поэтому естественно, что все резервы Верховного командования вкупе с частью тяжелой артиллерии других армий и армейских корпусов было приказано сосредоточить именно здесь.

Сразу же к выполнению плана приступили с полной напряженностью. В предполагаемых операциях должны были принять участие семь армейских корпусов. Начало боевых действий следовало согласовать с нанесением главного удара на Западном фронте, намеченного на первые числа июля. Однако в середине мая австрийцы начали мощное наступление на итальянском фронте, рассчитывая нанести удар с севера на юг, чтобы выйти в Венеции к морю и отрезать от главных сил значительную часть итальянской армии.

Действия австрийских войск оказались достаточно успешны для того, чтобы позволить им вторгнуться на итальянскую территорию и сравнительно быстро двигаться вперед. По всей видимости, итальянское правительство не слишком надеялось остановить это победоносное наступление своими собственными силами, а потому обратилось к русскому Верховному командованию с просьбой помочь Италии и значительно приблизить сроки своего наступления на австрийском фронте. Расчет был на то, что удар русских войск заставит неприятеля отвести на восток часть своих сил, наступающих на Италию. Русское Верховное командование, желая прийти на помощь союзнику, приняло героическое решение, приказав генералу Брусилову начать наступательные действия в максимально короткий срок, не дожидаясь и не принимая во внимание сроки или степень подготовленности главного удара, запланированного на Западном фронте.

В таких обстоятельствах генерал Брусилов был обязан положиться на фактор внезапности как на главное условие успеха и, отказавшись от общего сосредоточения сил для нанесения массированного удара в единственном пункте, одновременно атаковать войсками всех своих пяти армий на возможно более широком фронте.

Результат наступления генерала Брусилова превзошел все ожидания. Как видно, наибольшую помощь нашим войскам оказал тот факт, что австрийцы в этот момент не ожидали ничего подобного, в особенности – на таком широком фронте. В то же время не следует забывать, что по первоначальному плану Ставки Юго-Западному фронту отводилась только второстепенная роль, а потому, естественно, большая часть резервов Верховного командования была сосредоточена тогда на Западном фронте. С другой стороны, столь же естественным было и желание использовать все средства для развития результатов победы, раньше срока одержанной войсками генерала Брусилова.

С этого момента началась переброска на Юго-Западный фронт армейских корпусов сначала с Северного, а потом и с Северо-Западного фронта. Войска выгружались в ближайших к боевым порядкам Брусилова пунктах, куда еще доходили железные дороги. Делать это было необходимо в первую очередь потому, что наши противники, в свою очередь, занялись переброской в Австрию резервов с итальянского и англофранцузского фронтов, причем получалось это у них намного быстрее, чем у нас. Первая цель, для достижения которой началось наступление Брусилова, была достигнута. Сначала австрийское наступление в Италии было приостановлено, а затем австровенгерцы и вовсе начали очищать итальянскую территорию. Это было время, когда репутация русской армии и самого генерала Брусилова небывало высоко поднялась в глазах всех союзников, и в первую очередь – итальянцев.

Затем положение продолжавших наступать войск Брусилова начало все более и более осложняться. Как бы скверно это ни сказывалось на войсках других фронтов, но не только все наши резервы, но также и запасы боевого снаряжения следовало отправлять его армиям, поскольку их собственные средства совершенно истощились. Было ясно, что Ставка не может действовать иначе. Тем не менее мы понимали, что каждый взятый у нас армейский корпус, каждая увезенная тысяча тяжелых или мортирных снарядов уменьшают наши собственные шансы на будущий успех. По крайней мере, в снарядах для легких орудий недостатка не было. Ввиду сокращения задач общего наступления Северо-Западного фронта нам пришлось урезать план своих активных действий. В последний момент генерал Эверт[94] решил направить главный удар южнее – в район Барановичей.

При этом нарушалось взаимодействие с операциями Северного фронта. Единственным следствием данного решения могло стать то, что германцы были бы поставлены перед необходимостью посылать свои резервы в двух разных направлениях – при условии, что оба наступления фронтов начались бы одновременно.

Естественно, переброска нескольких корпусов из 5-й армии вынужденно приводила к сокращению масштаба будущего наступления и даже переносу его исходной точки ближе к северной части Двинского плацдарма. В середине июля Куропаткин решил наступать в юго-западном направлении силами 12-й армии генерала Радко-Дмитриева[95].

Первые одновременные атаки обоих фронтов оказались успешны, но они ни в коем случае не стали для германцев неожиданностью, а потому были ими без особых затруднений отражены. Бои продолжались еще около двух недель, после чего стихли, причем наши войска были вынуждены отступить почти на свои исходные позиции. Эти операции ясно показали, что ограниченные запасы всевозможных материальных ресурсов не позволяют нам вести наступательные операции на нескольких фронтах одновременно. С другой стороны, громадность занимаемого фронта и устрашающее количество армейских корпусов, составлявших наши армии, делали для нас совершенно необходимой одновременную активность на нескольких фронтах. В противном случае германцы получали бы подавляющее превосходство благодаря преимуществу, которое обеспечивали им более развитые железные дороги, позволявшие быстро сосредоточивать на любом отдельном направлении сколько угодно резервов для остановки нашего, пусть и успешно начавшегося, наступления.

Следует помнить, что наши союзники, несмотря на имеющиеся у них огромные материальные ресурсы, единовременно действуют только в одной части своего фронта, тогда как мы, из-за наших географических условий, вынуждены разделять как свои людские, так и материальные силы. Разумеется, предпринимая наступление, мы рассчитываем на огромную массу нашей живой силы и используем ее для уравновешивания своих недостаточных материальных средств. События показали, что подобные расчеты совершенно безосновательны. Сколь ни прекрасны были наши солдаты, каким бы высоким ни был их боевой дух, тем не менее всему существует предел. При нынешних условиях невозможно противопоставить живую силу мертвым боевым машинам. Более того, со временем, по мере развития операции, даже самый высокий боевой дух войск ослабевает, тогда как приток материальных сил – по крайней мере в случае наших противников – остается на прежнем уровне.

Это обстоятельство повлияло и на развитие брусиловского наступления. Было неизбежно, что к середине лета его войска утомятся; хотя продвижение вперед продолжалось, достижение прежних блестящих результатов стало уже невозможным. Таким образом, примерно в конце августа наступление войск Брусилова почти совершенно застопорилось. Основная причина остановки заключалась не в нехватке резервов – людей нам хватило еще для занятия части нового австро-румынского фронта[96], причем эта задача была выполнена силами двух армий. Главное было в злополучном обстоятельстве, которое преследовало нас с самого начала войны, – в нехватке артиллерийских боеприпасов, в первую очередь для тяжелых орудий.

Несмотря на то что усталость войск уже в определенной степени сказывалась, нет сомнения в преждевременности остановки наступления, которая последовала на основании полученных из Ставки приказов. Они были отданы под предлогом, о котором вслух у нас говорить невозможно, хотя среди наших союзников, пусть и не в печати, эти поводы упоминались публично или передавались из уст в уста.

Я никогда не мог понять, почему получалось так, что наши союзники, имея в своем распоряжении силы более крупные, чем наши, причем даже по числу тактических единиц, если соотнести их количество с длиной линии фронта, применяли одни правила для [оценки] собственных наступлений и совершенно другие – для наших. Лучшим доказательством того, что русское Верховное командование не имело намерения преждевременно останавливать наступательные операции, служит тот факт, что мне самому была предоставлена возможность продолжать активные действия в сентябре и октябре. Кроме того, в это время меня – в пределах возможного – снабжали боеприпасами более щедро, чем те армии, которые были вынуждены прекратить движение вперед из-за отсутствия свежих резервов.

* * *

Одним из последствий наступления на Северном фронте было отстранение генерала Куропаткина от командования и назначение его на пост туркестанского генерал-губернатора – положение, которое в гораздо большей степени соответствовало свойствам его ума и характера. Причиной его перевода послужили беспорядки, происшедшие среди части туземных жителей области, населенной сартами[97], которые протестовали против посылки своих соплеменников во внутренние губернии России с целью организации из них рабочих команд.

По закону эти люди не подлежали призыву в армию. Куропаткину пришлось выехать совершенно неожиданно, и мне было приказано отправиться в Псков для принятия временного командования Северным фронтом – до тех пор, пока не будет определена кандидатура для занятия этого поста. Мне пришлось исполнять обязанности главнокомандующего в течение двух недель.

По приказу Ставки я должен был поехать в 12-ю армию, в Ригу и на военно-морскую базу в Ревеле. В тот момент был запущен в ход план нового наступления с Рижского плацдарма, предусматривавший одновременно с сухопутной операцией провести на берегу Рижского залива высадку десанта в составе двух пехотных дивизий. Я пришел к выводу, что это место совершенно непригодно для нашего наступления – напротив, оно обеспечивало противнику значительные преимущества в обороне. Эти невыгодные условия не компенсировались преимуществами, которые давала нам высадка в тылу германского левого фланга даже при условии, что она окажется для противника неожиданной. Недолгой остановки в Риге оказалось достаточно, чтобы понять – ни один секрет, а тем более такого масштаба, как подготовка десанта в портах Риги и Ревеля, не может ускользнуть от внимания населения, среди которого имелось слишком много элементов, сочувствующих Германии и несомненно передающих информацию противнику. Я донес о результатах своих наблюдений в Ставку и лично генералу Алексееву, которому отправил с офицером штаба отдельный доклад.

В середине августа в Псков прибыл новый главнокомандующий генерал Рузский. Он оставил этот пост в декабре 1915 года по болезни. Как видно, благодаря пребыванию на Кавказе он совершенно поправился. Вместе с ним приехал и новый начальник штаба генерал Данилов, бывший при великом князе Николае Николаевиче генерал-квартирмейстером штаба Ставки, а позднее около года командовавший 14-м армейским корпусом. Представив генералу Рузскому свои соображения относительно рижского участка фронта, я вернулся в Двинск к своей собственной армии. В то время я занимался подготовкой к третьему наступлению – по масштабам значительно более скромному, чем прежние, так как недавно у армии были отняты и отправлены на юг еще один армейский корпус, часть тяжелой артиллерии и запасы снарядов. В конце августа в разгар этой подготовки я получил телеграмму от генерала Алексеева, который сообщал, что император назначил меня командующим вновь сформированной армией, перед которой поставлена весьма серьезная задача на Юго-Западном фронте, и что в состав армии включены части императорской гвардии – два пехотных корпуса и один корпус гвардейской кавалерии. Мне также было дано позволение использовать штаб гвардейского отряда и забрать с собой из 5-й армии любых офицеров по собственному усмотрению. Генерал Алексеев заканчивал телеграмму вопросом, согласен ли я занять упомянутый пост. Я отвечал, что в военное время не имею права отвергнуть любое предложенное назначение. В то же время я назвал лицо, которому хотел бы с высочайшего соизволения передать командование 5-й армией до прибытия назначенного Ставкой командующего.

Разрешение забрать с собой по собственному выбору любых чинов штаба вызвало естественное желание оставить при себе своего ближайшего сотрудника, начальника штаба армии генерал-майора Миллера, а также квартирмейстера штаба генерал-майора Алексеева, который несколькими месяцами ранее был у меня начальником штаба в 6-м армейском корпусе. С другой стороны, мне была совершенно ясна невозможность при отъезде забрать с собой их обоих, а в особенности – генерала Миллера, который занимал должность начальника штаба 5-й армии со времени начала войны. Я считал, что генерал Миллер наделен способностями, позволяющими ему выполнять самые ответственные обязанности, относящиеся к компетенции офицеров Генерального штаба. Тот факт, что он за всю кампанию не имел продвижения по службе, объяснялся просто – его присутствие в штабе армии давало Ставке уверенность, что дело находится в надежных руках и что благодаря этому генерал Плеве может все внимание сконцентрировать на командовании армией. Тем не менее, признавая несправедливость подобного отношения к генералу Миллеру, я пообещал дать ему в командование армейский корпус, что открывало бы перед ним возможности для дальнейшего движения по службе. В то же время, памятуя о той помощи, которую он оказал мне в первые дни моего пребывания на посту командующего 5-й армией, я посчитал не вполне справедливым лишить своего преемника таких же преимуществ. Поэтому только много позже, временно исполняя обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего, я смог предложить генералу Миллеру командование армейским корпусом на Юго-Западном фронте. Обстоятельства, связанные с революцией, побудили его в мае 1917 года выйти в отставку, а в августе Временное правительство направило его во главе военной миссии в Италию, где он перед войной несколько лет был военным атташе.

Когда прибыл генерал Слюсаренко[98] – тот самый генерал-лейтенант, который командовал 2-м армейским корпусом, входившим в состав 1-й армии, фланг которой моя 1-я кавалерийская дивизия обороняла от обхода германской колонны, – я передал своему преемнику командование 5-й армией и ввел его курс дела.

После этого я немедленно выехал в Могилев, где встретился с генералом Алексеевым. От него я узнал, что гвардейский отряд был направлен в помощь 8-й армии генерала Каледина, который в мае столь блестяще захватил Луцк.

Благодаря добавлению к гвардейцам нескольких армейских корпусов возникла армия полного состава, но Ставка не была удовлетворена действиями командира гвардейского отряда, и его временное назначение командующим не утвердили. По рекомендации Алексеева император согласился с моим назначением в этот район для формирования новой армии, получившей название Особой. Прямого вопроса я не задал, но заподозрил, что такое наименование армия получила не столько потому, что в ее состав входил гвардейский отряд, а потому, что ей не захотели давать номер 13.

Справившись по телефону, генерал Алексеев выяснил, что император куда-то уехал и вернется только к самому обеду и что к этому времени я должен явиться в дом, занимаемый государем. Незадолго до того, как великий князь сложил с себя полномочия главнокомандующего, Ставка переместилась из Барановичей в губернский Могилев. Великий князь жил в губернаторском доме, построенном на высоком берегу Днепра в большом саду, спускавшемся к реке. Чины штаба Ставки помещались в расположенном поблизости здании губернского правления. Эти дома теперь приобрели значение исторических памятников.

Прибыв в назначенный час, я застал в приемной некоторых лиц из свиты. Они всегда обедали за императорским столом вместе со старшими офицерами иностранных военных миссий, среди которых я встретил уже знакомого мне главу бельгийской миссии графа Риккеля. Он приезжал ко мне весной 1915 года, прибыв с бельгийского фронта вместе с каким-то бельгийским генералом. Я в то время командовал армейским корпусом, оборонявшим линию реки Бзура. Старшим английским чином был генерал Уотерс, временно занимавший этот пост на время отсутствия пребывавшего в отпуске генерала сэра Хенбри Вильямса. Впервые я повстречался с генералом Уотерсом в Маньчжурии, где он в то время состоял наблюдателем при штабе 1-го Сибирского армейского корпуса, которым командовал генерал барон Штакельберг, а я временно исполнял обязанности начальника штаба. Я отлично запомнил Уотерса, имевшего во время боя при Вафангоу[99] только чин полковника.

Помнится, тогда он с сердечной симпатией высказывался о России и русских войсках, не считаясь с тем, что в тот период Великобритания была союзницей нашего врага. Я помню, что он выражал искреннее сожаление по поводу того, что бой при Вафангоу, столь блестяще начавшийся для нас, закончился общим отступлением войск Штакельберга. С тех пор мы ни разу не встречались, так как он отправился в штаб Куропаткина, где я бывал редко; судьба забросила меня с крайнего правого фланга Маньчжурской армии на самый край левого.

Глава 15 В СТАВКЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО В МОГИЛЕВЕ. ВСТУПЛЕНИЕ В ВОЙНУ РУМЫНИИ

Штаб Верховного главнокомандующего, иначе просто – Ставка (что по-русски означает лагерь, в особенности – военный лагерь вождя), был устроен в Могилеве осенью 1915 года в то время, когда великий князь Николай Николаевич все еще занимал пост Верховного главнокомандующего. Смещение великого князя и возложение на себя обязанностей Верховного главнокомандующего самим императором для большинства в армии оказалось неожиданностью. Несмотря на давно циркулировавшие слухи о том, что царь намерен сам принять командование, к домыслам этим никто почти всерьез не относился. Разумеется, когда это стало совершившимся фактом, разговоров и комментариев о причинах случившегося было более чем достаточно, но истинная подоплека событий осталась неизвестна.

Можно предположить, что тут, как в случае большинства важнейших событий, имело место взаимодействие целого ряда различных факторов. Очевидно, перемена руководства произошла по многим причинам, среди которых было недовольство управлением военными операциями и, что самое главное, недостаток опыта и знаний у части ближайших помощников великого князя, с которыми он тем не менее расставаться не пожелал. Вдобавок некоторые из людей, близких ко двору, рассказывали, будто случившееся явилось результатом влияния лиц из ближайшего окружения императора, которые желали ближе приобщиться к непосредственному управлению боевыми действиями в надежде, что и на них в таком случае отразится часть славы военных побед. Кроме того, основной довод приближенных государя состоял в том, что царь, принимая на себя верховное руководство, поднимет собственный престиж и укрепит любовь к себе народа и армии. При этом они указывали, что во многих королевствах, принимающих участие в великой европейской войне, монархи сами стоят во главе вооруженных сил. Намекали еще, что смена руководства армией произошла не без влияния императрицы Александры Федоровны. Ее считали властной и амбициозной женщиной, рассчитывавшей, что в случае, если ее муж будет всецело поглощен руководством военными действиями, он, вероятно, если и не полностью вверит ей вопросы общего управления империей, то, во всяком случае, ее влияние в этой области сильно укрепится.

Разумеется, все перечисленное представляется более или менее вероятными причинами перемены руководства. Насколько мне известно, его величество никогда не раскрывал перед кем бы то ни было настоящих мотивов принятого им решения, однако не следует забывать и того, что после объявления войны было определенно заявлено о временном характере назначения великого князя.

С прибытием императора в Могилев ежедневная жизнь Ставки Верховного главнокомандующего изменилась очень незначительно; сменились только люди из ближайшего окружения Верховного главнокомандующего, поскольку офицеры, составлявшие свиту великого князя Николая Николаевича, все вместе последовали за ним на Кавказ. Вместе с императором явилась и его свита. В целом штаб не испытал каких-либо неблагоприятных изменений личного состава, так как генерал Алексеев приступил к исполнению своих обязанностей начальника штаба Ставки совсем недавно, в момент, когда смена верховного руководства была, вероятно, уже решена. Царь по прибытии в Ставку занял резиденцию, которой ранее пользовался великий князь. Это здание было так мало, что императрица, приехавшая с дочерьми в Могилев, так и осталась жить в своем поезде, проводя только часть дня в губернаторском доме. Свита императора была довольно мала, и число лиц, не принадлежавших к штабу Верховного главнокомандующего, ограничивалось всего десятью или двенадцатью, не считая трех учителей наследника-цесаревича, занимавшихся исключительно его образованием. Цесаревич почти все время жил с отцом в Ставке и, как правило, сопровождал его в поездках в войска. Все свободное время он обыкновенно проводил с отцом, когда тот бывал свободен от занятий военными вопросами, и даже ночевал с ним в одной комнате на обыкновенной походной кровати.

Среди лиц свиты следует упомянуть престарелого графа Фредерикса[100], министра Императорского двора и уделов и командующего Императорской Главной квартирой по гражданским вопросам, человека, державшегося с величайшим достоинством, обладавшего огромным личным обаянием и весьма любезного.

Граф Фредерикс происходил из старинного шведского рода. Существовало установившееся мнение, что он не участвует в придворных интригах и никогда не пользуется в личных интересах тем влиянием, которое имеет на императора. Его помощником по должности командующего Императорской Главной квартирой был генерал Воейков. Несмотря на то что он был женат на дочери графа Фредерикса, Воейков отнюдь не пользовался расположением своего тестя. Приводились слова, якобы сказанные графом Фредериксом: «Здесь каждый интригует, но более всех – мой зять». О генерале Воейкове сложилось мнение, что он имеет очень большое влияние на царя, однако я не могу сказать, соответствовало ли оно действительности, и никогда не имел тому подтверждения. Гофмаршалом высочайшего двора, который по должности ведал дворцовым хозяйством, был относительно молодой генерал-майор князь Долгорукий[101].

Насколько мне известно, он занимался исключительно своими обязанностями; царь был к нему весьма благосклонен, однако мне никогда не приходилось слышать, чтобы он пользовался своим влиянием на императора.

Командиром Собственного его императорского величества конвоя был генерал граф Граббе[102].

Про него говорили, что он, благодаря своему врожденному такту, далеко превосходившему данные природой умственные способности, чудесным образом избегал влияния различных партий и был весьма ценим как придворными интриганами ввиду того, что никогда не вмешивался в их планы, так и теми, кто от интриг воздерживался, поскольку сам не интриговал, несмотря на близость к царю. Государь очень ценил его за отстраненность от всего, что его непосредственно не касалось. Кроме перечисленных лиц, всегда присутствовали адъютанты, некоторые – постоянно, другие появлялись только на время дежурства.

Рабочий день императора начинался в десять часов утра, не считая того времени, которое он проводил за делами у себя в кабинете. В этот час его величество переходил в соседнее здание, занятое его штабом, где начальник штаба Ставки генерал Алексеев в присутствии генерал-квартирмейстера докладывал ему, зачитывая ежедневные сводки о положении всех четырнадцати армий и четырех фронтов. Генерал-квартирмейстер на заранее размеченных крупномасштабных планах показывал позиции армий и положение населенных пунктов и географических объектов. Затем начальник штаба докладывал о распоряжениях, которые необходимо издать, и о приказах, присланных для утверждения. После окончания части доклада, занятой исключительно решением стратегических вопросов, генерал-квартирмейстер уходил, а начальник штаба докладывал обо всех прочих проблемах, имевших отношение к ходу военных операций. Сюда относились, например, важнейшие основополагающие вопросы, касавшиеся общего положения дел, а также вопросы внутренней и внешней политики, постольку, поскольку они могли влиять на развитие военных событий. Большая часть менее важных проблем, которые на практике требовали только формального одобрения верховной власти, отправлялась в резиденцию царя в письменном виде. Устные доклады продолжались почти до часа завтрака, который был установлен на половину первого. К завтраку приглашалось большинство высших военных чинов из числа находившихся на данный момент в Ставке по личным или служебным делам и желавших быть представленными императору. Приглашались также все высшие чины иностранных миссий. Оставшиеся свободными места за столом – он мог вместить около сорока приглашенных – занимали лица из свиты его величества. За завтраком цесаревич неизменно садился по левую руку от отца. Место, предназначенное для начальника штаба генерала Алексеева, было справа от царя, однако генерал обычно отсутствовал, являясь к высочайшему завтраку только через день; в другие дни и в обед он отправлялся в столовую офицеров штаба. Это давало ему удобную возможность для общения со своими подчиненными, которых он, разумеется, в иных условиях встречал очень редко, а также для того, чтобы переговорить с лицами, прибывшими в Ставку по делам и на беседы с которыми ему иначе приходилось бы тратить свое драгоценное время.

После завтрака все переходили в соседний зал, где царь, переходя от одного к другому, беседовал с теми из присутствующих, с кем у него не было случая поговорить за столом, и с теми, кто прибыл в Ставку для представления государю. После этого он принимал министров и других лиц, приехавших из Петрограда, хотя редко более одного или двух. Эти доклады продолжались до трех часов, а если они к тому времени не заканчивались, то министров вновь допускали к нему с шести часов и до обеда, а в исключительных случаях даже и после обеда. Ежедневно с трех часов и до пяти император с цесаревичем и некоторыми чинами своей свиты отправлялся на автомобиле за город и там, как правило, около часа гулял по лесу или в полях.

К обеду, по обыкновению, приглашалось меньше народу, но главы иностранных миссий присутствовали всегда. Цесаревич за обедом отсутствовал, поскольку обедал несколько раньше и рано укладывался в постель. Один раз в неделю в городском театре с шести часов пополудни до семи с половиной, в основном для цесаревича, устраивалась демонстрация фильмов кинематографа. На это представление приглашались все сотрудники штаба Ставки. На верхние ярусы театра допускались нижние чины Георгиевского батальона[103] и штабные писаря.

Это служило в Ставке единственным развлечением.

По воскресеньям доклады начинались на час позже, поскольку царь ходил к утрене. Зимой, во время затишья в боях, царь посещал фронт и инспектировал войска, находившиеся на отдыхе. В этих поездках его обычно сопровождали наследник и лица из его свиты, но генерал Алексеев при всех обстоятельствах оставался в Ставке.

* * *

В какой-то момент после моего появления в приемной, где уже собрались приглашенные к высочайшему столу, из кабинета императора вышел камер-лакей и пригласил меня пройти для встречи с царем. Произнеся несколько слов приветствия, государь сказал мне, что он избрал меня на роль командующего Особой армией для того, чтобы начальство над гордостью русской армии – Императорской гвардией – попало в умелые руки. Император выразил сожаление, что гвардия, будучи столь мощной силой, в тех случаях, когда требуется энергичный натиск, редко используется с достаточной осмотрительностью и несет большие потери, не приносящие достойных результатов. Я ответил царю, что полностью согласен с такой оценкой. С одной стороны, огромная забота, которой окружена гвардия, позволяет в случае необходимости требовать, чтобы она отплатила за нее царю и Отечеству самоотверженной работой на поле брани. С другой стороны, необходимо также учитывать, что в гвардии собран весь цвет мужского населения России, а потому использовать ее следует только при том условии, что принесенные ею жертвы будут оправданы достигнутыми результатами. Одним словом, «кому много дано, с того многое же и спросится».

Разговор с государем продлился достаточно долго, и, вероятно, повара императора уже опасались, что кушанья переварятся или пережарятся.

Необходимо сказать, что царский стол был очень скромен и не отличался обилием. В общем, кушанья больше напоминали о хорошей и здоровой семейной трапезе. Два дня в неделю считались постными, и мяса не подавали. После обеда я пошел к генералу Алексееву для продолжения разговора. Во время беседы, примерно в десять часов вечера, вошел личный секретарь генерала Алексеева и доложил, что на крыльце – царь, вероятно желающий видеть своего начальника штаба. Генерал Алексеев поспешил встретить государя, и через полминуты они оба уже входили в комнату. В дверях император сказал, что был уверен – наш разговор с генералом Алексеевым еще не закончен, и потому хотел бы дополнительно обсудить со мной вопрос о наилучшей роли, которую должна сыграть Особая армия, а главное – два гвардейских корпуса. Я ответил, что в присланные с фронта предварительные разработки данного вопроса придется, по всей вероятности, внести некоторые коррективы, причем сделать это будет возможно только после знакомства с обстановкой на месте. Пробыв с нами примерно полчаса, царь возвратился к себе в сопровождении Алексеева.

В ту же ночь я через Киев выехал на фронт и на второй день прибыл на станцию Рожище, расположенную примерно в десяти километрах от Луцка, где в единственных уцелевших домах, принадлежавших местным евреям, разместился штаб гвардейского отряда. Само местечко, лежащее километрах в двух от станции, целиком лежало в развалинах. Здесь в июле проходило наступление 8-й армии генерала Каледина, в результате которого был захвачен город вместе с окрестностями и с множеством военных трофеев. К счастью, сам Луцк совершенно не пострадал, и большое здание католической семинарии, построенное в XVI столетии, служившее резиденцией католических епископов, осталось нетронутым. На станции меня встретил начальник штаба гвардейского отряда граф Игнатьев – брат министра народного просвещения и сын нашего посланника в Константинополе до Русско-турецкой войны. От него я узнал, что генерал Безобразов[104], который прежде командовал гвардейцами, узнав о реорганизации своего отряда и формировании новой Особой армии, которая не будет отдана под его команду, выехал из Рожища и отправился в Ставку.

Он оставил вместо себя следующего по старшинству начальника, командира 1-го гвардейского корпуса великого князя Павла Александровича. Как я уже говорил, со мной приехал генерал-майор Алексеев, который должен был занять пост начальника штаба новой армии. Я всегда считал, что для успешного исполнения обязанностей начальника штаба армии человеку прежде всего необходимо иметь всесторонний опыт штабной работы и быть коротко знакомым с командующим, под началом которого ему предстоит работать. Я без обиняков сказал графу Игнатьеву, что он, несмотря на свои личные и воинские достоинства, не сможет занять этот пост: после окончания Академии Генерального штаба он служил на строевых должностях и только во время войны получил назначение на штабную работу. Нет сомнения, что всему можно научиться, но следует избегать положения, когда за обучение придется, быть может, платить человеческими жизнями.

Мы сразу же приступили к исполнению своих обязанностей; генерал-майор Алексеев и я сам буквально окунулись в работу. Распорядившись относительно переформирования штаба и организации его работы, я выехал для инспекции войск и личного ознакомления с районом предстоящего наступления, в котором гвардейским корпусам предстояло играть важную роль. К несчастью, здесь, как и во многих других случаях, обнаружились значительные изъяны в организации, порожденные неприятием новых идей в отношении обороны позиций и нападения. Осмотр выбранного для наступления участка фронта показал, что он предоставляет неприятелю слишком много преимуществ при ведении обороны. Это объяснялось тем фактом, что после нашего предыдущего быстрого наступления австрогерманцы оставались на выбранных ими самими позициях – не только хорошо укрепленных, но и превосходно приспособленных к местности. Кроме того, было очевидно, что в любом случае наше наступление возможно здесь только на сравнительно небольшую глубину – скажем, десять километров, за пределами которых почва становится настолько топкой, что о проведении серьезных операций не может быть и речи. Там мы выходили бы на границу так называемых Ковельских болот. Серьезно поразмыслив, я пришел к выводу, что предполагаемое здесь наступление не сулит никаких шансов на успех, а значит, нам волей-неволей, а придется отказаться от этого плана.

В это время штаб 8-й армии генерала Каледина находился в Луцке. В первый же свободный день я навестил Каледина, чтобы выяснить, каковы его намерения и каким образом мы организуем наше боевое взаимодействие. В беседе Каледин признался, что он, так же как и я, должен вести подготовку к предстоящим операциям, в то время как его ресурсы, как в живой силе, так и в артиллерии, совершенно недостаточны для запланированного крупного наступления. Каледин рассказал, что после его быстрого наступления в июне и июле неприятель значительно укрепил свои передовые позиции, имеет силы, не уступающие его собственным войскам, и даже превосходит их по части артиллерии.

После обмена мнениями мы расстались, договорившись о возможно более частых личных встречах, которые к обоюдной выгоде сильно облегчают согласование наших действий. Через короткое время Верховное командование подтвердило мои выводы о бессмысленности предполагаемого наступления на избранном участке фронта и предложило отыскать для его проведения более подходящее место на другом участке фронта. Однако вскоре после этого от главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Брусилова была получена директива, из которой следовало, что он решил атаковать противника силами 8-й армии с целью добиться лучших результатов. Для этого два гвардейских пехотных корпуса следовало перебросить к востоку от Луцка, передав под командование генерала Каледина. Эти корпуса завершили передислокацию из одной армии в другую в начале сентября. Одновременно два фланговых корпуса из армии Каледина были переданы в Особую армию. Мне было указано, что в случае успеха 8-й армии я должен поддержать ее наступление активными действиями на своем левом фланге, который находился вблизи от фронта предполагаемого наступления. Однако, поскольку атака 8-й армии в середине сентября не принесла ожидаемых результатов, я не принял участия в развитии этой операции.

* * *

Тем временем на крайнем левом фланге всего русского фронта получили развитие новые и весьма важные события. В августе 1916 года к армиям, ведущим борьбу с Центральными державами, после долгих сомнений относительно своих будущих действий примкнула Румыния. В свое время история объяснит, почему, после длительного периода неуверенности, Румыния вступила в войну в момент самый неблагоприятный как для нее самой, так и для союзников. Насколько мне известно, русское правительство пыталось убедить Румынию выступить в июне, в то время когда Брусилов полным ходом наступал через Карпаты и можно было надеяться, что через месяц-другой русская армия получит достаточно материальных и людских резервов для продолжения энергичного наступления. Однако румыны упустили этот шанс; их войска вступили в бой только в последних числах августа, в то время когда наступление генерала Брусилова постепенно выдыхалось. Помимо недостаточности резервов и нехватки боеприпасов, с очевидностью начала проявляться усталость армии, которая в течение трех месяцев находилась в страшном напряжении от бесконечных боев. В то же время генерал Алексеев доказывал румынскому правительству, что большая протяженность их границы не допускает возможности защитить всю ее от вражеского вторжения собственными румынскими войсками, как не позволяет и предпринять наступление по всему фронту. Для этого было бы необходимо перебросить в Трансильванию, которая тогда была едва прикрыта австрийцами, русские войска и отозвать румынские части, занимавшие крайнюю восточную часть провинции Валахия близ сербской границы, для создания оборонительной линии на меридиане несколько восточнее Бухареста. Обе эти меры были направлены на сокращение румынской передовой линии и на высвобождение части румынских войск для наступательных действий на каком-либо предпочтительном направлении. Румыния тем не менее не воспользовалась преимуществами ни одного из предложенных вариантов, но начала с наступления по всему фронту, на всем протяжении своей границы. Трудно сказать, насколько оправданным было это решение, однако имеются подтверждения того, что румынское правительство не пожелало согласиться с русским планом оккупации Трансильвании, поскольку опасалось превращения временной оккупации в постоянную. Вообще говоря, в тот момент союзники занимались дележом шкуры неубитого медведя. Между Россией и Румынией уже состоялось соглашение, в соответствии с которым часть Буковины с городом Черновиц[105], который в тот момент был в действительности занят нашей армией, отойдет под власть Румынии.

Вдобавок одновременно было решено, что после подписания мира австрийские провинции с румынским населением войдут в состав Румынии!

Как известно, первое наступление румынской армии оказалось успешным, поскольку в Трансильвании практически не было австрийских войск. Произошло это, скорее всего, по той причине, что Центральные державы продолжали надеяться на сохранение румынского нейтралитета. Однако не прошло и двух недель, как австрогерманцы, собравшись с силами, остановили румынские войска, а вскоре после этого и сами начали общее наступление. Примерно в это время все считали, что Румыния надеется на болгарский нейтралитет. При вступлении в войну Болгарии не только удлинился фронт румынской армии и увеличилась угроза для румынской провинции Добруджа – вдобавок ко всему возникла опасность форсирования болгарами Дуная. Тогда, вполне естественно, румыны вынуждены были возвратиться к идее генерала Алексеева и согласились на занятие русскими войсками части своей границы, обращенной на восток. Это, однако, требовало удлинения нашего фронта. Убогость румынских железных дорог, сравнимая только со скудостью наших собственных путей сообщения в районах, близких к Молдавии, тем не менее оставляла некоторые шансы на успешную переброску войск именно таким путем. Нам пришлось мало-помалу продвигать к югу левый фланг русской армии, чтобы таким образом постепенно заменять румынские войска. Эта задача была поручена частям левого фланга 9-й армии, которой командовал генерал Лечицкий[106].

Промежуток между 11-й и 9-й армиями было решено заполнить 8-й армией. Для этой цели в район Черновица был переброшен только штаб генерала Каледина; под его управление были отданы уже находившиеся в этом районе войска, прибывшие с различных участков русского фронта. Приказ об этом был получен в середине сентября, и уже в течение следующих двадцати четырех часов я принял в свое подчинение все корпуса 8-й армии вместе с собственными войсками, которые находились какое-то время у Каледина. Среди них было два кавалерийских корпуса. С этого момента Особая армия стала действительно особой – не только потому, что в ее состав входили части гвардейского отряда, но из-за своей необыкновенной величины. В ее состав вошли четырнадцать армейских корпусов. Особенно сложная работа досталась моему штабу, которому пришлось заново создавать базы снабжения, напрямую работать с различными воинскими соединениями и организациями, которые оказались под его управлением.

В начале сентября наступательные операции генерала Брусилова медленно сошли на нет. Отчасти это было вызвано, как уже говорилось, истощением резервов его армий, а также резервов других фронтов. Было сочтено необходимым отправить последние резервы остальных фронтов для удлинения левого крыла русской армии на румынской границе. Однако главной причиной уменьшения нашей боевой активности следует считать нехватку артиллерийских боеприпасов, запасы которых были поглощены как наступлением Брусилова, так и менее значимыми операциями на участках фронта у Риги и Барановичей. Со временем неприятель так усилился, что мог создавать достаточные резервы для парализации наших наступлений, невзирая на то что вначале они развивались успешно. Однако германцы могли воспользоваться полным прекращением наших наступательных операций для переброски своих резервов из Галиции в Трансильванию, куда они прибыли бы по железным дорогам быстрее, чем это могли сделать наши части, передвигавшиеся походным порядком.

Опасность заключалась в захвате неприятелем горных перевалов Трансильванских Карпат и вторжении австрогерманцев на румынскую территорию с целью окружения нашего левого фланга. На этом этапе крупнейшие германские силы были сконцентрированы против Особой армии, а потому для меня было настоятельно необходимо продолжать активные действия. Наша разведка установила, что на относительно узком фронте против моей армии германцы сосредоточили двадцать три дивизии. Исходя из этих сведений и понимая, насколько трудно сломить сопротивление такого большого количества германских войск, я все же предложил генералу Брусилову продолжить свои атаки, но только при условии, что мне будет выделено соответствующее количество боеприпасов. Мое предложение заключалось в том, чтобы провести артиллерийскую подготовку на фронте трех корпусов общей шириной около пятнадцати километров, время от времени сопровождая ее атаками пехоты. Тем не менее я не предполагал трогать с места всю артиллерию, имевшуюся на фронте моей армии, общая протяженность которого равнялась приблизительно 150 километрам. Пушки должны были в большей степени работать для артиллерийской подготовки наступления, а не для непосредственной поддержки пехоты. Не располагая достаточным количеством орудий, я не мог позволить им бездействовать даже на время, необходимое для отвода батарей с позиций в тыл для передислокации на новый участок.

Штабы трех упомянутых корпусов также должны были принять участие в наступлении в неизменном составе. В сентябре и октябре таких попыток наступления было предпринято не менее пяти. Некоторые из них, ради сбережения живой силы пехоты, сводились исключительно к артиллерийской подготовке. В конце концов операции были прекращены по причине дождливой или бурной погоды.

За это время в атаках, оказавшихся для обеих сторон весьма кровопролитными, успели поучаствовать почти все мои дивизии. Однако прежде, чем боеспособность частей успевала снизиться наполовину, их отводили в резерв для быстрого пополнения. Ближе к концу октября вся артиллерия и пехота пришли в такой беспорядок, что для правильной реорганизации армейских корпусов потребовалась новая перегруппировка войск. Тем не менее главная цель была достигнута – германцам не удалось снять с этого участка фронта ни одной своей дивизии; им даже пришлось еще усилить этот участок свежими частями. Тем временем наши войска успели занять назначенные позиции в Трансильвании и перекрыли австрогерманцам доступ в Молдавию.

Глава 16 ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ. МОЕ НАЗНАЧЕНИЕ НАЧАЛЬНИКОМ ШТАБА СТАВКИ

Корнилову удалось бежать из плена, как чаще всего бывает в подобных случаях, благодаря продемонстрированному им сочетанию храбрости и хладнокровия. Австрийцы захватили его в плен летом 1915 года во время отступления армий Юго-Западного фронта с территории Галиции, когда он, оставшись в арьергарде с относительно небольшими силами, вел упорный бой в попытке обеспечить беспрепятственное и безопасное отступление корпуса, в котором командовал одной из дивизий. Корпусу удалось выйти из трудного положения, заплатив за это пленением своего арьергарда, включая самого генерала Корнилова.

Ему пришлось готовиться к побегу медленно и постепенно, чтобы не вызвать никаких подозрений у австрийцев, которые держали его под строжайшим надзором. Генерал намеренно вел себя в отношении австрийских властей с такой грубостью, что австрийцы со временем начали уклоняться от непосредственного общения с ним. Когда для побега все было готово, его тайком снабдили мундиром рядового солдата австрийской армии. Корнилов сказался больным, но врача, пришедшего, чтобы его освидетельствовать, встретил так резко, что тот от дальнейших визитов отказался. Тогда наступил момент для побега. Разумеется, в его осуществлении не последнюю роль сыграл денщик генерала – простой русский солдат. Когда Корнилов уже скрылся, денщик продолжал всех уверять, что генерал болен и не желает никого видеть. Тем временем Корнилов, переодетый в австрийский солдатский мундир, ехал на поезде в направлении румынской границы. Был один опасный момент, когда Корнилов выходил из здания, в котором его содержали. Однако австрийский часовой, как видно, принял его за своего товарища и даже не окликнул, когда выходивший со двора генерал попросил у солдата огня зажечь сигарету.

Подъехав близко к румынской границе, Корнилов счел за благо сойти с поезда и продолжать двигаться пешком, пользуясь компасом и картой, которые он позаботился раздобыть. Наиболее трудная часть его плана была еще впереди. Важнее всего было избегать любых нежелательных встреч, а для этого следовало держаться подальше от населенных мест. Ему пришлось питаться тем, что можно было отыскать в поле. На третью ночь он решил подойти к каким-то пастухам, которые были похожи на австрийских румын. Он назвался дезертиром и получил от них необходимые сведения о том, как пробраться к румынской границе в обход австрийских частей. На следующий день он оказался уже в Румынии среди друзей, которые помогли ему вернуться в Россию.

По приезде ко мне Корнилов вступил в командование 25-м армейским корпусом, уже готовым принять самое активное участие в предстоящих операциях. Он окунулся в работу с необычайной энергией; однако ему самому пришлось многому учиться, поскольку за год своего пленения способы подготовки боевых позиций передовой линии и методы ведения наступления были значительно усовершенствованы. Ради этого я часто посещал его корпус, осматривал вместе с ним позиции и делал необходимые пояснения. При этом у меня была возможность вполне оценить разносторонние способности этого замечательного человека. Одна из особенностей сильных личностей состоит в том, что они никогда не упускают случая изучить что-нибудь, воспринять новую идею, моментально оценить, в какой степени новое рационально и полезно. Я тогда понял, что Корнилов – изумительный человек дела, способный в должной степени проявить при необходимости личную инициативу. К перечисленному следует добавить необыкновенную энергию Корнилова, его солдатское прямодушие и строгость по отношению к самому себе, которая давала ему право быть столь же строгим и требовательным в отношении своих подчиненных. Только тогда можно представить себе характер человека, которому судьба уготовила такую выдающуюся роль во время русской революции.

Кроме того, определяющей чертой Корнилова было его личное мужество – качество, столь сильно влияющее на подчиненные начальнику войска. Но оно не мешало ему следовать по-военному мудрому принципу, которому обязан подчиняться всякий военачальник. Наполеон выразил его следующим образом: «Se prodiguer à la reconnaissance, se ménager à la bataille» («Не щадить себя на рекогносцировках, но сохранить себя во время битвы»). Действительно, в подготовительный период Корнилов лично инспектировал свои позиции, появлялся среди солдат в самых опасных местах, но во время боев никогда не покидал своего командного пункта, откуда он мог постоянно связываться со своими подчиненными и со мной.

Внешность Корнилова не менее характерна. Родом он забайкальский казак, причем несомненно, что один из его предков был бурятом, то есть человеком монгольского происхождения[107].

Его выступающие скулы, пронзительные раскосые глаза и кожа светло-оливкового оттенка явно о том свидетельствовали.

Почти полтора месяца продолжались наступательные бои, перемежавшиеся с периодами затишья, во время которых велась подготовка для новых пехотных атак. Почти во всех этих операциях, хотя и проводившихся силами разных дивизий, принимал участие генерал Корнилов со своим штабом. В начале ноября, как я уже говорил, наше положение на границе Трансильвании вполне укрепилось. Тогда я посчитал задачу, которую намеревался выполнить, – не допустить снятия с моего участка фронта германских войск – выполненной и попросил у генерала Брусилова разрешения прекратить атаки, отвести большую часть своих дивизий в резерв и начать подготовку войск к весеннему наступлению. Это, однако, вовсе не предполагало полного прекращения боевых действий. На фронте армии каждому командиру корпуса было предложено выделить небольшой участок – предпочтительно такой, на котором позиции противника находились бы от нас на расстоянии не более ста шагов, – и время от времени провоцировать на нем ближние бои в окопах, прежде всего – с применением траншейных мортир вместо артиллерии и ручных гранат вместо штыков. Эти участки должны были также служить дивизиям корпусов чем-то вроде полигонов для обучения рукопашному бою.

В это время германцы проявляли очень слабую активность, почти исключительно сводившуюся к выпуску облаков удушающих газов, сопровождаемому обстрелами наших позиций снарядами, начиненными отравляющими химикалиями. Однажды, в декабре 1914 года, полки 6-го корпуса первыми испытали на себе действие химических снарядов. Другой инцидент такого рода произошел в середине мая 1915 года, почти накануне отвода моего корпуса в резерв с последующей отправкой его в Галицию, когда под газовую волну попал один из моих полков вместе со стоявшими поблизости сибиряками. Впрочем, полк моего корпуса захватило только краем облака, поскольку атака была направлена германцами на соседние полки 6-го Сибирского стрелкового корпуса. Та газовая атака была первой и привела к очень большим потерям личного состава. Особенно сильно пострадал один из сибирских полков, который был выдвинут из резерва на помощь в пострадавший район. Противогазов в то время хватало только для людей, находившихся на передовой линии. Газовая волна была такой силы, что ее действие, хотя, разумеется, в меньшей степени, ощущалось в расположении штаба 2-й армии в Гродиско[108], на расстоянии тридцати километров от места, где газ был выпущен.

Однако как в первый раз при обстреле химическими снарядами, так и в этом случае германцы успеха не добились, поскольку в конечном счете их контратаками отбрасывали назад на прежние позиции. Впоследствии войска, находившиеся под моей командой, еще несколько раз испытывали на себе действие газовой волны, но я не могу указать ни единого случая, когда после так называемой газовой атаки германцам удавалось бы успешно наступать.

К тому же неоднократно с передовых позиций доносили, что выпущенное газовое облако, благодаря капризам воздушных течений, не достигнув наших позиций, поворачивало назад в сторону германцев и, тем хуже для них, проходило вдоль их передовых линий. При этом всякий раз без исключений германские солдаты бежали из своих траншей под сильным огнем нашей артиллерии.

Со временем сами германцы пришли к выводу, что газовые атаки приносят им очень мало пользы, и в 1917 году мы о них больше не слышали. Я не думаю, что газовые волны, которые выпускали мы сами, были более результативны, но обстрелы снарядами с химическими веществами – дело совсем другое. Надо думать, что в качестве основного боевого средства, в особенности для обстрела передовых линий, эти снаряды никогда не давали ожидаемых германцами результатов. Однако при ведении артиллерийской подготовки перед атакой эти снаряды, как добавочное средство подавления неприятельских батарей, со временем стали приобретать все большую важность и использовались более широко. Но, как гласит русская поговорка, «палка о двух концах», и, если эти снаряды помогали германцам, то постепенно, по мере того как мы и наши союзники также начали их применять, эти снаряды стали наносить очень большой урон и германцам. В общем, всякое новое изобретение, направленное на создание более совершенного способа истребления неприятеля, обеспечивает настоящее преимущество только до тех пор, пока противная сторона в равной степени не начинает применять его. Однако химические газы, применяемые в виде облака, не обладают даже этим свойством, поскольку часто наносят гораздо больший вред самим изобретателям; так бывает не только в том случае, если газовая волна поворачивает на тех, кто ее выпустил, но и в том случае, если она опустилась на траншеи противника. Германские солдаты, посланные в атаку и попавшие в зону, отравленную газовой волной, считали себя победителями и входили в доставшиеся им траншеи, все еще полные газа, и вдыхали его тем больше из-за быстрого бега; противогазы помогали мало, и они сами оказывались жертвами своего оружия. Это может объяснить ту относительную легкость, с которой нам удавалось контратаковать после германского нападения.

Затишье в боях дало мне возможность часто объезжать корпуса и передовые линии. 19 ноября я смог впервые посетить свой крайний левый фланг; стоявший там 5-й корпус за дальностью расстояний в сентябре и октябре не принимал участия в боях. Для этой поездки мне пришлось на двое суток оставить штаб-квартиру армии. Меня интересовал район дислокации 5-го корпуса, поскольку я наметил один из его участков для будущего весеннего наступления. Кроме того, я хотел ближе познакомиться с командиром корпуса генералом Балуевым[109], с которым мне ранее сталкиваться не приходилось.

На второй день поездки, вернувшись с передовых позиций в штаб-квартиру корпуса, переговорив по телефону со своим начальником штаба генерал-майором Алексеевым и выяснив, что в данный момент в моем присутствии нет необходимости, генерал Балуев, я и офицеры, сопровождавшие нас во время осмотра передовых линий, сели за ожидавший нас обед или, если угодно, за ужин. Однако не успел я еще доесть суп, как мне доложили, что начальник штаба армии снова просит меня к телефону. Было ясно, что он желает сказать мне нечто важное. Его сообщение оказалось крайне неожиданным. На мое имя была получена телеграмма, причем даже незашифрованная, за подписью «Николай». В ней говорилось, что ввиду болезни генерала Алексеева, который нуждается в длительном отдыхе, его величество избрал меня для исполнения par interim[110] обязанностей начальника штаба Верховного главнокомандующего.

Я сообщил генерал-майору Алексееву, что не позднее чем через час выеду в штаб-квартиру армии.

Закончив обед, я сообщил о случившемся генералу Балуеву и попросил его передать императору телеграмму с моим ответом. Я сообщал, что получил телеграмму царя; находясь в данный момент на дальнем фланге своей армии, немедленно выезжаю в расположение своего штаба и прошу разрешения передать командование Особой армией генералу Балуеву. Через двадцать четыре часа я рассчитывал отправиться к месту своего нового назначения. Я сообщил генералу Балуеву о своем намерении на неопределенный период своего отсутствия передать ему командование Особой армией. В действительности это решение было делом случая. Получи я телеграмму царя на два дня раньше, ничего подобного произойти не могло. Я не был достаточно хорошо знаком с генералом Балуевым; кроме того, он не был старшим по производству среди моих корпусных командиров. Однако все увиденное мной в его корпусе, его волевые качества и неукротимая энергия, ответственное выполнение им моих многочисленных, непростых и трудноисполнимых распоряжений военного характера и разумные меры, принятые им при их реализации, – все эти факторы расположили меня в его пользу. Случайности, играющие судьбой не только отдельного человека, но отражающиеся также на судьбах тысяч зависящих от него людей, – в самом ли деле это простые случайности? Война и неизбежно связанный с ней риск развивают в нас фатализм, который, в свою очередь, позволяет нам примириться с так называемыми жизненными превратностями.

Отдав необходимые распоряжения начальнику своего штаба, я получил из Ставки запрос относительно того, предпочитаю ли я ехать в Могилев экстренным поездом или обыкновенным. По дороге я намеревался заехать в Бердичев, где находился генерал Брусилов, так как понимал, что из всех командующих на фронте мне больше всего предстоит иметь дело именно с ним. Неадекватность румынских сил в борьбе с австрогерманцами уже начинала проявляться со всей очевидностью, и было ясно, что нам придется прийти им на помощь.

Поскольку я покидал армию на неопределенный срок, мне хотелось попрощаться с женой, которая работала сестрой милосердия в перевязочном отделении госпиталя, принадлежавшего корпусу генерала Корнилова. Ее присутствие во фронтовых частях требует объяснения. Когда зимой 1911/12 года столь неожиданным образом закончилась Балканская война, моя жена – а жили мы в то время в Москве – пришла к заключению, что это была лишь прелюдия к будущей европейской войне. На основании этого вывода она следующей зимой прошла восьмимесячный курс обучения, чтобы с самого начала боевых действий иметь право начать работать сестрой милосердия. Весной 1914 года она впервые в жизни, несмотря на свой зрелый возраст, должна была держать экзамены и переживать волнения, которые обыкновенно ассоциируются с днями молодости. Получив диплом сестры милосердия в начале августа, она имела возможность сопровождать 1-ю армию генерала Ренненкампфа и смогла получить назначение в дивизионный лазарет. При этом она выставила только одно условие – что она будет в этом учреждении единственной сестрой. Однако работа в дивизионном лазарете ее не удовлетворила. Она попросила о переводе и в период боев работала на передовом дивизионном перевязочном пункте.

Нельзя сказать, чтобы это облегчало ей связь со мной. Большую часть войны она находилась от меня на расстояниях, крайне затруднявших, а временами и делавших просто невозможными не только личные встречи, но даже и обмен письмами.

Спустя несколько месяцев ей удалось устроиться в дивизионном лазарете, находившемся где-то неподалеку от меня, однако вскоре меня самого перевели на новое место. Несмотря ни на что, наши редкие встречи бывали для меня очень полезны. От нее я всегда мог узнать о хороших и плохих особенностях правил и практической реализации лечения раненых. Это давало мне возможность отдавать соответствующие распоряжения по поводу нарушения правил и прочих неисправностей, относившихся к вопросам санитарной и медицинской отчетности. Поскольку ее обязанности постоянно были связаны с передовыми позициями, где раненым должна оказываться первая помощь и где небрежность и безответственность могут нанести совершенно непоправимый ущерб, я, разумеется, с величайшим вниманием относился к данным вопросам и в подчиненных мне войсках. Это было тем легче, что за три года войны жена успела поработать по крайней мере в десяти различных медицинских учреждениях. За это время судьба приводила ее в подразделения, отличавшиеся беспорядками и скверной организацией, но также сталкивала ее с начальниками и врачами, которые всю душу вкладывали в работу по оказанию помощи раненым.

Например, в Августовских лесах, во время отступления 64-й дивизии 24-го корпуса, которое могло закончиться его полным окружением, она видела медиков, которые так заботились о себе, что забывали об обязанности оказывать помощь раненым – даже тем, у которых были самые тяжелые и опасные ранения. Напротив, в Галиции она наблюдала, как в самых трудных условиях врачам, жившим в землянках и полуразрушенных домах, удавалось выдерживать самые строгие требования стерильности и санитарии, как они оперировали самые тяжелые ранения, требовавшие немедленного хирургического вмешательства, и под сильным артиллерийским обстрелом поддерживали передовые перевязочные пункты на уровне, соответствующем всем требованиям современной хирургии. В то время, как и всегда, жена была единственной сестрой милосердия в перевязочном отделении дивизионного лазарета, которым руководил известный харьковский хирург Струнников[111].

Поскольку я получил приказ отправляться в Ставку, нам вновь приходилось расставаться на неопределенное время, так как она не желала бросать работу в дивизионном перевязочном отделении в корпусе Корнилова. Задержанная в пути скверными дорогами, она приехала в Луцк прямо перед самым моим отъездом, и в те несколько часов, проведенных мной в городе, я ее совсем не видел. Все мое время было занято распоряжениями относительно программы работы войск на приближающийся зимний период. В этой ситуации мне не оставалось ничего другого, как взять жену с собой в Могилев, тем более что вагон, в котором я туда ехал, немедленно возвращался в Луцк. Естественно, за время поездки мне удалось посвятить ей некоторое время. Покидая Луцк, я взял с собой своего адъютанта штабс-ротмистра Арнгольда, который неотлучно пребывал около меня с первых дней войны, и второго адъютанта штабс-ротмистра Арапова.

Я остановился на несколько часов в Бердичеве у генерала Брусилова, а примерно через двадцать четыре часа уже приехал в Киев. Ожидая там отправки поезда на Могилев, я выяснил, что рядом стоит на путях поезд великого князя Николая Николаевича, который только что прибыл из Ставки и той же ночью возвращается к себе в Тифлис. Я тотчас послал в его поезд своего адъютанта и выяснил, что великий князь отправился с визитом к вдовствующей императрице Марии Федоровне[112] и его возвращения ожидают ближе к вечеру.

Закончив свои дела в городе и вечером вернувшись к своему поезду, я узнал, что великий князь несколько раз присылал узнать, не вернулся ли я. До отхода наших поездов в противоположных направлениях оставалось еще полтора часа, и все это время я провел в оживленной беседе с великим князем.

До этого момента, хотя и встречался с ним в официальной обстановке, мне никогда не доводилось говорить с ним неформально. Я имел все основания предполагать, что не принадлежу к числу лиц, с которыми он желал бы иметь близкие отношения. Однако теперь я встретился с чрезвычайно благожелательным и открытым человеком, который полностью одобрял выбор меня в качестве преемника генерала Алексеева. От великого князя я узнал, что болезнь Алексеева весьма серьезна, главная опасность еще не миновала, а рецидив может оказаться смертельным. Из его слов я понял, что при таком печальном исходе мое временное назначение может стать постоянным. Должен признаться, что такой вариант скорее обеспокоил меня, чем обрадовал. Во время нашей беседы великий князь коснулся характера императора и сказал мне, что мнение толпы не дает верного представления о нем как о человеке. Великий князь посоветовал быть с царем совершенно откровенным во всех вопросах и не скрывать от него реального положения дел из желания уберечь его от беспокойства. На это я мог только ответить, что полученный совет вполне соответствует моему характеру и принципам. При расставании великий князь сердечно обнял меня и заверил, что он при всех обстоятельствах готов оказать мне, в пределах своей власти и возможностей, какую угодно помощь и содействие. Затем еще раз, как и в начале нашей беседы, упомянул, что мой покойный отец, генерал-фельдмаршал Гурко, был очень дружен с его собственным отцом. Скоро наши поезда увезли каждого из нас в своем направлении. Великого князя – к привычной ему работе по управлению войсками и землями Кавказа, меня же – к неизвестным и сложнейшим проблемам организации жизни и боевой работы 10 миллионов человек – людей, чьи объединенные усилия, несмотря на чрезвычайное разнообразие их деятельности, было совершенно необходимо направлять к достижению окончательной цели единой волей и едиными чаяньями.

Начался отвод частей Особой армии, однако по причине расширения фронта на месте осталось не менее девяти корпусов. Во время наступления моим главным помощником стал прибывший в середине сентября после бегства из австрийского плена генерал Корнилов, назначенный на должность командира 25-го армейского корпуса.

Глава 17 ПЕРВЫЕ ДНИ В СТАВКЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

Ближе к вечеру 23 ноября 1916 года я прибыл на железнодорожную станцию Могилев. В первую очередь я отправился к генералу Алексееву, но от его супруги, вызванной к нему по причине болезни, узнал, что он плохо себя чувствует; она просила меня не переутомлять генерала. В результате мое посещение продлилось не более трех минут.

Позднее по телефону из губернаторского дома мне сообщили, что царь примет меня перед обедом. В указанный час я вошел в приемную, где в ожидании прибытия царя уже собралось около двадцати человек, среди которых находились офицеры высокого ранга из иностранных миссий. Однако моего старого знакомого, генерала Уотерса, среди них не оказалось; его заменил генерал сэр Джон Хенбри Вильямс, с которым мне в будущем предстояло неоднократно вести беседы на весьма серьезные темы.

Первым человеком, чье присутствие здесь меня изумило, был генерал Жилинский, который, как я думал, должен был находиться в Главной квартире французской армии. Появление Жилинского объяснялось тем, что незадолго до болезни генерала Алексеева его отозвали из Франции под благовидным предлогом необходимости сделать личный доклад о работе его миссии, однако в действительности это было сделано для его замены. Жилинский не получил пока аудиенции у царя. Вскоре дверь в кабинет его величества отворилась и меня попросили войти. После первых слов приветствия я посчитал своим долгом заверить царя, что назначение в Ставку стало для меня полной неожиданностью; что в новой должности я сконцентрирую все силы своего ума и воли на наилучшем выполнении доверенной мне трудной задачи. Я попросил государя верить, что всегда, при всех условиях, мной будет двигать единственное стремление – принести наибольшую пользу моему царю и Отечеству. Далее я сказал его величеству, что не честолюбив и всю жизнь руководствовался вполне определенными убеждениями, от которых никогда не отступал и впредь отступать не собираюсь, и что первейшие из моих принципов – правдивость и искренность во всех своих намерениях и действиях.

Я указал на трудности, связанные с временным назначением на столь ответственную должность, но сказал, что возьму себе за правило исполнять свои обязанности так, как если бы они были моей постоянной работой, не связывая себя безусловно планами своего предшественника. Зная, однако, генерала Алексеева, я не ожидаю, что в данном вопросе могут возникнуть серьезные неувязки. В завершение я пообещал царю быть с ним всегда откровенным и говорить ему правду – всю правду без изъятия.

Ответ его величества доказывал, что он вполне оценил все мной сказанное. Он не только согласен с изложенными мной принципами, но сам желает, чтобы я им следовал. После краткой беседы его величество вместе со мной отправился к столу. За обедом разговор, в котором приняли участие сидевшие напротив государя представители иностранных миссий, носил общий характер; говорили преимущественно по-французски; его величество был очень оживлен. По левую руку от него, на обычном месте цесаревича, сидел старейший из иностранных представителей, бельгийский генерал граф Риккель. Министр Императорского двора граф Фредерикс в тот момент в Могилеве отсутствовал, и его место занял генерал-адъютант Максимович[113], который во время революции 1905 года был генерал-губернатором Варшавы.

Остальных лиц из свиты царя, присутствовавших за обедом, я уже описывал в предыдущей главе.

После обеда я вернулся в здание штаба. В ожидании отъезда на юг генерала Алексеева я временно выбрал себе кабинетом маленькую комнату, в которой по утрам его величество принимал доклады начальника штаба и которая, за исключением этих нескольких часов, как правило, пустовала. Начиная с этого момента передо мной закрутился калейдоскоп незнакомых мне людей: некоторые приходили с докладами, другие – для того чтобы представиться. В те дни я оценил, какую неоценимую пользу принесли две недели, проведенные в Пскове, где я временно исполнял возложенные на меня обязанности главнокомандующего армиями Северного фронта. Эти две недели дали мне более глубокое представление о работе штабов высшего уровня и Генерального штаба в Петрограде, а также о функционировании центральных правительственных учреждений в столице, с которыми главнокомандующим фронтами часто приходилось иметь дело. Естественно, каждый новый посетитель не только докладывал мне, выполнением какого конкретного задания он занят в настоящий момент, но и знакомил меня с общим характером порученной ему работы.

Ближайшим сотрудником генерала Алексеева по вопросам разработки стратегических операций был генерал-квартирмейстер Пустовойтенко[114], вместе с которым генерал Алексеев служил с самого начала войны.

Но еще при нашей первой встрече генерал Алексеев сообщил мне, что на тот случай, если я сочту нужным выбрать себе другого помощника, он уже испросил высочайшего одобрения на назначение генерала Пустовойтенко начальником какой-либо дивизии. Далее генерал Алексеев заметил, что я, по всей вероятности, захочу иметь в качестве своего основного сотрудника бывшего начальника штаба 6-го корпуса, а в настоящее время – начальника штаба Особой армии генерал-майора Алексеева. Я не возразил своему предшественнику; тем не менее такая замена не входила в мои намерения. Одновременное удаление меня самого и генерал-майора Алексеева из Особой армии, за действия которой я так или иначе чувствовал себя в ответе, слишком сильно расстроило бы нормальный ход штабной работы и жизнь армии. Кроме того, я предполагал назначить на пост генерал-квартирмейстера штаба Ставки человека, который мог бы после моего ухода продолжить работу с генералом Алексеевым. Что же касается моего начальника штаба генерал-майора Алексеева, то в этом отношении у меня не могло быть никакой уверенности, поскольку генерал Алексеев был с ним совершенно незнаком.

В этот и в последующие дни я приступил к ознакомлению со всеми направлениями работы Ставки, которые требовали указаний, распоряжений или разрешения начальника штаба. Один только список начальников отдельных направлений занимал целые страницы, так как начальник штаба должен был не только руководить стратегическими операциями армии, но также проводить в ней необходимые преобразования и реформы. Более того, в его обязанности входило управление железными дорогами в районах, занятых армией и ее базами снабжения. При переброске войск из одной армии в другую все военные перевозки велись исключительно по этой железнодорожной сети. Начальник штаба должен был руководить работой интендантских служб в той части, где это касалось распределения запасов по отдельным фронтам. Он также занимался выработкой принципов распределения артиллерийской техники и пунктов формирования новых артиллерийских частей. По этим вопросам ему приходилось иметь дело с генерал-инспектором артиллерии великим князем Сергеем Михайловичем[115], который, будучи по закону непосредственно подчинен Верховному главнокомандующему, очень редко консультировался по вопросам своей деятельности с его величеством.

При существовавшем положении начальник штаба также должен был направлять действия полевого атамана всех казачьих войск великого князя Бориса Владимировича[116], руководить тыловыми учреждениями авиации и заниматься ее снабжением, которое зависело от великого князя Александра Михайловича[117].

Не меньшую важность имели инженерный и медицинский департаменты и, наконец, все вопросы, имевшие отношение к дипломатической и гражданской канцеляриям. Через эти отделения штаба проходили все дела и велись сношения с различными министерствами, в первую очередь – с Министерством иностранных дел; в отдельных экстренных случаях приходилось связываться напрямую с иностранными правительствами.

Я не стану перечислять остальных лиц и учреждения, с которыми приходилось иметь дело начальнику штаба; сюда относились прямые контакты с главами зарубежных миссий. Чтобы получить исчерпывающее представление о его обязанностях, следует добавить ко всему уже упомянутому значительное число людей, ежедневно приходивших на прием к начальнику штаба, а также тех, кто приезжал в Ставку по делам службы или по вопросам отчасти личного характера. Естественно, среди всех этих лиц наиболее важные и продолжительные разговоры велись с министрами, приезжавшими на доклад к царю. Знакомясь с людьми и работой и зная характер генерала Алексеева, который лично занимался вопросами, которые с успехом могли решить его сотрудники, я понял, почему постепенно и незаметно подкравшаяся болезнь может окончательно подорвать его здоровье.

Имелось множество дел, выполнение которых, сопроводив общими указаниями, можно было с легкостью поручить кому-либо другому, например – заместителю начальника штаба. Однако, поскольку такой должности не существовало, я решил ее создать. Генерал Алексеев не сделал этого сам отнюдь не из желания сосредоточить в своих руках решение всех вообще, пусть даже малозначительных, вопросов, но исключительно по причине своей необыкновенной врожденной деликатности. Понимая, что на такую должность необходимо выбрать человека чрезвычайно способного, он не хотел забирать из армии полезного офицера, так как отлично знал, как трудно будет найти ему замену. Но наиболее важным соображением, повлиявшим на мое решение, была мысль о том, что неожиданная болезнь, поразившая генерала Алексеева, может настичь любого начальника, лишив его возможности продолжать свою ответственную работу. От такой непредвиденной случайности не был застрахован ни я сам, ни, в особенности, генерал Алексеев в случае его возвращения на свой пост, поскольку, по всей вероятности, силы его будут еще недостаточно восстановлены. Неоценимо важно было бы иметь рядом с начальником штаба человека, вполне способного, пусть только временно, заменить его без какого-либо ущерба для дела.

На следующее утро началась обыкновенная рутинная работа. Поначалу я очень уставал как физически, поскольку мне не хватало часов в сутках для ее выполнения, так и интеллектуально – из-за огромного объема новой информации, требовавшей освоения, и большого количества ожидавших моего решения вопросов. Разумеется, с каждым днем работать становилось легче. Назавтра, в десять часов утра я начал регулярные доклады царю. В тот день эта процедура продлилась несколько дольше обычного, поскольку, помимо зачтения в оригинале военных сводок, поступивших из всех армий, штаб-квартир, штабов фронтов и от Кавказской армии, для личного доклада царю было составлено несколько документов, касающихся событий, произошедших за время болезни Алексеева до моего прибытия в Ставку. Генерал Алексеев в течение почти целой недели ничего не докладывал императору. Это объяснялось необходимостью предоставить мне четверо суток для переезда, а также задержкой, вызванной неопределенностью при выборе временного заместителя генерала Алексеева. Насколько мне известно, мое назначение в Ставку произошло по желанию самого Алексеева.

Когда я закончил доклад, император отправился навестить больного генерала, как делал всегда с тех пор, как Алексеев не смог подняться с постели. Прежде чем войти к больному, государь поинтересовался у его супруги о ходе болезни. Ближе к концу моего доклада в сопровождении дежурного адъютанта появился цесаревич и, пока отец не освободился, дожидался на лестничной площадке, поскольку другого помещения по соседству не было.

В полдень следующего дня в большом зале здания местного окружного суда, занятого тогда различными отделениями штаб-квартиры Верховного главнокомандующего, я собрал всех без исключения работников всех служб, зависимых от начальника штаба Ставки.

Собравшихся пришлось разделить на две группы, но даже при этом каждая из них состояла примерно из пятисот человек; такое количество служащих не удивит никого из тех, кому известна численность персонала, работавшего в Главных квартирах наших союзников. Я намеревался собрать всех своих сотрудников и подчиненных, оторвав их на время от дел, вместо того чтобы обходить все помещения штаба, поскольку только таким образом я мог в немногих словах объяснить им свое понимание штабной работы, в особенности – в военное время. Я попросил их прежде всего руководствоваться пониманием того, что штаб существует для армии, а не армия для штаба; только в этом и заключается единственное оправдание его существования и сравнительно большой численности военнослужащих, призванных в нем работать.

Кроме того, я просил их никогда не забывать, что за мертвыми бумагами, с которыми им приходится сталкиваться, скрываются реальные дела живых людей, чьи действия и самые жизни всецело зависят от той добросовестности, с которой хороший работник подходит к выполнению всякой доверенной ему задачи. Я еще напомнил им, что во время войны за случайные ошибки очень часто приходится оплачивать человеческой кровью, и, какой бы мелкой и незначительной ни была работа, доверенная скромному и старательному работнику, ее результат может в конечном счете оказать огромное влияние на общие действия всей нашей армии. Почти то же самое, хотя, вероятно, в иных выражениях, я высказал собранию чинов Управления военных сообщений Ставки, прибавив только, что их работа осложняется тем, что они должны работать в тесном контакте с другим ведомством – Министерством путей сообщения. Если в мирное время так называемое rivalite de metier – профессиональное соперничество – и трения между различными организациями дают плачевные результаты, то проявление чего-либо подобного во время войны становится преступлением, заслуживающим самого серьезного осуждения с точки зрения нравственных норм.

Глава 18 ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В 1916 ГОДУ

Здоровье генерала Алексеева немного поправилось, и я получил возможность почти ежедневно вести с ним все более продолжительные беседы. Мне хотелось уяснить с его помощью общее положение дел в отношении военных и политических вопросов, решение которых не терпит отлагательства.

Во время наших разговоров я узнал, что ему удалось убедить царя в желательности замены председателя Совета министров Штюрмера другим человеком. Император был убежден доводами генерала, и его выбор пал на министра путей сообщения Александра Трепова, который становился новым премьером с сохранением за ним поста министра путей сообщения, который он занимал с весны 1915 года. В это время [в Ставку] приехала императрица Александра, и Алексеев объяснил, что, потеряв в лице Штюрмера своего протеже, ее величество, вероятно, захочет так повлиять на царя, чтобы сохранить в должности министра внутренних дел Протопопова, который, по общему убеждению, был назначен на свой пост по ее желанию.

Приближавшийся приезд Александра Трепова и события, ему предшествовавшие, подтвердили мнение Алексеева, поскольку появление нового премьера совпало по времени с посещением Могилева императрицей. Во время аудиенции, данной царем Трепову, он представил его величеству уже подготовленный для передачи в Сенат указ об отставке министра Протопопова, но царь задержал документ у себя, в тот же вечер пообещав Трепову перед самым его отъездом из Могилева в Петроград лично принять окончательное решение. Это произошло на следующий день после того, как из Могилева уехал генерал Алексеев, – примерно 4 декабря 1916 года.

Сразу же после аудиенции Трепов, с которым я был знаком и раньше, зашел ко мне и высказал опасения относительно того, что отставка Протопопова не состоится. Тем временем приближалось открытие новой сессии Государственной думы, в которой он занимал заметное положение министра и премьера. Его обращение к членам Думы должно было в первую очередь касаться возможности гармоничной и слаженной работы этого органа после замены тех лиц [в Совете министров], с которыми думцы, как видно, не могли поладить. Трепов прямо поинтересовался, намерен ли я заниматься также вопросами внутренней политики или ограничусь только непосредственным управлением военными действиями. Апеллируя к моему патриотизму, он спрашивал, согласен ли я помочь ему и, пока еще не поздно, переговорить на эту тему с царем, чтобы постараться убедить его в совершенной необходимости удовлетворить просьбу премьера об отставке министра Протопопова. Я немедленно по телефону выяснил у дежурного адъютанта, в какое время меня сможет принять император, и получил ответ, что царь примерно через час уедет, чтобы, как обычно, обедать с семьей в императорском поезде, в котором жила императрица с дочерьми, а потому его величество просит меня, если возможно, прийти незамедлительно.

Обсудив сначала дела, связанные с ходом военных действий, я попросил у императора разрешения коснуться вопроса, который не имеет непосредственного касательства к моей работе. По моему мнению, сказал я, у меня есть такое право. Я напомнил царю, что не далее как сегодня за завтраком, заметив оживленную беседу, которую я вел с Треповым, он обернулся к нам и выразил надежду, что мы оба станем работать в согласии для достижения общей цели и, кроме того, будем предельно откровенны друг с другом. На это замечание царя я полушутя ответил, что будущее покажет, но с моей стороны недостатка искренности можно ни в коем случае не опасаться. Трепов действительно был со мной откровенен и рассказал о цели своего визита к царю, в первую очередь связанного с ожидаемой отставкой Протопопова. Получив в ходе длинного разговора разрешение, я постарался убедить его величество, что даже в случае, если Протопопова можно считать человеком, подходящим для занимаемого им поста, в чем лично у меня нет особой уверенности, тогда и по моему мнению в нынешних условиях важнейшее значение имеет сохранение полного согласия между назначаемыми царем министрами и Государственной думой. Я сказал, что это единодушие ставится под угрозу присутствием в составе Совета министров Протопопова; что в данный момент роспуск Думы будет достаточно рискованным актом, так как им могут воспользоваться элементы, враждебные существующему государственному устройству. Протопопова необходимо отправить в отставку, даже если это будет сделано вопреки желанию и будет рассматриваться как жертва и уступка общественному мнению. Император внимательно все выслушал, но прямого ответа мне не дал. Когда я откланивался, у меня сложилось впечатление, что царь не намерен удовлетворить просьбу Трепова. В приемной я встретил ожидавшего аудиенции министра юстиции Макарова. Я в нескольких словах рассказал ему о теме своего разговора с императором и попросил министра постараться повлиять на его величество в том же направлении. Возвратившись к себе, я сообщил ожидавшему меня в кабинете Трепову о разговоре с Макаровым и о своей просьбе.

Не теряя надежды на то, что царь согласится на увольнение Протопопова, Трепов предложил мне назвать человека, который, по моему мнению, мог бы во время войны исполнять обязанности министра внутренних дел, а затем перешел к рассмотрению возможности назначения на этот пост кого-либо из военных. При расставании мы условились, что он известит меня в том случае, если до отъезда получит подписанный царем указ об отставке Протопопова. Не получив обещанного сообщения, я понял, что царь не удовлетворил просьбу Трепова.

В последующие дни в Могилев один за другим приезжали остальные министры; почти все они после доклада царю находили случай перед отъездом побывать у меня, чтобы лично обсудить общее положение дел. На второй день после моего разговора с его величеством, входя перед завтраком в царскую приемную, я встретил среди ожидающих визитеров самого министра внутренних дел Протопопова, который приехал в сопровождении генерала Курлова, который [временно] исполнял обязанности товарища министра, заведовавшего делами департамента полиции. Обе эти личности были настроены ко мне столь враждебно, что я, проходя мимо них, чтобы занять обычное место начальника штаба на правом фланге ожидающих появления царя, у двери его кабинета, поздоровался с ними молча, ограничившись холодным рукопожатием.

Как я уже говорил, министры, приезжавшие в Могилев, в особенности – при первом посещении Ставки, считали своим долгом встретиться и переговорить с начальником штаба Верховного главнокомандующего. Застать начальника штаба на месте было совсем несложно, поскольку я покидал свой кабинет только для еды. В те начальные дни из-за огромного объема работы у меня не хватало времени не только на официальные визиты; я даже не мог себе позволить пройтись на воздухе. Приходилось ограничиваться пешей прогулкой до штабной столовой, которая находилась в десяти минутах ходьбы от дома, где я работал. Несмотря на это, Протопопов ухитрился посетить меня в то время, когда меня не было дома. Вероятно, это может представлять определенный интерес, показывая, что собой представлял Протопопов, сыгравший такую важную роль во время, предшествовавшее русской революции.

Военное образование Протопопова ограничивалось юнкерским училищем; в военной академии он не учился. Первые годы его офицерской службы он провел в конно-гренадерском полку. В то время мы оба имели чин корнета и были почти ровесниками, так что мне приходилось иногда с ним встречаться, но наши пути разошлись, и я скоро потерял его из виду.

Через короткое время он получил большое состояние от русского генерала Селиверстова, хорошо известного в Париже между 1880 и 1890 годами. Поскольку его должность была синекурой, он пользовался случаем, чтобы проводить все свое время за границей. Унаследовав состояние, Протопопов вышел в отставку, занялся коммерцией и стал гласным одного из губернских земских собраний. Позднее его избрали предводителем дворянства в какой-то поволжской губернии. Поговаривали, что в последний предвоенный год в результате неудачных финансовых операций он оказался в стесненных обстоятельствах, но с началом конфликта дела его снова поправились. Участие в земских выборах позволило ему стать членом Государственной думы от партии октябристов[118].

Одной из особенностей его характера был талант приспосабливаться к людям, придерживавшимся противоположных политических взглядов. Такое свойство, надо полагать, широко распространено в странах, где политическая жизнь и конституционный порядок правления установились давно; но является редкостью в государствах в политическом смысле еще молодых – там различия политических воззрений чаще всего препятствуют доброжелательному ведению дискуссий, в особенности – среди людей, целиком посвятивших себя общественной деятельности. Естественно, что такое положение вещей в ярко выраженной форме все еще существует у нас в России. У политических партий нет убеждения, что нормальная жизнь страны может быть достигнута только ценой взаимных уступок.

В Четвертой Думе Протопопов был избран товарищем председателя благодаря поддержке влиятельной партии октябристов. Занятие этого поста позволило ему войти в состав делегации, направленной Думой весной 1915 года в страны Согласия. Целью поездки депутатов было установление прямых контактов с законодательными собраниями наших западных союзников. Таким образом Протопопов возглавил группу членов Государственной думы, отправившихся за границу; одновременно руководителем депутации Государственного совета стал мой брат – член Государственного совета по выборам от земства. Как старший представитель Государственной думы Протопопов посетил все столицы наших союзников. Его чествовали во всех законодательных учреждениях, и он должен был, попеременно с моим братом, отвечать на приветствия. Разумеется, благодаря этому он приобрел известность в Западной Европе. Перед всеми, с кем ему пришлось там общаться, он выставил себя в роли, совершенно отличной от той, в которой он выступил вскоре по возвращении в Россию, в особенности – после его назначения министром внутренних дел; его действия не были тогда до конца поняты.

Протопопов не вернулся в Россию вместе с другими депутатами русского парламента, а задержался в Лондоне. Впоследствии о его тогдашних действиях и контактах распространялось множество слухов. Я не намерен повторять эти рассказы, поскольку ценность их может быть сомнительна. Инцидент, произошедший с ним во время пребывания в одной из столиц скандинавского королевства[119] при возвращении из-за границы оказал значительное влияние на его будущую судьбу.

Он приехал вместе с одним из членов делегации Государственного совета П. А. Олсуфьевым, который остановился там по личному делу. На территории нейтрального государства Протопопову пришлось встретиться в кругах дипломатов нейтральных стран с неким человеком, который, как впоследствии утверждал сам Протопопов, был германским дипломатом, но в действительности не занимал никакого дипломатического поста, хотя, несомненно, являлся агентом германского министерства иностранных дел. Протопопов попросил Олсуфьева присутствовать при встрече; тот согласился. Через некоторое время в русской печати развернулась полемика между Протопоповым и Олсуфьевым, так как оба они по-разному описывали обстоятельства этого свидания. Однако все это произошло значительно позднее, когда Протопопов, занимавший тогда пост министра внутренних дел, определенно испортил отношения и с Думой, и со своей партией. По возвращении в Петроград Протопопов утверждал, что во время упомянутой встречи он был только слушателем, но услышанное им от германского дипломата оказалось настолько интересным, что он проинформировал обо всем председателя Думы М. В. Родзянко[120].

Протопопов попросил Родзянку устроить себе аудиенцию у императора, чтобы сообщить царю, что он узнал в Стокгольме от упомянутого персонажа. Позднее утверждали, что история, якобы рассказанная ему германским дипломатом, была выдумана самим Протопоповым с единственной целью получения достаточных оснований для просьбы о царской аудиенции, а также для того, чтобы быть представленным императрице. Его настоящие мотивы в данном случае труднообъяснимы, но нет сомнения, что его первое свидание с царем оказалось отнюдь не последним[121].

Здесь не следует забывать, что Протопопов, завоевывая доверие человека, пользовался своей природной любезностью и приятными манерами. Вероятно, в данном случае это ему вполне удалось, поскольку уже спустя сравнительно короткое время русское общественное мнение было изумлено назначением Протопопова министром внутренних дел. Это, однако, был уже не первый случай, когда министров назначали из числа членов Государственной думы. Протопопов на своем новом посту заменил министра Хвостова, который также входил в состав Думы. Министром земледелия был бывший член Государственной думы граф Бобринский, позднее назначенный в Государственный совет. Однако если к подобным назначениям относились благожелательно, сказать этого о назначении Протопопова невозможно. Разногласия между ним и большей частью членов Думы были уже известны, а потому его утверждение на новом посту никак не могло улучшить, а, напротив, скорее еще более затруднило взаимоотношения правительства с Государственной думой.

В первые дни моего пребывания в Ставке Верховного главнокомандующего ввиду скорого открытия новой сессии с докладом к царю прибыл председатель Государственной думы Родзянко. Члены Думы были сильно взволнованы слухами о том, что министр внутренних дел Протопопов ведет дело к роспуску Думы, чего они, естественно, опасались, поскольку такая мера могла иметь совершенно непредсказуемые последствия. Благонамеренные представители всех образованных сословий России не могли иметь двух мнений о последствиях столь решительного политического хода. Встреча Родзянки с императором ни в коей мере не подтвердила обоснованность этих опасений. Однако его величество, пригласивший Родзянку к завтраку, не оставил его обедать, хотя поезд председателя Думы отходил только поздно вечером. Поскольку во время его прежних посещений Ставки дело обстояло иначе, Родзянко посчитал это неким намеком на недовольство царя работой Думы в целом или же его собственным докладом в частности.

Личные качества М. В. Родзянки, сыгравшие выдающуюся роль в первые дни coup d'état[122], заслуживают более подробного упоминания.

Принадлежа сам к старинному знатному роду одной из малороссийских губерний, Родзянко, еще в бытность свою молодым гвардейским офицером, благодаря женитьбе на княжне Голицыной породнился со всей русской аристократией. Тем не менее, не удовлетворившись перспективами военной карьеры, он вышел в отставку и работал в земстве.

В свое время, будучи председателем губернской земской управы, стал инициатором важной газетной полемики, благодаря которой его имя стало известно всем образованным людям России. После того как по окончании первой русской революции 1905 года в России началась политическая жизнь, Родзянко стал членом наиболее многочисленной и влиятельной партии октябристов и вошел в состав Государственной думы, а Дума третьего и четвертого созывов избирала его своим председателем. В этом качестве он, без сомнения, приобрел большую популярность, но при этом можно сказать, что его влияние на работу Государственной думы проявлялось не особенно отчетливо. Его деятельность как председателя вполне удовлетворяла не только большую часть депутатов центра, но также и членов обеих крайних группировок Думы. Обладая ораторским талантом и тем качеством, которое по-французски называется un esprit d'apropos (присутствие духа), он во всех случаях знал, как достойно представить важнейший законодательный институт, председателем которого он являлся. Он видел свой долг в поддержании на высоте престижа и значения молодого парламента, в котором иногда происходили непримиримые стычки крайне левых и крайне правых партий и с которым верховные правительственные учреждения не всегда хотели считаться. Имея значительное личное состояние, Родзянко во всех жизненных ситуациях демонстрировал полную независимость, что в то время только способствовало поднятию его престижа в общественных кругах. Мое давнее знакомство с ним упрощало наши взаимоотношения и общение; для большинства же времена были малоподходящими для полной откровенности при выражении своих взглядов и суждений.

В свой черед меня посетил и министр народного просвещения граф Игнатьев, кузен нашего военного атташе в Париже. Придерживаясь определенно монархических убеждений, тем не менее в его взглядах и деятельности проявлялся значительный либерализм. Граф понимал монархизм в наилучшем смысле этого слова. Невзирая на исключительное положение, в котором находилась страна в течение трех лет войны, министр всегда находил возможности для развития высших и средних учебных заведений (университетов и гимназий), продолжая работу по их реформированию. Одновременно он оказывал помощь всей провинциальной России в организации общего начального образования. В первую очередь реформа требовала реализации программы строительства и обустройства школ на всей территории огромных сельских районов России. Только люди, знакомые с особенностями русской провинциальной жизни, могут оценить трудности, с которыми приходилось сталкиваться при выполнении этой программы, в особенности принимая во внимание весьма ограниченное время, выделенное для ее завершения. Поскольку по многим важнейшим пунктам он не был согласен с действиями Протопопова, граф Игнатьев не единожды подавал царю прошение об освобождении себя от обязанностей министра, но каждый раз уступал настоятельному желанию императора, считавшего, что он должен сохранить свой пост.

Чаще всего в Ставку приезжал военный министр генерал Шуваев[123], в 1916 году заменивший генерала Поливанова[124], который был преемником генерала Сухомлинова.

В свое время его назначение на такую ответственную должность повсеместно критиковалось, поскольку близко знавшие его люди считали, что он не обладает достаточным [боевым] опытом. Лучшим объяснением его утверждения на этом посту может быть тот факт, что основная деятельность Военного министерства концентрировалась на снабжении армии всем необходимым для продолжения военных действий. В этой работе генерал Шуваев был непревзойденным мастером, поскольку в течение четырех лет занимал должность главного военного интенданта. С другой стороны, в результате он уделял все внимание исключительно вопросам снабжения армии. Про него говорили, что при обсуждении любого вопроса он неизменно переводил разговор на проблему солдатских сапог. И действительно, дело производства армейской обуви и снабжения ею войск генерал постиг в совершенстве. Я слышал от самого Шуваева, что он в заседании Совета министров прочел целую лекцию о производстве сапог. Он объяснял, что для снабжения русской армии десятью миллионами пар обуви, изготовленной по методу, предполагавшему использование для каждого сапога цельного куска кожи, не хватит всего рогатого скота, пасущегося на обширных полях [Центральной] России и Сибири.

О генерале Шуваеве я должен сказать, что по характеру он был человеком предельно честным и прямодушным; возможно, он имел привычку слишком часто называть себя «старым служакой» – в России это подразумевает прямоту, бескорыстие, верность царю и Отечеству и преданность только службе, а не отдельным личностям. Впрочем, именно таким человеком и был генерал Шуваев.

Но все же министром, с которым мне больше всего пришлось иметь дело, оказался министр земледелия[125].

Он был только недавно назначен на эту сложную и ответственную должность и был настолько перегружен работой, что только с большим трудом мог выделить время для поездок в Могилев. В ноябре и декабре ему пришлось предпринять длительную поездку по всей России, охватившую все важнейшие центры хлебной торговли. Следовало достигнуть договоренности с неправительственными организациями, и в первую очередь с местными земствами, о поставках провианта, требуемого военным интендантством. Во время поездки он намеревался заехать в Ставку. Этот план, однако, пришлось пересмотреть, так как его величество в начале декабря прибыл в столицу. Мне временно пришлось удовольствоваться консультациями с приехавшими в Ставку сотрудниками министра. В конце концов мне самому пришлось по необходимости отправиться в Петроград для подготовки международной конференции, запланированной на декабрь или январь.

Чтобы пояснить, насколько обширно было поле деятельности Министерства земледелия, достаточно сказать, что с первых дней войны это ведомство должно было удовлетворять все потребности военного интендантства, то есть обеспечивать поставки в армию большей части необходимых ей пищевых продуктов. Следует добавить, что в первый год войны, когда работу возглавлял такой деятельный и энергичный человек, как A. B. Кривошеин, Министерство земледелия выполняло свои задачи более чем успешно. Все потребности армии всегда полностью удовлетворялись, несмотря на отчасти недостаточную производительность сельского хозяйства и возможную продолжительность войны. Однако, когда министром земледелия был назначен граф Бобринский, в соответствии с требованиями общественных деятелей, которые заботились исключительно об интересах города и промышленных рабочих, были введены твердые цены на сельскохозяйственную продукцию без одновременного ограничения цен на предметы первой необходимости сельского населения. Такая практика явилась нарушением фундаментального экономического принципа сбалансированности спроса и предложения. Незаметно, но и неизбежно количество предпринимателей, работающих на рынке сельскохозяйственной продукции, стало сокращаться, а следовательно, столь же неизбежно, но для армии весьма чувствительно начали уменьшаться поставки провианта на ее склады. Было время, когда наличные запасы некоторых продуктов были достаточны для снабжения полков всей армии в течение полугода. Однако по мере увеличения численности вооруженных сил при одновременном сокращении поставок провианта эти резервы стали таять. Кроме того, требовалось подготовиться к весне – времени, когда скверные дороги непроходимы, что совпадает с началом полевых работ. В этот период даже в мирное время поток провизии, проходящей через руки посредников, стоящих между производителем и потребителем, совершенно иссякает. Тогда они могут забирать продукты только со складов, наполненных в зимний период на пристанях наших могучих рек. С открытием навигации провизия, запасы которой исчисляются миллионами тонн, отправляется по воде в центры ее потребления или на крупные железнодорожные узлы. В обязанности министра земледелия как раз и входит забота о наполнении этих складов.

Я хочу отдать должное русскому крестьянству и крупным землевладельцам – они никогда не отказывались поставлять на рынок сельскохозяйственную продукцию, будучи уверены, что эти продукты пойдут на нужды армии. Нередки были случаи, когда крестьяне добровольно собирали различную провизию, необходимую войскам, и в сопровождении избранных для этого людей целыми телегами отправляли прямиком в действующую армию. В то время когда я еще командовал корпусом, к нам приезжали из центра России и из далекой Сибири незнакомые люди, привозившие пожертвования своих односельчан. По большей части это происходило перед Рождеством и Пасхой во время затишья в действиях армии. Ближе к лету такой подвоз прекращался, поскольку только зимние морозы позволяли доставить к фронту большую часть продуктов неиспорченными.

Немалый интерес для меня представлял визит в Ставку министра торговли и промышленности князя Шаховского, в ведении которого находилось общее управление распределением всего добываемого в России минерального топлива. Топливный вопрос имел величайшую важность, поскольку его успешное или неудачное разрешение почти автоматически влияло на все остальные отрасли экономики страны. Однако все эти проблемы относились к области внутренней жизни или внутренней политики государства и, невзирая на общее затишье в боевых действиях, установившееся как на всех наших фронтах, так и на фронтах наших союзников, для начальника штаба Верховного главнокомандующего, без сомнения, основным вопросом оставалось ведение военных операций.

Глава 19 БОИ В РУМЫНИИ

Зима 1916/17 года не принесла успокоения русскому Верховному командованию. Причиной тому послужил характер развития военных действий вдоль румыно-австрийской и румыно-болгарской границ.

Вполне успешное, если не сказать – победоносное, наступление румынских войск в пределы Трансильвании в конце августа и начале сентября 1916 года длилось недолго. Затишье, постепенно установившееся на всех важных фронтах осенью этого года, стало большой удачей для австрогерманцев, позволив им перегруппировать войска, чтобы сначала остановить дальнейшее продвижение румынской армии, а затем и самим начать наступление. Румынские части, разбросанные почти на всем протяжении своей границы, на практике оказались неспособны оказать серьезное сопротивление австрогерманцам, тем более что резервы, имевшиеся у них вначале, очень быстро были брошены в бой. Первая помощь, которую мы оказали Румынии, – та самая, от которой она отказалась перед началом военных действий, – состояла в постепенном удлинении нашего левого фланга вдоль линии румыно-трансильванской границы. Разумеется, замена на этом участке румынских войск на русские позволила командованию румын получить свежие резервы; к несчастью, из-за природных условий они могли поступать только относительно небольшими партиями. Второе, что мы сделали для оказания помощи румынам, была посылка на левый берег Дуная, в Добруджу, особого корпуса, составленного из русских и сербских дивизий.

При отправке этих войск народ в России цеплялся за обманчивую надежду на то, что болгары не решатся обнажить меч на братьев и потомков тех солдат, которые менее сорока лет назад напоили болгарскую землю своей кровью, чтобы ее ценой создать независимую Болгарию. Вскоре, несмотря ни на что, эти иллюзии поблекли и окончательно умерли, когда этот самый русско-сербский корпус, столкнувшись в тяжелом кровопролитном бою с превосходящими силами болгар, потерпел серьезное поражение и постепенно отступил к железнодорожной линии Чернавода – Констанца для сокращения линии обороны. Этот участок фронта начал приобретать все большее и большее значение, так что в середине ноября этот изолированный корпус постоянно получал подкрепления, пока не превратился в отдельную Дунайскую армию, находившуюся в непосредственном подчинении Ставки. Командование ею было поручено генералу Сахарову. Начальником штаба у него стал генерал Шишкевич. Со временем эти начальники и штаб Дунайской армии составили ядро командования и штаба румынского фронта, но это произошло уже только в конце декабря.

Самое тяжелое время для румынской армии, без сомнения, наступило в ноябре-декабре. Защищая свою границу от Трансильванского выступа до Орсовы и далее наблюдая весь берег Дуная, относительно слабая румынская армия была вынуждена бороться с численно превосходящим ее противником. Но германцы имели и другое огромное преимущество. На их стороне сражались солдаты и командиры – как высокого ранга, так и младшие, – имевшие боевой опыт. Войска были хорошо обучены и полностью экипированы. Напротив, в распоряжении румынского командования были только совершенно необстрелянные части. Что же касается их боевого потенциала, то в общем можно утверждать, что румынские солдаты были хороши, чего никак нельзя сказать о штабных работниках и строевых командирах, в профессиональном отношении плохо подготовленных и не имевших достаточных военно-теоретических знаний. По их общему убеждению, наилучшим оружием являлась артиллерия, но даже и в этой области они ничего не знали о новых методах ее применения, разработанных в ходе нынешней войны. Поэтому помогать румынской армии пришлось союзникам: французская армия прислала своих военных специалистов, а русская – квалифицированных артиллерийских инструкторов.

Главой французских инструкторов был назначен генерал Бертло, ставший одновременно ближайшим советником по военным вопросам румынского короля Фердинанда. Очевидно, было весьма непросто управлять действиями войск, достоинства и недостатки которых были не вполне известны даже их собственным начальникам. Только этим я могу объяснить, почему все операции, предпринятые для отражения наступления германцев – несомненно владевших инициативой и имевших более подвижные войска, – планировались таким образом, как если бы румынские части умели с равным успехом вести траншейную войну и маневрировать на открытой местности. Особенно ярко это проявилось в конце ноября, когда германцы на нескольких направлениях пересекли границу и вторглись в Румынию. Все попытки остановить германское нашествие при помощи фланговых маневров и ударов по тылам наступающих колонн неизменно заканчивались разгромом румынских войск, а нередко и их пленением. С каждым днем число сохранявших боеспособность румынских дивизий все сокращалось, а опасность германской оккупации возрастала. Не требовалось особого воображения, чтобы предвидеть возможность прибытия австрогерманцев в румынскую столицу.

Тогда румынское Верховное командование и румынское правительство через своего военного представителя при Ставке генерала Коанду обратились к его величеству с просьбой оказать Румынии еще более действенную помощь не только путем замены на нашем левом фланге румынских частей нашими войсками, но вдобавок прислать несколько русских корпусов для непосредственной обороны Бухареста. На следующее утро царь сообщил мне о своем разговоре с генералом Коандой. Благодаря этому я случайно узнал, что в Ставке действует приказ, согласно которому старшие представители иностранных военных миссий испрашивали аудиенции у его величества, не сообщая об этом начальнику штаба. По этой причине подобный порядок конечно же нельзя было считать нормальным. В приватной беседе с царем иностранные представители с легкостью могли поставить его величество в неловкое положение, требующее немедленного точного ответа на их вопросы. В то же время невозможно было ожидать от Верховного главнокомандующего во всякое время достаточного знакомства с истинными фактами, имеющими касательство к поднятым ими проблемам. Подобный упрощенный порядок доступа к главе государства не допускается ни в одной цивилизованной стране даже применительно к иностранным послам, которые всегда договариваются об аудиенции при посредстве Министерства иностранных дел.

Этот случай дал мне удобную возможность довести до сведения глав иностранных миссий через их старших представителей, что они должны предупреждать меня о своем желании провести с его величеством деловую беседу, изложив при этом хотя бы в общих чертах ее предполагаемую тему.

Удовлетворение запроса румынского командования было делом очень непростым. Оно требовало переброски резервов сначала по нашим железным дорогам, а потом еще и по румынским. Сами резервы вынужденно должны были быть настолько крупными, чтобы мы могли надеяться либо на успех всей операции, либо, в крайнем случае, на формирование из них нового изолированного центра сопротивления. В то же время необходимо разъяснить здесь сущность обоюдной договоренности, имевшейся между главами русского и румынского командований. Включение в состав румынской армии небольших русских формирований могло привести только к их расчленению и, следовательно, всего лишь увеличило бы общую численность отступающих войск. По этой причине о немедленном выполнении румынской просьбы не могло быть и речи, однако подготовка к операции была начата незамедлительно. Что же до остального, то потребовалось только подтверждение предписанных ранее мероприятий, которые, в общих чертах, сводились к постепенной концентрации целых армий, которым предстояло заполнить большой разрыв между нашей левофланговой армией под командованием генерала Лечицкого, стоявшей на границе Трансильвании, и правым флангом Дунайской армии, действовавшей в то время в Добрудже. Но реализация этих планов могла происходить только очень медленно, что не позволяло вовремя помочь удержанию в наших руках Бухареста. Именно поэтому генерал Сахаров получил приказ за счет ослабления обороны Добруджи постепенно растянуть свои передовые линии вдоль Дуная с конечной целью подключить их к обороне румынской столицы.

Одновременно с выполнением этой директивы на левый фланг армии Лечицкого прибывал по частям резервный корпус генерала Деникина – того самого генерала, который при Временном правительстве с успехом занимал последовательно такие важные посты: начальника штаба Ставки в одном ряду с Алексеевым и Брусиловым, главнокомандующего армиями Западного фронта (на этой должности он заменил меня) и главнокомандующего Юго-Западным фронтом во время выступления Корнилова против Керенского. В тот момент он был арестован «советским» солдатским комитетом как главнокомандующий, открыто заявивший о своей верности Верховному главнокомандующему всех русских армий генералу Корнилову.

Появление этого корпуса дало мне возможность предложить генералу Коанде выяснить у румынского правительства, где и каким образом они могут использовать эти войска с целью непосредственной обороны Бухареста. В результате уже довольно поздно вечером в присутствии государя произошло совещание, на котором генерал Коанда сообщил мне, что румынское правительство нуждается в подкреплениях и, благодаря увеличению пропускной способности их железных дорог, получение нашей помощи окажется своевременным и вполне реальным делом. Необходимо отметить, что уже в то время со стороны всех русских военных начальников слышались серьезные нарекания на работу румынских железных дорог. Она была столь неудовлетворительна, что офицеры, приезжавшие из Румынии, утверждали, будто причина такого положения заключается не только в невежестве персонала, проявляемом при выполнении сложной работы, но и в явной недобросовестности железнодорожников, демонстрировавших активные прогерманские симпатии. Я не стану пытаться судить о справедливости этих утверждений. Не следует забывать, что во все времена во всех странах в периоды военных неудач выдвигались обвинения в предательстве. Поскольку наличие в Румынии прогерманских настроений являлось общепризнанным фактом, это давало богатую пищу для подозрений и разговоров о широко распространившейся в этой стране измене.

Обсудив все напрямую с румынским Генеральным штабом, сильно встревоженный генерал Коанда на следующий день сообщил мне, что Румыния, к несчастью, вынуждена отказаться от предложенной помощи. Он объяснил, что переброска к Бухаресту целого корпуса возможна только по железной дороге, но железнодорожная линия, которой можно было бы для этого воспользоваться, не справляется даже с перевозкой в Бухарест румынских дивизий, заменяемых на правом фланге румын войсками Лечицкого. В большой степени это можно объяснить тем, что указанная дорога в то время использовалась для эвакуации столицы, а потому была забита излишним количеством поездов. Со временем подвижной состав, выведенный из железнодорожной сети Западной Румынии, доставил румынским властям множество хлопот и затруднений. Из ответа генерала Коанды я смог понять, что при стратегическом развертывании вышеупомянутого русского корпуса, долженствовавшего закрыть разрыв между войсками Лечицкого и Сахарова, ни в коем случае нельзя полагаться на помощь румынских железных дорог. Для экономии времени и для возможного пресечения германского наступления следовало воспользоваться многочисленной русской кавалерией. Уже в это время одна конная дивизия за другой двигались походным порядком позади Юго-Западного фронта и постепенно направлялись в центр Румынии, оставляя позади наши пехотные корпуса.

Не следует забывать, что тогда стояла осень; дороги с твердым покрытием в Румынии почти совсем неизвестны, а большое движение по немощеным дорогам неизбежно очень скоро превращает их в непроходимое болото. Наши кавалеристы, в силу обстоятельств сидевшие в траншеях, не имели возможности поддерживать своих коней в состоянии, пригодном для совершения длительных маршей; на пути в Румынию лошадей приходилось кормить в основном не овсом, а кукурузой. Все перечисленное не могло не замедлять движения кавалерии и отрицательно сказывалось на эффективности ее действий в маневренных боях, к которым в большой степени сводились военные операции, проведение которых предполагалось в Валахии.

Время, необходимое для завершения всех упомянутых мероприятий, не давало нам никакого права надеяться, что нам удастся удержать Бухарест в своих руках. Однако рано или поздно соединение фронта Брусилова и Дунайской армии должно было все же произойти. Отсюда возникал вопрос о том, каким образом будет организовано верховное руководство образующегося фронта. Следовало принять во внимание, что на этом фронте произойдет смешение русских и румынских частей. В то же время не могло идти речи ни о раздельном командовании войсками, ни о создании фронта, прикрывающего плодородные губернии юга России, который не подчинялся бы русскому Верховному командованию. Предстояло решить, при чьем посредстве будет обеспечено подчинение румынских войск русскому Верховному главнокомандующему. На первый взгляд вопрос был легким, поскольку нашим главнокомандующим был сам царь, но, с другой стороны, представлял затруднения, так как во главе румынской армии стоял король Румынии Фердинанд.

Действительно, сорок лет назад румынский король Карл[126], в то время еще великий князь, подчинялся великому князю Николаю Николаевичу, брату правившего тогда императора Александра II.

Начавшийся обмен телеграммами не привел к согласованию простого решения, которое могло состоять в организации румынского фронта на той же основе и под таким же управлением, что и остальные русские фронты. Было необходимо создать более сложную систему, которая обеспечивала бы следующее положение: король Фердинанд рассматривается нами как главнокомандующий румынским фронтом, составленным из русских и румынских частей; при этом ни слова не говорится о его подчинении русскому Верховному командованию. Король в качестве главнокомандующего фронтом назначает себе заместителя, в военном отношении подчиненного русскому Верховному главнокомандующему, – генерала Сахарова, который с точки зрения русских войск обладает правами главнокомандующего. При нем создается русский штаб, начальником которого становится генерал Шишкевич, а также, для поддержания отношений с румынскими войсками, румынский штаб, главой которого назначается генерал Презано[127].

Практика показала, что столь необычная структура управления не приводила к сколько-нибудь необычным трениям. Между генералом Сахаровым и румынским королем установились нормальные отношения. В результате совместные боевые действия русских и румынских войск протекали успешно благодаря бескорыстной взаимопомощи.

Отвод русских войск, численностью до двух корпусов, с правого на левый берег Дуная поначалу был предпринят в попытке отстоять Бухарест, а затем закрыть левый участок будущего румынского фронта, что привело к необходимости оставления русскими войсками линии Чернавода – Констанца. Сначала они несколько отодвинулись назад для сокращения своего фронта и занятия более удобных позиций, но превосходящие силы болгаро-турецких войск отбросили их дальше в направлении долин нижнего Дуная. В начале 1917 года русским частям после упорных боев пришлось постепенно эвакуировать всю Добруджу. Важнее было сохранить свое присутствие на правом берегу Серета, нежели удержать небольшой участок на правом берегу Дуная. Следует учитывать, что ежегодно в течение нескольких недель из-за плывущих по течению льдин судоходство по Дунаю совершенно невозможно. Русские войска, остававшиеся на правом берегу реки, в то время поддерживали связь со своей базой и получали оттуда все жизненно необходимое посредством канатного парома, находившегося вблизи от Измаила. Для такого большого отряда пропускная способность этой переправы была недостаточна, и существовала большая вероятность, что наши войска, остававшиеся на правой стороне Дуная, могут попасть в критическое положение, имея перед собой превосходящие силы неприятеля при отсутствии позади надежной линии для подхода подкреплений или пути к отступлению. Концентрация приблизительно шести русских кавалерийских дивизий к западу от линии Серета давала нам возможность сосредоточить русские корпуса, которым для этой цели приходилось следовать по обычным дорогам. Там они могли объединенными силами поддержать отступающие румынские войска и остановить германское наступление на восток. Можно было с уверенностью рассчитывать на то, что прибывшие русские войска вскоре окажутся в состоянии заполнить все незащищенное пространство между левым флангом армии генерала Лечицкого и правым флангом Дунайской армии, которая под командованием генерала Сахарова постепенно отходила от Бухареста в северо-восточном направлении. Затем, невзирая на продолжавшееся отступление румынских войск, русским частям после ряда упорных боев удалось остановить дальнейшее продвижение австрогерманцев на правом берегу реки Серет.

По мере того, как русские части вступали в контакт с германскими войсками, остатки румын, и так уже достаточно потрепанные, посылались дальше в тыл, где их переформировывали, пополняли и, можно сказать, обучали перед тем, как они вновь обретали способность участвовать в боевых действиях. Тем не менее часть румынских войск, составлявших правый фланг всей румынской позиции, все еще сохраняла боеспособность. В их числе следует отметить бригаду в составе восемнадцати батальонов калараши[128] под командованием генерала Стурдзы[129].

Остальные боеспособные румынские войска были подкреплены несколькими русскими кавалерийскими дивизиями, среди которых был корпус генерала Маннергейма[130] – того самого, чье имя стало известно всему миру в начале весны 1918 года, когда он организовал и возглавил финляндскую Белую гвардию.

С каждым днем способность румынской армии к сопротивлению падала, а протяженность доверенного ей фронта постепенно уменьшалась. В начале 1917 года румынские части занимали только тридцатикилометровый участок линии обороны в Трансильванских Карпатах. Мало-помалу налаживалась организация управления румынского фронта, хотя здесь пришлось столкнуться со многими сложностями ввиду необходимости формирования новых штабов.

Но самые большие трудности были связаны с управлением и реорганизацией железных дорог. Было необходимо согласовать работу русской и румынской железнодорожных сетей. Ни одна из них не функционировала должным образом, однако – по различным причинам, что еще больше усложняло положение. Румынские дороги страдали от перегруженности путей и станций подвижным составом, выведенным с линий, уже попавших в руки неприятеля. Эти вагоны по большей части были загружены различными товарами, эвакуированными из оставленной столицы. Другим недостатком румынских железных дорог была недостаточная готовность их персонала к напряженной работе в военное время. Напротив, наши дороги в тот же период начали испытывать нехватку подвижного состава, но наши железнодорожники уже привыкли к работе в тяжелых условиях и изыскивали возможности для достижения наилучших результатов с имевшимися в их распоряжении недостаточными средствами. Это было особенно трудно по той причине, что ширина колеи наших путей не совпадала с принятой на румынских железных дорогах. Несмотря ни на что, наше положение на новом румынском фронте с каждым днем становилось легче, а работа постепенно входила в нормальное русло. Существовала и другая проблема, создававшая множество затруднений как военным властям союзников, так, в особенности, румынскому правительству, – снабжение войск и населения, и в первую очередь той его части, которая покинула Валахию перед вторжением австрогерманцев. Этот вопрос был теснейшим образом связан с работой железных дорог. Если русские части, спешившие на помощь румынской армии, по плану кампании должны были походным порядком преодолеть сотни километров, то легко сделать вывод, что железные дороги не справлялись с поставленными перед ними задачами. Тем не менее ценой невероятных усилий и взаимных уступок как с нашей, так и с румынской стороны удалось добиться положения, при котором ни наши войска на румынских границах, ни население не страдало от серьезной нехватки продовольствия. Крупнейший провал в работе железных дорог произошел при эвакуации больных и раненых, но даже в этом случае было предпринято все физически возможное. Несмотря на свой преклонный возраст, для правильной организации дела неутомимую энергию проявлял глава санитарного департамента принц Александр Ольденбург[131].

Будучи человеком чрезвычайно вспыльчивым, он не терпел недобросовестной работы окружающих. Разумеется, подчиненные страшились его гнева, однако при подготовке к его приезду все приводилось в исправность и ремонтировалось; все недостающее изыскивалось, поскольку было очень трудно скрыть что-либо от его внимательного и опытного взгляда. В этом смысле его инспекции основных санитарных учреждений бывали весьма полезны.

Таким образом, русские предприняли в румынской армии полную реорганизацию, проведенную, впрочем, на фронте сократившейся протяженности. Такие перемены могли быть осуществлены только ценой истощения наших резервов на других фронтах, что было позволительно только в период зимнего затишья в боях. Необходимо было думать о приближающейся весне в связи с ожидаемым наступлением всех союзников. Конференция представителей союзных армий, имевшая место в ноябре месяце в Париже, признала необходимым договориться, насколько это будет возможно, о переходе в наступление всех союзников в одно и то же время. Кроме того, участники конференции договорились предпринять свое первое согласованное наступление в начале 1917 года. Это решение было принято на основе предположения, что зима для русской армии является наилучшим временем года для ведения наступательных операций. Надо полагать, что в данном случае они вспомнили об успешной зимней кампании 1812 года, которая привела к полному разгрому армии Наполеона. Возможно, еще имелась в виду зимняя кампания 1914–1915 годов, но в обоих случаях отсутствовала какая-либо аналогия с приближающимися боевыми действиями 1917 года.

Операции февраля и марта 1916 года были тому достаточным подтверждением. Не менее необходимо принять в расчет решение Межсоюзной военной конференции о возможности подготовки к активным действиям уже в январе или феврале. Что же касается весны и лета 1917 года, то было необходимо полностью подготовиться к усилению снабжения материальными ресурсами, которые поступали как из нашей страны, так и поставлялись союзниками. Штаб Главной квартиры был занят также работой по подготовке материалов, которые предстояло рассмотреть на конференции главнокомандующих всех наших фронтов. Такие совещания под председательством Верховного главнокомандующего проходили несколько раз в год, однако собрать всех главнокомандующих было возможно только в зимний период кампании. Данное совещание предполагалось созвать в конце декабря 1916 года так же, как это имело место в декабре 1915-го.

Глава 20 СВОБОДНАЯ ПОЛЬША. ПРОБЛЕМА ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ

Несмотря на то что в начале декабря румынский вопрос не был еще полностью решен, меры, предпринимаемые нами для его возможного удачного разрешения, уже начинали сказываться. Приближалось 9 декабря – праздник Святого Георгия, и лица из свиты царя обратились ко мне с вопросом: известно ли мне, где намерен император провести этот день? Останется ли он в Ставке или же отправится на один из фронтов, чтобы быть в праздничный день ближе к своим войскам; или поедет в Петроград вместе с императрицей и дочерями, чей скорый отъезд из Могилева был уже, по всей видимости, решен?

Во время первого же доклада я коснулся этой темы и выяснил, что царь не намерен торжественно отмечать праздник, а проведет этот день в дороге между Могилевом и Царским Селом. Его величество выехал из Ставки в назначенное время. Перед отъездом царя я решился на первой аудиенции затронуть польский вопрос, который, по моему мнению, до той поры не получил достаточно определенного разрешения. Перед тем как генерал Алексеев уехал из Ставки, мне представился удобный случай изложить перед ним свои взгляды по данной проблеме, и теперь я был совершенно уверен, что наши суждения о ней ни в чем существенном не отличаются. Я убедился, что в случае его возвращения на пост начальника штаба моя работа будет продолжена в том же духе.

Первый шаг к решению польского вопроса был сделан великим князем Николаем Николаевичем, который в самом начале войны обратился к польскому народу с официальным обращением, призывая поляков идти в бой рука об руку с Россией и обещая, что победоносное завершение войны принесет всей польской нации полную автономию под скипетром русского царя. Великий князь действовал тогда по праву Верховного главнокомандующего; какого рода указания он получил по этому поводу от русского самодержца и какую роль играло в этом русское правительство – ни русский народ, ни наши союзники, ни враги знать не могли. Чтобы поддержать интерес к вопросу во время сессии Государственной думы, тогдашний председатель Совета министров И. Л. Горемыкин в своем выступлении перед Думой объявил для общего сведения, что одной из целей войны с германцами является объединение всех провинций бывшего Королевства Польского в единое целое с намерением предоставить Польше полную автономию в пределах Российской империи. Германское правительство, видя, с каким интересом польский народ воспринял это российское заявление, предположило, что сама Германия может столкнуться со значительными трудностями при управлении Польшей. Поэтому оно сочло необходимым в конце 1916 года, в надежде сформировать из русских поляков некую подчиненную Германии польскую армию, заявить о создании в будущем независимого Польского королевства.

Эта декларация не вызвала немедленного ответа русского правительства. Несмотря на это, было совершенно ясно, что будущее Польское королевство в варианте, предложенном Германией, могло бы обладать только иллюзией независимости. К тому же германское правительство говорило исключительно о русской части Польши, оставляя совершенно открытым вопрос об остальных двух третях этой страны, остававшихся во владении Германии и Австрии. Намереваясь затронуть польскую проблему в докладе царю, я решил убедить его величество в том, что настал момент, когда весь польский народ должен услышать от него самого, каким образом российский самодержец считает необходимым разрешить польский вопрос. Кроме того, я предполагал показать царю, что время для полумер закончилось и что польский вопрос требует ясного и определенного решения. Только таким образом можно разрубить гордиев узел, который на протяжении более чем двух столетий сковывал две славянские нации, и улучшить положение польского народа, части которого были не только в русском подданстве, но находились также под властью наших врагов.

Иными словами, я решил, что в будущем польская проблема должна быть непременно урегулирована таким способом, чтобы у России и Польши оставалось бы только одно общее, а именно – общая граница двух независимых государств. Прочие нерешенные вопросы, которые могут представлять интерес исключительно для самого польского народа, должны быть независимо решены поляками без всякого иностранного вмешательства. В действительности это был принцип, со временем провозглашенный русской революцией, но получивший совершенно превратное истолкование под названием «принцип самоопределения наций»[132].

По моему мнению, такое урегулирование польского вопроса было не только лучшим способом соблюсти интересы польского народа, но также и интересы России – в первую очередь в ближайшем, но даже и в отдаленном будущем. Дважды за время доклада царю я анализировал детали польской проблемы, подробно рассматривая все выгоды и недостатки столь радикального решения. Перечисление здесь всех приведенных мной аргументов заняло бы слишком много места. Достаточно сказать, что каждый раз мои доклады царю длились больше часа. Будучи уверен, что император согласен с моими доводами, я должен был воспользоваться первым удобным случаем, чтобы подкрепить их актом высочайшего волеизъявления, который был бы доведен до общего сведения.

Речь императора Вильгельма, произнесенная в декабре 1916 года, в которой он сформулировал совершенно ясные предложения о мире с союзниками, предоставила такую возможность. Было необходимо в той или иной форме высказать нашим врагам ту несомненную истину, что, хотя для объявления войны достаточно заявления одного государства, для заключения мира необходимо согласие по крайней мере двух сторон конфликта. Действительно, в феврале 1918 года русские максималисты[133], в соответствии с заявлениями месье Троцкого, захотели доказать противное, объявив Германии, что в случае если она желает продолжать войну против России, то большевики, представителем которых и был Троцкий, прекращают борьбу с германской армией, а потому считают, что война между Германией и Россией закончена.

Многие могут сказать, что невероятное поведение русских максималистов опровергает давным-давно установленную истину, которая гласит – ничто не ново под солнцем. Однако на самом деле они только воспользовались прочно забытым способом ведения подобных дел. Новым такое решение могло считаться, если бы было принято народами, населявшими в XVI столетии Центральную Америку, когда они столкнулись с диким, по их мнению, завоевателем в лице Эрнандо Кортеса и нескольких тысяч его последователей. Об ацтеках и инках большинство из нас имеет только самое смутное представление. Остается верить, что правители этих весьма цивилизованных, но изнеженных народов имели полную поддержку своих соплеменников. Однако, по счастью, все ныне происходящее в России доказывает, что не только Троцкий, но и люди, обманутые им самим и ему подобными типами, не имеют ничего общего со здоровыми элементами русского народа и российского общества, хотя в настоящий момент этот факт еще малозаметен.

Накануне 19 декабря его величество после десятидневного отсутствия возвратился из Царского Села в Ставку. Его семейство, за исключением цесаревича, осталось под Петроградом. Во время одной из первых аудиенций я спросил у царя, не считает ли он желательным вместо отдачи обычного новогоднего приказа по армии и флоту незамедлительно издать соответствующий высочайший приказ и в нем дать ответ кайзеру. Император Вильгельм, как видно из его слов, придерживается мнения, что, поскольку общеевропейская война началась по его инициативе и в удобный для него срок, то и ее окончание в момент, выгодный для Германии, также зависит только от него самого. Государь согласился с этим предложением и спросил только, кто должен написать текст приказа. 25 декабря во время обычной аудиенции я представил царю проект, попросив не подписывать его тотчас же, но забрать с собой и возвратить мне на следующий день. Кроме того, я просил его величество обратить особое внимание на следующее: в той части, где указываются причины необходимости продолжения войны, говорится, что жизненные интересы России неотделимы от установления свободы судоходства через проливы Константинополя и Дарданелл и от наших намерений создать свободную Польшу из ее трех ныне разделенных провинций. Я обратил внимание царя на то, что слова «свободная Польша» не являются определением автономии, но означают нечто значительно большее и гораздо более определенное; и на то, что, обнародовав подобный документ, царь принимает на себя ясные обязательства, отказаться от выполнения которых будет уже невозможно. В тот же вечер его величество возвратил мне текст приказа, сделав в нем всего одно добавление. В том месте, где царь обращается к своим войскам со словами «моя армия», он вставил еще «и мой флот». Несомненно, с моей стороны это было непростительное упущение. На полях проекта приказа имелась резолюция: «Представить мне завтра для подписания».

На следующий день царь, подписывая приказ, сказал: «Я помечу его 25 декабря (12-м по старому стилю), поскольку одобрил его вчера, а вчера как раз был Святой Спиридон-поворот[134]. Даст бог, этот приказ как раз ознаменует поворот к лучшему в наших военных действиях».

Святой Спиридон прозван русским народом «поворотом», так как в этот день, 25 декабря, солнце поворачивает с зимы на лето. Увы, поворот действительно произошел очень скоро, но получил совершенно иной смысл и противоположное направление. В тот же день высочайший приказ разослали в войска. Но кроме того, было очень важно, чтобы одновременно с ним ознакомились как наши союзники, так и неприятель. Поэтому было решено перевести текст приказа на французский язык и на следующий день по беспроволочному телеграфу передать в Париж, причем возникла необходимость быстро получить правильный и одновременно буквальный перевод. Не имея времени сам заняться этим делом, я пригласил к себе на квартиру главу французской военной миссии при Ставке генерала Жанена. Его совершенное знание русского языка гарантировало хороший результат. Закончив работу, генерал направил мне французский текст. С некоторыми незначительными изменениями высочайший приказ благодаря радио стал известен нашим союзникам и противникам. Я случайно сохранил телеграмму за № 144, отправленную 28 декабря из Лондона нашим послом графом Бенкендорфом, в которой говорится следующее: «Я счастлив сообщить, что вся британская пресса единодушно и с большим энтузиазмом пишет об высочайшем приказе, изданном нашим государем. Созданное им впечатление глубоко и благотворно. Ничто не могло быть выражено более полно и удачно. Я имел честь быть принятым королем, который конфиденциально выразил мне свое искреннее и глубокое удовлетворение». Подписано: «Бенкендорф». Тем не менее, насколько мне известно, наиболее глубокое впечатление приказ государя произвел на польское общество в самой России. Поляки как в России, так и за границей увидели в словах приказа безусловную решимость российского самодержца урегулировать польский вопрос к полному удовлетворению всего польского народа. Более того, сделать это предполагалось в форме, на которую по собственной воле ни в коем случае не могли согласиться Центральные державы. В результате, как говорили мне сами поляки, в иных польских домах текст высочайшего приказа в застекленных рамах вывешивали на стены. Некоторые поляки видели в приказе залог начала новой эпохи в жизни своего народа. Несмотря на это, события пока не позволили чаяниям польского народа воплотиться в жизнь.

Настоятельная необходимость принятия мер, которые привели бы к увеличению численности наших вооруженных сил, вызванная увеличением длины русского фронта с 1300 до 1700 километров, требовала созыва в Ставке совещания главнокомандующих всех фронтов. Было очень важно выслушать их соображения по определенным вопросам и выяснить, когда и в каких пределах упомянутые меры могут быть реализованы на практике. Также был необходим обмен мнениями и получение сведений, которые бы уже в скором будущем позволили Главному командованию решить вопросы о времени, месте и масштабах наступательных операций, которые следовало запланировать и провести. Их следовало согласовать с пожеланиями и возможностями наших союзников. Теперь настало время для созыва второго совещания для решения вопросов снабжения армии продовольствием и снаряжением. В совещании должны были принять участие не только чины военного интендантства, но и представители различных министерств, и в первую очередь – министерств земледелия и путей сообщения. Поскольку успех всех военных операций в огромной степени зависит от средств, выделенных для их проведения, то это совещание должно было предшествовать совещанию по военным вопросам. Кто-то из свиты императора сообщил мне, что примерно в конце декабря царь хотел бы еще раз съездить в Царское Село. Тем не менее, когда я известил государя о необходимости отложить конференцию командующих, чтобы сначала провести совещание чинов военной администрации, его величество не произнес ни слова, дающего мне понять, что тем самым я расстраиваю его планы. Совещание по хозяйственным вопросам я назначил на 27 декабря; оно обещало стать весьма многочисленным, поскольку требовалось пригласить не только представителей всех фронтов и родов оружия, но и ответственных чиновников тех министерств и ведомств, которые занимались снабжением армии всем необходимым. По причине занятости другими делами для меня было невозможно от начала до конца председательствовать на этом совещании, поэтому я должен был ограничиться открытием первого заседания, выбрав для него день и круг вопросов, подлежащих обсуждению, после чего уступил председательское место генерал-квартирмейстеру Ставки генералу Егориевскому[135].

Ближе к концу работы совещания он сообщил мне о результатах его работы, и я опять председательствовал на его закрытии. Совещание заложило основы для будущих согласованных действий всех заинтересованных учреждений. Наиболее сложный из обсуждавшихся вопросов касался определения насущных потребностей армии и возможности их постепенного удовлетворения. Обстоятельства требовали поставки войскам всего необходимого провианта во избежание закупок любых пищевых продуктов в зоне боевых действий. Кроме того, военные склады, осенью почти истощившие свои запасы, нуждались в их пополнении перед началом приближающихся операций. При рассмотрении вопроса о прокормлении 10 миллионов ртов приведенные на совещании цифры были столь огромны, что железные дороги не имели возможности справиться с проблемой доставки продовольствия. Несмотря на это, было необходимо решить данный вопрос другим путем, рассчитав предварительно, какие ресурсы железные дороги в действительности выделяют для перевозок.

Необходимо объяснить, почему интендантству требовалось обеспечить питанием в зоне боевых действий 10 миллионов человек, не считая резервов. Дело в том, что в это число включались не только войска со своими тыловыми базами, но и очень большое количество других организаций, персонал которых составляли добровольные работники, а отчасти и население прифронтовой зоны, так же как и беженцы, живущие в этих районах. Наконец, еще одно обстоятельство делало число 10 миллионов несколько преувеличенным. Оно заключалось в том, что главный интендант учитывал не реальные цифры, а официальные; иначе говоря, списочный состав военнослужащих. Если бы цифры не были завышены, а также при условии, что войска не могли бы приобретать многие продукты в районах, соседствующих с зоной боевых действий, то не было бы никаких оснований надеяться, что к весне удастся пополнить необходимыми запасами базовые тыловые склады, удовлетворяя одновременно текущие потребности армии. Результаты дискуссии, в которой участвовали все приехавшие на совещание, позволяли надеяться, что со временем действительные потребности войск будут удовлетворены и что поставки всего необходимого для армии будут постепенно возрастать. Кроме того, совещание указало на необходимость достижения единства и согласия между руководителями трех министерств, от которых зависело снабжение войск, – Министерства земледелия, которое занималось планированием производства и заготовкой продуктов питания; Министерства торговли и промышленности, которое регулировало выпуск и поставки некоторых видов продукции, и прежде всего – угля; наконец, Министерства путей сообщения, деятельность которого зависела от работы второго, а в отношении снабжения армии продовольствием – от первого из упомянутых министерств.

Попытка за короткое время достичь соглашения с этими министерствами путем почтовой переписки ни к чему не вела, а надеяться на одновременный приезд в Ставку трех министров не приходилось. Единственная возможность заключалась в том, что я при первом удобном случае должен был сам отправиться в Петроград и там при личных встречах договориться о делах. Для этого мне приходилось на несколько дней покинуть Главную квартиру, в связи с чем возникал вопрос: кому я на время своего отсутствия должен поручить управление армией? В первую очередь было необходимо выбрать подходящую кандидатуру на должность заместителя начальника штаба – человека, который внушал бы мне доверие и обладал достаточным знанием дела. Я уже говорил, что после моего прибытия в Ставку вопрос о создании поста заместителя начальника штаба Верховного главнокомандующего был решен и санкционирован царем. Я остановил свой выбор на генерале Клембовском[136], который в то время командовал 11-й армией.

Генерал Алексеев одобрил его назначение, что для меня было очень важно. Генерал Клембовский прибыл в Могилев 28 декабря, накануне дня, назначенного для открытия совещания командующих фронтами. Утром 29-го числа после своего обычного доклада я представил его царю, а после завтрака он уже принимал участие в работе совещания. Прежняя работа генерала Клембовского в совершенстве подготовила его для новой должности. Достаточно сказать, что он более года был начальником штаба фронта, которым командовал генерал Брусилов, как раз в период успешного брусиловского наступления летом 1916 года[137].

Перед этим он командовал корпусом, а в течение нескольких последних месяцев – 11-й армией. По прибытии Клембовского я смог передать ему многие вопросы, не имевшие особой значимости, но требовавшие много времени для разрешения. Это позволило мне не только уделять больше внимания более важным делам, но даже выделить некоторое время для отдыха и верховых прогулок по окрестностям Могилева. Не меньшее облегчение своей работы я получил после того, как пост генерал-квартирмейстера занял генерал Лукомский. Этот выбор я сделал также с согласия генерала Алексеева.

Прежняя служба генерала Лукомского гарантировала, что он станет, по английской поговорке, «человеком на своем месте». Перед войной он специально занимался подготовкой мобилизации русской армии, которая и была великолепно проведена под его руководством. После назначения генерала Шуваева военным министром генерал Лукомский во время войны успешно командовал пехотной дивизией. В последние месяцы он занимал пост начальника штаба одной из армий. Тот факт, что выбор двух этих лиц – генералов Клембовского и Лукомского – был оправдан, подтверждается тем, что Временное правительство назначило их обоих на высокие должности. Они закончили свою военную карьеру после неудачной попытки Корнилова произвести частичный coup d'état, Клембовский в тот момент являлся главнокомандующим армиями Северного фронта, а Лукомский – начальником штаба при Верховном главнокомандующем Корнилове.

Для иллюстрации трудностей, с которыми сталкивалось проведение наших мер по изысканию и поставкам в армию продовольствия, я позволю себе привести несколько характерных примеров.

Важнейшими продуктами, совершенно необходимыми солдату, являются хлеб и мясо. Трудности при закупке зерна коренились в низких фиксированных ценах, которые лишали важнейшего производителя хлеба – крестьянина – какой бы то ни было выгоды от поставки зерна на продажу. Не меньшие трудности были связаны с транспортировкой зерна от миллионов сельских хозяев на станции железных дорог, что еще усугублялось тяжелыми условиями труда, сокращением поголовья лошадей и условиями перевозки провианта, позволявшими осуществлять поставки только в зимние месяцы на санях.

Зима считается лучшим временем для перевозок, но природа, как будто издеваясь над расчетами человека, часто не создает условий для их реализации. Зима 1916/17 года в двух отношениях нарушила наши планы. Во-первых, морозы, в особенности в декабре в хлебородных губерниях, были так сильны, что женщины, которые в деревне, как правило, и выполняют большую часть обычных крестьянских работ, отказывались выезжать с гружеными возами из сел на станции железных дорог, так как многие такие поездки занимали не несколько часов, а целые дни. Вдобавок ко всему, в январе и феврале начались снежные бураны и заносы, которые не только препятствовали доставке зерна на станции, но и нарушали упорядоченную работу железнодорожного транспорта. Мороз доходил до 30 и 35 градусов по Цельсию. Из-за скверного качества минерального топлива локомотивы оказывались неспособны поддерживать давление пара, необходимое для движения груженых составов. Паровозы на целые часы останавливались между станциями, чтобы поднять пар, достаточный для продолжения движения.

Иллюстрацией трудностей, с которыми мы столкнулись при реализации требуемых мероприятий экономического характера, может служить следующее. Силою обстоятельств даже в начале войны снабжение армии мясом по большей части приходилось осуществлять, доставляя из отдаленных районов Сибири живых животных. Кроме того, вагоны грузоподъемностью 16 тонн вмещали всего лишь 12–14 голов крупного рогатого скота, что после забоя давало не более 21/2 тонны мяса. Этот пример показывает, насколько можно было улучшить работу железнодорожного транспорта при условии отправки на фронт из районов закупки живого скота консервированного мяса в жестяных банках. Такие перерабатывающие фабрики перед войной существовали, но объем производимых на них для нужд армии консервов был пренебрежимо мал. Развитие этих производств или строительство вагонов-холодильников могло бы облегчить значительно работу железных дорог. Основная трудность заключалась в расширении существующих или создании новых фабрик, изготавливающих консервные банки. Возведение холодильных складов было давно намечено, но откладывалось из-за задержки со строительством вагонов-рефрижераторов. При этом в очередной раз медлительность нашей промышленности проявилась в отсутствии оборудования для производства холодильников.

Во время военно-административного совещания были со всей очевидностью продемонстрированы неэффективность производства угля и ошибки, совершенные в этой отрасли промышленности, а также влияние, которое количество добытого угля оказывает на работу железнодорожного транспорта и заводов, а следовательно, и на удовлетворение всех потребностей русской армии. За время войны потребление угля в стране сильно возросло, а поставки его из-за границы значительно сократились. В особенности увеличилась потребность в угле на рельсовом транспорте, что объяснялось как огромностью работы, выпавшей на его долю, так и ростом самой железнодорожной сети за два с половиной года войны. В подтверждение можно привести следующие цифры: за период с начала войны до января 1917 года в районах, находившихся под управлением армейских штабов и военной администрации, то есть на долготе Архангельска, Ржева и Полтавы, протяженность новопостроенных железных дорог превысила 6 тысяч километров. Кроме того, развитие пристанционных путей на важных железнодорожных узлах и прочих станциях также потребовало укладки еще немногим более 6 тысяч километров рельсов. За двадцать лет, с 1890 по 1910 год, в России было построено 35 тысяч километров железных дорог, то есть в среднем в год по 1750 километров. За период с 1860 по 1910 год длина построенных дорог составила 68 тысяч километров, или в среднем за год 1360 километров. За два военных года с января 1915 по январь 1917 года было проложено 6800 километров рельсовых дорог, то есть в среднем 3400 за год. Если бы за двадцать лет наиболее интенсивного развития своей железнодорожной системы Россия строила бы в среднем за год столько же дорог, как во время войны, то к началу боевых действий страна имела бы вдвое большую железнодорожную сеть. Необходимо учесть еще строительство больших заводов в центре России, прокладку в Сибири вторых путей на всем протяжении однопутной Транссибирской железной дороги, переделку узкоколейной Московско-Архангельской линии на широкую колею с использованием тяжелых рельсов и строительство Мурманской железной дороги, открытой в декабре 1916 года. Совершенно ясно, какую колоссальную программу железнодорожного строительства реализовало Министерство путей сообщения в Центральной России и, по указаниям главного начальника военных сообщений Ставки, на театре военных действий. Огромную помощь при прокладке путей оказывали железнодорожные батальоны, сформированные по указанию Ставки; они также занимались эксплуатацией железных дорог на захваченной нами вражеской территории. Они же восстанавливали разрушенные пути и выводили из строя те линии, которые могли попасть в руки врага. Эти батальоны отправляли и в центральные районы империи для ускорения строительства новых железных дорог и для их эксплуатации после открытия движения. Несмотря на все перечисленное, армия и общественное мнение в центре России были совершенно незнакомы с трудностью работы по эксплуатации старых и строительству новых дорог и с препятствиями, которые приходилось при этом преодолевать. Поэтому повсюду раздавались бесконечные жалобы на неудовлетворительную работу железнодорожного транспорта. Причину такого положения люди не без основания видели в трениях, которые возникали между министром путей сообщения и главным начальником военных сообщений – иначе говоря, с самой Ставкой. Поскольку недовольство работой учреждений всегда оборачивается против отдельных лиц, в войсках существовало убеждение, что большая часть вины лежит на главном начальнике военных сообщений генерале Ронжине[138].

Генерал Алексеев, понимая, насколько несправедливы эти обвинения, не желал лишиться помощи Ронжина и не видел достаточных причин для его увольнения от должности.

Ознакомившись с положением дел и видя, что в отношениях между Министерством путей сообщения и Управлением военных перевозок имеются трения, от которых страдает работа, я пришел к заключению, что необходима не только замена отдельных лиц, но и совершенная перестройка всей работы. После личного разговора с Треповым как с министром путей сообщения и совещания с его товарищем министра Войновским-Кригером, который вскоре сам возглавил это министерство, были согласованы основы будущего преобразования. Создавалась должность товарища министра путей сообщения при Ставке Верховного главнокомандующего. На него возлагалось руководство военными сообщениями на театре военных действий. Он действует исключительно по указаниям начальника штаба Ставки и, следовательно, ему подчинен. Товарищ министра должен назначаться из числа генералов, хорошо знакомых с работой железных дорог в военное время; выбор пал на генерал-майора Кислякова[139].

Его талант, энергия и способности проявились во время войны на различных военно-административных должностях и служили залогом того, что он своими действиями оправдает уже упоминавшуюся английскую поговорку. Разумеется, Трепов захотел лично познакомиться с генералом Кисляковым и посовещаться с ним; Войновский-Кригер был с ним знаком по совместной работе. Я хорошо знал репутацию этого генерала, которую он составил своей деятельностью в войсках 6-го армейского корпуса, а лично познакомился с ним во время совещания 27 декабря. После того как я посоветовался с генералом Алексеевым и получил его одобрение предполагаемых перемен и назначения Кислякова – впрочем, не без некоторых сомнений с его стороны, реорганизация была проведена. В январе месяце я повез генерала Кислякова в Царское Село. Там в моем присутствии он доложил царю основные причины предлагаемых преобразований и рассказал о сущности своей будущей работы. Вскоре после этого вышел приказ о его назначении. Насколько мне известно, его деятельностью был удовлетворен даже генерал Алексеев, который всегда опасался того, что начальник штаба Ставки может лишиться абсолютного контроля за работой прифронтовых железных дорог. Довольны остались и все непосредственно подчиненные ему командующие вместе со своими начальниками штабов, прибывшие после возвращения императора.

По мнению Временного комитета Государственной думы и Временного правительства генерал Кисляков оказался замешанным в августовском заговоре Корнилова. Он был взят на подозрение и арестован. Дальнейшая его судьба мне неизвестна. Удалось ли ему бежать из заключения, подобно остальным генералам, арестованным по той же причине вместе с Корниловым, был ли он освобожден раньше или до сих пор находится в заключении, дожидаясь решения того, что даже сейчас еще называется «справедливым судом»?

Военно-административное совещание закончилось 28 декабря. В случае возникновения каких-либо возражений со стороны главнокомандующих я намеревался разъяснить им сущность некоторых из одобренных этим совещанием и ожидавших реализации мер, а также причины, которые делали их выполнение необходимым. Нет сомнения, что некоторые из принятых решений шли вразрез с интересами армии. Тем не менее серьезные недостатки в снабжении и скудость имеющихся в их распоряжении средств помогли примирить командующих фронтами с этими неприятностями. Те же причины способствовали принятию мер, направленных на то, чтобы упомянутые решения не повредили боеспособности войск и не препятствовали выполнению планов подготовки предполагаемого весеннего наступления по всем фронтам.

Глава 21 ПОДГОТОВКА К НАСТУПЛЕНИЮ 1917 ГОДА. УБИЙСТВО РАСПУТИНА

Я назначил совещание главнокомандующих на 29 декабря 1916 года; эта дата получила высочайшее утверждение. В предварительном докладе императору я представил ему список вопросов, подлежащих рассмотрению конференции, чтобы решения, которые будут в должное время по ним приняты, не вызвали возражений главнокомандующих, ответственных за их выполнение. Кроме того, я подал его величеству список лиц, которые должны были принять участие в совещании. Государь напомнил мне о необходимости пригласить бывшего главнокомандующего Юго-Западным фронтом генерала Иванова.

Состав участников совещания был следующий: помимо его величества и меня самого как начальника штаба императора были приглашены три главнокомандующих и, за невозможностью приезда генерала Сахарова, его представитель генерал Беляев, посланный в августе к королю Румынии в качестве уполномоченного русской армии; начальник Морского штаба Верховного главнокомандующего адмирал Русин; военный министр Шуваев; великий князь Сергей Михайлович в качестве руководителя формированием и снабжением новых артиллерийских частей; наконец, генерал Клембовский, только что назначенный моим заместителем. Главнокомандующих сопровождали начальники их штабов.

Основными вопросами, подлежавшими обсуждению конференции, являлись предстоящие наступательные операции. Следовало определить время начала наступлений, фронты, на которых они будут проводиться, и силы, которые будет необходимо или возможно в них использовать.

Из Франции уже поступили сообщения, что союзники, желающие в кампании 1917 года сохранить инициативу в своих руках, полагают, что операции должны начаться зимой 1916/17 года. Как я уже писал, они пребывали в убеждении, что, принимая во внимание климат, этот период является наилучшим для наступления русской армии. Предполагалось, что к тому времени к наступлению будет готова и итальянская армия. Разумеется, активные действия по необходимости несколько затихнут во время весенней распутицы, чтобы летом возобновиться с еще большей силой.

У нас имелись серьезные основания согласиться с этим решением, которое было принято в ноябре 1916 год на конференции в Шантильи[140], но, с другой стороны, по уже упомянутым мной причинам зимняя кампания в условиях нашего климата не могла принести успеха, что недавно было подкреплено новыми примерами.

На совещании было принято следующее компромиссное решение: на случай, если союзники действительно начнут в январе или феврале зимнее наступление, мы должны подготовиться на всех фронтах к активным действиям, которые, однако, должны быть незначительными по масштабам и предприниматься малыми силами. Широкому развитию боевых действий препятствовали отсутствие у нас в тот момент достаточных резервов и опасение, что большой расход снарядов сделает их запасы недостаточными для летнего наступления. Для него было необходимо иметь адекватное количество боевого снаряжения и тактических соединений всех видов пехоты и артиллерии. Я не раз уже упоминал о том, что увеличение протяженности русского фронта приблизительно на 400 километров поглотило почти все резервы трех наших фронтов. Должен добавить, что, к счастью для нас, в конце 1916 года большая часть резервов была сконцентрирована на Юго-Западном фронте, то есть в относительной близости от нового румынского фронта. Сомнительно, смогли ли бы наши железные дороги вовремя перевезти такое значительное количество армейских корпусов с более удаленного фронта.

Главнокомандующим также было предложено обсудить вопрос о сокращении на нашем европейском театре военных действий численности конницы путем уменьшения количества приданных армейским корпусам кавалерийских частей, поскольку такое сокращение в некоторой степени облегчит работу интендантства в части поставок фуража.

Эту кавалерию с большим успехом можно было использовать на других театрах боевых действий. Каждому армейскому корпусу в то время придавался отдельный казачий полк или сотня (состоявшая примерно из двухсот человек) из резервистов второй очереди. Однако после перехода армии к позиционной войне эти полки потеряли почти все военное значение. Их служба состояла в основном в обеспечении связи и выполнении военно-административных функций. Предполагалось свести эти полки в четыре-пять дивизий и направить их в Кавказскую армию. Было предложено по прибытии усилить ими действовавший в Персии отряд генерала Баратова[141], с тем чтобы он мог оказывать более действенную помощь британской армии, действовавшей в Месопотамии на Багдадском направлении.

Мысль об оказании более существенной помощи нашему союзнику – Великобритании – очень импонировала царю, и он сильно заинтересовался планом, предусматривавшим использование упомянутых дивизий на персидском театре войны. В течение зимы казачьи полки были переведены на территорию Области войска Донского и частично – на Кавказ, после чего перегруппированы в дивизии из 24 сотен; при этих дивизиях началось также формирование пехотных батальонов. Дальнейшему выполнению этого плана помешало неожиданное начало русской революции.

Главнокомандующим была предложена следующая схема формирования новых частей. Предлагалось взять по одному батальону от каждого из восьми полков, которые входили в армейский корпус, состоявший из двух дивизий; добавить к этим восьми батальонам еще четыре, забрав из старых полков целые роты, вместо которых сформировать в полках новые роты из пополнений. Каждые двенадцать батальонов следовало объединять в дивизию из четырех полков. Таким образом, старые дивизии шестнадцатибатальонного состава превращались, естественно, в дивизии из двенадцати батальонов, сведенных в четыре полка. Благодаря этому приблизительно шестьдесят русских армейских корпусов, имевших по две дивизии тридцатидвухбатальонного состава, превращались в корпуса из трех дивизий, в каждой из которых было в общем по тридцать шесть батальонов. Далее, на Северном и Северо-Западном фронтах к этому времени должны были быть сформированы двенадцать дивизий шестнадцатибатальонного состава за счет доведения войсковых частей до штатной численности. Дело было в том, что уже весной 1916 года каждая кавалерийская дивизия имела по одному приданному ей пехотному батальону, состоявшему из трех пеших эскадронов.

В соответствии с новым предложением эти батальоны предполагалось объединить в стрелковые полки трехбатальонного состава, оставив их в составе регулярных кавалерийских или казачьих дивизий. С целью укомплектования этих новых частей одновременно офицерами и нижними чинами в каждом из существовавших кавалерийских полков было необходимо сократить количество эскадронов с шести до четырех. Вначале предполагалось, что данные меры коснутся только казаков. Считалось, что регулярная кавалерия сможет выделить для формирования упомянутых пехотных батальонов достаточное количество офицеров и нижних чинов из состава полковых резервов и без применения новой схемы. Тем не менее совещание по предложению генерала Брусилова нашло возможным ввести ее во всей кавалерии. План преобразования дивизий из шестнадцати батальонов в двенадцатибатальонные не встретил возражений у участников совещания и был одобрен императором. Время, необходимое для проведения столь радикальных перемен, естественным образом вынудило нас приурочить основное наступление к началу лета 1917 года.

Решения совещания давали русской армии в круглых цифрах около пятисот новых батальонов, или шестидесяти новых дивизий, не считая приблизительно сорока пехотных полков, оставшихся в составе кавалерии. Такое значительное увеличение армии предполагало создание новых дивизионных и полковых штабов, необходимость влить в армию огромные подкрепления, наконец, самое трудное – формирование новых войсковых обозов и транспорта, что частично делалось за счет некоторого ослабления существующих полковых и дивизионных тыловых учреждений. За эти преобразования взялись немедленно и энергично, и вскоре многие вновь сформированные дивизии на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах – несмотря на разгульные революционные дни в марте – стали мало чем отличаться от старых дивизий. Самые трудные проблемы возникли на румынском фронте, где русские войска продолжали вести бои до конца января 1917 года, а к преобразованиям приступили только еще через два месяца.

Слабость плана заключалась в невозможности снабжения новых дивизий собственной артиллерией. К решению этой проблемы нам пришлось подойти следующим образом. Поскольку новые армейские корпуса, состоявшие из трех дивизий, имели только по две артиллерийские бригады, то в условиях траншейной войны артиллерии приходилось постоянно находиться на боевых позициях – что, должен с сожалением признать, часто происходило и раньше. В то же время две из трех пехотных дивизий корпуса могли занимать передовую линию, а третья оставаться в резерве армейского корпуса. Периодическая смена дивизий давала пехоте время на отдых от жизни в окопах и позволяла значительно более регулярно проводить обучение войск. Предполагалось, что такое положение с артиллерией будет только временным.

Следовало энергично продолжать создание новых артиллерийских бригад и отдельных батальонов полевой и мортирной артиллерии. Сразу же по формировании эти части незамедлительно вводились в состав новых пехотных дивизий, причем основные трудности при оснащении новых батарей состояли не столько в недостатке самих орудий, сколько в нехватке всех остальных материалов артиллерийского снабжения и конского состава. Поэтому главнокомандующим был представлен план создания так называемых «позиционных батарей», орудия и прислуга которых доставлялись из тыла, а подвоз боеприпасов и всего остального обеспечивался бы уже самими артиллерийскими начальниками. Подобные батареи предлагалось устанавливать на пассивных участках фронта, то есть в пунктах, редко подвергавшихся вражеским атакам и мало пригодных для нашего собственного наступления. Кавалерийские дивизии, боевая ценность которых для пехотного боя возросла почти троекратно, должны были в ближайшем будущем получить восьмиорудийные мортирные батальоны. Орудия для них – 4,5-дюймовые гаубицы – поступали из Англии.

Но основное увеличение нашей артиллерии для будущих операций должно было произойти за счет тяжелой артиллерии калибров 6, 8, 10, 11 и 12 дюймов, которую мы рассчитывали получить от наших союзников. Ее прибытие на фронт ожидалось не ранее мая месяца, что являлось еще одной основательной причиной того, почему мы должны были отложить начало своих основных наступательных действий по крайней мере до конца мая. На совещании рассматривались все аргументы за и против проведения наступления на том или ином фронте. Что же до точного определения того, на каком фронте будет наноситься главный удар, а каким достанутся вспомогательные роли, то совещание постановило, что главнокомандующие группами армий должны будут не позднее конца января получить на этот счет особые приказы Верховного главнокомандующего. Окончательное решение будет принято после того, как царь ознакомится со всеми подробностями и получит возможность остановить свой выбор на одном из представленных ему вариантов.

Важнейшие вопросы, предложенные на рассмотрение совещания, были решены 29 декабря на двух заседаниях, прошедших с перерывом для обеда. 30-го числа, во время обычного доклада императору, который я доверил сделать генералам Клембовскому и Лукомскому, под моим председательством совещание возобновилось для обсуждения различных второстепенных вопросов, решение которых не требовало одобрения государя. По окончании обычных докладов на собрании появился император. После перерыва на завтрак совещание продолжилось. Еще днем раньше стало совершенно ясно, что работа может быть закончена 30-го, что давало бы императору возможность в тот же день выехать в Царское Село.

Во время перерыва, прежде чем отправиться во дворец на завтрак, я зашел к себе в кабинет для решения каких-то не терпящих отлагательства вопросов. Там мой адъютант Арнгольд сообщил мне, что по Могилеву распространяются слухи об убийстве Распутина. Я, однако, не придал рассказу адъютанта никакого значения, поскольку вокруг фигуры «старца» ходило множество всевозможных сплетен. Перед тем как сесть за стол, император отозвал меня в сторону, чтобы поговорить о конференции и о том, в каком духе ему следует выступить при ее закрытии. Слова царя не вызвали у меня каких-либо замечаний. Вскоре после завтрака совещание возобновилось и закончило свою работу примерно за 3/4 часа до предполагаемого отправления царского поезда из Могилева. Будучи совершенно уверен, что император удалится во дворец к ожидавшему его цесаревичу, я пошел в штаб, чтобы подписать несколько срочных телеграмм, которые передал мне Лукомский, повторивший при этом все те же могилевские слухи об убийстве Распутина. Приехав на вокзал минут за двадцать до отправления поезда, я нашел императора прохаживающимся по платформе в компании генерала Воейкова. День был морозный и ветреный, и стоять на месте было холодно. Позднее мне говорили, что Воейков тогда уже сообщил императору о произошедшем в Петрограде убийстве Распутина – событии, которое столь страшно отразилось на судьбах России. После моего появления на платформе император до самого отправления гулял со мной взад и вперед вдоль поезда. Я и сам предполагал в скором времени выехать в столицу для урегулирования различных проблем, возникших у интендантства, а также для решения вопросов, связанных с Межсоюзнической конференцией, открытие которой в скором времени ожидалось в Петрограде. Я рассказал царю о своем намерении, сообщив, что в мое отсутствие обязанности начальника штаба будет исполнять генерал Клембовский, и заручился согласием его величества. Кроме того, я попросил у государя разрешения в экстренных случаях приезжать к нему в Царское Село из Петрограда. В убийство Распутина я не верил; поэтому, возможно, и не сделал попытки разобраться в душевном состоянии императора. Тем не менее должен сказать, что ни при закрытии совещания, ни на платформе я не заметил в поведении его величества ничего необычного, хотя он в то время уже знал о случившемся.

За время моего четырехмесячного пребывания на посту начальника штаба в общественной жизни России оставалось очень мало тем из области как внутренней, так и внешней политики, которых бы я не обсуждал в разговорах с императором. Единственный вопрос, которого я из принципиальных соображений никогда не затрагивал, касался так называемого «старца» Распутина, самое имя которого я всегда избегал произносить в присутствии царя. Достаточным основанием такого поведения может служить то, что я, единожды заговорив на эту тему, считал бы себя обязанным изучить ее до конца и полностью выяснить все подробности, опираясь при этом не на слухи, но исключительно на непреложные факты. Я не мог говорить о том, что только слышал от кого-либо. Эти истории так сильно отличались друг от друга и были настолько противоречивы, а иногда и просто абсурдны, что не имелось никакой возможности определить, где начинается правда и где кончаются выдумки.

Вернувшись с вокзала в Главную квартиру, где под председательством генерала Клембовского продолжали совещаться главнокомандующие, я продолжил работу собрания, которое продлилось весь вечер, после чего все присутствующие разъехались по своим штаб-квартирам.

Тогда был рассмотрен еще один важный вопрос, касавшийся численности солдат, которые в течение 1917 года потребуются для подкрепления армий. Прогноз, составленный в Ставке незадолго до моего прибытия, и донесения, полученные военным министром, меня не удовлетворяли; они поражали своей избыточностью. Проведенные расчеты показывали, что потери будут достигать 500 тысяч человек за каждый из летних месяцев, да еще по 150 тысяч в месяц за полгода относительного затишья, то есть на один только год для замены выбывших из строя требовалось немногим менее 4 миллионов солдат. В тот момент в резерве проходило обучение чуть менее 2 миллионов, а ранней весной 1917 года ожидалось поступление еще до 700 тысяч новобранцев, что в общем составляло около 2500 тысяч пополнения. На этом основании был сделан вывод, что предстоит призвать в армию дополнительно 1500 тысяч человек населения. Министерства внутренних дел, земледелия и торговли, ознакомившись с этими цифрами, заявили, что столь масштабный призыв на военную службу ляжет тяжелым бременем на все отрасли экономики страны и в первую очередь отразится на производстве продукции для армии и что они считают невозможным согласиться с подобными требованиями. Можно было бы думать, что три прошедшие кампании, а именно – сражения 1914–1915 годов (зимой отдыха у войск не было) и летние бои в 1915 и 1916 годах, давали достаточные цифровые данные для определения средних потерь, которые несет за год русская армия. Тем не менее, основываясь на своем старом предположении, что будущая кампания будет кратковременной, Военное министерство не провело точных расчетов.

Нам пришлось решать данный вопрос другим методом, используя при этом самые разные средства. Было известно, что на военную службу вплоть до декабря 1916 года было призвано – в круглых цифрах – более 14 миллионов человек, тогда как интендантство снабжало не более 10 миллионов. Разницу между этими числами составляли потери армии убитыми, ранеными, попавшими в плен и без вести пропавшими. Частичное подтверждение числа убитых, раненых и пленных было получено на основании списков, составляемых военным министром для императора. Другие расчеты потерь, проведенные, однако, на основании приблизительных оценок, дали практически такие же результаты, а именно убыль 4500 тысяч человек за три кампании. Основываясь на полученных цифрах, я предложил весной 1917 года ограничиться призывом новобранцев, достигших девятнадцатилетнего возраста, и возвращением в строй излечившихся больных и раненых, ежемесячное количество которых считалось тогда от 50 до 60 тысяч человек. Я должен еще упомянуть об упорно циркулировавших как в обществе, так и среди бюрократии слухах, согласно которым число дезертиров, скрывавшихся по деревням, достигало непомерной величины – от одного до двух миллионов человек. Упомянутые уже расчеты и сравнение численности призванного в армию мужского населения с числом людей, действительно находящихся на службе, показывали, что количество дезертиров в любом случае сильно преувеличено. Конечно, число солдат, прибывших из действующей армии и живущих внутри страны или путешествующих по железным дорогам, временами было огромно; начиная с 1915 года количество нижних чинов, получивших отпуск, колебалось от 2 до 5 процентов списочного состава частей. Следовательно, бывали моменты, когда одновременно в отпуске находилось по полумиллиону солдат. Если добавить сюда выздоравливающих раненых, получивших разрешение перед возвращением в строй посетить свои деревни, и нижних чинов, посланных по служебным делам во внутренние районы страны, то нет ничего удивительного в том, что огромные массы солдат, временно живущих по домам или двигающихся по железным дорогам, приводили к распространению легенд об огромном числе дезертиров.

Касательно действий, которые в 1917 году предполагалось предпринять согласованно с нашими союзниками, было решено, что в случае, если союзники начнут наступление во второй половине зимы, мы должны будем провести на каждом из фронтов заранее подготовленные боевые операции на сравнительно небольших участках позиций длиной от пятнадцати до двадцати километров, не имея намерений особенно глубоко проникать во вражеское расположение. Сущность этих операций заключалась в сковывании австро-германских войск, занимавших позиции на их Восточном фронте. К моменту, когда наши союзники начнут весеннее наступление, мы также должны быть готовы двинуться вперед, пустив в дело наибольшее возможное количество армейских корпусов и используя максимальное количество материальных ресурсов. Такие операции должны быть проведены на всех четырех фронтах. Об окончательном выборе места для нанесения главного удара будет сообщено несколько позднее, чтобы максимально уменьшить вероятность того, что враг получит эти сведения путем шпионажа, разведки или верного анализа обстановки. Не менее трех четвертей всей тяжелой артиллерии, уже вступившей в строй зимой 1916/17 года или пока еще создаваемой, будет отправлено на фронт, выбранный для основного наступления. Вскоре из этой артиллерии был сформирован 48-й армейский корпус, отданный под команду генерала Шейдемана, о котором я уже упоминал в связи с нашими наступательными действиями в окрестностях Двинска. Особенность этого корпуса состояла в том, что все его боевые части были исключительно артиллерийскими; в остальном он примерно соответствовал обыкновенному армейскому корпусу.

На следующий день, 31 декабря, поступило окончательное подтверждение информации об убийстве Распутина. С уверенностью могу сказать, что это известие было воспринято всеми как свидетельство начала существенного очищения политической атмосферы. Люди думали, что это убийство устранит одну из основных причин возникновения всевозможных абсурдных россказней, сеявших в народе смуту. В действительности же произошло обратное. Случилось так, что убийство «старца» послужило толчком к возникновению еще больших внутренних волнений и к более широкому распространению всякого рода нелепых слухов, связанных с его именем. Убийство Распутина было настолько серьезным событием, что мне пришлось отложить поездку в Петроград, тем более что открытие Межсоюзнической конференции по независящим от нас причинам было перенесено на середину января 1917 года.

Рассуждал я следующим образом: моя поездка в столицу станет первым посещением Петрограда начальником штаба Ставки за все время войны, поскольку ни один из моих предшественников, не имея заместителя, вполне осведомленного обо всех текущих делах, не мог позволить себе отлучиться из Главной квартиры хотя бы всего на несколько дней. Даже прямой телефонный провод, проложенный, кстати, только в ноябре 1916 года, не мог решить всех проблем. Я опасался, что мое прибытие в Петроград могут связать с убийством Распутина. Кроме того, если по той или иной причине за время короткого пребывания в столице мне не удастся посетить императора – а в тот момент с военной точки зрения необходимость такой встречи отсутствовала – то мое поведение могут ошибочно посчитать признаком нарушения нормальных отношений между Верховным главнокомандующим и начальником штаба Ставки. Подобная идея могла иметь весьма серьезные последствия, если бы со временем получила распространение в войсках. Мне пришлось отложить свою поездку до Нового года (по старому стилю) – только тогда я смог выехать в Петроград.

Глава 22 ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПЕРЕМЕНЫ В ПЕТРОГРАДЕ

Вскоре по прибытии императора в Царское Село произошло несколько событий, имевших важное внутриполитическое значение. Председатель Совета министров А. Ф. Трепов вторично просил государя об отставке со своего поста. На сей раз его прошение было принято. Основной причиной отставки он назвал неудобство своего положения в Государственной думе, членам которой он пообещал – не сумев исполнить обещанного – замену нескольких министров, и среди них – министра внутренних дел Протопопова.

После открытия в ноябре сессии Государственной думы стало ясно, что ни о какой совместной работе ее членов с министром внутренних дел Протопоповым не может быть и речи. Достаточно сказать, что министр ни разу не отважился подняться на думскую трибуну. Он избегал даже появляться в стенах Думы. Преемником А. Ф. Трепова был назначен князь Голицын; заседания Думы прерваны, а новая сессия назначена на конец февраля. Перерыв в заседаниях можно было объяснить желанием нового председателя Совета министров князя Голицына войти в курс текущих дел, прежде чем начать изучение находящихся на рассмотрении Думы законодательных предложений и выступить с речью при открытии новой сессии. Назначение князя Голицына стало неожиданностью как в российских правительственных кругах, так и для политических деятелей. Когда-то, еще до первой революции 1905 года, князь Голицын, ничем особым не выделяясь, губернаторствовал в Архангельске и в Твери. Став затем сенатором, он не принимал активного участия в политической жизни страны. Естественно, в Петрограде велось много разговоров о причинах, по которым император выбрал князя Голицына. Большинство было склонно объяснять это назначение тем, что князь был известен императрице как член так называемого Татьянинского комитета[142] и Комитета помощи русским военнопленным в Германии.

В первом из двух этих комитетов, созданном для оказания помощи семьям лиц, пострадавших от войны, председательствовала любимая дочь императора великая княжна Татьяна; второй возглавляла сама императрица.

Общественное мнение выражало изумление по поводу вручения столь ответственного поста такому малоопытному человеку, никогда не имевшему связей в думских кругах и отставшему от административной работы; признавалось, впрочем, что в пользу нового премьера свидетельствует его честность, доброжелательность и спокойный характер, соединенные с горячим патриотизмом и прекрасными гражданскими качествами. Многие были довольны уже тем, что пост председателя Совета министров не достался Протопопову. Вскоре после его назначения о Голицыне говорили, что он намерен использовать все свое влияние для замены Протопопова каким-либо другим лицом. Рассчитывали на то, что он сможет повлиять на императрицу, поскольку встречается с ней не только в качестве премьер-министра, но и как член вышеупомянутых комитетов. Об этом намерении он говорил мне лично, и у меня нет оснований предполагать, что в действительности он не стремился добиться его выполнения.

Другим весьма значимым событием стало назначение военным министром вместо Шуваева генерала Беляева. С августа 1916 года генерал Беляев был представителем русской армии при главной квартире короля Румынии Фердинанда. Когда советником Фердинанда Румынского был назначен генерал Сахаров, должность генерала Беляева была упразднена. Последним поручением, которое он выполнял в прежнем качестве, стал его приезд в декабре 1916 года в Ставку на совещание главнокомандующих, где он представлял генерала Сахарова. Перед войной и во время мобилизации он служил одним из заместителей начальника Генерального штаба и имел какое-то отношение к составлению так называемых «большой» и «малой» программ увеличения численности армий. Великолепные результаты мобилизации обеспечили ему репутацию талантливого кабинетного работника. Благодаря этому уже в ноябре 1915 года ходили упорные слухи относительно того, что в случае ухода с поста военного министра генерала Поливанова его преемником будет назначен Беляев и что тогдашний председатель Совета министров И. Л. Горемыкин, естественно, эту идею одобряет.

Совершенно случайно я приехал в Петроград примерно в середине ноября 1915 года и задержался в городе на два дня – за всю войну вплоть до декабря 1916 года это было мое единственное посещение столицы. Будучи лично близко знаком с И. Л. Горемыкиным, я счел необходимым посетить его и просветить насчет того, что представляет собой генерал Беляев как солдат и администратор. Я, помнится, высоко оценив добросовестную работу Беляева, связанную с проведением мобилизации, сравнил тогда его назначение на пост военного министра с назначением министром финансов очень опытного бухгалтера, вполне овладевшего правилами ведения учетных книг, но совершенно невежественного во всем, что касается финансовой науки. Я не мог не отдать должное тщательности и аккуратности, которые отличали необыкновенно методичную работу генерала Беляева, и его всестороннее знание правил кабинетной управленческой деятельности. Одновременно я указал на многие недостатки генерала, которые делали его неподходящим кандидатом на столь высокий пост. Кроме того, он не пользовался авторитетом у армейских начальников. В декабре 1916 года во время его посещения Ставки возник вопрос о его дальнейшей службе. Сам он просил о назначении на строевую должность, рассчитывая получить командование армейским корпусом. Поскольку он не имел серьезного опыта командования войсками в боевой обстановке, я считал, что будет вполне достаточно назначить его начальником пехотной дивизии. В этом смысле я и говорил о нем с императором. Его величество, прощаясь с Беляевым перед его отъездом в штаб-квартиру генерала Сахарова для доклада о совещании, сообщил ему о своем решении сделать его командиром дивизии. Примерно 1или 2 января, вскоре после того, как государь отбыл из Могилева, я получил от него телеграмму, в соответствии с которой генералу Беляеву следовало немедленно выехать в Петроград и явиться к императору. Сначала я не придал этой телеграмме никакого значения, и только по прошествии некоторого времени я неожиданно понял, что Беляев был вызван в связи с его назначением на какой-то административный пост. Тем не менее мне и в голову не могло прийти, что в Петрограде его назначат военным министром. Тут определенно чувствовалось влияние императрицы, которая была знакома с Беляевым по тем же комитетам, что и с князем Голицыным.

Не меньшее изумление в правительственных кругах Петрограда и у публики вызвал перерыв в работе Думы. Сам этот факт ввиду перемен в руководстве правительства мог бы считаться вполне естественным, если бы не упорное распространение слухов о будущей деятельности законодательных учреждений, об их отношениях с министром внутренних дел Протопоповым, целью которого было добиться в конце концов управления страной без вмешательства Думы или Государственного совета. Получив по телеграфу разрешение императора на свою поездку в Петроград, я по прибытии в столицу в первую очередь постарался договориться о встречах с такими людьми, как князь Голицын, новый министр путей сообщения Войновский-Кригер, министр земледелия Риттих[143] и военный министр Беляев.

Я посчитал, что терять время на разговоры с министром Протопоповым бессмысленно, а потому просто заехал к нему и оставил визитную карточку. Больше всего мне хотелось не спеша и без помех обсудить с министром иностранных дел H. H. Покровским[144] вопросы, связанные с приближающейся Межсоюзнической конференцией.

Пока пост председателя Совета министров занимал Трепов, предполагалось, что он же будет председательствовать и на конференции. Очевидно, теперь император собирался передать эти обязанности князю Голицыну. По крайней мере, сам князь рассказал мне, что он, пытаясь убедить его величество не назначать его премьер-министром, в качестве одного из аргументов выдвигал трудности, которые возникнут у него в связи с необходимостью председательствовать на Межсоюзнической конференции. Затронув в разговоре со мной эту тему, князь Голицын с готовностью согласился на назначение председателем конференции министра иностранных дел Покровского. Мы сошлись на том, что я доложу об этом императору. В разговоре князь Голицын объяснил мне, что вполне сознает опасность не только роспуска Государственной думы, но даже отсрочки открытия ее сессии, в особенности – на неопределенное время.

Вскоре по приезде в столицу я встретился с Покровским. В продолжительной беседе мы согласовали вопросы о подготовке конференции, его готовности председательствовать на ней и о созыве предварительного совещания для окончательного определения программы работ Межсоюзнической конференции. Во время встречи мы договорились, что с приветственной речью на открытии конференции перед ее участниками выступит Покровский. После него к собравшимся обращусь я с изложением причин созыва конференции и основополагающих принципов, которым должна следовать ее работа. Далее я должен был остановиться на необходимости более последовательного проведения на практике принципа, закрепленного в 1916 году на Парижской конференции. Мне следовало напомнить присутствующим о единстве наших общих интересов и о необходимости более равномерного распределения материальных ресурсов, имеющихся в распоряжении союзников, что способствовало бы достижению общей цели.

Я воспользовался беседой с Покровским для того, чтобы обсудить с ним вопрос о поляках и о славянских народах вообще. Дело в том, что князь Голицын сообщил мне о желании императора создать под своим председательством комиссию из видных политиков и высших чиновников гражданской администрации, деятельность которой должна была способствовать решению польского вопроса.

Не меньшую важность для славянского вопроса имело правильное отношение к чешской проблеме, которая, должен с сожалением признать, не получила верного решения, соответствовавшего пожеланиям Чешского национального комитета[145].

С одним из его членов М. Р. Штефаником[146] у меня уже состоялась подробная беседа, в ходе которой мы достигли полного взаимопонимания по основным аспектам чешской проблемы, и прежде всего – относительно первых конкретных шагов ее решения, главным из которых было создание добровольческих чешских воинских частей.

Не менее полезными оказались и мои встречи с министрами земледелия и путей сообщения. С последним мы определили основные направления деятельности генерала Кислякова, который в первую очередь должен был заниматься координацией работы внутренних железнодорожных линий с дорогами прифронтовой полосы. От министра земледелия я узнал о результатах его поездки по России и об успехе мер, направленных на увеличение подвоза зерна на железнодорожные станции и, что самое важное, к речным пристаням. Во всех хлебородных губерниях, где он побывал, губернские земства проявляли полную готовность к сотрудничеству. Сосредоточение запасов хлеба на речных пристанях гарантировало поставки продовольствия в армию, столицы и центры оборонной промышленности на весь период весенней распутицы и весенних полевых работ, то есть на то время, когда крестьяне перестают возить зерно на железные дороги. По словам министра, на нескольких станциях запасы зерна были столь велики, что уполномоченным Министерства земледелия пришлось распорядиться о прекращении его подвоза крестьянами ввиду недостатка крытых зернохранилищ, а также по причине нехватки железнодорожных вагонов для перевозки уже собранного на армейские склады. В общем, положение с закупкой зерна казалось весьма благополучным.

2днако в следующие месяцы обстановка сильно изменилась, причем исключительно по причинам природного характера. Необыкновенно сильные морозы, установившиеся в январе, пришлось испытать на себе и участникам Межсоюзнической конференции как во время их пребывания в Петрограде, так и при посещении наших фронтов. В феврале к морозам добавились метели, и в результате снежных заносов прекратилось всякое движение на некоторых железнодорожных линиях и в хлебородных районах.

В тот день, когда я оставил у Протопопова свою визитную карточку, адъютант Арнгольд доложил мне, что по телефону от имени министра получено сообщение с просьбой сообщить, в какое время я могу его принять. У меня не имелось никаких причин для отказа от такой встречи. Более того, мне было очень интересно узнать, почему Протопопову пришлось в отношении меня сменить гнев на милость и просить о свидании, которое, как мне казалось, должно было носить характер делового разговора. Встреча произошла на следующий день в номере гостиницы «Астория», в которой я тогда остановился. В начале войны про «Асторию», выстроенную на Исаакиевской площади напротив германского посольства, ходили самые разные слухи. Было установлено, что строительство гостиницы велось с привлечением германского капитала, а управляли ей германские представители, которые, возможно, попутно занимались шпионажем. Тогда существовало расхожее мнение, что всякий германский подданный и любой представитель германских интересов, будучи за границей, просто обязан помогать германскому Генеральному штабу в получении информации обо всем, что происходит в сопредельных странах, причем не важно, живут ли в них друзья Германии или ее вероятные противники. Вследствие этого гостиница была реквизирована, и управление ею было поручено русским офицерам запаса. Она была специально отведена для размещения военнослужащих, прибывших с фронта по служебным надобностям или в короткий отпуск. Большинство постояльцев гостиницы составляли приезжие из армий или из-за границы и живущие в Петрограде дипломаты.

Я принял Протопопова с расчетом предоставить ему возможность высказать все, что он сочтет нужным. Добиться этого оказалось совсем просто, поскольку приблизительно за два с половиной часа нашей беседы говорил почти исключительно он один. Незадолго до нашей встречи кто-то рассказал мне со слов самого Протопопова, что он надеется без особых хлопот привлечь меня на свою сторону и, может быть, даже сделать своим человеком. Что хотел сказать этим Протопопов, мне не объяснили. Однако если его слова передали мне правильно, то было резонно предположить, что он надеялся убедить меня в правильности курса своей внутренней и, возможно, внешней политики. В ходе двухчасового разговора он не касался вопросов военной и иностранной политики. Следует еще упомянуть, что он не был в числе участников Межсоюзнической конференции. Если бы данные вопросы его действительно сильно интересовали, Протопопов мог без особого труда попросить императора назначить его одним из ее делегатов. Насколько мне известно, никаких попыток в этом направлении он не предпринимал.

Вкратце его политическая программа состояла в следующем. По его выражению, правительство должно было во внутренней политике делать ставку на промышленные центры, но не на те, где «вложенный рубль приносит рубль прибыли», а на такие, в которых «прибыль составляет копейку на копейку». В ответ на это я бросил: «Опираться на лавочников!» Он ожидал, что в ближайшем будущем Государственная дума выступит с осуждением его внутренней политики, и единственное, что можно будет предпринять в этой ситуации, – это перенести открытие ее сессии. Тем не менее Протопопов считал, что, ввиду обнародования императорского указа о созыве Думы, назначенный срок начала ее работы следует соблюсти. Далее необходимо будет Думу распустить и назначить новые выборы, для чего, по его мнению, потребовалось бы по крайней мере шесть месяцев.

Выслушав эту столь радикальную программу, я ответил достаточно раздраженно, заявив, что он идет va banque, и поинтересовался, кто дал ему право вести такую игру и гарантировал, что страна будет безропотно ждать новых выборов или возобновления работы Думы. Как видно, мое замечание застало Протопопова врасплох. Министр перебил меня, не дав договорить, и сказал, что вполне со мной согласен и действительно играет va banque, причем надеется «этот банк сорвать». Я спросил, вполне ли он сознает, что стоит на кону в затеянной им игре. Тогда Протопопов, сообразив, вероятно, что зашел слишком далеко, пошел на попятный и снова прервал меня: «Согласен; как видно, мне следует еще раз серьезно все обдумать». Прощаясь, среди прочих любезностей, на которые он не скупился, Протопопов выразил надежду, что наша беседа не станет последней; напомнив, что мы встречались с ним в юности, он сказал, что со временем мы должны понять друг друга. На деле же наш долгий разговор оказался первым и последним. Во время моего следующего посещения столицы он больше не искал случая побеседовать со мной. Методы проведения внутренней политики, которых придерживался Протопопов, были достаточно решительны, но в то же время и слишком рискованны, что, по всей видимости, он и сам отчетливо понимал. Мне же они показались настолько знаменательными, что я счел долгом при первой же встрече с императором возможно более полно рассказать ему о своей беседе с министром внутренних дел. От себя я добавил, что Протопопов обязан понимать – играя va banque, он ставит на кон интересы короны, судьбу династии и самое существование России; возможно по-разному оценивать моральные качества этого министра, но нет и не может быть двух мнений относительно масштабов его легкомыслия, если он считает допустимым играть в азартные игры в вопросах государственной важности. Очевидно, император был чрезвычайно удивлен услышанным. Его величество тем не менее не выразил никаких сомнений в том, что касается точности моего отчета о нашем разговоре, и не счел необходимым пригласить Протопопова к себе, чтобы в его присутствии убедиться в истинности рассказанного мной.

Закончив свои дела в Петрограде, я поспешил вернуться в Ставку, предварительно заехав в Царское Село для личного доклада императору. Там я узнал, что цесаревич по состоянию здоровья должен не вставать с постели, в связи с чем возвращение в Могилев откладывается. Во время разговора со мной его величество спросил, имеется ли безусловная необходимость его присутствия в Ставке. Когда я ответил, что он уже утвердил планы работ на зиму и что нет никаких оснований ожидать сколько-нибудь серьезных военных событий, император сказал: «Если мое присутствие в Ставке необходимо, сообщите мне». Потом добавил: «Если я не приеду в Ставку, то во всяком случае могу рассчитывать встретиться с вами, когда вы приедете в Петроград на Межсоюзническую конференцию».

Вскоре после возвращения в Могилев я получил телеграмму от генерала Рузского, сообщавшего, что он уполномочил командующего 12-й армией генерала Радко-Дмитриева начать наступление местного значения к югу от озера Бабит[147].

Эта телеграмма меня сильно удивила. Вместе с генералами Клембовским и Лукомским я внимательно изучил протоколы совещания главнокомандующих. По ним выходило, что локальные наступления на разных наших фронтах предполагалось начинать только в том случае, если наши союзники со своей стороны перейдут к активным боевым действиям в январе или феврале; при этом мы должны по возможности откладывать начало своих операций. Следовательно, независимое наступление 12-й армии было совершенно незапланированным. На первый взгляд казалось, что было бы вполне естественно напомнить генералу Рузскому о решении совещания и приказать ему отменить наступление, которое, как видно, еще не началось. Мне, однако, приходилось брать в расчет и соображения совершенно другого порядка. Несколько раз за последние десять месяцев в различных пунктах боевых позиций Северного фронта проводилась подготовка к началу наступлений, которые во всех случаях, за одним только исключением, были потом отменены. В связи с этим не было сомнений, что очередной приказ об отмене наступательной операции весьма отрицательно скажется на моральном состоянии всех частей этого фронта. С другой стороны, вся имеющаяся у нас информация позволяла серьезно надеяться, что предложенное наступление на Рижском выступе окажется успешным. Разумеется, мы могли бы отсрочить его до момента начала предполагаемого наступления союзников. Однако в таком случае приходилось учитывать возможность того, что о наступлении, отложенном и все же начатом в более поздний срок, станет известно германцам, тогда как главные надежды на успех генерала Радко-Дмитриева были связаны именно со внезапностью операции. Именно по этой причине информация о предполагаемом наступлении поступила от главнокомандующего Северным фронтом только накануне ее фактического начала. Было бы полезно запросить генерала Рузского о причинах отдачи им приказа, находящегося в явном противоречии с решениями совещания. Но такой запрос, стань он известен пускай только ограниченному кругу старших чинов, ответственных за проведение наступления 12-й армии, мог быть понят ими в том смысле, что Ставка не одобряет решения о проведении зимнего наступления. А это, в свою очередь, могло отрицательно повлиять на настроение главных начальников, что негативно сказалось бы на действиях их младших подчиненных и войск вообще.

Я так подробно остановился на этом эпизоде для того, чтобы показать, какими сложными соображениями приходилось руководствоваться при отдаче распоряжений о проведении боевых операций. Это было особенно справедливо в тех случаях, когда отданные приказы касались не только действий воинских частей, но также влияли на психологический настрой старших начальников, который эти люди невольно, можно сказать – механически, передавали потом войскам, находившимся под их командой. Этот эффект во все времена самым серьезным образом влиял и впредь будет влиять на ход военных действий. Никакое усовершенствование механических устройств, используемых государствами для взаимного истребления, не может принизить важности морального состояния солдат и того действия, которое оно производит на боеспособность войск. Нельзя забывать, что любые механические средства уничтожения, применяемые в битве, приводятся в действие живыми людьми, которые подвержены влиянию различных психологических факторов. В ближайшем будущем мне не довелось встретиться с генералом Рузским, и мне по сей день неизвестно, под каким предлогом (или, возможно, только по недомыслию) он в начале января санкционировал операцию, предпринятую генералом Радко-Дмитриевым. Это наступление, явившееся для германцев полной неожиданностью, поначалу дало хорошие результаты. Были захвачены вражеские позиции, пленные, пулеметы и целые батареи легкой и тяжелой артиллерии. Тактическая оборона Рижского участка усилилась благодаря захвату ближайшего к Риге выступа германских оборонительных линий, который глубоко вклинивался в наши позиции к югу от озера Бабит на левом берегу реки Аа[148].

Однако через несколько дней наши успехи закончились, а в нескольких местах наши части оставили ранее захваченную третью линию германских позиций. Это было вполне объяснимо по следующим причинам. Во-первых, при рытье новых окопов или при переделке для обороны старых германских траншей промерзшая земля плохо поддавалась усилиям наших солдат. Вдобавок та же замерзшая земля затрудняла разрушение германских оборонительных сооружений. Как следствие, противник в результате успешных контратак вновь занимал хорошо укрепленные траншеи, удобные для отражения наших следующих штурмов. Другая причина трудностей, с которыми столкнулась при наступлении 12-я армия, состояла в том, что на всех европейских фронтах наблюдалось полное спокойствие. Это позволило германцам, не опасавшимся ослабления резервов других своих фронтов, перебросить под Ригу столько подкреплений, сколько они сочли необходимым. Если бы эта операция была предпринята одновременно с наступлением на других русских фронтах и на фронтах союзников, то возникла бы значительная вероятность дальнейшего развития наших первых успехов. Вышеупомянутые причины не были в достаточной степени известны или подобающим образом оценены читающей публикой, в число которой входили и те, кто занимался формированием общественного мнения в Петрограде. Согласно слухам, которые ползли по городу и были якобы основаны на рассказах раненых, привезенных с Рижского фронта, был момент, когда наши войска взяли Митаву[149], но неизвестно почему получили приказ отступить.

Когда впоследствии подтвердилось, что наши войска продвинулись вперед всего на несколько километров и далеко не дошли до Митавы, начали требовать объяснений, почему наши успехи не получили необходимого развития. По Петрограду ходили абсурдные слухи о том, что императрица Александра лично, без ведома Ставки и генерала Рузского, по телеграфу приказала прекратить наступление русских войск в направлении Митавы. Чтобы допустить возможность подобных действий с ее стороны, надо было вовсе не иметь представления ни о принципиальности русских людей, ни о порядках в армии, ни, наконец, о формальностях, которые императрица строго соблюдала при общении с лицами, не входившими в ее непосредственное окружение.

Этот показывает, до какой степени общественное мнение было склонно приписывать императрице совершение любых действий, способных повредить успеху наших военных операций. В данном случае, однако, можно допустить, что распространение ложных слухов было умышленным и злонамеренным. В этой связи мне вспоминается один случай. Кто-то, узнавший, что императрица возглавляет некий комитет, оказывающий помощь каким-то военнопленным, напрямую обратился к ее величеству с прошением обратить внимание на тяжелые условия, в которых в некоторых случаях живут и работают пленные германцы. Если не ошибаюсь, дело шло о германских военнопленных, работавших на строительстве и поддержании в исправном состоянии Мурманской железной дороги. Ознакомившись по докладу своего личного секретаря графа Ростовцева[150] с содержанием ходатайства, императрица убедилась, что дело это ее ни в коей мере не касается, поскольку она председательствует в комитете, занимающемся исключительно делами русских военнопленных в Германии.

Поэтому она велела Ростовцеву переслать прошение в соответствующий отдел административного управления Генерального штаба, занимавшийся делами военнопленных – подданных воюющих с нами государств.

Вскоре после этого в газетах появились назойливые заметки, сообщавшие людям о некоем заступничестве за германских военнопленных, исходившем от секретаря императрицы. Эти публикации создавали впечатление, что императрица сильно озабочена участью пленных германцев и даже использует для их защиты свое влияние. Через короткое время были опубликованы объяснения и опровержения, но их постигла судьба большинства подобных документов. Их вообще мало кто читает, и менее всего – те, кто ранее был знаком с опровергаемыми материалами. Внимательное изучение дела не внесло окончательной ясности в вопрос, появились ли исходные заметки в результате недоразумения или были опубликованы намеренно с целью дальнейшей дискредитации супруги императора. Но, вольно или невольно, эти и другие подобные публикации делали свое дело. По всему миру упорно циркулировали слухи о том, что императрица симпатизирует Германии, и приводились тому доказательства. Зная о том, что в разговорах с императором я часто касаюсь вопросов внутренней политики, многие люди, в частности – министр двора граф Фредерикс, советовали мне лично встретиться с императрицей и при ее посредничестве добиться принятия некоторых решений. В то же время мне было известно, что некоторые лица, среди которых были и хорошие знакомые императрицы, уже пытались заводить с ней разговор о политических делах, но – без всякого успеха. С моей стороны было бы большой самонадеянностью рассчитывать, что я, человек лично ей совершенно неизвестный, смогу добиться результата там, где было отказано людям, которых близкое знакомство с императрицей ставило вне всяких подозрений. К тому же это потребовало бы нескольких продолжительных приватных бесед с ее величеством, от которых я не мог ожидать каких-либо определенных результатов. Более того, вполне возможен был и вовсе нежелательный исход моих действий при условии, что о них станет известно. Не видя никаких изменений во внутренней политике, город, естественно, заговорит о моих постоянных визитах к императрице и истолкует их не иначе, как свидетельство ее стремления распространить свое влияние на вопросы ведения войны, или, того хуже, решит, что я хочу вовлечь ее в круги высшей военной иерархии. Эти слухи, не поддающиеся опровержению, без сомнения, проникнут в войска действующей армии, и последствия их распространения могут оказаться крайне вредными. Таким образом, я был обязан защищать не свой личный престиж и репутацию, но престиж человека, наделенного властью, который, пускай только временно, занимает пост начальника штаба Верховного главнокомандующего. В действительности слухи, появления которых я опасался, вошли бы в прямое противоречие с теми абсурдными россказнями, которые со многими вариациями единым хором повторялись не только в петроградских гостиных, но, что вполне возможно, и в комнатах прислуги. Рассказывали, например, что однажды во время моего доклада его величеству в его кабинет вошла императрица, в результате чего я прервал свой доклад. Тогда государь сказал мне, что у него нет секретов от императрицы; на это замечание я будто бы ответил царю, что у меня, напротив, такие секреты имеются. В этой сплетне не было не то что «огня», но даже и «дыма» из известной поговорки, поскольку за весь срок моего пребывания на посту начальника штаба императрица ни разу не присутствовала во время моих докладов царю, не считая бесед за столом. Сам я только один раз встречался с императрицей и имел с ней приватную беседу. Это произошло в тот день, когда император давал в Царском Селе обед членам делегаций, съехавшихся на Межсоюзническую конференцию. В том разговоре, помимо обыкновенных банальностей, мне пришлось достаточно долго и подробно говорить с императрицей на тему, касающуюся конкретных прошений, подаваемых на высочайшее имя. В большинстве случаев содержащиеся в них просьбы носили такой характер, что их выполнение его величеством могло идти вразрез с законом или, что еще хуже, наносило бы ущерб интересам других людей или, как это часто бывало, целых групп людей. Благорасположение, проявленное таким образом, удовлетворяя одних лиц, одновременно либо создавало прецедент нарушения существующих законов, либо наносило ущерб интересам больших групп сторонних людей. Просители, чьи ходатайства выполнялись, оставались иногда вполне довольны; иные рассматривали милости всего лишь как восстановление справедливости. Другие быстро забывают о полученных выгодах и в разговорах избегают упоминать о них, а иногда даже скрывают и сам факт оказанного им предпочтения, и имя своего благодетеля. Напротив, те, чьи интересы были принесены в жертву другим лицам, помнят об этом длительное время, а иногда и до самой своей смерти.

Более того, эти люди не стесняются разглашать имена лиц, «повинных» в том, что их обошли монаршей милостью. Помнится, я еще сказал, что они бывают склонны даже детям и внукам своим наказать, чтобы те не забывали, кто совершил в отношении их предков ту или иную несправедливость. Таким образом, расплатой за благодеяние, оказанное одному человеку, становится образование целой группы недовольных. Разумеется, всегда предпочтительнее удовлетворить поданное прошение, нежели его отвергнуть, но при этом никогда не следует упускать из виду возможные последствия, сколь бы незначительными ни казались допущенные при этом нарушения. В тот раз мне удалось доказать императрице свою правоту, внушив ей, что, хотя она и вольна облагодетельствовать кого угодно, не следует удовлетворять ходатайства, идущие вразрез с законом.

Глава 23 МЕЖСОЮЗНИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Межсоюзническая конференция, начало которой несколько раз откладывалось, была назначена на конец января 1917 года. Выбором в качестве места ее проведения российской столицы предпринималась новая попытка подтвердить общность интересов и согласованность действий военного командования всех фронтов государств «сердечного согласия». Однако, вспоминая прошедшие события, следовало отдать должное русскому Верховному командованию, которое не только на словах, но и на деле, невзирая на требования текущего момента, всегда стремилось к реализации этого идеала.

Когда Франция попросила великого князя Николая Николаевича нанести удар по Германии, чтобы тем самым помочь французским войскам остановить германское наступление, он не только санкционировал в августе 1914 года дальнейшее продвижение армейских корпусов Ренненкампфа в Восточную Пруссию, но и приказал ускорить наступление армии Самсонова, хотя вполне отдавал себе отчет в том, насколько бедны наши войска всем необходимым для продолжительного наступления.

Те же самые соображения руководили русским Верховным главнокомандующим, когда в мае 1916 года император дал Брусилову указание о начале вторжения в Австрию, чтобы помочь ослабить натиск австрийских войск на Италию. Это наступление лишало нас возможности нанести главный удар на Западном фронте, где нашей целью было изгнание германцев с русской территории. Данная операция была проведена несмотря на то, что в течение всего лета 1915 года, когда наши войска испытывали нехватку всех видов военного снаряжения, союзники не смогли оказать им никакой помощи, оставаясь на своем фронте практически пассивными.

Причины отсрочки наступательных действий на фронте наших союзников состояли в том, что французская армия не была укомплектована тяжелой артиллерией, а британская не закончила формирования и организации. Силы английской кадровой армии к тому времени уже практически истощились. Британская армия, пропорционально численности и боевой силе, которую она имела в начале кампании, отдала все, на что была способна. Наконец, когда в марте 1916 года германцы вели отчаянные атаки, рассчитывая сломить стойкость защитников Вердена, русская армия должна была перейти к активным действиям, хотя ее руководители вполне сознавали, насколько малы были наши шансы на какой бы то ни было успех.

Действительно ли наши операции в марте 1916 года оказали какую-либо помощь Франции, мы узнаем только в будущем, если германцы напишут подлинную историю этой войны, но, во всяком случае, мы выполнили все, что от нас требовалось. Поэтому желание союзников к более последовательному применению принципа согласованного ведения военных действий встретило у нас только удовлетворение.

Имелись все основания верить, что летняя кампания 1917 года укрепит это единство действий как в теории, так и на практике.

Участники конференции должны были прибыть в порт Романовский[151] на мурманском берегу, а оттуда по недавно завершенной строительством железной дороге, которая связала столицу с незамерзающей частью Белого моря, на экстренном поезде переехать в Петроград.

Для их встречи на Мурман был послан генерал граф Ностиц[152], бывший прежде нашим военным атташе в Париже.

Межсоюзническая конференция собиралась тогда в Петрограде впервые. Поездка делегатов конференции в Россию содержалось в тайне из-за риска нападения германских субмарин.

Еще свежа была в памяти трагедия, случившаяся во время поездки на военном корабле с создателем современной британской армии лордом Китченером[153].

Были приняты все мыслимые меры предосторожности, чтобы лишить наших врагов удовольствия пустить на дно корабль, везущий всех делегатов Межсоюзной военной конференции. Судя по полученным мной в Ставке докладам о конференции в Шантильи, можно было только изумляться, в каком неведении относительно условий проведения наступательных операций на русском фронте пребывают наши союзники в лице своих правительств или главных командований. Как видно, все они судили о нашем положении, опираясь на опыт ведения войны на своем театре военных действий. Они плохо понимали различия [природных] условий, в которых вели борьбу мы и западные союзники, недостаточно учитывали обширность пространств, на которых проводились наши операции, а также разрыв между масштабами действий и скудными средствами, которыми мы располагали для их выполнения. Как раз для уменьшения этого разрыва союзники если вообще и делали что-либо, то чрезвычайно мало – если не в абсолютных величинах, то, во всяком случае, соразмерно значимости и размерам нашего театра войны.

В течение длительного времени после начала войны союзники поставляли нам только те излишки предметов военного снабжения, которые заведомо превышали их потребности. При этом они ожидали от нас проведения таких крупных операций, которые почти превосходили их собственные возможности, несмотря на то что конференция в Шантильи утвердила принципы согласованного оперативно-стратегического планирования военных действий, единства целей и общности материальных средств их достижения. Последнее положение я считал скорее умозрительным построением, чем практически действующим правилом. Тем не менее нам следовало воспользоваться упомянутыми принципами, чтобы показать союзникам, до какой степени игнорировалось это правило прежде и как велика вероятность того, что оно останется без применения и в будущем. В то же время я надеялся, что на основе принятых в Шантильи решений мы сможем получить от союзников максимально возможное количество военного снаряжения самого лучшего качества.

Для более наглядного сравнения боевых сил и средств ряда наших фронтов с противостоящим противником я приказал генералу Лукомскому подготовить по моим указаниям схемы и диаграммы, отражающие это соотношение. Кроме того, были приведены для сопоставления данные о длине фронтов государств Согласия с указанием абсолютных и относительных значений численности дислоцированных на них сил союзников и войск неприятеля; количество – также абсолютное и относительное – имеющихся технических средств, тяжелых и легких орудий и пулеметов в сравнении с оснащением австрогерманцев. Эти диаграммы были составлены на основании данных, сообщенных участникам конференции в Шантильи. Они давали всестороннее и подробное представление о состоянии фронтов союзников и о степени их материально-технического превосходства над противостоящими группировками противника; о том, насколько лучше были материально оснащены армии союзников по сравнению с нашими; наконец, насколько русский фронт был слабее австро-германского во всех отношениях, за исключением числа батальонов. К этому можно добавить, что как наши союзники, так и неприятель имели возможность в полную силу использовать свою тяжелую артиллерию, тогда как у нас в этой части дело обстояло не лучшим образом, поскольку поставки снарядов и патронов по-прежнему были ограниченны.

Пока я перед второй поездкой в Петроград находился в Ставке, туда прибыл глава румынского правительства месье Братиану[154].

Положение на румынском фронте в то время упрочилось, и австрогерманцы оказались более не в состоянии продолжать наступление. Однако организация тыла обеих армий еще оставляла желать много лучшего. Трудности, вызванные эвакуацией половины румынского правительства из Бухареста сначала в Барлат, а затем в Яссы, не были еще преодолены. В любом случае следовало заранее решить вопрос о том, куда в случае необходимости должны быть переведены румынское правительство и административные учреждения и где разместятся Главное командование Румынии и члены королевской фамилии. Император взял на себя заботу о семействе короля Фердинанда и выразил желание поселить их либо в Зимнем дворце в Петрограде, либо на Южном берегу Крыма в Ливадии. Я понимал, какое трудное время переживает румынский народ и в особенности правители Румынии, взявшие на себя моральную ответственность за все бедствия, случившиеся из-за их решения вступить в мировую войну. Поэтому мне хотелось оказать главе румынского правительства всякую мыслимую – в границах возможного – помощь, чтобы таким путем облегчить тяжесть ноши, которая легла на плечи народа, армии и правящих классов этой страны. Наиболее трудноразрешимыми проблемами представлялись расквартирование, обмундирование и снабжение едой контингентов, из которых предстояло сформировать румынскую армию (обучение новобранцев было отдано в руки французских офицеров во главе с генералом Бертло), а также эвакуация всего имущества, скопившегося в румынских городах и на железных дорогах.

Судя по его словам, Братиану остался доволен нашими переговорами, продолжение которых мы отложили до встречи в Петрограде. Из наших разговоров я понял, что его волнует вопрос, сможет ли он принять участие в Межсоюзнической конференции в Петрограде и получит ли возможность лично изложить позицию своей страны и предложить меры, которые бы способствовали защите ее интересов. Я со своей стороны был противником всяческих шаблонов при решении любых вопросов и совершенно не опасался создания прецедентов, поскольку прецедент, по моему мнению, ни в коем случае не может служить весомым аргументом. Поэтому я был склонен настаивать на допущении Братиану на все те заседания конференции, в которых могли рассматриваться вопросы, касающиеся Румынии. Я рассчитывал, что таким путем союзники могли бы поднять престиж румынского премьера в его стране – на чем он особенно настаивал. Союзникам было выгодно, чтобы Братиану оставался во главе румынского правительства. Не следует забывать, что после военного разгрома в Румынии подняла голову и усилилась партия германофилов. Не составляло тайны, что в их намерения входил перевод Румынии в лагерь наших противников. Возможности этой группы были продемонстрированы в инспирированном генералом Стурдзой инциденте, о котором я расскажу позднее. Братиану, вероятно, был единственным государственным деятелем Румынии, который безвозвратно сжег свои корабли. Направление его политики тогда уже окончательно определилось, и пути назад у него не было. Прочие политики могли бы еще заявить, что Румыния совершила ошибку, и попробовать убедить румынский народ радикально изменить свои политические пристрастия, чего никак нельзя было ожидать от человека, который лично направил страну по ее нынешнему пути. Текущие события подтвердили справедливость этого предположения. Когда в феврале 1918 года Румыния силою обстоятельств была вынуждена вступить в предварительные переговоры с ее противниками[155], Братиану пришлось уйти с политической сцены.

После моего приезда в Петроград состоялось неофициальное совещание, на котором председательствовал министр иностранных дел Покровский. Было намечено, на какие секции будет разбита конференция, кто будет председательствовать в различных подкомитетах или комиссиях и тому подобное. Было ясно, что делегаты конференции, приехавшие из-за границы, будут спешить возвратиться назад. Некоторые из них непременно захотят посетить наши фронты. С учетом всего этого и велась подготовка конференции, первое заседание которой, то есть официальное открытие в присутствии всех делегатов, должно было состояться в так называемом Круглом зале Мариинского дворца, где обычно проходили закрытые для публики заседания Государственного совета. Заседание должно было ограничиться приветственным словом Покровского и моим выступлением, которое касалось главным образом программы предстоящих работ. После этого участников конференции распределили по различным комиссиям и комитетам в соответствии с их специальностями. Наиболее обширная программа, требовавшая самой напряженной работы, досталась Комитету по вооружениям. Он, в свою очередь, подразделялся на подкомитеты, каждый из которых занимался своим особым видом боевого снаряжения. Задача комитета заключалась в том, чтобы определить истинные материальные потребности русской армии и сроки, в которые союзники могут обещать осуществить поставки в целом и отдельно по конкретным видам оружия, а также имеющиеся в нашем распоряжении пути и средства доставки военных грузов от портов выгрузки к нашим фронтам. Военный министр генерал Беляев, председательствовавший в этом комитете, и великий князь Сергей Михайлович представляли в нем Ставку. Сам я присутствовал только на закрытии конференции и посещал заседания так называемой Стратегической комиссии, так что имел возможность лично выслушивать принятые ими решения, внося иногда некоторые поправки и поднимая принципиальные вопросы, имевшие отношение к поставкам и перевозке военных грузов от русских портов и т. п. Особая [финансовая] комиссия была создана под председательством русского министра финансов H. H. Барка[156].

По правде говоря, вся ее подготовительная работа была проведена в ходе переговоров министра Барка с одним из британских делегатов конференции лордом Ревельстоком, специально приехавшим для обсуждения финансовых вопросов. Сама же комиссия собралась только в конце конференции, пригласив на заседание руководителей делегаций всех заинтересованных правительств.

Под моим председательством работала комиссия, в состав которой, помимо меня, входили три старших военных представителя держав Согласия, а именно генералы Кастельно, сэр Генри Вильсон и граф Руджиери. Наконец, в основном комитете, созданном для обсуждения политических вопросов, председательствовал министр иностранных дел Покровский. В него входили представители правительств «Сердечного согласия» лорд Мильнер и лорд Ревельсток от Великобритании, Гастон Думерг от Франции и Шалоя от Италии. Членами комитета были также послы заинтересованных правительств: сэр Джордж Бьюкенен, Морис Палеолог и маркиз Андреа Карлотти, а кроме того – наш бывший министр иностранных дел Сазонов, который еще не уехал в Лондон, куда он был назначен послом. От русского правительства, кроме председателя комиссии и меня, присутствовали также товарищ министра иностранных дел Нератов и министр финансов Барк. Когда работа стратегической комиссии закончилась, ее иностранных участников пригласили на одно из заседаний Политического комитета, где я, как ее председатель, – в общих словах, опуская секретную часть, – изложил перед участниками политической дискуссии наши решения и выводы. Стратегическая комиссия завершила работу раньше всех прочих – за три заседания, после чего генералы Кастельно и Вильсон отправились в поездку по фронтам.

Мнения членов вышеупомянутой комиссии по существенным вопросам ни в чем практически не отличались. Была в очередной раз подтверждена необходимость по возможности самого последовательного применения принципа единства действий союзников. Во всяком случае, это относилось к вопросам поставки достаточного количества вооружения армиям тех стран, промышленность которых не была достаточно развита для удовлетворения их потребностей.

Политический комитет заседал чаще.

Мне не удалось присутствовать на одном из его заседаний, так как, не желая надолго отрываться от работы штаба, я должен был на некоторое время отлучиться в Ставку. Проблемы, подлежавшие обсуждению, предлагались министром Покровским; комитет рассматривал не только вопросы, касавшиеся правительств, представители которых участвовали в конференции, но и те, которые затрагивали интересы как других союзников, так и нейтральных государств. На одно из таких заседаний был приглашен Братиану. Это было собрание комитета, в котором участвовали военные представители союзников. Мне не удалось получить согласия старших представителей правительств «Сердечного согласия» на присутствие Братиану на всех заседаниях. Они аргументировали свой отказ нежеланием создавать для представителей всех малых воюющих государств – Бельгии, Португалии, Сербии – прецедент, который позволил бы им претендовать на участие в следующей конференции. На это делегаты союзников не имели согласия своих правительств.

Должен сказать, что главной помехой для успешной работы подобных межсоюзнических конференций являлось то, что не только перед принятием решений, но даже при обсуждении какого-либо серьезного вопроса участники комиссии могли заявить, что не имеют соответствующих полномочий. В результате важные дебаты оборачивались простым обменом мнениями.

Министр Покровский уже пришел тогда к выводу, что для обсуждения и решения вопросов, представляющих обоюдный интерес для нескольких союзных государств, необходимо создать в Париже постоянно действующую межсоюзническую конференцию или комитет. Все по той же указанной мной причине – из-за отсутствия полномочий – никакого решения по этому поводу принято не было. Предлагая создать подобный орган, представитель русского правительства тем самым признавал, что участие России в нем будет менее значимым, поскольку наши союзники будут иметь возможность включить в его состав глав своих правительств – людей, наделенных правом и обсуждать, и решать любые вопросы. В то же время Россия, даже в случае присылки представителя, наделенного особыми полномочиями, должна будет либо предоставить ему право решать самые важные вопросы, не будучи достаточно информированным, либо воздерживаться от обязывающих решений, запрашивая инструкции из Петрограда. Не бывает противоречивых ситуаций, из которых возможен удовлетворительный во всех отношениях выход. Тем не менее позитивные результаты создания постоянного Межсоюзнического комитета перевешивали его недостатки.

В эти дни по пути из Румынии в Англию меня посетил британский полковник и член парламента сэр Джон Норман Гриффитс. Он ездил в Румынию со специальной миссией – удостовериться, что румынские нефтяные промыслы совершенно уничтожены. Большая их часть работала с использованием британского капитала и управлялась английскими инженерами. Предложение об уничтожении нефтепромыслов было встречено в Румынии с большой враждебностью. Румынское правительство под давлением общественного мнения не могло решиться на отдачу необходимых распоряжений. Приехав на место и оценив положение, Гриффитс обратился за помощью к русским войскам, и в первую очередь – к нашей кавалерии, которая, прибыв раньше пехоты, уже вступила в контакт с неприятелем. Благодаря объединенным усилиям местных английских инженеров и с помощью русских частей Норман Гриффитс с успехом выполнил задание, с которым был прислан. Перед началом войны с Румынией Германия ежедневно получала из этой страны в среднем более двухсот цистерн с нефтепродуктами. Теперь же должно было пройти немало времени – по крайней мере несколько месяцев, – прежде чем германцы смогут снова получать такое количество нефти и смазочных материалов.

Несмотря на то что шла война и большинство делегатов конференции, в первую очередь – ее русских участников, было сильно перегружено делами, поскольку работа на конференции не входила в круг их обычных обязанностей – несмотря на все это, заседания перемежались с официальными обедами в министерствах и посольствах. Должен заметить, что этот скверный обычай был заведен не нами – мы только придерживались традиции, установившейся на межсоюзнических конференциях, проходивших ранее в других странах. Следует признать, однако, что эти обеды играли и свою положительную роль. Они давали гостям возможность в перерывах между подачей блюд обменяться мнениями, лучше познакомиться друг с другом и переговорить на темы, которые не всегда удобно было обсуждать на заседаниях.

В посольства кроме русских участников приглашались только те делегаты конференции и их сопровождающие, которые приехали из страны, представляемой послом. На обед, устроенный в британском посольстве, был также приглашен Родзянко. На приемах, устраивавшихся представителями русских властей, собиралось значительно больше народу – очевидно, туда приглашали всех представителей союзных правительств. Особенно многолюден был парадный прием, устроенный главой русского правительства князем Голицыным. Присутствовали, помимо всех иностранных гостей, множество русских общественных деятелей, членов Государственного совета и Думы. Меня там не было, поскольку в тот момент я отлучался в Могилев.

Ближе к концу конференции все ее участники были приняты императором, устроившим в их честь обед. Хорошо было то, что на этом обеде не нужно было выступать. Члены комитетов более чем достаточно заседали, обмениваясь мнениями и произнося речи. Казалось, что все вопросы уже обсуждены, и очередные выступления на парадных приемах теперь представляли собой или простое повторение прежнего, или совершенно ненужные рассуждения общего характера. Исключением стал обед в Царском Селе, на котором император в кратком слове поблагодарил участников конференции и выразил уверенность в том, что их работа послужит ко благу союзных держав и будет способствовать их усилиям, направленным на достижение общих целей и намерений. Было решено, что никто из глав иностранных делегаций не станет произносить ответной речи. Императрица Александра и дамы из ее свиты на обеде отсутствовали. Возможно, это было сделано для того, чтобы ведущие представители союзников имели возможность расположиться за столом недалеко от императора и лично с ним побеседовать. После обеда все гости, по заведенному правилу, собирались в одной из гостиных; образовывалось то, что французы называют cercle[157].

В это время обер-гофмаршал императорского двора граф Бенкендорф[158] приглашал главных гражданских и военных представителей союзников и по очереди провожал на прием к императрице Александре.

Сразу же после того, как все перешли в гостиную, я подошел к императору, чтобы попросить его отложить мои регулярные доклады на два следующих дня, отведенные для работы Межсоюзнической конференции. Потом наш разговор с его величеством переключился на другие темы и несколько затянулся. Тем не менее спустя примерно четверть часа император сказал: «Я не должен забывать, что принимаю гостей. Мне следует быть любезным». После этого царь начал обходить приезжих иностранцев, беседуя с каждым, причем с некоторыми – достаточно долго. Он распорядился, чтобы ему сообщили, когда императрица закончит прием гостей, но, даже когда аудиенции закончились, продолжал ходить между присутствующими, расточая вокруг любезности. В это время граф Фредерикс и я отошли в сторону и имели тот самый разговор об императрице Александре, уже упоминавшийся мной в одной из предыдущих глав. В тот день cercle продолжался значительно дольше обычного. Назавтра, с раннего утра, работа конференции пошла обычным порядком. Я использовал дни, не занятые работой комиссий и подкомиссий, для индивидуальных консультаций с руководителями зарубежных делегаций, разъясняя и обсуждая вопросы, не попадавшие в категорию дел, подлежащих рассмотрению на общих или раздельных заседаниях, то есть касающихся только России и одного из союзных государств. В конце работы конференции под председательством министра Барка было созвано совещание для консультаций по финансовым делам. По большинству вопросов Барк уже достиг согласия с лордом Ревельстоком. Оставалось обсудить только несколько принципиально важных моментов. Я лично считал, что было бы полезно привлечь общее внимание к тому, что курс русской валюты во время войны непрерывно снижался. Если не будут приняты меры, призванные остановить или хотя бы, сколько возможно, замедлить этот процесс, то мы можем оказаться в ситуации, когда курс рубля упадет очень значительно по сравнению с валютами союзников, оставаясь при этом неизменным по отношению к германской марке. В результате в будущем нам окажется существенно легче поддерживать торговые отношения с сегодняшними противниками, нежели с государствами Согласия. Львиная доля прибыли от подобных коммерческих связей достанется нашим нынешним врагам. Надеяться на необыкновенный патриотизм в ситуации, когда плата за него чересчур высока, не приходится. Расчеты должны опираться на действительные факты и реальную выгоду. Кроме того, быстрое обогащение Германии за счет России будет означать новую громадную поддержку германского милитаризма, а значит – и новую угрозу европейскому миру. Главные представители Великобритании и Франции в принципе были со мной согласны, но, ввиду отсутствия у них соответствующих полномочий, данный вопрос не получил детального освещения, оставшись в области благих намерений.

Уже приближался день, назначенный для отъезда делегатов конференции. Эта дата, насколько возможно, держалась в секрете; поэтому было официально объявлено, что делегаты разъехались для посещения фронтов.

Перед отбытием главных военных представителей союзников я имел удовольствие от имени императора вручить русские орденские ленты генералам Кастельно, Вильсону и графу Руджиери. Мне пришлось сделать это в самый последний момент, поскольку Министерство иностранных дел при составлении списков иностранных участников конференции предусмотрело для всех без исключения награжденных пожалование орденов «без мечей»[159].

Я, однако, полагал, что таким генералам, как Кастельно и Вильсон, ордена жалуются не просто за их работу на конференции, но также за их прошлую деятельность в военной области и выдающиеся, первостепенные боевые заслуги. Поэтому мне пришлось послать в Орденскую комиссию адъютанта для замены предназначенных им наград на ордена с мечами, одновременно вернув в Царское Село для внесения изменений уже подписанный царем пергамент. Разумеется, я предварительно переговорил с императором и получил его одобрение. Во время прощальной аудиенции его величество лично наградил генерала Кастельно орденом Святого Георгия.

После отъезда участников конференции у меня осталось время на то, чтобы заняться некоторыми вопросами, касавшимися внешней политики, и разобраться с проблемами, которые возникли в связи со снабжением наших армий. В области внешней политики меня занимали польский и чешский вопросы, а в экономике – степень сотрудничества министерств земледелия и путей сообщения с различными отраслями промышленности. По польской проблеме мне было необходимо говорить с министром Покровским; он же должен был уладить и вопросы, касающиеся чехов. Совещание комиссии по польской проблеме было проведено еще до закрытия Межсоюзнической конференции. В нем приняли участие одиннадцать человек, большинство которых составляли заинтересованные министры, а кроме того – бывший министр иностранных дел Сазонов, который в свое время предложил план автономии Польши, и бывший министр юстиции Щегловитов. Присутствовали также председатель Государственной думы Родзянко и бывший премьер Горемыкин. Это был последний случай, когда он принимал участие в правительственных делах. В октябре 1917 года, живя на вилле на кавказском побережье, он был убит анархистами.

Не менее сложным был чешский вопрос. Чешский народ, будучи одной из ведущих и, в политическом смысле, наиболее «воинственной» славянской нацией, вполне естественно связывал свои надежды с мирной конференцией, которая должна состояться после окончания войны. Чехи рассчитывали, что конференция даст им шанс на обретение полной независимости, которую они, по собственному убеждению, вполне заслуживали. Представители чешского народа, как жившие в западных государствах, так и приехавшие в Россию, прилагали максимальные усилия к созданию предварительных условий для образования в будущем своего независимого Чешского королевства. Первые шаги в этом направлении должны были включать формирование ядра будущей чешской армии. В этом вопросе русское Министерство иностранных дел требовало подтверждения правила, согласно которому чехи, записывающиеся в чешские полки, должны были приносить присягу на верность России, тогда как сами они были готовы сражаться только во имя будущего чешского правительства. Не меньше затруднений возникало и в других ведомствах – тех, которые использовали военнопленных чехов на работах внутри страны. Другая сложность состояла в том, что вожди чешского движения считали себя республиканцами, а это вызывало возражения многих русских государственных деятелей, которые опасались, что уступки, сделанные чехам, могут отозваться в среде других славянских народностей. Кроме того, большинство чешских руководителей понимало, что государство с республиканской формой правления рискует стать объектом противоречий других держав. Цена за это может оказаться несколько выше той, которую стоило бы заплатить за обретение свободы управления внутренними делами страны. Новая республика, без сомнения, лишится полноправия в области внешней политики, и уже одно это станет источником серьезных внутренних и внешних трудностей для молодого государства. В любом случае в то время было резонно предположить, что вопросы строительства чешского государства будут решаться на международной конференции без учета пожеланий тех или иных чешских политических партий. Замечу, что в состав русской армии в то время уже входило несколько чешских батальонов, но позднее, под влиянием каких-то сложных политических факторов, они были раскассированы на отдельные роты и распределены по разным армиям и армейским корпусам.

Вполне очевидно, что подобного рода «самоопределение» не могло удовлетворить чешских политических деятелей. В результате разгорались страсти и рождались надежды, но проблема оставалась нерешенной. В Министерстве иностранных дел возбудителем интереса к данному вопросу был некий чех по фамилии Дюрих. Существовало, однако, серьезное подозрение, что им манипулировали австрийские агенты, которые ловко использовали его не столько в качестве провокатора, сколько как человека, способного запутать чешский вопрос и скомпрометировать саму идею. Сам я с Дюрихом не встречался, а потому не мог составить о нем личного впечатления. Однако из всего сказанного другими чехами, которые пользовались доверием как у своего народа, так и у наших союзников, я могу сделать единственный вывод – он не был способен помочь урегулированию вопроса. Одновременно создавалось впечатление, что наше Министерство иностранных дел склонно требовать от чехов проявления русского патриотизма. Я придерживался мнения, что любой человек в первую очередь – сын своего отечества и только потом – сторонник и помощник дружественных государств. Плохой чешский патриот будет никчемным другом и для России. Во всяком случае, я очень надеялся, что вопрос о создании новых чешских военных организаций может быть разрешен благоприятно для чехов и с выгодой для нас.

Для упорядочения вопросов снабжения я пригласил к себе в гостиничный номер трех министров, чья работа теснее всего была связана с поставками всего необходимого для русской армии: министра земледелия Риттиха, путей сообщения – Войновского-Кригера и торговли и промышленности – князя Шаховского. Я остановился тогда в гостинице «Европейская», чтобы находиться под одной крышей с участниками конференции. Наше трехчасовое совещание дало важные результаты – значительно большие, чем можно было ожидать от применявшейся ранее для тех же целей казенной переписки, которая к тому же иногда продолжалась месяцами. Мы решили тогда проблему доставку угля с шахт – до этого рассмотрение данного вопроса тянулось целых полтора года. Князь Шаховской, как раз собиравшийся выехать в Донецкий каменноугольный район, официально пообещал нам действовать там в соответствии с намеченным на этом совещании. Между прочим, эта встреча навела меня на мысль о создании особой должности для направления и координации деятельности министерств и ведомств, занимавшихся снабжением армии. Способный человек, назначенный на этот пост, находясь в непосредственном подчинении у самого императора как Верховного главнокомандующего, должен был бы часть времени проводить в Петрограде, а часть – в Ставке, в тесном контакте с начальником штаба. Для официального назначения на эту должность и для наделения лица, которое ее займет, соответствующими правами и полномочиями, требовалось составить правила и инструкции, которыми это лицо могло бы руководствоваться в работе. Однако труднее всего было найти человека, способного успешно выполнять столь сложные обязанности. По возвращении генерала Алексеева я рассказал ему об этом плане, а в ходе последнего доклада императору изложил свою идею и перед ним. Несмотря на одобрительное отношение к моему предложению как самого царя, так и Алексеева, трудно сказать, могло ли оно быть реализовано. В любом случае русская революция исключила эту возможность, как и многие другие.

Глава 24 ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС И ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ РЕВОЛЮЦИИ

Будучи в Петрограде, я несколько раз встречался с главой румынского правительства Братиану, комнаты для которого также были заказаны в гостинице «Европейская». Руководствуясь твердым желанием помочь, в пределах возможного, румынской армии, народу и правителям, мы должны были определить, в какой степени требования чисто военного характера согласуются с требованиями и нуждами самих румын. Дело еще осложнялось заботами о создании [новой] румынской армии, которая, пускай и не столь многочисленная, как та, что вступила в войну в августе, все же позволила бы румынам удерживать хотя бы небольшой участок линии фронта. В тот момент весь фронт, занимаемый румынской армией, был не длиннее тридцати километров, причем значительную его часть обороняла бригада каларашей, которой командовал генерал Стурдза.

Этот генерал, заслуживший вместе со своей бригадой самую громкую репутацию во всей румынской армии, стал зачинщиком заговора, который мог иметь самые серьезные политические последствия. По приглашению генерала Стурдзы король Фердинанд приехал на позиции каларашей. На фронте было совершенно спокойно, и король, следуя указаниям генерала, подходил все ближе и ближе к передовой линии, которую, по словам Стурдзы, занимали его калараши. Король со свитой пошел вперед, но не встретил по пути ни единого румынского солдата. Неожиданно кто-то из свитских крикнул Фердинанду, что видит впереди австрийцев. Пройдя немного дальше, они оказались бы в расположении противника. Король со свитой в большой спешке ретировался, и только по счастливой случайности никто из них не пострадал от огня, который в тот момент открыли австрийцы. Естественно, этот инцидент возбудил у приближенных короля подозрения, и в тот же день были предприняты меры для выяснения обстоятельств происшествия, которое серьезно компрометировало генерала Стурдзу. Было принято решение о его аресте, но генерал, как видно, отлично понимал опасность своего положения, а потому в ту же ночь в сопровождении адъютанта уехал куда-то на автомобиле. Машину они бросили по дороге и перешли через линию фронта к австрийцам. Очевидно, случившееся с королем явилось результатом хорошо продуманного и едва не увенчавшегося успехом заговора. Для его реализации Стурдза отвел с передовых позиций часть своих каларашей, так что первая кем-либо занятая линия окопов, которую должен был встретить на пути король, оказалась бы неприятельской. Видимо, австрийцы на своих позициях вели себя недостаточно осторожно, благодаря чему кто-то из свиты вовремя заметил их и предупредил короля.

Вступление в войну Румынии порождало и поныне порождает горячие споры. Разногласия вызывают два вопроса. Во-первых, подходящий ли момент выбрали румыны для объявления войны и, во-вторых, не было ли выгоднее для союзников, если бы Румыния продолжала сохранять благожелательный нейтралитет? Судя по дальнейшим событиям, не может быть никаких сомнений в том, что выступление Румынии на стороне союзников принесло бы больше пользы как ей самой, так и державам Согласия в случае, если бы произошло одновременно или сразу же после наступления Брусилова в мае 1916 года. Что касается сохранения нейтралитета, то вероятно, что в тот момент Румыния была поставлена перед необходимостью выбора присоединения к той или иной из воюющих сторон. Во всяком случае, с большой долей уверенности можно утверждать, что выступление Румынии и ее неравная борьба с врагом в первой половине зимы 1916/17 года принесла огромную пользу союзникам, поскольку в те зимние месяцы бои на русском и англо-французском фронтах совершенно замерли. Австрогерманцы всегда стремились использовать это время для усиления своей активности. Так, зимой 1914/15 года, воспользовавшись теплой погодой в районах Царства Польского, они попытались взять Варшаву. В зимнюю кампанию 1915/16 года австрийцы расправились со злосчастной Сербией, а германцы пытались захватить Верден. Если бы зимой 1916/17 года германцам не пришлось перебросить на территорию Румынии около тридцати дивизий, чтобы покончить с ее сопротивлением и остановить наше наступление, призванное помочь румынам, то они, без сомнения, нашли бы этим войскам другую область применения. Их операции могли быть направлены против плацдарма в Салониках и армии генерала Саррайля[160].

Надо полагать, что германцы, направив против Салоник даже значительно меньшие силы, чем те, что потребовались им на румынском фронте, и используя существенно более короткие, по сравнению с союзниками, линии коммуникаций, могли бы добиться там несомненного успеха. Результатом было бы установление прямого контакта между германской и греческой армиями. Из тех сведений, которые было позволено опубликовать в печати, нам известно, что император Вильгельм поддерживал связь со своей сестрой – королевой Греческой, и, как видно, обещал ей оказать зимой 1916/17 года быструю помощь. Это поддерживало короля Константина в его усилиях по поддержанию греческой независимости[161].

По окончании Межсоюзнической конференции появилась возможность более часто собирать «польскую» комиссию. Открывая заседание, князь Голицын объяснил присутствующим, почему его величество передоверил ему председательство в этом собрании. Голицын, однако, ничего не сообщил при этом о действительных намерениях и предложениях царя. Тем не менее, зная, что создание комиссии явилось результатом моих докладов царю, он обратился ко мне с просьбой разъяснить собравшимся, что имел в виду император, говоря в своем указе от 25 декабря 1916 года о будущем истинном польском единстве, употребив при этом выражение «свободная Польша».

В этой ситуации мне не оставалось ничего другого, кроме как возможно более полно изложить членам комиссии содержание моих докладов императору. Я повторил перед ними все аргументы, которые привели меня к мысли о том, что благополучие двух славянских народов – русского и польского – несовместимо с их насильственным объединением в одной империи и должно быть упразднено. Польше должно быть позволено вести такое же независимое существование, как России. Как я уже указывал, среди членов комиссии находились председатели обоих российских законодательных учреждений.

Обмен мнениями начал М. В. Родзянко, сообщивший, что он принимает участие в работе комиссии как частное лицо, а не в своем официальном качестве председателя Думы. Развивая свою мысль, он объяснил, что будет говорить исключительно от своего имени. В том же смысле высказался и председатель Государственного совета Щегловитов.

Представляя комиссии свои взгляды на польскую проблему, я рассчитывал, что в обсуждении примет участие Сазонов и, как автор плана польской автономии в составе Российской империи, изложит перед нами свой проект и причины, побудившие его предложить такое решение польского вопроса. На самом же деле дальнейшие дебаты свелись к обсуждению справедливости или ошибочности представленных мной доводов. Сазонов совсем недавно – по смерти графа Бенкендорфа – был назначен послом в Великобританию, на пост, который он так никогда и не занял. Он и другие, склонные поддержать его мнение, излагали свое понимание будущего устройства Польши и той роли, которую она будет играть в составе Российской империи. Некоторые из них считали, что автономия должна давать Польше право иметь собственные войска; некоторые представляли себе в будущем образование некоего двуединого царства, напоминающего Австро-Венгрию. Большинство этих людей более всего страшились того, что независимая Польша попадет под германское влияние, что отзовется ущемлением русских интересов.

После трех заседаний князь Голицын провел подсчет голосов членов комиссии, поддержавших мою позицию или высказавшихся против. Мои противники, получив на один голос больше, оказались в большинстве. Среди моих оппонентов был генерал Беляев, который признал, что голосовал против, руководствуясь своими представлениями о стратегическом положении России. Позднее, в частной беседе, Беляев согласился с моим мнением, но в заседаниях комиссии он никогда больше не высказывался на эту тему, так что я не вполне уверен, каких взглядов он в действительности придерживался. Членом комиссии должен был быть и министр внутренних дел Протопопов. Перед самым началом заседания я встретился с ним в кабинете князя Голицына, где уже был подготовлен для совещания стол. Тем не менее, когда туда вошел М. В. Родзянко, Протопопов резко повернулся и вышел из комнаты через другую дверь. На первом заседании его место пустовало, а в следующие дни он присылал вместо себя одного из товарищей министра. К моему изумлению, при подсчете голосов этот чиновник объявил, что министр Протопопов, которого он представляет, согласен с моим мнением. Несмотря на исход голосования, на следующее заседание, дата которого заранее не оговаривалась, решено было пригласить нескольких наиболее значительных польских политических деятелей. Предполагалось дать им возможность изложить надежды и чаяния пускай хотя бы только тех поляков, мнения которых они сами представляли. Это заседание состоялось примерно 2 февраля. Как нам теперь известно, спустя две недели произошла революция, которая коренным образом изменила надежды и возможное будущее Польши.

Все дела, ради которых я приехал в Петроград, были завершены; оставалась только поездка с последним докладом к императору и возвращение в Ставку. Как раз тогда я получил из Севастополя телеграмму генерала Алексеева, в которой сообщалось, что его здоровье значительно поправилось, и он предполагает прибыть в Могилев за несколько дней до окончания своего отпуска. Мне было необходимо оказаться в Ставке раньше Алексеева, чтобы иметь возможность подготовиться к передаче дел и ознакомлению генерала со всем, что произошло в его отсутствие. Требовалось также рассказать ему о всех начатых или запланированных, но покуда не доведенных до конца предприятиях.

На 26 февраля, после двухмесячного перерыва, было назначено начало работы Государственной думы. В думских кругах до последней минуты не теряли надежды, что в день открытия будут проведены изменения в составе Совета министров. В особенности здесь ожидали и надеялись, что в отставку отправится Протопопов. Время истекало, а долгожданный императорский указ все не появлялся. В начале февраля, до открытия сессии, Родзянко попытался испросить аудиенцию у его величества, но ответа не получил. За несколько дней до первого заседания он еще раз обратился с той же просьбой, но она в течение двух дней также осталась без ответа. Поэтому председатель Думы опасался, что ему не удастся встретиться с императором и передать ему свои опасения относительно неблагоприятных условий, в которых будет проходить работа палаты. На обеде в британском посольстве Родзянко поделился со мной своими тревожными ожиданиями. Я пообещал, что назавтра во время доклада императору выясню этот вопрос. На следующий день, после моего доклада Родзянко получил приглашение приехать во дворец. Однако разговор с императором его не успокоил, поскольку ему не удалось убедить себя в том, что его величество склонен пойти навстречу желаниям Думы. Вечером 24 февраля, зная, что на следующий день я снова отправлюсь делать доклад императору, Родзянко приехал ко мне в гостиницу, и наш разговор с ним продлился до двух часов пополуночи. Пожелав ему доброй ночи, я пообещал еще раз переговорить с царем и просить его удовлетворить желания так называемого «Блока»[162].

«Блоком» называлось собрание партийных лидеров и наиболее значительных и влиятельных членов Государственной думы и Государственного совета. Фактически в тот момент их желания были весьма умеренными. Они хотели, чтобы перед открытием думской сессии царь издал указ, который бы наделял Александра Трепова полномочиями сформировать Совет министров по своему собственному выбору. Далее, этот кабинет должен был быть ответственным не перед Думой, но перед императором[163].

Времени для этого было еще достаточно. К началу думской сессии указ мог быть уже обнародован и Дума приступила бы к работе в совершенно иных условиях. Император отлично знал, что я не чужой в думских кругах. Это было известно ему как из рассказов его окружения, так и от меня самого – и вот по какой причине.

Граф Фредерикс, сначала через третьих лиц, а потом и лично, предупредил меня, что некоторые лица в беседах с императором связывают мое имя с именем А. И. Гучкова. Должен заметить, что в годы после революции 1905 года было время, когда император наделял Гучкова значительными полномочиями и даже вызывал к себе для консультаций по различным вопросам внутренней политики. Однако начиная с 1910 года некоторые лица убедили его величество, что Гучков представляет собой наиболее опасного члена Думы и, возможно, даже врага монархии и династии. Я сказал тогда графу Фредериксу, что должен переговорить на этот счет с самим государем. Такое решение я принял исключительно потому, что именно в тот момент считал вредным для дела государственной обороны замену начальника штаба Ставки. Кроме того, мне хотелось удержать дело в своих руках по крайней мере до того времени, когда Алексеев вполне оправится от болезни и сможет возвратиться к исполнению своих обязанностей, что должно было произойти уже вскоре.

Люди, говорившие о моей связи с Гучковым, имели для того достаточные основания. Дело было в том, что в 1907 году Третья Государственная дума в начале своей законодательной деятельности создала так называемую комиссию по государственной обороне, составленную из членов центра и правого крыла палаты. Большинство из этих людей имели самое смутное представление о военных аспектах обороны. Председателем комиссии был избран А. И. Гучков, а человек, которого можно было назвать его alter ego, – А. И. Звегинцев – вошел в ее состав. Звегинцев был в прошлом офицером Генерального штаба[164].

При его посредстве Гучков предложил мне собрать вокруг себя по собственному выбору некий кружок – группу военных, которые могли бы оказывать комиссии помощь в изучении и обсуждении всех передаваемых на ее рассмотрение законодательных предложений. Для обсуждения проектов в этот кружок экспертов предполагалось включить наиболее влиятельных членов комиссии по государственной обороне. Кроме того, Гучков просил нас обсудить все совершенно необходимые радикальные реформы, которые требовалось провести в Военном министерстве и в армии, чтобы восстановить нашу военную мощь, подорванную в ходе войны в Маньчжурии. Звегинцев предупредил, что в случае, если я отвергну их предложение, ему не останется ничего другого, кроме как обратиться за помощью к людям, которых было принято считать входящими au salon des refuses[165].

Это условие, решил я, лишает меня права на отказ, но предупредил, что могу принять предложение только после того, как доложу о нем военному министру генералу Редигеру[166] и начальнику Генерального штаба генералу Палицыну[167] и получу на то одобрение их обоих.

Начальник Генерального штаба в тот период не зависел по службе от военного министра, у которого я находился в непосредственном подчинении.

Сделал я это главным образом не столько из желания обезопасить себя, сколько для того, чтобы не получить отказа от лиц, которых я намеревался включить в свою группу помощи Государственной думе. Я своевременно заручился согласием военного министра и генерала Палицына – того самого, который в 1916 году заменил генерала Жилинского на посту представителя русской армии при французской Главной квартире. Работа кружка продолжалась более двух лет – все время, пока председателем комиссии был Гучков. Я сделал все от меня зависящее, чтобы привлечь к этой работе лиц, хорошо известных мне не столько лично, сколько благодаря широте их взглядов на военные вопросы. Достаточно сказать, что среди них был будущий начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего генерал Алексеев. Во время войны большинство из тех десяти – двенадцати человек, которые принимали участие в работе кружка, заняло важные посты в военной иерархии. Я не стану их здесь перечислять, поскольку считаю, что такой список не заинтересует возможных читателей этих строк.

Со временем работа группы приобрела известность, о ней рассказывали, и кто-то даже окрестил нас «младотурками»[168].

Во всяком случае, если бы Военное министерство и русское правительство следовали принципам, которые являлись краеугольным камнем работы нашего кружка, или хотя бы одобряли предлагавшиеся нами меры – возможно, Россия не дошла бы до того прискорбного состояния, в котором она пребывает в настоящее время. Основная идея заключалась в достижении Россией полной независимости в вопросах, касающихся производства всего необходимого для ведения европейской войны. Это, однако, требовало колоссальных издержек, тогда как финансовая политика России в тот период ориентировалась главным образом на стяжание золота и максимально возможное сокращение затрат, связанных с обороной. Когда я рассказал всю эту историю императору и начал излагать ему свои соображения о желательности полной независимости России в области военной промышленности, он прервал меня такими словами: «Да, именно это я всегда предлагал». Мне остается только с сожалением заметить, что его министры не просто с невниманием отнеслись к пожеланиям его величества, но вовсе не имели намерения их исполнять.

Изложив все это императору, я добавил, относительно моих нынешних отношений с Гучковым, что имел случай видеться с ним в 1915 году на фронте, куда он приезжал в качестве главноуполномоченного Красного Креста.

Однако во время моего последнего приезда в Петроград сам Гучков, понимая, как видно, что его имя ассоциируется с явной оппозицией правительству, не только счел необходимым не приглашать меня к себе домой, но даже не навестил в гостинице. За все время, что я пробыл в столице, мы виделись с ним всего один раз и то – на нейтральной территории, у кого-то дома. Несмотря на то что в разговоре с императором я не упоминал поименно никого из некогда входивших вместе со мной в группу экспертов, мне все же казалось, что подозрения, которые его величество мог иметь в отношении меня, развеялись. В начале нашей беседы император подтвердил, что ему действительно говорили обо мне, соединяя мое имя с Гучковым. Закончив 25 февраля свой доклад государю, я коснулся вопроса о перспективе совместной работы Протопопова и Думы. Я приложил все старания, пытаясь убедить его величество, что в определенных случаях бывает неизбежна полная замена всего правительства, деятельность которого не отвечает взглядам монарха. Более того, в условиях, когда члены кабинета подбираются без всякой системы, решение вопросов государственной важности оказывается в зависимости от таких случайных обстоятельств, как присутствие или отсутствие в заседании правительства того или иного министра или его товарища. При таком положении вещей корабль империи не может твердо придерживаться выбранного курса, но уподобляется судну без руля, брошенному на волю ветра и волн. Если при этом я упомянул имя Трепова, а не кого-либо другого, то только потому, что император, очевидно, был им доволен, а мы в его лице имели человека, имевшего наибольшее влияние на всех членов Думы и Государственного совета. Его величество, временами выражая свое согласие, внимательно меня выслушал, но по существу дела ничего не ответил.

Последующие дни показали, что влияние Протопопова и иже с ним еще больше усилилось. Сессия Думы началась, но правительство отказалось от выступления с программной речью. Протопопов на заседания не ходил. Атмосфера в Таврическом дворце становилась все более угрожающей. Пытаясь смягчить положение, правительство направило в Думу министра земледелия Риттиха. В своей речи он наметил план [дальнейшей] совместной работы правительственных учреждений и общественных организаций, которая уже шла полным ходом и давала все надежды на удовлетворение продовольственных потребностей армии, столиц и рабочих, занятых в оборонной промышленности. В общем, Риттих был встречен думцами доброжелательно. Тем не менее конфликта между Думой и правительством это не устранило. Находясь в Петрограде, я в свободное время старался познакомиться с умонастроениями общества и, насколько возможно, со взглядами думских лидеров. Отчасти ради этого мой старший брат[169], член Государственного совета и включавшего представителей обеих палат «Блока», пригласил на обед виднейших членов этого объединения и Совещания по обороне[170].

Брат и сам состоял в данном учреждении, председательствовал в котором военный министр. Это было то самое Совещание по обороне, деятельность которого в 1915 году слишком уж поощрял, как мне кажется, его тогдашний председатель военный министр генерал Поливанов. По этой причине генерала представили в глазах императора в дурном свете, что довольно скоро привело к его удалению от должности министра. Должен заметить, что правота государя была впоследствии подтверждена вредоносной деятельностью Поливанова в качестве председателя военной комиссии[171], которая после революции сочинила так называемые «права военнослужащих».

Среди приглашенных братом на обед были председатель Военно-промышленного комитета Гучков и Шингарев, ставший через некоторое время министром земледелия Временного правительства и позднее убитый большевиками в Петропавловской крепости после ареста. Присутствовал также Маклаков, последний посол, направленный во Францию Временным правительством.

Приглашены были и представители других партий, и среди них – князь Лобанов, известный в Лондоне и Париже как член делегации русских законодательных учреждений, которая в 1915 году посетила столицы государств Согласия. Был также член Думы Шульгин – единственный из выступавших в августе 1917 года на московском Государственном совещании, у кого хватило мужества засвидетельствовать с трибуны, что он всегда был и остается монархистом.

Не возникало сомнений, что столичное общество встревожено и недовольно деятельностью правительства внутри страны. Эти недостатки, в свою очередь, отрицательно сказывались на поставках для армии и создавали угрозу возникновения перебоев в снабжении войск и населения. Особые опасения вызывала работа железных дорог, которая сильно осложнялась трудностями ремонта и постоянными поломками подвижного состава. Существовала опасность, что в случае, если положение в этом вопросе не будет исправлено, то железные дороги окажутся не в состоянии удовлетворять даже минимальные потребности страны и армии. Многие предсказывали после окончания войны неизбежную революцию при условии, что не будет проведено перемен в государственном управлении. Нет, однако, никакого сомнения – никто даже в то время не мог и помыслить, что революция произойдет так, как это случилось в действительности. Боялись, что после демобилизации армии начнутся беспорядки в основных сельскохозяйственных районах. То же произойдет и в городах, когда после возвращения с войны рабочих в промышленных центрах будет нарушено равновесие между спросом и предложением рабочей силы. Очень вероятно, что никому из людей, с которыми мне случалось обсуждать эту тему, ничего не было известно ни о положении дел в промышленных центрах, ни о том, какого рода пропаганда ведется среди рабочих. Я и сам пребывал на этот счет в неизвестности, однако можно предположить, что положение было отнюдь не спокойное, поскольку, как стало известно после революции, в это самое время петроградская полиция по приказу Протопопова обучалась стрельбе из пулеметов. Совершенно ясно, что правительство не могло рассчитывать на надежность петроградского гарнизона, хотя его численность была тогда необычно высока и достигала 160 тысяч человек. В мирное время столичный гарнизон никогда не доходил даже до 40 тысяч. Однажды император, как видно – по просьбе Протопопова, распорядился направить на отдых в Петроград две конные дивизии, включая одну гвардейскую из Особой армии. Справившись у командующего войсками округа генерала Хабалова[172], я выяснил, что в городе нет места для расквартирования даже одного кавалерийского полка, не говоря уже о двух дивизиях.

Тогда император ограничился присылкой с побережья Черного моря Гвардейского флотского экипажа, который был расквартирован по деревням в окрестностях Царского Села.

Император лично повелел военному министру разработать план изъятия территории Петрограда и его предместий из ведения главнокомандующего Северным фронтом генерала Рузского с передачей ее в управление нового командующего войсками Петроградского военного округа, который непосредственно подчинялся военному министру. Мне неизвестно, кому принадлежала инициатива в этом начинании. С военной точки зрения в нем не было ничего ущербного; напротив, оно даже облегчало работу генерала Рузского, сокращая подконтрольную ему зону. Следовательно, с моей стороны возражений против этой перемены быть не могло, тем более что интересы тыла Северного фронта соблюдались бы в согласии с требованиями генерала Рузского.

Глава 25 РЕВОЛЮЦИЯ. ОТРЕЧЕНИЕ ИМПЕРАТОРА

Накануне своего отъезда я в последний раз побывал с докладом у императора, выяснив во время этого посещения, когда он намерен возвратиться в Ставку. Я проинформировал государя о телеграмме, полученной мной от генерала Алексеева, в которой сообщалось о его намерении прибыть в Могилев примерно 5 марта. Царь не имел сведений о течении болезни Алексеева и выразил удивление, усомнившись в том, что генерал достаточно оправился, чтобы вновь вернуться к напряженным занятиям, однажды уже подорвавшим его здоровье. Я мог успокоить его величество, так как некоторое время назад получил подробный доклад о состоянии здоровья генерала Алексеева.

Узнав от императора, что он предполагает прибыть в Ставку 7 марта, я сказал, что его величество, скорее всего, еще застанет меня там, так как мне потребуется несколько дней для передачи Алексееву дел и для того, чтобы обсудить с ним текущее положение. Думаю, однако, император не был уверен в том, что сможет в назначенный день выехать из Царского Села, поскольку он, прощаясь, поблагодарил меня за проделанную совместно с ним работу. Когда я покидал Петроград, мне и в голову не могло прийти, что не пройдет и двух недель, как город станет ареной событий, которые приобретут всемирное значение. В день моего приезда вернулся в Могилев и генерал Алексеев. Сильно загоревший под южным солнцем, он не производил впечатление человека, который всего несколько месяцев назад находился на волосок от смерти. Несмотря на то, что официальная встреча Алексеева была отменена, вокзальная платформа была переполнена коллегами и подчиненными генерала, пришедшими его приветствовать. Это показывало, какой любовью и уважением пользовался генерал Алексеев среди всех, кто его окружал. Мне известно, что в то время, пока он был в Крыму, находились люди, утверждавшие, будто некоторые из моих действий указывают на желание подорвать его авторитет и утвердиться на своем временном посту. Эти лица, доказывая, что я недостаточно считаюсь с мнением Алексеева и делаю все по-своему, старались создать вокруг меня атмосферу недоверия и отчужденности. В доказательство приводили такой случай. Генерал попросил меня получить у императора разрешение продлить его отпуск на две недели для завершения предписанного врачами курса лечения, а я – по собственному почину – предложил царю увеличить этот срок до целого месяца. Разумеется, эти люди не знали, что одновременно с этим я писал Алексееву – ничто, кроме состояния здоровья, не может помешать ему возвратиться в Ставку не только раньше увеличенного по моей инициативе срока, но даже раньше испрашиваемых им самим двух недель. Я не знаю, повлиял ли как-то этот инцидент на Алексеева, но, так или иначе, нам оказалось достаточно короткого разговора, чтобы совершенно устранить любые подозрения, которые могли возникнуть у него под влиянием упомянутых слухов.

За два дня я изложил Алексееву все свои соображения, после чего мы расстались не менее дружелюбно, чем когда-либо прежде. После этого я по телеграфу доложил царю, что полностью сдал дела и прошу позволения отправиться к месту своей постоянной службы. Немедленно вслед за тем поступило известие, что дата отъезда его величества до сих пор не установлена. В тот же день я получил от государя санкцию на возвращение в Особую армию. Фактически царь прибыл в Могилев менее чем через двадцать четыре часа после моего отъезда. Во время последней аудиенции я испросил у императора трехнедельный отпуск, поскольку личные дела требовали моего присутствия на Северном Кавказе. Давая разрешение, император предполагал, вероятно, что я поеду туда прямо из Ставки, но это не входило в мои намерения. Я предпочел сначала заехать на две недели в свою армию, чтобы проверить, как выполняются отданные мной в начале ноября приказы, и до начала отпуска сделать новые распоряжения. Когда меня вызвали из Луцка в Ставку, я как раз собирался уехать на Кавказ. Теперь я ехал через Киев и, во время стоянки своего поезда, посчитал своей обязанностью нанести визит вдовствующей императрице Марии Федоровне, поскольку все последнее время был непосредственно связан с ее сыном. По телефону мне было сказано, что ее величество может принять меня в полдень. Мария Федоровна по-прежнему оставалась во главе ведомства Красного Креста, интересовалась делами всех его департаментов и лично управляла работой. Естественно, разговор с ней велся в основном вокруг этих предметов. О зловещих событиях последнего времени, волновавших всю Россию, и о внутреннем положении страны она упоминала только мельком; я же, со своей стороны, предпочитал не касаться их вовсе. Потом я посетил состоявшего в свите ее величества князя Шервашидзе, вместе с которым отправился на завтрак к императрице. Стол был накрыт на четыре персоны. Очевидно, князь Шервашидзе и demoiselle d'boneur[173] императрицы – княгиня Кутузова были обычными сотрапезниками ее величества.

На следующий день я приехал в Луцк и сразу же приступил к привычным обязанностям. На второй или третий день я начал выезжать в армейские корпуса и на позиции, чтобы в первых числах марта освободиться и отправиться в отпуск. Вмешательство судьбы изменило мои планы. События, назревавшие в Петрограде, вынудили меня отказаться от мысли уехать даже на короткое время.

Первые сведения о происшедших в Петрограде беспорядках и кровопролитии на улицах были получены из телеграммы, посланной мне генералом Брусиловым. Это сообщение, однако, было сформулировано весьма неопределенно несмотря на то, что в нем упоминалось о кровопролитии. Мой начальник штаба генерал-майор Алексеев принес мне телеграмму прямо от аппарата. Он убедил меня переговорить по прямому проводу с начальником штаба фронта генералом Сухомлиным[174], чтобы просить его связаться с генералом Брусиловым и посоветовать ему не оглашать полученную информацию, которая может вызвать волнения в войсках, пока положение не прояснится.

Следовало дождаться получения более определенных сведений. Я согласился с Алексеевым, что в подобных случаях самое худшее – это дать пищу для сомнений. Во время разговора по аппарату Сухомлин спросил меня, останусь ли я при своем мнении, если будут получены гораздо более тревожные новости. Я ответил, что в таком случае их придется обнародовать, поскольку правда рано или поздно все равно выйдет наружу. Час спустя пришло распоряжение задержать распространение телеграммы ввиду того, что взамен нее будет прислана другая, содержащая ясную информацию из Ставки.

Эту телеграмму мне принесли среди ночи. В ней сообщалось, что император отрекся от престола за себя и за сына, а право на трон переходит к его брату Михаилу. Как бы ни были тревожны слухи, передававшиеся в частных переговорах между штабом армии и штаб-квартирой фронта, ничто не предвещало столь радикального поворота событий. Я немедленно распорядился пригласить ко мне утром всех командиров армейских корпусов. К полудню они собрались, чтобы я мог распорядиться на предмет того, как следует сообщить эту новость своим солдатам прежде, чем они сами все узнают из неофициальных источников. Мы должны были сделать так, чтобы войска получили это известие непосредственно от своих начальников, которые могли бы объяснить, что отречение есть акт высочайшей воли монарха, которой мы по присяге обязаны повиноваться. Однако перед самым прибытием командиров корпусов была получена телеграмма с указанием задержать обнародование царского манифеста об отречении. Сразу же возникли надежды, что дела, возможно, приняли другой оборот. Тем не менее, пока начальники корпусов все еще оставались у меня, кусками были принесены телеграфные ленты, из которых мы узнали о новом развитии событий – увы, не совсем таком, на которое мы рассчитывали. Следующая телеграмма сообщала об отказе великого князя Михаила Александровича стать преемником своего брата раньше, чем на Учредительном собрании будет выражена воля народа. В телеграмме говорилось о скорой присылке текста присяги на верность Российскому государству и Временному правительству.

Сделав дополнительные распоряжения, я отпустил корпусных командиров, чтобы они могли в тот же день собрать своих подчиненных и подготовиться к выезду в те полки, где могли превратно понять случившееся. Что касается принятия присяги, то приходилось дожидаться получения нового текста.

Были приняты надлежащие предосторожности; все офицеры, от старших начальников до самых молодых, живейшим образом участвовали в разъяснении нижним чинам сущности происшедших событий. Благодаря этому неожиданные известия и принесение новой присяги нигде во всей Особой армии не сопровождались беспорядками и не потребовали применения крайних мер. Исключениями стали один армейский и один гвардейский полки, где для объяснения солдатам создавшегося положения потребовались дополнительные усилия. В первом случае некий агитатор убеждал людей, что им не следует присягать под знаменем, на котором сохранился вензель отрекшегося монарха, или произносить слова клятвы, в которой встречается слово «государство», связанное со словами «государь» или «царь». (По-русски слова «государство» и «государь» имеют общее происхождение.) Это лишний раз показывает, в какой громадной степени в сознании русских людей исторически связаны понятия государства и монархии. С древнейших времен русский народ не думал о своей родине иначе, как о державе, во главе которой стоит самодержец. Однако этим солдатам было объяснено, что и в наше время даже республиканская Франция сохраняет название государства.

В другом случае возникла прямо противоположная проблема. В одном из гвардейских пехотных полков люди отказались спарывать со своих погон вензеля Николая II. В обоих полках я распорядился, чтобы те, кто не желал принимать присягу, в церемонии не участвовали; те, кто захотел оставить на погонах вензеля императора, получили на это разрешение. К тому времени был получен манифест великого князя Михаила Александровича, в котором он объяснял причину своего отказа от престола. Было необходимо для сведения войск и населения распубликовать оба манифеста. Для этого я воспользовался типографскими бюллетенями, которые были вывешены во всех местах скопления народа. Свой приказ войскам я начал следующими словами: «Во исполнение Святой Воли Божией Милостью самодержца» и проч. и проч. В приказе я призывал всех брать пример с императора, который предпочел скорее отречься от престола, нежели допустить возникновение междоусобицы и неминуемое братоубийственное кровопролитие в момент, когда империя должна напрягать все свои силы для борьбы с внешним врагом. Далее я приказывал принять новую присягу и впредь служить Отечеству столь же преданно, как служили они, следуя присяге, которую приносили отрекшемуся ныне от престола царю.

До поры в войсках все шло гладко. Никаких особых беспорядков не возникло даже при получении знаменитого Приказа № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов[175].

Позднее пришло разъяснение нового военного министра А. И. Гучкова, где он утверждал, что действие этого приказа распространяется только на Петроградский гарнизон. Однако через некоторое время в войсках объявились агитаторы, внушавшие нижним чинам мысль о несправедливости такого ограниченного толкования приказа, который затрагивает интересы не только тех солдат, которые никогда не нюхали пороху и спокойно жили в столице. Одновременное объявление Временного правительства и Петроградского Совета о даровании всей России всех мыслимых свобод также сыграло свою роль. Я вынужден был считаться с совершившимися фактами и старался не выпустить из своих рук инициативу. В гарнизоне Луцка, состоявшем в основном из тыловых учреждений, начались митинги, созывавшиеся людьми, выбранными для этой цели из числа тыловиков. Постепенно к ним присоединились выборные от стоявших в окрестностях боевых частей. Нам не оставалось ничего другого, как также посылать туда своих солдат и офицеров, чтобы они направляли ход митингов в верном направлении. Кроме того, они старались проводить умных и сдержанных людей в круг лиц, уполномоченных выработать правила проведения подобных собраний. Сам я предпочитал появляться на митингах, только когда того требовали чрезвычайные обстоятельства, хотя уже имел случай говорить с толпой с паперти городского собора, куда я приехал, чтобы присутствовать на поминальной службе по погибшим в первые дни революции. Толпа состояла главным образом из солдат нестроевых частей. Я появился, когда собрание уже шло своим чередом. Один из ораторов упомянул меня – впрочем, довольно лестно. Это побудило меня вмешаться и обратиться к толпе.

Я имел полную возможность контролировать первые собрания делегатов, выбранных гарнизоном Луцка. Мне были представлены проекты положения о проведении митингов и правил избрания делегатов, в которые я внес некоторые изменения. Однако еще раньше я обнаружил там пункт, согласно которому эти положения могли вступить в действие не иначе как с моего согласия, а всякое решение о проведении митинга с участием военнослужащих армии приобретало законную силу только после утверждения мною. По одобрении проекта он был возвращен [назад] за моей подписью и с резолюцией на полях: «Утверждаю». Согласно этому положению через две недели был созван первый съезд офицерских и солдатских депутатов. Сам я к тому времени уже уехал из Луцка в Минск, чтобы принять командование войсками Западного фронта. Положение, окончательно принятое на этом собрании, было утверждено занявшим мое место генералом Балуевым. Характерно следующее: когда на съезд в первый раз явились гражданские лица, избранные от различных общественных организаций (эти люди работали для нужд армии), им было сказано, что их присутствие в собрании нежелательно, и они были вынуждены уйти. В самом начале работы съезда в Луцке – я в то время все еще оставался в городе – его участники избрали депутатов, которых предполагалось отправить в Петроград. Они должны были потребовать от Совета (рабочих и солдатских депутатов) прекратить вмешательство в вопросы, относящиеся к компетенции Временного правительства, которому армия присягала и которому солдаты верили. Позднее возобладала более осторожная точка зрения, и делегатам было поручено удостовериться, действительно ли Советы вмешиваются в работу правительства, или же это только слухи. Кроме того, их уполномочили задать Советам несколько вопросов – таких, например: «Верно ли, что Петроградский гарнизон до сих пор не присягнул на верность Временному правительству?» Совершенно ясно, что сразу после революции и некоторое время спустя Временное правительство пользовалось в армии большим авторитетом, чем Советы рабочих и солдат. Только значительно позднее официальные представители наших союзников в лице Альбера Тома, который при прежнем правительстве приезжал в Россию от имени Франции, Артура Гендерсона из Великобритании, бельгийца месье Вандервельде и американского сенатора Рута объявили, среди прочего, что приехали в первую очередь для того, чтобы приветствовать Советы. Лишь после этого начал постепенно расти авторитет исполнительных комитетов, а влияние Временного правительства – падать. Не следует забывать, что с самого начала революции между двумя этими институтами власти велась подспудная борьба, о которой мы знали только по слухам. Позднее началось соперничество, переросшее в открытую вражду, другими словами – борьба за власть. В конце концов Советы прибегли к силе, пусть разрушительной, однако реально ими контролируемой. Временное правительство также пыталось обратиться к силе, причем более действенной – к армии, но та оказалась не в состоянии оказать помощь тогда и там, где это потребовалось. Возможно, главная ошибка Временного правительства состояла в отказе от переезда в такое место, где власть не подвергалась бы давлению со стороны рабочих и солдатских толп.

Только значительно позднее нам стали известны подробности того, каким образом совершилась революция. Первые беспорядки возникли в Петрограде не столько в связи с объявлением о роспуске Думы, сколько из-за распространения слухов о возможности голода, который якобы угрожал Петрограду по причине недостаточности запасов муки на складах. Действительно, ввиду снежных заносов на юге России несколько эшелонов с хлебом задержались прибытием, а в Петрограде имели место определенные задержки с подвозом муки в хлебопекарни. Позднее было установлено, что в городе не было серьезных проблем со снабжением мукой. Однако в подобных случаях особую важность имеет не действительное положение, а то, что происходит в воображении простых людей. Исходя из этого агитаторы призвали народ на улицы и организовали демонстрации. Местные власти не решились подавить беспорядки силой оружия. Тем не менее часть гарнизона была выведена на улицы исключительно для того, что бы устрашить толпы, не применяя при этом оружия. Это тем не менее не остановило беспардонную деятельность агитаторов, подкупленных деньгами, происхождение которых по сию пору до конца не выяснено. При этом, вероятно, различные силы преследовали свои особые цели, но все они, не сговариваясь, действовали в одном направлении. Только какой-нибудь будущий историк сможет, наконец, установить настоящих виновников возникших тогда беспорядков.

25 февраля для усмирения толпы на улицы была отправлена [учебная] команда запасного батальона лейб-гвардии Волынского полка. Вечером того же дня, так и не применив оружия[176], солдаты вернулась в казармы, где без перерыва продолжался митинг.

По возвращении команда была встречена враждебно, и в результате последовавшей драки был убит офицер, ею командовавший. Случившееся дошло до слуха вожаков движения, и той же ночью Керенский и Чхеидзе отправились в казармы Волынского полка. Оба члена Государственной думы в зажигательных речах объясняли солдатам, что обратной дороги для них не существует – оставаясь верными царистскому режиму, они становятся ответственными за смерть офицера. В случае же, если они примкнут к революции, им будет гарантировано освобождение от ответственности за убийство. На следующий день Волынский полк без офицеров первым прибыл к зданию Государственной думы и отдал себя в распоряжение людей, вознамерившихся свергнуть правительство. 25 февраля в Могилеве уже были получены известия о беспорядках, начавшихся в Петрограде, и на следующий день император выехал в Царское Село, где находилось его семейство и наследник-цесаревич.

Возможно, этот шаг имел величайшее влияние на все последующие события. Поездка императора, вместо того чтобы занять всего одну ночь, продлилась двое суток. На целых два дня государь был отрезан от России и не имел никакой возможности связаться ни с правительством, ни с руководством армии. Очевидно, железнодорожники находились в тесной связи с зачинщиками революции и получили от них указания не допустить прибытия царского поезда в столицу. Были предприняты попытки доставить поезд в Петроград по нескольким дорогам, но повсюду утверждали, что линия занята. Будучи задержан на станции Бологое Николаевской железной дороги, поезд государя 28 февраля прибыл в Псков, где располагался штаб генерала Рузского. Соединившись по прямому проводу с председателем Думы Родзянкой, Рузский сообщил ему, что император согласен на издание указа, дарующего министерство, ответственное перед законодательными учреждениями. В ответ ему было сказано, что такой акт был бы достаточен одним или двумя днями ранее, но теперь события зашли уже так далеко, что страну может умиротворить только отречение императора. На следующий день из Думы в Псков для встречи с государем приехали член Государственного совета Гучков и депутат Думы Шульгин. Я уже говорил об этих лицах в предыдущих главах.

Зная, ради чего они явились, император встретил их, имея при себе заранее заготовленный манифест об отречении. В нем, однако, не было указано, что отречение распространяется также на права наследника. Государь спросил делегатов, могут ли они гарантировать спокойствие страны в случае его отказа от трона и убеждены ли, что дела после этого пойдут лучше, чем прежде. А. И. Гучков ответил на вопрос императора утвердительно. Во время разговора его величество осознал, что, отрекаясь от престола в пользу наследника, он лишает себя возможности в будущем находиться рядом с сыном. Поэтому он передумал и удалился к себе. Возвратясь, он вручил Гучкову измененный вариант текста манифеста, в котором он отрекался от трона в пользу своего брата Михаила[177].

Такой поворот стал неожиданностью для Гучкова и Шульгина, но они признали, что им не остается ничего другого, как принять манифест и отвезти его в столицу. В это время происходил обмен телеграммами между генералами – Алексеевым, Рузским и другими главнокомандующими фронтами. Генерал Брусилов, верный своим оппортунистическим взглядам, безоговорочно и как будто с одобрением принял происходящее за совершившийся факт. Генерал Эверт выступил, хотя и крайне неуверенно, против отречения. Генерал Сахаров, в первой части телеграммы заявивший о своей верности императору, тем не менее в конце ее фактически признал отречение. Великий князь Николай Николаевич сообщил, что усматривает в событиях волю Всемогущего, и просил царя принять случившееся как предначертание Божественного Провидения. Насколько известно, генерал Рузский, находившийся в Пскове рядом с императором, поддерживал его в решении отречься от престола. Позднее рассказывали, что, когда обо всем этом было сообщено императрице Александре Федоровне, она сначала отказывалась верить, что подобное вообще возможно. После отречения в разговоре с Гучковым и Шульгиным император спросил, могут ли они обещать ему и его семье безопасность и гарантировать право в ближайшем будущем, еще до окончания войны, покинуть Россию и выехать в одно из нейтральных королевств. На оба вопроса государь получил утвердительный ответ, позднее подтвержденный Временным правительством. Однако, как теперь стало известно, некоторые непоименованные члены рабочего и солдатского Совета объявили, что не считают себя связанными этими обещаниями. В тот же день император возвратился на собственном поезде в Ставку и принял обычный доклад генерала Алексеева о положении в армии, ожидая вновь назначенного Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича. На следующий день генерал Алексеев был принужден просить государя отказаться от принятия докладов. Его величество пожелал обойти штаб, чтобы распрощаться с офицерами, которые помогали ему в работе на посту Верховного главнокомандующего. Все были поражены спокойствием и самообладанием, которые проявил при этом император. Можно было подумать, что он прощается просто ввиду естественного окончания совместной работы, а не как отрекшийся от престола монарх. Напротив, его появление вызвало всплеск эмоций у всех, кто присутствовал в Ставке в те исторические часы. Всякий раз, когда у государя появлялась возможность поговорить со служащими Главной квартиры, он просил их служить России столь же преданно, как они служили под его началом. Чтобы попрощаться с августейшим сыном, из Киева в Могилев приехала вдовствующая императрица. Разумеется, свидетелей их свидания нет, однако, [надо полагать], даже в случае, если бы они встретились в присутствии своих ближайших друзей, никто не мог бы подумать, что сцена происходит в совершенно исключительных и столь печальных обстоятельствах.

Все это время в Петрограде волны революции вздымались все выше и выше. Люди, входившие в состав парламента и в спешке организовавшие под председательством Родзянки так называемый Исполнительный комитет Государственной думы[178], ошиблись, рассчитывая, что отречение императора поможет успокоить события.

Их надежды не оправдались. Уверенность этим деятелям придавала незначительность произошедшего до поры кровопролития, несмотря на то что одна только кровь и могла дать тогда разрядку пробудившимся страстям. Подавляемое возбуждение населения стремилось отыскать иной выход. Но лозунг людей, направлявших переворот, оставался тем же, что и всегда – «революция развивается». Этот лозунг не был отставлен даже после того, как революция, казалось, достигла уже всех мыслимых результатов. Ни общественное мнение, ни пресса, ни правительства наших союзников не осознали опасности, угрожающей боеспособности русской армии в условиях развивающегося в стране революционного движения. Все, словно находясь под гипнозом, проводили параллели между русской и Великой французской революциями. Особое внимание уделялось успехам французского оружия в послереволюционный период. Подобное сравнение было простительно для простолюдинов, которые либо вовсе не были знакомы с данным вопросом, либо не удосужились разобраться в нем более основательно. Они забывали, что во Франции после революции войны явились результатом самой французской революции. Борьба велась для защиты революции, против покушений на нее, предпринятых соседними державами. В России имел место случай прямо противоположный, поскольку революция явно произошла в результате войны. Всевозможные агитаторы, некоторые – искренне, другие – за деньги, заплаченные врагами России, убеждали солдат, что от продолжения войны ждать ничего хорошего нельзя. Главное, твердили они, прекратить бойню, чтобы народ мог быстрее воспользоваться плодами революции. Напротив, когда французские революционные войска на полях Вальми и Жемаппа одерживали победы над армиями западных держав, это происходило только потому, что западные соседи Франции дали ей целых два года, чтобы постепенно привести армию в порядок в смысле организации и военной подготовки.

Следует признать, что в первые дни русской революции все слои российского общества встретили ее с огромным облегчением. Принимая во внимание, что coup d'état оказался почти бескровным – в Москве, например, жертв не было вовсе, – люди решили, что новый порядок утвердится без затруднений. Все верили в здравомыслие русского народа. Удовлетворение, с которым была встречена революция, легко объяснимо тем, что связанные с ней ожидания относились в основном к изменениям в порядке внутреннего управления. С такой же эйфорией отнеслась к событиям в России и пресса государств Согласия. Причина этого мне ясна не вполне. Через несколько дней после переворота журналисты союзников могли бы уже познакомиться с печатными изданиями противника, которые также были преисполнены радости. Очевидно, что одна из сторон должна была ошибаться.

Новости из Петрограда доходили до нас с опозданием на сутки, а иногда и на двое. Только 15 марта мы получили газеты, в которых сообщалось, что бесчинствующие толпы врываются в дома всех сколько-нибудь известных деятелей старого режима; этих лиц подвергают заключению в стенах Петропавловской крепости. Среди заключенных таким образом оказались прекрасно известные мне люди, ничем не запятнавшие свое доброе имя, причем многие из них уже в очень преклонных летах. В Луцк тогда приехала моя жена, собиравшаяся сопровождать меня в поездке на Кавказ. Для этого она получила освобождение от работы во фронтовом отряде первой помощи, принадлежавшем армейскому корпусу генерала Корнилова. Именно жена первая высказала мысль написать императору с просьбой использовать свое влияние для облегчения положения людей, заключенных в крепость, которым угрожала теперь опасность стать жертвой безответственных толп. Я согласился с ней и примерно 3 марта отправил офицера с письмом к генералу Алексееву. Спустя три дня посланный мной вернулся, привезя ответное письмо генерала Алексеева. В нем Алексеев с сожалением писал мне, что не имеет никакой возможности облегчить положение лиц, содержащихся в крепостях. Еще раньше в ответ на направленное императору письмо я получил от его величества телеграмму: «Сердечно тронут; благодарю вас» (см. Приложение 2).

Глава 26 ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ РЕВОЛЮЦИИ

Между 12 и 23 марта события в Петрограде развивались с необыкновенной быстротой. Еще прежде, чем пришел ответ генерала Алексеева и телеграмма царя, стало ясно, что император бессилен повлиять на Временное правительство несмотря на то, что председателем Совета министров был князь Львов, назначенный на этот пост самим государем.

Вскоре поступило известие, что три члена Думы, принадлежавшие к ее крайне левому крылу, прибыли в Могилев, чтобы сопровождать императора на пути в Царское Село. Вслед за этим в Ставке ожидался приезд великого князя Николая Николаевича, которого царь назначил своим преемником на посту Верховного главнокомандующего. Предполагалось, что он прибудет 23 марта, но двумя днями раньше, по требованию лидеров Совета рабочих и солдатских депутатов, председатель Совета министров князь Львов отправил навстречу великому князю фельдъегеря с письмом, в котором сообщал о решении Временного правительства. Правительство не соглашалось оставить его высочество во главе армии, поскольку он являлся представителем дома Романовых, а во-вторых – так как его назначил на этот пост царь. Ирония судьбы заключалась в том, что такое письмо был вынужден подписать именно князь Львов, который сам был назначен премьером последним указом отрекающегося от престола императора. Посланный офицер разминулся с поездом великого князя и приехал в Могилев на день позже.

Во время своего пребывания в Ставке великий князь нашел время подтвердить выбор генерала Алексеева, назначившего меня главнокомандующим Западным фронтом вместо генерала Эверта, которого новый военный министр Гучков предполагал сместить с этого поста. Этот приказ был отдан вследствие враждебного отношения генерала Эверта к происшедшим событиям и того, каким образом он встретил первые распоряжения Временного правительства. Возможно также, дело объяснялось его репутацией как военачальника. До нас уже доходили слухи о том, что во Временном правительстве намеревались, как тогда говорили, «омолодить» армию, иначе говоря – заменить всех начальников, которых они посчитали неподходящими для занимаемых ими постов. Вопрос же заключался в том, чем должно руководствоваться Временное правительство при определении пригодности военачальников, не будучи напрямую с ними знакомо. Критерий в таком случае мог быть только один – мнение народа. Однако при этом неизбежно возникал вопрос – каким образом народ может судить о способностях даже высших чинов армии, если в условиях военной цензуры даже фамилии этих начальников, за редкими исключениями, никогда не появлялись в печати?

Получив телеграмму, извещавшую о назначении меня приказом великого князя на пост главнокомандующего Западным фронтом, я еще не успел отдать необходимые распоряжения, когда услышал о том, что его высочество передал командование генералу Алексееву и уехал на юг Крыма. Я обратил внимание, что мое назначение совершилось позднее числа, которым было помечено письмо, в котором князь Львов призывал великого князя подать в отставку. Тогда я ответил Алексееву, что не могу принять нового назначения, если не получу подтверждения от Временного правительства, а потому до времени не выеду в Минск. Для решения этого вопроса Временному правительству потребовалось девять дней, ввиду чего я прибыл в Минск только приблизительно 2 апреля. Подобная задержка в то время, когда события развивались с ужасающей быстротой, не могла остаться без последствий. Когда я покидал Особую армию, исполнительный комитет армейского Совета обратился ко мне с просьбой принять прощальный адрес, в котором армейский Совет благодарил меня за вклад в дело мирного перехода армии от старых порядков в ее новое состояние. Это произошло в то время, когда в Луцке на всех углах еще были развешаны красочные плакаты, с которых я призывал к строгому исполнению Святой Воли Божией Милостью самодержца. Совершенно другую картину я застал в Минске. Генерал Эверт выехал из города примерно за две недели до этого, оставив командование в руках временного заместителя, который, разумеется, не располагал полномочиями постоянного командующего даже в обычной ситуации, не говоря уже о первых днях революции. Можно сказать, что в Минске действиями командиров управляли события. Начальники не только не диктовали свою волю, но даже не контролировали происходящее. В Минске уже был создан Совет рабочих и солдатских депутатов гарнизона и собственно города, в который входило 400 членов. Заседали они в театре. Председательствовал в этом Совете некто Познер, малозначительный местный активист неопределенной национальности, причислявший сам себя к социалистам-революционерам. Позднее он был избран в Петроградский Совет, где стал тогда большевиком экстремистского толка.

В день приезда мне сообщили, что командир одной из боевых частей был вынужден оставить ее, поскольку на одном из митингов солдаты выразили ему свое недоверие. Тем самым было продемонстрировано явное стремление к узурпации права выбора старших начальников. Эта возможность предусматривалась уже упомянутым мною блистательным приказом номер 1, который был издан Петроградским Советом. Однако, после создания Временного правительства, его действие было ограничено войсками Петроградского гарнизона. Мне также сообщали и о других случаях, которые показывали, что и в иных местах солдаты не вполне уяснили себе, что им позволено, а что – нет, законно или незаконно, что разрешено в военное время, а что – недопустимо. Мне пришлось немедленно издать приказ, согласно которому не подлежали наказанию все проступки, совершенные в первые дни революции; я пообещал не преследовать никого из нарушивших тогда закон. С другой стороны, я объявил, что начиная с данного момента вновь будут применяться законы военного времени и в дальнейшем ни одно нарушение не пройдет безнаказанным. Разумеется, я понимал, что эта угроза окажется в огромной степени бесполезной, так как Временное правительство издало распоряжение, отменяющее смертную казнь во всех случаях – даже применительно к пойманным на месте преступления вражеским шпионам. Тем не менее такой приказ не был совершенно безрезультатным. Начальствующие лица получили некую опору, на которую могли полагаться в борьбе с дезорганизацией армии. Нельзя сказать, что беззакония совершенно прекратились, но по поводу всякого нарушения закона, случившегося в любой из воинских частей, я издавал особый приказ, в котором указывал, что виновный военнослужащий будет судим военным трибуналом, процедура проведения которого осталась без изменений. Подобные приказы не могли не оказывать положительного воздействия на морально неустойчивых нижних чинов.

Однако наиболее серьезную борьбу военное начальство вело с появлявшимися на различных участках фронта агитаторами-одиночками. Эти лица своими соблазнительными речами на митингах призывали солдатские массы расшатывать внутренний порядок в своих частях и уговаривали оказывать неповиновение командирам. Я неоднократно обращался к Временному правительству с требованием предоставить старшим начальникам право высылать этих типов из районов ведения боев, но ответа так и не получил. Сам того не желая, я должен был прибегнуть к другим мерам. Получая сообщение о приезде такого агитатора – какого-нибудь прапорщика или нижнего чина, я по телеграфу приказывал ему тотчас прибыть ко мне в Минск, указывая, что в случае неявки он будет предан суду военного трибунала за неподчинение приказу. Таких примеров, чтобы мое распоряжение не выполнялось незамедлительно, не было. Однако имели место ситуации, в которых исправить положение оказывалось чрезвычайно трудно. Было три или четыре случая, когда воинская часть, даже целая дивизия, отказывалась выполнить приказ начальника. По большей части это были приказы, касавшиеся замены на позициях одних войск другими. В общем, оправдания приводились следующие: воинская часть, которой приказано выступить на позиции на смену, недостаточно отдохнула или имеет нехватку в необходимых в окопах боевых средствах – таких, как пулеметы, траншейные мортиры и т. п. Действительно, снаряжение в то время распределялось между полками неравномерно; требуемое его количество не получал никто. Поставки оружия выполнялись по мере производства, тогда как военные комитеты считали себя вправе судить обо всех военных потребностях своей части. В делах о неподчинении приказам выявить действительных виновников оказывалось почти невозможно. При всем том не было ни единого случая, когда не был выполнен вовремя приказ начальника, утвержденный мной лично. В любом случае, подобное положение вещей никак не влияло на ход военных действий в период затишья, но последствия такого состояния, разумеется, должны были сказаться во время боев, когда очень дорога, а иногда и невосполнима потеря каждого часа и даже минуты.

Дня через три после моего появления в Минске туда приехал новый военный министр Временного правительства А. И. Гучков. Будучи человеком добросовестным, к тому же горячим, искренним патриотом, он, однако, должен был тогда заниматься вопросами, о которых имел только поверхностное представление. Действительно, в жизни Гучкову довелось понюхать пороху, поскольку он участвовал добровольцем в Бурской войне, на которой его серьезно ранили. Во время Маньчжурской кампании новый министр был уполномоченным Красного Креста. Гучков имел много знакомых среди военных, от не слишком значительных руководителей армии до молодых офицеров, а благодаря своим связям в Думе был полностью осведомлен о юридической и административной сторонах деятельности Военного министерства. Все перечисленное создало у него иллюзорное представление о жизни армии и условиях ведения войны, но в его знаниях имелись большие провалы, о чем сам он, вероятно, не догадывался. Нет сомнения, что он ничего не знал ни о психологической стороне работы военных, ни о психологии начальствующих лиц армии или ее солдат. Своей первой задачей Гучков посчитал необходимое, с его точки зрения, омоложение армии. Иначе говоря, это предполагало замену всех военачальников, которые, в соответствии с информацией, полученной министром от людей, пользовавшихся его доверием, и на основании их же расхожих мнений, не соответствовали занимаемым постам. Список таких лиц был настолько велик, что перестановки, проведенные на его основании, означали назначение огромного числа новых начальников начиная с корпусных командиров и ниже[179].

Нельзя забывать, что замена любого важного начальника влечет за собой изменение всей иерархической лестницы командования вплоть до ротных командиров, поскольку все офицеры продвигаются на шаг вверх, а большинство вдобавок меняет место службы. Как следствие, неизбежен вывод, что вся польза, ожидаемая от назначения одного нового командующего, перекрывается злом, происходящим от массовых перемен, которые следуют за заменой одного начальника другим. Кроме того, вновь назначенные лица могут оказаться посредственностями, иногда менее способными, нежели их предшественники, которых сочли непригодными.

При необходимости я никогда не останавливался перед смещением [подчиненного мне] командира, в особенности если это могло послужить предупреждением или примером для других. Например, после безуспешной обороны так называемого Червищенского «тэт де пон»[180] на реке Стоход я в конце марта 1917 года заменил командующего одной из армий.

Вникнув в обстоятельства дела, я выяснил, что старшими офицерами армии была допущена халатность, ответственность за которую ложилась в первую очередь на командующего. Было необходимо показать войскам, еще плохо меня знавшим, что я отношусь к числу людей, при необходимости не останавливающихся перед применением самых жестких мер. Упомянутый случай способствовал мне в этом, поскольку давал повод продемонстрировать свою решительность на примере, который действительно требовал применения таких мер. Неудача у Червищей стоила нам несколько тысяч человек убитыми, ранеными и попавшими в плен. Мы не потеряли ни одного орудия, но исключительно ввиду того, что пушки не были установлены на тех позициях, где следовало. В противном случае германцы, вероятно, вообще не отважились бы на попытку захвата Червищенского «тэт де пон» при помощи фронтальной атаки.

Новый военный министр прибыл в Минск со списком, в котором уже были помечены фамилии тех, кого было намечено сместить с занимаемых постов или, наоборот, продвинуть по службе. К несчастью, я не мог предложить определенного мнения относительно большинства из этих лиц, так как еще не познакомился с ними лично, а потому не имел возможности ни защитить, ни согласиться с их удалением. Тем не менее я постарался сохранить на своих местах тех офицеров, чья военная репутация была мне хорошо известна. Однако мои требования были удовлетворены только в малой степени ввиду того, что большинство лиц из министерского списка уже получили высокие назначения на другие фронты, которые Гучков посетил до приезда в Минск. Помимо желания я был вынужден руководствоваться мнениями Гучкова и начальника штаба фронта генерала Квецинского[181], который только что получил под командование одну из армий.

В одной из трех находившихся на моем фронте армий мне самому пришлось сместить командующего, а двое других были заменены по приказу Временного правительства. Насколько слепо верил Гучков всему, что говорилось вокруг него, можно судить по следующему случаю. Ввиду того что генерал Квецинский был назначен на более высокую должность, я решил заменить его генерал-майором Алексеевым, хорошо известным мне в качестве начальника штаба Особой армии. Несмотря на наши добрые отношения, Гучков категорически отказался утвердить это назначение. Следует признать, что он был отчасти прав, поскольку в начале войны генерал-майор Алексеев, находясь только в чине полковника, командовал полком, и предлагаемое мной назначение стало бы для него очень большим прыжком вверх по служебной лестнице. Но главная причина отказа заключалась не в этом. Дело было в том, что Алексеев считался лицом непригодным. Несомненно, что я, провоевавший вместе с ним два года, мог быть в данном вопросе лучшим судьей. Те, кто оказал мне доверие, назначив главнокомандующим армиями фронта, обязаны были больше считаться с моим мнением при выборе ближайшего помощника, причем прежде всего потому, что репутацию, которая позволила мне продвинуться на этот высокий пост, я приобрел в то время, когда моей правой рукой был именно Алексеев. Формально я мог бы настаивать на его назначении, но понадеялся, что со временем дело уладится само собой, а пока предложил Алексееву пост генерал-квартирмейстера, так как Квецинский забрал с собой человека, который занимал в штабе фронта эту должность, чтобы назначить его начальником штаба своей армии. Я надеялся сделать начальником штаба Алексеева позднее, когда предложенный мне кандидат получит более высокое назначение. По правде говоря, генерал-майор Алексеев практически постоянно исполнял обязанности начальника штаба фронта вплоть до конца августа месяца, то есть почти еще два месяца после того, как я оставил пост главнокомандующего.

Во время остановки Гучкова в Минске прошло собрание рабочих и солдатских комитетов города и окрестностей, на котором присутствовали делегаты от воинских частей, хотя постоянное представительство войск еще не было налажено. До этого момента мне не приходилось бывать на таких мероприятиях. Гучков захотел посетить одно из них и несколько удивился, когда узнал от меня, что я намерен воспользоваться его присутствием, чтобы отправиться вместе с ним. Вечером, закончив дела, Гучков и я выехали в театр, в котором проходил митинг, и прошли прямо на сцену, где за большим столом сидели члены Совета с председателем Познером во главе. При нашем появлении все встали с мест и встретили нас аплодисментами. После короткого приветственного слова председательствующего на митинге к собравшимся с патриотической речью обратился Гучков. После него настал мой черед. Это был первый случай, когда мне пришлось говорить перед таким значительным скоплением народа. Я выступал тогда в первый, но отнюдь не последний раз, поскольку через некоторое время здесь разразилась настоящая эпидемия всяческих митингов и собраний, проводившихся под любыми мыслимыми предлогами. Мне приходилось хотя бы по разу появляться на каждом из них и произносить речь. Всевозможные ораторы говорили, как правило, кратко, но некоторые выступления продолжались по крайней мере по полтора часа.

А что это были за собрания! Самым важным считался, конечно, «всефронтовой» съезд с участием представителей всех воинских частей, числом около 1500 человек, среди которых, впрочем, были и рабочие Минска. Затем последовали съезды врачей, сестер милосердия, обществ Красного Креста, учителей начальных школ районов Минска, военного духовенства, польский митинг, съезд белорусов, митинги ветеринаров и аптекарей. В конце концов потребовалось положить конец этому разгулу, поскольку такой народ, как шоферы, госпитальные служители и т. п., также захотели собираться. Я был вынужден объявить, что всякие собрания в городе Минске могут проводиться только с моего разрешения. Не следует забывать, что до этого момента все слои населения стремились воспользоваться правом на собрания, и, только опираясь на собственную власть, я мог надеяться хоть как-то упорядочить деятельность, не подпадавшую под конкретные инструкции Временного правительства.

Речь Гучкова, как и моя собственная, в основном касалась важности продолжения борьбы с врагом всеми имеющимися у нас силами и средствами. Мы указывали, что любые попытки братания с германцами должны быть прекращены. Особо подчеркивалось, что все присутствующие обязаны влиять в этом смысле на те комитеты, членами которых они являются. Все сказанное было встречено собранием не просто с одобрением, но с восторгом, а когда мы уходили, то провожали нас с такой же теплотой, что и при встрече. Имелись все основания надеяться, что такой патриотический энтузиазм, подкрепленный на съезде, может распространиться и в войсках. Казалось, что погибельные революционные идеи отступят; будут предприняты меры для восстановления в частях дисциплины и поддержания власти начальников; армия укрепится, а следовательно, увеличится и ее боеспособность. Таковы были светлые надежды марта месяца. Виделось, что войска, страдающие от революционного брожения, вновь обрели порядок и управляемость. Для их укрепления следовало предпринять рациональные меры, которые исходили бы от центрального правительства. После окончания упомянутого подготовительного собрания на основании правил, которые были на нем выработаны, готовилось проведение общего совещания [всех фронтовых комитетов]. На сей раз у меня не было возможности управлять событиями. Я рассудил, что в случае применения тех же методов, которые дали вполне удовлетворительные результаты в Особой армии, напряжение может оказаться столь велико, что при малейшем лишнем усилии натянутая веревка оборвется. Какой-нибудь единственный [неприятный] инцидент может показать, что за мной нет никакой реальной силы, и тогда мой авторитет, до поры меня не покидавший, начнет быстро уменьшаться, пока не исчезнет вовсе. Доверенное мне дело было слишком важно, чтобы идти на столь значительный риск. Более того, пока шло время, из разных мест и от многих важных военных руководителей поступали успокоительные новости; укреплялись надежды на то, что революционная волна постепенно спадет, а дух армии вернется к нормальному состоянию.

В середине апреля был созван съезд представителей фронтовых частей. В подготовительном комитете образовалось два течения, левое и правое. Одна часть комитетчиков просила приехать председателя Думы Родзянко и некоторых ее влиятельных членов, таких как Родичев, Маклаков и Масленников. Левые пригласили лидеров Петроградского Совета – Чхеидзе, Церетели и Скобелева, того самого, который в октябре 1917 года собирался ехать в качестве делегата Петроградского Совета в Париж на международный конгресс[182], который в конце концов так и не состоялся.

В назначенный день состоялось открытие фронтового съезда. На него приехали из Петрограда Родзянко и члены Думы Родичев и Масленников. В их присутствии начался митинг. Однако до этого почти целый день и ночь сторонники разных политических течений выясняли, кого следует сделать председателем съезда. Рабочая партия вместе с принадлежащими к ней солдатами желала видеть на этом месте все того же, уже упомянутого мной Познера; представители военной партии предлагали выбрать какого-то артиллерийского вольноопределяющегося, который в обычной жизни был присяжным поверенным. Ради примирения военные уступили, в результате чего председателем съезда стал Познер, а товарищем председателя – какой-то вольноопределяющийся из артиллерии. На открытии съезда выступили Родзянко и я; говорили также Родичев и Масленников. Все речи были преисполнены патриотизма и полны призывов бороться с внешними врагами, разбить врага и укрепить свободы, которые принесла революция. Все это принималось единодушно, с восторгом и шумными аплодисментами. Родичев рассказал, что уже целый месяц, просыпаясь по утрам, он каждый раз поздравляет себя с тем, что стал свободным человеком. Действительно, во время революции он не лишился свободы, не пострадал и не был посажен в Петропавловскую крепость только благодаря счастливому стечению обстоятельств и тому, что всегда держался в стороне от всякой политики.

На третий день съезда, пользуясь присутствием петроградских гостей, было организовано восторженное шествие делегатов по улицам Минска. С духовым оркестром во главе процессии они продефилировали к центральной площади города. Меня попросили возглавить колонну, причем таким образом, чтобы справа от меня находился Родзянко, а слева – председатель съезда. На площади воздвигли высокую платформу, с которой должны были произноситься речи и оглашаться приветствия толпе. Вместе с другими я поднялся на нее. Я оказался единственным, кто счел уместным, обращаясь к собравшимся, назвать их гражданами и гражданками города Минска. Надо полагать, мужская половина населения, в лице своих представителей, позабыла, что было провозглашено всеобщее, без всяких исключений, равенство, включающее также равенство полов. По счастью, приветствия были короткими; большая площадь и крыши домов были до отказа забиты гарнизоном и горожанами, и речи надо было произносить как можно громче, четко выговаривая каждое слово. В самом конце все же возникло некоторое замешательства, не лишенное, впрочем, комизма. Организаторы попросили лиц, которые возглавляли процессию, перед возвращением занять свои места. Выполняя их просьбу, я вместе с почетными гостями спустился с платформы – причем как раз в тот момент, когда заканчивал выступать какой-то представитель Петроградского Совета – молодой рабочий, который, вероятно, на массовых митингах практиковался в ораторском искусстве. Однако все вокруг, заметив, что процессия, как им показалось, уже двинулась, ринулись прочь, потеряв всякий интерес к стоящему на трибуне. Оскорбленный таким поведением толпы оратор попытался что-то показать жестами, потом махнул рукой и с видом крайнего неудовольствия ушел с платформы. Это явно не входило в программу мероприятия. Организаторы пришли в раздражение, но восстановить нарушенный порядок не смогли.

Процессия возвращалась на автомобилях. Мы с Родзянкой заняли почетные места в первом моторе, следовавшем за грузовиком, на котором ехал духовой оркестр. На передних сиденьях поместились председатель съезда Познер и член Думы Родичев. Как видно, председатель Познер покуда не считал себя вершителем судеб России, первейшим из первых (я не имею в виду первого среди равных). Публика, заполнявшая улицы, пребывала в совершенном восторге. Толпа в большинстве своем состояла из местных евреев. В изобилии имелись красные флаги и красные банты. По всей видимости, я был там единственным, кто не нацепил на себя этой эмблемы. По дороге люди дарили нам множество цветов, но раздобыть в городе растения революционной окраски было трудно, поэтому в их букетах имелись только маленькие красные точки. Я не знаю, случайно или умышленно вожди Петроградского Совета рабочих и солдат приехали на митинг с достаточным опозданием. К моменту их появления настроение собрания очень сильно изменилось; патриотические чувства народа почти угасли, когда некоторые люди в толпе завели провокационные разговоры о необходимости борьбы различных классов. Во время выступлений новых гостей из Петрограда я отсутствовал, но от тех, кто там оставался, узнал, что тон этих речей был, в общем, патриотический. В том же духе они отвечали и на задаваемые им из толпы вопросы. Перед своим отъездом меня навестили все трое – Чхеидзе, Церетели и Скобелев. Их сдержанные выступления, умеренные взгляды и политические оценки, которые они высказывали у меня в кабинете, невольно расположили меня в их пользу. Когда разговор зашел о предстоящем Учредительном собрании, Скобелев сформулировал мысли, вполне сходные с моими собственными представлениями. Он объявил о полном понимании того факта, что невозможно одновременно кричать «ура!» и опускать избирательный бюллетень в урну для голосования. Прощаясь, один из них – мне думается, это был Церетели – сказал: «Мне кажется, генерал, что мы, узнав друг друга получше, с легкостью сможем достигнуть взаимопонимания».

Перед закрытием съезда я счел своей обязанностью еще раз появиться в стенах театра. В заключительной речи я особенно хотел объяснить делегатам, приехавшим из фронтовых частей, в какой огромной степени все они несут ответственность за будущий боевой дух войск и за укрепление веры в необходимость сражаться до победного конца. Должен отметить, что не заметил никакой разницы между отношением собрания ко мне лично или к моим словам. При входе меня, как обычно, горячо приветствовали; такой же энтузиазм вызывали патриотические призывы. Съезд закончился, оставив работать Исполнительный комитет, главой которого был уже не Познер. Председателем избрали какого-то артиллерийского штабс-капитана. Вплоть до моего отъезда члены комитета в общем старались оказывать помощь при возникновении в частях беспорядков, а также в случаях грабежей в тылу армии или бесчинств на железнодорожном транспорте, производимых нижними чинами. Когда непосредственно из низовых солдатских комитетов [в Исполком] приезжали делегаты, их неизменно приводили ко мне для получения инструкций по поводу разбора или решения тех или иных возникавших спорных вопросов. Не могу не сказать, что это время было особенно напряженным для военных начальников. С одной стороны, Верховное командование приказывало им начинать подготовительную работу к будущим наступательным операциям. С другой – большая часть их усилий уходила на разбирательство необычных вопросов, возникавших по причине нарушения нормального течения военной жизни. Позволю себе добавить, что успешно продолжать работу в этих условиях могли только те из начальников, которые проводили все время со своими людьми. Такие командиры не только умели говорить с солдатами, но не теряли лица и в тех случаях, когда на митингах искушенные ораторы старались поставить их в неловкое положение. Одним словом, от них требовались как ум, так и присутствие духа. Из сказанного ясно, в каком тяжелом положении оказывались командиры, назначенные тогда на новые должности и получившие под свою команду неизвестные им части, которые, в свою очередь, не были знакомы со своими новыми начальниками. Они оказывались как будто потерянными в совершенно неизведанной местности.

Глава 27 ПОПЫТКА РЕОРГАНИЗАЦИИ АРМИИ

Вскоре после описанных событий на съезде Красного Креста произошел характерный случай. Участниками собрания, делегированными от всех учреждений Красного Креста, были врачи, аптекари, ассистенты хирургов, санитары, переносчики раненых и сестры милосердия – всего около двухсот человек. Петроградское Главное управление Российского общества Красного Креста, извещенное об этом съезде, прислало своего представителя в лице одного из товарищей председателя общества Красного Креста и члена Государственной думы графа Бениксена.

Через два дня заседаний он пришел ко мне в большом расстройстве и объявил, что решения съезда склоняются к созданию условий, делающих работу общества Красного Креста невозможной, тем более – в военное время. Он спросил, не могу ли я приехать на съезд и как-то повлиять на его участников в сторону принятия более взвешенных и практичных решений. Мы договорились, что на следующее утро я приду на собрание, проводившееся все в том же городском театре.

Нет сомнения, что к началу мая демократизация армии изрядно продвинулась вперед. При моем появлении среди членов президиума участники съезда не сочли нужным ни встать, ни приветствовать в моем лице главнокомандующего армиями Западного фронта. Председательствовал на съезде отнюдь не врач, как того можно было бы ожидать, а простой санитар, не имеющий медицинского образования. Моя речь, обращенная к участникам собрания, длилась менее получаса. Закончив говорить, я тотчас ушел со съезда, а потому мне было трудно судить, какое впечатление произвели мои слова на собравшихся. И только поздно вечером, после закрытия заседания, я узнал от Бениксена, что сразу же после моего отъезда в зале поднялась невообразимая сумятица, в результате чего, когда эта публика немного успокоилась, было решено избрать нового председателя. Кроме того, они аннулировали все решения, принятые за два дня работы, и постановили начать все заново. Какие же волшебные слова могли произвести такое действие? Полагаю, это были предложенные мной доводы, сводившиеся к тому, что Красный Крест должен существовать для армии, а не армия на потребу Красному Кресту. Далее я сказал, что все вопросы они должны рассматривать с научной и медицинской позиций. В случае если они мои слова проигнорируют, я смогу обойтись и без помощи Красного Креста и отправлю всех его служащих без исключения в окопы.

На фоне всех этих сборищ, как армейских, так и с участием местного населения, приятным исключением было собрание польских делегатов, первой целью которых стало выяснение того, каким образом следует поддерживать дисциплину. Во всех речах, произнесенных на этом съезде, звучала нота патриотизма. В первую очередь все говорили о создании эффективной армии, основанной на обыкновенной дисциплине, и только потом – о восстановлении свободной и независимой Польши. У делегатов съезда хватило такта не поднимать вопроса о том, что земля, на которой они сейчас собрались, должна войти в состав будущего Польского государства[183].

Следует помнить, что в Минской губернии поляки хотя и являются меньшинством, но довольно крупным по численности; в интеллектуальном же отношении их значение непропорционально велико, поскольку большая часть крупных землевладельцев и ощутимый процент городского населения – поляки по национальности. В то же время самое многочисленное сословие – крестьянство – состоит все без исключения из белорусов и исповедует православную веру.

Разумеется, посещение митингов не составляло важную часть моей работы или служебных обязанностей. В то время еще не угасла надежда на то, что революционное половодье, захватившее русскую армию, постепенно отступит и нам удастся в конце концов с помощью обыкновенной воинской дисциплины восстановить в войсках порядок, а вместе с ним и боеспособность армии. Все это, вместе взятое, давало хорошую основу для продолжения энергичной подготовки к летнему наступлению. Все указывало на то, что атакующий потенциал германцев сокращается, поскольку в противном случае они не упустили бы возможность напасть на нас, имея при этом вполне достаточные основания надеяться на успех. Планы нашего будущего наступления, уже в январе утвержденные императором, остались без изменения. Главный удар предполагалось нанести на Юго-Западном фронте, сопровождая его на других фронтах вспомогательными наступлениями, которые должны были проводиться силами не менее чем двенадцати или пятнадцати дивизий. Мы не имели никаких оснований надеяться, что время и место подобных атак может стать для германцев неожиданностью. Произошедшие во многих местах случаи братания русских солдат с германскими вкупе с замедленным ходом работ по подготовке наступления играли на руку германцам, а потому требовалось вести подготовку значительно более энергично с применением возможно большего количества материальных ресурсов и технических средств. Основная подготовительная работа в существующих условиях заключалась в восстановлении боеспособности армии и в поднятии ее морального духа. Злосчастная идея формирования штурмовых батальонов и «батальонов смерти» еще не была приведена в исполнение. Мы старались поднять до обычной высоты боеспособность отдельно взятых частей и всех их в целом.

В некоторых случаях это вполне удавалось. Например, в одном из лучших боевых корпусов армии – Сибирском – вообще не наблюдалось никаких признаков разложения или упадка боевого духа. Другие корпуса, пройдя через период революционного брожения, мало-помалу приходили в норму. Отчасти для контроля за работой воинских частей и штабов, а отчасти – чтобы напрямую на них воздействовать, мне приходилось ездить по армиям с инспекцией. В предреволюционные времена я ограничивался осмотром только войск, находившихся в траншеях на линии фронта. Из резервных частей я посещал только те, что недавно прибыли в мое распоряжение. Разумеется, я мог встретиться только с незначительным процентом солдат, занимающих окопы какого-нибудь из участков фронта, но сам факт моего появления моментально становился известен и во всех соседних секторах, что меня вполне устраивало. В частях, занимавших остальные сектора, узнавали об этом из приказа командования, который распространялся в печатном виде через три или четыре дня после моего приезда. Однако в сложившихся тогда условиях личное общение с людьми приобрело для меня неоценимую важность, поскольку давало возможность оказывать на них непосредственное влияние. Именно поэтому я уже не мог ограничиваться только посещением передовых позиций, но должен был уделять больше времени на осмотр полков, состоявших в резерве корпусов и армий. При этом имелась возможность собирать на смотр целые полки, добавляя к ним специально отобранных людей из частей, дислоцированных неподалеку. Объезд войск, смотр и разговоры с отдельными солдатами всегда заканчивались моим обращением ко всему составу полка. Такие речи я произносил и в дореволюционные времена, но форма их была тогда совсем другой. Кроме того, в прежнее время я всегда отдельно собирал офицеров, причем не только для того, чтобы поблагодарить их за службу, но чтобы указать на все замеченные мной в полку неисправности. В подобных случаях я часто не упускал возможности напомнить этим офицерам некоторые основополагающие принципы, которым должен следовать всякий начальник, желающий облегчить для себя выполнение сложных боевых задач. Я настоятельно советовал офицерам строго относиться к самим себе и к исполнению своих обязанностей, поскольку такое поведение дает им моральное право быть требовательными и с подчиненными. Это означает необходимость всегда и во всем подавать пример младшим по чину – не в том смысле, что в момент опасности следует становиться впереди солдат, являя им образец храбрости, но так, чтобы каждый шаг, как в обществе, так и в частной жизни, был бы достоин подражания. При таких условиях офицеру не требуется во время боя показывать пример, который, как правило, оплачивается ценой крови или самой жизни. Это будет не просто излишним – даже сами подчиненные могут попробовать удержать своего начальника от подобных действий, поскольку не в их интересах лишиться такого командира. Далее я непременно обращал внимание офицеров на то, что не только долг, но и собственная их выгода состоит в том, чтобы находиться ближе к нижним чинам, как можно скорее узнавать солдатские нужды и удовлетворять их; они не должны опасаться, что тесное общение с подчиненными умалит их офицерское достоинство. Разумеется, ни в коем случае нельзя допускать при этом фамильярности. Возможно, в мирное время подобные поучения были излишни, поскольку в них заключались азы профессии военного, но во время войны, принимая во внимание быстрые изменения в составе офицерского корпуса и появление в нем множества молодых людей, не имеющих жизненного опыта, эти советы были незаменимы.

Но странности революционного периода, ревнивое отношение солдатских масс, считавших несправедливым, когда их отделяли от офицеров, необходимость поддержания престижа начальников и неуместность обращения к ним с подобными поучениями в присутствии нижних чинов – все это, к несчастью, привело к отказу от частных бесед с офицерами. Мне приходилось ограничиваться передачей соответствующих указаний старшим начальникам для того, чтобы уже они сами постепенно инструктировали в том же духе подчиненных им молодых офицеров.

Изучение деятельности штабов показало, что все предварительное планирование наступления ведется с большим вниманием. Использовались все методики, разработанные в предыдущие годы кампании. В первую очередь внимание уделялось согласованию действий артиллерии и авиации. Готовились позиции для установки тяжелых орудий, которые должны были прибыть по возможности в последний момент, чтобы их согласованное применение стало для германцев неожиданностью. Во время инспекционных поездок я среди прочего посетил наилучшим образом зарекомендовавший себя 1-й Сибирский корпус под командованием генерала Плешкова[184], который сам и привел его из Сибири.

Однажды этому генералу было предложено принять командование армией, но он отказался из желания не расставаться со своими сибиряками до самого конца войны. К тому времени Сибирский корпус был таковым только по названию, так как большая часть призывавшихся в него были родом из различных районов России и процент настоящих сибиряков был там совершенно незначительным. Однако боевой дух и традиции корпуса по праву наследования переходили к новым пополнениям. Мой приезд туда совпал по времени с совещанием солдатского комитета корпуса. Приехав ближе к ночи, я застал членов комитета на маленькой площади перед домом командира корпуса. Они прервали свою работу, и сначала председатель, а вслед за ним какой-то простой солдат, тоже участвовавший в собрании, приветствовали меня вместе с командиром корпуса теплыми патриотическими речами. Обращаясь ко мне, рядовой назвал меня «отцом-командиром», а закончив говорить, совершенно неожиданно взял и поцеловал мне руку, чем крайне удивил меня. Однако если принять во внимание дух того времени и отношение нижних чинов к своим начальникам, то его поступок следует рассматривать не как низкопоклонство, а, напротив, как проявление гражданского мужества. Тем не менее этот инцидент был встречен всеми присутствующими взрывом аплодисментов. Отношения между нижними чинами и любимым ими командиром корпуса были здесь необычайно теплы и искренни. Казалось, на таких солдат можно во всем положиться. Однако обнародования Временным правительством в конце мая так называемых прав военнослужащих[185] оказалось вполне достаточно, чтобы в значительной степени дезорганизовать даже такую крепкую воинскую часть.

В начале июля тот же самый комитет выразил генералу Плешкову недоверие, обвинив его в излишнем честолюбии и в своекорыстии, вследствие чего генерал был вынужден сдать командование.

Солдаты весьма ревностно защищали свое право носить эмблемы красного цвета, а в торжественных случаях вывешивать красные знамена и плакаты с различными лозунгами, хотя и понимали, что ношение их в строю противоречит требованиям военного устава. Неизвестно почему, но не было ни единого случая, чтобы на устраиваемый по моему распоряжению смотр какая-нибудь воинская часть вынесла свои красные тряпки, хотя я так никогда и не издал по этому поводу формального приказа. Единственным исключением стал смотр одного из полков 51-й дивизии, входившей в состав 2-го Кавказского корпуса. Когда я появился перед фронтом этого полка, то заметил в строю множество знамен и плакатов с лозунгами. Среди прочих там встречались и тексты патриотического содержания, но в самой середине оркестра торчал большой красный флаг с белой надписью: «Да здравствует демократическая республика». Нес его какой-то оркестрант еврейской наружности. Под русской надписью имелась другая, на еврейском языке, которая, как видно, означала то же самое. Необходимо пояснить, что евреи, будучи народом музыкально одаренным, обыкновенно составляли большинство среди музыкантов военных оркестров. Закончив смотр всех рот полка, я возвратился на правый фланг и, повернувшись к оркестранту, державшему флаг, попросил его объяснить, что означают слова «демократическая республика». Ничего вразумительного он ответить не смог. Тогда я обратился ко всему оркестру и спросил, может ли кто-нибудь из них ответить на поставленный вопрос. Не получив ответа и от них, я обратился с тем же вопросом к солдатам выстроенной рядом команды разведчиков. Ответил мне стоявший в одном из задних рядов унтер-офицер бравого и довольно интеллигентного вида. Сказал он буквально следующее: «Это то самое, что дала нам революция и все свободы». Тогда я обратился к остальным и поинтересовался, нет ли у кого-нибудь из них возражений против подобного объяснения. Ответа снова не было. Как видно, все были вполне удовлетворены. Правда же состояла в том, что ни один из них не имел ни малейшего представления не только о том, что означают слова «демократическая республика», но и вообще о смысле понятия «республика».

В мае месяце в Минске ко мне явилась делегация социалистов, приехавших из Франции и Англии. В нее входили депутаты французского парламента и представители британских тред-юнионов. Сопровождавший делегацию офицер из Военного министерства объяснил мне, что они пришли в большое расстройство при виде того, как наша армия при нынешнем положении дел теряет боеспособность. Мы были заинтересованы в том, чтобы члены делегации получили самое точное представление о наших военных возможностях, которые в это время, благодаря влиянию начальствующего состава, постепенно возрастали. С учетом этого я решил в первую очередь предоставить им возможность посетить войска, находящиеся на позициях и в резерве, пригласив их потом еще раз зайти ко мне для обмена мнениями. Я хотел, чтобы они увидели настоящее состояние армии. После двухдневного объезда фронтовых и резервных частей делегаты возвратились ко мне. К моему изумлению, их взгляды коренным образом изменились. Они преисполнились надежды. В особенности их впечатлил визит в Сибирский корпус, но и в других частях они обнаружили высокий боевой дух и патриотический подъем. Для того чтобы они яснее представили себе положение, я должен был сказать им нечто прямо противоположное тому, о чем писал несколько выше. Я посоветовал гостям не полагаться слишком уверенно на то, что они успели увидеть, и не торопиться в оценке своих первых впечатлений. Несмотря ни на что, они ушли от меня в приподнятом настроении. Им, однако, предстояла еще поездка в 5-ю армию.

В то время эта армия переживала острый кризис, вызванный революционными преобразованиями. Представители наших союзников не могли не заметить прискорбных результатов этого процесса. В итоге они уехали в Петроград в крайне подавленном настроении. Трудно вообразить, как мы изумились, узнав со временем из иностранной печати, что эти люди рассказывали репортерам нейтральных газет о переменах, произошедших на русском театре войны. О русской армии они говорили как о полностью боеспособных войсках, преисполненных боевого духа и революционного патриотизма. При этом они утверждали, что все увиденное вселило в них самые лучшие надежды на будущее. Можно предположить, что члены делегации заняли такую позицию для того, чтобы ввести в заблуждение наших противников, однако у нас имелись тогда самые серьезные основания считать, что враг информирован гораздо лучше, чем эти господа. Если в результате кто-то и был обманут, то только сами союзники, но никак не противник. Могу сказать только одно: если эти люди говорили искренне, это означает, что они, подобно многим другим иностранцам, путешествовавшим по России, чересчур впечатлительны и излишне склонны делать поспешные выводы.

Главы союзных миссий в Минск не приезжали. Их пребывание в Петрограде совпало с периодом наиболее ожесточенной борьбы между Временным правительством и Советами рабочих и солдат за власть и влияние над столичными толпами и над страной. Борьба эта велась настолько бесшумно, что некоторое время оставалась в армии незамеченной. Мы узнали о ней только с запозданием. Номинально вся власть находилась в руках Временного правительства и все распоряжения издавались от его имени. Однако на деле ни единое распоряжение правительства не могло быть обнародовано без рассмотрения Исполнительным комитетом Советов рабочих и солдат, который работал за закрытыми дверями и куда входил только один член Временного правительства – министр юстиции Керенский. Разумеется, об этом противоборстве в Петрограде знали. Общество, в особенности та его часть, которая находилась под влиянием толпы, уделяло большое внимание тому, как относятся к Советам ведущие европейские державы – наши союзники. Особый интерес к Советам, продемонстрированный делегатами стран Согласия, поднял их в собственных глазах, а главное – во мнении рабочих и солдат Петрограда, которые, даже не читая газет, знали о разгоравшемся в то время соперничестве между Временным правительством и Советами.

В Военном министерстве под эгидой Советов и с участием их делегатов была создана комиссия под председательством бывшего военного министра генерала Поливанова. В ее компетенцию входила разработка правил, регулирующих вопросы прав рядовых военнослужащих. По выбору военного министра для работы в комиссии были вызваны некоторые из руководителей армии – впрочем, рангом не выше командиров бригад. Тем не менее в основном она была составлена из делегатов рабочих и солдатских Советов. В начале мая я получил телеграмму от военного министра Гучкова, в которой содержался проект правил несения службы и требование подать о нем свое мнение. Я запросил на этот предмет командующих армиями, но еще прежде, чем пришли их ответы, я направил Гучкову телеграмму, в которой указал на то, что предложенные правила совершенно несовместимы с жизнью войск и военной дисциплиной, а потому их применение неминуемо приведет к полному разложению армии, которая в настоящий момент подает некоторые надежды на постепенное возрождение. Далее я писал, что Временное правительство, дабы не утверждать подобный документ, должно уйти в отставку и передать власть в руки тех, кто активно распространяет свои взгляды, не желая в то же время принять на себя ответственность за их практическое воплощение.

Мой начальник штаба генерал-майор Алексеев пытался отговорить меня от отправки ответа, сформулированного в такой выразительной и резкой форме, но я посчитал предмет обсуждения и положение дел вокруг него слишком серьезными, чтобы уклониться от откровенного изложения своей позиции. После этого генерал Алексеев вызвал всех командующих в Могилев на совещание, насколько я понял – для того, чтобы обсудить пресловутые права военнослужащих. Совещание было проведено в мае. Четверо главнокомандующих встретились в штаб-квартире генерала Алексеева; среди них был генерал Драгомиров[186], который только что заменил генерала Рузского.

Драгомиров привез с собой начальника штаба Северного фронта генерала Данилова. С генералом Брусиловым приехал его генерал-квартирмейстер Духонин[187], будущий Верховный главнокомандующий, заменивший на этом посту Корнилова, а потом убитый большевиками в Могилеве.

Духонин по своему обыкновению отмалчивался. Остальные сотрудники командующих пришли к выводу, что принятие новых правил приведет к увеличению числа нарушений военных законов, а главное – к еще большему упадку дисциплины. Революционное движение, в настоящее время кое-где идущее на убыль, может возвратиться и, как всякий рецидив, окажется более острым, чем само заболевание.

После обсуждения я высказался в том смысле, что не исключаю возможности обратиться к Временному правительству с общим заявлением всех военных руководителей высшего ранга о своем вынужденном уходе в отставку в случае принятия декларации о правах военнослужащих. Я признал это за крайнюю меру, но настаивал, что такое единодушное решение может произвести на составителей декларации сильное впечатление и заставит их задуматься о том, как отреагирует общественность на единовременную отставку высшего военного руководства.

В недалеком времени события подтвердили мою правоту. Указы о смещении генерала Алексеева и меня самого были одобрены Временным правительством одновременно[188], но один был распубликован на несколько дней позже другого.

Очевидно, что задержка была вызвана желанием уменьшить [скверное] впечатление, которое произвело бы на публику одновременное сообщение о двух отставках.

Мое предложение не вызвало возражений со стороны присутствовавших. Только генерал Данилов предложил, что перед принятием такого радикального решения мы все должны поехать в Петроград и без обиняков изложить свою позицию перед Временным правительством и, что важнее, перед членами Петроградского Совета. Предложение Данилова было встречено с одобрением, и мы решили выехать в Петроград на следующий день, предварительно известив о нашем намерении князя Львова. Было хорошо известно, что Временное правительство под влиянием Советов хочет распубликовать декларацию о правах военнослужащих, не дожидаясь подачи мнений военного руководства. Против этого выступал военный министр Гучков, объявивший, что не поставит свою подпись под приказом, который сулит полный развал армии, и выйдет из состава Временного правительства.

По совершенно иным, но также хорошо известным причинам одновременно покинул Временное правительство и министр иностранных дел Милюков[189].

Мы прибыли в Петроград 16 мая и прямо из поезда поехали домой к князю Львову, где собрались все члены Временного правительства. Тогда они уже приняли решение о замене Гучкова Керенским, полагая таким назначением умерить демократические аппетиты армейских комитетов. Милюкова заменил Терещенко[190] – вероятно, только потому, что он был единственным членом правительства, который мог свободно изъясняться на нескольких языках.

Его прежняя подготовка и послужной список ни в коем случае не делали его подходящим для занятия поста управляющего отечественной внешней политикой, тем более в столь трудное время. До сих пор не последовало никакого официального распоряжения, которое бы подтверждало замены министров, поскольку сразу возникли разногласия по поводу того, кто должен подписать этот документ – то ли председатель Думы, как глава ее Временного комитета, то ли князь Львов, или же, наконец, они оба вместе? В начале марта, когда совершались первые назначения членов Временного правительства, вопрос о том, кто должен утверждать новых министров в случае отставки одного или нескольких членов правительства, а тем более – когда в отставку уходит все правительство в целом, остался нерешенным. Как видно, тогда понадеялись, что первый состав Временного правительства сможет руководить страной вплоть до созыва Учредительного собрания в соответствии с манифестом об отречении царя[191].

Здравый смысл подсказывает, что утверждение новых министров, а в особенности подбор кандидатур при создании нового правительства должны находиться в компетенции лица или группы лиц, не имеющих непосредственного отношения к самому правительству. Однако все планы Временного правительства были направлены на удержание всей полноты власти в своих руках. В первом случае распоряжение было подписано Родзянкой и Львовым, но в следующий раз Временное правительство игнорировало Временный комитет Государственной думы, в результате чего подпись его председателя исчезла.

Тогда я в первый раз получил возможность встретиться с Керенским. Редко посещая заседания Государственной думы, я ни разу не имел случая видеть его на трибуне. Сообщив членам правительства, что привело нас в столицу, мы высказали желание изложить свою позицию не только перед ними, но также перед членами Временного комитета Думы, а в особенности – перед вожаками и заправилами Петроградского Совета. Я предложил пригласить весь Временный комитет, в котором насчитывалось шестьдесят человек, но князь Львов предпочел пригласить только бюро этого комитета, так как полное собрание его членов было бы слишком многочисленным и могло только привести к нежелательным инцидентам.

Глава 28 ВОЕННЫЙ МИНИСТР КЕРЕНСКИЙ. СОВЕЩАНИЕ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИХ В ПЕТРОГРАДЕ. МОЙ КОНФЛИКТ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ

При встрече с членами правительства главнокомандующие прежде всего объяснили им, что приехали с целью убедить Временное правительство в необходимости принятия решительных мер для восстановления в армии дисциплины, без которой невозможно рассчитывать на боеспособность войск. До сих пор все говорили солдатам только об их правах; теперь настало время напомнить им и об их обязанностях.

Во время последовавшего обмена мнениями я указал на то, что моральный долг велит нам ничего не утаивать от тех, кто, осмотрительно или безответственно, управлял политической жизнью страны; что мы намерены говорить им правду, всю правду и ничего, кроме правды. Керенский, неофициально уже занявший пост военного министра и сохранивший за собой Министерство юстиции, заметил на это, что и сам придерживается мнения, что совершенно необходимо говорить правду, и только правду, однако – не всю. Иначе, учитывая тактическую ситуацию, продолжал он, можно только дополнительно вооружить лидеров Советов. Я с ним не согласился, а потому счел себя вправе впредь поступать в соответствии со своими убеждениями. В тот день мы все обедали у князя Львова, однако во время обеда члены Временного правительства один за другим удалялись в соседнюю комнату. Там распределялись министерские портфели, и представители Совета торговались по поводу того, кому из его членов они должны достаться.

Совещание Временного правительства, Временного комитета Государственной думы и президиума Исполнительного комитета Советов рабочих и солдатских депутатов было назначено на следующий день. Заседать предполагалось в большом зале Государственного совета в Мариинском дворце. Я приехал во дворец точно в назначенный срок; один за другим появились главнокомандующие, но о других участниках заседания не было ни слуху ни духу. Постепенно собрались министры Временного правительства. Что касается членов Совета, то они, как видно, для поднятия своего «авторитета» решили заставить себя дожидаться. В конце концов, им было далеко до королей, и французская поговорка, гласящая, что «точность – вежливость королей», к ним не имела никакого отношения. Справившись по телефону, мы выяснили, что члены Совета уже выехали на автомобилях в Мариинский дворец.

Между ними было только три известных имени – Церетели, Скобелев и будущий министр земледелия Чернов; прочие были простые солдаты или рабочие, фамилии которых нам ничего не говорили. Перед отъездом из Могилева главнокомандующие в общих чертах договорились относительно того, на какую тему каждый будет говорить на совещании. В результате в начале слушаний Алексееву следовало объяснить причину нашего приезда в Петроград и созыва настоящего совещания. Вслед за ним должны были выступить главнокомандующие в таком порядке: генерал Брусилов, генерал Драгомиров, генерал Щербачев и, наконец, я сам. У каждого имелись конкретные примеры, демонстрирующие состояние дисциплины в войсках различных фронтов. Я должен был обрисовать международное положение России, ее обязательства перед союзниками и последствия, которые могут возникнуть в результате несоблюдения этих обязательств. В заключительном слове Алексеев собирался изложить минимальные требования, выполнение которых позволило бы завершить начатую нами работу.

На совещании председательствовал князь Львов; слева от него разместились Алексеев с Брусиловым и Драгомировым; справа от Львова сидел я; далее Щербачев и совсем близко от него – Керенский. Генерал Алексеев говорил в первую очередь о разосланном нам проекте декларации прав солдата. Он сказал, что, хотя командующие и не исключают возможности регламентации прав нижних чинов, однако эти правила должны также определять обязанности каждого военнослужащего и права начальствующих лиц. Несмотря на то что Временное правительство не издало никаких инструкций об изменении существующих военных уставов и статутов, включая дисциплинарный устав, оно в то же время не распорядилось и об их постоянном и неукоснительном соблюдении. Пользуясь этим, агитаторы беспрестанно внушали солдатам, что революция, принесшая народу волю, также упразднила и все воинские обязанности, так как их выполнение ограничивает свободу личности.

В соответствии с нашей договоренностью, трое главнокомандующих, приведя поразительные примеры, яркими красками нарисовали картину того, как в армию проникают идеи новоявленного «пораженчества» и все шире ведется пропаганда, играющая на самых низменных, животных инстинктах солдат и уличной толпы. Когда очередь дошла до меня, я также привел некоторые поучительные факты. Я зачитал телеграмму, полученную мной от начальника штаба фронта генерал-майора Алексеева, в которой он сообщал о появлении какого-то агитатора, уполномоченного Исполнительным комитетом Совета. Под влиянием ведомой этим типом пораженческой пропаганды целая дивизия, которая должна была участвовать в подготовке наступления, на два дня совершенно вышла из повиновения своего начальника, причем агитатор проповедовал доктрину, своей одиозностью превосходящую даже последние решения Совета. Я пояснил, что, исходя из предположения о его самозванстве, отдал по телеграфу приказ об аресте этого субъекта, хотя и не был уверен, что местные начальники сочтут возможным его выполнить. Как выяснилось впоследствии, этот агитатор действительно получил от упомянутого комитета разрешение посетить фронтовую полосу. Изложив перед собравшимися свои представления о международном положении России в настоящий момент и в будущем, я перешел к ее нынешнему внутреннему состоянию. Отметив, что по-прежнему сохраняет силу старый лозунг «революция развивается», я посоветовал не заниматься одновременно двумя делами. Революции надо либо положить конец либо, во всяком случае, приостановить ее до окончания войны. В противном случае существует серьезная опасность ввергнуть Россию в пропасть, а вместе с нею – и саму революцию заодно со всеми ее завоеваниями. Если вожди российской политики не переменят тактику, то в ближайшем будущем станут свидетелями того, как те самые демократически настроенные слои населения, за интересы которых эти люди сейчас борются, проклянут их имена и самую память о них. Они не должны забывать, что человеку, который не в состоянии удовлетворить свои самые элементарные материальные потребности, свобода не требуется. От экономической разрухи, которая распространяется в стране, пострадает прежде всего демократия. В тот момент рабочие и солдаты, последние в основном крестьяне, объединившись, контролировали действия правительства, но придет время, когда эти социальные классы осознают, что совершили ошибку, так как их интересы часто различаются. Когда-нибудь две наиболее демократические силы общества начнут борьбу друг с другом.

Я напомнил, что был период, когда уже близкого к отречению государя обвиняли в том, что его внутренняя политика играет на руку германцам. Придет время, когда сидящие в этом зале – если не изменят вовремя своих политических взглядов – будут обвинены в том же самом грехе, причем со значительно большими на то основаниями. Кроме того, я заявил, что в случае, если предлагаемые теперь перемены в войсках будут реализованы в соответствии с проектом, у меня не останется никакой возможности выполнять возложенные на меня Временным правительством обязанности. Эти перемены принесут с собой такую дезорганизацию вооруженных сил, которые в настоящий момент мало-помалу возрождаются, что наша армия неминуемо станет легкой добычей врага. В результате произойдет большое кровопролитие, жертвами которого станут в первую очередь сами демократические элементы. Если участники совещания готовы нести ответственность за кровь, то это – вопрос их собственной совести. Я же, со своей стороны, не желаю брать на себя такой грех. Никогда при составлении планов боевых операций мне не доводилось уклоняться от принятия решений, которые могли бы привести к кровопролитию. В то же время я никогда не затевал дела, если знал, что кровь прольется безрезультатно. Заканчивая выступление, я заявил, что со всех трибун в стране раздаются тревожные голоса, предупреждающие, что Отечество в опасности; я же хочу пойти дальше и скажу, что Родина наша стоит на краю гибели, а сидящие передо мной вдобавок подталкивают ее к обрыву.

Вслед за мной говорил Алексеев, который в очень ясных выражениях потребовал от представителей Совета прекратить свою гибельную работу. Он заявил, что они привели армию в расстройство и обязаны теперь пойти к солдатам в окопы, чтобы пытаться исправить ими самими разрушенное. Безрассудно, сказал Алексеев, давать людям права, одновременно не налагая на них обязанностей. Он обращался к патриотизму членов Совета и просил от них реальной помощи для восстановления боеспособности армии, без чего все усилия командования окажутся тщетны. Он говорил, что обязанностью Советов является укрепление власти военных начальников, а не подрыв ее; что России придется заплатить слишком дорогой ценой за все, творящееся сейчас.

После того как Алексеев закончил, слово взял член президиума Совета Церетели. Он достаточно неубедительно пытался оправдать затяжной характер революции. Он говорил, что начать революцию проще, чем остановить ее; что Совет, со своей стороны, делает для этого все возможное, но им трудно выгребать против течения. Он заявил протест против резкости выдвинутых против членов Совета обвинений. Церетели отвечал генерал Алексеев. Затем попросил выслушать себя Керенский. Он произнес короткую речь, направленную на то, чтобы загладить все неровности, возникшие в ходе обсуждения.

Еще мне пришлось выслушать оригинальное выступление знакомого мне помещика одной из малороссийских губерний, высказанное, впрочем, не без иронии. Он сообщил, что в Киеве через несколько дней соберется съезд украинской Рады, на котором, вероятно, предполагается объявить об отделении Украины от России. Он сказал, что намерен выступить там с предложением, которое, по всей видимости, встретит всеобщее одобрение. Именно: новое государство должно начать свое политическое существование, не будучи обременено долгами, а потому в декларации о независимости должно быть заявлено, что Украина не принимает на себя ответственности по любым займам, заключенным русским правительством. На это я, также в шутливой форме, ответил, что одобрение его идеи продлится только до тех пор, пока его по ошибке не примут за провокатора и не выкинут со съезда.

В тот же вечер мы разъезжались по своим постам. Перед отъездом из Петрограда я нашел время посетить британского посла сэра Джорджа Бьюкенена, предварительно уведомив его о своем намерении. Я хотел переговорить с ним о взаимоотношениях России и государств Согласия. Я понимал, что удельный вес России в альянсе заметно уменьшился. Тем не менее мне хотелось обратить внимание посла на то, что сохранение лояльности в отношении России по-прежнему остается в интересах союзников, поскольку, оставленная на произвол судьбы, она попадет под влияние Германии. Это означало бы, что со временем Германия, набравшись сил благодаря нетронутым и неистощимым ресурсам России, опять обратит сокрушительный натиск своих войск в сторону Западной Европы. Возвратясь в Минск и надеясь, что руководители в Петрограде опомнятся и предпримут меры для восстановления армии, я активно занялся отдачей последних распоряжений, касающихся подготовки к наступлению, назначенному на середину июня. В первые месяцы революции снабжение не просто ухудшилось, но даже совершенно прекратилось. Однако в мае месяце 1917 года поставки провианта в значительной степени наладились. Временное правительство, не теряя времени, раструбило не только в России, но и по всему миру, что положение у нас изменилось к лучшему. Разумеется, они приписали это своему мудрому руководству, тогда как в действительности благодарить следовало в первую очередь не их, а уполномоченных отрешенного от власти царского правительства. Благодаря указаниям Министерства земледелия в ноябре и декабре месяце из поволжских губерний, этой истинной житницы России, к речным пристаням непрерывным потоком доставлялось зерно, а отчасти и мука. Но перевезти эти запасы, составлявшие более миллиона тонн, в центральные районы России и к железным дорогам, питавшим армию, представилось возможным только после открытия навигации.

В активной работе по подготовке наступления принял участие и новый военный министр Керенский. Деятельность его имела при этом совершенно особый характер. Он объехал все армии, в особенности же те, где планировалось наступать, и выступал перед войсками. Своими зажигательными речами он возбуждал искренний восторг солдатских толп, причем считал, как видно, этот энтузиазм прочно укоренившимся и долговременным. Я рассчитывал на приезд Керенского в Минск и надеялся серьезно поговорить с ним, чтобы указать на неустойчивое положение армии, стоявшей на опасном уклоне, ведущем к дезорганизации, и на необходимость стабилизировать ситуацию. Но ожидал я его прибытия в Минск, как оказалось, тщетно. После посещения Петрограда я понял, что главнейшие вожаки Совета, направлявшие жизнь всей страны и, по их собственному выражению, «углублявшие революцию», были неискренни, когда утверждали, что предпримут все возможные меры для восстановления армии. Я видел, что им очевидна безвыходность положения, в котором они очутились. Его можно было бы сравнить с попытками проплыть между Сциллой и Харибдой. Они понимали, что разложение армии означает только одно – победу Германии и конец нынешнего свободного состояния страны. С другой стороны, им было ясно, что восстановление армии снова отдаст страну в руки высшего военного руководства, чего они боялись даже больше, чем германского нашествия, поскольку это означало бы несомненное устранение от власти демагогов. А власть как раз и являлась для них наибольшей драгоценностью на свете, и им было безразлично, какой ценой заплатит за все народ.

Не во всех поездках Керенского встречали с восторгом. Бывали случаи, когда происходило прямо противоположное. Так, под Ригой, в окопах 12-й армии, какой-то нижний чин попытался затеять с ним дискуссию. Тогда этот демократический деятель заорал на него: «Придержи язык, когда с тобой разговаривает военный министр!» Совсем незадолго перед этим Керенский, обращаясь к солдатам, говорил, что его следует называть «товарищем», а никак не военным министром. В Риге патриотические выступления Керенского были встречены насмешками, и тогда он перестал произносить речи. В одной из южных армий он приказал двум полкам собраться для встречи со своей особой. Люди пришли в расположение своего штаба, но в одном из полков отказались выходить на митинг. Посланный Керенским адъютант был встречен бранью, обращенной, по сути дела, не на него лично, а на самого военного министра. Керенский предпочел не появляться перед этим полком.

Первым приказом Керенского после занятия им поста министра стало заявление о том, что высшие военные начальники ни при каких условиях не имеют права оставлять свой пост или просить об увольнении или отставке. Мне было ясно, что это распоряжение направлено против меня. Возможно также, его родственник, полковник Генерального штаба[192], служивший в Ставке и помогавший на совещании 14 мая, мог сообщить ему о том, что главнокомандующие армиями предвидели неизбежность ухода со своих постов в случае реализации проекта декларации прав военнослужащих.

Впоследствии Керенский сделал этого родственника начальником своего военного кабинета. Что и говорить, поступок в высшей степени демократический. В середине мая военный министр распубликовал эти права в том виде, как они были предложены комиссией генерала Поливанова. Я немедленно написал на имя главнокомандующего Алексеева рапорт, в котором указывал, что приказ военного министра лишает меня права просить об увольнении от должности, а потому я оставляю на усмотрение Временного правительства вопрос о том, могу ли я при данных условиях оставаться на своем посту, не имея способов к выполнению порученного мне дела. Кроме того, я заявил, что снимаю с себя моральную ответственность за все, что может произойти в дальнейшем при управлении войсками фронта. Копию рапорта со своим личным письмом я отправил князю Львову как главе Временного правительства. Ответа мне пришлось дожидаться довольно долго. В действительности приказ о моем увольнении был подписан 5 июня, одновременно с решением о смещении генерала Алексеева, которое было принято по требованию Совета. Правительство не решилось опубликовать приказ о моем смещении вместе с приказом о смещении Алексеева, и я узнал о нем только 9 июня. Окольными путями до меня дошло, что после моего рапорта Временное правительство сначала хотело послать меня командовать полком, но, проконсультировавшись у людей более разумных, они заявили, что я должен получить под свою команду дивизию, то есть занять должность, с которой я начал войну. Поначалу я думал, что мне следует написать Верховному главнокомандующему достаточно резкий ответ с просьбой объяснить деятелям Временного правительства, насколько они, принимая подобное решение, противоречат сами себе. Приказ о моем смещении находился в вопиющем противоречии с недавно провозглашенными правами военнослужащих, согласно которым никто не может быть отрешен от должности или подвергнут дисциплинарному взысканию без решения военного трибунала, отчего я и требовал, чтобы эти права были применены в моем случае. Однако мой начальник штаба генерал-майор Алексеев убедил меня занять иную позицию, сводившуюся к тому, что я действовал вполне законно, руководствуясь никем не отмененными и не подвергнутыми пересмотру правилами, согласно которым я в значительной степени даже обязан был дать знать вышестоящему начальнику о том, что не вижу возможности исполнять возложенные на меня обязанности. Далее следовало спросить, почему в отношении меня не были применены провозглашенные Временным правительством права военнослужащего. Телеграмму такого содержания я и направил генералу Брусилову, который занял пост Верховного главнокомандующего. Приблизительно 16 июня я получил сообщение о приезде в Минск самого Брусилова. Для встречи Верховного главнокомандующего был выслан почетный караул. Получилось так, что поезд Брусилова прибыл в Минск на двадцать минут раньше назначенного времени; по этой причине меня на вокзале еще не было.

Приехав туда, я узнал от Брусилова, что Временное правительство переменило свое решение и приказало мне состоять в распоряжении Верховного главнокомандующего. Затем мы с Брусиловым поехали в сектор фронта, где велись последние приготовления к наступлению, назначенному на середину июля. Потом генерал Брусилов поехал осматривать другие части уже один, поскольку во время поездки мне неизбежно пришлось бы касаться вопроса о своей отставке, объяснить которую я мог бы, только резко критикуя Временное правительство. Делать этого перед войсками я ни в коем случае не хотел, чтобы не умалять еще больше и без того уже низкий авторитет власти. Перед отъездом я попросил Брусилова как можно быстрее прислать в Минск моего преемника.

Мне казался непостижимым тот факт, что Временное правительство, сочтя меня неподходящим для поста главнокомандующего, не приказало мне тотчас же освободить его, передав командование одному из старших начальников, как это всегда бывало в подобных случаях. Перед отъездом я сообщил Брусилову, что после сдачи дел не поеду в Могилев, но отправлюсь в отпуск на кавказские воды.

Наконец 21 июня в Минск приехал генерал Деникин, прежде занимавший пост начальника штаба Ставки. Передавая командование Деникину, я имел возможность отдать войскам Западного фронта прощальный приказ (см. Приложение 3). Через несколько дней, желая распрощаться с бывшими подчиненными, я предложил всем, кто того захочет, собраться в назначенное время в здании офицерской столовой штаба. Зная, что мой уход вызывает различные кривотолки, я хотел объяснить, почему счел для себя нравственно невозможным и дальше оставаться на таком ответственном посту. Помимо причин, которые я приводил на совещании в Мариинском дворце, у меня еще сохранялась надежда на то, что мой добровольный уход может заставить петроградских вождей одуматься и понять, что происходит нечто действительно очень опасное, если человек, все силы отдававший любимой работе и достигший положения, которое редко выпадает на долю военного, предпочел уйти, все бросив.

Могу признаться, что позволил себе удовольствие, сказав тогда несколько «теплых» слов в адрес Временного правительства. Я рассказал, что меня обвинили в чрезмерной резкости, с которой я выражал свое мнение перед Временным правительством. Желая уйти в отставку, я привлек внимание к тому, что никогда не говорил на разных языках с подчиненными и с собственными начальниками. Точно так же нет у меня и разных языков для господ, продолжал я, обводя рукой присутствующих, – и для лакеев (указав куда-то в сторону); не принадлежа к классу беспозвоночных тварей, я никогда не гнул спину даже перед царем; естественно поэтому, не собираюсь гнуть ее и перед новыми автократами. Замечу, что никогда прежде мне не доводилось обращаться к столь внимательной аудитории, с такой жадностью впитывавшей каждое слово. Потребовалось большое усилие воли, чтобы спокойно договорить до конца. Это был крик встревоженной души, в котором слышалась вся горечь происходящего в стране и беспокойство за ее будущее.

Потом ближайшие коллеги и помощники обратились ко мне с прощальным адресом. Первым от имени всех присутствующих говорил священник штаба, благословивший меня по русскому обычаю иконою моего небесного покровителя святого Василия Великого. Подобные эпизоды, естественно, оставляют неизгладимое впечатление. Это не было обычным расставанием с сослуживцами перед занятием новой должности, что бывало со мной не единожды. Нет, я прощался со всем своим прошлым, со всем, что было мне дорого, со всем, чему я отдал тридцать лет своей жизни и службы. Я расставался с возможностью, пускай только в самом ближайшем будущем, действенно помочь своей Родине в момент, когда она нуждалась в каждом честном работнике. Это решение было принято мной только после долгой внутренней борьбы. Я признаю, что, оставшись, я мог бы еще послужить на пользу здоровых элементов армии – силы, которая тогда была более всего необходима для России. Однако нельзя не признать и другого. Выполняя указания Временного правительства, в свою очередь являвшегося слепым исполнителем воли безответственных Советов, я употребил бы свою энергию и знания на подготовку операций, которые во время ожидаемого наступления неминуемо должны были продемонстрировать всю беспомощность русской армии. Совесть не позволяла мне принять на себя ответственность за потоки невинной крови, которая прольется в грядущих атаках. Наше наступление могло закончиться только разгромом тех немногих все еще сохранивших боеспособность полков, которые двинутся вперед, оставляя позади основную массу армии, неспособную отразить даже самые робкие контратаки противника. К несчастью, будущие события не только подтвердили мои опасения, но даже превзошли их.

Глава 29 ИЗБРАНИЕ ДОНСКОГО АТАМАНА. ГЕНЕРАЛ КАЛЕДИН. МОЙ АРЕСТ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ. ОТЪЕЗД В АНГЛИЮ

20 июня[193] в Минск прибыл генерал Деникин в сопровождении генерала Маркова[194], которого он предназначал на должность начальника своего штаба, а через два дня я оставил свой бывший фронт, предварительно ознакомив генерала Деникина с мельчайшими подробностями предстоящей наступательной операции и с политическими настроениями армий.

В тот момент на фронт уже был назначен комиссар Временного правительства. Он приехал в Минск примерно в середине мая и пришел ко мне знакомиться, но в разговоре не смог объяснить, в чем состоят его функции, права и обязанности. Я направил князю Львову телеграмму с просьбой дать мне знать, чьими инструкциями будет руководствоваться в своей деятельности на фронте новоприбывший комиссар Вырубов. Я намеревался изложить свое мнение только после того, как познакомлюсь с причинами, вызвавшими создание подобной должности. В ответ мне сообщили, что упомянутые инструкции в данный момент составляются. Когда Вырубов вновь появился у меня, я показал ему эту телеграмму и сказал, что до тех пор, пока инструкции не будут получены, я не вижу никакого дела, которым бы он мог заняться. Сверх того, в моем представлении он должен был действовать как правительственный агент, в задачу которого входила помощь главнокомандующему в его контактах с местным населением и с различными выборными организациями, возникшими в стране взамен упраздненных государственных учреждений. Вплоть до моего отъезда я так и не получил от Временного правительства никаких инструкций, так же как ничего больше не слышал о Вырубове; у меня он больше не появлялся и не проявлял никакой активности. При подобном положении дел его присутствие меня ничуть не заботило.

Как я уже говорил, в мои намерения входила поездка на Кавказ, на воды в Кисловодск. Путь туда проходил через Новочеркасск, главный город Области войска Донского. Как раз в это время там заседал Донской войсковой круг – выборное собрание, состоявшее приблизительно из четырехсот человек. Этот казачий институт самоуправления существовал с давних времен и до царствования Петра Великого. Тогда в его компетенцию входили хозяйственные вопросы, избрание войскового атамана и выборы исполнительного совета Круга, который именовался Правлением войска Донского. В результате происшедших в марте перемен Войсковой круг был восстановлен.

На протяжении двух последних столетий своего существования это казацкое собрание сохранялось только номинально – как дань традиции и церемониал вручения новому атаману символов атаманской власти. Однако уже со времен Петра Великого войсковые атаманы более не избирались самими казаками, а назначались императорами. Эта перемена была вызвана изменой малороссийского гетмана (атамана) Мазепы, который в 1709 году перед Полтавской битвой перешел со своими войсками на сторону шведского короля Карла XII.

По пути на Кавказ я решил сделать остановку в Новочеркасске. Меня интересовал порядок проведения казачьего Круга и церемония избрания атамана. Кроме того, мне хотелось понаблюдать за настроениями, преобладающими среди донских казаков. Из газетных сообщений я сделал вывод, что это собрание, несмотря на все свои демократические претензии, ориентировано совершенно иначе, чем Советы рабочих и солдатских депутатов. Войсковой круг был избран всем населением Донской области на основе всеобщего избирательного права. В число избранных попала одна женщина.

В Новочеркасск я приехал, помнится, 25 июня в три часа ночи. Мест в гостиницах найти не удалось, и я вынужден был воспользоваться приглашением одного из своих товарищей – Жеребкова, пожилые родители которого жили в Новочеркасске. Старик Жеребков[195] – от роду ему было более восьмидесяти лет – был в то время единственным казаком, пожалованным Николаем II в генерал-адъютанты, и пользовался большим уважением казачества.

В его доме меня встретили очень радушно. Я выяснил обо всем, что происходило тогда в казачьих кругах, да к тому же узнал, что генерал Каледин живет на первом этаже того же дома. Не так давно Каледин командовал на Юго-Западном фронте 8-й армией, но в условиях революции испортил отношения с генералом Брусиловым. Рано утром генерал Жеребков и я отправились в Летний театр, где заседал Войсковой круг, и зашли в атаманскую ложу, где уже сидели генерал Каледин с супругой. Между прочим, Каледин был женат на француженке.

Стоило мне появиться в ложе, как несколько моих бывших подчиненных меня узнали, один из них прошел на сцену и что-то сказал на ухо председателю Круга Богаевскому[196].

Когда закончил свою речь выступавший в тот момент депутат, Богаевский обратился к сидящим в зале и сообщил, что собрание почтил своим присутствием бывший главнокомандующий Западным фронтом. Все депутаты встали с мест и приветствовали меня аплодисментами. Я был очень доволен возможностью встретиться с донскими казаками и высказать им свои соображения о текущем положении дел и о том, какую роль могут сыграть они сами в нынешние тяжелые часы, переживаемые Россией. Взойдя на трибуну, я сказал им, как утешительно видеть, что революционный угар, охвативший всю Россию, не закружил им головы, поскольку слова «вольность» и «свобода» не новость для казачества. Именно свободолюбие и создало казаков; оно руководило ими в общественной жизни; особые казацкие вольности непременно подтверждались специальными грамотами императоров при их восшествии на трон. Однако, хорошо зная, что такое свобода, казаки понимают, что она вполне совместима с воинской дисциплиной, поддержание которой сплачивало их в великолепное войско, всегда являвшееся надежным орудием в руках военных вождей. Русская жизнь очень сложна, и я, раз затронув эту тему, принужден был, вопреки желанию, говорить долго. Моя речь длилась уже больше часа, когда я вспомнил наконец о времени. Понимая, что у Круга есть свои собственные важные дела, я хотел было сойти с трибуны, но участники собрания настойчиво потребовали, чтобы я продолжал и высказал все до конца. По настроению депутатов Круга и по тому вниманию, с которым меня слушали, я мог понять, что здесь и не пахнет духом рабочих и солдатских совдепов.

Дальнейшее пребывание на съезде только еще больше подкрепило мою уверенность. Было совершенно очевидно, что люди собрались не для обсуждения «абстрактных» вопросов политики или права, но для устройства своих собственных дел и установления упорядоченного правления своей области.

В перерывах я разговаривал с депутатами – как с рядовыми казаками, так и с офицерами. Из всех этих коротких бесед я вынес одно общее впечатление. Все обсуждали кандидатов на пост войскового атамана. Большинство выступало за генерала Каледина. Из всех казаков он больше всех отличился на войне[197].

Однако поначалу Каледин упорно возражал против своего выдвижения и уступил только настойчивым уговорам казаков. Вечером последнего дня работы Круга оставалось утвердить результаты выборов атамана и провести церемонию вручения ему так называемого бердыша[198] – длинного, по меньшей мере двухметрового скипетра с серебряным навершием и надписью, свидетельствовавшей о древнем, еще допетровском происхождении этой исторической реликвии.

Церемонию проводил председатель Круга, произнесший при этом историческую формулу, издревле применявшуюся в подобных случаях. Атаман отвечал, обязуясь верно служить интересам казаков и оберегать донское наследие. На следующий день атаман со скипетром в руках, в окружении казачьих знамен проследовал в сопровождении членов Круга из дома войскового правления в кафедральный собор, где был отслужен торжественный молебен. По окончании службы атаман вышел на площадь, на которой были выстроены все казачьи части гарнизона. Стоя на высоком помосте, он принял из рук председателя Круга другую эмблему своей власти – золотую булаву, сильно напоминающую очень длинный маршальский жезл, увенчанный короной и крестом. Духовенство вознесло молитвы, после чего атаман с булавою в руке присягнул на верность казачеству. После того как духовенство удалилось в собор, атаман, держа в руке булаву, провел смотр войск, которые затем прошли перед ним парадом.

В Новочеркасске содержался довольно значительный гарнизон, состоявший из запасных частей, готовивших пополнение для армии. Сразу же после революции солдаты гарнизона, подобно всем остальным, выбрали Совет депутатов. С самого начала работы Круга между ним и Советом установились натянутые отношения. На заседаниях Круга был поднят вопрос о роспуске совдепа. Решение, однако, было оставлено на усмотрение войскового атамана и донского правительства. Ни одна из солдатских частей гарнизона, ни Совет не приняли участия в церемонии вступления атамана в должность. Совет даже постановил его арестовать. К счастью, это решение не было исполнено, поскольку в противном случае неизбежно произошли бы вооруженные столкновения и пролилась кровь.

В своей борьбе с враждебно настроенными к казачеству рабочими и солдатскими комитетами Донской круг мог опереться на две казачьи дивизии, которые ожидали на Дону отправки на Кавказ с единственной целью – для оказания помощи британской Месопотамской армии (см. главу 21).

В тот же вечер я распрощался с гостеприимными хозяевами, в доме которых прожил около недели, и отправился в Кисловодск, куда на воды еще раньше приехала моя жена. В Кисловодске я повстречал нескольких военных, которые, как и я, покинули службу, поскольку новые условия сделали для них невозможным оставаться и далее во главе войск. Среди них был генерал Рузский, который незадолго до того по требованию Временного правительства оставил пост главнокомандующего Северным фронтом. Через три недели после приезда на Кавказ я узнал из газет о поражении наших войск в Галиции. Несмотря на то что первые их действия казались успешными, они привели к потере бывшей столицы Червоной Руси Галича. В телеграммах, поспешно разосланных по провинциальным газетам, встречались донесения фронтового комитета Северо-Западного фронта Верховному главнокомандующему и военному министру. Они свидетельствовали не только о полной дезорганизации нашей армии и ее резервов, но и о степени замешательства составителей этих донесений. Я немедленно отправил военному министру Керенскому телеграмму с копией Брусилову. В ней я доказывал непростительность допущения до печати подобного донесения. Публикация телеграммы не только сообщала врагам о беспорядке, творящемся на ведущем наступление фронте; она вдобавок ясно демонстрировала растерянность и беспомощность солдатских комитетов, влияние которых на войска не являлось для германцев секретом. Сведения такого рода безвозмездно передают в руки противника новое оружие, вдохновляя его энергично продолжать наступление и поднимая боевой дух его войск. Далее я указывал, что изъятие из армии ее лучших элементов для формирования так называемых «штурмовых» батальонов означает потерю нашими войсками еще до начала боев их единственной боеспособной части личного состава и превращает оставшихся в легкую добычу врага. Проведение наступательных операций в таких условиях, продолжал я, приводит к ненужным потерям, бессмысленному пролитию рек крови и чрезвычайно опасно, если не преступно.

Ответа на свою телеграмму от военного министра я не дождался, однако спустя два дня мне посреди ночи принесли подписанную генералом Брусиловым депешу, в которой он просил генерала Рузского и меня незамедлительно следовать в Ставку для консультаций с членами Временного правительства. В наше распоряжение был предоставлен экстренный поезд; участники совещания ожидали нашего прибытия. Мы с генералом Рузским выехали в тот же вечер, надеясь попасть в Могилев на третий день. Однако уже следующей ночью мне передали телеграмму за подписью генерала Лукомского, который заменил А. И. Деникина на посту начальника штаба Ставки. В ней он от имени Брусилова просил меня не приезжать в Могилев в связи с изменившимися обстоятельствами. Получив это сообщение еще до отъезда из Кисловодска, я, вероятнее всего, так и не тронулся бы с места. Теперь же, находясь уже в пути, я решил ехать дальше. На следующее утро в Ростове мне доставили вторую телеграмму, в которой генерал Брусилов извинялся передо мной за причиненные неудобства и повторно просил меня не приезжать в Ставку. Только по прибытии в Могилев я узнал причину присылки мне приглашения и его последующей отмены. Катастрофа армии генерала Корнилова взволновала не только Верховное командование, но и Временное правительство. Только теперь они убедились, сколь низко пал боевой дух армии. Противник свел на нет успех, сопутствовавший так называемым революционным полкам в момент их появления 1 июня. «Героические» революционные полки получили в залог своей «бессмертной» славы красные знамена!.. а уже на следующий день были прогнаны неприятелем со своих позиций и принуждены отступить на исходные рубежи. Если противник не сумел развить свой успех, то исключительно по той причине, что там находились одни только австрийские части. Газетам было велено замолчать под предлогом сохранения секретности, как будто обстоятельства, положившие конец первому наступлению революционной армии, не были одинаково хорошо известны как у нас, так и по другую сторону линии фронта.

Присутствие Керенского, который объезжал резервные дивизии и произносил зажигательные речи, нимало не способствовало поднятию боевого духа нижних чинов. Кто-то сказал про министра, что в тот период он играл роль «маленькой Жанны д'Арк», одновременно пытаясь найти выход из опасного положения. Тогда-то правительство и решило созвать в Ставке совещание, попросив генерала Брусилова пригласить главнокомандующих генералов Алексеева, Рузского и других, кого он сам сочтет желательным. В соответствии с этим Брусилов и послал мне приглашение. Когда же об этом услыхали во Временном правительстве, то дали знать в Ставку, что в случае моего участия в совещании на него не приедут сами министры. Одновременно со мной и генералом Рузским в Могилев прибыл Алексеев. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом не смог приехать ввиду тревожного положения дел на своем участке. На следующее утро ожидали из Минска генерала Деникина. На его фронте наступление было сначала отложено, а потом и вовсе отставлено. Приезд членов Временного правительства ожидался в середине следующего дня. Военные участники совещания собрались у Брусилова и во время, остававшееся до появления в Могилеве министров, занялись анализом сложившегося положения, что позволило воспользоваться и моим присутствием в Ставке. Однако для того, чтобы не ставить в неловкое положение ни Брусилова, ни членов Временного правительства, я объявил Брусилову, что до начала совещания уеду в Петроград, где у меня накопились собственные дела, улаживание которых, после моего трехлетнего отсутствия, требовало личного вмешательства. Во время служебных поездок в Петроград у меня совершенно не оставалось времени на собственные заботы.

Поезд из Киева, который проходил в Петроград через Могилев, опоздал. В результате члены Временного правительства – Керенский и министр иностранных дел Терещенко – приехали, когда я еще дожидался, пока мой вагон прицепят к петроградскому поезду. Керенский и Терещенко приехали на роскошном царском поезде. Эти двое занимали состав о сорока четырех осях[199], и это в то время, когда за недостатком угля на железных дорогах останавливалось движение.

Трудно сказать, было ли это вызвано хвастливым тщеславием, свойственным всем выскочкам, легкомыслием или осознанной мыслью, что власть имущие при всех обстоятельствах обязаны поражать воображение простолюдинов своим великолепием. Если правительство в то время было движимо именно подобными идеями, то им было бы достаточно один раз замешаться в толпу и послушать, о чем там говорят. То, что редко или, во всяком случае, не всегда прощается даже главе государства, который находится у власти по праву рождения или – в представлении русских людей – милостью Божией, вовсе не простительно для захвативших власть выходцев из народа.

После прибытия Керенского произошел такой характерный эпизод. Совещание было назначено на три часа пополудни. Генерал Брусилов провел все утро в переговорах с приехавшими в Могилев, а потом до обеда принимал доклады, а потому не поехал встречать Керенского на вокзал. В тот день я отказался обедать у Брусилова из желания повидаться в офицерской столовой со своими бывшими подчиненными времени моего зимнего пребывания в Ставке. Во время обеда генерал-квартирмейстера Романовского вызвали к телефону. Из вагона Керенского его свояк и начальник его военного кабинета интересовался, не может ли Верховный главнокомандующий приехать в поезд военного министра. По указанию генерала Лукомского Романовский ответил, что генерал Брусилов все утро был занят, а теперь садится обедать, и просил членов Временного правительства приехать в четыре часа на совещание в губернаторский дом. Дожидаясь на вокзале отхода своего поезда, я узнал от пришедших проводить меня офицеров штаба, что Керенский, получив такой ответ, приказал генералам Брусилову и Лукомскому явиться с докладом к нему в поезд. Даже если невозможно с определенностью указать на причины, вызвавшие желание Керенского путешествовать по России на царских поездах, в данном случае невозможно ошибиться в определении мотивов, побудивших министра приказать Верховному главнокомандующему перед началом совещания явиться к нему в поезд. Спустя три дня совершилась замена Брусилова на посту Верховного главнокомандующего Корниловым. Естественно, в штабе Ставки все расценили это как результат отказа Брусилова приехать на вокзал встречать господина Керенского.

На следующий день я был в Петрограде, который внешне изменился мало. Единственное, что меня поразило, было то, что на перекрестках улиц стояли члены милиции с белыми повязками на рукавах и винтовками на левом плече, заменив хотя и менее воинственных, но гораздо более расторопных городовых прежнего времени. Военные власти были все так же любезны, что предоставили в мое распоряжение военный мотор, так как передвижение по городу другими средствами было затруднено. Я остановился в собственном доме, предполагая прожить здесь меньше недели, после чего отправиться в Москву. В это время там по предложению Временного правительства намечалось созвать особое совещание, в котором должны были участвовать не только демократические силы, но и представители других социальных слоев, общественных организаций и промышленности. Я не терял надежды появиться там и принять участие в работе, получив на то мандат какой-либо организации. Шаги в этом направлении я предполагал предпринять в самой Москве. Однако произошедшие вскоре события не позволили мне уехать.

Ранним утром 4 августа в дверь собственного дома, в котором я поселился, стали настойчиво трезвонить. Когда слуга открыл, в дом не просто вошли, а попросту ворвались не менее десятка вооруженных солдат во главе с офицером и начали быстро растекаться по всем комнатам. Офицер сначала натолкнулся на мою жену, у которой спросил, дома ли я, и потребовал показать ему занимаемую мной комнату. Я увидел входящего офицера, но не обратил внимания на следовавших за ним вооруженных людей. Его я встретил резким замечанием относительно незаконности вторжения в частный дом, к тому же – в столь раннее время, вне зависимости от важности его поручения. Офицер, однако, тотчас ответил, что имеет приказ арестовать меня. Тем временем комната заполнилась толпой вооруженных солдат. В ответ на мое требование показать имеющиеся у них документы, они предъявили мне небольшой листок бумаги – я бы сказал, из дамского блокнота, – на котором собственной рукой военного министра был написан приказ подпоручику Кузьмину: «По получению сего приказываю вам арестовать генерала Гурко». И подпись – «А. Керенский». Я был поражен бисерным, почти женским почерком. Одновременно подпоручик Кузьмин объявил, что обязан произвести обыск, но не может начать его до прибытия судейских чинов. Он предложил мне проехать вместе с ним, не дожидаясь обыска. Я отказался, заявив, что не уверен в их способности разобраться в моих бумагах и выделить из них те, которые мне не принадлежат. Подпоручик Кузьмин со мной согласился, и мы остались дожидаться приезда судейских.

Подпоручик Кузьмин был помощником командующего Петроградским военным округом. Этот пост сразу после революции занимал назначенный Временным правительством генерал Корнилов, которого теперь заменил генерал Васильковский[200], служивший в казачьих войсках, не будучи сам казаком.

Васильковский поддерживал хорошие отношения с такими людьми, как Чернов – будущий министр земледелия, руководивший социалистическими земельными реформами, а в то же время в предреволюционные дни для быстрейшего продвижения по службе искал покровительства великих князей и княгинь. Иначе говоря, он был типичным представителем той породы людей, которые пришли к власти после революции.

Из происшедшего в моем присутствии телефонного разговора я понял, что судейские чины не приедут. Позднее это объясняли тем, что министр юстиции отказался санкционировать решение Временного правительства о вызове меня в суд, поскольку не усмотрел в моих действиях ничего предосудительного. Письмо от 20 марта[201], написанное мной императору Николаю II через три дня после революции, не могло служить для их целей даже предлогом.

Они сами не находили его содержание преступным, а кроме того, амнистия, дарованная Временным правительством спустя неделю после революции, снимала с меня ответственность за подобные действия. Для обыска были присланы два молодых офицера, служившие в следственном департаменте. Разумеется, они были обязаны повиноваться, тем более что во время войны особые формальности при проведении обысков не соблюдались. Было уже 11 часов утра, когда меня в сопровождении подпоручика Кузьмина и двух вооруженных винтовками солдат посадили в автомобиль, за которым верхами следовало двое драгун. Таким порядком мы проехали по центральным улицам столицы, вызывая изумление толпы. Министр юстиции отказался дать указание о моем заключении в Петропавловскую крепость, почему меня отправили в штаб командования военного округа, где поместили в комнату, охранявшуюся двумя часовыми. На второй день моего сидения там произошел инцидент, заставивший Временное правительство перевести меня в Петропавловскую крепость. Начальника охраны, а затем и генерала Васильковского посетил некий офицер одного из гвардейских пехотных полков с тем, чтобы выяснить, соответствуют ли действительности появившиеся в газетах сообщения о моем аресте. Их разговор, несмотря на то что происходил в присутствии подчиненных, принял довольно резкую форму, после чего этот офицер удалился, а я посреди ночи был разбужен подпоручиком Кузьминым, который сообщил, что меня переводят в Петропавловскую крепость.

После того как меня привезли туда, мне зачитали правила, которые должны были соблюдаться в отношении всех лиц, заключенных в Трубецком бастионе. Этот бастион – одна из старейших построек крепости; в нем в прежние времена содержали осужденных политических преступников. Правила были составлены самим Керенским и утверждены им же в качестве министра юстиции. Первый параграф инструкции гласил, что в Трубецкой бастион Петропавловской крепости кто-либо может быть заключен исключительно по приказу министра юстиции – коим в тот момент Керенский уже не являлся. На вопрос, заданный мной коменданту, – почему данное правило не соблюдено в отношении меня, было отвечено, что он, вопреки себе, обязан подчиняться официальным распоряжениям, исходящим от Временного правительства. Должен сказать, что режим, который применялся к преступникам, заключенным в бастион по решению суда, не был особенно суровым. Однако в случае соблюдения этих правил в отношении лиц, посаженных сюда всего лишь по распоряжению министра юстиции, а тем более – вопреки его мнению, никак нельзя было считать, что порядки улучшились по сравнению с теми, что существовали при прежнем правительстве во времена монархии.

Спустя пять дней моего сидения в бастионе мне было сказано, что режим содержания будет значительно изменен в сторону смягчения. Как я узнал впоследствии, это было вызвано тем, что в бастион было посажено несколько большевиков. Оказавшись в заключении, они немедленно потребовали от властей разрешения носить вместо тюремной одежды свое собственное платье и получать пищу из своих домов или из ресторанов, а также увеличения времени ежедневных прогулок. В тот момент Временное правительство, будучи не в состоянии изыскать основания для моего обвинения и вынужденное считаться с мнением общества и голосами прессы, отчаянно искало уловку, с помощью которой могло бы оправдать мой арест. Новые решения принимались едва ли не каждые три дня. Однажды они постановили возвратить мне свободу; назавтра, еще до того, как меня успели выпустить, определили по-новому. Меня следовало бы уволить с военной службы. В конце концов они сочли необходимым издать закон, в соответствии с которым министр внутренних дел и военный министр по взаимному согласию могли издать распоряжение о высылке за границы страны любого лица, сочтенного ими опасным для сохранения новой формы государственного устройства и для «завоеванной революцией» свободы. Получалось, что на основании этого закона свобода всякого отдельно взятого человека ставилась в зависимость от мнения двух лиц, ни перед кем в своих действиях не подотчетных. Однако еще значительно раньше комендант крепости получил приказ перевести меня в другое помещение и изменить применявшийся ко мне режим содержания. Достаточно сказать, что при новом порядке меня мог навестить кто угодно, получив только разрешение коменданта, который, должен признаться, никому не отказывал. Жене позволили жить при мне, причем она могла в любое время входить и выходить из крепости. На вопросы о причинах моего ареста и о том, когда же меня выпустят, лица, принадлежавшие к Временному правительству, отвечали обещаниями, которые вплоть до самого конца не были выполнены; в итоге власти объявили, что вынуждены выслать меня за границу как лицо, «представляющее опасность для республики». Это произошло в тот момент, когда республика еще не была провозглашена правительственным декретом.

Когда правительство приняло решение о моем отъезде за границу, возникла проблема, связанная с тем, что я до сих пор считался на действительной военной службе. Им было необходимо найти причину для моего увольнения из армии. К моей жене приезжал генерал Адрианов, посланный Временным правительством с просьбой убедить меня подать в отставку. Жена отказалась выполнить это поручение. Наконец ночью 8 сентября ко мне явились двое уполномоченных Временного правительства и передали предложение властей о возможно скорейшем моем выезде за границу. Я согласился на это только при условии, что мне будет предоставлено три дня на устройство личных дел. В то же время мне было заявлено, что, в случае отказа выполнить решение Временного правительства, я буду отправлен под конвоем в далекую Сибирь. Можно задаться вопросом: а была ли разница между образом действий Временного правительства и свергнутой им власти? Возможно, отличие состояло в том, что в прежние времена никто состоявший на военной службе не мог быть подвергнут такому обращению, не будучи предварительно отчислен из армии. В моем же случае распорядиться об увольнении сначала не решались. В конце концов они пошли по простейшему пути и издали приказ с объявлением о моей отставке без указания каких бы то ни было причин.

Следует сказать, что за время моего месячного пребывания в крепости я не видел, за исключением коменданта, ни единого представителя правительства, не говоря уже о судебном ведомстве. Власти намеревались выслать меня за границу через Швецию, но исполнить свое решение были не в силах, поскольку правившие в Гельсингфорсе большевики совершенно не считались с распоряжениями Временного правительства. За три дня, проведенные мной в Петрограде на свободе, генерал Корнилов произвел попытку провести коренные перемены путем замены некоторых фигур Временного правительства. Не вдаваясь в подробности этого дела, скажу только, что первоначальные распоряжения о занятии Петрограда верными Временному правительству войсками были сделаны не просто с ведома Керенского, но в соответствии с его указаниями. Однако эти распоряжения не были тайной для петроградских советов. Керенский, будучи ими спрошен, тотчас отрекся от Корнилова и не только распорядился об отводе войск от столицы, но даже сместил генерала с поста Верховного главнокомандующего. Впрочем, жребий Корнилова был уже брошен. Ему не оставалось другого выхода, кроме попытки привести в исполнение заранее согласованный план. В случае успеха единственная разница свелась бы к тому, что Керенского не оказалось бы в составе будущего правительства, как это предполагалось ранее. Тот факт, что власти в Петрограде, которые должны были сохранять верность Корнилову, заняли в его отношении враждебную позицию, привел к полному провалу задуманного. Во время корниловского мятежа дело не дошло даже до применения оружия.

Когда в правительстве выяснили, что не в состоянии отправить меня через Финляндию, там пришли к выводу о необходимости вторично арестовать меня. Когда мне об этом сообщили, я потребовал дать мне время на устройство своих дел, после чего предложил добровольно возвратиться в крепость, не видя никакого смысла в повторении комедии своего ареста. На четвертую ночь после освобождения я по собственной воле вернулся в крепость. Несмотря на это, некоторые газеты голословно утверждали, что я пытался избежать ареста, но был пойман и препровожден в крепость под сильным караулом. Если бы побег действительно входил в мои планы, я бы не считал его ни преступлением, ни нарушением закона, так как считал свой арест неправомерным. Мне, по правде говоря, хотелось разоблачить в печати противоречивость этих сообщений и дать свое изложение случившегося. Цензор, однако, воспретил газетам печатание моих объяснений. Этот маленький инцидент показывает, что к тому времени улетучились даже последние остатки свободы печати. Произошло это именно в тот момент, когда советы, расползшиеся по всей России, а вместе с ними и Временное правительство, объявили об опасности контрреволюции. Однако, когда газеты захотели привлечь внимание к тому факту, что контрреволюция уже произошла, поскольку ни одна из свобод, провозглашенных революцией, не может быть реализована, прессе было запрещено говорить об этом.

После недели моего второго заключения в крепости Временное правительство решило позволить мне выехать из страны через Архангельск. Было очевидно, что власти чрезвычайно заинтересованы в моем отъезде. Они специально, при посредстве посольства Великобритании, просили британское начальство в Архангельске[202] помочь мне проехать через районы, находившиеся под контролем местных советских организаций, так как эти последние могли не посчитаться с распоряжениями Временного правительства.

В Архангельске британские власти отнеслись ко мне чрезвычайно благожелательно. 14 сентября я покинул Петроград, а незадолго до вечера 21-го числа адмирал Кемп, командовавший британскими военно-морскими силами в Архангельске, предложил нам с женой, в ожидании отплытия в Англию пассажирского парохода «Умтали», устроиться на его яхте, где он держал свой вымпел.

Таким образом, через два дня после отъезда из Петрограда, с помощью Временного правительства и благодаря расположению британских властей я оказался на английской территории. Однако на британскую землю я ступил только 15 октября 1917 года. Наше путешествие на борту «Умтали» вместе с вынужденными остановками на пути продлилось примерно три недели.

Приложение 1 ВЫСОЧАЙШИЙ ПРИКАЗ

ПРИКАЗ ПО АРМИИ И ФЛОТУ

25 декабря 1916 года

Прошло более двух лет с тех пор, как Германия, длительное время втайне готовившая порабощение всех государств Европы, нарушив мир, нежданно напала на Россию и ее верного союзника, Францию. Нападение побудило Великобританию присоединиться к нам и принять участие в нашей борьбе.

Полное пренебрежение принципами международного права, которое Германия продемонстрировала, нарушив нейтралитет Бельгии, и ее безжалостная жестокость, проявленная ею в отношении мирных жителей оккупированных провинций, мало-помалу объединили великие европейские державы против Германии и ее союзницы Австрии.

Под напором германских войск, в изобилии снабженных техническими средствами ведения войны, Россия, подобно Франции, была вынуждена за первый год войны уступить часть своей территории, однако эти временные неудачи не сломили духа наших верных союзников, как не сломили они и вашего духа, мои доблестные воины. Со временем, благодаря напряженным усилиям правительства, неравенство между нашими собственными и германскими техническими возможностями постепенно сократилось. Однако еще задолго до этого, начиная с осени 1915 года, нашему врагу не удалось захватить более ни единой пяди Русской земли, а весной текущего года он понес тяжелые поражения и перешел к обороне по всему фронту.

Силы его на глазах тают, а силы России и ее доблестных союзников продолжают неуклонно возрастать. Германия чувствует близость часа своего полного поражения, как и близость часа расплаты за свои преступления и за попрание ею нравственных законов. Подобно тому как в момент, когда ее военная сила превосходила силы ее соседей, Германия внезапно объявила им войну, так и теперь, сознавая свою слабость, она неожиданно предлагает вступить в мирные переговоры со своими врагами, нерушимо против нее объединившимися.

В особенности же она желает начать такие переговоры и завершить их прежде, чем полностью выяснится степень ее слабости, и раньше, чем она окончательно лишится своей военной мощи. В то же время она создает фальшивое впечатление о силе своей армии, используя для этого временную победу, одержанную над румынами, которые не успели еще приобрести опыта ведения современных боевых действий.

Однако, если первоначально Германия могла позволить себе объявить войну и напасть на Россию и ее союзника Францию в наиболее выгодный для себя срок, так и ныне, укрепив в ходе войны свои силы, альянс Согласия, в стане которого мы видим могучую Великобританию и благородную Италию, в свою очередь также имеет возможность вступить в мирные переговоры в тот момент, который сочтет благоприятным для себя.

Время для этого еще не наступило. Враг до сих пор не изгнан из захваченных им областей. Еще не выполнены Россией две поставленные перед нею войной задачи – овладение Константинополем и Дарданеллами и создание свободной Польши из трех ее ныне разделенных провинций[203].

Мир, заключенный в такой момент, означал бы отказ от плодов, оплаченных несказанными испытаниями, выпавшими вам, героические русские солдаты и моряки.

Эти испытания, а более всего священная память о тех благородных сынах России, которые пали на поле брани, не допускают мысли о мире прежде достижения окончательной победы над всеми нашими противниками. Кто осмелится подумать, что развязавшему эту войну врагу будет позволено ее и закончить во всякое удобное для него время?

Я не сомневаюсь, что каждый верный сын Святой Руси, как тот, кто с оружием в руках сражается на линии огня, так и мирно трудящийся в глубине страны для увеличения ее военной силы или создания ее промышленности, будет убежден, что мир может быть дарован врагу только после того, как он будет изгнан их наших пределов; только когда враг, окончательно сломленный, предоставит нам и нашим верным союзникам надежные доказательства невозможности повторения его предательского нападения и даст твердые заверения в нерушимости своих обещаний. В силу этих гарантий он будет обязан и в мирное время выполнять принятые на себя обязательства.

Будем же тверды, веруя в неизбежность нашей окончательной победы, и да благословит Господь Бог знамена наши и овеет их новой славой и дарует нам мир, достойный ваших героических подвигов, мои славные воины, – мир, за который будущее поколение прославит вашу память, которая пребудет для них священна.

Николай

Приложение 2 ПИСЬМО ГЕНЕРАЛА ГУРКО ЦАРЮ, НАПИСАННОЕ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ДНЯ ПОСЛЕ ЕГО ОТРЕЧЕНИЯ

В скорбные дни, переживаемые ныне всей Россией и, несомненно, болезненнее всего отзывающиеся в Вашей душе, позвольте мне, государь, руководствуясь самой сердечной привязанностью, направить Вам следующие несколько строк, написанных в убеждении, что Вы увидите в них только мою потребность передать Вам, с какой болью я и миллионы других преданных сынов России узнали о великодушном поступке Вашего величества.

Движимый желанием процветания и счастья России, Вы предпочли принять на себя все последствия и всю тяжесть случившегося, нежели обречь страну всем ужасам длительной междоусобной борьбы или, что было бы еще страшнее, – оставить ее беззащитной перед торжествующим вражеским оружием. Ваше поведение заслужит должную награду истории и благодарную память народа. Сознание того, что в этот скорбный момент Вы без колебаний решились на акт величайшего самопожертвования ради целостности и благополучия нашей страны, которой Вы, следуя примеру своих венценосных предков, всегда были верным, воистину вернейшим слугой и доброжелателем, послужит Вам достойной наградой за беспримерную жертву, принесенную Вами на алтарь Вашей страны.

Я не нахожу слов, чтобы выразить свое преклонение перед величием совершенной Вами жертвы – как Вашей, так и Вашего наследника. Я вполне понимаю, что Вы не могли решиться отдать на службу государству своего единственного сына, которому пришлось бы через четыре года взять в свои еще не окрепшие руки бразды правления. Более того, существует мало надежды на то, что к тому времени русская жизнь возобновит свое привычное спокойное течение. Однако неисповедимы пути Господни, и может статься, что это Он руководил Вами. Может быть, Вы сохраняете для своего сына возможность получить, покуда он не повзрослеет, более правильное и последовательное образование, обстоятельно изучить общественные науки и узнать жизнь и людей, чтобы в должный срок, по окончании бурного периода в жизни государства, глаза всех тех, кто желает России добра, обратились к нему, как к надежде России.

Однако, даже не рассматривая перспективы достаточно отдаленного будущего, невозможно не предвидеть возможность того, что после приобретения болезненного опыта внутренних неурядиц, после испытания жизнью государственного устройства и форм правления, к которым, исторически и социально, русский народ отнюдь не готов, страна вновь обратится к законному императору и Помазаннику Божию. Прошлая история народов учит нас, что в этом нет ничего невозможного, а исключительность обстоятельств, при которых произошла перемена правительства в Петрограде, и тот факт, что для большинства народа эта перемена стала такой же неожиданностью, какой она была для нас и для всей Вашей армии, – все это дает основания предположить, что подобное развитие событий весьма вероятно.

Такая возможность, однако, невольно заставляет меня задуматься о событиях, имевших место в Петрограде. Временное правительство ныне объявило и проводит полную амнистию всех тех лиц, которые были присуждены как в судебном, так и в административном порядке к наказанию за политические преступления. В то же время власти содержат в заключении бывших Ваших преданных слуг, которые если и были повинны в чем-либо, то, во всяком случае, действовали в рамках существовавших в то время законоположений. Подобное к ним отношение, как мне кажется, посягает на ту самую свободу, которую захватившие власть люди провозгласили, написав на своих знаменах.

Однако имеется и оборотная сторона данного вопроса. Предположим, возможно допустить вероятность того, что страна пожелает вернуться в состояние законопослушания и порядка. В таком случае необходимо, чтобы лица, которые могут тогда составить центр, способный объединить всех, кто стремится не к временной власти, но к поступательному развитию и постепенной эволюции русского народа, не были остановлены воспоминанием о том, что в то время, когда их идеалы временно отступили, они не приложили усилий, пусть даже, при необходимости, исключительных, для обеспечения безопасности и личной свободы, а возможно, и жизни тех людей, большинство из которых в свое время искренне и верно служили своей стране, хотя и руководствовались при этом законами, быть может, устаревшими, но тем не менее юридически сохранявшими силу.

Позвольте мне, государь, обратить Ваше внимание на этот факт просто потому, что ввиду потрясающих событий, столь стремительно на Вас надвинувшихся, Вы можете оказаться не в состоянии оценить важность шага, каковой в будущем может иметь непредсказуемые последствия как для Вашей династии, так и для судеб России. Памятуя о Вашей неизменной ко мне благосклонности, проявленной в те немногие месяцы, когда я по Вашему повелению был призван, чтобы стать Вашим ближайшим помощником по части Верховного командования, я льщу себя надеждой, что Вы с той же благосклонностью примете и эти излияния моего сердца, страдающего в дни, угрожающие существованию России. Надеюсь, Вы поверите, что мною движет исключительно преданность русскому самодержцу, унаследованная мной от предков, которым в моменты опасности для Российского государства всегда доставало мужества и правдивости, чтобы откровенно выражать перед своими императорами свое личное мнение и доносить до них всю правду.

Примите, государь, мое искреннее пожелание увидеть более счастливые дни, которые в то же время должны возвестить рассвет России, обновленной после периода испытаний, и выражение моей безграничной преданности Вашему величеству.

Луцк,

4 марта (старого стиля) 1917 года

Приложение 3 ПРИКАЗ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЗАПАДНЫМ ФРОНТОМ

8 июня 1917 г.

№ 1832

Солдаты Западного фронта.

Как вам известно из Указа от 5 июня, изданного Временным правительством, я отстранен от командования. Долг, как я его понимаю, обязывал меня объявить Временному правительству о том, что не усматриваю в дальнейшем никакой возможности оправдывать доверие, оказанное мне при назначении меня главнокомандующим Западным фронтом.

В то же самое время правительство предложило мне должность начальника дивизии; вероятно, в кавалерии, поскольку именно во главе кавалерийской дивизии я участвовал в боях в первые месяцы войны. В принципе, у меня не возникало никаких возражений против подобного назначения, поскольку при существующих обстоятельствах нет ничего, что могло бы удержать меня от выполнения своего долга в качестве начальника дивизии. Благодаря ее относительной малочисленности, я мог бы наладить личные отношения с чинами этого соединения и таким образом получить возможность влиять на них непосредственно. Что наиболее важно, я мог бы в чрезвычайных обстоятельствах, в ходе боев употреблять самый мощный способ воздействия, иначе говоря, влияние личного примера. Не только главнокомандующие, но и командиры корпусов, которые не могут в разгаре боя покинуть расположение своих штабов или наблюдательные пункты, лишены такой возможности.

Скрупулезно выполняя требования воинской дисциплины, за поддержание которой я всегда боролся, не считаю себя вправе обсуждать данный вопрос более подробно. Уходя, я обращаюсь к вам, дорогие сослуживцы и товарищи по оружию, и с уверенностью заявляю, что в случае, если русские войска вновь созваны под знамена только для того, чтобы отсиживаться в траншеях, то мне нечего больше делать в ваших рядах. Однако если вы действительно собрались нанести неприятелю грозный удар, это будет возможно только при соблюдении единственного условия – при восстановлении воинской дисциплины, не палочной, но строгой и твердой. Дисциплина эта должна основываться на чувстве долга, господствующем среди тех, кому ведомо значение этого слова. Люди эти – верные сыны Отечества, которые не страшатся строгого суда или суровых дисциплинарных взысканий, потому что такие меры воздействия предназначены не им. Дисциплина, основанная на возможности возмездия или наказания, необходима применительно к тем, кто забывает о своем долге перед Родиной. Таковые всегда составляли и, я уверен, впредь будут составлять только ничтожную часть нашей армии. Тем не менее дурные примеры заразительны. Поэтому воинская дисциплина может приносить армии одну только пользу, поскольку во всякое время только она превращает войска в безотказное орудие и надежный инструмент победы. Никогда войска не страдают столь сильно и так много жизней не растрачивается попусту, как в том случае, когда солдаты забывают о дисциплине и выходят из-под контроля своих начальников, тем самым превращая армию в легкую добычу неприятеля.

Если русская армия хочет сражаться; если таково свободное и непреклонное решение народа – тогда войска должны добровольно отдаться под власть твердой воинской дисциплины. Без этого не может быть ни победы, ни спасения Отечества. Если мы действительно хотим быть свободными сыновьями нашей Родины, достойными прав, завоеванных для нас армией и народом, мы обязаны добровольно взять на себя исполнение реальных обязательств. Для каждого солдата главнейшая обязанность состоит в безоговорочном подчинении своему начальнику, причем дисциплина как раз и является движущей силой такого подчинения. Другой важнейшей составляющей жизни военнослужащего является его уверенность в своих командирах, в их большом опыте. Если от всех чинов, начиная от генерала вплоть до самого младшего офицера, мы требуем удовлетворения нужд и чаяний солдата, то и он со своей стороны должен храбро и с готовностью подчиняться требованиям своего офицера и начальника. Оба они должны видеть друг в друге в первую очередь человека, а потому командиру следует относиться к своим подчиненным как к людям, требующим попечения и заботы, а подчиненным считать своего начальника достойным всяческого уважения и доверия.

В последний раз обращаюсь я к вам.

После периода совместной службы, который, несмотря на свою непродолжительность, пришелся на исключительно трудные и тягостные дни, я на прощание от всего сердца приветствую вас и выражаю глубокую благодарность за вашу службу. Если некоторые из вас ошибочно, а иногда даже совершенно превратно толковали свои права и обязанности, тем самым горько разочаровывая как меня, так и своих непосредственных начальников, то другие, напротив, во время переживаемых нами испытаний являли пример преданного служения долгу и верности присяге. Прежде всего я обращаюсь к вам, молодые офицеры, и в первую очередь к тем из вас, кто осознал природу перемен, произошедших в России и в армии, и сумел завоевать души и сердца своих младших товарищей по оружию, чтобы вести их в эти тревожные дни свободы, обретенной нами, но не всегда правильно понятой, по дороге долга и справедливости. Мне известно, какими огромными препятствиями был усеян ваш путь, но трудности не остановили вас, и вы с честью прошли все испытания. Теперь вы пожинаете плоды преодоления невзгод, жертвами которых иногда становились вы сами; компенсацией за все послужит вам доверие и любовь подчиненных.

Однако еще большая награда ожидает вас в бурный час военных испытаний. Я знаю, что не всем из вас удалось добиться такого результата, но в случае большинства из вас причиной неудачи стало не отсутствие доброй воли, но злосчастные обстоятельства. Не отчаивайтесь; работайте и стремитесь улучшить обстановку вокруг вас; удача будет вам сопутствовать. Чем значительнее будут усилия, затраченные для достижения этой цели, тем больше будет моральное удовлетворение, которое принесет успех.

Благодарю своих помощников – вас, всех начальников, и высших, и младших. Не думайте, что я не понимал всей сложности той тягостной ноши, которую вы несли. Хотя иные из вас были вынуждены покинуть действительную службу, тем больше заслуга тех, кто остался на своих постах, чтобы работать для перестройки армии на новых началах. Работайте, не теряя надежды, ибо недалек тот час, когда ценой ваших неутомимых трудов и благодаря мерам, принимаемым центральными властями, армия возродится. Она вновь станет грозным оружием, обращенным против врага, который уже спит и видит, что мы обратились в ничтожество – в войско, более неспособное преградить ему путь к достижению его целей, состоящих в порабощении народов и воплощении алчных замыслов, в попрании прав всего человечества.

Благодарю вас, солдаты, благодарю всех тех, кто в эти смутные дни не позволил увлечь себя неустанно повторяемыми призывами уничтожить без остатка порядок, управляющий нашими жизнями, – призывами, которые могут привести только к триумфу врага в его борьбе с разложившейся армией, лишенной всякой силы к сопротивлению. Благодарю тех, кто не послушал льстивых советов вероломного врага и не пошел навстречу тому, кто всегда готов коснуться вас поцелуем Иуды. В особенности же я выражаю благодарность тем, кто всем своим нравственным влиянием побуждал поколебленных товарищей к исполнению священного долга перед Родиной, тем, кто всеми силами возрождал боевой дух наших доблестных полков. Благодарю всех, кто боролся за это в твердом сознании правоты нашего дела и неколебимой вере в победу оружия, которое мы подняли для защиты народов от германского порабощения и для утверждения права людей обрести свободную жизнь и благоденствие для всей России.

Спасибо вам, бескорыстные работники армейских комитетов. Это на вас пала вся тяжесть восстановления порядка в войсках вплоть до нового утверждения полноты власти начальников во всех тех случаях, когда из-за бессмысленных, а зачастую и невольных действий неуравновешенных сорвиголов эта власть была нарушена. В сознании лежащей на вас ответственности вы направляли и усмиряли страсти тех, кто будто сорвался с цепи. Однако коли много было вам доверено, то многое же и спросится. Работайте, чтобы оправдать возложенное на вас доверие, в полном сознании своей ответственности, в твердой уверенности, что труды ваши не пропадут понапрасну и конечным их результатом станет успокоение смущенных умов и укрепление нравственной силы людей, а в итоге – победа. Работайте для укрепления влияния начальников, без поддержки которых никакие военные усилия не могут привести к желанному успеху, а вследствие успеха ко всеобщему миру.

Да пребудет помощь Господня со всеми вами, от малых чином до высших, в вашем трудном и ответственном, но славном деле. И не поминайте меня лихом.

Приказ читать во всех ротах, эскадронах, батареях и командах.

(Подписано) Главнокомандующий армиями,

генерал от кавалерии

Гурко

Примечания

1

Вальми – селение во Франции. Во время революционных войн около него 20 сентября 1792 г. произошло столкновение между французами под начальством Дюмурье и союзной австро-прусской армией. Сражение, в военном отношении незначительное, послужило поводом к отступлению союзников из пределов Франции и тем самым способствовало торжеству революции. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Жемапп – селение в Бельгии. При Жемаппе 6 (18) ноября 1792 г. французы под командованием Дюмурье разбили австрийцев.

3

Вероятно, аберрация памяти автора. По всей видимости, имеется в виду 2-я Балканская война, которая велась с 29 июня по 30 июля 1913 г., возникшая, когда Болгария напала на своих прежних союзников (по 1-й Балканской войне, закончившейся разгромом Турции и отторжением почти всех ее европейских владений) и была ими разбита. Возможно, автор объединяет два этих конфликта.

4

Велась в 1894–1895 гг. из-за противоречий по корейскому вопросу.

5

В советской литературе Киао-Чао именуется, как и залив, Цзяоджоу.

6

Björkö. В литературе встречаются самые разные написания этого названия.

7

Романов Николай Николаевич (1856–1929) – внук; императора Николая I. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. За участие в форсировании Дуная награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, а за отличия, проявленные при штурме Шипки, – золотым оружием. Во время мировой войны «в воздаяние мужества, решительности и непреклонной настойчивости в проведении планов военных действий, покрывших неувядаемой славой русское оружие», награжден орденом Св. Георгия 3-й степени, по взятии Перемышля – орденом Св. Георгия 2-й степени. Награжден Георгиевской саблей, украшенной бриллиантами, с надписью «За освобождение Червоной Руси» (04.1915).

8

Янушкевич Николай Николаевич (1868–1918) с 1911 г. занимал должность помощника начальника канцелярии Военного министерства; одновременно преподавал в Академии Генерального штаба. Генерал от инфантерии (1914). В начале 1918 г. арестован в Могилеве и по пути в Петроград убит конвоирами.

9

Данилов Юрий Никифорович (1866–1937) – генерал от инфантерии (1914). С июля 1914 г. генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего.

10

Иванов Николай Иудович (1851–1919) – генерал-адъютант (1907), генерал от артиллерии (1908). С 1908 г. командующий войсками Киевского ВО. С июля 1914 по март 1916 г. главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. За Галицийскую битву 1914 г. награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. В марте 1916 г. назначен членом Государственного совета и состоял при особе Е. И. В.

11

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – генерал-лейтенант за отличия по службе (1908). С июля 1914 г. занимал пост начальника штаба Юго-Западного фронта. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (ВП 06.09.1914) и произведен в генералы от инфантерии (1914). Командующий Северо-Западным фронтом (1915). Начальник штаба Верховного главнокомандующего (с 18.08.1915). Генерал-адъютант (1916). Вр. и. о. Верховного главнокомандующего (11.03.1917) и Верховный главнокомандующий (02.04.1917).

12

Т. е. в Русско-японской войне.

13

И Георгиевское оружие, украшенное бриллиантами (1905).

14

Генерал Алексеев стал одним из зачинателей Белого движения на юге России. День (2(15).12.1917), когда он опубликовал воззвание к офицерам, призывая их спасти Родину, принято считать датой основания Добровольческой армии. Алексеев принял на себя в ней гражданское и финансовое управление и внешние сношения, а позже пост верховного руководителя. Умер в Екатеринодаре; прах его в 1920 г. при отступлении ВСЮР перевезен в Белград.

15

Самсонов Александр Васильевич (1859–1914). Во время Русско-японской войны за отличия награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (ВП 27.01.1907) и золотым оружием (1906). Генерал от кавалерии (1910). С 19.07.1914 командовал 2-й армией. После окружения центральных корпусов армии застрелился. В апреле 1915 г. тело генерала было доставлено в Петроград.

16

Ренненкампф Павел Георг Карлович фон (1854–1918) – генерал-майор (1900). Принимал участие в Китайской кампании 1900 г., за боевые отличия награжден орденом Св. Георгия 4-й и 3-й степеней (1900). Во время Русско-японской войны за боевые отличия произведен в чин генерал-лейтенанта (1904) и награжден золотым оружием с бриллиантами (1906). Генерал от кавалерии (1910). Генерал-адъютант (1912). С 1913 г. командовал войсками Виленского ВО. С 19.07.1914 по 18.11.1914 командовал 1-й армией. В октябре 1915 г. уволен от службы с мундиром и пенсией. В 1918 г. арестован ВЧК в Таганроге; отказался от предложения вступить в Красную армию. Расстрелян.

17

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – генерал от кавалерии (1912), кавалер множества российских орденов, в т. ч. Св. Георгия 4-й и 3-й степеней (1914). Генерал-адъютант (1915). Георгиевское оружие (ВП 27.10.1915). Главнокомандующий Юго-Западным фронтом (1916). За прорыв позиций противника летом 1916 г. награжден Георгиевским оружием с бриллиантами (ВП 20.07.1916).

18

Имеется в виду совместная операция европейских, американских и русских войск (1900–1901) по подавлению ихэтуаньского (иначе – боксерского) восстания в Северном Китае в 1899–1901 гг.

19

Брусилов прослужил там более 15 лет, начав с инструктора верховой езды и закончив начальником школы.

20

21.05.1917 Брусилов был назначен Верховным главнокомандующим. После неудачного июньского наступления 19.07.1917 заменен генералом Корниловым. С 1919 г. в РККА.

21

Новогеоргиевск (когда-то – Модлин) – крепость в Варшавской губернии в нескольких километрах ниже Варшавы при слиянии Вислы с Буго-Наревом. Его не следует путать с одноименным бывшим городом на Украине, затопленным в результате сооружения Кременчугской ГЭС.

22

Хочется думать, что генерал добросовестно заблуждался. Все эксцессы, перечисленные им как не имевшие места, происходили во множестве. Разгром посольств в Петрограде, гостиниц, принадлежавших германцам, довольно оголтелые манифестации и т. д. и т. п.

23

Вержболово – русская пограничная с Германией железнодорожная станция (с германской стороны – Эйдкунен), после 1917 г. – г. Вирбалис в Литве.

24

Вопрос крайне темный. Есть множество свидетельств установленной тогда же невиновности Мясоедова.

25

Описаны случаи, когда летчики враждующих сторон в воздухе палили друг в друга из револьверов.

26

Очевидная неточность. Петр Николаевич Нестеров имел чин штабс-капитана.

27

Ломжа – центр приграничной с Восточной Пруссией Ломжинской губернии. Теперь в Польше.

28

Инстербург – после 1946 г. Черняховск Калининградской области.

29

Хорунжий – казачий эквивалент корнета (кавалерия) или подпоручика (пехота).

30

Теперь – город Друскининкай в Литве.

31

Ландштурм – германский и австрийский аналог российского ополчения, призывавшийся в военное время в чрезвычайных обстоятельствах.

32

Алленштейн – польский город Ольштын.

33

Флуг Василий Егорович (1860–1955) – генерал от инфантерии (1914). С 22.08.1914 в течение месяца командовал 10-й армией.

34

Красная будка (нем.).

35

Сиверс Фаддей Васильевич (1853–1915) – генерал от инфантерии (1912). Уволенный в отставку в связи с поражением своей армии, застрелился.

36

Нилов Иван Дмитриевич (1859–1933) – в чине генерал-майора командовал 2-й бригадой 1-й кавалерийской дивизии. Награжден Георгиевским оружием (ВП 22.09.1914). Генерал-лейтенант (1917), участник Белого движения. (Брат – Нилов Константин Дмитриевич – генерал-адъютант, адмирал и флаг-капитан Е. И. В. (фактически начальник личного морского оперативного отдела императора).)

37

Вероятно, Гротен Павел Павлович (1870—?) – генерал-майор свиты Е. И. В., в 1912–1915 гг. командовал 1-м Сумским гусарским полком; с октября 1915 г. – командир лейб-гвардии Конно-гренадерского полка.

38

Александрова, иначе – Александрове или Александров-пограничный – местечко Варшавской губернии на границе с Восточной Пруссией.

39

Вероятно, Мартсон Федор Владимирович (1853–1916), с 1906 г. командир 15-го армейского корпуса. Генерал от инфантерии (1910).

40

Постовский Петр Иванович (1857 – после 1931) – с августа по октябрь 1914 г. в чине генерал-майора исполнял должность начальника штаба 2-й армии. Генерал-лейтенант (1915).

41

Лык (или Лик) – город в Восточной Пруссии в 17 км от русской границы.

42

С 1917 г. – Каунас.

43

Возможно, имеется в виду Осовец.

44

Лемберг – Львов.

45

Дековиль – французский инженер, который в конце XIX в. сконструировал узкоколейные железные дороги и создал для эксплуатации своей идеи компанию.

46

Явная опечатка. Вероятно, имеется в виду Днестр.

47

Германская империя по конституции 1871 г. представляла собой вечный союз 25 государств (говоря современным языком, федерацию – Bundesstaat): четырех королевств (Пруссии, Баварии, Вюртемберга и Саксонии), шести великих герцогств и проч.

48

Видимо, Королевский замок – бывшая резиденция королей Речи Посполитой.

49

Вероятно, имеется в виду польская королевская династия, основанная в 1697 г. после избрания королем Речи Посполитой саксонского курфюрста Фридриха-Августа II.

50

Ивангород – крепость в Люблинской губернии при впадении в Вислу реки Вепрж. Ее проект был утвержден еще в 1838 г. В конце 1870-х гг. обнесена передовыми укреплениями.

51

Шварц фон Алексей Владимирович (1874–1953). За успешную оборону крепости в сентябре-октябре 1914 г. произведен в генерал-майоры (27.10.1914) и награжден Георгиевским оружием (ВП 08.11.1914). Генерал-лейтенант (1917).

52

Ускоренная атака – метод быстрого овладения крепостями, возникший в 80-х годах XIX в. после значительного усовершенствования материальной части артиллерии, а именно после введения нарезных орудий и фугасных снарядов, применение которых выявило несоответствие конструкций крепостей новым видам оружия. Наиболее известен метод ускоренной атаки Зауэра.

53

Предмостное укрепление (фр.).

54

Речь идет, конечно, о событиях осени 1914 г., а не об обороне Осовецкой крепости в 1915-м.

55

Возможно, имеется в виду тот факт, что от некогда существовавшей в Российской империи польской автономии сохранилось в то время только почти вышедшее из употребления название.

56

Перемышль – польский г. Пшемысль.

57

Торн – в то время – город и крепость 1-го ранга в прусской провинции Западная Пруссия на Висле. Теперь – г. Торунь в Польше.

58

Sochatoff. Возможно, имеется в виду расположенный в этом районе г. Сохачев.

59

Мищенко Павел Иванович (1853–1918) – генерал-адъютант (1904), генерал от артиллерии (1911). Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (ВП 22.12.1900) и золотым оружием. После Февральской революции уволен от службы с мундиром и пенсией. Когда в 1918 г. вломившиеся к нему в дом большевики при обыске отобрали у престарелого генерала погоны и награды, он застрелился.

60

Литвинов Александр Иванович (1853–1932) – генерал от кавалерии (1911). Начал войну командиром 5-го армейского корпуса. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (ВП 25.09.1914). 17.11.1914 назначен командующим 1-й армией.

61

Граната снабжалась специальным штоком, вставлявшимся в ружейный ствол. Выстрел производился холостым патроном.

62

Бомбомет – орудие ближнего боя, предназначавшееся для поражения живой силы навесной стрельбой осколочными гранатами и бомбами массой от 2,5 до 20,7 кг; дальность стрельбы до 850 м. По устройству были похожи на минометы, но в отличие от них заряжались с казны. По мощности снарядов были непригодны для разрушения даже слабых блиндажей и убежищ.

63

Конференция 1898 г., созванная по предложению российского императора Николая. Курьезно, что запрет «бросания взрывчатых снарядов с аэростатов» не был подписан Англией, декларация о запрещении «снарядов, распространяющих удушающие газы» – Англией и Соединенными Штатами. В то же время Германия одобрила все.

64

Селиванов Андрей Николаевич (1847–1917) – генерал от инфантерии (1907) и член Государственного совета. Участник Китайской кампании и Русско-японской войны. За боевые отличия награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и золотым оружием. 21.10.1914 назначен командующим Блокадной армией, на которую возложена осада крепости Перемышль. За успешное взятие крепости награжден орденом Св. Георгия 3-й степени (ВП 09.03.1915).

65

Т. е. запасы, соответствовавшие оценкам возможной длительности войны, которые были представлены военным ведомством. Эти оценки были смехотворны и составляли всего несколько месяцев. Все необходимое для ведения такой войны у России действительно имелось. Именно поэтому кризис вооружений достиг наибольшей остроты не в 1914-м, а в следующем, 1915 г.

66

О винтовках Мосина.

67

В массовых масштабах (фр.).

68

Возможно, у генерала было искушение употребить непереводимое слово «берданка».

69

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – действительный статский советник, член Государственной думы и Государственного совета, председатель 3-й Государственной думы, руководитель партии октябристов. Во Временном правительстве занимал пост военного и морского министра. Военно-промышленные комитеты – организации российских предпринимателей, созданные в 1915 г. для мобилизации промышленности для военных нужд.

70

Это было свойственно нашей армии во все времена при всех властях. В гвардии в малых чинах из-за недостаточности жалованья вообще могли служить только люди обеспеченные. В XIX в. считалось, что достойные деньги армейские офицеры начинают получать только начиная с должности полкового командира, да и то – благодаря возможности, открывавшейся для финансовых махинаций.

71

Данный пассаж, как была сложна и запутана сама система комплектования русской армии, в оригинале весьма туманен. Реальная ситуация была намного сложнее. В частности, уже во время японской войны существовали прапорщики запаса (вообще не отбывавшие воинской повинности выпускники университетов и т. п., призывавшиеся на службу исключительно в военное время).

72

Седлец – теперь Седльце, воеводский центр на востоке Польши.

73

Холм – ныне г. Хелм в Польше.

74

Ново-Александрия – г. Пулавы в Польше, на р. Висла.

75

Щербачев Дмитрий Григорьевич (1857–1932) – генерал от инфантерии (октябрь 1915 г.), генерал-адъютант (ноябрь 1915 г.). С 10.1915 г. – командующий 7-й армией.

76

Шишкевич Михаил Иванович (1862—?) – в то время генерал-лейтенант, начальник штаба 11-й армии. В октябре-ноябре 1916 г. – начальник штаба Дунайской армии.

77

Разумеется, местечко в Галиции, а не порт на Черном море.

78

В России тогда имелось громадное количество различных отсрочек и освобождений от воинской повинности, включая и совершенно невиданные в наше время.

79

Двинск – теперь Даугавпилс в Латвии на реке Даугава (Двина). Город последовательно носил названия Динабург, Борисоглебов и в 1893–1917 гг. – Двинск.

80

Крейцбург – теперь Крустпилс в Латвии.

81

Всероссийский земский союз помощи больным и раненым воинам (образован в 1915 г.).

82

Всероссийский союз городов. Деятельность обоих союзов координировал объединенный комитет – т. н. Земгор.

83

Порочный круг (фр.)

84

Малопонятно. Возможно, имелась в виду машиностроительная промышленность.

85

Центральная рада – орган государственной власти на Украине (март – декабрь 1917 г., Киев; январь – апрель 1918 г., Житомир, Сарны).

86

Сахаров Владимир Викторович (1853–1920) – генерал от кавалерии (1908), с октября 1915 г. командующий 11-й армией.

87

Плеве Павел Адамович (1850–1916) – генерал от кавалерии (1907). В июне 1915 г. назначен командующим 5-й армией.

88

Алексеев Михаил Павлович (1867—?). С ноября 1914 по февраль 1916 г. в чине генерал-майора был начальником штаба 6-го армейского корпуса.

89

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – генерал от инфантерии (1900), генерал-адъютант (1902), участник многих кампаний. Еще в XIX в. награжден орденами Св. Георгия 4-й и 3-й степеней и Георгиевским оружием. Видный военный администратор, в начале XX в. – военный министр. Член Государственного совета.

90

Видимо, некое недоразумение. Именно штаб армии, хотя в Пскове находился штаб фронта. В конце января Куропаткин был назначен командующим 5-й армией Северного фронта, но тотчас по прибытии – 06.02.1916 – получил приказ принять от заболевшего генерала И. В. Рузского должность главнокомандующего армиями Северного фронта.

91

Якобштадт – теперь Екобпилс в Латвии.

92

Миллер Евгений Людвиг Карлович (1867–1939) – генерал-лейтенант (1914). С начала мобилизации в чине генерал-майора начальник штаба 5-й армии. Впоследствии – активный участник Белого движения на Севере, а затем в Париже. В 1937 г. вслед за генералом А. И. Кутеповым похищен во Франции советскими агентами и погиб на Лубянке.

93

Шейдеман Георгий Михайлович (1867–1940) – генерал-лейтенант (1917). В 1916 г. в чине генерал-майора занимал пост инспектора артиллерии 5-й армии. В 1918 г. поступил к красным, у которых занимал высокие должности.

94

Эверт Алексей Ермолаевич (1857–1926) – генерал-адъютант, генерал от инфантерии, с августа 1915 г. – главнокомандующий армиями Западного фронта.

95

Радко-Дмитриев Радко Дмитриевич (1859–1918) – болгарский генерал, перешедший в русское подданство после того, как в 1914 г. Болгария присоединилась к Центральным державам. Русский генерал от инфантерии, в указанное время – командующий 12-й армией. С начала 1918 г. – в отставке. Взятый в заложники, зарублен большевиками в Пятигорске.

96

Румыния присоединилась к державам Согласия и объявила войну Австро-Венгрии 27 августа 1916 г.

97

Сарты – исконно оседлое население Центральной Азии, вошедшее в состав узбеков.

98

Слюсаренко Владимир Алексеевич (1857–1933) – в рассматриваемый момент уже генерал от инфантерии (1915).

99

Бой при Вафангоу – сражение Русско-японской войны 2 июня 1904 года, закончившееся поражением русских войск.

100

Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – генерал-адъютант, генерал от инфантерии. На своем 70-летнем юбилее граф будто бы сказал, что исполнилось уже 50 лет с тех пор, как он ходит в офицерских чинах, и 30 – в генеральских.

101

В действительности – Долгоруков Василий Александрович (1868–1918). Генерал-майор свиты (1912). Командир л. – гв. Конно-гренадерского полка. С 1914 г. командир 1-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии. После отречения добровольно последовал за государем и в Екатеринбурге был расстрелян большевиками.

102

Граббе, граф Никитин Александр Николаевич (1864–1947) – казак ст. Пятиизбянской Области войска Донского. Генерал-майор свиты Е. И. В.

103

Т. е. состоявшего в охране Ставки батальона, составленного из георгиевских кавалеров (нижние чины награждались не собственно орденом Св. Георгия, а т. н. «знаком отличия военного ордена Св. Георгия», именовавшимся в просторечии «солдатским Георгием»).

104

Безобразов Владимир Михайлович (1857–1932) – генерал от кавалерии (1913), генерал-адъютант (1914). За бои гвардейского корпуса, которым командовал в начале войны, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и Георгиевским оружием. Командующий войсками гвардии (с июня 1916 г.).

105

Черновиц – австрийское название города Черновцы.

106

Лечицкий Платон Алексеевич (1856–1923) – генерал от инфантерии (1913). С августа 1914 г. командующий 9-й армией. Награжден Георгиевским оружием с бриллиантами и орденом Св. Георгия 3-й степени. С 1920 г. служил в РККА, далее арестован и умер в Таганской тюрьме.

107

Тут у генерала некоторая путаница. Во-первых, в оригинале опечатка – «забалканский». Во-вторых, Л. Г. Корнилов родился в станице Каркаралинской (Усть-Каменогорск) Семипалатинской области Омской губернии в семье хорунжего, выслужившегося из простых казаков, т. е. действительно был потомственным казаком, но никак не Забайкальского, а Сибирского казачьего войска. И наконец, происхождения он был отнюдь не бурятского, а калмыцкого (по матери, крещеной калмычке).

108

Гродиско – древний замок в окрестностях Кракова у австрийской границы.

109

Балуев Петр Семенович (1857–1923) – с декабря 1914 г. командир 5-го армейского корпуса. Генерал от инфантерии (1915). С ноября 1916 г. временно исправляющий дела командующего Особой армией. С апреля 1917 г. – ее командующий. Главнокомандующий войсками Юго-Западного (24–31.07.1917) и Западного (с 02.08.1917) фронтов.

110

Временно (лат.).

111

Вероятно, Струнников Александр Николаевич (1879–1954), доктор медицины (1914), профессор, в советское время среди прочего – завкафедрой госпитальной хирургии Краснодарского мединститута.

112

Мария Федоровна – урожденная Софья-Фредерика-Дагмар, принцесса Датская (1847–1928), супруга императора Александра III.

113

Максимович Константин Клавдиевич (1849–1921?) – генерал от кавалерии (1906). С 1915 г. – помощник командующего Императорской Главной квартирой.

114

Пустовойтенко Михаил Саввич (1865—?) 30.08.1915 назначен исполняющим должность генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего. Генерал-лейтенант (06.11.1916).

115

Романов Сергей Михайлович (1869–1918) – великий князь, генерал-адъютант, генерал от артиллерии (1914). С 05.01.1916 полевой генерал-инспектор артиллерии при Верховном главнокомандующем. Казнен большевиками в Алапаевске.

116

Романов Борис Владимирович (1877–1943) – генерал-майор свиты Е. И. В. (1914). Внук; императора Александра II. В сентябре 1915 г. назначен и. д. походного атамана всех казачьих войск при Верховном главнокомандующем (04.10.1915 утвержден). Во время Февральской революции 1917 г. единственным из семьи после отречения отправился на помощь к государю в Могилев.

117

Романов Александр Михайлович (1866–1933) – один из организаторов русской авиации, генерал-адъютант, адмирал, кузен Николая II.

118

Избирался в члены 3-й и 4-й Государственных дум.

119

Т. е. в Стокгольме.

120

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – российский государственный деятель. В 1877 г. вступил корнетом в лейб-гвардии Кавалергардский его величества полк. В 1882 г. вышел в запас в чине поручика. Избирался гласным уездного земства в Новгородской губернии. С 1901 г. – председатель Екатеринославской губернской земской управы. Камергер двора Е. И. В., член Государственного совета. Избранный в 1907 г. в 3-ю Государственную думу от Екатеринославской губернии, сложил звание члена верхней палаты. В Думе с 1910 г. возглавлял фракцию октябристов.

121

П. Г. Курлов, друг и сослуживец Протопопова, с его слов описывает происшествие в Стокгольме совершенно иначе. См.: Курлов П. Г. Гибель императорской России. М.: Современник, 1992.

122

Государственный переворот (фр.).

123

Шуваев Дмитрий Савельевич (1854–1937) – генерал от инфантерии (1911). С 1915 г. главный полевой интендант и начальник Управления главного полевого интенданта Ставки Верховного главнокомандующего. Военный министр (15.03.1916—03.01.1917). В 1918 г. добровольно вступил в РККА. С 1927 г. персональный пенсионер. В 1937 г. дважды арестовывался и, несмотря на преклонный возраст и болезнь, расстрелян.

124

Поливанов Алексей Андреевич (1855–1920) – генерал от инфантерии (1911). Большую часть службы провел на канцелярской работе. С 16.06.1915 после отставки Сухомлинова – управляющий делами Военного министерства, с сентября 1915 по март 1916 г. – военный министр и председатель Особого совещания по обороне государства. С лета 1920 г. в РККА. В сентябре того же года умер от тифа, по другой версии – застрелился, не выдержав позорных условий мира с Польшей.

125

Этот пост занимал тогда граф A. A. Бобринский.

126

Кароль I (1839–1914) – король Румынии с 1881 г.; в апреле 1866 г. в результате плебисцита избран наследственным князем румынским. Принц из боковой (Гогенцоллерн-Зигмаринген) ветви прусской правящей династии.

127

Презано (иначе Презан или Прежан) – румынский генерал, впоследствии – маршал, начальник Генерального штаба румынской армии, а с декабря 1917 г. – ее главнокомандующий.

128

Калараши (Kalaraschi – рум.) – румынское название кавалерии территориальной армии, нечто вроде полков британских конных йоменов. Первоначально – всадники, которые за пользование землями, пожалованными господарями, сопровождали их в походах. Возможен вариант – уроженцы румынского города Калараш.

129

Видимо, в оригинале ошибка – Stroudza. Имеется в виду румынский дивизионный генерал Александр Стурдза (Sturdza). Из аристократического боярского рода, вероятно, один из потомков господаря Михаила Стурдзы. В 1916–1917 гг. командовал дивизией в Западной Молдавии, затем – 2-й армией. В январе 1917 г. его войска очень успешно действовали против австрийцев. В мемуарах Маннергейма он в тот момент назван полковником.

130

Маннергейм Карл Густав Эмиль Карлович (1867–1951) – барон, кавалер ордена Св. Георгия 4-й степени (1914). Награжден Георгиевским оружием. С июня 1915 г. – начальник 12-й кавалерийской дивизии. Генерал-лейтенант (1917). После прихода к власти большевиков уехал в Финляндию, где был назначен главнокомандующим финской армией. Совместно с германскими войсками подавил революцию 1918 г. в Финляндии; к маю 1918 г. очистил страну от советских войск и активных просоветски настроенных элементов. С декабря 1918 по июль 1919 г. регент Финской республики. С 1931 г. председатель Совета государственной обороны. Во время советско-финской и Второй мировой войны – главнокомандующий финской армией (1939–1944), в 1944–1946 гг. президент Финляндии.

131

Принц Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932) – правнук императора Павла I. Генерал-адъютант (1881), генерал от инфантерии (1895). Член Государственного совета и сенатор. Назначенный в сентябре 1914 г. верховным начальником санитарной и эвакуационной части, принц успешно руководил организацией санитарного дела в армии и привлек к работе большое число неправительственных организаций.

132

Курьезно: и первая русская республика, и большевики, и президент Вильсон употребляли в данном вопросе практически одинаковую фразеологию.

133

Видимо, имеются в виду большевики (или максималисты, как их тогда называли во Франции), а не террористический Союз социалистов-революционеров-максималистов.

134

Иначе – Спиридон-солнцеворот. По поверьям, определяет погоду вплоть до весеннего равноденствия. (Св. Спиридон, епископ города Тримифунта. Память отмечается 12 декабря.)

135

Вероятная ошибка автора. С декабря 1916 г. генерал-квартирмейстером Ставки был генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский. Вполне возможно, имеется в виду Константин Николаевич Егорьев (1870—?), генерал-лейтенант (1916), с марта 1916 г. – главный полевой интендант Ставки Верховного главнокомандующего.

136

Клембовский Владислав Наполеонович (1860–1921) – генерал от инфантерии (1915). С декабря 1915 г. с перерывом занимал пост начальника штаба Юго-Западного фронта. Помощник начальника (20.12.1916—28.03.1917) и временно исполняющий должность начальника штаба Верховного главнокомандующего (11.03–05.04.1917). С 1918 г. добровольно в РККА. Осенью 1920 г. арестован и умер в тюрьме после 14-дневной голодовки.

137

За разработку планов прорыва в мае 1916 г. генерал Клембовский был награжден Георгиевским оружием.

138

Ронжин Сергей Александрович (1869—?). При проведении мобилизации 1914 г. назначен начальником военных сообщений при Верховном главнокомандующем. С октября 1915 г. – главный начальник военных сообщений. Генерал-лейтенант (1916).

139

Кисляков Владимир Николаевич (1875–1919) – генерал-майор. Участник Русско-японской и Первой мировой войн. Участник Белого движения. Расстрелян большевиками в Полтаве.

140

Шантильи – городок в 41 км к северу от Парижа, где во время войны располагалась французская Главная квартира и проходили межсоюзнические конференции государств Согласия по координации военных действий. Состоялось четыре конференции: в июле и декабре 1915 г., марте и ноябре 1916 г.

141

Баратов Николай Николаевич (1865–1932) – участник Русско-японской войны 1904–1905 гг. Генерал-майор «за боевые отличия» (т. е. досрочно, без выслуги лет) (1905). С 10.1915 г. командующий отдельным экспедиционным корпусом в Персии. Генерал от кавалерии (08.09.1917).

142

Имеется в виду образованная спустя 6 недель после начала войны организация, бравшая на себя заботу об оказавшихся без крова людях. С инициативой ее создания выступила дочь императора Николая 16-летняя великая княжна Татьяна Николаевна.

143

Риттих Александр Александрович (1868—?) – гофмейстер, сенатор, товарищ министра земледелия, а с ноября 1916 г. – управляющий Министерством земледелия.

144

Покровский Николай Николаевич (1865–1930) – тайный советник, член Государственного совета, государственный контролер, с ноября 1916 г. – министр иностранных дел.

145

Видимо, имеется в виду Чехословацкий национальный совет.

146

Штефаник Милан Ростислав (1880–1919) – чехословацкий политический и военный деятель. Во время Первой мировой войны офицер (с 1918 г. – генерал) французской армии.

147

На Рижском выступе Северного фронта. Теперь – озеро Бабите или Бабитес под Ригой.

148

Аа – теперь р. Лиелупе.

149

Митава – нынешняя Елгава.

150

Ростовцев Яков Николаевич – действительный статский советник, член Верховного совета по призрению семей лиц, призванных на войну, и Комитета помощи русским военнопленным.

151

Официальное название Мурманска до 1917 г. было Романов-на-Мурмане.

152

Ностиц Григорий Иванович (1862–1926) – граф, генерал-майор свиты Е. И. В., русский военный агент в Германии и во Франции, до марта 1915 г. начальник штаба гвардейского корпуса.

153

Китченер Горацио Герберт (1850–1916) – граф д'Эспель, британский фельдмаршал (1909), в разное время главнокомандующий в Египте, Индии и Южной Африке. В 1914–1916 гг. военный министр. Погиб на борту подорвавшегося на германской мине крейсера «Хемпшир», направляясь в Россию для консультаций о поставках вооружения. Говоря о «создателе» британской армии, генерал Гурко, возможно, имел в виду введение в 1916 г. впервые в английской истории всеобщей воинской повинности.

154

Братиану (Брэтиану) Йон (младший) (1864–1927) – председатель Совета министров Румынии в 1908–1911, 1914–1919 (с перерывом в 1918), 1922–1926, 1927 гг. С 1909 г. лидер Национал-либеральной партии. Сын одного из создателей независимого Румынского королевства.

155

Перемирие было заключено 9 декабря 1917 г. 24 февраля 1918 г. начались мирные переговоры со странами Четверного союза. 7 мая 1918 г. в Бухаресте был заключен мир, по которому Румыния уступала бывшим противникам Добруджу, часть Валахии и Молдовы.

156

Видимо, инициалы в оригинале указаны ошибочно. Барк Петр Львович (1869–1937) – тайный советник, министр финансов и главноначальствующий отдельного корпуса пограничной стражи, член Государственного совета.

157

Дословно – круг (фр.).

158

Бенкендорф Павел (Леопольд Иоганн Стефан) Константинович (1853–1921) – генерал-адъютант, генерал от кавалерии (1912), заведующий гофмаршальской частью императорского двора, член Государственного совета. Брат русского посла в Англии А. К Бенкендорфа.

159

В 1855 г. высочайшим указом «для различия между орденами, жалуемыми за военные подвиги против неприятеля, и орденами, жалуемыми за другие отличия» было установлено присоединение к знакам «военных» орденов двух скрещенных мечей.

160

Саррайль Морис Поль Эммануэль (1856–1929) – французский дивизионный генерал (1911). В октябре 1915 г. назначен командующим французскими экспедиционными силами в Салониках, а в январе 1916 г. – главнокомандующим союзной Восточной армией на Балканском полуострове.

161

В 1917 г. страны Согласия оказывали на Грецию сильнейшее давление с целью вовлечь ее в войну (вплоть до предъявления 10 июня ультиматума, приведшего к отречению настроенного в пользу Германии Константина).

162

Вероятно, имеется в виду «Прогрессивный блок» – созданное еще летом 1915 г. по инициативе П. Н. Милюкова сплоченное большинство из членов Думы (фракции кадетов, прогрессистов, октябристов, центра и части националистов) и Государственного совета.

163

Очевидная ошибка в оригинале. Требовалось как раз дарование министерства, ответственного перед народными представителями.

164

В мемуарах графа Витте Звегинцев назван отставным штабс-ротмистром кавалергардского полка.

165

Букв. «в салон отверженных» (фр.), т. е. обратиться к никуда не годным людям. Намек на выставку полотен, забракованных жюри парижского Салона 1863 г.

166

Редигер Александр Федорович (1853–1920) – генерал от инфантерии (1907), начальник канцелярии военного министра (1890–1905), военный министр (1905–1909), член Государственного совета.

167

Палицын Федор Федорович (1851–1923) – генерал от инфантерии (1907), начальник Главного управления Генерального штаба (1905–1908), член Государственного совета.

168

Младотурки – европейское название членов турецкой организации «Единение и прогресс», стремившихся к европеизированию Турции и возглавивших борьбу против архаического османского абсолютизма.

169

Гурко Владимир Иосифович (1863–1927), товарищ министра внутренних дел.

170

Совещание по обороне – вероятно, одно из четырех образованных в августе 1915 г. чрезвычайных государственных учреждений – Особых совещаний по обороне, перевозкам, продовольствию и топливу.

171

Созданная Временным правительством Особая комиссия по реорганизации армии на демократических началах.

172

Хабалов Сергей Семенович (1858–1924) – генерал-лейтенант (1910). В 1916 г. назначен главным начальником Петроградского ВО. Когда ситуация в Петрограде стала принимать скверный оборот, Хабалов 6 февраля 1917 г. был переименован в командующего войсками Петроградского ВО (что значительно расширяло его права как высшего воинского начальника в столице и ее окрестностях). Не проявив инициативы, Хабалов полностью утратил контроль над частями гарнизона.

173

Фрейлина, статс-дама (фр.).

174

Сухомлин Семен Андреевич (1867–1928) – генерал-лейтенант (1916). В октябре 1916 г. в чине генерал-майора был назначен начальником штаба Юго-Западного фронта.

175

Приказ № 1 – приказ о выборах солдатских комитетов и проч., положивший начало разложению русской армии.

176

В действительности волынцы действовали активно и не единожды применяли против толпы оружие.

177

Строго говоря, по действовавшим тогда российским законам о престолонаследии император не имел права отречься от престола за несовершеннолетнего наследника-цесаревича.

178

Исполнительный комитет – временный комитет членов Государственной думы «для водворения порядка в столице и для сношений с общественными организациями и учреждениями».

179

В результате были смещены: 6 главнокомандующих фронтами и командующих армиями, кроме того, 2 – Каледин и Лечицкий – сами отказались работать с Гучковым, 5 начальников штабов фронтов и армий, 35 командиров корпусов.

180

Здесь: плацдарм (от фр. tete-de-pont).

181

Квецинский Михаил Федорович (1866–1920) – генерал-лейтенант (1915). С сентября 1915 г. начальник штаба армий Западного фронта, затем, с 03. 04. 1917, командующий 3-й армией.

182

Вероятно, имеется в виду конгресс 2-го Интернационала.

183

Белоруссия более трех столетий была частью Речи Посполитой (точнее, Великого княжества Литовского, состоявшего в унии с собственно Польшей).

184

Плешков Михаил Михайлович (1856–1927) – генерал от кавалерии (1913). С 1912 г. командовал 1-м Сибирским армейским корпусом.

185

Приказ по армии и флоту, известный под названием Декларация прав солдата.

186

Драгомиров Абрам Михайлович (1868–1955) – генерал от кавалерии (1916). Главнокомандующий армиями Северного фронта (с 29.04.1917). После коллективного выступления главнокомандующих на совещании в Петрограде, где он резко высказался по поводу Декларации прав военнослужащих, был снят с должности.

187

Духонин Николай Николаевич (1876–1917) – с мая 1916 г. в чине генерал-майора генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта. Генерал-лейтенант (1917). С сентября 1917 г. начальник штаба Верховного главнокомандующего. После октябрьских событий в Петрограде в ноябре 1917 г. принял на себя исполнение обязанностей Верховного главнокомандующего. Получив из Петрограда от Ленина и Ко приказ немедленно прекратить боевые действия и начать с германцами переговоры о мире, категорически отказался его выполнять и был заменен прапорщиком Крыленко. 20.11.1917 арестован и зверски убит толпой солдат и матросов на могилевском вокзале у вагона Крыленки.

188

22 мая старого стиля.

189

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – ученый-историк и политик. Как министр иностранных дел Милюков не мог мириться с социалистической формулой мира без аннексий и контрибуций. Против него началась травля Совета, и он принужден был подать в отставку.

190

Терещенко Михаил Иванович (1886–1956) – миллионер, председатель Киевского Военно-промышленного комитета, главноуполномоченный Красного Креста. Первоначально во Временном правительстве занимал пост министра финансов.

191

Явная ошибка. В манифесте императора ничего не говорилось об Учредительном собрании. Возможно, генерал имел в виду манифест вел. кн. Михаила Александровича.

192

Барановский Владимир Львович (1882–1931), брат жены А. Ф. Керенского. Подполковник (1915). В июне 1917 г. назначен начальником кабинета военного министра, в июле – произведен в полковники, в августе – в генерал-майоры «за отличия по службе». В сентябре 1918 г. добровольно поступил в РККА. В 1931 г., как водится, арестован, осужден, умер в Сиблаге.

193

В оригинале видимая опечатка – 20 июля. Генерал Гурко был смещен 22 мая 1917 г., а А. И. Деникин назначен главнокомандующим 31 мая старого стиля.

194

Марков Сергей Леонидович (1878–1918) – с 10.06.1917 исполняющий должность начальника штаба армий Западного фронта, ближайший помощник А. И. Деникина. Генерал-лейтенант (16.08.1917). Первый командир 1-го Офицерского пехотного полка Добровольческой армии, переименованного после гибели Маркова в 1-й Офицерский генерала Маркова полк.

195

Жеребков Алексей Герасимович (1837–1922) – генерал от кавалерии (1906), генерал-адъютант (1914). Известен тем, что после Февральской революции на митинге в Новочеркасске сорвал с себя и растоптал аксельбанты генерал-адъютанта. Умер в эмиграции.

196

Богаевский Митрофан Петрович (1881–1918) – казак, историк Дона, председатель Донского войскового круга (26 мая – 18 июня 1917 г.) и товарищ Войскового атамана А. М. Каледина. Расстрелян красными.

197

За бои в августе 1914 г. под Львовом Алексей Максимович Каледин был награжден Георгиевским оружием, в октябре 1914 г. получил орден Св. Георгия 4-й степени. За прорыв в середине февраля 1915 г. расположения противника в районе Бендер награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. Генерал от кавалерии (10.06.1916).

198

На самом деле символ атаманской власти назывался насека. Бердыш – польское название алебарды – боевого топора с лезвием в виде полумесяца.

199

Надо думать, не менее 10 вагонов. Пульмановские салон-вагоны были четырехосными.

200

Васильковский Олег Петрович (1879–1944) – генерал-лейтенант, командующий войсками Петроградского военного округа (август 1917 г.). С 1919 г. в эмиграции в Эстонии. В 1940 г. арестован НКВД и погиб в заключении.

201

Опечатка. 4 марта.

202

Британские войска были размещены в Архангельске еще до большевистского переворота по согласованию с Временным правительством для охраны значительных военных запасов, поставлявшихся союзниками.

203

Т. е. территорий, которые в результате разделов Речи Посполитой достались России, Пруссии и Австрии.

Content

Василий Гурко
Война и революция в России

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава 1 МОБИЛИЗАЦИЯ РУССКОЙ АРМИИ

Глава 2 СТРАТЕГИЧЕСКОЕ РАЗВЕРТЫВАНИЕ

Глава 3 ПЕРВЫЕ БОЕВЫЕ ОПЕРАЦИИ

Глава 4 ОККУПАЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ПРУССИИ

Глава 5 ДЕЙСТВИЯ КАВАЛЕРИИ И НЕКОТОРЫЕ ХАРАКТЕРНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Глава 6 РЕЙД ЧЕРЕЗ ГЕРМАНСКИЕ ПЕРЕДОВЫЕ ЛИНИИ

Глава 7 ТАННЕНБЕРГСКОЕ СРАЖЕНИЕ

Глава 8 БОИ В ПОЛЬШЕ И ГАЛИЦИИ

Глава 9 ПЕРЕХОД К ТРАНШЕЙНОЙ ВОЙНЕ. ОТСТУПЛЕНИЕ РУССКОЙ АРМИИ

Глава 10 ТЕХНИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ВЕДЕНИЯ ВОЙНЫ

Глава 11 ЛЕТНЯЯ КАМПАНИЯ 1915 ГОДА

Глава 12 БЕГСТВО РУССКОГО НАСЕЛЕНИЯ. ЗАБОТА О РАНЕНЫХ

Глава 13 КРИТИЧЕСКАЯ ЗИМА 1915/16 ГОДА

Глава 14 ЛЕТНИЕ БОИ 1916 ГОДА

Глава 15 В СТАВКЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО В МОГИЛЕВЕ. ВСТУПЛЕНИЕ В ВОЙНУ РУМЫНИИ

Глава 16 ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ. МОЕ НАЗНАЧЕНИЕ НАЧАЛЬНИКОМ ШТАБА СТАВКИ

Глава 17 ПЕРВЫЕ ДНИ В СТАВКЕ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО

Глава 18 ПОЛИТИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ В 1916 ГОДУ

Глава 19 БОИ В РУМЫНИИ

Глава 20 СВОБОДНАЯ ПОЛЬША. ПРОБЛЕМА ЖЕЛЕЗНЫХ ДОРОГ

Глава 21 ПОДГОТОВКА К НАСТУПЛЕНИЮ 1917 ГОДА. УБИЙСТВО РАСПУТИНА

Глава 22 ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПЕРЕМЕНЫ В ПЕТРОГРАДЕ

Глава 23 МЕЖСОЮЗНИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

Глава 24 ПОЛЬСКИЙ ВОПРОС И ПЕРВЫЕ ПРИЗНАКИ РЕВОЛЮЦИИ

Глава 25 РЕВОЛЮЦИЯ. ОТРЕЧЕНИЕ ИМПЕРАТОРА

Глава 26 ПЕРВЫЕ РЕЗУЛЬТАТЫ РЕВОЛЮЦИИ

Глава 27 ПОПЫТКА РЕОРГАНИЗАЦИИ АРМИИ

Глава 28 ВОЕННЫЙ МИНИСТР КЕРЕНСКИЙ. СОВЕЩАНИЕ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИХ В ПЕТРОГРАДЕ. МОЙ КОНФЛИКТ С ПРАВИТЕЛЬСТВОМ

Глава 29 ИЗБРАНИЕ ДОНСКОГО АТАМАНА. ГЕНЕРАЛ КАЛЕДИН. МОЙ АРЕСТ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ. ОТЪЕЗД В АНГЛИЮ

Приложение 1 ВЫСОЧАЙШИЙ ПРИКАЗ

Приложение 2 ПИСЬМО ГЕНЕРАЛА ГУРКО ЦАРЮ, НАПИСАННОЕ ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ ДНЯ ПОСЛЕ ЕГО ОТРЕЧЕНИЯ

Приложение 3 ПРИКАЗ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО ЗАПАДНЫМ ФРОНТОМ

Примечания