Морис Ренар

Повелитель света

Maurice Renard

LE MAÎTRE DE LA LUMIÈRE

© Л. С. Самуйлов, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Азбука®

Доктор Лерн, полубог

Посвящение

Господину Г. Дж. Уэллсу.

Прошу Вас, сэр, принять эту книгу.

Удовольствие посвятить ее Вам является далеко не последним в ряду тех, которые я испытал, сочиняя ее.

Я задумал ее, вдохновляясь идеями, которые дороги и Вам, и я от всей души желал бы, чтобы она была ближе к Вашим произведениям по духу, не по своему значению и достоинствам, на что с моей стороны было бы смешно претендовать, но хотя бы по качеству, которым характеризуются все Ваши книги и которое дает возможность самым чистым и пытливым умам насладиться Вашим гением, – а приобщиться к нему были бы рады самые способные люди нашего времени.

Но когда Судьба, к добру или худу, случайно натолкнула меня в аллегорической форме на этот сюжет, я не счел себя вправе отказаться от него лишь из-за того, что точное изложение его требовало известной смелости выражений, которые можно было бы обойти, только сократив повествование, что я счел бы преступлением против моего литературного дерзновения.

Теперь Вы знаете – впрочем, Вы и сами об этом бы догадались, – какого бы я желал отношения к моему произведению, если кто-нибудь окажет ему непредвиденную честь поразмыслить над ним. Я далек от желания пробудить в читателе примитивные инстинкты и радость при чтении описаний легкомысленных картин: я предназначаю свою книгу философу, ищущему Истину среди вымышленных чудес и Упорядоченность среди хаоса воображаемых приключений.

Вот почему, сэр, я прошу Вас принять эту книгу.

М. Р.

Вместо предисловия

Это случилось в один из зимних вечеров, более года тому назад, после прощального ужина, на который я пригласил друзей к себе, в небольшой особнячок на проспекте Виктора Гюго, арендуемый мною со всей обстановкой.

Так как на перемену квартиры меня толкал исключительно мой бродяжнический характер, то расставание с этим особнячком мы отпраздновали не менее весело, чем когда-то – новоселье у его очага, а когда спиртные напитки пробудили шаловливое настроение, каждый из нас старался придумать выходку почуднее; больше всего изощрялись, по обыкновению, весельчак Жильбер, специалист по парадоксам, Марлотт – этот Трибуле нашего кружка – и Кардайяк, изумительный мистификатор.

Уж и не помню, как так вышло, но через час кто-то потушил электричество в курительной комнате, заявив, что необходимо немедленно заняться спиритизмом, и усадил нас в темноте за небольшой геридон[1]. Заметьте: этот кто-то был не Кардайяк, но, возможно, его сообщник, если, конечно, допустить, что во всем том, что произошло далее, виноват именно Кардайяк. Итак, мы уселись все ввосьмером, восемь недоверчивых мужчин, вокруг несчастного маленького столика, единственная ножка которого внизу опиралась на три планки, а круглая столешница сгибалась под тяжестью наших шестнадцати рук, соприкасавшихся друг с другом по всем правилам оккультизма.

Эти правила нам сообщил Марлотт. Когда-то он из любопытства изучал всякую чертовщину, в том числе и верчение столов, но не углублялся в бездну знаний; а так как именно Марлотт обычно исполнял в нашей компании роль шута, то, увидев, с каким авторитетным видом он взялся за ведение сеанса, все охотно подчинились его распоряжениям в ожидании какой-нибудь веселой выходки.

Моим соседом справа оказался Кардайяк. Я услышал, как он подавил смешок и закашлялся.

Между тем стол завертелся.

Потом Жильбер начал задавать вопросы, и стол, к вящему изумлению Марлотта, ответил сухими потрескиваниями, подобно тому как трещит всякое сохнущее дерево; по мнению спиритов, эти звуки соответствуют какой-то экзотической азбуке.

Марлотт неуверенным голосом переводил нам ответы стола.

Все принялись задавать вопросы, на которые стол отвечал очень разумно. Присутствующие перестали шутить и сделались серьезными; никто не знал, что и думать. Вопросы участились, участилось и ответное потрескивание стола, раздававшееся, как мне показалось, совсем рядом со мной – чуть правее.

– Кто будет жить в этом доме через год? – спросил тот, кто затеял сеанс.

– Ну знаете ли, если вы станете расспрашивать его о будущем, – воскликнул Марлотт, – он начнет сочинять, а то и вовсе умолкнет.

– Да нет, пусть спрашивает! – вмешался Кардайяк.

Вопрос повторили:

– Кто будет жить в этом доме через год?

Раздался стук стола.

– Никто, – перевел Марлотт.

– А через два года?

– Николя Вермон.

Все слышали это имя впервые.

– Что он будет делать в этот же час ровно через год? Что он делает прямо сейчас? Отвечайте!

– Начинает… писать на мне… о своих приключениях.

– Вы можете прочесть, что он пишет?

– Да… и то, что напишет дальше, – тоже.

– Прочтите нам… Начало, хотя бы только начало.

– Устал. Алфавит… это слишком долго. Дайте пишущую машинку, буду диктовать дактилографу.

В темноте по комнате пробежал удивленный ропот. Я поднялся, принес свою пишущую машинку и поставил ее на геридон.

– Это «Уотсон», – простучал стол. – Не хочу такую. Я француз, хочу французскую. Дайте мне «Дюран».

– «Дюран»… – разочарованным тоном проговорил мой сосед слева. – А такая марка существует? Никогда о ней не слышал.

– И я тоже.

– И я.

– И я.

Мы были сильно расстроены этой неудачей, но тут голос Кардайяка медленно произнес:

– Что до меня, то я пользуюсь машинками исключительно марки «Дюран». Хотите, привезу?

– А вы сумеете печатать в темноте?

– Вернусь через четверть часа, – сказал он, не ответив на этот вопрос, и вышел.

– Раз уж во все это ввязался Кардайяк, – заметил кто-то из гостей, – будет весело.

Однако же свет зажженной люстры явил взорам присутствующих лица куда более серьезные, чем следовало бы. Даже Марлотт выглядел бледным.

Кардайяк вернулся через очень короткий промежуток времени – можно даже сказать, поразительно короткий, – расположился перед геридоном, за своей пишущей машинкой; свет опять потушили, и стол вдруг заявил:

– В остальных уже не нуждаюсь. Можете разомкнуть цепь. Пишите.

Застучали по клавишам пальцы.

– Невероятно! – вскричал переписчик-медиум. – Просто невероятно! Мои пальцы движутся сами по себе, помимо моей воли.

– Что за ерунда! Быть этого не может! – прошептал Марлотт.

– Клянусь вам, клянусь… – возразил Кардайяк.

* * *

Мы долго сидели и безмолвно слушали эти похожие на телеграфные постукивания, ежеминутно прерываемые звонком, предупреждающим о близости конца строчки, и треском передвигаемой каретки. Каждые пять минут мы получали новую страницу. Мы решили перейти в гостиную и читать вслух по мере того, как Жильбер, получая страницы от Кардайяка, станет передавать их нам.

Семьдесят девятую страницу мы читали уже при свете незаметно подкравшегося дня. На этой странице машинка остановилась.

Но то, что она напечатала, оказалось до такой степени увлекательным, что мы принялись умолять Кардайяка дать нам возможность познакомиться с продолжением.

Он уступил нашим просьбам, и в конце концов, после множества ночей, проведенных за клавиатурой стоявшей на геридоне пишущей машинки, мы получили законченное повествование о приключениях вышеназванного Вермона.

Читатель познакомится с ними ниже.

Эти приключения весьма своеобразны и местами не совсем приличны: должно быть, их будущий автор не предназначает их для печати. Он их сожжет, как только закончит; словом, если бы не любезность геридона, никто никогда бы так и не познакомился с их содержанием. Вот почему, ничуть не сомневаясь в их достоверности, я нахожу публикацию произведения, которое будет написано еще только через год, крайне пикантной.

Дело в том, что я убежден в правдивости автора, хотя его заметки и кажутся сильно шаржированными, набросанными карандашом на манер примечаний начинающего студента-медика на полях книги, имя которой Знание.

Возможно ли, что они апокрифичны? Вполне, но ведь давно известно, что легенды во много раз увлекательнее Истории, и даже если все это выдумка Кардайяка, книга от этого не делается хуже.

И все же я от всей души желаю, чтобы «Доктор Лерн» оказался правдивым описанием реальных превратностей судьбы реального человека, так как при этом стечении обстоятельств (ведь геридон описывал то, что случится через год) злоключения героя еще не начались и, судя по всему, произойдут в то самое время, когда о них поведает книга, – а это придает интересу к ней некий странный привкус.

Да и потом, через два года я и сам уже буду знать, занимает ли небольшой особнячок на проспекте Виктора Гюго господин Николя Вермон. Некое тайное предчувствие убеждает меня в этом заранее: трудно ведь допустить, чтобы Кардайяк – человек серьезный и весьма неглупый – потратил столько часов только лишь на то, чтобы мистифицировать нас… Это мой главный аргумент в пользу его искренности.

Впрочем, если какой-нибудь недоверчивый читатель захочет меня проверить и рассеять свои сомнения, пусть отправится в Грей-л’Аббей и там лично осведомится о жизни доктора Лерна и его привычках. У меня сейчас не хватает свободного времени, но я просил бы этого исследователя затем сообщить мне все, что ему удастся выяснить, ибо мне и самому страшно хочется пролить на эту историю свет и узнать, является ли этот рассказ очередной мистификацией Кардайяка, или же он и в самом деле был продиктован вертящимся столом[2].

Глава 1

Ноктюрн

Заканчивалось первое воскресенье июня. Тень автомобиля неслась впереди меня, удлиняясь с каждой минутой.

С самого утра все встречные смотрели на меня с встревоженными лицами, как смотрят на сцену во время представления мелодрамы. Облаченный в автомобильный костюм из дубленой кожи, с кожаной фуражкой на голове, в больших выпуклых очках, напоминавших глазницы скелета, я, должно быть, казался им каким-нибудь дьявольским порождением, каким-нибудь демоном святого Антония, убегающим от солнца и мчащимся навстречу ночи, чтобы поскорее скрыться в ее мраке.

И в самом деле, я ощущал в сердце некую отверженность, потому что другого ощущения не может быть у одинокого путешественника, который провел семь часов, не вылезая из гоночного автомобиля. Его мозг находится во власти кошмара; вместо обычных мыслей его преследует какая-нибудь навязчивая идея. У меня не выходила из головы коротенькая фраза, почти приказание: «Приезжай один и предупреди о прибытии». Эта фраза упорно и настойчиво торчала в моем мозгу и волновала меня все время моего одинокого путешествия, и без того ставшего мучительным из-за быстроты езды и беспрерывного гудения мотора.

А между тем это странное распоряжение: «Приезжай один и предупреди о прибытии», дважды подчеркнутое моим дядюшкой Лерном в своем письме, сначала не произвело на меня особенного впечатления. Но теперь, когда, подчинившись этому распоряжению, я мчался, совершенно один и заранее предупредив о прибытии, в замок Фонваль, непонятный приказ неотступно преследовал меня, не давая покоя. Мои глаза видели эти слова повсюду, я слышал их во всех раздававшихся вокруг меня шумах, несмотря на все усилия прогнать их. Нужно ли было прочесть название деревушки, мои глаза читали: «Приезжай один»; пение птиц звучало в моих ушах как «Предупреди». А мотор без устали, доводя меня до остервенения, повторял тысячи и тысячи раз: «О-дин, о-дин, о-дин, при-ез-жай, при-ез-жай, при-ез-жай, пре-ду-пре-ди, пре-ду-пре-ди…» Тогда я начинал мучить себя вопросами, почему дядя так распорядился, и, не будучи в состоянии найти причины, страстно стремился приехать поскорей, чтобы раскрыть эту тайну, не столько из желания получить, вероятно, банальный ответ, сколько для того, чтобы отделаться от преследовавшей меня навязчивой фразы.

К счастью, я приближался к цели, и местность становилась все более мне знакомой. Воспоминания детства овладевали моей душой и с успехом боролись в мозгу с мучившей меня мыслью.

Нантель, многолюдный и суетливый город, немного меня задержал, но сразу же по выезде из пригорода я наконец увидел вдали покрытые облаками вершины Арденн.

Вечерело. Желая добраться до своей цели до наступления ночи, я пустил автомобиль с предельною скоростью; он задрожал, захрипел, и дорога пролетала под ним с головокружительной быстротой, – мне казалось, что дорога наматывается на машину, как нитки на катушку. Ветер свистит и гудит, как буря, туча комаров попадает мне в лицо, по стеклам очков, как заряд дроби, барабанят мелкие камушки. Солнце у меня теперь справа, почти на самом горизонте. Дорога, то опускаясь, то подымаясь, принуждает его несколько раз заходить и взойти для меня. Наконец оно совсем скрылось. Я мчусь в сумерках с такой быстротой, на которую способна моя милая машина, – и, полагаю, вряд ли другая могла бы ее перегнать. При такой скорости горы не далее чем в получасе езды. Смутные очертания их становятся более отчетливыми и принимают зеленоватый оттенок, цвет покрывающих их лесов, – мое сердце хочет выпрыгнуть от радости. Ведь пятнадцать лет, целых пятнадцать лет я не видел моего милого леса, старого, верного друга моего детства.

Замок находится здесь же, в тени деревьев, на дне громадной котловины. Я ее помню совершенно отчетливо и даже различаю, где она, – темнеющее пятно выделяет ее. Надо сознаться, что это довольно странный овраг. Моя покойная тетушка Лидивина Лерн, влюбленная в старинные легенды, уверяла, что этот овраг образовался от удара гигантским каблуком Сатаны, разозлившегося на какую-то неудачу. Но многие оспаривают это объяснение. Во всяком случае, легенда недурно характеризует место: представьте себе громадное круглое углубление с совершенно отвесными краями, с одним только выходом – широкой просекой, ведущей в поле. Другими словами – равнина, входящая в гору в виде земляного залива, образует в ней тупик; остроконечные края этого амфитеатра тем выше, чем дальше котловина углубляется в горный массив. Так что можно подъехать к самому замку по совершенно ровной дороге, ни разу не встретив ни малейшего подъема, хотя котловина и врезывается вглубь горы. Парк находится в самой глубине котловины, а утесы служат ей стенами, к замку же ведет единственное ущелье. В этом месте выстроена стена, в которую вделаны ворота. За ней идет длинная, совершенно прямая липовая аллея. Через несколько минут я въеду на эту аллею… и немного времени спустя узнаю наконец почему никто не должен сопровождать меня в Фонваль. «Приезжай один и предупреди о прибытии». К чему эти предосторожности?

Терпение. Арденны, эта огромная цепь гор, вырисовываются отдельными глыбами. При той быстроте, с какой я мчусь, кажется, будто горы все время в движении: вершины то исчезают, то снова выплывают, вздымаясь, словно величественные волны, и зрелище беспрестанно меняется, напоминая громадное море.

За поворотом показывается село. Оно мне прекрасно знакомо. В былые времена каждый год в августе месяце меня с матушкой на станции в этом селе ожидала дядюшкина повозка, запряженная лошадкой Бириби. Оттуда нас везли в замок. Привет, привет, Грей-л’Аббей! До Фонваля всего три километра. Я нашел бы путь в замок с завязанными глазами. А вот и дорога, прямая как стрела; скоро она углубится в лес и перейдет в широкую аллею.

Уже почти ночь. Какой-то крестьянин что-то кричит мне, должно быть ругательства. К этому я уже привык. Сирена отвечает ему угрожающим и болезненным ревом.

Вот и лес. Ах, какой дивный воздух! Он напоен ароматом былых расставаний. Разве воспоминания могут пахнуть чем-то еще, кроме леса? Восхитительно! Как же хочется продолжить этот праздник обоняния!

Я замедляю ход, и автомобиль продвигается потихоньку. Шум двигателя превращается в шепот. Справа и слева, постепенно повышаясь, начинаются отвесные стены широкого оврага. Будь немного светлее, в глубине аллеи можно было бы увидеть замок. Ого! В чем дело?

Машина едва не перевернулась: вопреки ожиданию, дорога резко ушла в сторону.

Я еще больше сбавил скорость.

Чуть дальше – новый поворот, еще один.

Я остановился.

На темном небе, по каплям проливая свою светящуюся росу, мерцали сотни звезд. При свете весенней ночи мне удалось разглядеть над собой гребни утесов, расположение которых меня удивило. Я попытался вернуться и обнаружил позади разветвление дороги, на которое не обратил внимания. Поехав направо, уткнулся в новое разветвление – будто пытался разобраться в каком-то логогрифе, – оттуда направился к замку, ориентируясь по утесам, но снова попал на перекресток. Куда же девалась прямая аллея? Это неожиданное приключение поставило меня в тупик.

Я зажег фары и долго разглядывал при их свете окружавшую меня местность, но не мог разобраться и найти дорогу: столько аллей выходило на эту площадку, да, кроме того, многие из них кончались тупиками. Мне показалось, что я возвращаюсь все к одной и той же березе и что вышина стен не меняется. По-видимому, я попал в настоящий лабиринт и ни на шаг не продвигался вперед. Может быть, крестьянин, окликнувший меня в Грей, пытался меня предупредить об этом? Весьма вероятно. Но все же, рассчитывая на везение и чувствуя укол самолюбию, я продолжал исследование. Трижды я выехал на тот же перекресток, к той же самой березе с трех разных аллей.

Я хотел позвать на помощь. К сожалению, клаксон почему-то не срабатывал, а рожка у меня с собой не было. Кричать же не имело смысла, потому что я находился слишком далеко как от Грей-л’Аббея с одной стороны, так и от Фонвальского замка – с другой.

Меня охватил страх: а что, если закончится бензин? Я остановился посреди перекрестка и проверил бак. Он был почти пуст. К чему тратить остаток без толку? В конце концов, пожалуй, легче будет добраться до замка пешком, пройдя через лес. Я двинул напрямик, но путь преградила скрытая кустарником решетка.

По-видимому, этот лабиринт был устроен у входа в парк не для забавы, но преследовал цель воспрепятствовать проникновению в некое убежище.

Крайне этим озадаченный, я принялся размышлять.

«Совершенно вас не понимаю, дядюшка Лерн, – думал я. – Утром вы получили извещение о моем приезде, а между тем меня задерживает наиковарнейшее ландшафтное сооружение… Что за причуда вынудила вас устроить нечто подобное? Неужели вы изменились даже в большей степени, чем я думал? Пятнадцать лет назад вам и в голову бы не пришло воздвигать столь хитрые укрепления».

Пятнадцать лет тому назад ночь, наверное, была похожа на эту. Небо озарялось теми же звездами, и точно так же молчание ночи нарушалось кваканьем лягушек, светлым, коротким, чистым и нежным. Соловей пел ту же песню, что поет сегодня. Дядюшка, та давнишняя ночь была так же очаровательна, как и эта. А между тем тогда моя тетя и моя мать только что умерли с промежутком в восемь дней, и после ухода обеих сестер мы с вами остались вдвоем, одинокими: один – вдовцом, а другой – сиротой.

И человек из тех далеких дней встал перед моим мысленным взором таким, каким его знал тогда весь Нантель: в тридцать пять лет уже знаменитый хирург, прославившийся изумительной ловкостью рук и успехом своих смелых методов и, несмотря на свалившуюся на него славу, оставшийся верным родному городу. Доктор Фредерик Лерн, профессор медицинского факультета, член-корреспондент многочисленных научных сообществ, кавалер множества различных орденов и, чтобы уж ничего не упустить, опекун своего племянника Николя Вермона.

* * *

Со своим опекуном, назначенным мне законом, я встречался редко, так как он никогда не брал отпусков и наведывался в Фонваль лишь летом, только по воскресеньям. Впрочем, даже тогда он беспрестанно работал, в стороне от всех. В эти дни страстная дядюшкина любовь к садоводству, подавляемая всю неделю, приводила его в небольшую оранжерею, где он возился с тюльпанами и орхидеями.

И все же, несмотря на то что виделись мы не так уж и часто, я его прекрасно знал и очень любил.

На вид это был крепкий, уравновешенный и скромный человек, быть может, несколько холодноватый, но большой добряк. Я непочтительно называл его начисто выбритое лицо «лицом старой бабы», но был в своих издевках несправедлив, ибо порой оно выглядело на античный манер, величественным и серьезным, а порой – изысканно-насмешливым, в этаком «стиле Регентства», и среди современников, бреющих усы и бороду, мой дядюшка был одним из немногих, чьи голова и физиономия своим благородством всецело подтверждают происхождение от прародителей, ходивших в шелках и тогах, и позволили бы даже их отпрыску носить одежды предков, не позоря последних.

В данную минуту Лерн представал перед моим мысленным взором в том довольно плохо скроенном черном рединготе, в котором он был, когда мы виделись в последний раз – перед моим отъездом в Испанию. Будучи человеком богатым и желая и меня видеть таким же, дядюшка отправлял меня туда торговать пробкой в качестве служащего торгового дома Гомеса в Бадахосе.

Моя «ссылка» продолжалась пятнадцать лет. За это время материальное положение профессора, несомненно, стало еще более прочным, судя по проводимым им изумительным операциям, слухи о которых дошли до меня даже там, в дальнем конце Эстремадуры.

Мои же дела складывались довольно скверно. После пятнадцати лет упорного труда я окончательно потерял надежду открыть собственную фирму по продаже пробки и спасательных поясов. Поэтому я возвратился во Францию, чтобы подыскать себе какое-нибудь другое занятие, как вдруг судьба, сжалившись надо мной, дала мне возможность жить, не думая о заработке: это я – то лицо, на долю которого достался главный выигрыш в миллион и которое захотело сохранить инкогнито.

Я устроился в Париже уютно, но без роскоши. У меня была простая и вместе с тем весьма удобная квартира. Я обзавелся только самым необходимым, добавив к этому разве что автомобиль, но так и не женившись.

Да и прежде, чем пытаться обзавестись новой семьей, мне казалось необходимым восстановить отношения со старой, то есть с Лерном, и я ему написал.

Нельзя сказать, что мы не переписывались с момента нашего расставания. Вначале он давал мне много советов в своих письмах и относился ко мне по-отечески. В своем первом письме он даже сообщил мне, что составил в мою пользу завещание, указав, в каком потайном ящике в Фонвале оно спрятано. Отношения наши не изменились и после того, как он сдал мне отчет по опеке. Затем, ни с того ни с сего, письма стали приходить все реже и реже, тон их приобрел сначала какой-то скучающий оттенок, потом сделался сварливым, содержание писем стало банальным, тривиальным, стиль отяжелел, и даже почерк как будто испортился. Все эти перемены усиливались с каждым письмом; мне пришлось ограничиться ежегодной посылкой поздравления к Новому году. В ответ я получал пару строк, нацарапанных небрежным почерком… Расстроенный потерей моей единственной привязанности, я был в отчаянии.

Что же случилось?

За год до этой внезапной перемены – и за пять лет до моего теперешнего приезда в Фонваль и путешествия по лабиринту – я прочел в газете «Эпоха» следующее:

«Из Парижа нам пишут, что доктор Лерн отказался от практики, чтобы целиком отдаться научным исследования, над которыми он работал в Нантельской больнице. С этой целью знаменитый хирург решил окончательно поселиться в своем арденнском замке Фонваль, специально приспособленном ad hoc[3]. Он пригласил к себе на службу несколько опытных сотрудников, в том числе доктора Клоца из Мангейма и трех лаборантов Anatomisches Institut[4], основанного Клоцем на Фридрихштрассе, 22, и теперь вынужденно закрывшегося. Когда можно ждать результатов?»

Лерн подтвердил это сообщение в восторженном письме. Оно, впрочем, ничего нового по сравнению с газетными заметками не заключало. А год спустя, как я уже сказал, с ним произошла эта удивительная перемена. Может быть, после двенадцатимесячной работы он потерпел неудачу? Может быть, это настолько расстроило моего дядю, что он стал смотреть на меня как на чужого, насильно влезающего к нему в душу?

Несмотря на такую его холодность, даже враждебность, я из Парижа написал ему в тоне крайне почтительном и максимально любезном, сообщая, что преуспел в Испании, и прося разрешения навестить его.

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь когда-нибудь получал менее заманчивое приглашение, чем я от дядюшки. Лерн просил меня непременно заблаговременно предупредить о приезде, чтобы он успел прислать за мной на станцию лошадей. «Вероятно, ты тут не задержишься, – добавлял он, – потому что жизнь в Фонвале далеко не веселая. Мы здесь много работаем. Приезжай один и предупреди о прибытии».

* * *

Черт подери! Разумеется, я предупредил его заблаговременно и явился один! Я-то считал визит к дядюшке своей обязанностью. Ну да, как же! Обязанность! Глупость, и ничего более.

И я со злобой глядел на перекресток аллей, тонувших в полумраке, потому что мои тухнущие фары освещали местность не ярче ночника.

Совершенно ясно, что мне придется провести всю ночь в этой лесной тюрьме; до утра уж мне никак не выбраться. Лягушки могли надрываться сколько им угодно на фонвальском пруду; бой часов на грейской колокольне также тщетно указывал мне направление (ведь колокольни и в самом деле могут быть названы звуковыми маяками) – все это ни к чему не вело, я был в плену.

Пленник! Эта мысль вызвала у меня улыбку. Как я бы испугался этого прежде, в давно прошедшие времена! Пленник арденнского леса! Оказавшийся во власти Броселианда, дремучего леса, который своей тенью покрывал почти целый материк, начинаясь у Блуа и доходя по цепи гор чуть ли не до Константинополя. Броселианд! Место действия детских сказок и легенд, родина четырех сыновей Эймона и Мальчика-с-пальчика; лес друидов и гоблинов, тот самый, где заснула Спящая красавица, над которой бодрствовал Карл Великий. Для каких только невероятных историй не служили декорацией его деревья, если только они же и не были действующими лицами! «Ах, тетушка Лидивина, – пробормотал я, – как вы умели оживлять все эти нелепые выдумки, которые рассказывали по вечерам после ужина! Славная женщина! Приходило ли ей когда-либо в голову, сколь сильное впечатление производят на меня ее истории? Знали ли вы, тетушка, что все ваши чудесные персонажи заполняли мою жизнь, приходя ко мне ночью во сне? Знаете ли вы, что до сих пор в моих ушах звучат порой те напевы, которые вы когда-то вызывали в моем воображении, рассказывая фонвальскими вечерами о трубе Роланда или о роге Оберона?»

* * *

Мои размышления были прерваны тем неприятным обстоятельством, что фары, несколько раз тревожно мигнув, потухли. Я не смог сдержать досадливого жеста. На миг наступила абсолютная темнота; кругом воцарилась столь глубокая тишина, что мне показалось, будто я вдруг ослеп и оглох.

Потом мои глаза мало-помалу прозрели, а вскоре появился лунный серп, распространяя холодный молочный свет вокруг себя. Лес побелел, и стало как будто холоднее. Я задрожал. При тете это случилось бы от страха: испарения, клубившиеся белым туманом в лесу, я принял бы за драконов и змей; пролетела сова – а мое воображение нарисовало бы покрытый перьями шлем заколдованного рыцаря; прямая береза, белый ствол которой блестел, как копье, стала бы дочерью волшебного дерева; дрогнувший от ветерка дуб сделался бы супругом принцессы Лелины.

Понятно, что ночной пейзаж давал простор воображению и мог довести до галлюцинаций. От нечего делать я задумался о прошлом. Конечно, я тогда не понимал причин этого явления так хорошо, как теперь, но я и тогда находился во власти чар леса и с наступлением сумерек неохотно выходил из замка. Да и сам Фонваль, несмотря на бесчисленное множество цветов и прекрасные извилистые аллеи, был довольно зловещим местом. Замок был перестроен из аббатства: стрельчатые окна, вековые деревья, окружавшие его, расставленные по парку статуи, неподвижная вода пруда, окружавшие ущелье утесы, въезд в него, точно ворота в ад, – все это придавало ему странный, мрачный вид даже и в светлое время суток, так что, право, ничего не было бы удивительного, если бы там все происходило на сказочный лад. Там и надо было бы вести себя как в сказках.

Я по крайней мере во время каникул всегда так и поступал. Для меня каникулы были длинным сказочным представлением, действующие лица которого проводили куда больше времени на деревьях, в воде или под землей, чем на земле. Когда я босиком галопом мчался по лугу, всякому было понятно, что вслед за мной скачет эскадрон кавалерии. А старая рассохшаяся барка! С тремя метлами, изображавшими мачты, и такими же причудливыми парусами, она была моим адмиральским кораблем и олицетворяла флот крестоносцев на Средиземном море, роль которого с успехом исполнял пруд. Я мечтательно смотрел на кувшинки, и они казались мне островами; я громко называл их по имени: вот Корсика и Сардиния… Мы проходим мимо Италии… Мы огибаем Мальту… Через несколько минут я кричал: «Земля! Земля!» Высаживался в Палестине: «Монжуа и Сен-Дени!» На ней я перенес все ужасы морской болезни и пережил тоску по родине; я боролся за Гроб Господень; я узнал вдохновение и географию…

Часто случалось, что остальные роли исполняли предметы. Мне казалось, что так больше похоже на правду. Я вспоминаю – ведь в душе каждого ребенка таится Дон Кихот, – я вспоминаю о великане Бриарее, которого изображал небольшой павильон, и о бочке, которая была драконом Андромеды. Ах, боже мой, эта бочка! Я приделал к ней голову из тыквы и крылья вампира из двух зонтиков. Это страшилище было спрятано за поворотом аллеи позади терракотовой нимфы, и я отправился на поиски дракона, чувствуя себя храбрее самого Персея, вооруженный прутом, верхом на воображаемом фантастическом крылатом коне. Но когда я его нашел, тыква посмотрела на меня таким странным взглядом, что Персей чуть не ударился в бегство и от волнения искромсал зонтики и тыкву вдребезги.

Созданные мною чучела действовали на меня, точно они на самом деле были теми существами, которых они изображали. Так как я всегда оставлял себе главную роль – героя, победителя, то без труда преодолевал свою робость днем, но ночью богатырь становился Николя Вермоном, мальчишкой, а бочка оставалась драконом. Свернувшись калачиком под одеялом, взволнованный только что рассказанной тетушкой сказкой, я чувствовал, знал наверное, что сад полон фантастических существ, что Бриарей там стоит на страже и ужасный воскресший дракон, сжимая когти, внимательно следит за моим окошком.

Я тогда потерял надежду на то, что стану когда-нибудь похожим на других и сумею, даже когда вырасту, пренебрежительно относиться к сумеркам. А между тем с годами все мои страхи испарились; хотя я и теперь очень впечатлителен, но далеко не робкого десятка; и сейчас я нисколько не беспокоился из-за того, что заблудился в пустынном лесу – к сожалению, слишком пустынном, покинутом феями и волшебниками.

* * *

Меня вернул к действительности какой-то неопределенный шум, донесшийся со стороны Фонваля, – то ли рев быка, то ли протяжный, скулящий вой собаки. Затем эти звуки стихли, и снова воцарилась тишина.

Прошло несколько минут, и я услышал, как в пространстве между мной и замком взлетела сова, потом поднялась другая – поближе ко мне, потом взлетали другие, все ближе и ближе. Было похоже на то, что их вспугивает какое-то существо, пробираясь мимо них.

И действительно, послышался шум легких шагов – дробный топот какого-то четвероногого животного, которое приближалось, звонко стуча копытами по сухой дороге. Я услышал, как оно ходит туда-сюда по лабиринту, вероятно тоже сбившись с пути, – и вдруг совершенно неожиданно возникло передо мной.

По развесистым рогам, гордой посадке головы, тонким ушам можно было сразу узнать старого оленя. Но не успел я даже подумать об этом, как он меня увидел и, быстро повернувшись, скрылся с глаз. Мне показалось – может быть, он просто пригнулся, чтобы сделать большой прыжок, – что он странно низкого роста, болезненно мал и, что еще удивительнее, совершенно белого цвета. Впрочем, может быть, последнее обстоятельство объяснялось освещением? Животное исчезло в мгновение ока, и скоро даже топот копыт постепенно затих.

Принял ли я сначала козу за оленя или же потом оленя за козу? Следует признаться, меня это сильно заинтриговало – до такой степени, что я спросил себя, не вернусь ли я в Фонвале к грезам своего детства? Но, немного поразмыслив, я понял, что голод, усталость и бессонница, да еще и при свете луны, могут вызвать и не такой обман зрения и что луч, падающий на предмет и преображающий его, не является чем-то необычным.

Впрочем, мне было жаль, что это не так: страх перед чудесным прошел, но любовь к нему осталась.

Оно всегда меня увлекало. Ребенком я видел его повсюду; возмужав, находил удовольствие предполагать чудесное во всем, не поддающемся объяснению, охотно считая сверхъестественным любое странное следствие непонятной причины. Подхватывая мысль философа, «когда вода тростник сгибает вдруг», мне неприятно, что «в своем уме его я выпрямляю разом»[5], и уж лучше бы я не знал, что без разложения солнечного света Феб не смог бы натянуть тетиву своего восхитительного и грозного лука.

И все же среди всего того, что направлено на уничтожение иллюзии чуда, на первый план нужно поставить привлекательность для нас этого самого чуда, наше желание верить в чудесное. Мы говорим себе: «Может, это и есть чудо, но ведь это всего лишь предположение; для того чтобы насладиться им в полной мере, хотелось бы рассмотреть его поближе, чтобы знать уже наверняка». Приближаемся – истина проясняется, и чудо исчезает. В этом отношении я такой же, как все: столкнувшись с тайной, самым прельстительным в которой является окутывающий ее покров, я, рискуя испытать горчайшее разочарование, желаю лишь одного – этот покров сорвать.

Словом, это было чрезвычайно необычное животное, оно казалось мне непостижимой загадкой и этим пробудило во мне любопытство.

Но в силу крайней усталости вскоре я уснул, перебирая в уме разнообразные уловки из числа тех, которыми пользуются сыщики-детективы, и искусные методы логического расследования.

* * *

Проснулся я на заре и сразу же увидел, что моему плену пришел конец. Невдалеке от меня, в лесной чаще, разговаривая друг с другом, шли люди. Они проходили туда и обратно, как тот олень, разбираясь, по-видимому, в запутанных дорожках лабиринта. Был момент, когда они, скрытые кустарником, прошли на расстоянии нескольких метров от автомобиля, но я не понял ни слова из их беседы. Мне показалось, что они говорят по-немецки.

Наконец они дошли до того места, на котором вчера появилось животное; я увидел трех человек, внимательно исследовавших почву, точно они искали чей-то след. Там, где олень повернул обратно, один из них издал какое-то восклицание и жестом показал спутникам, что надо идти назад. Но тут они меня увидели, и я подошел к ним.

– Господа, – сказал я, постаравшись улыбнуться как можно любезнее, – не будете ли вы добры показать мне дорогу в Фонваль? А то я тут заблудился…

Все трое смотрели на меня недоверчиво и угрюмо, не отвечая.

Это было весьма примечательное трио.

У первого было короткое массивное туловище и круглая голова с совершенно плоским, тоже круглым лицом, на диске которого торчал тонкий, длинный и острый нос и делал это лицо похожим на солнечные часы.

Второй, с военной выправкой, все время покручивал свои усы, которые он носил на манер германского императора. Отличительной чертой его был громадный подбородок, который выдавался вперед, как корабельный нос.

Третий был высокого роста старик в золотых очках, с седой, вьющейся шевелюрой и запущенной бородой. Он ел вишни так же шумно, как какой-нибудь мужлан жует требуху.

Несомненно, то были немцы; вероятно, три лаборанта бывшего Anatomisches Institut.

Старик выплюнул в мою сторону косточки, а в сторону товарищей одну из тех немецких фраз, в которых вместе со словами разряжается еще картечь других бесчисленных звуков. Они обменялись несколькими замечаниями, как залпами, затем, напоминая своим разговором шум водопада – это они держали совет между собой, – повернулись ко мне спиной и ушли, оставив меня в полном недоумении от их грубости.

* * *

Но нужно было как-то выпутываться из этого положения! Поездка с каждым часом становилась все более смешной и нелепой. Что все это могло значить? Что это была за комедия? В конце концов, меня просто-напросто выставили посмешищем! Предполагаемые тайны, которые я вроде бы как учуял, теперь казались мне детской фантазией, навеянной усталостью и темнотой. «Убираться отсюда! – скомандовал я себе. – Убираться немедленно!»

Клокоча от ярости и не думая о том, что я делаю, я соединил контакт, запустивший машину, и двигатель мощностью восемьдесят лошадиных сил загудел под капотом, словно рой пчел в улье. Уже готовый двинуться в путь, я схватился за пусковой рычаг, но раздавшийся за спиной взрыв хохота заставил меня обернуться.

Заломив кепи набекрень, в синей блузе, с мешком, наполненным письмами, веселый и торжествующий, ко мне подходил почтальон.

– Ха-ха! Я же говорил вам вчера вечером, что вы ошиблись дорогой! – заметил он тягучим голосом.

Я узнал крестьянина, кричавшего мне что-то в Грей-л’Аббее, но вследствие мрачного настроения ничего не ответил.

– Но вы же в Фонваль едете? – не отставал он.

Я предал Фонваль уж и не помню какой, отнюдь не религиозной анафеме, суть которой сводилась к тому, что и он сам, и все обитатели замка могут отправляться ко всем чертям.

– Потому что, – продолжал почтальон, – если вы едете туда, могу показать вам дорогу. Как раз несу туда почту. Только поторопитесь: сегодня она у меня двойная: как-никак понедельник, а по воскресеньям я туда не хожу.

Говоря это, он вытащил из мешка письма и принялся их разбирать.

– Покажите-ка мне вот это! – взволнованно воскликнул я. – Да-да, вот этот вот желтый конверт…

Он окинул меня подозрительным взглядом и показал конверт издали.

Да, это было оно – то самое письмо, в котором я сообщал о своем приезде! Вместо того чтобы опередить меня на день, оно пришло на целую ночь позже.

Это досадное обстоятельство снимало с дядюшки всяческую вину – моя злость в один миг испарилась.

– Садитесь, – сказал я. – Покажете дорогу, да и поболтаем немного.

* * *

Мы тронулись в путь. Наступало утро нового дня.

Дымка мало-помалу рассеивалась, словно солнцу, осветившему сумерки, не терпелось прогнать эти исчезающие испарения, запоздалую тень тумана, легкий остаток ночи, удаляющийся след исчезнувшего привидения.

Глава 2

Среди сфинксов

Автомобиль неспешно ехал по извилистым аллеям лабиринта. Порой на пересечении путей почтальон и сам несколько секунд колебался, не зная, какой выбрать.

– И давно эти зигзаги заменили прямую дорогу? – спросил я.

– Четыре года тому назад, мсье, примерно через год после того, как господин Лерн окончательно поселился в замке.

– А вы не знаете, с какой целью это было сделано? Вы можете говорить откровенно: я – племянник профессора.

– Ну как же! Всё потому… что он большой оригинал.

– Что же он делает такого необычайного?

– Господи, да ничего особенного… Его почти никогда и не видно – вот что странно! До того как ему вздумалось устроить тут эту запутанную ерундовину, его часто можно было встретить – прогуливался по полям, ну а теперь он разве что ездит куда-то из Грея на поезде – раз в месяц, не чаще.

Короче говоря, все странности поведения моего дядюшки начались одновременно: постройка лабиринта и изменение тона писем. Похоже, в то время что-то сильно повлияло на его разум.

– А его компаньоны? – возобновил я разговор. – Немцы?

– О! Эти, мсье, вообще какие-то невидимки! Да и потом, представьте себе: даже я, которому приходится бывать в Фонвале шесть раз в неделю, уж и не помню, когда в последний раз видел парк хоть краешком глаза. Господин Лерн самолично выходит за почтой к воротам. Такая вот перемена! Вы знали старого Жана? Так вот: бросил службу и уехал, и жена его тоже. Истинная правда, мсье: тут нет больше ни кучера, ни экономки… ни даже лошади.

– И все это началось четыре года тому назад?

– Совершенно верно, мсье.

– А скажите, милейший, здесь ведь много дичи, не так ли?

– Право же, я бы так не сказал. Есть сколько-то кроликов, пара-тройка зайцев… Но вот лисиц – тьма-тьмущая!

– Как – неужели нет косуль, оленей?

– Ни разу не видел!

Меня охватило странное чувство радости.

– Вот мы и на месте, мсье.

После последнего поворота дорога действительно вышла на старую аллею, от которой Лерн сохранил этот небольшой участок. Ее окаймляли два ряда лип, а из глубины как бы выдвигались нам навстречу ворота Фонваля. Перед воротами аллея расширялась, образуя полукруглую площадку, за которой на фоне зелени деревьев виднелись очертания синей крыши замка и сами деревья, стоявшие на мрачном склоне оврага.

Сильно обветшавшие в средней своей части ворота, располагавшиеся между утесами, были по-прежнему покрыты черепичной кровелькой; изъеденное червями дерево местами раскрошилось, но звонок ничуть не изменился. Его звук, радостный, светлый и отдаленный, так живо напомнил мне детство, что я чуть не заплакал.

Нам пришлось подождать несколько минут.

Наконец послышался стук сабо.

– Это вы, Гийото? – произнес голос с типичным зарейнским акцентом.

– Да, господин Лерн.

Господин Лерн? Я посмотрел на своего проводника разинув рот. Как, это мой дядюшка говорит с таким акцентом?

– Вы раньше обычного времени, – продолжал тот же голос.

Раздался лязг отодвигаемых засовов, и в образовавшуюся щель просунулась рука.

– Давайте…

– Вот, господин Лерн, держите, но… со мной приехал еще кое-кто, – пробормотал внезапно оробевший почтальон.

– Кто такой? – нетерпеливо вскричал голос, и в едва приоткрытую калитку протиснулась фигура человека.

Это и в самом деле был мой дядюшка Лерн. Но жизнь наложила на него курьезную печать, по всей видимости сильно его потрепав: передо мной стоял свирепый и неряшливый субъект, чьи длинные седые волосы свисали на воротник истрепанного, поношенного костюма. Преждевременно состарившийся, он враждебно глядел на меня сердитыми глазами из-под нахмуренных бровей.

– Что вам угодно? – грубо осведомился он, произнеся эти слова так: «Што фам укотно?»

На какой-то миг меня охватило сомнение. Дело в том, что его лицо уже никак не напоминало лицо доброй старушки; это была физиономия индейца сиу, безволосая и жестокая, и при виде ее я испытал противоречивые ощущения – вроде как и узнал Лерна, и не узнал.

– Ну как же, дядюшка, – пролепетал я наконец, – это же я… Приехал повидаться с вами… с вашего разрешения. Я писал вам об этом, но письмо… вот оно… мы с ним прибыли одновременно. Простите за эту оплошность.

– А, ну ладно! Так бы сразу и сказали. Это я должен попросить у вас извинения, мой дорогой племянник.

Внезапно произошла полная перемена. Покрасневший, сконфуженный, почти подобострастный, Лерн засуетился. Это его замешательство, неуместное по отношению ко мне, немало шокировало.

– Ха-ха! Вы приехали в механической коляске? Хм! Ее ведь нужно куда-то поместить, верно?

Он открыл ворота настежь.

– Здесь зачастую приходится быть слугою самому себе, – сказал он под скрип старых ворот.

При этих словах дядюшка громко хмыкнул, но вид у него был столь озадаченный, что я готов был держать пари: ему совсем не до смеха и мысли его витают где-то в другом месте.

Почтальон распрощался с нами.

– Сарай все на том же месте? – спросил я, показывая направо, на кирпичный домик.

– Да, да… Я не сразу вас узнал из-за усов, хм… Да, из-за усов; раньше ведь их у вас не было, верно? Ха-ха! Сколько вам уже лет?

– Тридцать один, дядюшка.

Когда я открыл сарай, сердце мое сжалось. Повозка, наполовину заваленная дровами, покрылась плесенью; сам сарай, как и рядом расположенная конюшня, был забит всяким полуразвалившимся хламом, повсюду лежала густая пыль, по углам все было затянуто паутиной, которая густыми прядями свисала даже с потолка.

– Уже тридцать один, – повторил Лерн, но сказал это как-то машинально, думая, по-видимому, совсем о другом.

– Но послушайте, дядюшка, будьте со мною на «ты», как прежде.

– Ха! А ведь и верно, милый мой… хм… Николя, так ведь?

Я чувствовал себя сильно смущенным, но и дядюшке было не по себе. Очевидно, мое присутствие было для него не слишком желательным.

Незваному гостю всегда хочется узнать, почему он является помехой: я подхватил свой чемодан.

Лерн заметил мой жест и, похоже, вдруг принял решение.

– Оставьте!.. Оставь, Николя, – произнес он почти повелительным тоном. – Я сейчас же пошлю за твоим багажом. Но прежде нам нужно поговорить. Пойдем прогуляемся.

Он взял меня под руку и потащил в парк, не переставая, впрочем, о чем-то размышлять.

Мы прошли мимо замка. За немногими исключениями, все ставни были закрыты. Крыша местами осела, местами даже была пробита; на обветшалых стенах штукатурка обвалилась пластами – и там и сям видна была кирпичная кладка. Растения в кадках по-прежнему были расставлены кругом замка, но ясно было видно, что уж не одну зиму они провели на открытом воздухе, вместо того чтобы быть убранными в оранжерею. Вербены, гранатовые, апельсиновые и лавровые деревья стояли засохшими и мертвыми в своих сгнивших и продырявленных кадках. Песчаная площадка, которую когда-то тщательно подчищали, могла теперь сойти за скверный лужок, так она заросла травой и крапивой. Все походило на замок Спящей красавицы перед приходом принца.

Лерн шел под руку со мной, не говоря ни слова.

Мы завернули за угол печального замка, и моему взору явился парк: полная разруха. И следа не осталось от цветочных клумб и широких песчаных аллей. За исключением лужка перед замком, превращенного в пастбище и окруженного проволочной решеткой, вся остальная долина вернулась к своему изначальному состоянию первобытной чащи. Кое-где виден был след былых аллей по чуть заметному понижению уровня почвы, но повсюду росли молодые деревца. Сад превратился в густой лес с рассеянными на нем полянами и зеленеющими тропинками. Арденнский лес вернулся на насильно отнятое у него место.

Лерн дрожащей рукой задумчиво набил большую трубку, закурил, и мы прошли в лес, направившись по одной из аллей, похожих теперь на зеленые гроты.

По пути мне встретились старые статуи, на которые я смотрел разочарованным взглядом. Один из предыдущих владельцев замка расставил их в изобилии. Эти великолепные соучастники моих прежних переживаний были, в сущности говоря, простыми современными изделиями, вылепленными каким-нибудь ремесленником под влиянием римских и греческих образцов во времена Второй империи. Бетонные пеплумы вздувались, будто кринолины, и прически этих лесных божеств – Эхо, Сиринкс, Аретусы – напоминали шиньоны, заключенные в сетки «а-ля Бенуатон»[6].

* * *

Пройдя в молчании с четверть часа, дядюшка усадил меня на каменную скамью, сплошь покрытую мхом, стоявшую в тени громадных орешников, и сам сел рядом со мной.

В густой листве, как раз над нашими головами, послышался легкий треск.

Дядюшка судорожно вскочил и поднял голову.

Среди ветвей сидела самая обычная белка и внимательно смотрела на нас.

Дядюшка пронзил ее свирепым взглядом, словно прицеливаясь, затем облегченно рассмеялся.

– Ха-ха-ха! Да это всего лишь какая-то маленькая… штучка, – сказал он, не найдя, по-видимому, подходящего слова.

Однако, подумал я, каким чудаковатым становишься, когда стареешь. Я знаю, что среда способствует всяким переменам: не только начинаешь говорить помимо своей воли как окружающие, но даже подражаешь их движениям; достаточно вспомнить, с кем дядюшке приходится жить, чтобы объяснить себе, почему он грязен, вульгарно выражается, говорит с немецким акцентом и курит громадную трубку… Но он разлюбил цветы, забросил свое хозяйство и дом и выглядит сейчас удивительно расстроенным и нервным… А если прибавить к этому еще и приключения этой ночи, то все становится еще менее понятным.

А профессор между тем окидывал меня приводящим в смущение оценивающим взглядом, словно никогда не видел до сих пор. Меня это глубоко озадачило.

В его душе происходила борьба, отголоски которой отражались на лице; я ясно видел, что он колеблется между двумя противоположными решениями. Наши взгляды ежесекундно скрещивались, и наконец дядюшка, посчитав, что неловкое молчание слишком затянулось, решился на вторую попытку.

– Знаешь, Николя, – сказал он, хлопнув меня рукой по бедру, – а ведь я разорен!

Я сразу понял его план и возмутился:

– Дядюшка, будьте откровенны – хотите, чтобы я уехал?

– Я? Как ты мог такое подумать, мой мальчик!

– Да я в этом даже не сомневаюсь! Ваше приглашение само по себе могло отбить охоту приезжать, да и встретили вы меня не слишком радушно. Но, дядюшка, у вас, должно быть, очень короткая память, если вы считаете меня настолько корыстолюбивым, чтобы явиться сюда исключительно ради наследства. Я вижу, что вы не тот, каким были, – впрочем, я это почувствовал уже по вашим письмам, – но то, что вы прибегаете к такой грубой уловке, чтобы изгнать меня отсюда, просто поразительно, потому что сам я за эти пятнадцать лет ничуть не изменился; я не перестал глубоко вас уважать и, право же, ни в малейшей степени не заслуживаю ни этих ледяных писем, ни, клянусь Богом, этого оскорбления.

– Ну, ладно, ладно, тише… – с явной досадой пробормотал Лерн.

– К тому же, – продолжал я, – если вы хотите, чтобы я уехал, скажите это прямо – и прощайте. Вы мне больше не дядя!

– Не смей так кощунствовать, Николя!

Он произнес это столь перепуганным тоном, что я попытался еще больше смутить его:

– И я донесу на вас, дядюшка, – на вас и на ваших сподвижников! Я выведу вас на чистую воду!

– Ты не в себе! Совершенно свихнулся! Может, уже замолчишь? Это ж надо такое придумать!

Лерн расхохотался во все горло, но, уж и не знаю почему, выражение его глаз испугало меня, и я пожалел о сказанном. Он между тем продолжал:

– Послушай, Николя, не бери в голову. Ты славный парень! Дай-ка мне руку – вот так. Ты всегда найдешь во мне своего старого дядю, который тебя крепко любит. Конечно же, это неправда: я вовсе не разорен, и мой наследник что-то наверняка получит… если поступит согласно моей воле. Но… в том-то и дело, что, как мне кажется, тебе бы лучше здесь не оставаться… Здесь нет ничего такого, что могло бы послужить развлечением для человека твоего возраста, Николя. Сам же я весь день занят.

Теперь профессор мог говорить сколько его душе было угодно. Лицемерие сквозило во всех его словах; он оказался Тартюфом, так что щадить его не стоило, а, наоборот, следовало разоблачить: я решил, что не уеду, пока вполне не удовлетворю своего любопытства. Поэтому я перебил его.

– Ну вот, – сказал я обиженным тоном, – вы снова поднимаете вопрос о наследстве, чтобы уговорить меня покинуть Фонваль. Определенно, вы мне больше не доверяете.

Он помотал головой – всё, мол, не так. Я продолжал:

– Позвольте мне, наоборот, остаться тут, дядюшка, чтобы мы могли возобновить нашу дружбу. Мы оба в этом нуждаемся.

Лерн нахмурил брови, потом шутливо сказал:

– Что – все вынашиваешь планы доноса?

– Вовсе нет! Но не гоните меня от себя, не то вы очень меня огорчите, и, по правде сказать, – добавил я тоже шутливым тоном, – я уже не буду знать, что и думать…

– Перестань! – резко воскликнул дядюшка. – У тебя нет ни малейших оснований предполагать что-либо плохое – тут ничем подобным даже и не пахнет!

– Охотно верю. И все же у вас есть тайны, но это ваше право – иметь их. Если я и заговорил с вами о них, то лишь потому, что должен был это сделать, чтобы уверить вас: я буду относиться к ним с уважением.

– Есть всего лишь одна тайна. Одна-единственная! И ее цель благородна и благодетельна! – чуть ли не по слогам произнес дядюшка, вдруг оживившись. – Слышишь – одна-единственная! И это – тайна нашей работы: всеобщее благоденствие, слава, несметное богатство… Но пока обо всем этом нужно молчать… Да и какие тут могут быть тайны? Всем известно, что мы здесь и что мы здесь работаем! Во всех газетах об этом писали. Какая же это тайна?

– Успокойтесь, дядюшка, и определите сами, как мне вести себя у вас. Отдаю себя в ваше полное распоряжение.

Лерн снова погрузился в размышления.

– Ну хорошо, – сказал он, подняв наконец голову, – пусть будет так. Ты всегда был мне родным, и я не могу тебя оттолкнуть. Это значило бы отречься от всего прошлого. Оставайся тут, но вот на каких условиях.

Наш труд почти окончен. Когда опыты подтвердят наше открытие, мы опубликуем его, и весь мир узнает о нем сразу. До того времени я не хочу, чтобы кто-нибудь проведал что бы то ни было о ходе наших работ, потому что сообщение о не увенчавшихся успехом опытах может дать подсказку нашим конкурентам, которые могут опередить нас. Я не сомневаюсь в том, что ты умеешь хранить тайны, но предпочитаю не искушать тебя и поэтому прошу тебя для твоего же блага ничего не выведывать, для того чтобы нечего было скрывать.

Повторюсь: для твоего же блага. И не только потому, что легче не копаться в том, в чем не надо, чем молчать, но также и по следующим причинам.

Наше предприятие, в конце концов, – вполне коммерческое. Деловой человек твоего склада мне впоследствии очень пригодится. Мы разбогатеем, племянничек, мы будем обладать миллиардами. Но для этого ты должен дать мне возможность создать фундамент для нашего богатства; ты с сегодняшнего дня должен быть тактичным и беспрекословно подчиняться моим распоряжениям, чтобы оказаться достойным занять место моего компаньона.

Кроме того, я – не единственный участник этого предприятия. Тебя могли бы заставить раскаяться в неповиновении тем правилам, которые я тебе предписываю… раскаяться… жестоко… более жестоко, чем ты можешь себе это вообразить.

Поэтому будь безучастен ко всему, племянничек. Старайся ничего не видеть, не слышать и не понимать, если хочешь быть миллионером и… остаться… в живых.

Но имей в виду, что безучастность вовсе не легкая добродетель, особенно в Фонвале… Как раз этой ночью по недосмотру вырвалось на свободу нечто такое, что не должно было там оказаться.

При этих словах Лерна вдруг охватил страшный гнев. Он угрожающе протянул кулаки в пустоту и пробурчал сквозь зубы:

– Тупой осёл – вот он кто, этот Вильгельм!

Теперь я окончательно убедился, что тайна была значительна и что раскрытие ее обещает мне много любопытного и неожиданного. Что же касается обещаний доктора, то я им придавал так же мало значения, как и угрозам, а рассказ его не возбудил во мне ни алчности, ни страха – чувств, на которых дядюшка хотел сыграть, добиваясь от меня послушания.

Я холодно спросил:

– Больше вы ничего от меня не требуете?

– Не совсем так. Но тут пойдет речь о… запрете иного характера, Николя. Видишь ли, сейчас в замке я тебя кое-кому представлю – одной особе, которую я приютил у себя… юной девушке…

Я посмотрел на него с удивлением, и Лерн догадался, в чем я его заподозрил.

– О нет! – воскликнул он. – Я отношусь к ней с отцовской любовью, и никак иначе. Но все же я ею очень дорожу, и мне было бы крайне неприятно, если бы ее чувство ко мне вытеснило другое, которое я уже не могу рассчитывать внушить. Короче, Николя, – пробормотал он поспешно, словно чего-то стыдясь, – я требую от тебя поклясться, что ты не станешь ухаживать за моей протеже.

Огорченный таким унижением, а еще больше его бестактностью, я, однако, подумал, что ревность без любви встречается так же редко, как дым без огня.

– За кого вы меня принимаете, дядюшка? Достаточно и того, что я у вас в гостях…

– Ладно, ладно. Я прекрасно знаю свою физиологию и как с ней управляться. Итак, могу я рассчитывать на тебя?.. Клянешься мне в этом?.. Прекрасно… Что же касается ее, – добавил он с самодовольной улыбкой, – то пока что я спокоен. Не так давно она имела возможность увидеть, как я обращаюсь с ее поклонниками… Не советую тебе испытать это на себе.

Поднявшись со скамьи, держа руки в карманах, а трубку в зубах, Лерн смотрел на меня с насмешкой и вызовом. Этот физиолог внушал мне непреодолимое отвращение.

Мы продолжили нашу прогулку по парку.

– Кстати, ты говоришь по-немецки? – спросил вдруг профессор.

– Нет, дядюшка, владею только французским и испанским.

– По-английски тоже не говоришь? Не слишком-то шикарно для будущего короля торговли! Не многому тебя научили.

«Рассказывайте другим, дядюшка, морочьте других!.. Я начал с того, что широко раскрыл глаза, потому что вы велели их зажмурить, и прекрасно увидел по вашему довольному лицу, что вы недовольны только на словах».

* * *

Мы дошли до конца парка, следуя вдоль утесов, и увидели оба боковых крыла замка, такие же ветхие, как и фасад.

Как раз в эту минуту я обратил внимание на какую-то ненормальную птицу: это был голубь, который летел с необыкновенной быстротой и, описывая над нашими головами постоянно уменьшавшиеся круги, все ускорял свой полет.

– Видишь те розы, что растут на тернистом кусте? Очень красивые и интересные, – сказал дядюшка. – Из-за отсутствия ухода на них снова появились шипы.

– Какой странный голубь! – заметил я.

– Да посмотри же ты на цветы, – не отступал Лерн.

– Такое впечатление, что у него в голове дробинка… Так случается иногда на охоте. Он будет подниматься все выше и выше, а потом упадет с очень большой высоты.

– Не будешь смотреть под ноги – за что-нибудь зацепишься, упадешь и расцарапаешь себе лицо о шипы. Берегись, друг мой!

Это любезное предупреждение было сказано угрожающим тоном, совершенно не соответствовавшим смыслу слов.

Птица же в это время, достигнув центра спирали, не стала подыматься, как я ожидал, а начала снижаться, делая странные скачки и кувыркаясь через голову. Она ударилась об утес недалеко от нас и упала мертвой в кустарник.

Почему профессор вдруг сделался еще беспокойнее? Отчего он ускорил шаг? Вот вопросы, которые я задавал себе, как вдруг трубка выпала у него изо рта. Бросившись вперед, чтобы поднять ее, я не мог скрыть охватившего меня изумления: он перекусил трубку, стиснув в бешенстве зубы.

Инцидент закончился каким-то немецким словом – должно быть, ругательством.

* * *

Уже двигаясь обратно, в направлении замка, мы увидели, что в нашу сторону бежит какая-то толстуха в синем переднике.

По-видимому, с такой скоростью ей доводилось передвигаться крайне редко, и это было весьма нелегко, телеса ее тряслись, и она крепко-накрепко обхватила себя руками, точно прижимала какую-то драгоценную, вырывающуюся из рук, слишком большую ношу. Увидев нас внезапно, она остановилась как вкопанная – что на первый взгляд казалось совершенно невозможным – и как будто хотела повернуть назад. Все же она решилась двинуться вперед, чрезвычайно сконфуженная, с выражением пойманной врасплох школьницы на лице. Она предчувствовала свою участь.

Лерн набросился на нее:

– Барб! Что вы здесь делаете? Забыли, что я запретил вам выходить за пределы пастбища? Кончится тем, что я выставлю вас из замка, Барб, но прежде накажу, сами знаете!

Толстуха жутко перепугалась. Она жеманно опустила глаза, поджала губы и закудахтала объяснения: она, мол, увидела из кухни падение голубя и подумала, что он поможет ей разнообразить меню. Ведь приходится ежедневно есть одно и то же.

– Да и потом, – добавила она с глуповатой улыбкой, – я и подумать не могла, что вы в саду, – была уверена, что вы в ла…

Увесистая пощечина прервала ее на этом слоге – начальном слова «лабиринт», как я заключил.

– Да вы что, дядюшка! – негодующе воскликнул я.

– Послушайте, вы! Или оставьте меня в покое, или убирайтесь вон! Поняли?

Барб была в таком ужасе, что даже не смела заплакать во весь голос: от сдерживаемых рыданий она лишь икала. Она страшно побледнела; костистая рука Лерна оставила на ее щеке ярко-красный след.

– Ступайте, возьмите в сарае багаж этого господина и отнесите в львиную комнату.

(Эта комната находилась на втором этаже западного крыла.)

– А нельзя мне занять ту, которую я занимал всегда, дядюшка?

– Это которую?

– Как это – которую? Ну ту, что на первом этаже… желтую, в восточном крыле, неужто забыли?

– Нет, – сухо отрезал Лерн. – Та занята. Ступайте, Барб.

Кухарка унеслась в замок так быстро, как только могла, поддерживая обеими руками дородную грудь, а нам дав возможность любоваться другой стороной ее грузной фигуры, колыхавшейся от быстрого бега.

* * *

Справа зеленел заросший пруд. Когда мы поравнялись с ним, наше отражение утонуло в нем, словно сон в летаргии. Меня охватывало все большее и большее удивление.

И все же я постарался ничем не выказать своего изумления при виде новой большой постройки из серого камня, примыкавшей одной стороной к утесу. Постройка эта состояла из двух зданий, разделенных небольшим двориком; двор этот был закрыт от чужих взглядов стеной с воротами посредине, которые в данный момент тоже были закрыты, но оттуда доносилось клохтанье и даже раздался лай собаки, по-видимому почуявшей наше присутствие.

Я отважился прозондировать почву:

– Не покажете мне вашу ферму?

Лерн пожал плечами:

– Возможно.

Потом, повернувшись к дому, позвал:

– Вильгельм, Вильгельм!

Немец с лицом как солнечные часы открыл слуховое окно и высунулся в него. Профессор принялся его ругать на его родном языке так свирепо, что бедняга дрожал всем телом.

«Черт возьми! – сказал я себе. – Вероятно, это по его вине, по его недосмотру, как раз этой ночью вырвалось на свободу нечто такое, чего тут быть не должно».

Когда дядюшка окончил выговор, мы пошли дальше вдоль пастбища. На пастбище находились черный бык и четыре разномастные коровы. Все это стадо без видимой причины эскортировало нас во время нашей прогулки вдоль пастбища. Мой ужасный родственник развеселился:

– Вот, Николя, позволь представить тебе Юпитера. Белая – это Европа, рыжая – Ио, белокурая – Атор, а вот эта, последняя, в очаровательном наряде – можешь называть его каким угодно, дружок: молочным с чернильными пятнами или же угольным с меловыми полосами, – Пасифая.

Этот экскурс в область легкомысленной мифологии заставил меня улыбнуться. По правде сказать, я готов был ухватиться за первый представившийся предлог, чтобы немного рассеяться; у меня была чисто физическая потребность в этом. Кроме того, я так проголодался, что мог думать лишь о том, как бы удовлетворить чувство голода. Поэтому меня притягивал только замок: там мне дадут поесть. И эта мысль чуть не заставила меня пройти мимо оранжереи, не обратив на нее внимания.

Было бы очень жаль. Старую оранжерею расширили, пристроив к ней два больших флигеля; насколько можно было разглядеть за опущенными шторами, все было сделано очень тщательно с применением всех новейших усовершенствований. Вся постройка целиком походила на что-то среднее между дворцом и колоколом и производила довольно неожиданное и сильное впечатление.

Такая роскошная оранжерея посреди всей этой разрухи? Я с не меньшим изумлением обнаружил бы фонтан наслаждений в монастыре.

Во времена моей тетушки львиная комната предназначена была для гостей. Она освещалась – и теперь освещается – тремя окнами, помещенными в нишах, вроде альковов. Одно окно выходит на ту сторону, где находится оранжерея, и снабжено балконом; другое смотрит на парк: сквозь него я увидел пастбище, за ним пруд, а совсем вдали павильон, который исполнял роль Бриарея; третье окно располагалось напротив восточного крыла, из него я увидел окна моей прежней комнаты – с опущенными шторами – и в перспективе весь фасад замка, заслонявший от меня вид налево.

Я почувствовал себя в этой комнате как в гостинице. Ни одна вещь не будила во мне воспоминаний. Картина Жуи, потрескавшаяся от времени, снятая со стены и брошенная куда-то в угол, прежде украшала ее яркой раскраской своих львов. Балдахин над кроватью и шторы были украшены теми же изображениями. Между окон симметрично висели две гравюры: «Воспитание Ахилла» и «Похищение Деяниры», которые были так сильно испорчены сыростью, что с трудом можно было рассмотреть лица; убранство довершали недурные нормандские часы, футляр которых напоминал поставленный вертикально гроб – и эмблема, и мера времени. Все это было старомодно и неприглядно.

Я с наслаждением умылся довольно жесткой водой и переодел белье. Барб принесла мне, причем вошла не постучав, тарелку простого крестьянского супа, ни звука не ответила мне на высказанное мною сочувствие по поводу ее щеки и тяжеловесно испарилась, как гигантский эльф.

В гостиной никого не было, не считая двух теней.

Маленькое креслице, обитое черным бархатом с двумя желтыми кистями… Потерявшая форму подушка, которую я когда-то так удачно назвал жабой, разве я мог увидеть ее снова, не воскресив на ней тени моей милой сказочницы, моей славной тетушки? А тень моей матери – более строгой, с которой я не смел шутить, – разве я могу не вспомнить, как она облокачивалась на твои подлокотники, милое кресло, если только ты на самом деле кресло, а не что-нибудь другое?

Все осталось по-старому до мельчайших деталей. Начиная со знаменитых белых обоев с цветочными гирляндами, кончая ламбрекенами из серого шелка, обшитыми бахромой, – все удивительно сохранилось. Набитые шерстью подушки по-прежнему округляли поверхность диванов и кресел, и время не сделало более плоскими сиденья банкеток и пуфов. Со стен мне, как и в детстве, улыбались все мои усопшие родственники: мои предки, дедушки и бабушки – пастели-миниатюры, мой отец гимназистом – дагерротип; на камине были прислонены к зеркалу фотографические снимки в бумажных рамках. Групповая фотография большого формата привлекла мое внимание. Я снял ее, чтобы лучше рассмотреть. Это был мой дядюшка в обществе пяти мужчин и большого сенбернара. Фотография была сделана в Фонвале: фоном служила стена замка, и можно было узнать лавровое дерево в кадке. Любительский снимок, без фирмы. На карточке Лерн выглядел добрым, мужественным и веселым – словом, был похож на того ученого Лерна, каким я рассчитывал его увидеть. Из остальных пяти я узнал только троих – это были три немца, остальных двух я никогда не видел.

В этот момент дверь открылась так внезапно, что я даже не успел поставить карточку на место. Вошел Лерн, мягко подталкивая перед собой юную барышню.

– Мой племянник Николя Вермон – мадемуазель Эмма Бурдише.

Мадемуазель Эмма, надо полагать, только что выслушала от Лерна один из тех резких выговоров, на которые он был такой мастер. Это видно было по ее растерянному выражению лица. У нее не хватило сил даже на то, чтобы любезно улыбнуться; она ограничилась неловким кивком. Я же, поклонившись, боялся поднять глаза, чтобы дядюшка нечаянно не узнал того, что творилось в моей душе.

В душе? Если под этим словом понимать совокупность способностей, выделяющих и возвышающих человека над остальными животными, то я думаю, что лучше будет не компрометировать моей души в данном случае.

Хотя мне небезызвестно, что всякая любовь в своей основе и представляет животное стремление полов к соединению, все же порой случается, что дружба и уважение облагораживают это чувство.

Увы! Моя страсть к Эмме осталась навсегда на ступени первобытного животного инстинкта; и если бы какому-нибудь Фрагонару вздумалось увековечить нашу первую встречу и он решился бы в подражание XVIII веку украсить картину изображением Амура, то я посоветовал бы ему изобразить Эроса с козлиными ногами – Купидона-фавна без улыбки и без крыльев, – его колчан сделать из лыка, а стрелы из дерева и обагрить кровью; и назвать следовало бы этого бога любви, не стесняясь, Паном. Это единственный всемирный бог любви, дарящий наслаждение, не спрашивая у вас позволения, обольстительный порок, делающий вас отцами и матерями, чувственный властелин жизни, который относится с одинаковой заботливостью к вольному воздуху и к кабаньей берлоге, к прекрасному ложу и к собачьей конуре, тот самый, который толкнул нас друг к другу – мадемуазель Бурдише и меня, как двух шаловливых кроликов.

Существуют ли степени женственности? Если да, то я ни в одной женщине никогда в жизни не встречал большей женственности, чем в Эмме. Я не стану ее описывать, так как не видел в ней объекта, а только существо. Была ли она прекрасна? Несомненно. Возбуждала ли желание обладать ею? О, наверняка!

Все-таки цвет волос ее я запомнил: они были огненными, темно-красными – может быть, крашеными; перед моими глазами сейчас пронеслось ее тело и пробудило умершие желания. Она была прекрасно сложена и не имела ничего общего с этими тонкими, плоскими женскими фигурами, которые представляют так мало соблазна для мужчин, потому что любознательному взору не на чем отдохнуть. Платья Эммы вовсе и не стремились скрыть ее приятные округлости, и, наоборот, из вполне похвального стремления к истине она давала возможность убедиться, что природа наделила ее ими в двойном размере, что всегда стремятся продемонстрировать скульпторы и художники в пику портнихам.

Добавлю, что это очаровательное существо находилось тогда как раз в расцвете своей красоты и молодости.

Кровь прилила у меня к голове, и вдруг я почувствовал, что мною овладевает чувство бешеной ревности. Ей-богу, мне казалось, что я охотно отказался бы от этой женщины, лишь бы никто другой к ней не прикасался. Лерн, бывший мне до этого момента противным, сделался невыносимым. Теперь я твердо решил остаться – во что бы то ни стало.

Между тем разговор не завязывался – мы не знали, о чем говорить. Сбитый с толку внезапностью появления и желая скрыть свое смущение, я пробормотал, чтобы что-нибудь сказать:

– Видите ли, дядюшка, я как раз разглядывал эту фотографию…

– А, ну да! Я и мои помощники: Вильгельм, Карл, Иоганн. А это господин Макбелл, мой ученик. Очень удачно вышел – точно такой же, как в жизни, не правда ли, Эмма?

Он сунул карточку под нос своей протеже и теперь указывал на невысокого, изящного, стройного, гладко выбритого по американской моде молодого человека, опиравшегося на сенбернара.

– Красивый парень и остроумный, не так ли? – В голосе профессора прозвучала насмешка. – Сливки шотландского общества!

Эмма не шелохнулась, все еще пребывая в испуге, но все же, пусть и не без труда, смогла выдавить из себя:

– Его Нелли была такая забавная – умела выделывать всякие штуки, точно ученая собака из цирка.

– А Макбелл? – продолжал насмехаться дядюшка. – Он тоже был забавный, как по-вашему?

По задрожавшему подбородку Эммы я понял, что она вот-вот расплачется. Девушка прошептала:

– Бедный, несчастный Макбелл!..

– Да, – сказал дядюшка, отвечая на мой немой вопрос, – господин Донифан Макбелл вынужден был оставить свою службу вследствие чрезвычайно неприятных обстоятельств, о которых можно только пожалеть. Молюсь Богу, чтобы судьба уберегла от подобных неприятностей тебя, Николя.

– А это кто? – спросил я, чтобы перевести разговор на другую тему. – Вот этот вот мсье с темными усами и бакенбардами.

– Он тоже уехал.

– Это доктор Клоц, – сказала подошедшая поближе и уже сумевшая взять себя в руки Эмма, – Отто Клоц. Вот он-то как раз…

Лерн бросил на нее взгляд столь грозный, что она тут же прикусила губу. Уж и не знаю, какое такое наказание предвещал этот взгляд, но бедняжку передернуло.

* * *

В этот момент Барб, с трудом протиснув в двери половину своей мощной фигуры, проворчала, что кушать подано.

Стол был накрыт лишь на троих, из чего я заключил, что немцы, вероятно, проживают в сером здании.

Обед прошел в угрюмом молчании. Мадемуазель Бурдише не проронила ни слова и ничего не ела, так что, уходя к себе, я не мог вывести никакого заключения о том, к какому кругу она принадлежит, потому что ужас обезличивает и уравнивает людей.

К тому же я едва держался на ногах от усталости. Как только подали десерт, я попросил разрешения удалиться в спальню, предупредив, чтобы меня не будили до следующего утра.

Войдя к себе в комнату, я немедленно стал раздеваться. Говоря по правде, путешествие, ночь, проведенная в лесу, и приключения этого утра довели меня до полного изнеможения. Все эти загадки изводили меня, во-первых, потому что это были загадки, а во-вторых, потому что они представлялись такими неясными; и мне казалось, что я брожу в каком-то тумане, в котором расплывчатые очертания сфинксов поворачивались ко мне неуловимыми лицами.

Я взялся за подтяжки, чтобы отстегнуть их… и не отстегнул.

В окно я увидел, как Лерн идет по саду в сопровождении своих трех помощников, направляясь к серому зданию.

Они идут туда работать, размышлял я, это не подлежит ни малейшему сомнению. За мной никто не следит; особых мер предосторожности еще не успели принять, тем более дядюшка убежден, что я сплю. Николя, сказал я себе, нужно действовать – сейчас или никогда! Но с чего начать? С Эммы? Или же с тайны? Хм… малышка сегодня здорово напугана. Что же касается тайны…

Снова надев пиджак, я принялся машинально ходить от окна к окну, не зная, на что решиться.

И тут сквозь вычурную решетку балкона я увидел громадную, расширенную оранжерею. Она была заперта, вход в нее был запрещен – и все же она притягивала меня своей таинственностью.

И я на цыпочках, стараясь производить как можно меньше шума, вышел.

Глава 3

Оранжерея

Когда я очутился во дворе, у меня было такое ощущение, точно за мной следят, и я бегом бросился в лесок, примыкавший к оранжерее. Потом, пробираясь сквозь густые заросли кустов, направился к входной двери этого здания.

Было очень жарко. Я с трудом двигался вперед, тщательно избегая царапин и могущего меня выдать шума. Наконец я увидел главный купол и одну из полукруглых сторон оранжереи: оказалось, что я подошел к ней сбоку. Я решил, что сначала стоит рассмотреть ее, не выходя из леска.

Прежде всего меня поразило, что за оранжереей, по-видимому, очень тщательно ухаживали: на устроенном вокруг тротуаре все до одной плитки были целы, на камнях цокольного фундамента – ни трещинки, ставни аккуратно пригнаны, все планки на своем месте, и сквозь отверстия решетчатых ставней виднелись стекла, ярко блестевшие на солнце.

Я внимательно прислушался: ни звука не долетало ни со стороны замка, ни со стороны серого здания. В оранжерее тоже царила полная тишина. Слышен был только гул мошкары, резвившейся в жарком воздухе этого летнего послеобеденного часа.

Тогда я решился. Подойдя вплотную к окну, я приоткрыл деревянный ставень и попытался разглядеть, что происходит внутри. Но я ничего не мог увидеть, потому что стекла были замазаны чем-то белым с внутренней стороны. Скорее всего, Лерн пользовался оранжереей не для того, для чего она была первоначально предназначена, а занимался в ней теперь совсем другим, а вовсе не выращиванием цветов. Мне показалось довольно правдоподобным предположение о микробах, которые потихоньку разрастаются в теплой тепличной атмосфере.

Я обошел стеклянный дом кругом. Всюду та же замазка мешала видеть, что делается внутри; мне показалось, что местами она была не так густо положена. Форточки, хотя и полуоткрытые, располагались так высоко от земли, что я не мог достать до них. Боковых входов не было, а сзади тоже нельзя было попасть в оранжерею.

Так как я все подвигался вперед, разглядывая кирпичи и столь же непроницаемые стекла, то скоро очутился напротив замка, со стороны моего балкона. Мое положение на открытой, незащищенной местности становилось опасным. Приходилось, несмотря на все старания, отправиться в свою комнату и оставить мысль об исследовании предполагаемого дворца микробов, не осмотрев его фасада. Поэтому я решил вернуться к себе, ограничив обзор фасада беглым взглядом, как вдруг неожиданно заметил, что разгадка сама дается мне в руки. Дверь была только прикрыта, а высунувшаяся во всю свою длину замочная задвижка указывала на то, что запиравший дверь думал, что закрыл ее на двойной оборот ключа. О Вильгельм! Милейший растяпа!

* * *

С первых шагов я должен был сознаться, что мои бактериологические гипотезы ошибочны. Я попал в помещение, напоенное ароматом цветов, – атмосфера была сырая и теплая, чуть-чуть пробивался запах никотина.

Я остановился на пороге, очарованный.

Ни одна оранжерея – даже королевская – не произвела бы на меня впечатления такой безумной роскоши, как эта. Очутившись в этом круглом здании среди дивных растений, я был поражен. Листья давали полную хроматическую гамму зеленого, на котором яркими пятнами выделялись разноцветные фрукты и цветы; все это было великолепно расставлено этажами по подымавшимся до самого купола подставкам.

Но глаза постепенно привыкали к этому необыкновенному зрелищу, и мой восторг понемногу стихал. Конечно, этот зимний сад произвел на меня такое сильное впечатление, потому что состоял из необыкновенно редких растений, так как особенной гармонии в их расстановке не замечалось. Растения были расставлены по ранжиру, а не по законам изящества и вкуса, как если бы попечение о рае поручили жандарму: они были распределены по видам, горшки стояли как солдаты, на каждом имелась этикетка, что указывало скорее на руку ботаника, чем садовника; вообще, во всем проявлялось больше знания, чем вкуса. Эти соображения заставили меня призадуматься. Впрочем, неужели можно было допустить хотя бы на минуту, что Лерн станет заниматься садоводством для удовольствия?

Продолжая осмотр, я с восторгом разглядывал чудесные растения, хотя по своему невежеству не мог бы даже сказать, как они называются. Я все же машинально попробовал кое-что припомнить, и тогда все это редкостное великолепие предстало передо мной в настоящем свете…

Не веря своим глазам и охваченный лихорадочным любопытством, я стал внимательно разглядывать кактус – несмотря на свое невежество, я все же узнал его… Но меня сбивал с толку его красный цветок… Я тщательно пригляделся к нему – и мое смущение только усилилось…

Но сомнений не осталось: этот цветок, поразивший меня своим видом, был цветком герани.

Я перешел к соседнему растению: из земли поднимались три бамбуковых стебля, и окончания их были украшены, как капителями, тремя цветками далии.

Почти напуганный этим, задыхаясь от непривычных ароматов, я беспомощно оглядывался кругом, и тут я понял причину противоестественной пестроты.

Там одновременно царили весна, лето и осень, а зиму Лерн, должно быть, исключил, и собраны там были все растения, цветы и плоды, но ни один из них не расцвел, не созрел на своем родном кусте или дереве.

Целая колония васильков украшала отрекшийся от своего предназначения куст шток-розы, превратившийся благодаря им в голубой тирс. Ветви араукарий были густо усеяны темно-синими колокольчиками горечавки. А на длинных змеевидных стеблях камелий, росших на шпалерах, красовались пестрые тюльпаны.

Напротив входной двери, у самой застекленной стены, почти вплотную друг к другу стояли деревца. Одно из них, выделявшееся из общей массы, привлекло мое внимание. На нем висело несколько груш, между тем это было апельсинное дерево. Сзади него по решетке гирляндами вились виноградные лозы, которым не стыдно было бы вырасти и в Ханаане; гигантские гроздья состояли из слив на одной лозе и рябины – на другой.

Затем, на ветвях миниатюрного дуба, рядом с самостоятельно выросшими желудями, можно было увидеть вишни – на одной ветке, а на другой – орехи. Одна ягода не удалась: не получилось ни вишни, ни ореха, а образовалась чудовищная и отвратительная шероховатая опухоль, испещренная розоватыми жилками.

На ели вместо смолистых шишек росли каштаны и лучистые астры, но самый большой контраст составляли золотистый шар апельсина – солнце восточных фруктовых садов – и кизил, который производил впечатление посмертного плода погибшего дерева.

Дальше были сгруппированы более законченные чудеса. Славный Демустье написал бы, что Флора здесь гуляет под руку с Помоной. Большая часть основных растений была мне незнакома, и я запомнил только те, названия которых известны всем и каждому. Я, как сейчас, вижу удивительную вербу, на которой выросли гортензии, мак, персики и земляника. Но все-таки самым красивым из этих ублюдков был восхитительный розовый куст, на котором пышно расцвели китайские астры вперемешку с мелкими китайскими яблочками.

В самом центре круглого здания стоял куст с ветвями остролиста, липы и тополя; раздвинув ветви, я имел возможность убедиться, что все они растут на одном и том же стволе.

Это было триумфом искусства прививки, которое Лерн за пятнадцать лет превратил в настоящее чудо, внушавшее, правда, чувство некоторого беспокойства. Когда человек вмешивается в творчество природы, он создает нечто чудовищное. Меня охватила тревога.

«По какому праву он вмешивается в мироздание? – думал я. – Разве допустимо нарушать законы жизни в такой мере? Разве эта святотатственная игра не является преступным оскорблением Природы? И ладно бы эти противоестественные растения радовали изысканный вкус!.. Так нет же – это всего-навсего какие-то нелепые соединения, не представляющие, в сущности, ничего нового – своего рода растительные химеры, цветочные фавны, ни то ни се… Честное слово, сколь бы ни была привлекательна эта задача, она в любом случае нечестива, и точка!»

Но как бы то ни было, чтобы добиться таких результатов, профессор должен был потратить бездну времени и труда. Эта коллекция служила тому доказательством, да, кроме того, тут же находились и другие свидетельства кропотливой работы: я заметил на столе массу скляночек и не меньшее количество ножей и садовых инструментов; все это блестело и сверкало, как хирургический набор. Эта находка заставила меня внимательнее присмотреться к цветам, и мне их стало жалко.

Все они были замазаны разного рода клеем, на них были наложены повязки – чуть ли не хирургические, они были испещрены рубцами – почти ранами, из которых сочилась какая-то сомнительного цвета жидкость.

На коре апельсинного дерева был глубокий надрез. Он имел форму глаза; из этого глаза медленно лились слезы. Я стал нервничать… Трудно поверить, что меня охватила странная жуть при взгляде на оперированный дуб… из-за вишен… они производили на меня впечатление сгустков крови… Две созревшие вишни упали к моим ногам, прошумев, как капли начинающегося дождя.

Я почувствовал, что лишился хладнокровия, необходимого, чтобы приглядеться к этикеткам. Я разобрал только несколько и заметил, что Лерн исписал их невразумительными французско-немецкими названиями, с многочисленными поправками.

Продолжая внимательно прислушиваться, я обхватил голову руками и дал себе несколько минут передышки, чтобы собраться с духом, – затем открыл дверь в правое крыло.

* * *

Передо мной оказалась небольшая галерея. Стеклянная крыша смягчала дневной свет, доводя его до голубоватых сумерек. Воздух был удивительно свежий. Пол был вымощен плитами.

В этой комнате находились три аквариума, три больших ящика из хрусталя, до того прозрачного, что казалось, будто вода сама по себе удерживает форму трех геометрически правильных параллелепипедов.

В двух боковых аквариумах помещались морские растения. Они мало отличались одно от другого на первый взгляд. Но в круглом здании я мог убедиться, с какою тщательностью Лерн все распределял по группам, и поэтому я не допускал мысли, чтобы он поместил в двух разных емкостях совершенно одинаковые растения.

Оба аквариума являли один и тот же подводный пейзаж. Справа, как и слева, коралловые разрастания самых разнообразных оттенков покрывали маленькие утесы своими окаменелыми ветвями; песочная почва была усеяна морскими звездами, похожими на эдельвейсы; там и сям валялись пучки меловых палочек, на конце которых распускалось что-то мясистое, напоминающее хризантемы, желтого и фиолетового цвета. Мне трудно описать массу других венчиков, которые там находились; некоторые были похожи на маслянистые, восковые или желатинные чашечки; большая часть была очень неопределенного цвета и неясной формы, а сплошь и рядом они казались просто оттенком воды.

Из кранов, находившихся внутри аквариумов, вырывались тысячи пузырьков, и их шумные жемчужины пробирались сквозь ветви кораллов, перед тем как достигнуть поверхности воды и там лопнуть. При виде их можно было подумать, что этот подводный садик нуждался в поливке воздухом.

Собрав все свои гимназические воспоминания, я решил, что оба собрания – различающиеся только деталями – состояли исключительно из полипов, таких странных существ, как, например, кораллы или губки, которым натуралисты отводят место между растениями и животными.

Двусмысленность их положения всегда вызывает интерес. Я постучал пальцем в левое стекло.

Немедленно зашевелилось что-то неожиданное, напоминавшее опаловый стаканчик венецианского стекла, который сохранил свою тягучесть; что-то пурпуровое двинулось ему навстречу: это были две медузы. Но мой стук вызвал и другие движения. Актинии, напоминая желтые или сиреневые помпончики, втягивались в свои известковые трубочки и снова распускались, ритмично пульсируя; лучи морских звезд и иглы морских ежей лениво пошевеливались; заплавала какая-то живность, серая, алая, шафранного цвета, и, точно в водовороте, весь аквариум взволновался.

Я постучал в правый аквариум. Ничего не зашевелилось.

Было совершенно ясно: это разделение существ на две группы давало мне возможность легче усвоить себе ту разницу, которая в них заложена, ту, которая, соединяя животное с растением, роднит человека с травой. Эти существа были подобраны так, что находившиеся в левом аквариуме – активные – были на нижней ступени лестницы; находившиеся в правом – неподвижные – были на верхней ступени: одни начинали становиться животными, другие заканчивали быть растениями.

Итак, воображаемая бездна, которая, казалось бы, разделяет эти две противоположности, сводится к незначительным, почти незаметным изменениям в структуре, к различию, которое бросается в глаза меньше, чем несходство волка с лисицей, а между тем ведь они двойники, братья.

И вот эту минимальную величину, это различие, которое создавало между ними, по твердому убеждению всех без исключения ученых, непроницаемую стену, потому что оно отделяло неподвижность от произвольного движения, Лерн уничтожил.

В бассейне, стоявшем в глубине, обе породы были привиты одна к другой. Я заметил там студенистый листочек, привитый к подвижной ножке, – и теперь листочек тоже двигался самостоятельно. Привитые приобретали свойства тех растений, к которым их прививали: неподвижные, всасывая живительный сок, начинали двигаться, а деятельность двигавшихся парализовалась от проникновения в них сока неподвижных.

Я бы охотно подробно осмотрел все применения этого нового принципа, но какая-то медуза, прикрепленная чуть не сотней повязок к морской водоросли, стала отчаянно биться о стекло, и я отвернулся с отвращением. Эта последняя стадия прививок, сопряженная с такими мучениями, была, на мой взгляд, лишним доказательством профанации, и я стал искать в голубых сумерках другое, менее тяжелое зрелище.

Инструменты и препараты профессора были разложены в строгом порядке. На этажерке была расставлена целая аптека. На четырех столах, сделанных из стекла, стоявших между аквариумами, расположились орудия пытки: ножички и пинцеты.

Нет! Лерн не имел права! Это было так же гнусно, как убийство, даже хуже! В этих отвратительных опытах над девственной Природой проявлялись одновременно и ужас убийства, и мерзость насилия.

Когда я весь кипел от праведного гнева, раздался шум – я услышал стук.

Убежден: после смерти, в аду, мне не придумают более нестерпимого мучения, чем этот пустячный шум, будто от ударов небольшим молоточком по чему-то твердому.

На долю секунды мне показалось, что все мои нервы обнажились. Кто-то стучал!

Одним прыжком я очутился в круглом здании; лицо мое было, должно быть, ужасно, потому что инстинктивно, из боязни встретиться с врагом, я придал ему страшное выражение.

На пороге – никого. И в парке – тоже. Я вернулся обратно.

Шум возобновился… Он доносился из не исследованного еще крыла здания… Потеряв голову, я бросился туда, не отдавая себе отчета в безрассудстве своего поступка, рискуя столкнуться лицом к лицу с опасностью; я был до того возбужден, что стукнулся головой о дверь, открывая ее с разбега.

* * *

До этого припадка довело меня состояние моих нервов и безумная усталость; и до сегодняшнего дня я не могу решить вопроса, не галлюцинировал ли я и не казались ли мне предметы более странными, чем они были на самом деле.

В третьем зале все было залито ярким светом, и благодаря этому мои подозрения о присутствии постороннего человека рассеялись. На конторке я увидел клетку, которая вертелась во все стороны из-за отчаянно метавшейся в ней крысы. Когда крыса подпрыгивала, вместе с ней подпрыгивала и западня – вот причина стука. Увидев меня, грызун остановился. Я не обратил внимания на это обстоятельство.

В этом зале было меньше порядка, чем в предыдущих; он производил впечатление теплицы, за которой ухаживали не особенно тщательно. Но разбросанные в беспорядке, перепачканные полотенца, невытертые ланцеты, неопорожненные пробирки – все это указывало на неоконченную работу, которая была временно приостановлена, и могло служить оправданием некоторой неряшливости.

Я возобновил расследование.

Первые два свидетеля, попавшиеся мне на глаза, дали мне немного материала. Это оказались два скромных растения, мирно стоявшие в своих фаянсовых горшках. Я позабыл их латинские названия, оканчивавшиеся на – um или на – us, о чем теперь жалею, потому что они придали бы моему рассказу больше авторитетности и научности. Но кому могло бы прийти в голову запоминать латинские названия шильника или кроличьего уха?

Правда, первый был необычайно длинным и стройным. Что же касается второго, то он ничем не выделялся и, подобно всем своим сородичам, довольно недурно имитировал – очень удачная подделка, которой они обязаны своим названием, – дюжину ушных раковин. Два его пушистых, серебристого цвета листика, точно так же как и один из стеблей шильника, украшали браслеты-бандажи из белого полотна, на которых местами были видны темные пятна (по-видимому, от смолы).

Я вздохнул с облегчением.

«Прекрасно! – сказал я себе. – Лерн сделал им прививки. Это всего-навсего повторение того, что я уже обнаружил, вернее, один из первых опытов, робкий и простой, даже, если не ошибаюсь, неудачный. Чтобы проследить его опыт последовательно, мне стоило начать отсюда, затем перейти в рай, располагающийся в центре, и закончить полипами. Покорнейше благодарю! Слава богу, худшее я уже видел».

Так я думал, как вдруг заметил, что стебель шильника начал извиваться, как червяк.

В то же время за конторкой подпрыгнула какая-то масса серого с отливом цвета, чем выдала свое присутствие. Там, в луже крови, лежал серебристо-серый кролик. Он только что издох, и на месте, где должны были находиться его уши, у него были две кровавые дыры.

Предчувствие истины заставило меня облиться холодным потом. Тогда я решился прикоснуться к пушистому растению. Ощупав оба перевязанных листика, которые были так похожи на уши, я почувствовал, что они теплые на ощупь и трепещут.

Чувство ужаса отбросило меня к конторке. Судорожно сжатая от отвращения рука отталкивала от себя воспоминание о прикосновении, точно я дотронулся до какого-то омерзительного паука; с размаху я толкнул рукой крысоловку, и она упала.

Перепуганная крыса снова запрыгала в клетке, бросаясь на прутья, кусала их и завертелась, точно одержимая бесом… Мои вылезавшие из орбит глаза беспрестанно переходили с шильника на млекопитающее, с этого все время извивавшегося, словно тоненький черный уж, стебля на крысу, у которой больше не было хвоста.

Ее рана зажила, но, как след другого опыта, за несчастной крысой тащился остаток развязавшегося от ее прыжков пояса, которым был привязан вставленный в ее изрезанный бок зеленый отросток.

Впрочем, этот отросток показался мне обесцвеченным. Значит, Лерн не ограничился тем, что я видел. Он шел все дальше по пути опытов. Теперь он скрещивал между собой животных высшего порядка и растения… Дядюшка, который одновременно вырос и низко пал в моих глазах, внушал мне теперь отвращение и трепет, словно злой дух.

Но все же его произведения вызывали скорее омерзение, нежели уважение, и мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы заставить себя продолжить осмотр их.

А они стоили этого даже в том случае, если бы оказались фантомами. То, что ожидало меня дальше, превосходило кошмары сумасшедшего. Конечно, это было ужасно, но нашлись и смешные стороны: это было нечто шуточно-зловещее.

Кто из пациентов был ужаснее в этом отношении? Морская свинка, лягушка или кустарник?

Морская свинка, если быть справедливым, может быть, и не представляла собой ничего особенно замечательного. Весьма возможно, что ее шкурка была так травянисто-зелена из-за отражения всех этих растений. Вполне допустимо.

Но лягушка? А кустарники? Что подумать о ней и о них?

Она, эта зеленая лягушка, с ее четырьмя лапками, вкопанными в чернозем, с безучастным и угрюмым видом, с опущенными веками была посажена в горшок, как растение, вросшее в землю корнями.

Кустарники – финиковые пальмы. Сначала они не шевелились. Затем – я готов поклясться, что никакого ветра не было, – они задвигались во всех направлениях. Их широкие листья раскачивались очень медленно… и мне даже показалось, что я слышу… но в этом я не могу поклясться. Да, стебли раскачивались, причем листья сближались и расходились при каждом движении; вдруг они схватились друг за друга своими широкими зелеными пальцами и конвульсивно обнялись – в бешенстве или в припадке страсти, для борьбы или любовных объятий, почем знать?

Ведь движение одно и то же как в том, так и в другом случае.

Рядом с лягушкой стоял белый фарфоровый сосуд, наполненный бесцветной жидкостью, в которой торчал шприц Праваца. Около кустарника находился такой же шприц и такой же сосуд, но в нем была запекшаяся жидкость темно-красного цвета. Я решил, что в первом сосуде находился древесный сок, а во втором – кровь.

Листья пальмы разошлись в разные стороны, я протянул к ним свою дрожащую руку и под мягкой и теплой поверхностью стебля почувствовал легкие удары, ритмично повторявшиеся, как удары пульса…

Впоследствии мне часто приходилось слышать, что можно чувствовать удары собственного пульса, пробуя сосчитать чужой, и весьма вероятно, что мое лихорадочное состояние могло усилить сердцебиение; но в тот-то момент разве я мог сомневаться в своих ощущениях?!.. Тем более что продолжение этой истории не только не возбуждает сомнений в правильности моих выводов, скорее наоборот – подтверждает самые смелые предположения. Я не знаю, служат ли сила и ясность воспоминаний в сомнительных случаях галлюцинаций доказательством заболевания или наоборот; я-то по крайней мере совершенно ясно и точно помню картину этого уродства, появлявшегося на фоне разбросанных в беспорядке полотенец, салфеток, бинтов и сосудов, при блеске лежавших тут и там стальных инструментов.

Больше не на что было смотреть. Я обыскал все углы. Нет, не на что. Я проследил шаг за шагом все стадии работы моего дядюшки и по странному, счастливому стечению обстоятельств в том порядке, в котором было необходимо, чтобы нарисовать себе стройную картину его успехов.

* * *

Я без помех вернулся в замок и пробрался к себе в комнату. Там силы, поддерживавшиеся нервным возбуждением, покинули меня. Раздеваясь, я старался, хотя это мне не удавалось, мысленно восстановить этапы моего приключения. Все это уже начинало казаться мне отвратительным сном, и я не верил сам себе. Разве растительное царство могло смешиваться с животным? Что за чепуха! Если даже существуют полипы-растения и полипы-животные, то все же что общего, например, у обыкновенного животного с обыкновенным растением? Тут я почувствовал жгучую боль в большом пальце правой руки: я увидел маленькое беленькое пятнышко, окруженное порозовевшею опухолью. Должно быть, пробираясь по лесу, я укололся обо что-то. Я не мог решить, было ли это местью крапивы или муравья, и вспомнил, что, даже сделав микроскопический и химический анализ, я не мог бы вывести никакого заключения – до того их уколы и кислоты, выделяемые ими, тождественны. Этот факт напомнил мне о точках соприкосновения между этими двумя мирами; и так как успехи моего дядюшки лишили меня повода отрицать возможность достижения результата, то я стал размышлять дальше:

«В конце концов, Лерн попытался соединить растительное и животное царство и заставил их обменяться своими жизненными силами. Его попытка, несомненно прогрессивного характера, удалась. Но являются ли его опыты целью или средством? К чему он стремится? Я не вижу, какую пользу могут принести его опыты на практике. Следовательно, это не конечный результат его работ. Скажу больше – мне кажется, что последовательность его опытов указывает на стремление к какой-то более совершенной цели, которую я смутно подозреваю, не умея определить ее. Моя голова раскалывается от мигрени. Может быть, профессор ведет и другие исследования, знакомство с которыми разъясняет конечную цель?.. Ну, постараемся рассуждать логически. С одной стороны – Создатель, как я устал! – с одной стороны, я видел растения, привитые друг к другу; с другой стороны, дядюшка начинает смешивать растения с животными… Нет, я отказываюсь».

Мой утомленный мозг отказывался от дальнейших рассуждений. Я смутно почувствовал, что в этих экспериментах пропущено некое звено, или же оно помещается не в оранжерее. Мои веки отяжелели. Чем старательнее я строил посылки и выводил заключения, тем больше я запутывался. Ночное видение, серые здания, наконец, Эмма рассеивали мое внимание, вызывая страх, любопытство, желания; словом, вряд ли на какой-нибудь другой подушке покоилась голова, наполненная такой галиматьей.

Загадка!

Да, безусловно: загадка! И однако же, хотя меня по-прежнему окружали сфинксы, в рассеявшемся теперь тумане я различал их лица уже более отчетливо. И так как у одного из этих сфинксов было милое личико и грудь молодой женщины, я заснул с улыбкой на устах.

Глава 4

Жара и холод

Спящий хлеба не просит. Я проспал до следующего утра.

А между тем никогда я еще не отдыхал так плохо. Воспоминание о целом дне тряски в автомобиле тревожило мой покой; и во сне я продолжал чувствовать толчки и крутые повороты. Потом меня посетил целый мир сказочных чудес: Броселианд, как лес у Шекспира, вдруг пришел в движение, причем большая часть деревьев шествовала попарно, обнявшись; береза, напоминавшая копье, сказала мне речь по-немецки, а я с трудом мог расслышать, что она говорит, потому что кругом пели цветы, растения упорно и настойчиво лаяли, а большие деревья от времени до времени рычали.

Когда я проснулся, я продолжал слышать всю эту какофонию наяву, точно в фонографе, и страшно рассердился на себя за то, что не исследовал поподробнее оранжерею; мне казалось, что более тщательный и, главное, хладнокровный осмотр дал бы мне более ценные данные. Я сурово корил себя за вчерашнюю торопливость и свое нервничанье… А почему не попытаться исправить ошибку? Может быть, еще не слишком поздно…

Заложив руки за спину, с папироской в зубах, я отправился прогуляться и словно невзначай прошел мимо входа в оранжерею.

Дверь оказалась запертой.

Выходит, я упустил единственный случай все разузнать – да, я чувствовал, что больше такой возможности может не представиться. Вот же трус, трус!

Чтобы не возбуждать подозрений, я миновал это запретное место, даже не замедлив шага, и теперь шел по аллее, ведущей к серым зданиям. В покрывавшей аллею траве была заметна протоптанная тропинка, указывавшая на то, что ею пользуются часто.

Пройдя несколько шагов, я увидел шедшего мне навстречу дядюшку. Не подлежало никакому сомнению, что он подстерегал меня. У него был очень радостный вид. Когда его выцветшее лицо улыбалось, он больше походил на себя в молодости. Это приветливое выражение успокоило меня: значит, моя шалость прошла незамеченной.

– Ну что, милый племянник, – сказал он почти дружественно, – готов держать пари, что ты уже и сам убедился – место не из веселых… Вскоре будешь сыт по горло своими сентиментальными прогулками по дну этой кастрюли.

– Что вы, дядюшка! Я всегда любил Фонваль не за его местоположение, а как любят почтенного друга, ну, или предка, если хотите. Фонваль для меня – словно член семьи. Вы и сами знаете, что я часто играл на его лужайках, прятался в кустах – для меня это точно дедушка, качавший меня в детстве на коленях, почти как… – я решил прибегнуть к лести, – почти как вы, дядюшка!

– Да-да, – уклончиво пробормотал Лерн. – И все равно Фонваль тебе быстро надоест.

– Ошибаетесь. Уверяю вас, фонвальский парк – мой земной рай!

– Ты совершенно прав: так оно и есть, – подтвердил он, рассмеявшись. – И запретные плоды растут прямо на его территории. На каждом шагу ты будешь наталкиваться на древо жизни и древо познания, к которым не должен прикасаться. Это опасно. На твоем месте я бы почаще выезжал в этой твоей механической коляске. Ах, будь такая в распоряжении Адама!..

– Но, дядюшка, ведь за воротами лабиринт…

– Что ж, – весело воскликнул профессор, – я буду сопровождать тебя и показывать дорогу. К тому же было бы любопытно взглянуть, как функционирует одна из машин… как их там…

– Они называются автомобили, дядюшка.

– Ну да, автомобили. – Его немецкий акцент придавал этому слову, и без того не слишком короткому, широту, тяжесть, неподвижность собора.

Мы шли бок о бок к сараю. Бесспорно, дядюшка, скрепя сердце решив примириться с моим вторжением, был мило настроен. Тем не менее чем дольше держалось его хорошее настроение, тем больше оно меня злило. У моих дерзких планов становилось меньше оправданий. Может быть, я совершенно отказался бы от них, если бы не влечение к Эмме, которое толкало меня поступать назло ее деспотическому тюремщику. А кроме того, был ли он искренен? И не для того ли, чтобы побудить меня сдержать данное слово, он сказал мне, подходя к импровизированному гаражу:

– Николя, я много думал обо всей этой ситуации и пришел к заключению, что ты и в самом деле мог бы принести в будущем пользу, так что хочу узнать тебя получше. Раз ты собираешься пробыть здесь несколько дней, мы будем часто беседовать. По утрам я не слишком занят – будем проводить время вместе, гулять пешком или выезжать в твоей коляске и знакомиться друг с другом. Только не забывай о данных мне обещаниях.

Я молча кивнул.

«В конце концов, – подумал я, – кажется, он и впрямь намерен когда-нибудь обнародовать результаты своих исследований. Возможно, он преследует благую цель, даже если средства ее достижения несколько сомнительны. Наверное, он только их и хочет скрыть, пока не добьется чего-либо конкретного: рассчитывает, что блеск открытия оправдает варварство его методов и вынудит общество закрыть на них глаза… Лишь бы только конечный результат оправдал эти методы и о них никто никогда не узнал. С другой стороны, может, Лерн и в самом деле боится конкуренции? Возможно же и такое, почему нет?»

Все это я передумал в то время, как перелил в бак моей милой машины канистру бензина, которая по счастливой случайности оказалась у меня в запасе.

Лерн сел рядом со мной. Он указал мне прямую дорогу, проложенную вдоль одного из утесов ущелья, замаскированную ложными поперечными дорожками. Сначала я удивился, что дядюшка открыл мне этот короткий путь, но, взвесив все обстоятельства, я подумал, что ведь этим самым он указывает, как мне скорее уехать отсюда. А разве это не было его самым заветным желанием!

Милейший дядюшка! Из-за своего замкнутого, целиком сосредоточенного на ученых занятиях образа жизни он проявлял трогательное невежество в области автомобилизма. Положим, все ученые относятся так к тому, что прямо не касается узкой сферы их интересов. Мой физиолог был младенцем в области механики. Хорошо еще, что он имел самое общее представление о принципах этого удобного, бесшумного и быстрого способа передвижения, которым он восторгался.

На опушке леса он сказал:

– Остановимся здесь, если ты не против. Объясни мне принцип работы этой машины – она просто чудесная. Дальше этого места я не выбираюсь – я уже старый безумец. Дальше, если пожелаешь, поедешь потом один.

Я начал объяснения, демонстрируя машину. При этом я заметил, что клаксон пострадал незначительно и что поправить его ничего не стоило. Два винтика и кусок железной проволоки вернули ему оглушительный голос. Лерн, слушая клаксон, проявлял признаки наивного восторга. Я стал продолжать свою лекцию, и дядюшка, по мере того как я говорил, слушал все увлеченнее.

И в самом деле, автомобили вполне заслуживают самого серьезного интереса. Если в течение трех последних лет моторы изменились мало, то остальные части автомобиля и материал, из которого он изготовлен, были значительно усовершенствованы. Для постройки, например, моей машины, весь груз которой заключался в запасных баках с бензином, не было употреблено ни кусочка дерева. Моя восьмидесятисильная машина представляла собой замечательную мастерскую для поглощения пространства, построенную целиком из меди, стали, никеля и алюминия. Великое изобретение нашей эпохи было к ней применено; я говорю о том, что она покоилась не на пневматических, а на рессорных колесах, удивительно эластичных. Сегодня это кажется обыденным явлением, но еще совсем недавно это новшество возбуждало всеобщее изумление.

Но самым замечательным в моей машине было, на мой взгляд, то усовершенствование, которого конструкторы добились настолько постепенно, что никто и не замечает, как оно изо дня в день становится все более востребованным, а именно – автоматизм.

Первая «коляска без лошадей» была загромождена рычагами, педалями, рукоятками и воланами, необходимыми, чтобы управлять ею; кранами и аппаратами для смазывания, без которых мотор не мог работать. Но с каждым новым поколением автомобилей они все больше и больше упрощались. Мало-помалу исчезли все рукоятки, требовавшие постоянного и многообразного вмешательства человека. В наши дни органы автомобиля сделались автоматическими и механизм регулируется механизмом. Теперь шофер, в сущности говоря, кормчий: раз машина пущена в ход, она сама влечет себя вперед; разбуженная, она снова заснет только по приказанию. Словом, как заметил Лерн, современный автомобиль обладает всеми свойствами спинного мозга: инстинктом и рефлексами. В нем происходят произвольные движения наряду с движениями, вызванными разумом проводника, который становится, так сказать, мозгом автомобиля. Из этого центра идут распоряжения желаемого маневрирования, которые передаются по металлическим нервам – стальным мускулам.

– К тому же, – добавил дядюшка, – сходство между этой коляской и позвоночным животным просто потрясающее.

Тут Лерн вступал в свою знакомую область. Я весь обратился в слух. Он продолжал:

– Мы уже нашли нервную и мышечную систему – их представляют рычаги управления, передачи и ускорения. Но, Николя, разве шасси не уподобляется скелету человека, к которому болты прикрепляются так же, как сухожилия… Жизненная сила, кровь – это бензин, циркулирующий по медным артериям… Карбюратор дышит – это легкое: вместо того чтобы снабжать кровь кислородом, он распыляет эссенцию, вот и все… Капот похож на грудную клетку, в которой ритмично бьется сердце… Наши сочленения так же помещаются в жидкости, как и машинные в масле… А вот и защищенные крышкой-кожей резервуары, так же требующие пищи и насыщающиеся, как и желудок… Вот фосфоресцирующие, как у диких зверей, но пока еще не обладающие даром зрения глаза-фары; клаксон – это голос; вот выводная трубка, которую я, пожалуй, не буду ни с чем сравнивать, чтобы не задеть твоих чувств… Словом, чтобы сделаться большим, глухим, бесчувственным и бесплодным зверем, лишенным вкуса и обоняния, твоей машине недостает только мозга, роль которого порой исполняет твой.

– Настоящий музей увечий и недугов! – заметил я, расхохотавшись.

– Хм, – пробормотал Лерн. – Автомобиль, кстати, приспособлен лучше нас. Подумай об этой воде, которая охлаждает его: какое прекрасное средство от лихорадки… А сколько лет может держаться такая оболочка, если организовать за ней надлежащий уход, – ее ведь можно чинить без конца… Автомобиль всегда можно вылечить; разве ты только что не вернул голос его глотке? С такой же легкостью ты мог бы заменить и его глаза.

Профессор распалялся все больше и больше.

– Это могучее и грозное тело! – воскликнул он. – Но тело, которое позволяет себя надеть; это доспехи, обладатель которых чувствует себя защищенным; это броня, увеличивающая силу и быстроту. Да что там говорить – в этой броне вы словно марсиане Уэллса в их треножных цилиндрах; вы теперь – головной мозг какого-то искусственного, колоссального монстра!

– В сущности, дядюшка, все машины такими являются.

– Нет! Не в столь полной мере. За исключением внешнего вида – которому и близко не соответствует ни одно животное, – автомобиль представляет собой самый удачный из всех автоматов. Он точнее сделан по нашему подобию, чем любой похожий на живых людей заводной манекен Мельцеля или Вокансона, потому что те под человеческой оболочкой скрывают заводную куклу, с которой нельзя поставить на одну доску даже организм улитки. Тогда как автомобиль…

Он отошел на несколько шагов и, окинув машину нежным взглядом, воскликнул:

– Восхитительное создание! До чего же велик человеческий гений!

«Да, – подумал я, – в акте творения кроется совсем иная красота, чем в твоих зловещих смешениях живого тела и плоти с бесчувственным деревом. Но в любом случае хорошо уже то, что ты готов это признать!»

* * *

Хотя было уже довольно поздно, я все же поехал в Грей-л’Аббей, чтобы пополнить запасы бензина, и хотя Лерн и был большим рутинером, но он до того увлекся автомобилем, что решился переступить через традиционную границу своих прогулок и сопровождал меня.

Затем мы направились обратно в Фонваль.

Дядюшка, увлекшись, как всякий новичок, все время нагибался вперед и ощупывал железную покрышку мотора, потом он разобрал автоматическую масленку. В то же время он задавал мне бездну вопросов, и мне пришлось посвятить его во все мельчайшие подробности устройства моей машины; все это он усваивал с невероятной быстротой и точностью.

– Слушай, Николя, включи-ка клаксон… Теперь скинь скорость… остановись… поезжай снова… быстрее… Довольно! Притормози… теперь задний ход… Стой!.. Право же, это просто поразительно!

Он смеялся от восторга, вечно надутое лицо похорошело. Любой, кто увидел бы нас, принял бы за двух задушевных друзей. Возможно, в тот момент мы таковыми и были… Я уже предвкушал тот час, когда благодаря моему авто с ковшеобразными сиденьями Лерн, быть может, откроет мне свои тайны.

Он сохранил свое прекрасное расположение духа до самого приезда в замок; соседство таинственных зданий нисколько его не смущало; настроение его переменилось только тогда, когда он вошел в столовую. Тут Лерн вдруг нахмурился: появилась Эмма. Мне показалось, будто муж тетушки Лидивины испарился вместе с дядюшкиной улыбкой, а его место занял старый сварливый профессор, недовольный нашим присутствием. Тогда я почувствовал, как мало значат для него все его будущие открытия в сравнении с этой очаровательной женщиной, и если он стремился к славе и богатству, то только для того, чтобы иметь возможность удержать ее около себя.

Наверное, он ее любил такой же любовью, как и я: как испытывают голод и жажду – голод кожи и жажду тела. Он был скорее гурман, я же был голоднее – вот и вся разница между нами.

Да ну же, будем откровенны! Вы, Эльвира, вы, Беатриче, идеальные возлюбленные; сначала вы внушали лишь страсть. До того как писать в вашу честь стихи, вас просто желали, без всякой литературы, как… к чему искать лицемерные метафоры – как чечевичную похлебку или стакан чистой воды… Но для вас создали гармоничные рифмы, потому что вы сумели сделаться обожаемыми подругами, и с тех пор вас окружили этой утонченной нежностью, которая является вершиной нашего чувства, нашей восхитительной поправкой творения. Конечно, Лерн прав: человеческий гений велик. Но любовь человека доказывает это гораздо лучше, чем построенные им машины. Любовь – это очаровательно двойственный цветок, лучшая и самая удачная прививка сада нашей души, тонко сделанная и благоухающая искусно смягченным ароматом.

Вот… Но мы с Лерном увлеклись не таким цветком, а тем простым и безыскусственным, который является аллегорическим изображением продолжения рода человеческого. Единственная причина его существования – это плод, который он готовит. Его резкий, опьянявший нас запах был благовонным ядом, напоенным сладострастием и ревностью, в которой чувствуешь меньше любви к женщине, чем ненависти ко всем остальным мужчинам.

* * *

Барб приходила и уходила, прислуживая за столом черт знает как. Мы все молчали. Я избегал смотреть на очаровательную Эмму, убежденный, что мои взгляды были бы до того похожи на поцелуи, что это не могло бы укрыться от дядюшкиных глаз.

Она была теперь совершенно спокойна и рисовалась своим равнодушием; опершись голыми локтями на стол, положив голову на руки, она рассматривала в окно пастбище, на котором мычали коровы.

Мне хотелось бы по крайней мере смотреть на то же, на что смотрела моя возлюбленная; это сентиментальное общение на расстоянии утишило бы, как мне казалось, мое низменное стремление к более интимным встречам.

К несчастью, из моего окна не было видно пастбища, и мои глаза, блуждая без определенной цели, все время, помимо моей воли, останавливались на ее белых голых руках и колышущемся корсаже, трепетавшем сильнее, чем следовало бы.

Сильнее, чем следовало бы!

В то время как я объяснял это явление в свою пользу, Лерн в угрюмом молчании встал из-за стола.

Отодвинувшись, чтобы пропустить Эмму, которая, проходя, слегка задела меня, я почувствовал, что она вся дрожит; ноздри ее носа трепетали. Меня охватил прилив неудержимой радости. Разве можно было еще сомневаться, что я задел какие-то струны ее души?

Когда мы проходили мимо окна, Лерн похлопал меня по плечу и тихо произнес дрожащим от сдерживаемого смеха голосом – думаю, так в свое время говорили сатиры:

– Ха! Юпитер снова принялся за свое.

И он указал на быка, стоявшего посреди пастбища в возбужденном состоянии в окружении своего гарема.

* * *

В гостиной к дядюшке опять вернулось его отвратительное настроение. Он приказал Эмме отправиться в свою комнату, а мне, дав несколько книжек, категоричным тоном посоветовал пойти почитать в тени леса.

Мне оставалось лишь подчиниться.

«В конечном счете, – подумал я, призвав себя к повиновению, – если кто из нас и заслуживает жалости, то именно он».

* * *

То, что произошло следующей ночью, доказало, что это не совсем так, и значительно умерило мое чувство жалости к нему.

Случившееся расстроило меня тем более, что далеко не способствовало разъяснению тайны, а наоборот, само по себе казалось необъяснимым.

Вот в чем дело.

Я заснул спокойным сном, убаюканный мечтами об Эмме и радужными надеждами на успех. Но вместо забавных и легкомысленных снов мне привиделись нелепости предыдущей ночи: ревущие и лающие растения. Шум терзал меня во сне все сильнее; наконец гам сделался до того нестерпимым и казался до того реалистичным, что я вдруг проснулся.

Я горел и был весь в поту. В ушах продолжали звучать отголоски услышанного во сне пронзительного крика. Я слышал его не впервые… нет… я уже слышал его, этот крик… тогда… когда я ночевал в лабиринте… тогда он доносился издали… со стороны Фонваля…

Я приподнялся на руках. Комната была залита лунным светом. Все было тихо. Только мерное тиканье маятника часов равномерно нарушало тишину. Я опустил голову на подушку…

И вдруг под впечатлением внезапного чувства ужаса я завернулся с головой в одеяло, зажав уши руками: зловещий, неслыханный, сверхъестественный вой несся из парка в тишине ночи… Это было что-то душераздирающее, и действительность превосходила ночной кошмар.

Я подумал о большой чинаре, росшей против моего окна…

Я поднялся, приложив нечеловеческие усилия. И тут я услышал тявканье… сдавленное… что-то вроде заглушаемого лая… усиленно заглушаемого…

Ну что же? Ведь могла же это быть собака, черт побери!

В саду ничего… ничего, кроме чинары и уснувших деревьев.

Вой повторился с левой стороны. В окно – в другое окно я увидел то, что, казалось бы, все разъясняло. (Все-таки надо констатировать факт: мои слуховые впечатления во сне были вызваны криком, прозвучавшим наяву.)

Там спиной ко мне стояла изнуренная громадная собака. Она положила лапы на закрытые ставни моей бывшей комнаты и от времени до времени испускала отрывистый вой. Изнутри дома ей отвечало приглушенное тявканье; но был ли это действительно лай? А что, если мой слух, подозрительно настроенный теперь, ввел меня в заблуждение? Скорее это можно было назвать человеческим голосом, подражавшим собачьему лаю… Чем внимательнее я прислушивался, тем этот вывод казался мне неоспоримее… Ну конечно, нельзя было даже ошибаться так грубо; как я мог сомневаться? Это резало слух: какой-то странный шутник находился в моей комнате и забавлялся тем, что поддразнивал бедную собаку.

Впрочем, это ему удавалось: животное выказывало все признаки возрастающего ожесточения. Оно странно модулировало свой вой, придавая ему всякий раз другое, необыкновенное выражение ужасного отчаяния… Под конец оно стало царапать лапами ставни и кусать их. Я услышал хруст дерева в его мощных челюстях.

Вдруг животное застыло, шерсть поднялась на нем дыбом. Из комнаты внезапно послышалась грубая брань. Я узнал голос моего дядюшки, хотя не мог разобрать смысла его ругательства. Шутник, получив нагоняй, немедленно замолк. Ну как понять это противоречие: собака, ярость которой должна была бы утихнуть, теперь выходила из себя – ее шерсть до того ощетинилась, что стала похожа на ежиные иголки. Она, громко ворча, пошла вдоль стены, направляясь к средней входной двери замка.

Когда она дошла до этой двери, Лерн открыл ее.

Мое счастье, что я был осторожен и не поднял шторы: первый взгляд Лерна был направлен на мое окно.

Тихим голосом, дрожавшим от сдержанного гнева, профессор пробирал собаку, но с крыльца не сходил, и я понял, что он ее боится. А та все приближалась, ворча и уставившись на него своими горящими под широким лбом глазами. Лерн заговорил громче:

– На место! Грязное животное! – Далее последовало несколько иностранных слов. – Убирайся! – произнес он уже по-французски, так как собака продолжала приближаться. – Или ты хочешь, чтобы я тебя прибил?

У дядюшки был такой вид, словно он сходит с ума. При луне он казался еще бледнее.

«Она его разорвет, – подумал я. – У него нет с собой даже плети…»

– Назад, Нелли! Назад!

Нелли… Выходит, это была собака покинувшего дядю ученика? Сенбернар шотландца?

И действительно, вот снова послышались иностранные слова, и я, к своему большому удивлению, узнал, что мой дядюшка говорит по-английски.

Его гортанные ругательства будили ночную тишину.

Собака сжалась, приготовляясь к прыжку. Тогда Лерн, потеряв терпение, пригрозил ей револьвером, показывая другой рукой направление, куда он ее гнал.

Мне случалось видеть на охоте, как собака, в которую прицеливаются, убегает от ружья, смертоносную силу которого она знает. Но такой же эффект от пистолета показался мне менее банальным. Испытала ли раньше Нелли действие этого оружия? Это было возможно, но я больше верю в то, что она скорее поняла английские слова – язык Макбелла, – чем револьвер моего дядюшки.

Она утихла, точно от пения Орфея, сжалась и, опустив хвост, побежала к серым зданиям, по направлению, указанному ей Лерном. Он помчался вслед за нею, и ночная тень поглотила их обоих.

На моих настенных часах время, этот вечный Жнец, скосило еще несколько минут.

Вдали громко хлопнули двери.

Затем вернулся Лерн.

И снова воцарилась тишина.

* * *

Итак, в Фонвале находились еще два существа, о присутствии которых я до этой ночи не подозревал: Нелли, жалкий вид которой не давал повода считать ее счастливой, Нелли, брошенная, вероятно, своим хозяином во время его поспешного бегства отсюда, – и злобный шутник. Ибо этим последним явно не могла быть ни одна из женщин, ни кто-то из трех немцев; шутовской характер его проделки выдавал возраст: ребенок, только ребенок мог забавляться тем, чтобы дразнить собаку. Но насколько мне было известно, в этом крыле никто не проживал. Хотя нет: Лерн же сам сказал мне: «Твоя комната занята». Кто же в ней обитал?

Ничего, это я выясню.

Если скрытое от меня присутствие Нелли в серых зданиях подстрекало еще больше мое любопытство по отношению к этим и без того заинтриговавшим меня строениям, то закрытые помещения замка неожиданно стали для меня новой целью.

Что ж, теперь я знал, что следует делать.

И так как перспектива охоты за тайной разжигала во мне лихорадку, какое-то необъяснимое предчувствие подсказало мне, что я поступлю мудро, если сначала доведу до благополучного конца одно дело, нарушив первый запрет Лерна, прежде чем приступлю ко второму. «Узнаем сперва суть его предприятий, – говорила мне совесть, – они подозрительны, а потом уже, совершенно спокойно, займемся любовными делами».

И почему я не последовал этому здравому совету? Но голос совести тих, и я спрошу вас: кто услышит его, когда во все горло начинает кричать страсть?

Глава 5

Сумасшедший

Неделю спустя. Я притаился в засаде за дверью моей бывшей комнаты – желтой, – припав глазом к замочной скважине.

* * *

Позавчера я уже приходил сюда, но не хватило времени для наблюдений.

Ха! Проникнуть в эту часть здания было не так-то и просто. Никогда еще левое крыло Фонваля не запиралось столь ревностно, разве что в те годы, когда тут были монастырские кельи.

Как я туда пробрался? Ужасно нелепым путем. Чтобы попасть из общей прихожей в желтую комнату, нужно пройти через большой зал и бильярдную. Рядом с бильярдной находится будуар, а с правой стороны от будуара как раз и помещается желтая комната, окна которой выходят в парк. И вот третьего дня, пользуясь случайно выпавшей на мою долю минутой свободы, я попробовал отпереть дверь в зал разными ключами, вынутыми мною из других дверей. Я уже начал терять веру в успех, но тут вдруг язычок замка поддался. Я открыл дверь и в слабом свете, проникавшем через закрытые ставни, увидел целую анфиладу комнат.

На пороге каждой я узнавал ей одной свойственный запах, еще больше, чем прежде, отдававший плесенью и напоенный прошлым, если его можно обонять… Повсюду пыль. Я на цыпочках шел по следу засохшей грязи, оставленной сапогами многих людей. Мышь пробежала по залу. На бильярде три шара, красный и два белых – слоновой кости – образовали равнобедренный треугольник; я мысленно обдумал удар и рассчитал, с какой стороны и с какой силой надо ударить свой шар, чтобы попасть им в оба. Вошел в будуар; остановившиеся часы показывали полдень – или полночь. Все мои чувства поразительным образом обострились.

Впрочем, едва я успел увидеть, что дверь в желтую комнату заперта, как какой-то шум заставил меня поспешно вернуться в прихожую.

Шутка могла окончиться очень плохо. Хотя Лерн и был занят работой в сером здании, но он знал, что я нахожусь в замке, а в таких случаях он часто неожиданно возвращался, чтобы посмотреть, что я делаю. Я решил, что разумнее будет отложить осмотр.

Мне необходимо было обеспечить себе час полной свободы. Я придумал следующую уловку.

Я отправился в Грей-л’Аббей и накупил там всяких туалетных принадлежностей, которые запрятал в чаще леса, недалеко от парка.

На следующий день за завтраком я обратился к Лерну и Эмме:

– Я еду в Грей после завтрака. Надеюсь, что мне удастся достать некоторые вещи, которые мне необходимы. Если не достану, придется доехать до Нантеля. Вам ничего не нужно купить?

На мое счастье, им ничего не было нужно, иначе вся моя комбинация рухнула бы и все пошло бы прахом.

Таким образом, мне достаточно было пятнадцати минут, чтобы привезти покупки из леса, а между тем, для того чтобы съездить в Грей, походить там по магазинам и вернуться обратно, надо было потратить больше часа. Следовательно, в моем распоряжении был целый час, что и требовалось.

Я выезжаю, прячу свой автомобиль в чаще около своих покупок, потом возвращаюсь в сад, перебравшись через стену: плющ с одной стороны, беседка из виноградных лоз – с другой упрощают мою задачу.

Прокрадываюсь вдоль стены замка, добираюсь до входа, проскальзываю в вестибюль.

Через несколько мгновений я уже в зале. Тщательно закрываю за собой дверь – на случай бегства из предосторожности на ключ ее все же не запираю.

А теперь – к делу! Припадаю глазом к замочной скважине.

* * *

Отверстие довольно широкое. Я словно смотрю через амбразуру, в которую задувает резкий северный ветер. И какова же открывшаяся моему взору картина?

Комната в полумраке. Косой луч солнца, прокравшийся сквозь решетчатый ставень, как бы подпирает окно своим сверкающим снопом, в котором вьются мириады пылинок. На ковре видна тень решетки всего ставня. Все остальное в тени: конура, комната бедняка! Платье разбросано. На полу – тарелка с объедками; рядом какая-то мерзость… Больше похоже на тюремную камеру. Кровать… Ага! Кто это на ней шевелится?

А вот и он – узник.

Какой-то мужчина.

Он лежит на животе, среди разбросанных в страшном беспорядке подушек, матрасов и пуховиков, положив голову на скрещенные руки. Он одет в ночную рубашку и панталоны. Не бритая несколько недель борода и волосы – довольно короткие – белокурого, почти белесого цвета.

Я где-то видел это лицо… Нет… С тех пор как я услышал ночью этот ужасный, пронзительный крик, меня преследуют всякие дикие мысли… Я никогда не видел этого одутловатого лица, этого гибкого тела, я никогда не встречался с этим пухлым молодым человеком… никогда… Выражение его глаз довольно добродушно; глупо, но добродушно… Гм… Какое безразличное выражение лица. Это, должно быть, здоровый лентяй…

Пленник дремлет довольно спокойно: ему надоедают мухи. Он отгоняет их внезапным неуклюжим движением; изредка приоткрывает глаза, следит с минуту ленивым взглядом за их полетом и снова засыпает; иногда, охваченный внезапным припадком ярости, он мотает взлохмаченной головой из стороны в сторону, пытаясь поймать зубами надоедливых насекомых.

Сумасшедший!

В доме дядюшки живет какой-то безумец! Но кто он такой?

Я почти прикасаюсь глазом к скважине… Глаз утомился. Попробовав посмотреть другим, который несколько близорук, я увидел мутную картину. Это отверстие невероятно узко… Черт его побери! Я со стуком ударился о дверь…

Сумасшедший вскочил на ноги. Какой он маленький! Вот он идет в мою сторону… А что, если он попробует вырваться?.. Ну вот еще! Он бросается на землю у двери, обнюхивает ее и ворчит… Бедный малый, на него жалко смотреть…

Он ни о чем не догадался. Теперь он присел и, весь испещренный полосами солнечного света, проникающего сквозь решетчатый ставень, стал лучше виден.

Кожа рук и лица сплошь покрыта розоватыми крапинками, точно следами от заживших царапин. Можно подумать, что он раньше здорово с кем-то подрался; но – вот это будет посерьезнее! – длинный, фиолетового цвета след, идущий от одного виска к другому под волосами, огибает череп сзади. Он до странности напоминает рубец… Этого человека пытали! Я не могу понять, какому испытанию Лерн его подверг или какое мщение он для него придумал, но… Ах, палач!

Внезапно в моем мозгу выстраивается следующая цепочка: я мысленно сопоставляю индейский профиль моего дядюшки, поразительную шевелюру Эммы, белокурые волосы сумасшедшего и зеленую шерсть крысы. Не ищет ли Лерн способа прививать лысым волосатые скальпы? Не это ли его знаменитое предприятие, сулящее такие выгоды?.. Но я немедленно понимаю, насколько мое предположение глупо. Тому нет никаких подтверждений. Кроме того, этот несчастный не был скальпирован: ведь тогда рубец должен был бы описать полный круг. А разве он не мог сойти с ума от какого-нибудь несчастного случая, от удара головой например?

Он – сумасшедший, но не опасный: тихое помешательство. И, решительно, у него хорошее выражение лица.

Иногда даже в его глазах сверкает искра разума… Он, наверное, кое-что знает, я убежден в этом… Я уверен, что, если его осторожно расспросить, он ответит. А что, если попробую на авось?..

Дверь закрыта только с моей стороны, и то всего лишь на задвижку. Я отодвигаю ее решительным движением руки. Но не успел я еще войти в желтую комнату, как заключенный, нагнув голову, бросается вперед, ударяет меня в живот, опрокидывает меня, падает сам, поднимается и удирает, тявкая по-собачьи; вот почему я в ту ночь принял его за проказника.

Быстрота его движений сбила меня с толку. Как ему удалось так меня обморочить? Что за странная мысль броситься на меня, нагнув голову?.. Несмотря на внезапность нападения, я быстро вскочил. Я чуть с ума не сошел от испуга и неожиданности. Сумасшедший, выпущенный на свободу идиотом, которого он погубит! О!.. Пропал Николя, погиб, брат; это не подлежит ни малейшему сомнению… Не лучше ли и мне удрать по-английски, не прощаясь, чем пытаться догнать беглеца? Да и какую пользу это теперь принесет?.. Да, но Эмма! А секрет? Ну, будь что будет, попробую догнать его, черт возьми!

И вот я мчусь по пятам незнакомца.

Лишь бы он не побежал в сторону серых зданий!.. К счастью, он бежит в противоположном направлении. Все равно всякий может нас заметить… Мой беглец несется, подпрыгивая, очень радостный. Он углубляется в парк. Слава богу! Проклятое животное хоть не кричит больше, и то хорошо… Ай, кто там?.. Нет – это статуя!.. Надо догнать его поскорее. Стоит ему сделать неудачный поворот, и я конченый человек… Ну и весело же он настроен, дуралей!.. Ах, черт возьми, если он будет двигаться дальше в том же направлении, он обогнет парк кругом, и нам придется пробежать мимо серых зданий, у самых окон Лерна. Да будут благословенны деревья, которые пока еще скрывают нас. Скорее!.. Ах боже мой, а дверь-то в зал, которую я забыл закрыть… Скорее, скорее!..

Беглец не знает, кто его преследует, – он ни разу не оглянулся: ему трудно бежать, потому что он босиком, он замедляет бег; я настигаю его…

Он остановился на минутку, обнюхал воздух и побежал дальше. Но я уже близок к нему. Он бросился в кусты, налево, к утесам… Я за ним… Я от него в десяти метрах. Он пробирается сквозь густые кусты, не обращая внимания на царапины. Я мчусь по его следам. Ветви хлещут его по лицу, шипы вонзаются в тело, он жалобно подвывает, задевая за них. Почему же он не раздвигает их? Он мог бы избежать царапин. Утес недалеко. Мы бежим прямо на него. Честное слово, мне начинает казаться, что моя дичь прекрасно знает, куда и зачем бежит… Я вижу его спину… не всегда… тогда мне приходится ориентироваться по треску сучьев.

Наконец на фоне скалы возникает его узкая голова. Он совершенно неподвижен.

Бесшумно прокрадываюсь вперед. Еще секунда – и я на него наброшусь. Но тут он делает нечто такое, что я замираю на краю ограниченной с одной стороны скалистой стеной лужайки, в центре которой он находится.

Он опустился на колени и яростно царапает землю. Он срывает ногти и снова начинает подвывать, так же точно, как раньше, когда он раздирал себе лицо о кусты боярышника и тутового дерева. Комья долетают до меня; его судорожно сведенные руки роют землю быстрыми и правильными взмахами: он роет, стеная от боли, и по временам погружает в вырытую яму свой нос, насколько можно глубже, фыркает, мотая головой, и снова принимается за свое нелепое занятие. Я ясно вижу его ужасный рубец… А, какое мне дело до его сумасбродств?! Это подходящий момент, чтобы схватить его и увести с собой…

Я потихоньку, на цыпочках выхожу из своего укрытия. Скажите пожалуйста! Кто-то уже занимался здесь раскопками: кучка посеревшей земли доказывает это; блондин, по-видимому, только возобновил раньше начатую и брошенную работу. Ну да это не важно…

Собираюсь с силами, готовлюсь к прыжку.

В этот миг человек издает довольное ворчание, и что же я вижу на дне вырытой им ямки? Откопанный им старый башмак! И он так рад этой находке, бедняга!

Прыгаю – и вот уже держу его, этого типа! Проклятье! Он оборачивается, отталкивает меня, но – нет, я не позволю ему вырваться… Странно… До чего же неловко он управляется со своими руками… Ай! Кусаться вздумал, кретин?

Сжимаю его так, что едва не душу. Видно, что он никогда не боролся. Но все же я еще не победил… Удастся ли? Неловкий шаг: угодил в ямку – наступаю на старый башмак. О ужас! В нем, внутри, что-то есть – нечто удерживающее его в земле. Чувствую, что задыхаюсь… Что может больше напоминать ногу, как не башмак?

С этим нужно кончать. Каждая минута промедления может стоить мне жизни.

Обхватив друг друга руками, мы стоим, опершись о скалу, лицом друг к другу, оба задыхающиеся, оба одинаково сильные… Идея: я широко раскрываю глаза и придаю им грозное выражение, точно собираюсь отругать ребенка или укротить зверя. Тот немедленно оседает, разжимает объятия… даже лижет мне руки в знак повиновения… какая гадость!..

– Ну всё, пойдем!

Я тащу его. Башмак – с резинками по бокам – торчит носком кверху. Он не похож на несчастный истрепанный башмак, брошенный на большой дороге. Но тем больше отвращения он внушает. Его продолжение, прикрепляющее его к земле, мало видно. Виден только кусочек трико. Может быть, это носок?.. Сумасшедший тоже оглядывается посмотреть на него.

– Давай, дружище, бегом!

Мой спутник повинуется благодаря бросаемым мною повелительным взглядам, и мы бежим со всех ног.

Боже! Что произошло в замке за время нашего отсутствия?

Да ровным счетом ничего!

* * *

Но когда мы входили в прихожую, я услышал, что на верхнем этаже разговаривали Эмма и Барб. Они начинали спускаться с лестницы в тот момент, когда знаменитая дверь зала, закрывшись за нами, успокоила мою тревогу и возбудила новую в моей душе.

В самом деле, каким путем улизнуть мне, после того как я запру помешанного, чтобы женщины меня не заметили?

Вернувшись на цыпочках к дверям зала, я прислушался, приложив ухо к створке, чтобы понять, в какую сторону они направятся. Но вдруг я стал отступать, пятясь от двери, ища убежища, ширмы, куда бы спрятаться… делая руками движения утопающего… еле сдерживаясь, чтобы не закричать во весь голос…

Кто-то пытался открыть дверь ключом.

Моим? Забытым мною в замке и украденным за время моего отсутствия? А вот и нет, мой находился при мне, в кармане пиджака, куда я сунул его, вернувшись.

Но тогда…

Покрытая патиной дверная ручка медленно повернулась. Кто-то вот-вот войдет. Но кто? Немцы? Лерн?

Эмма!

Эмма, увидевшая пустую комнату. Возможно, одна из широких шелковых портьер шевелилась – шевелилась от мелкой дрожи, – но она этого не заметила.

Позади нее держалась Барб. Молодая женщина вполголоса приказала ей:

– Оставайся тут и следи за садом. Поступишь так же, как и в прошлый раз, – тогда ты все сделала верно. Как только старик выйдет из лаборатории, дай мне знать, кашлянув.

– Меня тревожит не он, – ответила испуганная Барб. – Уверена, сейчас он совершенно спокоен, так что до вечера мы его не увидим. Но вот если вдруг пожалует Николя…

Выходит, серые здания назывались лабораторией. Так вот за какое слово профессор заткнул служанке рот пощечиной! Мои познания расширялись.

– Повторяю еще раз, – раздраженным тоном заметила Эмма, – бояться совершенно нечего. Да и вообще, это же не в первый раз, правда?

– Да, но тогда не было Николя.

– Хватит уже! Делай, что тебе велят!

Барб с недовольным видом отправилась на свой пост.

Эмма постояла несколько минут неподвижно, прислушиваясь. Хороша! О, хороша, как Вампир Сладострастия! А ведь я видел только силуэт на ярком прямоугольнике открытой двери, тень без движения… но гибкая, как само движение.

Мне всегда казалось, что Эмма остановилась во время пляски, но каким-то колдовским образом, неподвижная, она продолжает свой танец, до того гармоничен был ее вид; она блистала красотой сладострастных баядерок, знающих только танец любви, все па, все движения которого: повороты, малейшие жесты – говорят лишь о любовных восторгах…

Кровь закипела в моих жилах. Меня охватило страшное волнение, вся кровь прилила к мозгу. Эмма у сумасшедшего!.. Все это блаженство станет добычей этого скота… Я готов был убить ее на месте…

Вы говорите, что я ничего не знал, что я делал ни на чем не основанные предположения? Вы, значит, не знаете эту странную походку, этот хитрый и в то же время жадный блеск глаз, который появляется у женщин, пробирающихся потихоньку к своему любовнику… Посмотрите, она двинулась вперед. Ну что же?.. Разве не хватило бы одного взгляда, чтобы угадать, куда и зачем она шла?.. Весь ее вид кричал об этом! Все обличало в ней радость надежды и болезненную необходимость, что уже само по себе является наслаждением!.. Но я не хочу ни описывать это дьявольское тело, ни переводить непристойный язык его движений. Не ждите от меня, что я стану рисовать портрет женщины, стремящейся к своему любовнику из чисто животного чувства. Потому что – мне мерзко писать об этом! – именно такой она и была. Порой восприятие обостряется, когда человек находится под влиянием какого-нибудь захватившего его целиком видения или ощущения. Так, например, слушая какую-нибудь необыкновенную музыку, мы целиком обращаемся в слух, слушаем и глазами, и ртом, и носом – словом, всем своим существом. Так и эта влюбленная женщина олицетворяла собой не что иное, как блистающий счастьем пол – саму Афродиту.

Это привело меня в бешенство.

Спеша к своему гнусному любовнику, красавица задела юбкой портьеру, за которой я прятался.

Я преградил ей путь.

Она вскрикнула в страшном испуге. Мне казалось, что она сейчас упадет в обморок. Влетела Барб с перекошенным от ужаса лицом и… моментально испарилась. Тогда я по глупости выдал причину своего поступка:

– Зачем вы идете туда, к тому безумцу? – Прерывавшийся на каждом слове, мой голос звучал глухо и свирепо. – Признайтесь: зачем? Да скажите же, бога ради!

Я набросился на нее и принялся выкручивать ей запястья. Она тихо стонала, все ее очаровательное тело волнообразно колыхалось. Я сжимал теплые и упругие руки, точно хотел задушить двух голубков, и, впившись глазами в ее расширенные от страха зрачки, твердил:

– Зачем? Скажи мне! Зачем?

Надо же было быть таким наивным! Едва я перешел на «ты», как она вскинула голову, смерила меня взглядом с головы до ног и вызывающе бросила:

– И что же? Вы и сами прекрасно знаете, что Макбелл был моим любовником! Лерн достаточно ясно намекал на это в моем присутствии в день вашего приезда.

– Макбелл? Стало быть, сумасшедший – это он?

Эмма не ответила, но ее удивленный вид показал мне, что я совершил очередную оплошность, продемонстрировав свое невежество на сей счет.

– А что, я теперь не вправе любить его? – осведомилась она. – Уж не рассчитываете ли вы, случаем, запретить мне это?

Я еще крепче сжал ее руки:

– Так ты все еще его любишь?

– Больше чем когда-либо, слышите?

– Но ведь он превратился в тупое животное!

– Есть сумасшедшие, которые считают себя богом; Макбелл порой полагает, что он – собака, так что его безумие, возможно, и не столь уж серьезно. Да и потом…

Она загадочно улыбнулась. Я мог бы поклясться, что она задалась целью вывести меня из себя. Ее улыбка и эта неоконченная фраза нарисовали мне ужасную картину.

– Ехидная стерва!

Я схватил ее за горло и начал душить, выкрикивая ругательства ей прямо в лицо. Она могла считать себя погибшей и все-таки, полузадушенная, продолжала улыбаться… Это надо мной издевался не тот рот, который жадно целовал, сколько хотел, а другой; все мое бешенство обрушилось на него. Я отучу его улыбаться, он станет краснее и влажнее не от поцелуев… Моими челюстями овладело безумное желание кусать… Я был хуже сумасшедшего теперь… Всякие сумасбродства сделались мне понятными. Я бросился на насмешливо улыбавшиеся губы, которые скоро будут окровавленными и разодранными, не так ли?.. Да, как же!.. Мы стукнулись зубами, и это превратилось в поцелуй – таким, должно быть, был первый поцелуй у первобытных людей в пещере или болотной хижине, примитивный и грубый, скорее борьба, чем ласка, но все же поцелуй.

Потом сладострастная ласка разжала мои зубы, и продолжение этого дикого поцелуя было до того изысканно, что доказало присутствие в моей партнерше не только природного расположения к разврату, но и большую опытность.

Эти объятия повлекли за собой другие. Но в тот день мы должны были ограничиться самыми вульгарными из них; стоит ли говорить о тихом звоне, который издают пружины старого дивана от падения двух тел?

Надрывно кашляя, прибежала Барб – жутко несвоевременно и в то же время как нельзя кстати.

– Явился мсье! Вот-вот будет здесь!

Эмма вырвалась из моих рук. Она снова подпала под власть Лерна.

– Уходите! Скорее! – почти вскричала она. – Если он узнает, вам конец… и мне уже теперь, вероятно, тоже… О! Да уходите же!.. Беги, мой возлюбленный волчонок. Лерн способен на все!

* * *

И я почувствовал, что она говорит правду, потому что ее милые руки вдруг похолодели и затрепетали в моих, и губы ее, к которым я прижимал свои в прощальном поцелуе, дрожали от страха.

Страшно возбужденный неожиданной удачей, которая удесятерила мою силу, быстроту и ловкость, я быстро взобрался на беседку и соскочил с другой стороны стены.

Я нашел свой автомобиль в укрытии из зелени и побросал в него свои пакеты как попало. Я был идиотски счастлив. Эмма будет моей! Ах, какая любовница!.. Женщина, которая не поколебалась перед тем, чтобы утешить сделавшегося отвратительным друга… Но теперь я был ее избранником, в этом я не сомневался. Любить этого Макбелла? Чушь! Вздор! Она нарочно солгала, чтобы вывести меня из себя. Она просто чувствовала к нему жалость…

Кстати, каким образом шотландец сошел с ума? И почему Лерн скрывал это? Дядюшка уверял меня, что он уехал. Да и потом, зачем держать взаперти его собаку? Бедная Нелли! Теперь мне стали понятны ее страдание у окна и ее злоба к профессору: драма, столкнувшая Эмму, Лерна и Макбелла после того, как профессор накрыл их, вероятно, на месте преступления, произошла на глазах Нелли. Какая драма? Я узнаю, в чем дело: от любовника не должно быть секретов, а я скоро сделаюсь им. Прекрасно! Все устраивалось великолепно!

Моя радость проявляется обыкновенно в песне. Если я не ошибаюсь, я мурлыкал под нос сегидилью, веселый мотив которой вдруг оборвался при воспоминании о старом башмаке, внезапно вынырнувшем из памяти, как маска красной смерти на балу.

Настроение сразу упало. В моем мозгу зашло солнце: все потемнело, сделалось подозрительным, угрожающим; овладевшее мною мрачное настроение заставило меня принять за уверенность зловещие предположения, и даже образ пылкой Эммы не мог рассеять их погребального мрака. Погруженный в бездну страха перед неизвестным, я въехал в этот сад-могилу и замок – дом сумасшедших, где наряду с безумцем и трупом меня ожидала женщина-вамп.

Глава 6

Нелли, сенбернар

Несколько дней прошло без всяких происшествий. Ничто не удовлетворяло ни моей любви, ни моего любопытства. Лерн – может быть, у него возникли подозрения – старался занять все мое время.

Каждое утро он просил меня сопровождать его то пешком, то на автомобиле. Во время прогулок он занимался тем, что обсуждал какую-нибудь научную тему, задавая мне попутно целый ряд вопросов, точно он в самом деле хотел проверить и уяснить себе мои способности. Мы совершали долгие круговые прогулки на автомобиле. Пешком дядюшка всегда направлялся по дороге, ведущей прямо в Грей; в пылу спора он то и дело останавливался, но никогда не переступал опушки леса. Сплошь и рядом в середине оживленного спора, иногда в самом начале прогулки или поездки, Лерн внезапно решал вернуться домой, не доверяя тем, кого он оставлял в Фонвале.

Он же определял, как и чем мне заниматься после завтрака: то отправлял с каким-либо поручением в город или деревню, то заставлял меня проделать в одиночестве какую-нибудь экскурсию; приходилось без разговоров и возражений садиться в машину или надевать дорожные сапоги. Лерн присутствовал при моем отъезде или уходе, а вечером поджидал меня на пороге дома и требовал подробного отчета в моем времяпрепровождении. Смотря по обстоятельствам, приходилось докладывать об исполненном поручении или описывать посещенные мною места. Конечно, дядюшка сам не видел большей части тех мест, которые он поручал мне осмотреть и описать, но так как я не мог угадать, какие он знает, то выдумывать что-то в таких обстоятельствах было опасно.

А потому я добросовестно посещал все, что мне было предписано, и проводил вне дома целые дни.

А как мне хотелось быть поближе к комнате Эммы! По числу открытых и закрытых окон я, зная топографию замка во всех мельчайших подробностях, вычислил, где она должна находиться. Все левое крыло было всегда закрыто. Что касается правого крыла, то в нижнем этаже располагались хозяйственные помещения; из шести комнат верхнего этажа только три были открыты: моя – в выдающейся вперед пристройке, а на другом конце – комната тетушки Лидивины, выходящая в центральный коридор, и смежная с ней комната Лерна. Значит, Эмма могла только или занимать место тетушки в собственной кровати, или делить ее с Лерном. Последняя гипотеза выводила меня из себя, и я с нетерпением ждал, чтобы меня оставили в покое, так как хотел проверить ее. Мне достаточно было бы пяти минут: подняться по главной лестнице, открыть дверь, и я знал бы ответ.

Подчиняясь безжалостной дядюшкиной тирании, я встречался с мадемуазель Бурдише только за столом. Мы оба прикидывались совершенно чужими друг другу. Я набрался храбрости смотреть на нее, но разговаривать с ней не смел. Она упорно не произносила ни слова, так что, за невозможностью составить о ней мнение по разговору, мне оставалось судить лишь по внешности и поведению. И должен признаться, как ни груб людской обычай питаться мертвыми животными и увядшими растениями, все же насыщаться можно по-разному… Эмма охотно брала котлету руками, и всякий раз мне казалось, что я слышу, как она говорит своим вульгарным голосом: «Мой маленький волчонок!» Но скажите, пожалуйста, какое отношение имеют хорошие манеры к разврату и что общего между поведением за столом и в алькове?

Лерн, сидевший между мною и Эммой, не находил себе места: то крошил хлеб, то нервно трогал вилку, то в припадке необъяснимого гнева стучал кулаком по столу, отчего звенели стаканы и фарфоровая посуда.

Однажды нечаянно, без всякого умысла, я задел его под столом ногой. Доктор заподозрил мою невинную ногу в легкомысленных планах, убежденный, что случайно накрыл своей ногой какой-то хитрый ножной мадригал, немедленно решил, что мадемуазель Бурдише плохо себя чувствует и начиная с этого дня будет обедать у себя в комнате.

Тут моим мозгом овладели сразу две страсти, рожденные двойной потребностью заставить страдать и дарить наслаждение: ненависть к Лерну и любовь к Эмме. И я решил пойти на самые рискованные шаги, чтобы удовлетворить оба этих желания.

Как раз в тот же самый день дядюшка сказал мне внезапно, без каких бы то ни было предварительных разговоров, что он собирается взять меня с собой завтра в Нантель, где у него есть дела.

Передо мной замаячила возможность избавиться от его надзора. Завтра – в воскресенье – в Грее был ежегодный престольный праздник[7], и я решил, что сумею этим воспользоваться.

– С удовольствием, дядюшка, – ответил я. – Только выедем пораньше на случай возможной в пути задержки из-за какой-нибудь поломки.

– Я предпочел бы доехать на автомобиле только до Грея, а уж оттуда до Нантеля – по железной дороге. Так будет надежнее.

Меня это устраивало как нельзя лучше.

– Хорошо, дядюшка, будь по-вашему.

– Поезд уходит из Грея в восемь. Вернемся тем, что приходит обратно в пять сорок, – раньше ничего нет.

* * *

Въехав в деревню, мы издали услышали гул, временами перекрывавшийся глухим мычаньем. Где-то заржала лошадь, вблизи блеяли овцы.

Мне не без труда удалось пробраться через превращенную в ярмарку деревенскую площадь, на которой уже собралась толпа.

В промежутках между будками для стрельбы в цель и всякими мелочными лавчонками разместили скот для продажи: тут мозолистые руки взвешивали вымя, обнажали десны, чтобы по зубам узнать возраст, ощупывали мышцы, чтобы судить о крепости их; на глазах у всех, нисколько не смущаясь, молодая девушка проверяла пол кролика, зажав его между колен; барышники врали и хвастались; между двух рядов покорных крестьян конюхи проводили грузных першеронов и тяжелых булонских лошадей; ружейные выстрелы смешивались с другими звуками. Первый напившийся в этот день покачивался и мешал мне проехать, называя меня «гражданином». Мы медленно пробирались вперед. В центре Арденнского рынка, в гостинице, уже пели, но не горланили еще; церковные колокола уже начали свой перезвон, призывая прихожан к молитве, а построенная на площади белая, убранная листьями эстрада ясно указывала на то, что праздник не обойдется без доморощенного оркестра.

Как только мы очутились перед вокзалом, я сказал себе, что пришло время действовать.

– Скажите, дядюшка, мне придется сопровождать вас во всех ваших странствованиях по Нантелю?

– Разумеется, нет. А что?

– В таком случае, дядюшка, так как я питаю отвращение к кафе, тавернам и кабачкам, я попросил бы вас оставить меня здесь, где я смогу дождаться вас с тем же успехом, как и в любой нантельской брассери[8].

– Но тебя же никто не заставляет хо…

– Во-первых, меня весьма прельщает проходящий в Грее праздник. Хотелось бы подольше понаблюдать за этим сборищем: здесь, дядюшка, ярко обрисовываются местные нравы, а сегодня я чувствую в себе призвание этнолога.

– Ты что, смеешься? Что это еще за прихоть такая?

– …И во-вторых, дядюшка, кому нам доверить присматривать за машиной? Владельцу гостиницы? Или еле держащемуся на ногах хозяину кабака, переполненного пьяными мужиками? Вы же не думаете, что я оставлю на девять часов автомобиль стоимостью в двадцать пять тысяч франков посреди веселящейся деревушки? Ну уж нет! Я хочу иметь возможность приглядывать за ним лично.

Дядюшка не был вполне убежден в моей искренности. Он решил расстроить маленькое предательство, которое я замышлял: съездить в его отсутствие в Фонваль на автомобиле или на взятом напрокат велосипеде с тем, чтобы вернуться в Грей к пяти часам сорока минутам. В сущности, это и была та хитрость, которую я придумал. Проклятый ученый чуть не испортил всего.

– Ты прав, – холодно сказал он.

Он вылез и, не обращая никакого внимания на окружавшую нас толпу празднично разодетых путешественников, поднял крышку мотора и внимательно осмотрел его. Я почувствовал дурноту.

Дядюшка вытащил нож, отвинтил карбюратор и, сунув в карман некоторые из его составных частей, заявил мне:

– Ну вот, теперь твоя коляска никуда не уедет! Но так как ты можешь улизнуть и иным образом, я дам тебе задание. Когда я вернусь, ты представишь мне исправно функционирующий карбюратор, пополненный недостающими частями твоего собственного производства. Кузница не закрыта, кузнец одолжит тебе на время молот, тиски и наковальню, но малый он несмышленый, так что в этом деле едва ли сумеет тебе помочь. Теперь тебе есть чем заняться до пяти сорока.

Не встретив ни малейших возражений, он уже несколько смущенным тоном добавил:

– Прости меня, Николя, но поверь: все это делается с единственной целью – устроить твое будущее, сохраняя наши работы в тайне. Прощай!

Поезд увез его.

Я спокойно смотрел на то, что он делал, не высказывая неудовольствия и не испытывая досады. Я неважный механик и терпеть не могу, когда мои руки перепачканы в масле и расцарапаны, а так как, по желанию дядюшки, я лишен был возможности взять с собой помощника («приезжай один»), то я привез некоторые запасные части; среди них у меня был и новый, совершенно целый карбюратор, который можно было сразу пустить в ход. Моя лень сослужила мне бо́льшую службу, чем ловкость профессионала.

Я незамедлительно принялся за работу, с беспокойством думая о предоставленных самим себе гостях Фонваля.

* * *

Немного времени спустя, запрятав автомобиль в густой лесок, я снова перелезал через стену парка.

Я, несомненно, направился бы сразу в комнату Эммы, если бы со стороны серых зданий не раздавался заунывный жалобный лай.

…Лаборатория!.. Нелли!.. Странность того, что лаборатория служила тюрьмой для собаки, заставила меня колебаться между стремлением открыть тайну и желанием обладать Эммой. Но на этот раз какое-то инстинктивное предчувствие опасности взяло верх: я направился к серым зданиям. Да, кроме того, немцы, наверное, были в лаборатории, и их присутствие не даст мне возможности застрять там надолго. Следовательно, речь шла всего о нескольких минутах, которые будут похищены у любви: хотя рассудок и победил, но какая это была слабая победа!

Пробираясь мимо желтой комнаты, я остановился и прислушался у закрытых ставней – один ли он?

Оказалось, что один; мое сердце наполнилось чувством безграничной и некрасивой радости.

По небу бежали белые облака. Ветер дул из Грея, и по ущелью до меня доносились обрывки монотонного колокольного звона. Колокола без устали непрерывно повторяли три одинаковые ноты; мне было весело; я насвистывал какой-то мотив, сам не знаю какой… Право, отсутствие Лерна освобождало от постоянного напряжения: можно было думать о всякой чуши, и в голове роились самые необузданные фантазии…

Напротив лаборатории, через дорогу, находился лесок. Чтобы добраться до него, я осторожно лавировал: там я расставил свои батареи. Посреди этого леска рос мой старый друг – большая сосна; ее широкие ветви были расположены винтообразной лестницей; она была выше всех окружающих строений: трудно было найти лучший и более доступный наблюдательный пункт. В дни детства я играл на ее ветвях в «матроса на реях»…

Дерево сохранило свои густые ветви, и я полез наверх. На верхних ветвях меня ждал сюрприз – сохранившаяся с детства, полусгнившая и обмотанная веревками перекладина, изображавшая марс. Кто бы мог предсказать мне в то время, когда я открывал, сидя на ней, материки и архипелаги, что наступит день, когда я снова буду здесь на часах, чтобы открыть фантастические вещи, которые окажутся правдой.

Я раздвинул ветви и принялся наблюдать.

Как я уже говорил, лаборатория располагалась в двух павильонах, разделенных двором.

Левое здание состояло из двух этажей. В обоих были одинаковые широкие окна, одинаково расположенные. Мне показалось, что там помещались два находившихся один над другим зала. Мне виден был только верхний, довольно сложно меблированный: аптекарский шкаф, мраморные столы, заставленные баллонами, склянками, ретортами и хирургическими наборами из блестящего металла. Кроме того, там стояли два трудно поддающиеся описанию аппарата из стекла и никелированного металла, вид которых очень отдаленно и туманно напоминал металлические шары на одной ножке, куда лакеи в ресторанах прячут грязные салфетки.

Второе здание было слишком далеко от меня, чтобы я мог в него заглянуть, но внешне оно походило на обыкновенный дом – по-видимому, квартиру трех помощников.

Но мое внимание привлек главным образом двор, который я в день своего приезда принял за птичий.

Грустное зрелище: все стены его были заставлены клетками различных размеров, установленными друг на друга от земли до высоты человеческого роста. Каждая клетка была снабжена надписью, и в них были размещены кролики, морские свинки, крысы, кошки и другие животные, которых я за дальностью расстояния не мог рассмотреть; одни грустно шевелились, другие лежали неподвижно, наполовину забившись в солому. На одной из подстилок что-то трепетало, но я не мог разглядеть, в чем дело, почему и решил, что это гнездо мышей.

Последняя клетка – правая – служила курятником. Вопреки обыкновению, все птицы были загнаны туда.

Все это утопало в тишине и меланхолии.

Но все же четыре курицы и один петух, самой обыкновенной породы, вели себя более оживленно, чем остальные, и важно похаживали, поклевывая бетонный пол, на котором они упорно и тщетно искали зерен и червей.

Посредине двора было отгорожено решеткой четырехугольное пространство: это была псарня. Перед своими будками собаки прогуливались с покорным видом туда и сюда, как умеют делать эти философы: тут были пудели, охотничьи и сторожевые собаки, дворняжки и помеси ищеек. Они мирно прохаживались и окончательно придавали этому месту сходство с внутренним двором ветеринарного госпиталя.

Все это имело весьма мрачный вид.

Действительно, редкое из всех этих животных выглядело здоровым. Большая часть имела повязки, кто на спине, кто вокруг шеи, а главным образом на голове. И сквозь решетки темниц не видно было ни одного, у которого не было бы сделано из полотна шапки, чепчика или тюрбана. Процессия грустных собак в шутовских белых колпаках, напоминавших туарегов или монахинь, с дощечкой, привязанной к шее, представляла собой какой-то похоронный маскарад. Тем более что все эти несчастные животные были награждены каким-нибудь увечьем.

Одна кивала мордочкой на каждом шагу; другая хромала; третья трясла головой, как при старческом маразме; одна неизвестно почему спотыкавшаяся дворняжка жалобно скулила и вдруг продолжительно завывала, точно перед покойником, как говорят люди…

Нелли там не было.

В темном углу я заметил темный безмолвный птичник, в котором никто не летал. Насколько я мог разглядеть, птицы принадлежали к самым ординарным породам, и главным образом там кишели воробьи. Тем не менее бо́льшая часть принадлежала к разновидности с белыми головами; слабость моих орнитологических познаний мешала мне определить их породу на таком расстоянии.

Я ощутил запах фенола.

Ах, великолепные помещичьи дворы, на которых пахнет теплым навозом, слышно воркование голубей на покрытых мхом черепичных крышах, кукареканье важных петухов, тявканье собаки, привязанной цепью к своей будке, видны эскадроны гусей, которые мчатся, распустив крылья, сами не зная куда, – о вас я думал, глядя на эту больницу… Действительно – печальный двор, внушающий отвращение своей дисциплиной и своими больными с привязанными к ним этикетками, как у растений в оранжерее.

Вдруг поднялась возня и шум: собаки забились в свои будки, а птицы спрятались под каменный желоб. Прекратилось всякое движение; казалось, что в птичнике и клетках находятся чучела набитых соломою животных и птиц. Из левого флигеля вышел Карл – немец с императорскими усами.

Он открыл одну из клеток, протянул руку к свернувшемуся в глубине ее клубку шерсти и вытащил обезьяну. Шимпанзе отчаянно отбивался и защищался, но помощник усмирил его, потащил за собой и исчез за той же дверью, из которой вышел.

Во дворе протяжно завыла дворняжка.

Тогда поднялась суматоха в зале с аппаратами, и я увидел, что в него вошли три помощника Лерна. Связанную обезьяну положили на узкий стол и крепко-накрепко привязали к нему, после чего Вильгельм сунул ей что-то под нос. Карл сделал ей укол в бок шприцем для морфия. После этого приблизился высокий старик – Иоганн. Он укрепил на носу свои золотые очки, взял операционный нож и нагнулся над пациентом. Я не могу объяснить быстроты операции, но в один момент лицо обезьяны превратилось в бесформенную красную массу.

Я отвернулся из-за охватившего меня чувства тошнотворного головокружения: так действует на меня вид крови.

Оказывается, что здесь, в моем непосредственном соседстве, находится лаборатория для вивисекций, это внушающее ужас и отвращение учреждение, в котором для филантропических целей мучают славных животных, вполне здоровых и полных жизни, чтобы попытаться вылечить еще пару хворых людишек. Здесь наука присваивает себе весьма спорное право, которое, если принять во внимание проливаемую кровь, по-видимому, невозможно оправдать. Потому что, если палач морской свинки безусловно уверен, что он подвергает мучениям невинное и, вероятно, счастливое существо, то спасающий от смерти человека в десяти случаях из двенадцати продлевает существование негодяя или несчастного. По правде сказать, быть обязанным своею жизнью вивисекции равносильно тому, чтобы питаться живыми существами. Можно быть другого мнения, рассуждая в кабинете у камина, но не находясь в положении, подобном моему, присутствуя при этой омерзительной операции, будучи окруженным тайными опасностями, которые, быть может, способствовали этому преступлению.

Несмотря на то что эта операция, вероятно, много значила, мне недоставало силы воли заставить себя смотреть дальше. Я никак не мог оторваться от ствола дерева и карабкающегося по нему красненького с черными точечками на спинке насекомого.

Наконец я заставил себя обернуться. Слишком поздно. Яркий солнечный свет, отражавшийся от оконных стекол, не давал возможности разглядеть, что делается внутри.

А во дворе собаки снова выползли из своих будок, и между ними теперь прогуливалась собака Донифана Макбелла, Нелли. Она кашляла. Ее коротко остриженная шкура ни чем не напоминала теперь густой шерсти сенбернара. Великолепная собака превратилась в настоящий скелет, вид которого производил еще более странное впечатление рядом с его откормленными товарищами. На затылке Нелли тоже виднелась повязка. Каким мучением подверг ее Лерн после той ночи, когда у них произошла стычка? Что за дьявольский опыт он произвел над ней?..

Казалось, что собака размышляет о том же самом, до того ее походка была уныла. Она держалась в стороне от остальных собак и, когда какой-то ретивый бульдог, задрав хвост, подбежал к ней объясняться в любви, она посмотрела на него так свирепо и так ужасно взвыла, что тот отлетел как ошпаренный и забился в свою будку, а все остальные псы как один подняли в смущении свои перебинтованные головы.

Добродетельная Нелли продолжала свой путь.

Зачем я торчал там? Несмотря на страстное желание предаться совсем другому занятию, что-то меня удерживало… что-то необъяснимое в поведении собаки – что конкретно, я и сам никак не мог понять.

В этот момент я услышал мотив марша, донесшийся на крыльях ветра из Фонваля. Мои пальцы машинально выстукивали ритм на ветке дерева, и я заметил, что Нелли ускорила шаг и пошла в такт музыке.

Я вспомнил, как Эмма говорила, что собака умела проделывать всякие цирковые штуки. Интересно, это тоже был один из трюков, которым Макбелл научил свою собаку?.. Я был уверен, что в отсутствие дрессировщика собака едва ли может проделывать такие фокусы, и я сомневаюсь, чтобы слуховое впечатление могло вызвать у животного такие машинальные движения, которые всегда были свойственны только нам, людям, и являются у нас следствием более сложных привычек, чем инстинкт.

Музыка прекратилась вместе с порывом ветра… Собака села, подняла глаза и… увидела меня… Ах черт возьми, она залает, подымет тревогу!.. Ничего подобного! Она смотрела на меня без страха, без гнева, но с таким выражением в глазах… которого я никогда в жизни не забуду. Потом, опустив свою большую голову, она начала тихо, тихо стонать, делая лапой какие-то жесты. Затем она снова стала бродить по двору, все время тихо ворча и посматривая на меня очень осторожно, точно хотела сообщить мне что-то, не привлекая внимания немцев. (Само собой разумеется, это просто-напросто описательный прием, но все-таки можно было вообразить, что собака пыталась что-то сказать, до того ее жалобный вой модулировал звуки, похожие на слова; получалось что-то вроде длинной гортанной фразы, в которой все время повторялось «эк-буал, экбуал». Все вместе напоминало что-то вроде исковерканного английского.)

Появление трех помощников прекратило это представление. Они шли через двор, и все собаки во главе с Нелли спрятались. Вильгельм, проходя мимо псарни, бросил туда сквозь решетку кусок покрытого волосатой шкурой мяса. Кусок тяжело шлепнулся: это была мертвая обезьяна. Немцы вошли в правый дом, из трубы которого вскоре появился дымок.

Тогда одна за другой собаки подошли и стали обнюхивать шимпанзе. Бульдог первый вонзил в него зубы, и тотчас же началась свалка; слышно было только глухое и злобное ворчание дерущихся из-за пищи псов. Одна только Нелли лежала на пороге своей будки, положив голову на скрещенные лапы, и смотрела на меня своими прекрасными глазами. Мне показалось, что я открыл причину ее худобы.

После этого в правом здании открылось окно; там я увидел стол, накрытый на три персоны. Дядюшкины помощники собирались завтракать как раз напротив моего дерева. Пора было убираться отсюда.

Тут я совершил непростительную оплошность. Мне следовало бы обязательно отправиться расследовать вопрос о старом башмаке – это ясно даже младенцу. А я уговорил себя, что сделал громадные уступки своему разуму, приняв всевозможные меры предосторожности; что старый башмак наверняка окажется просто-напросто старым башмаком, а вовсе не трупом и даже не закопанной ногой и, наконец, что для великодушного сердца прекрасная женщина должна быть важнее всякой чепухи и вообще всего на свете.

Обманывая самого себя всеми этими рассуждениями, я направился в замок.

* * *

Комната тетушки Лидивины служила местом хранения всякого хлама. Ее можно было принять за гардеробную куртизанки. Несколько ивовых манекенов, одетых в очень изящные платья, представляли сборище кокетливых женщин без голов и без рук. Камин и столики были превращены в выставки модисток; на них лежали те, сделанные из перьев и лент, маленькие или чрезмерно большие штуки, которые превращаются в шляпы только тогда, когда их водружают на голову. На полу стоял целый батальон туфель и ботинок, надетых на колодки. Повсюду валялась бездна женских безделушек. В воздухе витал тонкий сладострастный аромат – аромат Эммы.

Бедная моя, милая тетушка, я предпочел бы, чтобы ваша комната была гораздо больше осквернена и чтобы мадемуазель Бурдише жила в ней, чем слышать, как она смеется в соседней – в комнате вашего мужа, – потому что из-за этого рушились все мои иллюзии.

* * *

При моем появлении Эмма и Барб остолбенели от изумления. Впрочем, молодая женщина сразу же все поняла и рассмеялась.

Она завтракала, сидя в постели. Одним движением руки она связала в узел свои огненные волосы и сделала себе прическу вакханки. Я увидел при этом движении всю ее руку сквозь широкий рукав; ее рубашка распахнулась, и она даже не подумала поправить ее.

К кровати был придвинут стол, заставленный графинами и блюдами. Барб, прислуживавшая своей хозяйке, нарезала ломтики ветчины, розовой, как мрамор. Моей первою мыслью было, что стол и Барб мне здорово помешают.

Я смотрел на эту белоснежную грудь, на которой там, где начиналось кружево, намечалось розовое пятнышко.

– А Лерн? – спросила Эмма.

Я успокоил ее:

– Раньше пяти не вернется; за это я ручаюсь.

Послышалось ее веселое кудахтанье, которое говорило о хорошем настроении, а Барб в приливе преданности обрадовалась так шумно и демонстративно, что вся ее фигура приняла в этом участие и все ее прелести радовались каждая отдельно и независимо от других.

Была половина первого. В нашем распоряжении имелось около четырех часов. Я намекнул, что этого очень мало, но Эмма сказала:

– Почему бы нам не позавтракать, мой мышонок?

Так как ничем более интересным – из-за стола и Барб – в этот момент заняться было нельзя, я уселся напротив демуазель.

– Как вам будет угодно, но давайте тогда поспешим, – ответил я просительным тоном.

Она пила. Невнятное выражение согласия было заглушено бокалом и приняло вид смешного ворчания, а ее глаза над хрустальным полукругом сделались насмешливыми и дразнящими.

Она сама накладывала мне на тарелку кушанья своими белыми руками с накрашенными ногтями.

Помимо того что у меня напрочь отсутствовал аппетит, на какое-то время я утратил и способность ясно мыслить. Ничего не лезло в рот, я был не в состоянии вымолвить ни слова. Меня душил Эрос.

Эмма!.. Мы мерили друг друга глазами. Ее ироничный взгляд таил в себе множество обещаний. Она ела спаржу так, точно жадно целовала кого-то. Порой, когда она наклонялась ко мне, сорочка распахивалась, и моему взору представало нечто столь волнующее, что по всему телу, вплоть до кончиков пальцев, пробегали мурашки.

– Эмма!..

Но она уже выпрямилась и сидела, смеясь во все горло, почти голая, радуясь своей красоте, точно громадному счастью, и никогда я не видел, чтобы инстинктивное сознание своей неотразимости выражалось так непосредственно и ярко.

Нет! Мне окончательно расхотелось есть: я не мог проглотить ни кусочка; я решил ограничиться тем, что стану наслаждаться видом Эммы, не настаивая больше ни на чем. Она ела не торопясь, издеваясь надо мною, как я думаю, с определенною целью довести мою страсть до пароксизма.

Наслаждалась она едой, как лакомка. До сих пор у меня еще не было такого удобного случая без помех рассмотреть ее. То, что она демонстрировала в этой теплой, надушенной комнате, было, на мой взгляд, удивительно совершенным и вызывало неодолимое желание познакомиться со всем остальным. При более интимных сношениях, как говорят, скрытые прелести обыкновенно соответствуют тому, что мы видим до них; я развлекал себя тем, что, разбирая то, что вижу, рисовал себе то, что было скрыто от меня. У Эммы был миленький носик; ярко-пунцовые, полные губы, небольшой рот, который даже молча – молчание, полное содроганий, улыбок и выразительных гримасок, – обещал многое…

Она потянулась. Батист ночной рубашки обрисовал тонкую, гибкую талию и очаровательные округлости.

Резко дернувшись – совершенно непроизвольно, – я едва не опрокинул столик. Ягодка земляники упала в чашку с молоком.

– Убери все это и уходи, Барб! – приказала Эмма.

Когда служанка ушла, она закуталась в одеяло, будто озябла. На лице ее я прочел такое выражение, словно она только что узнала приятную новость.

Уверен: в обмен на то, что последовало затем, бог любви с радостью отдал бы мне даже свое бессмертие.

* * *

Но Эмма оставалась неподвижной и безжизненной дольше, чем это случается обыкновенно. Ее застывшее тело беспокоило меня своею бледностью, и мне не удавалось разжать ей губы, чтобы влить в рот каплю воды.

Я собирался звать на помощь, когда короткая судорога встряхнула ее. Она глубоко и тяжело вздохнула, в то же время открыла глаза и снова вздохнула, но уже со слабой ласковой улыбкой на устах… Казалось, что ее сознание все еще витает где-то далеко; она смотрела на меня откуда-то издали, с берегов Цитеры, откуда она возвращалась очень медленно.

Охваченный внезапным припадком целомудрия, я прикрыл одеялом ее совершенную наготу…

Эмма молча накручивала на палец локон своей огненной шевелюры. Она приходила в себя – она открыла рот, чтобы заговорить… снежная и огневая статуя сейчас оживет и закончит очаровательным словом изумительный акт.

И она сказала:

– Раз уж старик ничего не знает, пусть так все и остается, хорошо, милый?

Глава 7

Рассказ мадемуазель Бурдише

Эта фраза меня сильно озадачила.

Несколькими минутами раньше я бы даже не обратил на нее внимания: с одной стороны, автор и без того совершил немало вульгарных поступков, с другой – я знал, насколько мало обоснован был обнаруженный ею страх, что дядюшка узнает о нашем грехе… Но вместе с удовлетворением возвращаются наклонность к добродетели и хорошие манеры, приходят угрызения совести и волнения.

И все же, согласно ритуалу подобных встреч, мы внимательно разглядывали друг друга, разбираясь во взаимных впечатлениях. Наши физиономии вполне отвечали тому, что повторяется вот уже тысячи лет: на ее лице отражалась благодарность, мною вовсе не заслуженная; на моем можно было прочесть смешное и глупое выражение гордости. Молчание моей говорящей на арго Киприды было чрезвычайно приятно. Мне очень хотелось, чтобы оно продолжалось как можно дольше. Но она нарушила его. К счастью, порой содержание облагораживает форму, и ее выражения сделались менее вульгарными благодаря тому, что ей пришлось говорить о серьезных вещах, которые беспокоили и меня. Она принялась развивать свою мысль.

– Видишь ли, малыш, – сказала она, – раз мы уже дошли до такого, право же, бесполезно стараться не повторять этого. Но умоляю тебя, обойдемся без глупостей: пусть все и дальше будет так – в полной тайне! Видишь ли, Лерн… Ты даже не догадываешься, что нам может грозить… главным образом – тебе.

Я увидел, что в глубине души она снова переживает какую-то трагедию.

– И какая опасность мне может грозить?

– Хуже всего то, что я и сама не знаю. Я вообще не понимаю ничего из того, что вокруг меня происходит, – абсолютно ничего… кроме разве что следующего: Донифан Макбелл сошел с ума из-за того, что я любила его… и что тебя я тоже люблю.

– Спокойнее, Эмма, спокойнее! Мы теперь союзники – уж вдвоем-то мы как-нибудь выясним правду. Когда ты приехала в Фонваль? И что произошло здесь с тех пор?

Тогда она поведала мне о своих приключениях. Я придал ее повествованию некоторую связность, но на самом деле это был, собственно говоря, диалог, во время которого мои вопросы все время возвращали рассказчицу к главной теме, так как она часто уклонялась в сторону и то и дело останавливалась на никому не нужных и неинтересных подробностях. Кроме того, наш разговор был услажден интермедиями, которые нарушали его самым приятным образом, – драма, прерываемая радостными песнями, – и по этой причине я отказался от мысли передать его во всех подробностях, чтобы избавить себя от воспоминаний о наслаждениях, которых навсегда лишился. Трудно вести последовательную беседу с пылкой любовницей, особенно когда весь ее наряд состоит из одеяла, и если она обладает странной способностью терять сознание и память всякий раз, как напоминаешь ей о себе.

По временам какой-нибудь крик или шум прерывал нашу беседу на полуслове или поцелуе, Эмма вскакивала в ужасе, вспомнив Лерна, да и я не мог удержаться от трепета, видя ее безумный страх, потому что достаточно было бы уха или глаза, приложенного к замочной скважине, чтобы мрачный анекдот превратился для меня в ужасную правду.

Волей-неволей пришлось познакомиться с происхождением и началом карьеры Эммы. Это не имеет отношения к данному повествованию и вполне определяется фразой: «Как брошенный ребенок превратился в падшую женщину». Эмма во время своей исповеди обнаружила искренность, которая в устах менее непосредственной натуры была бы просто цинизмом. С такой же откровенностью она продолжала свой рассказ:

– Я познакомилась с Лерном пять лет тому назад – мне было пятнадцать – в Нантеле, в госпитале, куда я попала. В качестве сиделки? Нет! Я подралась с подругой, с Леони, из-за Альсида, моего мужчины. Ну так что же? Мне нечего стыдиться этого. Он великолепен. Это великан. Тобой, мой малыш, он мог бы жонглировать. Мой пояс был ему слишком узок, даже как браслет… Словом, я получила удар ножом, недурно нанесенный. Впрочем, суди сам.

Она отбросила одеяло и показала мне треугольный побелевший рубец в паху – след когтя этой отвратительной Леони.

– Да-да! Можешь поцеловать его! Я чуть не умерла от этого. Твой дядюшка лечил меня и спас мне жизнь, за это можно поручиться.

В то время твой дядюшка был славный малый и совсем не гордый. Он часто разговаривал со мной. Мне это безумно льстило. Подумай только – главный хирург!.. И он хорошо говорил. Он читал мне нотации насчет моего поведения, точно проповеди в церкви: «Ты вела дурную жизнь, надо перемениться, исправиться» и т. д. И все это он говорил не с отвращением, а серьезно и так убедительно, что мне самой мой образ жизни стал казаться отвратительным, и я на самом деле собиралась отказаться от кутежей и от Альсида… ну, сам понимаешь, когда больна, то не до увлечений и кровь успокаивается…

Ну вот, Лерн и говорит мне в один прекрасный день: «Ты здорова. Ты можешь идти куда хочешь. Но только недостаточно принять решение вести себя хорошо, надо уметь сдержать свое слово. Хочешь поступить ко мне? Ты сделаешься белошвейкой и будешь работать вдали от твоих старых друзей-приятелей. Но знаешь, все должно быть по чести».

Меня это ошеломило. Я говорила себе: «Ладно, рассказывай. Ты нарочно рассказываешь сказки, чтобы соблазнить меня. Как только я буду у тебя… прощай, платонические отношения. В твоих речах на это не было и намека, но, должно быть, святых больше нет на свете; разве предлагают женщине идти на содержание из любви к искусству?..»

Но все же доброта Лерна, его положение, слава, известного рода шик… труднообъяснимый – все это увеличивало чувство моей благодарности, превращало его в нечто вроде привязанности; ты понимаешь, что я хочу сказать, и я охотно приняла его предложение со всеми последствиями, в которых не сомневалась.

Ну так представь себе – я ошиблась. Оказывается, что святые все-таки существуют. Целый год он меня пальцем не тронул.

Я поехала к нему потихоньку от всех. Мысль о том, что Альсид может меня найти, не давала мне заснуть спокойно. «Не бойся, – сказал мне Лерн, – я больше не работаю в госпитале; я буду работать над своими открытиями. Мы будем жить в замке, и никто не станет разыскивать тебя там».

И в самом деле, он сразу привез меня сюда.

Ах, нужно было тогда видеть замок и парк: садовники, прислуга, коляски, лошади… всего было вдоволь. Я была страшно счастлива.

Когда мы приехали, рабочие заканчивали пристройки к оранжерее и лаборатории. Лерн сам наблюдал за всеми работами. Он все время шутил и без устали повторял: «Вот хорошо будет здесь работать. Вот хорошо-то будет» – таким же тоном, как школьники кричат: «Слава богу, наконец-то каникулы!»

Привезли мебель для лаборатории. Много туда втащили ящиков, и, когда все было установлено, Лерн как-то утром уехал в Грей в большой повозке.

Аллея была тогда еще совершенно прямая. Я, как сегодня, вижу твоего дядю вместе с пятью спутниками и собакой, встречать которых он ездил на вокзал: это Донифан Макбелл, Иоганн, Вильгельм, Карл, Отто Клоц – ты помнишь, этот большой, черный, на карточке – и Нелли. Шотландец присоединился к немцам в Нантеле. Мне кажется, до того он не был знаком с ними.

Помощники должны были жить в лаборатории, а Макбеллу, так же как и доктору Клоцу, отвели комнаты в замке.

Клоца я сразу стала бояться. А между тем он был красивый и сильный мужчина. Я не могла удержаться, чтобы не спросить у Лерна, откуда он выкопал этого каторжника. Мой вопрос очень его насмешил. «Успокойся, – ответил он мне, – тебе повсюду мерещатся сообщники господина Альсида. Профессор Клоц приехал сюда из Германии. Это очень уважаемый и почтенный ученый. Это не помощник, а сотрудник, главная задача которого – контролировать работу своих соотечественников…»

* * *

– Прости, Эмма, – сказал я, перебивая ее. – Такой вот вопрос: мой дядюшка говорил в то время по-немецки и по-английски?

– Насколько мне помнится, чуть-чуть. Он ежедневно упражнялся в этом, но без особенных успехов. Он начал говорить на этих языках бегло ни с того ни с сего, сразу, около года спустя после приезда этих господ. Впрочем, помощники и тогда знали несколько французских слов. Клоц знал больше, даже и по-английски немного говорил. Ну а что касается Макбелла, то он владел только родным языком и не понимал ничего. Лерн мне рассказывал, что очень неохотно согласился принять его в Фонваль, да и то только по настоятельной просьбе его отца, которому непременно хотелось, чтобы молодой студент позанимался некоторое время под руководством Лерна.

– В какой комнате ты тогда спала, Эмма?

– Рядом с бельевой. Далеко от комнат Макбелла и Клоца, – добавила она с улыбкой.

– А в каких отношениях они находились между собой, все эти люди?

– На вид казались добрыми друзьями. Были ли они искренни? Не думаю, да и нет ничего удивительного в том, что с самого начала четверо немцев невзлюбили Макбелла. Я заметила несколько косых взглядов. Во всяком случае, Донифана это не должно было беспокоить, так как он занимался не с ними в лаборатории, а в замке и оранжерее. Впрочем, вначале он был занят главным образом изучением французского языка по книжкам… Мы часто встречались, потому что мне приходилось много раз за день проходить по всем комнатам замка. Он был предупредителен, почтителен; конечно, изъяснялись мы знаками, и я вынуждена была быть любезной…

Мне кажется – нет, я уверена, – что из-за этого и возникла скрытая антипатия между ним и Клоцем. Я скоро заметила это: если они оба прекрасно скрывали свои чувства друг к другу, то Нелли, не способная к притворству, никогда не упускала случая порычать на немца; и, на мой взгляд, это было одним из доказательств того, что в воздухе чувствовалась гроза. Но твой дядюшка ничего не замечал, и я не смела нарушать его покой своими жалобами, да еще и необоснованными. Я не смела… а с другой стороны, это соперничество вовсе не было мне неприятно. Несмотря на все данные мною Лерну обещания жить скромно, ревнивое тяготение обоих соперников ко мне в конце концов действовало и на меня возбуждающе, и я никак не могла сообразить, какова будет развязка, как вдруг наша участь переменилась.

Прошел год с тех пор, как мы там обосновались в Фонвале. Стало быть, это произошло четыре года тому назад…

– Вот как!.. – воскликнул я, не сдержавшись.

– Что с тобой?

– Ничего, ничего! Продолжай.

– В общем, четыре года тому назад Донифан Макбелл уехал в Шотландию, чтобы провести у родителей несколько недель отпуска. На следующий день после его отъезда утром Лерн покинул меня, сказав: «Еду в Нантель с Клоцем. Пробудем там весь день».

Вечером Клоц вернулся один. Я поинтересовалась, где Лерн. Он ответил, что профессор, похоже, получил какое-то важное сообщение, потребовавшее его поездки за границу, и его не будет дней двадцать. «Но где он?» – спросила я. Клоц ответил не сразу. «В Германии, – сказал он наконец. – Все это время мы будем здесь одни, Эмма». Он обнял меня за талию и пристально заглянул в глаза.

Я не могла объяснить себе поведение Лерна, который, вроде как заботясь о моей добродетели, без всякого предупреждения бросил меня на произвол иностранца. «Скажите, я вам нравлюсь?» – спросил Клоц, бесцеремонно притянув меня к себе.

Я уже тебе говорила, Николя, что он был большой и сильный. Я ощутила тиски его мускулов и почувствовала себя против своей воли взятой в плен. «Ну, слушайте же, Эмма, будем любить друг друга, не откладывая этого в долгий ящик, потому что скоро я вас покину навсегда и вы меня больше никогда не увидите».

Я не трусиха. Говоря между нами, меня ласкали руки, только что совершившие убийство; я испытала страсть, похожую на убийство; мои первые любовники любили меня, точно резали на куски… они были тяжелы на руку и не стеснялись со мной, в их глазах я была жертвой; не знаешь, чего испытываешь больше: страха или удовольствия. Это неприятно. Но все это пустяки. Ночь, проведенная с Клоцем, – страшная ночь. Это было сплошное насилие. Я навсегда сохраню воспоминание об этом ужасе и усталости.

Проснулась я довольно поздно. Его рядом уже не было, и больше я с тех пор его никогда не видела.

Прошло три недели. Твой дядюшка не писал, его отсутствие затянулось.

Вернулся он совершенно неожиданно. Я даже не видела, как он приехал. Он сказал мне, что, как только вернулся, сразу же отправился в лабораторию. Я увидела его, когда он выходил из нее в полдень. Его бледность огорчила меня. Казалось, что на его плечи свалилась большая тяжесть, и он сгорбился. Он двигался медленно, точно шел позади похоронной процессии. Что он узнал? Что он сделал? Что за переворот произошел с ним?

Я потихоньку стала его расспрашивать. Он говорил с трудом, подбирая слова, с акцентом той страны, из которой вернулся. «Эмма, – сказал он, – я надеюсь, что ты меня любишь?» – «Вы же знаете, мой дорогой благодетель, что я предана вам душою и телом». – «Меня интересует только тело. Чувствуешь ли ты себя способной любить меня… по-настоящему?.. О, – добавил он насмешливо, – я знаю, я не молод, конечно, но…»

Что ему было ответить? Я сама не знала. Лерн нахмурил брови. «Хорошо, – отрезал он, – с сегодняшнего вечера моя комната будет твоею».

Я тебе должна признаться, Николя, что такой порядок вещей показался мне более естественным. Но я и не подозревала, что Фредерик Лерн может быть таким подозрительным и вспыльчивым, каким он вернулся. Он сжал мне руки до боли, глаза его странно блестели, и он стал кричать во все горло: «Теперь довольно смеяться! Довольно шуток и всяких штучек! Я прекрасно знаю, что здесь происходило. Я видел, как эти подлипалы приставали к тебе. Но ты теперь принадлежишь только мне. Я избавился от Клоца. А что касается Донифана Макбелла, то берегись! Если он будет продолжать в том же духе, не завидую ему. Берегись!»

Потом Лерн, распустив прислугу, нанял вместо всех бедняжку Барб, а затем распланировал и разбил аллеи лабиринта.

В заранее назначенный день Макбелл, ошеломленный изменениями, которые произошли в лесу, вернулся в замок в сопровождении своей собаки. Лерн пришел к нему, когда он еще и сундуков не разобрал, и довершил его изумление, устроив ему отвратительную сцену с такими жестами и таким свирепым выражением лица, что у Нелли шерсть встала дыбом и она зарычала, оскалив зубы.

Что должно было быть, то и случилось. Из уважения к возрасту и положению Лерна мы, наверное, не осквернили бы его дома, как говорится. Но тут шла речь о том, чтобы отомстить злобному старику, тирану, – мы это сделали.

А профессор с каждым днем становился все раздражительнее и нетерпимее. Он все время находился в невероятно возбужденном состоянии, никуда не выходил, работал без передышки; может, он и был гением, но что он был ненормальным, это не подлежит сомнению. Какие доказательства? Ну хотя бы то, что он терял память. Он многое забыл и часто расспрашивал меня о собственном прошлом, сохранив ясную память только в области науки.

Да, пришел конец веселью! И моему счастью с ним тоже пришел конец. За всякую мелочь, пустяк Лерн ругал меня без конца; при первом подозрении он меня избил. Я не отрицаю, что не в претензии ни за ругань, ни за побои, но только в том случае, если ругают до слез, а бьют до крови, если ругает и бьет меня любимый человек, если кулаки его могучи и при случае сумели бы добить до конца. Я заявила своему хилому сокровищу, что с меня довольно одиночества и нищеты. «Я хочу уехать», – сказала я ему. Ах, малыш, если бы ты видел, что тут произошло. Он ползал за мной на коленях и целовал мои ноги. «Как, не может быть! Эмма, останься! Умоляю тебя! Подожди!.. Подожди еще только два года. Потом мы уедем отсюда вместе и я окружу тебя царской роскошью; я буду богат, очень богат… Потерпи… Я знаю, ты не создана для того, чтобы вечно торчать здесь, как в монастыре. Но поверь мне, я на пути к грандиозному богатству – и все это для тебя… Подумай, тебе придется провести только два года в скромной мещанской обстановке, чтобы потом жить как императрица…»

Восхищенная, покоренная, я так и осталась в Фонвале.

Но проходили годы, срок давно прошел, а роскоши не было и в помине. Я все ждала и ждала, видя, насколько Лерн верит в себя и в свою гениальность. «Не падай духом, – говорил он мне, – мы уже близки к цели. Все будет, как я и предсказывал: ты станешь миллиардершей…» И чтобы рассеять мое скверное настроение и чем-то заполнить мой досуг, он по нескольку раз в год принялся выписывать для меня из Парижа модные платья, шляпы и всякие безделушки. «Учись их носить, повторяй свою роль и готовься к будущему…»

Так, между Лерном и Макбеллом, я прожила три года: один вел себя со мной грубо, оскорблял меня, потом обожал, как Мадонну, осыпал бесполезными украшениями, другой ловил украдкой то тут, то там, пользуясь удобным случаем, диваном или ковром.

Затем твой дядюшка уехал в продолжительное путешествие. Он отсутствовал два месяца, на которые спровадил к родителям и Макбелла – якобы в отпуск.

Вернулись они в один и тот же день – кажется, заранее договорились встретиться в Дьеппе.

Лерн возвратился мрачный, расстроенный. «Тебе придется еще подождать, Эмма». – «В чем дело? Что-то не так?» – «Говорят, мои изобретения недостаточно усовершенствованы… Но опасаться нечего, я своего добьюсь».

И он с удвоенным рвением принялся за свои лабораторные опыты.

* * *

Тут я снова прервал рассказ Эммы.

– Прости, – сказал я. – А Макбелл тоже тогда работал в лаборатории?

– Никогда! Лерн поручал ему что-то там делать в оранжерее, где запирал его, мой милый друг! Бедный Донифан! Уж лучше бы он не возвращался сюда. Макбелл вернулся из Шотландии только из-за меня. Так и дал мне понять на ломаном французском: «Pour vous! Pour vous!»[9] Больше он ничего не умел сказать. Из-за меня? Боже правый! Чем он стал для меня спустя пару недель?!

Слушай, вот тут и началось безумие.

Зима. Идет снег. После завтрака Лерн дремлет в кресле в маленькой гостиной около столовой; во всяком случае, он делает вид, что дремлет. Донифан бросает на меня выразительный взгляд. Якобы для того, чтобы забавы ради прогуляться по снегу, он выходит в прихожую. Слышно, как он что-то насвистывает во дворе. Он удаляется. Я иду в столовую, точно для того, чтобы помочь горничной убрать со стола. Через несколько секунд ко мне присоединяется Донифан, вошедший через дверь, которая находится против входа в маленькую гостиную; дверь в гостиную осталась открытой, чтобы нам слышно было малейшее движение Лерна. Я бросаюсь к нему на шею, он обвивает меня руками. Молчаливый поцелуй…

Вдруг Донифан позеленел. Я слежу за направлением его взгляда… Над ручкой двери, ведущей в гостиную, прикреплена стеклянная пластинка, знаешь, для того чтобы на двери не оставалось следов от пальцев, – и в глубине этого темного зеркала я вижу глаза Лерна, неотступно наблюдающие за нами.

Вот он уже бросился на нас… У меня ноги подкашиваются. Макбелл маленького роста. Лерн подмял его под себя. Тот отбивается. Кровь течет. Твой дядюшка озверел – он пускает в ход ноги, ногти, зубы… Я кричу, тащу его за одежду… Вдруг он поднимается на ноги. Макбелл в обмороке. Тогда Лерн разражается диким хохотом, взваливает его на плечи и уносит по направлению к лаборатории. Я продолжаю кричать, и тут мне приходит в голову позвать собаку. «Нелли, Нелли!..» Собака прибежала, я ей показываю на удаляющуюся группу, и она бросается вслед за нею в тот момент, когда Лерн исчезает со своей ношей за деревьями. Она тоже исчезает. Я прислушиваюсь, слышу лай Нелли. И вдруг все смолкает – слышно только шуршание падающего за окном снега.

Лерн оттаскал меня за волосы. Но после этого ему пришлось целый день меня уговаривать, и лишь вера в его слова и надежда на блестящее будущее удержали меня от того, чтобы немедленно сбежать.

А он, убедившись воочию, что я не была ему верна, полюбил меня еще более горячо.

Так и тянулись дни, один за другим.

Я почти не смела надеяться, что Макбелла постигла та же участь, что Клоца, – изгнание. Ни он, ни его собака не появлялись больше. Наконец профессор попросил меня велеть приготовить желтую комнату для шотландца. «Значит, он жив?» – необдуманно спросила я. «Наполовину, – ответил Лерн, – он сошел с ума. Сначала он считал себя богом, потом лондонским Тауэром; теперь он воображает, что он собака, завтра, вероятно, он выдумает что-нибудь новое». – «Что вы с ним сделали такое?» – «Милая моя, – воскликнул профессор, – с ним ничего не сделали! Запомни хорошенько мои слова и прикуси язычок, если, кроме вздора, он ничего молоть не может. Когда я унес Макбелла после нашей драки в столовой, я сделал это, чтобы полечить его, – ведь ты сама видела, что он был в обмороке. При падении он сильно расшиб себе голову; вот причина его раны и сумасшествия. И все. Поняла?»

Я промолчала, хотя была убеждена, что если твой дядюшка не прикончил Донифана, то только из боязни ответственности перед его семьей и судебного преследования.

В тот же день они привезли Макбелла обратно в замок. Голова его была вся в повязках. Меня он не узнал.

Но я продолжала его любить и тайком навещала.

Он быстро выздоровел, но из-за того, что его держали взаперти, он сильно потолстел. Между Макбеллом на фотографической карточке и Макбеллом желтой комнаты осталось так мало сходства, что тебе даже и в голову не пришло бы, что это один и тот же человек.

– Эмма, – проговорил я чуть слышно, – возможно ли, что ты ласкала этого идиота?

– Разве любят только за ум? Наоборот, я даже читала в каком-то романе, что императрица Мессалина, женщина очень страстная, терпеть не могла поэтов. Макбелл…

– Ах, замолчи, ради бога!

– Глупенький! Ведь теперь ты мой возлюбленный, ты один…

«Вот уж не знаю!» – подумал я, а вслух сказал:

– А насчет Клоца тебе ничего не известно? Какую участь мог уготовить мой дядюшка ему? Ты говорила, что он его отослал…

– Я всегда была убеждена в том, что профессор его выгнал. В этом меня убедили его поведение перед отъездом и то, как вел себя Лерн по возвращении из Германии.

– У Клоца была семья?

– Кажется, он сирота и холост.

– А сколько времени пробыл в лаборатории Макбелл?

– Недели три; может, месяц.

– И до происшедшей с ним перемены он оставался все тем же блондином? – спросил я, вернувшись к своему первоначальному предположению.

– Ну конечно, а как же?

– А что сделали с Нелли?

– На следующий день после драки я слышала, как она испускает душераздирающие стоны, по-видимому, из-за того, что ее разлучили с хозяином. Теперь она в псарне вместе с другими собаками, где, по словам твоего дядюшки, «ей самое место». Ей удалось вырваться оттуда лишь как-то недавно вечером. Может, ты ее слышал? Бедняжка Нелли, она так быстро разыскала Макбелла!.. Теперь часто скулит. Не слишком-то весело ей живется.

– И что ты думаешь обо всем этом? Что тут так тщательно скрывают? Где правда? Допускаешь ли, что сумасшествие могло развиться вследствие падения и ушиба?

– Почем мне знать? Все может быть. Но мне кажется, в лаборатории происходит нечто столь ужасное, что при виде этого вполне можно сойти с ума. Донифана туда никогда не пускали. Должно быть, он увидел там какую-то гнусность.

Я вспомнил о шимпанзе и об ужасном впечатлении, произведенном на меня его смертью. Эмма могла быть права. История с обезьянкой подтверждала ее гипотезу. Но может быть, вместо того чтобы искать разгадку каждой тайны в отдельности, правильнее было бы перенестись на четыре года назад, вернуться к той критической точке, в которой сошлось столько странностей? Не вернее ли было исследовать то загадочное время, когда сразу захлопнулось столько дверей, чтобы найти один общий ключ от всех?

* * *

Из-под стеганого одеяла высунулась изящная бело-розовая ножка, блеснувшая на светло-желтых шелках, словно драгоценность в ларчике.

– Черт возьми, мадемуазель, неужели вы пользуетесь для ходьбы этой маленькой очаровательной штучкой с полированными и яркими, будто японские кораллы, ногтями? Этой подвижной и боящейся щекотки игрушкой, пугающейся кончика усов?.. Какая неосторожность!..

Маленькая ножка вернулась в свое большое саше. Но как ни мила, как ни быстра, как ни очаровательна была эта ножка, по закону парадокса она напомнила мне о другой: о той ноге, которая торчала из травы, – я был убежден теперь, что там был кто-то зарыт, на этом проклятом кладбище – на этой светлой лужайке.

И мне показалось, что я один во мраке ночи, где меня на каждом шагу подстерегают опасности и засады.

– Почему бы нам не сбежать?

Эмма потрясла своими локонами менады, отвергая мое предложение.

– Мне это уже предлагал Донифан… Нет! Лерн обещал меня озолотить. К тому же в день твоего приезда он поклялся, что убьет меня, если я его обману или сбегу. Я давно уже знаю, что он может сдержать свое первое обещание, а с некоторого времени чувствую, что способен исполнить и второе.

– Действительно, когда он представлял нас друг другу, я прочел в твоих глазах безумный страх смерти.

– Да и потом, – продолжала она, – мы можем скрыть нашу любовь, но не сможем утаить бегство. Нет-нет! Останемся здесь и будем смотреть в оба. Главное – соблюдать осторожность, но давай и не терять времени даром!

А так как времени оставалось немного, то мы им и воспользовались.

* * *

Когда я покинул мою ненасытную любовницу, чтобы направиться обратно в Грей-л’Аббей, настенные часы уже показывали половину пятого.

Эмма была не в состоянии проститься со мной: мурлыча и потягиваясь, словно кошечка, она лениво возвращалась в реальность из страны любовных грез.

Глава 8

Безрассудство

Я на полной скорости помчался в Грей. Праздник был в самом разгаре, и развеселившаяся толпа осыпа́ла меня оскорблениями и насмешками.

На вокзальных часах было ровно пять. Я воспользовался свободным временем, чтобы приготовиться к дядюшкиному осмотру. Мне хотелось, чтобы он легче попал в те сети, которые сам мне расставил, требуя изготовить имевшуюся у меня запасную часть. Нарядившись в синюю блузу механика, измазав лицо и руки, вытащив из ящика инструменты и перерыв их все, я вынул новый карбюратор, ударил его в нескольких местах молотком и перепачкал маслом. Несколько царапин пилкой, проведенных где попало, окончательно придали ему вид вещи, только что вышедшей из кузницы.

Поезд уже подходил к перрону.

Когда Лерн похлопал меня по плечу, я якобы закручивал накрепко завинченную гайку.

– Николя!

Я обернулся к дядюшке с перемазанной физиономией, которой постарался придать самое угрюмое выражение.

– Уже заканчиваю, – пробормотал я. – Славно вы придумали, ничего не скажешь! Заставить меня работать впустую!

– И что, она поедет – эта твоя коляска?

– Да, только что проверял. Как видите, мотор еще теплый.

– Хочешь поставить на место те детали, которые я увозил с собой?

– Сохраните их на память об этом чудесном деньке, дядюшка… Ну ладно, садитесь, а то мне уже надоело торчать здесь.

Фредерик Лерн выглядел раздосадованным.

– Ты же на меня не злишься, Николя?

– Не злюсь, дядюшка.

– Сам понимаешь, у меня были на то весьма уважительные причины. Позднее я тебе все объясню.

– Как вам будет угодно. Но знай вы меня лучше, были бы не таким скрытным… Впрочем, ваше сегодняшнее поведение вполне отвечает заключенному нами соглашению, так что мне не на что жаловаться.

Он сделал уклончивый жест:

– Главное, ты на меня не сердишься. Вижу, в общем и целом ты правильно смотришь на вещи.

Очевидно, Лерн предполагал, что обидел меня, и боялся, чтобы я, выведенный его поступком из себя, не решился уехать из Фонваля и не сообщил бы кому следует, что в замке творятся какие-то темные делишки. На самом деле присутствие в его доме чужого, который имел возможность удрать в любое время, должно было служить причиной постоянного беспокойства для дядюшки. Мне казалось, что, будь я на его месте и будь я вынужден принять у себя родственника, я предпочел бы сделать его как можно скорее своим сообщником, чтобы тем самым принудить к молчанию.

«А в самом деле, кто может поручиться, – размышлял я, – что дядюшка уже не подумывает об этом? Он еще долго и мучительно будет разбираться в моем характере, установив за мной слежку, до того неопределенного – а может быть, и воображаемого – срока, когда он решится посвятить меня в свою тайну. Не пойти ли мне навстречу его планам? Может быть, он с радостью откроет мне все и примет меня в число своих учеников и его тайна объединит нас, сделав участниками некого заговора?..

Не думаю, что моя попытка пойти ему навстречу вызовет его недовольство, ведь в обоих случаях, говорит ли он искренне или нет, утверждая, что привлечет меня к участию в своем грандиозном предприятии, у него только два выхода: или мой отъезд, угрожающий неприятными последствиями в случае доноса, или мое сообщничество.

Но Эмма и тайна удерживают меня в замке. Значит, я не уеду.

Следовательно, остается только притворное сообщничество, которое даст мне возможность скорее открыть тайну; а кто же, если не Лерн, может посвятить меня в нее, раз Эмма ничего не знает, а всякая разгаданная мною загадка ведет к другой, еще более сложной?

Если бы дядюшка был прозорлив, то, конечно, не медлил бы с признаниями.

Может быть, он к этому и стремится? Но как его поторопить?

Я думаю, надо ему намекнуть, что его секреты не испугают меня даже в том случае, если они преступны. Следовательно, надо притвориться человеком решительным, которого не страшат противозаконные действия и который не станет доносить, а скорее сделается соучастником. Да! Это так! Великолепно! Но для этого нужно застать Лерна на месте преступления и заверить его, что подобный поступок нисколько меня не ужасает и что я сам готов совершить нечто подобное… Ах, черт возьми! Николя! Да воспользуйся случаем! Дай ему понять, что ты знаешь об одном из его преступлений, и заверь в том, что не только одобряешь его, но даже готов помогать ему. Тогда, после такого заявления, он растает и выложит тебе всю правду, тут-то все и откроется… Но все же будем действовать с хитростью и подождем, пока дядюшка не придет в хорошее расположение духа, и узнаем прежде, не поведает ли нам чего-нибудь старый башмак».

* * *

Так я рассуждал, везя Лерна обратно в Фонваль. Удовлетворение плотской страсти истощило, по-видимому, мой мозг; эти мысли казались мне разумными и ясными, тогда как в действительности я был сильно утомлен… Очевидно, под влиянием таинственной обстановки преступления Лерна, которые до сих пор ничем не подтвердились, заполняли мои мысли и представлялись ужасными и бесчисленными. Я упустил из виду, что он и на самом деле мог вести свои исследования тайком с какой-нибудь коммерческой целью и имел все основания скрывать их. Снедаемый желанием удовлетворить свое любопытство и усталый, я уговорил себя, что придумал удивительно тонкий план. Я не рассчитал тяжести подложного признания, которое мне нужно было сделать прежде, чем я получу что-нибудь взамен.

Подумай я над этим тщательнее, я увидел бы, насколько опасен мой план. Но коварная судьба устроила так, что дядюшка, довольный моим ответом и тем, что я так правильно все понимаю, совершенно неожиданно пришел в необыкновенно хорошее расположение духа. Я решил, что более благоприятного случая может не представиться, и ухватился за него обеими руками.

* * *

Как обычно, восхищенный машиной, дядюшка заставил меня произвести в лабиринте ряд сложных маневров, так что размышлял я, выписывая самые разнообразные кривые.

– Грандиозно, Николя! Повторюсь, этот автомобиль – настоящее чудо! Зверь, да и только! Великолепно устроенный зверь – возможно, даже наименее несовершенный из всех! И кто знает, сколь высоко его вознесет прогресс? Сюда бы искорку жизни, чуть поменьше спонтанности, крошечку мозга – и получилось бы прекраснейшее на земле создание! Да в определенном смысле даже лучше нас, потому что, если помнишь, я тебе уже говорил: автомобиль бессмертен и его можно усовершенствовать, а этих преимуществ физическое естество человека, к сожалению, лишено.

Все наше тело обновляется почти целиком, Николя. Твои волосы, – (почему, черт его побери, он постоянно говорил о волосах?), – твои волосы не те, что были в прошлом году, например. Но они появляются снова – другими: темнее цветом, старше и в меньшем количестве, тогда как автомобиль меняет свои органы в каком угодно количестве и всякий раз молодеет, получая новое сердце, новые кости, установленные более удачно и с большей способностью к сопротивляемости, чем в предыдущий раз.

Так что и через тысячу лет автомобиль, не переставая совершенствоваться, будет так же молод, как и сегодня, если он вовремя заместил свои использованные части другими, новыми.

И не говори мне, что это будет не тот же самый, раз все его части заменены новыми. Если бы, Николя, ты возразил мне это, то что же ты должен сказать о человеке, который во время своего бега к смерти – то, что он называет своею жизнью, – подвержен таким же радикальным переменам, но в обратном порядке?

Тебе пришлось бы в таком случае вывести странные заключения: «Тот, кто умирает пожилым, уже не тот, кем он родился. Тот, кто только что родился и должен прожить очень долгую жизнь, никогда не умрет. Во всяком случае, он не умрет сразу, а постепенно, рассеиваясь на все четыре стороны света в виде органической пыли за долгий промежуток времени, в течение которого так же постепенно и медленно на месте его тела образуется другое тело. Это другое тело, рождение которого неопределимо нашими глазами, развивается в каждом из нас в то самое время, как первое постепенно разрушается, и никто этого не подозревает. Оно заступает место первого день за днем, изменяясь в свою очередь беспрестанно в зависимости от мириад умирающих и вновь рождающихся клеточек, из которых оно состоит, оно и есть то тело, которое мы увидим умирающим».

Вот какие ты должен был бы вывести заключения, которые многим показались бы правильными: эти последние добавили бы: «Кажется, будто дух остается неизменным во время этих эволюций тела, но это еще не доказано, так как хотя в чертах старика и можно иногда с трудом узнать черты ребенка, но душа порой так меняется, что мы сами не себя не узнаем. А потом, почему бы и вещество мозга не могло бы возобновляться молекула за молекулой, не нарушая течения наших мыслей, если возможно переменить один за другим элементы в вольтовом столбе, не прерывая ни на секунду электрического тока?»

Да и в конце концов, так ли человеку важно, что он собой представляет in extremis?[10] И какую пользу принесло бы нетленным автомобилям, развитием и усовершенствованиями которых руководит человек, если бы они сохранили неизменными свои составные части навеки? Да это же сущий вздор! Разве они стали бы от этого более замечательными, эти и без того почти живые железные колоссы?

Уверяю тебя, Николя, если бы автомобиль каким-нибудь чудом приобрел независимость, человек мог бы спокойно собирать чемоданы. Эра его господства подошла бы к концу. На земле наступило бы царство автомобиля точно так же, как до человека господствовал мамонт.

– Да, но этот владыка всегда бы зависел от собравшего его человека, – рассеянно возразил я, поглощенный собственными размышлениями.

– Прекрасный аргумент – не поспоришь! Но разве мы сами не являемся рабами животных и даже растений, которые поддерживают само существование нашего «устройства» мясом и паренхимой?[11]

Дядюшка был в таком восторге от своих парадоксов, что выкрикивал их во весь голос, нетерпеливо ерзал на своем узком сиденье и лихорадочно размахивал руками, точно вылавливал мысли из воздуха.

– До чего же блестящая идея, дорогой мой племянник, пришла тебе в голову – притащить с собой эту машину! Видеть ее – сплошное удовольствие! Ты должен будешь научить меня управлять этим зверем. Я буду погонщиком этого мамонта грядущих времен!.. Ха-ха-ха!

Как раз к этому взрыву хохота я завершил свои размышления и из-за него-то и решился на немедленную атаку – увы, совершив безрассудство!

* * *

– Вы сейчас такой забавный, дядюшка! Ваше веселое настроение не может не радовать. Узнаю́ вас прежнего. Почему вы не всегда такой? Почему не доверяете мне, хотя я заслуживаю вашего полного доверия?

– Да ты и сам знаешь почему: я во всем доверюсь тебе, когда придет время, – уже твердо решил.

– Почему же не сейчас, дядюшка? – И я сломя голову бросился в бездну: – Полноте! Мы же с вами вылеплены из одного теста, только вы меня совершенно не знаете. Меня ничем нельзя удивить. И мне известно куда больше, чем вы полагаете. Вот что я вам скажу, дядюшка: я вполне разделяю ваши взгляды и восхищаюсь тем, что вы делаете!

Несколько удивленный, Лерн рассмеялся:

– И что же ты знаешь, мальчишка?

– Я знаю, что не всегда можно и должно руководиться современными понятиями о морали, если затеваешь большое дело. Кто-то совершил ошибку? Уж лучше разделаться с ним самому, и лишение его свободы в таком случае – поступок пусть и не вполне законный, но правомерный. На мысль об этом меня случайно навел один инцидент… Короче, дядюшка, будь я Фредериком Лерном, господин Макбелл едва ли жил бы сейчас в довольстве и удобстве. Говорю же, вы меня плохо знаете.

По тону профессора я сразу же понял, что совершил непростительную промашку. Он бросился оправдываться вкрадчивым, лживым голосом.

– Это уже что-то новое! – пробормотал он. – Богатое же у тебя воображение! Неужели ты действительно такой негодяй, каким себя выставляешь? Если так, то тем хуже. Что до меня, то я такими вещами не занимаюсь, племянничек. Да, Макбелл сошел с ума, но я тут ни при чем! Досадно, что ты его видел, – отвратительное зрелище… Бедняга! Но чтобы я – и лишил его свободы? Что за глупости, Николя? Надо же такое придумать! И все же хорошо, что ты поднял этот вопрос: это на многое открывает мне глаза. Обстоятельства и в самом деле против меня. Я все ждал улучшения в состоянии больного, перед тем как дать знать его родным, чтобы его печальный вид произвел на них менее гнетущее впечатление… Но, по-видимому, оттягивать это дальше слишком рискованно; этого требует моя безопасность; несмотря на то что известие причинит им большие страдания, все-таки пора дать им знать. Сегодня же вечером напишу, чтобы они приехали за ним. Бедный Донифан!.. Надеюсь, что его отъезд рассеет твои позорные подозрения? Ты меня очень обидел и огорчил ими, Николя…

Я почувствовал сильное смущение. Неужели я ошибся? Может быть, Эмма солгала? Или Лерн хотел усыпить мою подозрительность?.. Как бы то ни было, но я совершил грубую бестактность, и Лерн – мерзавец ли он или же честный человек, – несомненно, расквитается со мной за это обвинение, все равно – правильно ли оно было или ложно. Это был полный провал, и вся моя добыча заключалась в новых сомнениях – относительно правдивости Эммы.

– Так или иначе, дядюшка, о том, что Макбелл в замке, я узнал совершенно случайно.

– Если ты случайно выяснишь еще что-либо такое, что даст тебе повод клеветать на меня, – сурово ответил Лерн, – не забудь сообщить мне: я тотчас же приведу факты в свое оправдание. Но я все же надеюсь, что неукоснительное исполнение взятых тобою на себя обязательств воспрепятствует случайностям, которые сводят тебя с сумасшедшими мужчинами… и женщинами.

Мы приехали в Фонваль.

– Я чувствую к тебе большое расположение, Николя, – уже гораздо более мягким тоном сказал Лерн. – Желаю тебе только добра и потому прошу тебя, мальчик мой, во всем меня слушаться.

«Хочет усыпить мою бдительность, – подумал я, – и потому ласков со мной. Нужно быть осторожным!»

– Слушайся меня, – продолжал он медоточивым голосом, – и будь мне союзником без условий. При твоей сообразительности ты сам должен понять нюанс моей мысли. Если я не ошибаюсь, день, в который я смогу посвятить тебя во все, уже недалек. Ты сам увидишь своими глазами то великое прекрасное дело, о котором я мечтаю и в котором я уделю тебе место…

А в ожидании этого, раз ты уже посвящен в историю с Макбеллом, – ну вот тебе доказательство доверия, которого ты требуешь, пойдем со мной навестить его; мы сообща решим, достаточно ли он окреп для того, чтобы его можно было везти по железной дороге и по морю.

Немного поколебавшись, я последовал за ним в желтую комнату.

* * *

Сумасшедший, увидев его, выгнул спину и, что-то ворча, с боязливым видом и злобным взглядом отступил в угол.

Лерн подтолкнул меня вперед. Я задрожал от страха, что он меня здесь запрет.

– Возьми его за руки и вытащи на середину комнаты.

Донифан не сопротивлялся. Доктор осмотрел его со всех сторон, но я заметил, что больше всего он интересовался рубцом. По моему глубокому убеждению, остальной осмотр больного был проделан только для того, чтобы ввести меня в заблуждение.

Какой шрам! Точно разрезанный пополам венец, наполовину скрытый под отросшими волосами. Каким падением, каким ударом и о какой пол можно так пораниться?

– Превосходное состояние здоровья, – произнес наконец дядюшка. – Видишь ли, Николя, в начале заболевания он впадал в бешенство и наносил себе раны. Через пару недель от этого не останется и следа. Его уже можно увезти домой.

Осмотр был закончен.

– Ты ведь тоже, Николя, полагаешь, не правда ли, что мне следует избавиться от него как можно скорее? Выскажи свое мнение – мне важно его знать.

Я поддержал его решение, но любезность дядюшки, на мой взгляд даже чрезмерная, вынудила меня все время быть настороже. Лерн вздохнул:

– Ты прав. Мир так жесток! Пожалуй, напишу сейчас же. Отвезешь письмо на почту в Грей, хорошо? Оно будет готово через десять минут.

Я вздохнул свободнее. Все время, вернувшись в замок, я спрашивал себя, выпустят ли меня оттуда; и до сих пор меня часто терзают кошмары, перенося на крыльях сна в комнату сумасшедшего и запирая в ней. Нет, решительно людоед становится благосклоннее и добрее. Располагая моей свободой, имея возможность запереть меня, он сам, по доброй воле, посылает меня за пределы замка с поручением, так что я имел возможность сбежать и покончить с этим приключением! Имело ли смысл воспользоваться шансом, данным так охотно? Ну, это уж дудки! Я не воспользуюсь им!

* * *

Пока Лерн составлял послание родителям Макбелла, я пошел побродить по парку, где присутствовал при чрезвычайно странном инциденте, – по крайней мере, тогда он произвел на меня именно такое впечатление.

Судьба, как уже не раз можно было заметить, беспощадно издевалась надо мной, играя как мячиком, бросая меня то в сторону спокойствия, то доводя до пароксизма волнения. На этот раз она воспользовалась самым пустячным предлогом, чтобы снова перевернуть в моей душе все вверх дном. Будь я совершенно спокоен, я не стал бы наделять таинственными свойствами то, что, возможно, было просто причудой природы; но мне всюду грезились чудеса, а кроме того, я никак не мог выбросить из головы фразу Лерна, что со дня моего приезда на свободе находилось нечто такое, чего там не должно было быть.

К тому же то, что я увидел на этот раз в парке, – я настаиваю, что это не поразило бы постороннего в такой степени, как меня, – показалось мне связующим звеном, заполняющим тот пробел в работах Лерна, который я заметил: это как бы замыкало круг его исследований и опытов. Все было очень туманно. Конечно, благодаря этим несвязным данным у меня на минуту мелькнула мысль о возможности разрешения всех мучивших меня сомнений, но объяснение это было бы ужасно, если бы оно подтвердилось; да и мысли мои были слишком беспорядочны и нелепы, а главное, недостаточно определенны, чтобы вывести верное заключение. А все же в течение одной секунды впечатление было потрясающей силы, и хотя я и пожимал плечами, вспоминая о нем после вызвавшей его сцены, тем не менее я должен сознаться, что во время нее оно довело меня чуть не до агонии. Сейчас я о ней расскажу.

* * *

Решив употребить имевшиеся в моем распоряжении десять минут на то, чтобы отыскать старый башмак, я направился по аллее, трава которой уже блестела от вечерней росы. Предвестник ночи – вечер покрывал своею тенью парк. Чириканье воробьев слышалось все реже и реже. Кажется, было около половины седьмого. Где-то проревел бык. Проходя мимо пастбища, я насчитал всего четырех животных: Пасифая, пегая корова, уже не прогуливалась там своей печальной поступью. Впрочем, это не представляло никакого интереса.

Я решительно пробирался вперед, как вдруг меня заставил остановиться какой-то шум – слышались приглушенные выкрики, свист, писк.

Заколыхалась трава.

Потихоньку, вытянув шею, я направился к тому месту, откуда доносились звуки.

Я увидел вполне обыденное явление: поединок, из которого испокон веков один из противников должен выйти побежденным, чтобы напитать победителя своим телом, – поединок между птичкой и змеей.

Змея была довольно большой гадюкой, на треугольной голове которой виднелся такой же формы белый след не то от раны, не то от рубца.

Птичка… представьте себе белоголовую славку, но с той значительной разницей, что у нее была совершенно черная головка: должно быть, какая-нибудь разновидность, которую я описал бы вразумительнее, если бы был лучше знаком с естественной историей.

Соперники стояли лицом друг к другу, но – можете себе представить мое недоумение – наступала птичка, а змея отступала. Славка приближалась внезапными прыжками, с большими промежутками времени, без единого взмаха крыльями, двигаясь, точно загипнотизированная: остановившийся взгляд ее глаз горел тем магнетическим огнем, которым горят глаза собаки, делающей стойку, а гадюка неловкими движениями отодвигалась назад, зачарованная неумолимым взглядом своего врага и испуская от страха сдавленное шипение…

«Черт возьми, – подумал я, – мир перевернулся вверх ногами или я вижу все шиворот-навыворот?»

Тут из желания стать свидетелем развязки я допустил оплошность, пододвинувшись слишком близко: птичка, заметив меня, улетела, а ее враг скользнул в траву и тоже пропал из виду.

Но охватившее меня нелепое и беспричинное тяжелое чувство страха уже проходило. Я пробрал самого себя как следует. У меня ум за разум заходит… Это просто-напросто проявление чувства материнской любви, и больше ничего. Птичка-героиня, защищающая свое гнездо и своих птенцов. Мы до сих пор не знаем, до чего может дойти героизм матерей… конечно, это так, черт возьми! Иначе что бы это могло быть?.. Какой я простак…

– Эй!

Меня звал дядюшка.

Я вернулся к дому. Но этот случай не давал мне покоя. Несмотря на то что я убеждал себя: в нем нет ничего необычного, Лерну я о нем не сказал.

* * *

А между тем профессор был весьма ласков; у него был вид человека, принявшего важное решение, которым он очень доволен. Он стоял у главного входа в замок с письмом в руке и внимательно разглядывал железную скобку для вытирания ног, вделанную в каменную ступень у входа.

Так как мой приход не отвлек его от этого занятия, я счел вежливым тоже присмотреться к скобке. Она представляла собой железную полосу, которая от многолетнего трения превратилась в острый полумесяц. Я думал, что Лерн, задумавшись, машинально смотрит на нее, не замечая этого.

Действительно, он вдруг спохватился, словно внезапно проснулся:

– Вот, Николя, держи письмо. Прости, что так тебя утруждаю.

– Что вы, дядюшка! Я к этому уже привык: шоферы, кто бы они ни были, всегда исполняют роль посыльных. Злоупотребляя мнением, что автомобилисту всегда приятно прокатиться даже без определенной цели, многие дамы просят их съездить куда-либо, отвезти те или иные спешные, а порой и тяжеловесные грузы. Это установившийся в обиходе налог на спорт.

– Ну ладно, ты славный малый! Поезжай скорее, темнеет.

Я взял письмо – скорбное письмо, которому было суждено наполнить отчаянием души родных Донифана там, в Шотландии, принеся весть о его сумасшествии; благословенное письмо, которое удалило бы от Эммы ее потерявшего человеческое достоинство любовника.

Сэру Джорджу Макбеллу,

Шотландия, Глазго,

Трафальгар-стрит, 12.

Почерк, которым был написан адрес, снова заставил меня призадуматься – почерк Лерна он напоминал разве что отдаленно. Бо́льшая часть букв, орфография, пунктуация, общий его характер указывали на то, что автор письма не имеет ничего общего с тем Лерном, который писал мне раньше.

Графология никогда не ошибается, ее выводы безусловно точны: автор этих строк переменился с тех пор, как говорится, «от» и «до».

Но в дни своей молодости дядюшка обладал всеми добродетелями; не был ли он теперь воплощением всех пороков?

И как он, должно быть, теперь меня ненавидел, он, который так сильно меня когда-то любил?

Глава 9

Западня

Отец Макбелла незамедлительно приехал за ним в сопровождении другого своего сына.

С тех пор как Лерн написал ему, в Фонвале ничего нового не произошло. Таинственные занятия продолжались, а меры предосторожности все усиливались. Эмма больше не спускалась; я по сухому стуку ее каблучков соображал, что она расхаживает по комнате, где были расставлены манекены с ее платьями.

Меня терзала бессонница: мысли о том, что там, наверху, проводят ночи вместе садист Лерн и на все согласная Эмма, не давали мне заснуть. Ревность умеет обогащать фантазию: мне рисовались картины, невероятно мучившие меня. Сколько я ни клялся себе, что при первом удобном случае я воплощу с Эммой свои фантастические грезы в жизнь, я никак не мог отделаться от этих эротических видений, и они доводили меня до белого каления.

Как-то мне захотелось пройтись по парку прохладной ночью, чтобы успокоить взбунтовавшуюся чувственность, но входные двери внизу оказались запертыми.

Да, Лерн тщательно меня сторожил!

Тем не менее неосторожность, которую я совершил, сказав ему, что узнал о существовании Макбелла, не имела других последствий, кроме усиленной любезности с его стороны. Во время наших, более частых теперь прогулок он демонстрировал, что мое общество ему становится все приятнее, стараясь смягчить суровость моей затворнической жизни и удержать меня в Фонвале, то ли потому что он на самом деле собирался сделать меня своим компаньоном, то ли чтобы предотвратить мое бегство. Против своего желания я был занят целыми днями. Я терзался от нетерпения. И думал только о силе запретной любви и заманчивости скрытого от меня секрета, но если любовь явилась мне в образе очаровательной недоступной женщины, то тайна, привлекавшая меня не менее сильно, приняла вид старого башмака, столь же недоступного.

Вокруг этой мерзости на резинках вертелись все гипотезы, которые я строил по ночам, надеясь отвлечь свои мысли от ревности. И на самом деле, этот башмак был единственной осязаемой целью, к которой я мог направить свою любознательность. Я заметил, что избушка с садовыми инструментами находилась недалеко от лужайки, так что при случае было бы легко откопать башмак… и прочее, что там окажется. Но Лерн, надев на меня ярмо своей привязанности, держал меня вдали от башмака, как и от оранжереи, от лаборатории, от Эммы – словом, от всего.

Всеми силами своей души я призывал на помощь какой-нибудь случай, какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, которое нарушило бы наш modus vivendi[12] и дало бы мне возможность обмануть бдительность моей стражи: поездку Лерна в Нантель, какое-нибудь несчастье, если без этого нельзя обойтись, да что угодно, лишь бы мне как-нибудь извлечь из этого пользу.

Этой нежданной удачей меня одарил приезд отца и сына Макбеллов.

* * *

Получив телеграмму об их скором прибытии, дядюшка сообщил мне об этом с необычайно веселым видом.

Почему он так обрадовался? Неужели и вправду я навел его на мысль об опасности задерживать у себя больного Донифана без ведома его родных? Этому я абсолютно не верил… А кроме того, смех Лерна, если он был и непритворным, все же был гаденького характера… источником его могла быть надежда сыграть какую-нибудь скверную шутку.

И все же, хоть и по совсем иным причинам, я тоже радовался не меньше профессора, и вовсе непритворно, ибо у меня имелись для этого серьезные основания.

* * *

Они приехали утром на повозке, нанятой в Грее; в роли кучера выступал Карл. Они были очень похожи и оба напоминали Донифана, каким я его видел на карточке. Оба держались прямо, были бледны и бесстрастны.

Лерн весьма непринужденно представил меня. Оба пожали мне руку, не снимая перчаток. Казалось, будто и душа у них тоже в перчатках.

Войдя в маленький зал, они молча уселись. В присутствии всех трех помощников Лерн произнес длинную речь на английском языке, при этом его мимика и жесты были очень выразительны. В одном месте своей речи он сделал движение человека, падающего навзничь, поскользнувшись. Затем, взяв обоих под руки, он повел их к главным дверям в парк. Мы пошли следом за ними. Там он показал им на скобу, о которую вытирают ноги, и снова повторил движение поскользнувшегося человека. Не подлежало никакому сомнению, что он объяснял, как Донифан поранил голову, упав ею на серповидную скобу.

Это было уже что-то новенькое!

Все вернулись в гостиную. Дядюшка продолжал разглагольствовать, утирая глаза. Немцы начали громко сморкаться, чтобы скрыть невольные слезы, от которых они будто бы не могли удержаться. Господа Макбеллы, отец и сын, не повели и бровью. Ничто не выдавало их горя или же нетерпения.

Наконец Лерн жестом велел Иоганну и Вильгельму привести Донифана. Он был свежевыбрит, напомажен, с пробором на боку и имел вид молодого лорда, пусть дорожный костюм был ему тесноват, пуговицы едва держались, а слишком узкий воротник душил его и вызывал к располневшему лицу прилив крови. Рубца не было видно благодаря начесанным длинным волосам.

При виде брата и отца в глазах безумца блеснула радость, а апатичное до этого момента лицо осветила преисполненная ласковой доброты улыбка. У меня мелькнула надежда, что к нему вернулся рассудок… Но он опустился на колени у ног родственников и начал лизать им руки, издавая какой-то непонятный лай. Брату не удалось добиться от него ничего большего. Попытки отца тоже не привели к успеху. Вскоре господа Макбеллы поднялись, чтобы попрощаться с Лерном.

Дядюшка заговорил снова. Я понял, что они отказываются от приглашения погостить или хотя бы просто вместе позавтракать. Дядюшка не настаивал, и все вышли.

Вильгельм взвалил сундук Донифана на ко́злы повозки.

– Николя, – сказал мне Лерн, – я провожу этих господ до станции. Ты останешься здесь с Иоганном и Вильгельмом. Мы с Карлом вернемся пешком. Оставляю дом на тебя! – добавил он веселым тоном и крепко пожал мне руку.

Неужто дядюшка надо мной издевался? Хороша власть под надзором двух сторожей!

Все влезли в повозку: впереди Карл с сундуком, сзади дядюшка и сумасшедший vis-a-vis[13] здоровых Макбеллов.

Дверца уже захлопнулась, как вдруг Донифан вскочил с лицом, искаженным от ужаса, точно он увидел перед собой смерть, натачивающую свою косу: из лаборатории послышался вой, который можно было узнать из тысячи… Сумасшедший показал пальцем на лабораторию и ответил Нелли таким продолжительным звериным воем, что мы все побледнели от мучительного ужаса и… ждали конца его, как избавления.

Взгляд Лерна помрачнел, он резким голосом приказал:

– Vorwarts[14], Карл! Vorwarts! – и бесцеремонно, одним грубым толчком усадил своего ученика на скамью. Повозка тронулась с места. Безумец, забившись в уголок, смотрел вокруг испуганным взглядом, словно под ударом непоправимого несчастья.

Мне вспомнился ужасающий Неизвестный. Он бродил где-то здесь, подбираясь все ближе и ближе; на этот раз я ощутил его прикосновение.

Издалека донесся еще более громкий и протяжный вой, и господин Макбелл, привстав в набирающей скорость повозке, воскликнул:

– Но! Nelly! Where is Nelly?[15]

– Nelly is dead![16] – ответил дядюшка.

– Poor Nelly![17] – пробормотал господин Макбелл.

Хотя я и был полным невеждой, все же этот примитивный диалог я понял. Ложь Лерна возмутила меня: сметь утверждать, что Нелли умерла! Что это не ее голос! Какое лицемерие! Ах, почему я не закричал этим флегматичным людям: «Остановитесь! Над вами смеются! Здесь происходит что-то страшное…»? Да, но вот что именно происходит – я и сам не знал, и Макбеллы приняли бы меня тоже за сумасшедшего…

А наемная лошадка плелась медленной рысцой и увозила их к воротам, у которых стояла Барб, чтобы запереть их. Донифан сел на свое место. Против него сидели отец и брат, сохраняя на лицах выражение холодного достоинства; но когда повозка повернулась в воротах, я увидел, как спина внезапно согнувшегося отца задрожала сильнее, чем должна была бы дрожать от встрясок мощеной дороги.

Старые скрипучие ворота захлопнулись.

Я убежден, что и господин Макбелл-брат зарыдал немногим позже.

* * *

Иоганн и Вильгельм ушли.

Не собирались ли они избавить меня от своего общества? Я проследил их путь вдоль пастбища к лаборатории, откуда все еще продолжали доноситься стоны Нелли: они, вероятно, пошли туда, чтобы заставить ее замолчать. И действительно, она замолчала, как только помощники вошли во двор. Но против моего ожидания, они, вместо того чтобы вернуться в замок сторожить меня, закурили сигары и спокойно расположились, по-видимому, для продолжительного отдыха. Сквозь открытое окно их квартиры я видел, как они, сняв пиджаки, расселись в кресла и стали дымить, словно океанские пароходы, приготовляющиеся к отходу от пристани.

Когда их планы сделались для меня очевидными, я, ни на секунду не задумавшись, поступают ли они так против воли Лерна или же по его желанию, будучи далек от мысли, что они, куря у открытого окна, исполняют его предписания, немедленно отправился к хижине с инструментами.

Через несколько минут я уже старательно разрывал землю вокруг старого башмака; впрочем, теперь могу сказать: вокруг ступни.

Она торчала носком кверху в середине воронки, в которой сохранились еще следы от ногтей Донифана, хотя было видно, что и до этого кто-то рылся там. Но по этим старым следам, следам от могучих когтистых лап, видно было, что их оставила какая-то огромная собака, по-видимому Нелли, в то время, когда ей не запрещалось свободно и без надзора бродить по парку.

За ступней показалась небрежно зарытая нога. Я старался убедить себя, что это остаток анатомического протеза, но тщетно.

Вслед за ногой появился волосатый торс, а затем и остальные части еле прикрытого одеждой трупа, очень плохо сохранившегося. Его зарыли вкось: голова, помещавшаяся ниже ног, еще не была видна. Дрожащими руками я продолжил раскопки, освободил от земли голову и увидел черные до синевы бакенбарды, густые усы, наконец, все лицо.

Теперь я знал участь всех мужчин, которых видел на групповом фотоснимке. Передо мной лежал наполовину вырытый из могилы Отто Клоц. Я узнал его без малейшего труда; незачем было выкапывать его полностью: наоборот – лучше было снова закопать и постараться скрыть следы моих изысканий.

Однако же я вдруг опять схватился за лопату и начал яростно копать землю рядом с вырытым Клоцем. Появилась округленная, словно шляпка ядовитого гриба, кость с побелевшим и уже ноздреватым апофизом. Неужели тут есть и другие трупы? Ох!

Я рыл и рыл, не отдавая себе отчета; меня лихорадило. Перед глазами мелькали слепящие хлопья, мне казалось, что идет огненный снег.

Я рыл и рыл… и отрыл целое кладбище; но, слава богу, это оказалось кладбище животных: от одних остались только скелеты, другие, иссохшие и тошнотворные, сохранили свои перья и шкурки. Тут были морские свинки, собаки, козы, иногда целиком, иногда отдельными кусками; по-видимому, остальное послужило пищей для своры; целая лошадиная нога – дорогой мой Бириби, твоя нога! – и, наконец, под кучей свежевзрытой земли я нашел куски мяса, завернутые в пегую шкуру: останки Пасифаи.

В нос ударил мерзкий приторный запах. Вконец измученный, я остановился, опершись, посреди этого могильника, на свою оскверненную лопату. Кативший с меня градом пот попадал в глаза. Я задыхался.

В это время я машинально взглянул на лежавший передо мной кошачий череп. Я немедленно поднял его. Великолепная головка для трубки: наверху была вырезана круглая дыра… Я поднял другой череп, кролика, если память мне не изменяет, та же странность; я поднял еще и еще, четыре, шесть, пятнадцать: на всех черепах было такое же отверстие, различавшееся только размером. Везде кругом валялись черепа, зиявшие своими глубокими или плоскими, большими или маленькими, но непременно круглыми отверстиями. Казалось, что все эти животные были прикончены ударами резца, послужив для каких-либо жертвоприношений.

И вдруг меня посетила мысль! Жуткая мысль!

Я присел у трупа Клоца и принялся быстро откапывать голову. Спереди – ничего необычного; волосы сбриты. Но сзади, от одного виска к другому, шел такой же ужасный разрез, как и у Макбелла.

Лерн убил Клоца! Уничтожил из-за Эммы таким же способом, каким уничтожал животных и птиц, когда они теряли способность дольше переносить его опыты. То было хирургическое преступление. Я решил, что окончательно раскрыл тайну.

«Судя по всему, – думал я, – Макбелл сошел с ума, видя, какая ужасная смерть ему уготована, но почему дядюшка не прикончил его?.. Должно быть, в разгар работы, за которую Лерн принялся, ослепленный ревностью, он вдруг образумился и испугался возможной ответственности, а также возмездия со стороны семейства Макбеллов. Клоц – тот был сирота и холостяк, как утверждает Эмма, – потому он и здесь. Такая же участь грозит и мне… А может, и ей, если он застанет нас вместе… Ах, надо бежать, бежать любой ценой; нам с ней остается лишь бегство. Тем более и судьба нам благоприятствует. Представится ли еще такой случай? Нужно сейчас же уходить и добраться до вокзала через лес, чтобы избежать встречи с Лерном и Карлом, которые вот-вот вернутся прямой дорогой… Но лабиринт? Может, воспользоваться автомобилем и переехать их, если попытаются нам помешать? Не знаю… Будет видно… Но успею ли я вовремя добраться до Эммы? Скорее, ради бога, скорее!»

Я помчался во всю прыть, соперничая в скорости с самой смертью, быстрой, легкой и невидимой; два раза падал и снова вскакивал на ноги, хрипя от опасения опоздать.

Вот и замок! Лерна еще нет: его шляпа не висит на своем обычном месте на вешалке в вестибюле. Первая часть плана удалась. Вторая состояла в том, чтобы скрыться до его возвращения.

Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через две-три ступени, промчался по коридору, ворвался в гардеробную, оттуда в комнату Эммы.

– Бежим! – пробормотал я. – Бежим, мой друг! Пойдем же! Скорее! Объясню тебе все по дороге… В Фонвале убивают!.. Да что с тобой?.. Что не так?

Она не сдвинулась с места – стояла словно каменная.

– Как ты бледна! Но не бойся…

И только тут я заметил, что она во власти безумного страха, что ее искаженное ужасом лицо с перепуганными глазами и обескровленными губами подает мне знак замолчать, указывая на неизбежность ужасной опасности, совсем близкой, столь близкой, что она не может предупредить меня жестом или словом без того, чтобы находящийся настороже враг не отомстил ей.

А между тем ничего не происходило. Я окинул взглядом комнату. Все в ней показалось мне загадочным: даже воздух был каким-то враждебным – вредной для дыхания жидкостью, волной, которая накроет меня с головой, и я утону. Меня безумно пугало то, что могло возникнуть у меня за спиной. Я уже ожидал появления чего-то мифического.

Убежден, даже сверхъестественное появление Мефистофеля из-под пола нагнало бы на меня меньше страха и ужаса, чем по-буржуазному естественный выход Лерна из шкафа.

– Долго же ты, Николя, – сказал он.

Я был ошеломлен. Эмма рухнула на пол, повалив стоявшие рядом стулья, и с пеной у рта забилась в сильнейшем припадке истерики.

– Jetzt![18] – вскричал профессор.

В соседней комнате послышались шуршание ткани и шум шагов. Попадали манекены. В следующий миг на меня набросились Вильгельм и Иоганн.

Схвачен. Связан. Погиб.

Безумная боязнь пыток сделала меня трусом.

– Дядюшка, – взмолился я, – убейте меня сразу. Заклинаю вас: не мучайте меня. Что вам стоит пустить пулю из револьвера или дать мне яду? Все, что хотите, милый дядюшка, только не надо мучений!

Ухмылявшийся Лерн приводил в чувство Эмму, хлестая ее по щекам мокрым полотенцем.

Я понимал, что схожу с ума. Как знать, не помутился ли рассудок Макбелла при таких же обстоятельствах и именно в такую минуту?.. Макбелл… Клоц… Кладбище животных… Острая боль, прошедшая от виска к виску, пронзила голову: у меня начались галлюцинации.

Меня понесли вниз; Иоганн держал за голову, Вильгельм за ноги.

А что, если они просто снесут меня в пустое помещение и запрут там на замок? Что за черт, ведь нельзя же прикончить племянника как цыпленка!

Они направились к лаборатории.

Вся моя жизнь, день за днем, пронеслась передо мной в тумане в одно мгновение.

Профессор присоединился к нам. Мы миновали дом, в котором жили немцы, теперь меня несли мимо стены двора. Лерн открыл широкую дверь в левом павильоне, и меня внесли в помещение вроде прачечной, находившееся под залом, в котором стояли аппараты. Эта комната была обнажена, как скелет, и вся, от пола до самого потолка, выложена белыми плитками. Занавес из грубого полотна, подвешенный к железному пруту при помощи колец, разделял это помещение на две равные комнаты. Воздух был пропитан аптечными запахами. В комнате было очень светло. У стены стояла небольшая походная койка. Указав на нее, Лерн сказал мне:

– Ждет тебя давным-давно, Николя.

Затем дядюшка отдал какие-то распоряжения по-немецки. Его помощники развязали и раздели меня. Сопротивляться было бесполезно.

Через несколько минут меня удобно уложили на кровать, натянув одеяло до самого подбородка, и крепко-накрепко привязав ремнями. Иоганн остался сторожить меня, сидя верхом на скамейке, единственном, не считая койки, предмете мебели в этом помещении, аскетичность которого действовала на меня угнетающе. Остальные ушли.

Так как занавес не доходил до конца стены, то я мог видеть в соседнем помещении такую же широкую двустворчатую дверь, выходящую во двор.

Как раз напротив меня я в просвете увидел своего давнего приятеля – старую сосну…

Моя грусть усилилась. Во рту был мерзкий привкус, точно я предчувствовал свое будущее разложение. Вероятно, совсем скоро начнется отвратительный химический процесс.

Иоганн поигрывал револьвером и каждую минуту прицеливался в меня, приходя в восторг от своей превосходной шутки. Я отвернулся от него к стене и благодаря этому обнаружил на глазури плиток надпись, составленную из бесформенных букв и сделанную – по крайней мере, я так думаю – алмазом кольца:

Good bye for evermore, dear father. Doniphan.

«Прощай навсегда, дорогой отец. Донифан». Бедняга! Его тоже укладывали на эту кровать… И Клоца… А кто докажет, что до меня дядюшка ограничился только этими двумя жертвами? Но в тот миг мне до этого почти не было дела.

Начинало смеркаться.

Над нашими головами кто-то поспешно расхаживал туда и сюда. С наступлением вечера ходьба прекратилась. Потом Карл, вернувшийся из Грей-л’Аббея, сменил Иоганна у моей койки.

Немного погодя Лерн заставил меня принять ванну, а затем выпить какое-то горькое пойло. Я узнал по вкусу сернокислую магнезию. Не оставалось никаких сомнений: меня собирались изрезать; все это были предвестники операции; всякий знает об этом в наш век аппендицита. Это произойдет завтра утром… Что еще они попробуют надо мной проделать, перед тем как убить меня?..

Я наедине с Карлом.

Я почувствовал приступ голода. Где-то неподалеку затихал несчастный птичий двор: шелест соломы, пугливое клохтанье, сдержанный лай. Мычали коровы.

Ночь.

Вошел Лерн. Я был крайне взволнован. Он пощупал мой пульс.

– Спать хочется? – спросил он меня.

– Скотина! – процедил я в ответ.

– Хорошо. Дам тебе успокоительное.

Он подал мне стакан. Я выпил. Пахло хлороформом.

И снова я наедине с Карлом.

Кваканье лягушек. Блеск звезд. Восход луны. Появление ее красноватого диска. Мистическое восхождение светила и смена одного светила другим… Все очарование ночи… В своем отчаянии я воссылал к Небу забытую молитву, мольбу маленького ребенка, обращенную к Тому, Кто был для меня вчера – мифом, а сегодня превратился в абсолютную реальность. Как мог я сомневаться в Его существовании?!..

И луна плыла по небу, точно ореол в поисках чела, которое должна увенчать.

Немало времени прошло до того, как я стал засыпать со слезами на глазах…

Я забылся в бреду. Простое жужжанье сделалось оглушительным. Кто-то ходил по соломе. Этот птичий двор выводил меня из себя… Бык ревел. Мне даже казалось, что он ревет все громче и громче. Разве его загоняли с коровами каждый вечер во двор этой странной фермы?.. Впрочем… Какая возня и сколько шума, мой Бог!..

Вот какие мысли бродили у меня в голове, когда я, бесповоротно осужденный на смерть или обреченный на сумасшествие, под влиянием наркотического питья заснул тяжелым искусственным сном, который продолжался до самого утра.

* * *

Кто-то потряс меня за плечо.

У кровати стоял Лерн в белой блузе.

Во мне тотчас же возродилось ощущение опасности, ясное и совершенно определенное.

– Который час? Я умру? Или вы уже закончили?

– Терпение, племянничек. Мы еще даже не начинали.

– Что вы намерены со мной делать? Привьете мне чуму? Туберкулез? Холеру? Да скажите же, дядюшка! Нет? Тогда – что?

– Хватит уже ребячиться! – пробормотал Лерн.

Он отошел, и я увидел операционный стол, состоявший из узенькой решетчатой металлической доски на узких козлах – это вызвало воспоминание о дыбе в застенке. Сложный набор инструментов и стекло бесчисленных склянок ярко блестели в лучах восходящего солнца. Гигроскопическая вата лежала белой кучей на маленьком столике. Под каждым из металлических шаров, поставленных около стола, горела спиртовая лампочка.

Мое оцепенение было близко к обморочному состоянию.

В соседнем помещении, за занавеской, в настоящий момент закрытой до конца и подрагивающей, чувствовалась возня. Оттуда доносился резкий запах эфира. Тайны! Снова эти бесконечные тайны!

– Что там такое, за этой занавеской? – вскричал я.

Между стеной и занавеской прошли Карл и Вильгельм, уходя из соседнего помещения, превращенного благодаря занавеси в отдельный кабинет. Они тоже были одеты в белые халаты, – значит, они тоже принимали участие в операции…

Но Лерн схватил что-то, и я почувствовал на затылке холод от прикосновения стали. Я закричал благим матом.

– Идиот, – пробормотал дядюшка, – это машинка для стрижки волос.

Он остриг мне волосы, потом тщательно выбрил всю голову. При каждом прикосновении бритвы мне казалось, что лезвие вонзается в кожу.

Затем снова намылили голову, сполоснули все, после чего профессор нанес на мою плешь при помощи жирного карандаша и какого-то особенного циркуля ряд каббалистических линий.

– Сними рубашку, – сказал он мне, – но осторожнее: не сотри мои отметки. Так, а теперь ложись сюда.

Они помогли мне залезть на стол. Меня крепко привязали к нему, причем руки связали под столом.

Но куда подевался Иоганн?

Карл без всяких предупреждений надел мне на лицо нечто вроде намордника. Легкие наполнились испарениями эфира. «Почему не хлороформ?» – подумал я.

– Вдыхай как можно глубже и спокойнее, – посоветовал Лерн, – это в твоих же интересах… Дыши.

Я повиновался.

В руках у дядюшки длинный тонкий шприц… Ай! Он уколол меня в шею. Я с трудом, так как губы и язык были словно налиты свинцом, промычал:

– Подождите. Я еще не заснул… Что это за вирус? Сифилис?

– Всего-навсего морфий, – сказал профессор.

Начала действовать анестезия.

Новый, крайне болезненный укол в плечо.

– Я не сплю! Бога ради, подождите! Я же еще не сплю!

– Именно это мне и нужно было узнать, – пробормотал мой палач.

Пытка становилась все мучительней. Меня утешало сознание, что все приготовления делались для операции на голове… А ведь Макбелл пережил трепанацию черепа…

Я уходил в себя. Серебристые колокольчики наигрывали какой-то райский мотив, который я никак потом не мог вспомнить, хотя он казался мне в ту минуту незабываемым.

Снова укол в плечо, почти безболезненный. Я хотел сказать снова, что не сплю, но усилия были тщетны; мои слова звучали глухо, точно потопленные на дне океана; звуки моих слов уже умерли, только я один еще различал их.

Я услышал, как зазвенели кольца занавески.

И, ничуть не страдая, уже находясь на пороге мнимой нирваны, вот что я ощутил.

Лерн делает глубокий надрез от правого виска до левого, нечто вроде незаконченного скальпирования, и откидывает весь отрезанный кусок кожи на лицо. Если смотреть на меня спереди, моя голова должна казаться таким же кровавым месивом, как голова той несчастной обезьяны, которую оперировал Иоганн…

– На помощь! Я же не сплю!

Но серебристые колокольчики заглушают в моем сознании собственный голос. Мой голос где-то на дне морском, а колокольчики теперь звенят страшно громко, точно жужжат громадные шмели… И я чувствую, что я погружаюсь в море эфира…

Жив я или же умер?.. Не знаю… Чувствую, что я мертвец, который осознаёт, что умер… и даже нечто большее…

Я провалился в небытие.

Глава 10

Цирцейская операция

Когда я открыл глаза, царствовала полная тьма, не слышалось ни одного звука, в воздухе не чувствовалось больше никаких запахов. Я хотел сказать: «Не начинайте, я еще бодрствую». Но не мог сказать ни одного слова; ночной бред продолжался: мне показалось, что рев приблизился настолько, что я его слышал в самом себе… Не чувствуя себя в состоянии успокоить свои взбудораженные нервы, я лежал неподвижно и безмолвно.

И в моей душе росла уверенность, что таинственное нечто уже свершилось.

Мало-помалу сумерки стали рассеиваться. Атараксия отступала. Вместе с излечением от слепоты начали пробуждаться и остальные органы чувств: звуков и запахов становилось все больше, они навалились на меня веселой толпой. Блаженство! Ах, остаться бы в таком состоянии навсегда!

Но эта агония, наоборот, развивалась своим путем, независимо от моей воли, и я снова вернулся к жизни.

Между тем предметы, которые я теперь различал, были странной формы, не рельефными, и окрашены в странный цвет. Я видел широкое пространство, более широкое, чем раньше: я вспомнил о действии некоторых обезболивающих препаратов на расширение зрачка; по-видимому, этим были вызваны и объяснялись все странности моего теперешнего зрения.

Тем не менее я без особенного труда констатировал факт, что меня сняли со стола и положили на пол в соседнем помещении; и, вопреки своим глазам, которые функционировали теперь как изменяющие форму предметов линзы, мне все же удалось разобраться в своем положении.

Занавес был отдернут. Лерн и все его помощники окружали операционный стол и делали там что-то, чего я не мог рассмотреть из-за их спин, – должно быть, приводили в порядок инструменты. Сквозь настежь раскрытые двери виден был парк и не дальше двадцати метров от меня – кусочек пастбища, с которого на нас глядели жующие и мычащие коровы.

Только я должен был бы вообразить себе, что меня перенесли в самую революционную из всех импрессионистских картин. Голубой цвет неба, нисколько не теряя своей прозрачности, превратился в восхитительный оранжевый; трава и деревья казались мне не зелеными, а красными; золотистые ромашки пастбища украшали фиолетовыми звездочками пунцовую траву. Все изменило свой цвет, впрочем, за исключением черных и белых предметов. Черные брюки и белые блузы четырех сообщников остались прежними. Но блузы были забрызганы пятнами… зеленого цвета, на полу были лужи того же зеленого цвета; какая же это могла быть жидкость, кроме крови? И что удивительного в том, что она казалась мне зеленой, раз зелень полей виделась мне красной?.. От этой жидкости исходил сильный запах, от которого я убежал бы куда глаза глядят, если бы мог пошевелиться. Тем не менее это был вовсе не запах крови… я еще никогда не вдыхал его… как и остальных ароматов этой комнаты… точно так же, как мои уши никогда не воспринимали таких звуков…

И вся эта фантасмагория не проходила, искажение восприятия не улетучивалось вместе с парами эфира.

Я попробовал стряхнуть с себя охватившее меня оцепенение, но ничего не вышло.

Я лежал на подстилке из соломы… несомненно, из соломы… но солома была сиреневого цвета!

Хирурги, за исключением Иоганна, стояли ко мне спиной. Лерн время от времени бросал в ванночку кусочки ваты, окрашенные кровью в зеленый.

Иоганн первым заметил, что я проснулся, и сказал об этом профессору. Тогда любопытство вынудило группу, стоявшую у стола, раздвинуться, и, таким образом, я получил возможность увидеть, что на столе лежит совершенно голый человек, руки которого связаны под столешницей. Этот человек был так неподвижен и бледен, что производил впечатление восковой фигуры или мертвеца; черные усики еще больше оттеняли бледность лица, на голове лежала повязка, запятнанная… ну, зелеными брызгами. Его грудь приподнималась равномерно; он глубоко вдыхал и выдыхал, причем при каждом вздохе крылья его носа вздрагивали.

Этим человеком – миновало немало времени, прежде чем я пришел к этому заключению, – был я сам.

Когда я убедился, что вижу это явление не в каком-либо зеркале – а выяснить это было нетрудно, – мне пришла в голову мысль, что Лерн раздвоил мое существо и теперь меня – два.

А может, я вижу это во сне?

Нет, наверняка нет! Но пока приключение не представляло собой чего-нибудь исключительно ужасного; я не умер и не сошел с ума; очевидность этого вывода невероятно подбодрила меня. (Пусть говорят, сколько хотят, что я в тот момент не вполне владел своим рассудком; будущее подтвердило это смелое предположение.)

Оперированный пошевелил головой. Вильгельм развязал его, и я присутствовал при пробуждении моего ослабевшего двойника. Раскрыв ничего не видящие глаза, он замотал головой с идиотским видом, нащупал края стола и сел. Он очень скверно выглядел, я с трудом верил, чтобы похожий на меня человек мог казаться таким дурнем.

Больного положили на походную кровать. Он не сопротивлялся и позволил ухаживать за собой. Но скоро он стал задыхаться от болезненных позывов к рвоте, и я мог убедиться, что между нами не было никакой связи, так как я нисколько не страдал от мучивших его припадков, – разве только мысленно, и то из вполне понятного чувства сострадания к человеку, до такой степени похожему на меня самого.

Ну, однако!.. Похожего?.. Не было ли это просто повторением моего тела? Или, может быть, оно-то и было моим телом… Пустяки!.. Абсурд!.. Я чувствовал, видел, слышал, по правде сказать, очень плохо, но, во всяком случае, достаточно, чтобы быть уверенным, что у меня есть нос, глаза, уши. Я напрягся и почувствовал, как веревки врезались мне в мускулы: следовательно, у меня есть и тело, волосатое и окоченелое, но все же тело… И мое тело находилось здесь, а не там…

Профессор объявил, что сейчас меня развяжут.

Веревочная сеть разомкнулась. Нетерпение охватило меня. Я вскочил на ноги одним прыжком, и сложное ощущение наполнило мою душу ужасом и поколебало ее. Боже мой, до чего я был маленького роста и как тяжел!.. Я хотел взглянуть на себя: под моей головой ничего не оказалось. С трудом наклонив голову еще ниже, я увидел два раздвоенных копыта на конце кривых, покрытых жесткой черной шерстью ног.

Я хотел крикнуть во весь голос… и из моих уст вырвался ужасный, преследовавший меня всю ночь рев, от которого задрожали стены дома, рев, повторенный дальним эхом скал, окружавших Фонваль.

– Замолчи, Юпитер, – сказал Лерн, – ты утомляешь бедного Николя, который нуждается в отдыхе!

И он указал на мое тело, обеспокоенно приподнявшееся на кровати.

Выходит, я стал черным быком! Лерн, этот ненавистный волшебник, превратил меня в животное.

Он грубо издевался надо мной. Два мерзавца – его помощники – хамски вторили его смеху, держась за бока. Мои бычьи глаза научились плакать.

– Ну да, – сказал волшебник, словно отвечая на вихрь моих мыслей, – ну да, ты – Юпитер. Но ты вправе знать о себе больше. Твой гражданский статус таков: родился в Испании, в знаменитой ганадерии, происходишь от известных родителей, мужское потомство которых давно уже умирает славной смертью, со шпагой в затылке, на песчаных аренах. Я избавил тебя от бандерилий тореадоров. Я дорого заплатил за тебя и коров, потому что ваша порода пригодна для моих целей. Ты обошелся мне в две тысячи песет, не считая доставки сюда. Ты родился пять лет и два месяца тому назад; значит, сможешь прожить еще столько же, не больше… если мы позволим тебе умереть от старости. В конце концов, я приобрел тебя, чтобы проделать над твоим организмом некоторые опыты… Пока мы только начали первый.

Тут мой остроумный родственник вынужден был сделать передышку и подождать, пока пройдет приступ душившего его смеха. Затем он продолжал:

– Ха-ха, Николя! Как себя чувствуешь, а? Уверен, не слишком плохо. Твое, сына женщины, любопытство, твое адское любопытство, должно быть, поддерживает тебя? Держу пари, ты не столько сердит, сколько заинтригован. Я прав, так ведь? Да ладно тебе, я человек великодушный, и раз уж теперь ты, мой дорогой ученик, сделался скромным, выслушай то, что ты так жадно хотел узнать. Разве я тебе не говорил: «Приближается момент, когда ты все узнаешь». Так вот теперь, Николя, ты узнаешь все! Да и мне совсем не нравится, что меня принимают за дьявола, чудотворца или колдуна. Я не Бельфегор, не Моисей и не Мерлин – просто-напросто Лерн. Мое могущество не зависит от внешнего мира, оно всецело исходит от меня, оно мое, и я горжусь этим. Это могущество – мое знание. Самое большее, что могли бы мне поставить в упрек, так это то, что знание – общечеловеческое достояние, что я его использовал единолично, однако в данный момент я наиболее подвинувшийся вперед пионер, главный его обладатель… Но не будем вступать в препирательства. Повязки не мешают тебе слышать меня?

Я помотал головой – с этим, мол, проблем нет.

– Хорошо! Слушай же и не вращай так изумленно глазами: все объяснится, черт побери! Мы же в реальной жизни, а не в романе.

Помощники чистили и раскладывали по местам инструменты. Мое заснувшее тело храпело. Подтащив поближе скамеечку, Лерн сел рядом и заговорил в таких выражениях:

– Прежде всего, мой дорогой племянник, я неверно выразился, назвав тебя Юпитером. В подлинном смысле этого слова я не превратил тебя в быка, и ты по-прежнему остаешься Николя Вермоном, потому что имя всегда указывает на определенную личность, а личность – это душа, а не тело. Так как, с одной стороны, ты сохранил свою душу, а с другой – знаешь, что душа помещается в мозгу, взглянув на этот хирургический набор, ты без труда придешь к выводу, что я всего-навсего заместил мозг Юпитера твоим, а его мозг обитает теперь в твоих человеческих лохмотьях.

Ты скажешь мне, Николя, что это шутка весьма сомнительного толка. Ты не можешь разглядеть сквозь нее ни грандиозную цель моих стремлений, ни цепь исследований и событий, которая привела меня к этому. А между тем эта маленькая буффонада в стиле Овидия – одно из звеньев этой цепи; но возможно, что она ничего тебе не разъясняет, потому что я занялся этим между прочим. Если хочешь, мы определим ее словами: эскиз художника.

Нет, цель моей жизни представляется мне не этой детской забавой, довольно жестокой – ты с этим согласен, не правда ли, – и не имеющей перспектив широкого применения ни в социальной, ни в коммерческой сфере.

Моя цель – добиться перемещения человеческих личностей, и моими первыми шагами на этом пути были перемещения мозгов.

Ты знаешь мою давнишнюю страсть к цветам. Я всегда с увлечением ухаживал за ними. В былое время моя жизнь была заполнена работой, от которой я отдыхал по праздникам, целыми днями занимаясь цветами и растениями. Ну так представь себе, что любимое занятие повлияло на профессиональное: прививка повлияла на мои хирургические методы, и в госпитале меня влекло заняться исключительно пересадками органов у животных. Я специализировался в этой области, страшно увлекся ею и в клинике стал испытывать такое же наслаждение, как и в оранжерее. Даже в самом начале своей работы я смутно чувствовал, что между прививками растительного мира и пересадками органов животных есть точка соприкосновения, что-то общее, что я определил недавно путем строго логической и последовательной работы… Впрочем, мы к этому еще вернемся.

Когда я пристрастился к опытам с пересадками органов у животных, эта область хирургии была в полном загоне.

По правде говоря, со времени древних индусов этот вопрос не сдвинулся с места.

Но может статься, что ты забыл принципы прививки. Не смущайся этим, я напомню их тебе сейчас.

Она основана, Николя, на следующем факте: каждая ткань обладает самостоятельной жизнью, и тело животного представляет собою только среду, приспособленную для жизни каждой ткани в отдельности, среду, которую они могут покинуть, не умирая при этом в течение большего или меньшего промежутка времени.

• Ногти и волосы отрастают после смерти – ты это знаешь, – значит они не умирают в момент смерти животного.

• Умерший без прямого потомства обладает еще в течение 54 часов после своей смерти способностью к продолжению рода. К сожалению, он лишен других необходимых для исполнения этого приспособлений. Впрочем, говорят, что повешенные…

Я продолжаю перечисление примеров.

• При соблюдении определенного температурно-влажностного режима удалось сохранить живыми: отрезанный хвост крысы в течение семи дней; ампутированный палец – в течение четырех часов. Потом они умерли, но если бы в течение этих семи дней и четырех часов их удачно вернули бы на место, они продолжали бы жить.

Эта процедура была в свое время использована индусами: когда у них в виде наказания отрубали носы и сжигали их, то они восстанавливали исчезнувший орган, вырезая кожу со спины самого потерпевшего и прикрепляя ее на место носа, мой милый Николя.

Такая операция является первым шагом в области пересадки органов и заключается в замене одних частей тела другими, взятыми у одного и того же организма.

Второй шаг заключается в том, чтобы соединить двух животных, дав им срастись ранами. В таких случаях можно отрезать часть, прилегающую к ране одного, и она будет продолжать жить на другом.

Третий шаг заключается в том, чтобы перенести часть одного организма в другой непосредственно. Это самый изящный способ: им я и соблазнился. Эти операции считались очень трудными и опасными по целому ряду причин, из которых главная та, что пересадка тем хуже удается, чем дальше на ступенях родства объекты, подвергающиеся операции. Пересадка великолепно удается на одном и том же животном, на отце и сыне уже хуже и все хуже и хуже на двух братьях, двоюродных братьях, на двух чужих друг другу людях, на немце и испанце, на негре и белом, на мужчине и женщине и на ребенке и старце.

Когда я начал этим заниматься, пересадка застряла на зоологических семействах, а между разными классами совсем не удавалась.

А между тем несколько опытов составляли исключение; я основывался на них, когда захотел совершить самое трудное, чтобы научиться сделать самое простое: привить рыбе органы птицы или, наоборот, для того чтобы создать составного человека. Я говорю: несколько опытов.

• Висман пересадил себе на руку перышко чижика, и, когда через месяц вырвал его, образовалась небольшая кровоточившая ранка.

• Боронио прирастил к гребню петуха крысиный хвост и крылышко чижа.

Это были пустяки, но природа сама подбодряла меня.

• Птицы постоянно скрещиваются самым бесстыдным образом, и получается масса ублюдков; это указывало мне на возможность пересадок в этом мире.

• Кроме того, если еще дальше отойти от человека, то растительный мир тоже обладает значительной способностью к сращиванию.

Вот в коротких словах то положение, которое я застал по интересовавшему меня вопросу и с какими данными я принялся за работу.

* * *

Я обосновался здесь, чтобы работать без помех.

И почти сразу же мне удались замечательные операции. Они прославились на весь мир. Одна – уж точно. Наверное, и ты помнишь ее!

Известный американский миллиардер, король консервов, Липтон, обладал всего одним ухом и хотел во что бы то ни стало получить второе. Какой-то несчастный бедняк продал ему одно из своих за пять тысяч долларов. Церемонию передачи совершил я. Пересаженное ухо скончалось только вместе с Липтоном, два года спустя – от несварения желудка.

Вот тогда-то, когда весь мир аплодировал мне, и как раз в то время, когда внезапно захватившая меня страсть побуждала меня заработать как можно больше денег для того, чтобы окружить Эмму роскошью, – вот тогда-то и пришла мне в голову моя грандиозная идея, плод следующих размышлений.

Если недовольный своею внешностью миллиардер платит пять тысяч долларов, чтобы исправить ее, то каких денег он не заплатит, чтобы совершенно переменить эту внешность и приобрести для себя – для своего мозга – новое тело, грациозное, молодое и сильное, вместо своего старого, потасканного и отвратительного? А с другой стороны, сколько я знаю субъектов, которые с восторгом отдадут свою великолепную внешность в обмен на возможность пропьянствовать несколько лет.

И заметь, Николя, покупка другого, более молодого тела не только наделяет гибкостью, горячностью и выносливостью, но и дает еще одно громадное преимущество, ведь органы, перенесенные в более молодую среду, сами молодеют и воскресают. О, не я первый это утверждаю: Поль Берт уже допускал возможность пересадки одного и того же органа последовательно в несколько тел по мере того, как каждое из них дряхлело. Он предвидел, что при помощи последовательного омоложения можно было дать возможность жить неопределенное время внутри менявшихся организмов одному и тому же желудку, одному и тому же мозгу. Это было равносильно заявлению, что одна и та же личность может существовать неопределенное количество лет, если ее последовательно будут освобождать из отслуживших оболочек.

Открытие превзошло мои самые смелые ожидания. Я не только нашел возможность изменять внешность, нет: я держал в руках секрет БЕССМЕРТИЯ.

Так как главным помещением «личности» служит головной мозг – ты ведь знаешь, что спинной мозг выполняет лишь проводниковую и рефлекторную функцию, – то надо было только добиться возможности пересаживать его, переносить с места на место.

Конечно, от пересадки уха до пересадки мозга не такой уж и близкий путь, хотя вся разница, в сущности, сводится к ступеням, которые отделяют: 1) хрящ от мозговой ткани и 2) второстепенный орган от главного. Мою уверенность поддерживала логика, основывавшаяся к тому же на известных, научно описанных прецедентах.

1. • Кроме прививок слизистой оболочки, кожи, хряща и т. д., в 1861 году Филиппо и Вюлпиан пересадили нервные клетки в глазном нерве.

• В 1880 году Глюк заменил несколько сантиметров бедренного нерва у курицы нервами кролика.

• В 1890 году Томпсон изымает несколько кубических сантиметров мозгового вещества у собак и кошек и заполняет образовавшееся отверстие таким же количеством мозгового вещества других собак и кошек или животных другого вида.

Вот, значит, доказательства того, что переход от хряща к нерву и от уха к мозгу возможен. Теперь перейдем к затруднениям второго рода.

2. • Садовники сплошь и рядом прививают целые организмы.

• Не ограничиваясь пальцами, хвостами и лапами, Филиппо и Мантегацца пересаживали довольно важные органы: селезенку, желудок, язык. Они по желанию могут превратить курицу в петуха. Пробовали пересадить даже поджелудочную и щитовидную железы.

• Оррель и Гатри в 1905 году в Нью-Йорке сообщили, что считают возможным заменить вены и артерии человека венами и артериями животных.

Таким образом, мы перешли от второстепенных органов к главным.

• Наконец, Мантегацца утверждал, что ему удавалось пересадить костный и головной мозг лягушек.

Все эти сообщения вполне определенно указывали, что мой проект исполним. Следовательно, я во что бы то ни стало добьюсь своего.

Я принялся за работу.

Препятствие возникло сразу же: при отделении мозга от тела погибало либо то, либо другое, а часто и то и другое, до того как успеешь соединить их с их новыми спутниками.

Но и тут факты, обнародованные до этого времени, придали мне смелости.

Что касается тела…

• Животное может продолжать жить, обладая только частью мозга. Ты сам видел полет спиралью голубя, лишенного трех четвертей своего головного мозга.

• Часто случается, что обезглавленная утка улетает на сотни метров от того места, где валяется ее отрезанная голова.

• Один кузнечик прожил пятнадцать дней без головы. Пятнадцать! Надеюсь, что это доказательный опыт.

Что касается органов, то имелись факты, уже упомянутые раньше.

На основании всего этого я выводил заключение, что при должном обращении тело и мозг должны быть в состоянии прожить по отдельности те несколько минут, которые были необходимы для операции.

Как бы то ни было, но длительность трепанации черепа навела меня на мысль пересаживать голову целиком, вместо того чтобы менять мозги, так как я знал, что Броун Окар, наполнив отрубленную голову собаки обогащенной кислородом кровью, добился того, что эта голова прожила четверть часа самостоятельно.

К этому периоду моих опытов принадлежат созданные мною причудливые существа: осел с головой лошади, коза с оленьей головой; мне было бы приятно их сохранить, так как составлявшие их животные далеко отстояли друг от друга и получить их путем скрещивания мне не удавалось. Увы, как раз в ночь твоего приезда Вильгельм оставил ворота открытыми, и эти чудища, достойные занять свое место в коллекции «доктора Моро», убежали и скрылись вместе с многими другими, наблюдения над которыми не были еще окончены. Ты можешь похвастать, что попал в Фонваль так же удачно, как болонка попала бы на крокетную площадку в самый разгар игры…

Я продолжаю, но, чтобы избежать переутомления мозга, восстанавливающегося после тяжелой операции, я не стану подробно описывать, почему я бросил этот метод, как я изобрел трепан Лерна с круглой пилой, работающий с феноменальной быстротой, шары для хранения мозгов или искусственную мозговую оболочку, мазь для спаивания нервов. Избавлю тебя от описаний пользы от впрыскивания морфия, который сужает кровеносные сосуды и тем самым уменьшает кровотечение, и от употребления в качестве анестетика эфира, от методов обработки мозговых полушарий, чтобы они приходились точно по размеру предназначенных для них мозговых коробок и т. д. и т. п.

Благодаря всему этому я переместил личности… (я с трудом вспоминаю, как зовут это животное, ах да)… болонки и вяхиря – это было недурно, – потом славки и гадюки, а затем карпа и черного дрозда: холоднокровные и теплокровные – это уже было превосходно. В сравнении с этими чудесами моя главная цель – перемещение человеческих особей – превратилась в игрушку.

Тут уже Карл и Вильгельм предложили свои услуги для проведения окончательного опыта. Это было нечто эпическое! Отто Клоц меня покинул… хм… в Макбелле я не был уверен: пришлось оперировать самому с помощью одного Иоганна и автоматических машин.

Успех!

Ах, какие славные парни! Кому придет в голову, что у них ампутированы тела? А тем не менее каждый из них с того дня обитает в телесном жилище своего друга. Вот, посмотри!

Лерн подозвал помощников и, подняв волосы у них на затылке, показал мне темно-багровые рубцы. Оба немца улыбнулись друг другу, и я восхитился их выдержкой.

Дядюшка продолжал:

– Итак, богатство было мне обеспечено. Вместе с тем я приобретал славу, счастье Эммы и ее любовь, что для меня дороже всего, Николя.

Но мало было сделать открытие, нужно было еще и применить его на практике.

По правде сказать, одно обстоятельство повергало меня в уныние. Я говорю о влиянии духа на тело и наоборот. Спустя несколько месяцев оперированные мною изменялись. Если я снабжал тело более развитым мозгом, чем тот, что был в нем раньше, мозг разрушал тело – и, например, свиньи, которым я пересадил мозг собак, делались хилыми, худели и быстро околевали. Наоборот, если пересаженный мозг менее развит, чем прежний, то он поддается влиянию тела, и составное животное становится все жирнее и глупее. Это роковое, неизбежное правило. А иногда тело обладает настолько могучими инстинктами, что изменяет мозг соответственно своим инстинктам: один из моих волков, милый мой, ожесточил мозг ягненка, пересаженный в его тело. Но у моих будущих пациентов – у людей – это не должно было вести к серьезным переменам характера или к проблемам со здоровьем. Это было бы смешно и нисколько не мешало моим планам.

Не желая оставлять Макбелла около Эммы, я отправил его в Шотландию, а сам направился в Америку, в страну решительных людей, миллиардов и замененных ушей, которая казалась мне наиболее подходящей для моих целей. Это было два года тому назад.

На следующий день после того, как я высадился на берег, я имел в своем распоряжении тридцать пять бродяг, готовых пожертвовать своими безукоризненными телами тридцати пяти щедрым миллиардерам, которых еще нужно было найти, уговорить, уверить и убедить.

И тут меня ждал провал.

Я начал с самых страшных и худосочных.

Одни приняли меня за сумасшедшего и выставили за дверь.

Другие рассердились и, косо поглядывая на меня, выпячивая свою впалую грудь или раскачиваясь на кривых ногах, удивлялись, что нашелся человек, полагающий их уродливыми.

Умирающие были убеждены, что они на пути к выздоровлению. Во всяком случае, в это они верили гораздо тверже, чем в то, что не умрут на операционном столе.

Нашлись такие, которые испугались: «Это значит испытывать долготерпение Божие!» Они отшатывались от меня, как от дьявола, и охотно окропили бы меня святой водой… Сколько я им ни доказывал, что человек больше меняется в течение своей жизни, чем они изменятся под моим скальпелем, что религиозная мораль значительно ушла вперед с 1670 года, когда отлучили от церкви одного русского за то, что его череп починили при помощи собачьей кости, ничего не помогло.

Многие рассуждали так: «Всякий знает, что он имеет. Но как знать, что ты получишь взамен?»

Поверишь ли ты, но меня чуть не спасли женщины! Их, желающих стать мужчинами, пришла целая толпа. К несчастью, мои бродяги, за исключением двух или трех смельчаков, категорически отказались получить женское тело.

Отчаявшись в успехе, я попытался соблазнить их заманчивой перспективой вечного существования, так как жизнь возобновлялась бы при повторном перевоплощении. «Жизнь, – ответили мне семидесятилетние старцы, – и так слишком длинна, такая, какою ее создал Бог. У нас только одно желание – умереть». – «Но вместе с молодостью я верну вам все желания». – «Спасибо! Все наше желание заключается в том, чтобы не быть услышанными…»

Люди среднего возраста часто возражали мне: «Приобретенный опыт стоит того, чтобы его сохранить, и не следует лишаться его из-за стремлений молодого тела и горячей крови».

И все же нашлось несколько последователей Фауста, готовых подписать договор, который вернул бы им молодость.

Но все эти набобы представляли мне одно и то же возражение: опасность операции, бессмысленный риск вовсе лишиться жизни в погоне за ее обновлением. Видишь ли, Николя, на операцию решались без задней мысли о смерти только молодые люди, которым нечего было терять и которые знали это.

Сообразив, что надо найти способ доказать полную безопасность операции, я решился продолжать свои опыты, но уже без иллюзий и зная наверное, что, даже если я этого добьюсь, количество пациентов будет очень мало, хотя и этого количества будет довольно, чтобы обеспечить мне богатство и счастье. Только и то и другое приходилось отложить в долгий ящик.

* * *

Я возвратился в Фонваль, расстроенный, огорченный, с ненавистью ко всему и всем в сердце. Застал врасплох Эмму и Донифана – и отомстил. Более неумолимого судью трудно было найти. Ты ведь уже догадался, не правда ли? Вчера Макбеллы увезли с собой мозг Нелли, тогда как душа Донифана заключена в теле сенбернара. За один и тот же проступок вас обоих постигло одно и то же наказание. Соломон не вынес бы более справедливого приговора, Цирцея не исполнила бы его лучше, чем это сделал я.

Тем не менее я упорно работал, племянничек, и – несмотря на твое неожиданное прибытие и на вынужденное наблюдение за тобой, отнявшее у меня немало времени, – надеюсь через несколько дней провести первый опыт перемещения личности без хирургического вмешательства.

Представь себе, я догадался не прерывать занятий с прививками у растений. Я довел их до высокой степени совершенства, и мои открытия в этой области в связи с тем, чего я добился в области зоологических пересадок, почти исчерпывают всю науку о прививках. Комбинируя эти знания с другими, я нашел, как мне кажется, то решение, которое искал. Ученые делают слишком мало обобщений, Николя. Мы влюблены в детали, мы увлекаемся бесконечно малыми величинами, у нас мания анализа, и мы наблюдаем природу, не отрывая глаза от микроскопа. А между тем для половины наших исследований надо было бы обладать совсем другим инструментом, показывающим общий вид, инструментом оптического синтеза, или, если хочешь, – мегалоскопом.

Я уже предвижу грандиозное открытие!

И подумать только, что, не будь Эммы, я, презирая деньги, никогда не дошел бы до этих открытий. Любовь создала честолюбие, а оно ведет к славе… Кстати, племянничек: ты был очень близок к тому, чтобы быть облеченным в тело профессора Фредерика Лерна: да, она с такой силой полюбила тебя, милейший, что я подумывал переодеться в твое тело, чтобы она перенесла свою любовь на меня. Это был бы лучший реванш… и довольно пикантный! Но мне еще нужна на некоторое время моя ветхая оболочка; у меня еще есть время, чтобы избавиться от этого хлама… А впрочем, разве твоя обольстительная внешность не находится у меня всегда под рукой?

При этих саркастических словах я заплакал горькими слезами. Дядюшка продолжал, изображая сочувствие:

– Ах, я злоупотребляю твоим вниманием, мой милый больной. Отдохни. Надеюсь, что, удовлетворив свое любопытство, ты погрузишься в целительный сон. Ах да, я и забыл: не волнуйся из-за того, что внешний мир кажется тебе другим. Между прочим, предметы должны тебе казаться плоскими, как на фотографической карточке. Это происходит потому, что на большую часть предметов ты смотришь одним только глазом. Следовало бы сказать, что у многих животных зрение не стереоскопично. Новые глаза, новые виды; новые уши, новые звуки; все в этом роде, но это пустяки. Даже у людей всякий по-своему оценивает то, что видит. По привычке мы называем определенный цвет «красным», но есть такие люди, которые, называя цвет «красным», видят зеленый – это часто случается – или темно-синий… Ну, спокойной ночи!

* * *

Нет, мое любопытство не было удовлетворено. Но, даже отдавая себе в этом отчет, я никак не мог мысленно расставить по пунктам, что именно дядюшка обошел молчанием в своем рассказе, потому что свалившееся на меня несчастье было столь велико, что повергало в глубочайшую печаль, а цирцейская операция оставила после себя неприятное чувство насыщенности парами эфира, которые расстраивали мой человеческий разум и бычье сердце.

Глава 11

На пастбище

За неделю, проведенную в лаборатории, в течение которой за мной ухаживали, пичкали всякими лекарствами, чтобы поскорее поставить на ноги и вернуть здоровье, я испытал все последствия столь тяжелого потрясения: приступы отчаяния сменялись упадническим настроением и полнейшей подавленностью.

Каждый раз, просыпаясь даже после легкой дремоты, я надеялся, что видел все это во сне. Нужно заметить, что ощущения, которые я испытывал при пробуждении, поддерживали мои надежды, но они тотчас же рассеивались. Общеизвестно, что подвергшиеся ампутации какого-нибудь члена терпят сильные мучения и им кажется, что боль сосредоточена в той конечности, которая у них ампутирована и которая кажется им находящейся еще на своем месте. У них болят отрезанные руки и ноги. У меня болели мои человеческие конечности, и эта боль усиливала ощущение, будто мое тело при мне – то тело, которое у меня отобрали.

Это явление повторялось все реже, все в более слабой степени и в конечном счете исчезло.

Но горе и грусть проходили гораздо медленнее. Те авторы, которые описывали эти превращения для забавы других, – Гомер, Овидий, Апулей, Перро – и не подозревали, какой трагедией обернулись бы эти метаморфозы на деле. В сущности, какую драму переживает «Осел» Люция! Как мучительно прошла для меня эта неделя диеты и принужденной бездеятельности! Чувствуя себя мертвым как человек, я трусливо ждал мучений вивисекции и скорой старости, которая должна была принести с собой конец всему… не позже, чем через пять лет…

Несмотря на угнетавшую меня тоску, я выздоровел. Как только Лерн это констатировал, меня выпустили на пастбище.

Европа, Атор и Ио галопом помчались ко мне навстречу. Как мне ни стыдно признаваться в этом, но откровенность вынуждает меня отметить тот факт, что они показались мне неожиданно грациозными. Они радостно окружили меня, и, как ни боролась моя душа против этого чувства, внушенного мне, должно быть, проклятым спинным мозгом, – я был польщен таким вниманием. Но вдруг они умчались от меня, вероятно удивленные тем, что не получают ответа на какой-нибудь непонятый мною призыв, или же испуганные каким-нибудь предчувствием.

Долгие дни мне не удавалось приручить их, несмотря на все хитрости, применяемые людьми в таких случаях. В конце концов я подчинил их своей власти энергичными пинками. Это приключение дает обширный материал для философского сочинения, и я, пожалуй, охотно написал бы трактат на эту тему, если бы такие неуместные вставки не нарушали бы ход повествования.

В тот момент, раздосадованный приемом моих рогатых дам и интересуясь ими постольку, поскольку мне это позволяли мое состояние выздоравливающего и нетвердая еще походка, я мирно принялся за траву.

Тут начинается очень интересный на первый взгляд период: период моих наблюдений над собой в моем новом положении. Наблюдения эти настолько заинтересовали меня, что мне удалось заставить себя посмотреть на тело быка как на место временного изгнания, как на неисследованную область, полную всяких неожиданностей, но из которой мне, возможно, удастся бежать. Потому что примириться с временным пребыванием в каком-нибудь не самом неприятном месте гораздо легче.

И пока продолжался этот период приспособления моей человеческой души к оболочке животного, я, право же, жил весьма счастливо.

Дело в том, что передо мной совершенно неожиданно открылся действительно новый мир, мир примитивных привычек тех, с которыми я пасся. Точно так же, как глаза, уши и нос посылали моему мозгу неизвестные до сих пор картины, звуки и запахи, и язык мой, снабженный совсем иными сосочками, доставлял мне оригинальные вкусовые впечатления. У животных необычайно тонкий вкус, настолько тонкий, что нам и не снилось. Изысканный обед из двенадцати перемен не доставит гурману столько удовольствия, сколько извлечет бык из небольшого участка луга. Я не мог удержаться от сравнения той пищи, которой я теперь питался, с той, которой наслаждался, будучи человеком. Кашка и медунка на вкус отличаются между собой больше, чем жареная камбала и мясо дикой козы под соусом шассер. Для травоядного всякая травка, всякий листочек имеют свою особую прелесть и пикантность: ромашка чуть-чуть пресна, чертополох – наперчен, но все это не может сравниться с ароматным и многообразным для вкуса сеном… Пажить представляет собой всегда прекрасно сервированный стол, за которым можно удовлетворить самый взыскательный вкус самого требовательного гурмана.

Вода постоянно меняется на вкус в зависимости от погоды и времени дня: то она кисловата, то солона, то сладковата, утром прозрачнее и легче, к вечеру тяжелее, гуще. Я не могу описать всю ее прелесть и думаю, что покойные олимпийцы, составив мстительное и насмешливое завещание, оставили в наследие людям только смех, а остальным животным завещали редкую привилегию наслаждаться амброзией на душистых полях и лугах и нектаром у всех источников.

Я научился наслаждаться жвачкой и понял, почему быки, эти великие дегустаторы, так задумчивы во время работы четырех отделов их желудка, так как и сам привык получать удовольствие от свойственного этим животным процесса пищеварения, в то время как дивный аромат луга одаривал меня целой симфонией приятных запахов.

Продолжая развивать свои способности и наблюдательность, я испытал странные ощущения… Я сохранил самое лучшее и приятное воспоминание о своем носе – средоточии моей восприимчивости: это был безошибочный пробный камень, тонко отличавший плохие зерна от хороших, предупреждавший о приближении врага, прекрасный кормчий и советник, нечто вроде властной и настойчивой совести, оракул, отвечающий только «да» или «нет», никогда не изменяющий, которому всегда охотно подчиняешься. Интересно знать, не доставил ли Юпитеру, когда он превратился в быка, чтобы похитить принцессу Европу, бычий нос больше удовольствия, чем все это, в сущности, отвратительное приключение…

Хорошо, впрочем, что я занялся этими наблюдениями, не откладывая их в долгий ящик, потому что скоро целый ряд недомоганий лишил меня необходимого для наблюдений и опытов спокойствия духа. У меня начались мигрени, насморки, заболели зубы – словом, все то, что так привычно для людей XX века. Я похудел. Меня преследовали мрачные мысли. Сначала это было вызвано властью духа над телом, о котором говорил мой дядюшка, а потом случились два происшествия, после которых мое состояние резко ухудшилось.

После довольно продолжительного отсутствия, вызванного, как я думаю, болезнью, последовавшей за ее страшным испугом, Эмма появилась вновь. Без всякого волнения я увидел ее сначала в окне второго этажа, потом в нижнем этаже, а затем и вне замка. Она выходила ежедневно под руку со своей служанкой и прогуливалась по парку, обходя стороной лабораторию, в которой Лерн без устали продолжал работать со своими помощниками. Я не думал, что она будет так плохо выглядеть и что взгляд ее будет так печален. Она шла медленно, бледная, с широко раскрытыми, покрасневшими, точно от бессонных ночей, глазами. Весь ее пленительный облик нес отпечаток траура по погибшей любви и терзавших ее угрызений совести. Итак, значит, она продолжала любить меня и думала, что меня постигла та же участь, что и Клоца, а не Макбелла, об участи которого ей не было известно. Она могла считать меня или трупом, или беглецом. Правды она не знала.

Изо дня в день я со все бо́льшим благоговением следовал за ней так долго, как только мог. Отделенный от нее колючей проволокой, я пытался привлечь ее внимание мимикой и мычанием. Но Эмма пугалась быка, его скачков и рева. Она ничего не понимала – так же, как и я не понял Донифана, заключенного в тело Нелли. Порой, когда я пытался сделать какой-нибудь человеческий жест и тяжесть моего четвероногого тела придавала сей попытке странный и бессмысленный характер, Эмма забавлялась этим, и на губах ее возникала легкая улыбка.

И я сам поймал себя на мысли, что специально спотыкаюсь, чтобы заставить ее улыбнуться.

Словом, мало-помалу любовь вернула себе утраченные права, начав терзать меня с новой силой.

Но вернувшаяся любовь привела с собою и ревность. Муки ревности изводили меня столь безжалостно, что я стал быстро уставать.

Но и ревность пришла не одна, а в сопровождении какого-то необычного чувства.

Между пастбищем и прудом находился шестиугольный павильон, то самое забавное строение, которое я в детстве называл великаном Бриареем. Лерн не постеснялся увеличить мои страдания, поселив в нем мое тело. Я видел, как помощники принесли туда простую мебель, а потом привели это существо… И с этого дня оно не отходило от окна, бессмысленно смотря на меня.

У него отросли волосы на голове и борода. Он разжирел и отяжелел до того, что костюм выглядел на нем точно сшитым в молодости, щеки были толсты и отвислы, глаза – мои глаза, миндалевидной формой которых я так гордился, – округлились и были выпучены, как у быка. Человек с мозгом быка становился похожим на Донифана, только у него было больше звериного и меньше добродушия в выражении лица, чем у того. Мое бедное тело сохранило некоторые свойственные мне привычные жесты: он изредка подергивал плечами – привычка, от которой я никак не мог отделаться, – так что казалось, будто это отвратительное существо издевается надо мной, стоя за окошком павильона. Часто на закате солнца он принимался орать; мой чудный баритон превратился в бессмысленный и негармоничный крик гориллы. В ответ на его крики со двора лаборатории доносился болезненный вой бедного, превращенного в собаку Макбелла, и я не мог отделаться от непреодолимого желания излить свою тоску и злобу в реве, – и весь Фонваль оглашался дикими звуками этого чудовищного терцета.

* * *

Эмма заметила, что в павильоне кто-то живет.

В тот день они с Барб шли вдоль пастбища. Я, как обычно, проводил их до маленькой рощицы, пересеченной дорогой, и принялся ждать у выхода из этого подобия туннеля, в котором ворковали голуби.

Они вышли оттуда, но внезапно остановились.

Эмма вдруг перевоплотилась. Я увидел ее такой, какой я любил ее видеть: с трепещущими ноздрями, с полузакрытыми дрожащими ресницами глазами, с бурно вздымающейся грудью. Она со всей силы сжимала руку Барб.

– Николя, – прошептала она. – Николя!

– Что-что? – спросила служанка.

– Да вон там! Неужели не видишь?

И в то время, как в густой листве раздался приглушенный смех горлиц, Эмма указала Барб на существо, стоявшее у окна павильона.

Оглянувшись и убедившись, что ее не видно из лаборатории, Эмма сделала ему несколько знаков, послала несколько воздушных поцелуев. Но у владельца моего тела была достаточно уважительная причина, чтобы абсолютно ничего не понять. Он пялил свои круглые глаза, стоял с отвисшей губой и употреблял все находившиеся в его распоряжении способы для того, чтобы придать моему телу, об утрате которого я так горько сожалел, вид совершеннейшего кретина.

– Сумасшедший! – сказала Эмма. – Этот тоже обезумел! Лерн и его свел с ума, как Макбелла!

Тут славная девушка разрыдалась, и я почувствовал, как в крови закипает гнев.

– Главное, – посоветовала служанка, – не вздумайте подходить близко к павильону: его видно со всех сторон!

Эмма отрицательно замотала головой, осушила слезы, легла на траву, опершись на руки, и долго с любовью смотрела на этого молодца, вспоминая, должно быть, о наслаждениях, подаренных им ей. Стоявшего у окна скота эта поза, по-видимому, заинтересовала гораздо больше, чем все предыдущие действия.

Эта сцена выходила за рамки смешного и ужасного! Эта женщина влюблена в мое тело, в котором я больше не находился! Эта женщина, которую я безумно любил, любила животное! Как примириться с таким положением вещей?.. А я ведь знал из случая с Макбеллом, что страсть Эммы не останавливается перед сумасшествием и что мое тело в теперешнем виде должно было ей еще больше нравиться, потому что оно производило впечатление атлетического…

Я обезумел от ярости, впервые испытав власть своего дикого тела. В припадке бешенства, задыхаясь, фыркая, с пеной у рта, я во все стороны носился по полю, рыл землю копытами и рогами и чувствовал, как во мне бушует желание убить кого-нибудь – все равно кого.

С этой минуты ненависть наполнила мою жизнь, дикая ненависть к этому сверхъестественному животному, к этому неуклюжему Минотавру, который превратил Броселианд в шутовской Крит с его лесным лабиринтом… Я ненавидел это тело, которое у меня украли, я ревновал к нему, и, когда Юпитер-Я и Я-Юпитер смотрели друг на друга, взаимно тоскуя об утраченных телах, меня снова охватывали припадки неукротимой ярости. Я бросался во все стороны, задрав хвост, с пеной у рта, с диким ревом, с опущенными рогами, готовый растерзать и жаждущий этого, как жаждут объятия весной. Коровы сторонились и укрывались, как только могли. Все звери и птицы в саду боялись взбесившегося быка; однажды даже проходивший случайно мимо Лерн убежал подальше.

Жизнь сделалась для меня невыносимой тяжестью. Я исчерпал все удовольствия, которые может принести наблюдение, и мое новое вместилище ничего, кроме огорчений и неприятностей, не доставляло мне больше. Я медленно угасал. Трава потеряла для меня аромат, вода – вкус, а общество коров сделалось мне ненавистным. Наоборот, старые привычки воскресли, вернулись и терзали невыносимо: до смерти хотелось поесть мяса и… покурить… Не правда ли, это невероятно! Но были еще обстоятельства, не столь забавные и смешные: я до того боялся лаборатории, что дрожал всякий раз, как кто-нибудь из помощников приближался к пастбищу, а из страха, чтобы меня не связали ночью, во сне, я совершенно перестал спать.

Но и это не всё. Я убедил себя, что дальнейшее пребывание моего мозга в черепе жвачного животного сведет меня с ума и произойдет это из-за припадков неукротимой ярости. А припадки эти все учащались, и поведение Эммы отнюдь не способствовало уменьшению их числа.

И на самом деле, моя прекрасная подруга постоянно бродила около павильона, а на лице Минотавра все яснее проступало выражение вожделения. По правде говоря, в эти минуты он был вполне похож на человека; вот до чего похоть роднит нас со скотами. Эмма смотрела с удовольствием на это жестокое лицо, на котором ни одна черточка не вздрагивала, а глаза горели над пунцовыми скулами; такое же выражение лица я встречал и раньше у людей, предающихся разврату, выражение, которое могло бы привести в смущение самую невинную девушку… Ну разве может быть, чтобы у бога любви было такое лицо, лицо алчного убийцы? И разве можно удивляться, что столько любовниц закрывают глаза при поцелуях этого бога?

Словом, Эмма с наслаждением разглядывала эту мерзкую физиономию и не замечала, как следивший за ней Лерн исподтишка смеется над ее ошибкой.

Да, он смеялся! Но как философ – чтобы не плакать. Дядюшка страдал, и это было заметно. По-видимому, он понял, что Эмма никогда его не полюбит, и плохо переносил свое разочарование. С каждым днем он все больше старел, нагружая себя работой.

На террасе лаборатории и на крыше замка установили какие-то машины, управлением которых он был очень заинтересован. Над машинами возвышались характерные мачты, а так как в глубине обоих зданий часто раздавались звонки, то я решил, что это приспособления для беспроволочного телеграфа и телефона.

Как-то утром Лерн занялся тем, что заставил проделать ряд маневров какую-то лодчонку, игрушечную миноноску на пруде. Он управлял ею с берега при помощи аппарата, тоже снабженного небольшой антенной. Телемеханика! Было совершенно ясно: профессор изучал способы передачи сообщений на расстоянии без посредников. Новый метод для перевоплощения личностей? Вполне возможно.

Меня это интересовало мало. Счастливый исход моих злоключений казался мне теперь несбыточным чудом; стало быть, я не узнаю ни будущего открытия, ни тех тайн, которые скрывало прошлое дядюшки и его помощников.

А между тем именно в размышлениях об этих загадках я проводил бессонные ночи и бездеятельные дни. Но так и не находил ничего для себя нового.

Может статься, впрочем, что мой мозг обленился, потому что не удержал в памяти среди повседневных фактов, о которых я только что рассказал, нескольких, которым в своем рассказе Лерн придавал исключительное значение и подробный анализ которых дал бы мне надежду на спасение.

В середине сентября оно все-таки – абсолютно неожиданно! – совершилось, и вот при каких обстоятельствах.

С некоторого времени платоническая связь Эммы с Минотавром стала чрезвычайно тесной. Они испытывали все более острое наслаждение, разглядывая друг друга издали.

Чудовище, свыкшееся с моим телом, начало делать жесты, носившие характер примитивной сексуальности.

Что касается Эммы, которую эти жесты орангутанга нисколько не отпугивали, то она усвоила себе тактику находиться под прикрытием леска. Там, невидимая для всех, кроме этого ужасного разгильдяя, который пародировал меня, как плохой актеришка, она могла, не боясь нескромных взоров, совершенно свободно изображать пылкую страсть при помощи мимики: выразительных взглядов, воздушных поцелуев, посылаемых розовыми кончиками ее белых пальцев, и целому набору красноречивых кривляний и гримас. По крайней мере я не хочу иначе истолковывать ее взгляды и телодвижения… Но ведь и этого вполне достаточно, чтобы довести животное до остервенения?

Да. Подобная мерзость все же случилась.

Как-то днем, в то время как я старался подглядеть за Эммой, скрывавшейся в тени леска, откуда она соблазняла поддельного Николя, послышался страшный звон и треск разбиваемых стекол. Минотавр, потеряв терпение, выскочил в окно павильона. Нисколько не заботясь о моем несчастном теле, он бежал, расцарапанный, растрепанный, обливаясь кровью и ревя страшным голосом.

Мне показалось, что Эмма вскрикнула и хотела убежать. Но дикое существо уже скрылось за деревьями.

Тут я услышал топот ног за своей спиной. При звуке разбитых стекол Лерн и его помощники выскочили из лаборатории; они заметили побег и мчались во весь дух к роковому лесу. К несчастью, помощники Лерна боялись меня, и круг, который им приходилось делать, чтобы избежать встречи со мной, значительно удлинял их путь. Лерн был предприимчивее и бежал прямиком через пастбище, перебравшись через колючую изгородь и разодрав при этом свой костюм. Увы… он был стар и бежал медленно… Они все прибегут слишком поздно… Это ужасно!.. невыносимо ужасно!..

Нет! Этому не бывать!

Я бросился на хрупкую изгородь и разорвал ее, не обращая внимания на острия проволоки, вонзившиеся в грудь и ноги. Затем пробил стену зарослей и оказался в лесу.

Увиденная мною картина была достойна восхищения.

Проникавшие сквозь густую листву лучи солнца бросали яркие пятна на зеленый ковер травы. На самом краю дороги лежала бледная, измученная Эмма с закрытыми глазами; платье ее было в страшном беспорядке; по вырывавшимся из полуоткрытого рта жалобным, нежным стонам и вздохам я безошибочно мог судить о том, что произошло. Ведь так недавно я сам был героем таких же эпилогов. Перед ней стоял, бессмысленно вытаращив глаза, в самом неприличном виде мой псевдодвойник.

Но я недолго наслаждался этим зрелищем. В глазах у меня засверкали все звезды полночного неба. Кровь моментально закипела в жилах. Неукротимая ярость бросила меня с опущенными рогами вперед. Я ударил что-то, что тут же упало к моим ногам, пробежал по этому всеми четырьмя копытами, обернулся и стал топтать, топтать, топтать…

Вдруг сквозь туман я услышал прерывистый голос дядюшки:

– Эй, дружище, остановись, не то ты убьешь себя!

Мое безумие испарилось, с глаз спала завеса, и, вернувшись к реальности, я увидел следующее.

Красавица, пришедшая в себя, сидела на земле, смотрела широко раскрытыми глазами и ничего не понимала. Помощники следили за мной, спрятавшись за деревья; а Лерн, нагнувшись над моим бледным и истоптанным телом, приподнимал ему голову с большой круглой раной, из которой сочилась кровь.

И это я – я сам! – совершил непростительную глупость, едва не уничтожив себя.

Профессор, ощупав и осмотрев раненого со всех сторон, изрек:

– Одна рука вывихнута; сломаны три ребра, ключица и левая берцовая кость: от этого оправляются. Но вот удар рогом в голову будет посерьезнее. Хм! Поврежден мозг – дело плохо. Ему уже ничто не поможет. Через полчаса – finita la comedia!

Я вынужден был опереться плечом о дерево, чтобы не упасть. Стало быть, мое тело, моя основа основ, вот-вот умрет. Все кончено… Изгнанный из своего разрушенного мною же жилища, я сам же и уничтожил первейшее условие моего избавления. Все кончено… Даже сам Лерн бессилен, он это признал… Через полчаса… Мозг поврежден… Но… этот мозг… ведь он мог…

Напротив, он мог всё!

Я приблизился к дядюшке. На карте стоял мой последний шанс.

Повернувшись к молодой женщине, Лерн печально говорил ей:

– Сильно же ты, должно быть, его любила, если он был тебе мил даже в такой оболочке. Бедная моя Эмма, выходит, я совсем тебе не по нраву, если ты мне предпочитаешь полного кретина.

Эмма молча плакала, закрыв лицо руками.

– Как же сильно она его любит! – повторил Лерн, оглядывая поочередно грешницу, умирающего и меня. – Как же сильно!..

Вот уже несколько минут, как я скакал и прыгал около дядюшки, извлекая из своего горла странные звуки, стараясь передать дядюшке свои мысли. Но он был всецело занят собственными размышлениями. Не обращая никакого внимания на то, что его мрачный, взволнованный вид свидетельствует о какой-то внутренней борьбе, я, думая только о неминуемой опасности, предотвратить которую Лерн был в состоянии, стал еще отчаяннее привлекать к себе внимание.

– Да, твое желание мне вполне понятно, Николя, – сказал наконец дядюшка. – Ты хочешь сказать, что охотно возвратил бы свой мозг в его изначальную оболочку, что может ее спасти, так как ты лишил ее возможности пользоваться мозгом Юпитера, который ты уничтожил… Ну что же… Пусть будет так…

– Спасите его! Спасите его! – умоляла моя прелюбодейная любовница, которая поняла только, что речь шла о спасении. – Спасите его, Фредерик, и я клянусь вам, что никогда больше не буду стараться увидеться с ним…

– Довольно! – сказал Лерн. – Напротив, теперь тебе придется любить его всеми фибрами твоей души! Не хочу больше тебя огорчать. К чему понапрасну бороться с судьбой?

Он подозвал помощников и отдал несколько кратких распоряжений. Карл и Вильгельм подняли и понесли в лабораторию хрипевшего Минотавра. Иоганн уже побежал туда первым.

– Schnell! Schnell![19] – прокричал профессор и добавил: – Скорее, Николя, следуй за нами!

Я повиновался, разрываясь между радостью, что снова вернусь в свое тело, и опасениями, как бы оно не умерло еще до операции.

Операция прошла блестяще.

Однако, так как ввиду ее спешности я был лишен предварительной подготовки к анестезии, то под парами эфира пережил назидательный, но мучительный сон.

Мне снилось, будто Лерн шутки ради, вместо того чтобы вернуть мне мое тело, заключил мой мозг в тело Эммы. Что за чистилище находится в ее оболочке! Я тосковал по тому времени, когда был быком. Мою душу обуревали нервные расстройства и буйные инстинкты, которые не давали мне ни минуты покоя. Вполне естественное желание, превосходившее мою волю, руководило всеми моими поступками, и я чувствовал, что мой мужской мозг очень слабо противится ему. Конечно, мне пришлось столкнуться с исключительным темпераментом, хронической болезнью которого было чувство любви, но все же, если внимательно присмотреться к обычному поведению мужчин и к могуществу власти Венеры над женщинами, сколько бы вышло из вас, мои братья, если бы вы поменялись своими мозгами с женщинами, порядочных девушек и сколько простых потаскушек…

А может быть, эфир – плохой гинеколог, и мои грезы ввели меня в заблуждение. Потому что все это оказалось вздорным кошмаром. Весьма возможно, что и продолжался-то он всего какую-нибудь четверть секунды и был вызван прикосновением тупого зуба пилки или острия плохо наточенного ланцета.

Операционную освещают пунцовые лучи заходящего солнца. Опуская глаза, я вижу кончики своих усов.

Это – возвращение Николя Вермона к жизни.

И вместе с тем это конец существования Юпитера. В глубине комнаты разрубают ту черную тушу, в которой я жил. Во дворе уже грызутся собаки, оспаривая одна у другой первые куски, брошенные им Иоганном.

Сломанная нога болит, ключица тоже дает о себе знать. Я вернулся в свои доспехи боли.

Лерн ухаживает за мной. Он пребывает в радостном настроении. Впрочем, чему тут удивляться? Разве он не примирился со своей совестью? Разве не искупил своей вины передо мной? Могу ли я таить против него злобу? Мне даже кажется, что я в долгу перед ним!

Насколько же правдиво изречение, что нет ничего более похожего на благодеяние, чем добровольное исправление причиненного вреда!

Глава 12

Лерн меняет тактику

Находясь в черной шкуре быка, я дал себе клятву, если мне удастся принять свой первоначальный вид, немедленно уехать с Эммой или без нее, но бежать во что бы то ни стало. А между тем осень уже приближалась к концу, а я все еще не покинул Фонваль.

Все дело в том, что теперь со мной обращались совершенно иначе, чем прежде.

Прежде всего, я располагал своим временем. И воспользовался этой свободой для того, чтобы немедленно отправиться на лужайку и изгладить на ней всякие следы моего пребывания там. Благоволивший ко мне Бог устроил так, что никто не приходил туда за время моего буколического времяпрепровождения на пастбище и ни один из обитателей Фонваля не заметил, что я осквернил кладбище. Но все же было очевидно, что либо хоронили теперь в другом месте, либо вивисекции подвергались такие маленькие животные, что от них ничего не оставалось, либо опыты in animâ vili[20] были совершенно заброшены Лерном.

Между прочим, должен отметить, что, приводя кладбище в порядок, я отметил факт, который снял с моей души большую тяжесть. Я все время боялся, не заключена ли душа несчастного Клоца в тело какого-нибудь тщательно скрываемого животного? Но внимательный и подробный осмотр его трупа рассеял мои сомнения по этому поводу. Мозг мертвеца находился в глубине черепной коробки; даже можно было еще рассмотреть глубокие и многочисленные извилины его. Количество и глубина их несомненно доказывали человеческое происхождение этого мозга, так что – благодарение небу! – речь могла идти только о простом и невинном убийстве.

Итак, я пользовался полной свободой.

Во время моего выздоровления у моей кровати сидел, ухаживая за мною, раскаивающийся и нежный Лерн – конечно, не тот Лерн, которого я знал в дни своего детства, не веселый, жизнерадостный спутник тетушки Лидивины, но уже и не свирепый и кровожадный хозяин, который принял меня вопреки своей воле.

Когда дядюшка увидел меня оправившимся, вставшим на ноги, он пригласил Эмму и сказал ей в моем присутствии, что я вылечился от временного припадка сумасшествия и что теперь ей придется любить меня до обожания.

– Что касается меня, – добавил он, – то я, со своей стороны, отказываюсь от уже не подходящих моему возрасту упражнений. Эмма, у тебя будет теперь своя комната – рядом с моей; та, в которой хранятся твои вещи. Единственное, о чем я вас прошу, – это не покидайте меня. Внезапное одиночество только увеличит мое горе, которое вы легко поймете и за которое вы оба не станете сердиться на меня. Это чувство пройдет: я постараюсь забыться за работой… Но не волнуйся, дочь моя: большая часть доходов от моего изобретения достанется тебе. Тут все осталось неизменным, и Николя упомянут в моем завещании и станет моим компаньоном, несмотря на то что ты обманывала меня с ним. Итак, любите друг друга и живите в мире.

Сказав это, профессор отправился к своим электрическим машинам.

Эмма ничему не удивлялась. Доверчивая и наивная по натуре, она аплодировала дядюшке за его тираду. Я, зная, какой он комедиант, должен был бы сказать самому себе, что он надел личину доброты, чтобы удержать меня у себя или потому, что опасался моих разоблачений, или потому, что я ему был нужен для исполнения какого-то нового плана; две цирцейские операции отразились как на моей памяти, так и на способности к рассуждению. «К чему, – уговаривал я сам себя, – к чему сомневаться в этом человеке, который по своей доброй воле извлек меня из темной пучины? Он продолжает идти по пути благодеяний! Тем лучше».

* * *

Словом, началась усладительная, но безнравственная жизнь. Жизнь, полная любви и абсолютной свободы для меня и полная трудов и самоотречения, по крайней мере внешнего, – для Лерна. Все трое были скромны и сдержанны: мы с Эммой – в излияниях чувств, дядюшка – в своем горе и страданиях.

Кто бы мог поверить в преступления профессора при виде его работоспособности, его семейной жизни и добродушной внешности? Кто бы поверил, что он заманил меня в ловушку? Кто бы поверил в убийство Клоца? В превращение Макбелла в Нелли, которая в протяжном вое не переставала поверять свои жалобы всем ветрам и ночным звездам, жалобы на то состояние, ужас которого я сам пережил.

Потому что Нелли до сих пор жила среди собак. И меня ставило в тупик, что Лерн продолжал наказывать ее за вину, которая уже не была важна теперь, когда Эмма не занимала больше в его сердце того места, что раньше.

Я решил поговорить по этому поводу с дядюшкой.

– Николя, – ответил он мне, – ты коснулся самого больного моего места. Но что мне делать? Как быть? Для того чтобы восстановить нормальный порядок вещей, совершенно необходимо, чтобы тело Макбелла вернулось сюда… Что можно придумать столь убедительного, чтобы заставить отца отпустить к нам Макбелла? Подумай над этим. Помоги мне. Я клянусь тебе, что начну действовать, не медля ни секунды, как только один из нас найдет способ вернуть Макбелла.

Этот ответ рассеял мои последние предубеждения. Я не задумывался над вопросом, почему Лерн ни с того ни с сего так внезапно переменился. Мне казалось, что профессор просто-напросто почувствовал угрызения совести и раскаялся; я ждал, что все его прежние качества постепенно вернутся, как вернулось прямодушие (за это я принимал все его поведение и разговоры), не уступавшее по своей глубине его общепризнанной учености, которая никогда не оставляла его.

А его знания были почти безграничны. Я с каждым днем все больше убеждался в этом. Мы возобновили наши прежние прогулки, и он пользовался всем, что попадалось ему под руку или на глаза, чтобы читать мне целые научные лекции. По поводу валявшегося на земле листочка я выслушал полный курс ботаники; лекция по энтомологии была прочитана мне после находки мокрицы; капля дождя вызвала химический потоп; так что, пока мы дошли до опушки леса, я прослушал полный курс естественного факультета из уст Лерна.

Но именно на этом месте, на границе леса и полей, и стоило слушать его особенно внимательно. Пройдя последнее дерево, он неизменно останавливался, взбирался на межевой столб и начинал говорить о природе. Он до того гениально описывал землю и небо, что казалось, будто земля раскрывает перед вами свои недра, а небеса – свою бесконечную глубину. Он с одинаковой легкостью и с одинаковым знанием рассказывал как о геологических слоях, так и о соотношении планет. Он анализировал строение облака, причину возникшего ветерка, вызывал к жизни доисторическое строение Земли, предсказывал будущую геологическую картину этой местности. Он окидывал своими зоркими глазами все, начиная с близкой хижины бедняка, кончая голубоватой линией горизонта. Всякая вещь была описана коротким метким словом, которое срывало с нее покров и ставило на ее настоящее место, и так как он делал широкие жесты, указывая на то, о чем говорил, то казалось, будто от его рук тянутся лучи, освещающие и благословляющие все, что он описывал.

Возвращение в Фонваль обычно не сопровождалось научными лекциями. Дядюшка погружался в задумчивость и, по-видимому, размышлял о вещах, слишком отвлеченных и трудных для моего ума. По дороге он мурлыкал себе под нос любимый рефрен, которому, должно быть, научился от своих помощников: «Рум-фил-дум-фил-дум».

Затем, как только мы приходили домой, он поспешно удалялся в лабораторию или оранжерею.

Наши пешие прогулки чередовались с поездками на автомобиле. В последних случаях дядюшка садился на другого своего конька. Он классифицировал животных нашего времени, доисторического времени и животных будущего, среди которых автомобиль, несомненно, займет главное место. И это предсказание неизменно заканчивалось восторженным панегириком в честь моей восьмидесятисильной машины.

Он пожелал научиться управлению автомобилем. Это была нетрудная задача. За три урока я научил его блестяще с этим справляться. Теперь он всегда сидел за рулем, чему я был очень рад, так как после двойной операции, перенесенной мною, и двойной спайки моих зрительных нервов мои глаза очень быстро уставали от напряженного вглядывания в дорогу. Кроме того, я плохо слышал левым ухом, но не хотел говорить об этом Лерну из опасения усилить его угрызения совести, и так его, судя по всему, немало терзавшие.

* * *

Как-то раз после одной из этих поездок, приводя машину в порядок – мне поневоле приходилось заниматься этим самому, – я нашел между сиденьем и спинкой на месте Лерна записную книжечку, выскользнувшую из его кармана. Я положил ее в свой, намереваясь вернуть ему при встрече.

Но, вернувшись к себе в комнату, я из любопытства раскрыл ее. Она была заполнена заметками и эскизными набросками, сделанными наскоро карандашом. Было похоже на то, что это ежедневные записи лабораторной работы. Рисунки, на мой взгляд, ничего не обозначали. Текст состоял главным образом из немецких фраз, беспорядочно перемежавшихся с французскими. В общем, я ничего не понял. Однако под вчерашним числом я нашел заметку менее хаотического характера, чем предыдущие; мне показалось, что она представляет собою резюме всех остальных страниц, а несколько связных французских слов придавали заметке столь странный смысл, что во мне сразу проснулся неистребимый сыщик и новорожденный лингвист. Вот эти существительные, между которыми были вставлены немецкие слова:

Передача… мысль… электричество… мозги… элементы…

При помощи словаря, похищенного в комнате Лерна, я разобрал эту квазикриптограмму, в которой, на мое счастье, одни и те же выражения часто повторялись. Вот перевод ее. Я передаю ее такой, какой перевел, причем обращаю внимание, что я не специалист в этих вещах, а кроме того, страшно торопился, чтобы не затягивать с возвращением книжки.

Выводы к 30-му числу

Преследуемая цель: перемещение личностей без перемещения мозга.

* * *

Основной пункт: прежние опыты доказали, что всякое тело обладает душой. Ибо душа и жизнь нераздельны между собой и все организмы в промежутке времени между рождением и смертью обладают более или менее развитой, в зависимости от степени своего развития, душой. Таким образом, начиная с человека, переходя к полипу и кончая мхом, все существующее обладает ему одному свойственною душой. (Разве растения не спят, не дышат, не переваривают пищу? Почему же нельзя допустить, что они мыслят?)

Это доказывает, что душа существует даже там, где нет мозга.

Следовательно, душа и мозг независимы друг от друга.

Ввиду этого я утверждаю, что можно обмениваться душами, не перемещая для этого мозг

Опыты по передаче

Мысль представляет собою электрическую цепь, одним из элементов которой служит наш мозг. (Может быть, мозг – аккумулятор, – этого я еще точно не знаю; но одно, безусловно, верно: передача мысленного флюида (тока) производится путем, аналогичным тому, каким передается электрический флюид.)

Опыт от 4-го числа доказывает, что мысль передается при помощи проводников.

Опыт от 10-го – что она передается без проводников, по волнам эфира.

Следующие опыты обнаружили слабое место, которое я здесь указываю.

Душа, направленная в чужой организм без ведома этого последнего, сдавливает, если можно так выразиться, душу этого организма, но не в состоянии изгнать ее и занять ее место; а сама эта душа – изгоняемая из своего организма – тоже не в состоянии совершенно покинуть его, а прикреплена к нему каким-то непонятным и необъяснимым мысленным отростком, которого ничто до сегодняшнего дня разрушить не может.

Если оба подвергающиеся эксперименту лица согласны на него, опыт не удается по той же причине. Большая часть обеих душ прекрасно размещается в организмах обоих партнеров, но досадный мысленный отросток мешает каждой душе покинуть окончательно свой организм, несмотря на стремление к этому.

Чем примитивнее тот организм, куда душа внедряется, по сравнению с тем, который направляет свою душу, тем полнее совершается завоевание чужого тела и тем больше утончается отросток, который удерживает душу в старом теле, но все же отросток никогда не уничтожается полностью.

20-го я мысленно внедрил свою душу в Иоганна.

22-го я проделал этот опыт с кошкой.

24-го – с ясенем.

Доступ был каждый раз все легче, с каждым разом я все полнее овладевал их душой, но отросток не исчезал.

Я подумал, что опыт удастся вполне над трупом, потому что в этом случае совершенно будет отсутствовать флюид, заполняющий вместилище, которое стремишься занять. Я не сообразил, что смерть несовместима с понятием о душе, так как существование души предполагает существование жизни. Мы напрасно потеряли время, и ощущение было отвратительное.

* * *

Чисто теоретически – что нужно сделать, чтобы отросток исчез? Необходимо иметь в своем распоряжении организм, в котором совершенно нет души (для того чтобы можно было туда поместить свою целиком, без остатка), но который в то же самое время не был бы мертвым; иными словами: «никогда не жившее организованное тело». Это невозможно.

Следовательно, на практике все наши усилия должны быть направлены к тому, чтобы избавиться от отростка каким-нибудь побочным путем, который я пока ни в малейшей степени не вижу.

* * *

И все-таки нельзя отказать опытам этого периода в довольно занятных результатах, ибо мы констатировали следующие факты:

1. Человеческий мозг почти целиком перемещается в растение.

2. Два человека при взаимном согласии (непременное условие) могут почти целиком обменяться своими личностями, оставляя в стороне, конечно, вопрос об отростке, который делает эти души чем-то вроде сестер или сиамских близнецов, сросшихся мозгами…

3. Если же взаимного согласия нет и приходится действовать насильно, то сжимание той души, которую хочешь заместить, дает тоже довольно любопытные результаты; преимущество оказывается у того, кто внедряет свою душу; эти результаты отчасти достигают той цели, к которой я стремлюсь, и доказывают, что, если мне удалось бы добиться ее, моя задача была бы блестяще разрешена.

Но она кажется мне неразрешимой.

* * *

Вот, значит, куда вели те универсальные знания моего дядюшки, которыми я так восторгался и которыми сам он так гордился.

Его теория хоть кого могла сбить с толку. Она должна была бы повергнуть меня в изумление. В ней прослеживалась отчетливая тенденция к спиритуализму, довольно курьезная в таком материалисте, как Лерн. Его теория казалась до того фантасмагоричной, что, познакомившись с ней, немало глаз за стеклами ученых очков, начитанных пенсне, смелых моноклей раскрылось бы от изумления, смешанного с недоверием. Что касается меня, я не понял сразу всех изумительных сторон его открытия, так как все еще не совсем оправился тогда. Я даже не понял, что перевел что-то вроде французско-немецкого «мене, текел, фарес», адресованных мне. Мое внимание привлекло выражение «организованное тело, которое никогда не жило», а также сомнения профессора в том, что ему удастся когда-нибудь добиться уничтожения отростка. Значит, его предприятие окончилось неудачей. После всех его последних выходок я был убежден, что он может творить всякие чудеса; только одно могло меня повергнуть в изумление: его признание в собственном бессилии.

* * *

Я отправился на поиски дядюшки, чтобы передать ему книжечку. Толстуха Барб, которую я встретил по дороге, сообщила мне, что он гуляет по парку.

Там я его не нашел. Но на берегу пруда я увидел Карла и Вильгельма, которые внимательно смотрели на воду. Я питал отвращение к этим двум грубым субъектам, меня отталкивала мысль, что у них перемещены мозги, и я всегда старательно избегал их общества. Но на этот раз зрелище, привлекшее их внимание к пруду, заставило и меня подойти к ним поближе.

Из воды в алмазных брызгах выскакивал и погружался обратно карп. Он шевелил плавниками, будто крыльями, и потому казалось, что он хочет улететь.

Несчастный, он действительно к этому стремился. Передо мной была та рыба, которую Лерн наделил мозгом черного дрозда. В пленной птице, заключенной в свою чешуйчатую темницу, проснулись воспоминания о прежней жизни, и она рвалась в недостижимое для нее небо из своего надоевшего ей холодного узилища. Наконец после отчаянного усилия, трепеща жабрами, карп упал на берег. Тогда Вильгельм схватил его, и оба помощника удалились со своей добычей. Они поддразнивали ее, как расшалившиеся грубые и жестокие уличные мальчишки: они насвистывали, насмешливо подражая пению дрозда, и хохотали, причем смех их был похож на ржание, и, сами не зная того, они гораздо удачнее подражали ржанию лошади, чем пению птицы.

Я стоял и задумчиво смотрел на пруд – эту волнующуюся мокрую клетку, в которой заколдованное существо мучительно рвалось ввысь и тосковало по гнезду. Теперь его мучения окончатся на плите. А каким образом и когда завершатся страдания остальных жертв: вырвавшихся на свободу животных? И Макбелла… Ах, Макбелл! Как его спасти?!

На спокойной, уснувшей поверхности воды сглаживался последний круг, и небесный свод снова отражался в ровном зеркале. Вечерняя звезда сияла в бесконечно далеком небе… но достаточно было захотеть, чтобы представить, что она сверкает на поверхности воды. Листья болотных лилий, самых разнообразных форм – круглые, полукруглые и серповидные, – походили на отражения луны в различных стадиях ее появления, заключенные в эту застывшую от сна воду.

«Макбелл! – не выходило у меня из головы. – Макбелл… Что делать?»

В этот миг я услышал отдаленный звон колокольчика у входных ворот. Кто бы это мог быть так поздно? Какой-нибудь гость? Но сюда никто никогда не приходил с визитами!

Я быстрым шагом направился к замку, впервые задумавшись над тем, что случится с Николя Вермоном, если в Фонваль вдруг вздумают явиться представители правопорядка.

Спрятавшись за углом замка, я рискнул высунуть голову, чтобы посмотреть, в чем дело.

Лерн стоял в дверях и читал только что полученную телеграмму. Я вышел из своего укрытия.

– Вот, дядюшка, держите, – сказал я. – Записная книжка. Полагаю, это ваша… Нашел ее в автомобиле на вашем месте.

Услышав позади себя шелест юбок, я обернулся.

К нам приближалась Эмма, залитая лучами заходящего солнца, в красном свете которого ее волосы словно обновляли каждый вечер свой запас огненного цвета. Напевая что-то вполголоса, она грациозно подходила к нам, и ее походка напоминала, как всегда, танец.

Тоже заинтригованная звонком, она поинтересовалась содержанием телеграммы.

Профессор не отвечал.

– Боже, – пробормотала она, – да в чем дело? Что еще приключилось?

– Что-то серьезное, дядюшка? – спросил в свою очередь уже и я.

– Нет, – ответил Лерн. – Донифан умер. Только и всего.

– Бедный мальчик! – сказала Эмма. Затем, после продолжительного молчания, добавила: – Но уж лучше умереть, чем оставаться сумасшедшим. В конце концов, для него это самый благополучный исход… Да ладно тебе, Николя, не делай такое лицо… Пойдем!

Она схватила меня за руку и потащила в замок. Лерн пошел своей дорогой.

Я был потрясен.

– Оставь меня! Оставь! – вскричал я вдруг. – Это так ужасно! Донифан!.. Несчастный!.. Ты не понимаешь, не можешь понять… Да оставь же ты меня, в самом деле!

Меня охватил невообразимый ужас. Освободившись от Эммы, я побежал вслед за дядюшкой и нагнал его у входа в лабораторию. Он разговаривал с Иоганном, показывая тому телеграмму. Немец исчез в доме в ту самую минуту, когда я подошел к профессору.

– Дядюшка! Вы же ничего ему не сказали?.. Иоганну?

– Ну почему же – сказал. А что?

– Ох! Ведь он расскажет об этом другим. О смерти Макбелла станут судачить… И Нелли наверняка тоже об этом услышит. Они ей расскажут… Ох! Да поймите же вы: душа Донифана узнает, что у нее нет больше человеческой оболочки… А этого не нужно! Не нужно!

Дядюшка с раздражающим хладнокровием произнес:

– Опасности нет ни малейшей. В этом я тебе ручаюсь, Николя.

– Ни малейшей? Почем вы знаете? Это мерзкие люди; говорю вам, они всё ей расскажут! Позвольте мне отвести этот риск… Время не терпит… Позвольте мне войти, прошу вас!.. Пожалуйста! Пройти туда на минутку… Молю вас!.. Черт подери, я пройду!..

Уроки быка не прошли для меня без пользы: я бросился вперед, нагнув голову. Дядюшка растянулся на траве от удара в живот, а я ударом кулака отворил полузакрытую дверь. Честный Иоганн, стоявший за нею на часах, упал с разбитым в кровь носом. Тогда я проник во двор, твердо решив увести с собой собаку, чего бы это мне ни стоило, и больше не расставаться с ней.

Вся свора разбежалась по будкам. Я сразу увидел Нелли, которой отвели отдельное от других собак помещение. Ее большое, наголо остриженное, изможденное тело лежало у самой решетки.

Я позвал:

– Донифан!

Она не пошевелилась. В глубине темных будок сверкали зрачки собак. Некоторые зарычали.

– Донифан! Нелли!

Молчание.

У меня возникло страшное предчувствие: и здесь прошла со своей косой Смерть!

Да. Нелли лежала похолодевшая и вытянувшаяся. Судя по всему, ее задушила цепь, которой она была привязана. Я уже намеревался убедиться в этом, когда во двор вошли Лерн и Иоганн.

– Негодяи! – вскричал я. – Вы убили ее!

– Нет. Честное слово! Клянусь тебе, – заявил дядюшка. – Утром ее нашли в том самом положении, в котором ты ее видишь сейчас.

– То есть вы думаете, что она это сделала нарочно? Покончила с собой? О, какой ужасный конец!

– Возможно, – сказал Лерн. – Но есть и другое объяснение, более правдоподобное. По моему убеждению, цепь натянулась из-за сильных судорог… это тело было очень больным. Вот уже несколько дней, как проявилась гидрофобия… Я ничего от тебя не скрываю, Николя. Сам видишь, я никоим образом не пытаюсь снять с себя ответственность и не ищу оправданий.

– О! – в ужасе пробормотал я. – Гидрофобия… бешенство!

Лерн спокойно продолжал:

– Возможно, к смерти привело и нечто другое, нам неизвестное. Нелли нашли мертвой сегодня в восемь утра. Она была еще теплой. Смерть наступила примерно за час до того.

Профессор взглянул на телеграмму.

– Ну вот! – добавил он. – Макбелл скончался в семь часов, как раз в то же время.

– От чего? – спросил я, задыхаясь. – От чего умер он?

– Тоже от бешенства.

Глава 13

Опыты? Галлюцинации?

Мы втроем – Эмма, Лерн и я – находились после завтрака в малой гостиной, когда у профессора случился обморок.

Это был уже не первый подобный случай; с некоторого времени я заметил, что со здоровьем моего дядюшки происходит что-то неладное. Но до сих пор все его недомогания носили туманный характер – это был первый ясно выраженный, характерный случай, так что я мог наблюдать все детали его и странные обстоятельства, которыми припадок сопровождался. Вот почему я буду говорить главным образом об этом. Всякий, не знающий о том, что тут происходило, объяснил бы этот обморок мозговым переутомлением. Да и на самом деле, дядюшка работал поразительно много. Он уже не довольствовался оранжереей, лабораторией и замком: он присоединил к ним весь парк. Теперь весь Фонваль ощетинился странными шестами, невиданными мачтами, необыкновенными семафорами; и когда оказалось, что некоторые деревья мешают производству опытов, была вызвана армия дровосеков, чтобы вырубить их. Радость, которую я испытал, увидев, что люди получили право свободного доступа в это имение, утешила меня в горе, причиненном мне этой святотатственной вырубкой. Весь Фонваль превратился в огромную лабораторию, и целый день можно было видеть, как дядюшка лихорадочно носится от одного здания к другому, от одной мачты к другой в поисках способа уничтожить фатальный отросток. Но порой у него случались минуты слабости под влиянием припадков, о которых я начал говорить. Обыкновенно это происходило в то время, когда, погруженный в глубокую задумчивость, он начинал пристально вглядываться в какой-нибудь предмет; вот тут-то, в полном разгаре его мозговой деятельности, он вдруг начинал бледнеть, чувствуя приближение припадка. Он делался все бледнее и бледнее… пока цвет лица сам собою постепенно не становился нормальным. После припадков он казался вялым и апатичным. Терял мужество, и я слышал, как после одного из них он бормотал унылым тоном: «Я никогда не добьюсь этого… никогда». Часто мне хотелось заговорить с ним по этому поводу. На этот раз я решился.

* * *

Мы пили кофе. Лерн, сидевший в кресле напротив окна, держал в руках чашку. Говорили о том о сем, причем слова раздавались все реже и реже. За отсутствием какой-либо заслуживающей внимания темы разговор не клеился; мало-помалу он совсем прекратился, как гаснет огонь, когда догорают дрова.

Пробили настенные часы, и за окном, направляясь на работу с топором на плече, прошли дровосеки. Глядя на них, я мысленно представил себе грузных ликторов[21], идущих чинить пытки деревьям.

Который из моих старых приятелей погибнет сегодня? Этот бук? Или вот то каштановое дерево?.. Сквозь оконное стекло я видел, как их темнеющая листва выделялась на общем фоне пожелтевшего леса. Только сосны чернели. В воздухе кружились и падали желтые листья, хотя не было даже ветерка. Колоссальный тополь возвышался своею седою головой над вершинами остальных деревьев. Я давно помнил его таким же великаном и, глядя на него, перенесся мыслями в детство…

Вдруг на нем началась птичья паника; две вороны улетели с него, каркая; белка, прыгая с ветки на ветку, устремилась на соседнее ореховое дерево. Должно быть, на дерево влез какой-нибудь зверь и перепугал их. Я не мог его разглядеть, потому что густые кусты закрывали от меня низ ствола. Но я испытал тяжелое чувство, когда увидел, как оно задрожало сверху донизу, пошатнулось и медленно закачало своими ветвями. Казалось, задул ветер, но только для него одного.

Моя мысль вернулась к дровосекам, но без определенной связи с этими явлениями. «Неужели дядюшка приказал им, – подумал я, – срубить этот тополь, который является почтенным патриархом этого леса, царем Фонваля? Это было бы досадно и несправедливо». Подумав это, я повернулся к Лерну, чтобы спросить, и тут-то я и увидел, что с ним повторился его обычный припадок.

Я заметил его неподвижность, бледность, напряженность взгляда – словом, все отличительные признаки припадка; кроме того, мне удалось определить, куда направлен с такой настойчивостью взгляд человека, находящегося в сомнамбулическом сне. Он, оказывается, смотрел на тополь, движения которого были страшны и до ужаса напоминали любовные воинственные объятия пальмовых листьев в оранжерее… Я вспомнил о записной книжечке. Не существовало ли какой-нибудь скрытой связи между слабостью этого человека и оживлением этого дерева…

Вдруг раздался глухой звук удара топора о ствол. Тополь содрогнулся, задрожал… дядюшка подскочил на месте: выпавшая из его рук чашка разбилась вдребезги, а он, в то время как кровь медленно приливала к его бледным щекам, схватился за ногу, точно топор дровосека ударил одновременно и дерево, и человека.

Между тем Лерн мало-помалу приходил в себя. Я сделал вид, что не заметил ничего, кроме обморочного состояния, и сказал ему, что ему следовало бы полечиться, так как эти часто повторяющиеся обмороки в конечном счете доведут его до могилы, а затем поинтересовался, известно ли ему хотя бы, чем они вызваны?

Дядюшка кивком показал – да, мол, известно. Эмма уже суетилась вокруг его кресла.

– Я знаю, в чем дело, – сумел наконец выдавить из себя Лерн. – Сердцебиение… обмороки… на сердечной почве… я лечусь…

Но это была неправда. Профессор и не думал лечиться. Он последовательно сжигал свою жизнь, гоняясь за химерой и заботясь о теле не больше, чем о какой-нибудь старой рухляди, которую следует выбросить, как только она отслужит свою службу.

– Почему бы вам не прогуляться? – предложила ему Эмма. – Свежий воздух пойдет вам на пользу.

Он вышел в парк, и мы увидели, как с трубкой в зубах он направился к тополю. Удары топора все учащались. Дерево склонилось, упало… Звук от падения напомнил землетрясение. Ветви слегка задели дядю – он не отступил ни на шаг в сторону.

Лишившись этого гиганта, Фонваль теперь казался еще более плоским, и я тщетно старался восстановить в своем воображении место уже позабытое, которое занимал в парке тополь, и его вышину, казавшуюся легендарной. Лерн вернулся. Он даже не отдавал себе отчета, что подвергался опасности. Становилось жутко при мысли, что он мог быть таким же рассеянным во время своих рискованных опытов, например при перемещениях душ, о которых упоминалось в книжечке…

Присутствовал ли я при одном из этих опытов? Я думал об этом со страхом, с тем странным ощущением, которое я столько раз испытывал в Фонвале, словно двигался на ощупь в абсолютной темноте. Случайно ли совпал обморок Лерна с волнением дерева? Или же между ними существовала какая-то связь в момент удара топором по стволу?.. Конечно, достаточно было приближения дровосеков к тополю, чтобы обеспокоенные птицы улетели… И колыхание листьев легко было объяснить тем, что кто-то влез на дерево, чтобы привязать веревку…

Вновь я стоял на перекрестке всевозможных решений интересовавших меня вопросов. Но мой мозг утратил свойственную ему проницательность: притупляющее действие цирцейских операций еще не прошло, а любовные утехи, которые дарила мне Эмма с молчаливого согласия дядюшки, тоже не способствовали восстановлению.

А так как разврат всегда был для меня большим соблазном, то я так же не мог обходиться без Эммы, как курильщик опиума без своей трубки или морфинист без своего шприца. (Да простит мне глупенькая чаровница это сравнение хотя бы из-за его верности!) Я осмелел настолько, что часто проводил ночи в комнате моей любовницы, рядом с комнатой Лерна. Как-то вечером он застал нас в ней и воспользовался этим случаем, чтобы на следующий день повторить нам условия контракта: «Полная свобода любить друг друга, но с непременным условием не избегать и не покидать меня. В противном случае вы ничего не получите от меня». Говоря это, он обращался главным образом к Эмме, так как знал, как неотразимо действует на нее это обещание.

Я до сих пор удивляюсь и не могу понять, как я по доброй воле согласился на такое позорное предложение. Но женщина сильнее самого искусного заклинателя: выразительный взгляд любимых очей, непередаваемое грациозное движение тела – и вся ваша жизнь идет шиворот-навыворот; мы совершенно меняемся скорее и полнее, чем от прикосновения волшебной палочки или скальпеля хирурга. Что такое Лерн в сравнении с Эммой?..

Эмма!.. Несмотря на то что профессор был рядом, я проводил с ней все ночи. Он находился прямо за перегородкой и спокойно мог нас слышать, подглядывать за нами в замочную скважину… Да простит меня Бог, но должен сознаться, что меня это даже возбуждало; в этом было нечто пикантное, некий порочный стимул для продолжения наших оргий.

Но и без того – какое это было пиршество! С каждой ночью все более и более восхитительное!

Простосердечная и непосредственная натура, изобретательная любовница, Эмма обладала даром удивительно разнообразить древний, как мир, акт любви, который неизменен в своей основе, но обряды которого столь же разнообразны, как сам мир. Она умела любить по-разному, не прибегая к этим пронумерованным, упоминаемым во всех каталогах легкомысленных писателей XVIII века позам, к слову сказать, очень скучным, а благодаря каким-то оригинальным, трудно определимым и очаровательным свойствам своей натуры. Она была многообразна в любви, развратна инстинктивно, моментально превращаясь из тиранической повелительницы в легкую добычу. Ее тело поддавалось всем ее лукавым и забавным выдумкам. Так как сплошь и рядом поза и жесты необузданной куртизанки благодаря какому-то непроизвольному целомудренному движению или благодаря внезапно наступившей неподвижности превращались до полного обмана в движения очень молодой девушки. Ах! Это тело обезумевшей девственницы, производившее такое странное впечатление незрелости…

Мне кажется, что я достаточно подробно описал наше времяпрепровождение, чтобы читатель получил представление о том, насколько оно мне было дорого, – и уж если я вынужден был решиться прекратить наши отношения, то причина для этого должна была быть необычайно серьезна.

Причиной этой стало следующее приключение, которое я объяснил бы, вероятно, состоянием своей нервной системы после операции, если бы я заблаговременно не познакомился с содержанием дядюшкиной записной книжки. Весьма возможно, что я приписал бы его «патологическому последствию операции», и Лерну удалось бы насмеяться надо мной до конца. К счастью, я сразу разгадал его тактику.

* * *

Как-то вечером, когда я по привычке проходил по первому этажу, чтобы пройти в комнату Эммы, я услышал, как в комнате Лерна, находящейся над столовой, передвигают кресло. В этот поздний час он обыкновенно уже засыпал; эта мелкая подробность не произвела на меня никакого впечатления. Я продолжал свой путь, не заботясь о том, чтобы ступать тихо, так как я шел не на тайное, а на разрешенное свидание.

* * *

Эмма завивала на ночь последний локон. К обычному благоуханию этой комнаты примешивался запах горелой бумаги, на которой пробовали, не слишком ли сильно нагрелись щипцы; мне кажется, это та самая дьявольская нотка, едва ощутимая в аромате красоток в коротких платьицах.

Рядом все стихло. Для вящей предосторожности я запер комнату на задвижку с той стороны, где находилась комната Лерна. Нам нечего было, таким образом, бояться неожиданного дядюшкиного появления, конечно не представлявшего опасности, но все же несвоевременного. Сквозь скважину было видно, что в соседней комнате свет потушен. Ни разу я еще не предпринимал таких мер предосторожности.

Вся дрожа, окутанная муслинами и легкими кружевами, Эмма увлекла меня к постели.

Две яркие лампы горели на камине, потому что восхитительное зрелище взаимного восторга не заслуживает презрения; и надо быть благодарным природе, которая хочет, чтобы каждое из наших шести чувств было задействовано в этом наслаждении.

Эмма воздействовала на них постепенно. Мое счастье зажигалось о ее восторги и оживало от прикосновения к яркому пламени ее чувства. При ней божественная комедия замыкалась в полный круг. Все там было: пролог, неожиданные повороты, ловкие проделки, развязка. И действие развивалось как в великолепных пьесах: происходили именно те события, которых ждешь, но всегда совершенно неожиданно.

Сначала Эмма пожелала, чтобы ее ласкали…

Затем, сочтя прелиминарии уже достаточно продолжительными, приняла позу героини и захотела в этот вечер, как и во многие предыдущие, проскакать невероятный брачный галоп.

И тут, когда она, как опытная валькирия, мчалась к бездне наслаждений, произошло нечто поразительное и ужасное.

Вместо того чтобы подниматься по сладострастной тропинке наслаждения к пароксизму страсти, мне показалось, что я испытываю противоположное чувство, удовольствие постепенно уступало место безразличию. Я продолжал чувствовать себя бодрым, все возрастающая страсть жгла мою кровь, но чем больше увлекалось мое тело, тем меньше я этим наслаждался… Этот печальный результат взволновал меня. Но вот и это волнение улеглось… Я хотел усмирить свое разгоряченное тело, но куда там – моя воля ослабевала с каждой минутой. Я чувствовал, как мой мозг сжимается; и моя душа, сделавшаяся совсем маленькой, потеряла способность управлять моим телом и воспринимать его ощущения. Едва-едва мне удавалось отдавать себе отчет в поступках моего тела и заметить, что оно проявляет совершенно исключительную энергию, чем Эмма, по-видимому, была очень довольна.

Надеясь прекратить это, я постарался собрать волю в кулак. Казалось, что чья-то чужая душа захватила место моей и, управляя по своему усмотрению мной, впитывает в себя наслаждение посредством моих нервов. Эта душа загнала мое собственное «я» в уголок моего мозга; какой-то самозванец обманывал меня с моей любовницей, тоже введенной в заблуждение, при помощи какого-то гнусного перевоплощения!

Такие размышления терзали мою душу – душу карлика. К моменту апофеоза душа эта сделалась до того незначительной, что я испугался, как бы она совсем меня не покинула.

Потом она стала расти, увеличиваться в объеме и постепенно заняла целиком принадлежащее ей место. Мои мысли прояснились. Меня охватило сильное утомление – арьергард Эроса, правую ногу свело судорогой. Мое плечо онемело: на нем лежала голова Эммы, и неизбежный у нее обморок не дал ей времени и возможности опустить голову на подушку.

Моя душа продолжала вступать в свои права. Но это длилось довольно долго. Мои глаза еще ни разу не мигнули: их взгляд был устремлен в одну точку, и я заметил теперь, что в продолжение этого необыкновенного времени чьи-то глаза, не отрываясь, смотрели в замочную скважину из комнаты Лерна. Даже и сейчас они не могли оторваться от нее…

Я освободился от объятий ненужной и бесполезной теперь возлюбленной… У самой двери, по ту сторону ее, послышался легкий шум, точно кто-то встал со стула и отходил от нее на цыпочках… Замочная скважина производила на меня впечатление маленького темного окна, выходящего в тайну…

Эмма прошептала:

– Никогда еще, Николя, ты не доставлял мне такого наслаждения. Может, повторим?

* * *

Я убежал, ничего не ответив.

Теперь мне все виделось предельно ясно. Разве профессор не признался мне: «Я думал было перевоплотиться в твою внешность, чтобы быть любимым». Его старание спасти мое истерзанное тело, метод, изложенный в записной книжке, история с тополем – все это стало его религией. Так называемые обмороки делались подозрительно похожими на опыты, во время которых Лерн при помощи чего-то вроде гипнотизма переносился душой в заранее назначенные места. Приложив глаз к замочной скважине, он перелил свое «я» в мой мозг, пользуясь своим несовершенным еще открытием… Мне скажут, что фантастичность моих рассуждений должна была бы заставить меня усомниться в них; но в Фонвале фантастичность была возведена в закон, всякое объяснение имело тем больше шансов быть правильным, чем абсурднее оно казалось на первый взгляд.

Ах, эта мысль о глазах Лерна у замочной скважины! Они, эти глаза, преследовали меня и казались мне всемогущими, как глаза Иеговы, преследовавшие с высоты небес грешного Каина…

Хотя сейчас я и шучу над этим, но тогда мне было совсем не до шуток, так как новая опасность была для меня ясна, и я думал только о том, как избежать ее. После довольно долгих размышлений я остановился на единственном разумном плане, который я, собственно говоря, давным-давно должен был бы привести в исполнение: на отъезде. Конечно, совместном с Эммой, потому что теперь я ни за что на свете не оставил бы ее дядюшке: приняв снова вид человека, я вместе с тем обрел способность любить.

Но Эмма не принадлежала к числу тех натур, которых можно похитить против их воли. Согласится ли она бросить Лерна и обещанные им богатства? Конечно нет. Бедная девушка недаром мирилась с той жизнью, на которую ее обрекал в течение стольких лет Лерн; она думала только о будущем великолепии; она была неумной и жадной. Чтобы уговорить ее бежать со мной, надо было убедить ее, что она при этом ни сантима не потеряет… И только Лерн мог убедить ее в этом.

Значит, нужно было во что бы то ни стало добиться согласия профессора.

Конечно, речь могла идти только о насильно вырванном согласии, но я надеялся, что мне удастся запугать его. Я искусно намекну на убийство Макбелла и Клоца; дядюшка струсит, поговорит с Эммой, и я увезу с собой свою подругу… заранее предвидя, что Николя Вермон лишится наследства, вероятно сильно уменьшившегося, а мадемуазель Бурдише – роскоши, впрочем весьма сомнительной.

Вскоре я разработал план действий во всех деталях.

Глава 14

Смерть и маска

Но привести его в исполнение мне так и не пришлось.

Не потому, что я стал сомневаться. Мое решение было непоколебимо; и если у меня и появилось опасение, что я тем самым подвергаю опасности свою жизнь, то оно возникло у меня лишь тогда, когда все мои замыслы пошли прахом. До этого момента я с нетерпением ждал случая привести свой план в исполнение; должен признаться, я очень настойчиво искал такой возможности и спешил покончить с этим делом, так как чувство страха терзало меня все сильнее.

Моему перепуганному воображению повсюду мерещилась опасность, причем она казалась мне тем коварнее и таинственнее, чем незаметнее она была на первый взгляд. Эмма проводила ночи в моей комнате. Замочные скважины, просветы у дверей, все отверстия, которыми мог воспользоваться опасный соглядатай, были тщательно заделаны мною. Несмотря на то что я должен был бы чувствовать себя здесь в полной безопасности, Эмма жаловалась на мою холодность – до того я был занят одной мыслью. Как-то раз, когда я заставил себя не думать о Лерне, ее странный обморок произошел раньше обыкновенного; теперь я объясняю себе это предшествующим периодом воздержания, но тогда я предположил возможность нового несчастья: не перенес ли Лерн свою душу в Эмму… Ужас и отвращение, охватившие меня при мысли, что я потворствую отвратительным наклонностям старика, обнимая свою подругу, заставили меня окончательно отказаться от любовных утех. Я больше не отваживался смотреть дядюшке в глаза. Я бродил, опустив голову, избегая взгляда всех встречных, даже глаз портретов, которые следуют за вами, когда вы проходите мимо них. Всякий пустяк приводил меня в содрогание. Я пугался всего: белоголовой пичужки, колыхавшейся от дуновения ветерка травки, пения птиц в густой листве деревьев…

Вы сами видите, что нельзя было медлить с отъездом, и я стремился к этому всеми силами души. Но я решил выбрать такой момент для беседы с Лерном, когда он должен был бы согласиться на мое предложение, чтобы прибегнуть к угрозам только в крайнем случае. А момент этот все не приходил. Лерн все еще не мог добиться того успеха, которого жаждал. Неудача изводила его. Его обмороки – или, вернее, его опыты – все учащались и ослабляли его организм. Соответственно портилось и его настроение.

Только наши прогулки помогали восстанавливать его душевное спокойствие, и то не вполне; он еще продолжал мурлыкать свое «рум-фил-дум», останавливаясь каждые десять шагов, чтобы произнести какой-нибудь научный афоризм. Но все же по-прежнему больше всего его восхищал автомобиль.

Стало быть, несмотря на печальный результат, которого я добился в аналогичных обстоятельствах несколькими месяцами ранее, нужно было решиться и поговорить с ним во время автомобильной прогулки на моих «восьмидесяти лошадях».

Я бы так и поступил, не случись несчастья.

* * *

Это произошло в Луркском лесу, за три километра до Грея, когда мы возвращались в Фонваль из поездки в Вузье.

Мы полным ходом поднимались в гору. Дядюшка был за рулем. Я повторял про себя то, что собирался сказать, в сотый раз проверял точность формулировок и смысл заранее подготовленных длинных фраз и чувствовал сухость во рту от страха за результат. С самого отъезда я все откладывал это объяснение в поисках твердого и решительного тона, которым мог бы запугать тирана. У каждой деревушки, у каждого поворота дороги я говорил себе: «Вот где ты заговоришь». Но мы пронеслись мимо всех встречных деревень, сделали все повороты, а я все еще не произнес ни одного слова. В моем распоряжении оставалось всего около десяти минут. Ну же, смелее!.. Я решил – начну атаку, когда мы въедем на эту гору. Это последняя отсрочка…

Первая фраза уже вертелась у меня на языке, словно у актера, стоящего за кулисами и ждущего своего выхода на сцену, как вдруг автомобиль резко повернул направо, потом свернул налево и приподнялся на боковых колесах… Мы сейчас опрокинемся… Я схватился за рулевое колесо и пустил в ход все тормоза – ручные и ножные, какие только мог достать… Автомобиль мало-помалу перестал прыгать из стороны в сторону, замедлил ход и остановился как раз вовремя.

Я посмотрел на Лерна.

Он почти выскользнул из своего сиденья, голова свисала на грудь, выражения глаз за очками нельзя было разглядеть, одна рука беспомощно болталась. Обморок! Мы еще счастливо отделались. Но, выходит, все эти обмороки – вплоть до потери сознания – были вполне настоящими. И чего я только не навыдумывал со своими глупыми фантазиями!

А дядюшка между тем все не приходил в себя. Сняв с него автомобильную фуражку с очками, я заметил, что его лицо приобрело восковую бледность; руки, с которых я снял перчатки, имели тот же оттенок. Полный невежда в медицине, я стал похлопывать по ним: я видел, что так делают на сцене, когда хотят привести в чувство упавшую в обморок героиню.

В тиши полей зазвучали аплодисменты. Громкие, погребальные, они приветствовали уход со сцены великого комедианта.

Жизнь и в самом деле покинула тело Фредерика Лерна. Я понял это по холодеющим пальцам, синеющим щекам, потускневшему взгляду, переставшему биться сердцу. Заболевание сердца, в существование которого я раньше отказывался верить, привело его к внезапной, как всегда бывает при этом недуге, смерти.

Удивление, а также и возбуждение от сознания того, что мне удалось спастись от неминуемой гибели, оглушили меня… Итак, в одну секунду от Лерна осталась только пища для червей да имя, которое скоро всеми будет забыто, словом – ничто. Несмотря на мою ненависть к этому зловредному человеку и радость от сознания, что теперь он больше не опасен, быстрота и неожиданность перехода от жизни к смерти, уничтожившей одним дуновением этот чудовищно гениальный мозг, приводили меня в ужас.

Как марионетка, брошенная рукой, которая приводила ее в движение и симулировала в ней жизнь, как картонный паяц, висящий на краю игрушечной сцены, Лерн лежал, откинувшись всем телом; а смерть еще сильнее напудрила его маску умершего Пьеро.

Но в то время как покинувший тело моего дядюшки гений удалялся в неизвестность, лицо его, как мне показалось, хорошело. Мы все привыкли к мысли о том, что душа облагораживает тело, и потому я удивлялся, как преобразило лицо дядюшки отсутствие души. Внимательно всматриваясь в лицо Лерна, я увидел, как это явление прогрессирует. Глубокая тайна озаряла его спокойное чело, точно жизнь на нем была тучей, скрывшей какое-то неизвестное нам солнце. Лицо постепенно приобретало оттенок белого мрамора, и манекен превращался в статую.

Слезы затуманили мой взор. Я снял фуражку. Если бы мой дядюшка погиб пятнадцать лет тому назад, в полном расцвете счастья и мудрости, то и тогда Лерн едва ли выглядел бы в смерти прекраснее.

Но я не мог оставаться дольше на большой дороге наедине с мертвецом. Я без особенного удовольствия обнял его, пересадил налево от себя и крепко привязал багажными ремнями к сиденью. Когда я надел ему на голову фуражку с очками, натянул на руки перчатки, он производил впечатление уснувшего путешественника.

Мы тронулись в путь, сидя бок о бок.

В Грее никто не обратил внимания на напряженную позу моего спутника, и мне удалось спокойно довезти его в Фонваль. Меня переполняло благоговение перед гениальностью ученого и жалость к влюбленному старику, который перенес столько страданий. Я забыл о нанесенных мне оскорблениях, сидя рядом с умершим. Я испытывал чувство глубокого уважения и, не знаю, сознаваться ли в этом, непреодолимого отвращения, из-за которого старался отодвинуться от него насколько мог дальше.

* * *

Со времени моей встречи с немцами в лабиринте в то утро, когда я приехал в Фонваль, я ни разу с ними не заговаривал. Я пошел за ними в лабораторию, оставив автомобиль с трупом под присмотром служанки у главного входа в замок.

По моей оживленной жестикуляции помощники тотчас же догадались, что произошло что-то необыкновенное, и пошли за мной. У них было выражение лиц субъектов, знающих за собой что-то скверное и предвидящих возможность несчастья во всякой неожиданности. Когда трое сообщников поняли, что произошло, они не могли скрыть ни своего разочарования, ни своего ужаса. Они завели громкий оживленный разговор. Иоганн говорил высокомерным тоном, двое других – рабски-почтительным. Я спокойно ждал, когда им будет угодно обратиться ко мне.

Наконец они кончили и помогли мне внести профессора в его комнату и уложить на кровать. Эмма, увидев нас, убежала с громким криком. Так как немцы, не сказав ни слова, ушли, мы с Барб остались одни у трупа. Толстая горничная пролила несколько слез; я думаю, что она сделала это не столько из огорчения по поводу смерти ее хозяина, сколько из присущего всем людям чувства уважения к смерти. Она смотрела на него с высоты своей тучной фигуры. Лерн менялся на глазах: нос заострился, ногти посинели.

Долгое молчание.

– Нужно бы привести его в порядок, – промолвил я вдруг.

– Предоставьте это мне, – ответила Барб. – Занятие не из веселых, но мне это дело знакомо.

Я повернулся спиной, чтобы не смотреть, как совершают туалет мертвеца. Барб была в этом отношении похожа на всех деревенских кумушек: при случае могла и принять роды, и обрядить мертвеца. Вскоре она заявила:

– Готово – сделано на совесть! Все на месте, за исключением святой воды и орденов, которые я никак не могу найти.

Лерн лежал на своей белоснежной кровати, до того бледный, что казалось, точно это был надгробный памятник, причем ложе и лежавшее на нем изображение были точно высечены из одного куска мрамора. Дядюшка был тщательно причесан, одет в белую рубашку с оборками и белый галстук. В пальцы бледных, лежащих крест-накрест рук были вложены четки. На груди помещался крест. Колени и ноги выделялись под простыней, как две острые белоснежные гряды… На столе стояла тарелка без воды, с лежащей в ней веткой сухого дерева, а сзади горели две свечи; Барб устроила из стола нечто вроде маленького алтаря, и я упрекнул ее в непоследовательности. Она возразила, что таков был обычай у них, и, уклонившись от спора, закрыла портьеры. На лицо мертвеца легли мрачные тени – предвестницы тех морщин, которые вырубит на нем всемогущая смерть.

– Откройте окно настежь, – сказал я. – Пусть комнату заполнят солнце, пение птиц и аромат цветов.

Служанка повиновалась, ворча, что «это противоречит обычаю», затем, получив кое-какие распоряжения, по моей просьбе удалилась.

* * *

Из парка доносился запах осенних листьев. Он бесконечно грустен: вдыхать его – все равно что слушать похоронный марш. Каркая, пронеслись вороны, полет которых напоминал поспешное бегство с какого-нибудь собора. На смену дню приходили вечерние сумерки.

Чтобы не смотреть на кровать, я принялся оглядывать комнату. Над секретером улыбался пастельный портрет тетушки Лидивины. Совершенно напрасно художники пишут свои модели улыбающимися, ведь портретам часто приходится присутствовать при таких вещах, когда вовсе не до смеха; например, портрету тетушки довелось лицезреть связь своего супруга с какой-то женщиной, а теперь улыбаться его трупу… Портрет был сделан лет двадцать тому назад, но благодаря нежным тонам выглядел как старинный. Краски постепенно выцветали, и он казался все старше, так что значительно удалял в глубь времен мою тетю и мою молодость. Он мне разонравился.

Я постарался сосредоточиться на чем-нибудь другом: наступлении сумерек, появлении первых летучих мышей, расставленных по всей комнате безделушках, свечах, которые, к сожалению, плохо освещали помещение, отбрасывая пляшущие отблески.

Поднявшийся вдруг ветер на несколько мгновений отвлек мое внимание; он завывал в густой листве деревьев, и мне в его разрывающем ночь вое слышался полет Времени. Сильным порывом ветра задуло одну свечу, пламя другой заколебалось, и я поспешил закрыть окно: меня совсем не привлекала мысль остаться в темноте.

Внезапно я оставил попытки обмануть себя и понял, что чувствую настоятельную потребность смотреть на покойника, убедиться в том, что он больше никак не сможет навредить мне.

Тогда я зажег лампу и поставил ее так, чтобы она ярко осветила Лерна.

Право же, он был красив. Очень красив. Не оставалось никакого следа от свирепого выражения лица, которое я встретил после пятнадцатилетнего отсутствия, никакого… разве только ироническая улыбка, змеившаяся на устах. Не было ли у покойного дядюшки какой-нибудь задней мысли? Казалось, что, несмотря на свою смерть, он все продолжает бросать вызов природе, он, который при жизни позволил себе исправлять ее творчество…

И я вспомнил о его безумно смелых и преступно дерзких опытах. Они с одинаковым успехом могли довести его и до плахи, и до пьедестала и могли принести ему славу, равно как и каторгу. В былые времена я знал, что он достоин восхищения, и готов был поклясться, что он никогда не заслужит порицания. Что же за таинственное событие произошло в его жизни пять лет тому назад и превратило его в злобного хозяина, занимавшегося убийством своих гостей?..

Вот над чем я задумался. А вой ветра в печке казался жалобами теней Клоца и Макбелла, которые претерпели ужасные муки. Порыв ветра превратился в бурю и свистел за окнами; пламя свечей заколебалось; заколыхалась слегка и вновь легла спокойными складками легкая портьера; на голове Лерна зашевелились его редкие, легкие белые волосы. Проникший сквозь плохо закрытые окна порыв ветра взметнул портьеру, разметал волосы дядюшки во все стороны…

И в то время, как невидимая рука играла его волосами, я, остолбенев от ужаса, стоял, наклонившись над головой Лерна, и не мог отвести глаз от то появлявшегося, то исчезавшего под прядями серебристых волос сине-багрового рубца, который шел от одного виска к другому.

Ужасный признак цирцейской операции! Выходит, она была проведена и над дядюшкой. Но кем?

Отто Клоцем, черт подери!

Тайна была раскрыта. Последнее окутывавшее ее покрывало-саван разорвалось. Все объяснилось. Все: внезапная перемена, происшедшая с дядюшкой, совпадала с исчезновением его главного помощника, с путешествием Макбелла; наконец, с пропажей самого Лерна. Все: отвратительные письма, изменившийся почерк, то, что он меня не узнал, немецкий акцент, отсутствие воспоминаний; затем вспыльчивый характер Клоца, его смелость, граничащая с безумием, страсть к Эмме, достойные всяческого порицания работы, преступные опыты над Макбеллом и надо мной. Всё! Всё! Всё!

Припомнив рассказ любовницы, я смог восстановить всю историю этого невообразимого преступления.

За четыре года до моего теперешнего приезда в Фонваль Лерн и Отто Клоц возвращались из Нантеля, где они провели целый день. Лерн был, вероятно, в прекрасном настроении. Он возвращался к своим любимым пересадкам, цель которых, единственная цель – принести пользу человечеству. Но влюбленный в Эмму Клоц хочет направить поиски в другую сторону; не задумываясь над вопросом о профанации и заботясь только о прибыли, он мечтает о трансплантации мозга. Весьма вероятно даже, что он предложил дядюшке этот план, который не мог привести в исполнение в Мангейме из-за отсутствия денег, но безрезультатно. Однако у помощника зародился коварный план. С помощью своих трех соотечественников, предупрежденных заблаговременно и укрывшихся в чаще леса, он нападает на профессора, связывает его и запирает в лаборатории – человека, богатствами и независимым положением которого он хочет завладеть. Иными словами, Клоцу нужен облик Лерна.

И все же он хочет в последний раз в жизни использовать ту свою физическую силу, которой вот-вот лишится, и проводит ночь с Эммой.

Ранним утром он возвращается в лабораторию, в которой помощники не спускают глаз с Лерна. Его три сообщника делают обоим наркоз и переносят мозг Клоца в мозговую коробку Лерна. Что же касается мозга Лерна, то его кое-как запихивают в череп Клоца, который теперь превратился в труп, и наскоро закапывают все эти анатомические останки.

И вот наконец цель достигнута: под маской, костюмом и внешностью Лерна Отто Клоц является полновластным хозяином Фонваля, Эммы, хода работ – словом, всего. Разбойник, облачившийся в рясу убитого им отшельника.

Эмма видит, как он выходит из лаборатории. Бледный, нетвердой походкой Лерн возвращается в замок, изменяет весь строй жизни и устраивает лабиринт перед въездом. Затем, уверенный в своей безнаказанности, начинает производить ужасные опыты в своей недосягаемой берлоге.

К счастью, эти опыты оказались бесполезными. Тот, кто умудрился украсть чужую внешность, умер слишком рано, не успев воспользоваться награбленным, сам сделавшись жертвой, поскольку болезнь сердца, послужившая причиной смерти Клоца, развилась в теле Лерна. Так грабителя, пробравшегося в чей-то дом, наказывает судьба, когда на него обрушивается крыша.

Теперь я понимал, почему эта физиономия снова сделалась похожей на лицо моего дядюшки! За этим лбом больше не скрывался мозг немца, придававший лицу столь отталкивающее выражение.

Это не Лерн убил Клоца, а Клоц – Лерна! Я не мог прийти в себя от изумления. Вот тайна, которую эта двойственная личность забыла мне открыть… И, сердясь на самого себя за то, что я в течение такого долгого времени не раскусил его, я уговаривал себя, что, наверное, заметил бы этот обман, если бы мы жили с ним вдвоем, но что общество людей доверчивых, как Эмма, или его немецких сообщников отражалось на моем отношении к нему и заставляло меня разделить их ошибку или умышленную ложь.

«Ах, тетушка Лидивина, – думал я. – Вы вполне правы, что улыбаетесь вашими нарисованными пастелью губами. Ваш Фредерик погиб в ужасной западне пять лет тому назад, и душа, покинувшая только что это тело, не имеет с ним ничего общего. Теперь в нем не осталось ничего чужого, если не считать мозговых полушарий, но и те в данный момент не имеют никакого значения. Стало быть, мы действительно находимся у тела вашего превосходного мужа, так как тот, другой, умер и этим заплатил свой долг».

При этой мысли я разрыдался от всего сердца, сидя напротив этого поразительного покойника. Но сардоническая ухмылка, оставленная на устах, словно какая-нибудь печать, отлетевшей душой мерзавца, сильно меня раздражала. Я стер ее кончиком пальца, изменив положение уже затвердевших, едва податливых губ по своему вкусу.

Когда я отошел на пару шагов, чтобы составить более верное представление о своей «работе», кто-то тихо постучал в дверь.

– Это я, Николя, – я, Эмма!

Бедная, наивная девушка! Сказать ли ей правду? Но как она отнесется к столь невероятной проделке Судьбы? Я хорошо ее знал. Над ней так часто смеялись, что она просто не поверит, да еще и упрекнет меня, скажет, что я пытаюсь ее мистифицировать. Я промолчал.

– Отдохни, – прошептала она. – Барб сменит тебя.

– Нет-нет, спасибо. Оставь меня.

Мне нужно было продолжить это бдение у тела дядюшки. Я приписал ему слишком много постыдных поступков и теперь хотел вымолить прощение у него и у моей тетушки.

Вот почему, несмотря на разыгравшуюся бурю, мы проговорили всю ночь: покойник, написанный пастелью портрет и я.

* * *

На заре Барб явилась сменить меня, и я вышел на предутренний воздух, холод которого действует столь бодряще на тех, кто разгорячен бессонной ночью.

В осеннем парке пахло как на кладбище. Сильный ветер, бушевавший всю ночь, сорвал с деревьев листву, и моя нога утопала в шуршащей подстилке; на скелетах деревьев не осталось листьев за редкими исключениями, да и то нельзя было сказать с уверенностью, листья это или воробьи. За несколько часов парк приготовился к зиме. Во что превращалась великолепная оранжерея во время морозов?.. Может быть, мне удастся пробраться в нее, пользуясь суматохой, возникшей у немцев из-за этой неожиданной смерти. Я направился в ту сторону. Но то, что я увидел издали, заставило меня ускорить шаги. Дверь оранжереи была открыта, и из нее валил едкий черный дым, пробивавшийся также и из окон.

Я вошел внутрь.

Средний зал, аквариум и третья комната представляли картину полного разрушения. Там все разбили, подожгли. Посередине всех трех помещений были нагромождены груды хлама; там лежали в чудовищном беспорядке разбитые горшки, сломанные растения, куски хрусталя, ветви кораллов, истерзанные цветы, околевшие животные: короче говоря, три отвратительные мусорные кучи, в которых была заключена вся удивительная, приятная, трогательная или отталкивающая жизнь этого тройного дворца. В одном углу догорали еще тряпки, в другом, в куче пепла, корчились полуобгоревшие ветки самых компрометирующих растений. От обугленных костей шел смрад. Не подлежало никакому сомнению, что этот разгром устроили помощники, чтобы уничтожить следы своих занятий и опытов, и я не слышал ничего из-за разразившейся бури. Но они, должно быть, не остановились на полдороге…

Чтобы убедиться в этом, я отправился на кладбище, на лужайку. Там, в открытой яме, лежали лишь кости и скелеты некоторых животных, по большей части без голов. Клоца среди них теперь не было. Нелли тоже.

Но разгром лаборатории был абсолютно полным. Он указывал на врожденную способность к разрушению людского рода в целом, и в особенности некоторых народностей. Я без помех прошел по всем помещениям, так как окна и двери были открыты настежь. Во дворе остались только живые животные, не подвергнувшиеся никаким опытам; остальных я обнаружил немного позже. Тут все осталось как прежде. Но операционные залы, наоборот, были разгромлены: там царил неописуемый хаос из разбитых склянок, смешавшаяся жидкость которых образовала на полу целое фармацевтическое озеро. Изорванные в клочки книги, заметки и тетради валялись вперемешку с исковерканными инструментами и аппаратами. Наконец, большая часть хирургических инструментов исчезла. Негодяи удрали, унося с собой секрет цирцейской операции и изобретенные для нее приспособления. Действительно, войдя в их павильон, я нашел там всю мебель перевернутой, комоды и шкафы опустошенными и понял, что три сообщника сбежали.

Выходя из разграбленного дома, я заметил голубоватый дымок, поднимавшийся сзади левого крыла постройки. Он поднимался над кучей наполовину обуглившихся остатков, ужасный, отвратительный запах которых вызывал тошноту. Все же я подошел к ней и увидел, как что-то зашевелившись, отделилось от этой отвратительно пахнувшей кучи: это оказалась хромая, наполовину изжарившаяся крыса, которая, сойдя с ума, бросилась мне в ноги. Через круглое отверстие в ее черепе был виден кровоточащий мозг.

Охваченный отвращением и жалостью, я ударом каблука прикончил последнюю жертву этих чудовищ.

Глава 15

Новый зверь

Под влиянием вполне естественной при таких обстоятельствах апатии окружной врач ничего не проверил, ничего не осмотрел. Я рассказал ему об обмороках покойного дядюшки, о его собственной убежденности в том, что у него порок сердца, и врач выдал мне свидетельство о смерти и разрешение на похороны.

– Доктор Лерн, без сомнения, мертв, – сказал он, – и наша сегодняшняя миссия заключается, если позволите, лишь в удостоверении этого факта. Что касается прочего, то у нас нет права заниматься исследованием причин, которые могли бы привести нас к спорам со столь выдающимся ученым и утверждению, что он умер иначе, нежели сам то определил.

Лерна похоронили в Грей-л’Аббее без всякой торжественности.

* * *

После этого мне пришлось употребить десять дней на то, чтобы разобраться в делах этой непостижимой двойственности, никогда не встречавшейся до сих пор амальгамы из убийцы и его жертвы: Клоца-Лерна.

В течение своего феноменального существования, приблизительно около четырех с половиной лет, он не составил никакого завещания. Это явилось для меня доказательством, что вопреки его мрачным предсказаниям смерть настигла его неожиданно для него самого; потому что в противном случае не подлежало никакому сомнению, что он сделал бы все возможное и невозможное, чтобы лишить меня наследства. Но в бюро, в уголке, я нашел то завещание дядюшки, о котором он мне писал. Он назначал меня своим единственным наследником.

Но Клоц-Лерн заложил и перезаложил имение и, кроме того, наделал массу долгов. Моей первою мыслью было затеять процесс; но тут же меня поразила абсурдность его, и я понял, какая кутерьма поднимется среди юристов при известии о такой подмене личностей, о таком не учтенном законодательством подлоге, об этом противоестественном и преступном захвате наследства, об этом закладе чужого имущества под видом своего. Приходилось смириться со всеми последствиями этого феноменального мошенничества и молчать обо всем происшедшем из боязни самых скверных инсинуаций.

Впрочем, если подсчитать все точно, то вступить в наследство было мне выгодно, тем более что я заранее решил избавиться от Фонваля, полагая, что он станет для меня средоточием скверных воспоминаний. Я внимательно просмотрел все бумаги. Заметки настоящего Лерна подтверждали в каждой строчке добропорядочность ученого и чистоту его опытов. Записки Клоца-Лерна, которые легко можно было отличить по переменившемуся почерку, а также по тому, что в них попадались немецкие слова, были частью украдены, частью сожжены, как неопровержимое доказательство некоторых преступлений, от соучастия в которых никак не мог бы откреститься некий господин Николя Вермон, проведший в Фонвале последние шесть месяцев. По тем же причинам я перерыл парк и обыскал пристройки.

Покончив с этим, я раздал животных жителям деревни и рассчитал Барб.

Потом с помощью нанятых работников я набил громадные ящики фамильными реликвиями, в то время как Эмма, не знавшая, какому чувству отдаться – то ли горю из-за утраченной химеры, то ли радости от того, что мы с ней едем в Париж, – занималась упаковкой собственных вещей.

Сразу после смерти Клоца-Лерна, торопясь вернуться в шумный свет и к привычному комфорту, не теряя ни минуты времени на устройство квартиры, я написал одному из своих друзей, прося его найти и нанять для меня дом, который был бы шикарнее моей холостяцкой квартиры и мог бы служить гнездышком для пары влюбленных. Его ответ обрадовал нас. Он нашел пристанище на проспекте Виктора Гюго: это был маленький особняк, выстроенный словно по нашему заказу и обставленный по нашему вкусу. Он даже позаботился о прислуге, которая была уже на месте и ждала нашего приезда.

* * *

Все было готово. Я отправил багажом огромные ящики и сундуки Эммы. Как-то утром у меня состоялась последняя встреча с грейским нотариусом, мэтром Паллю, относительно продажи имения. Эмма не могла больше усидеть на месте, и мы решили вечером того же дня уехать на автомобиле в Париж, намереваясь переночевать в Нантеле, чтобы приехать в столицу днем.

Наконец для меня наступил час проститься с Фонвалем навеки.

Я еще раз обошел пустой дом и облетевший парк. Казалось, осень обнажила и тот и другой.

В покинутых комнатах сохранился еще старый аромат, полный воспоминаний и меланхолии. Ах, сколько очарования кроется иногда в затхлых, запущенных комнатах!.. На выцветших обоях видны были прямоугольники и овалы, оставшиеся от висевших на них картин и зеркал, от стоявших у них шифоньерок и сундуков; тени предметов, каким-то волшебством завещанные стене, с которой они сроднились, яркие пятна, которые тоже потускнеют в свою очередь, как тускнеет воспоминание об ушедших. Некоторые комнаты из-за пустоты казались меньше, чем прежде, некоторые – больше. Я обошел дом сверху донизу; осмотрел чердаки и подвалы. И я не мог оторваться от этих мест, так живо воскресивших во мне юность; я бродил по ним, как живая тень в царстве привидений… Ах, моя юность! Я чувствовал, что только она и осталась в Фонвале. Пережитые недавно драмы, несмотря на их ужас, бледнели перед воспоминаниями детства; комнаты Эммы и Донифана оставались в моей памяти только комнатами тетушки и моей… Прав ли я был, что продавал Фонваль с молотка?..

Эта мысль преследовала меня во время моей прогулки по парку. Поле снова казалось мне лужком, а павильон, в котором жил Минотавр, напомнил мне только Бриарея. Я обошел парк вдоль вздымавшихся вокруг поместья гор. Небо так низко нависло, что казалось потолком из серой ваты, опиравшемся на окрестные вершины. При этом интимном зимнем освещении статуи, лишенные своего зеленого покрова, являли глазам источенный временем и дождями бетон своих пьедесталов. Все они были покалечены, одни с отбитыми курносыми носами, другие с обломанными подбородками. У одной от вытянутой в изящном жесте руки, в которой она должна была держать амфору, остался только металлический стержень… Они будут продолжать свое существование в одиночестве… На крыше павильона ястреб точил свой клюв о стержень флюгарки. По пастбищу не торопясь, мелкими шажками пробежала куница…

Я не находил в себе достаточно сил, чтобы уехать: я снова вошел в замок, потом вернулся в парк. Я растроганно прислушивался к звуку своих шагов, звонкому на паркете опустевших комнат и шуршащему в густой листве, покрывавшей толстым слоем землю парка. С каждой минутой тишина делалась все глубже. Мне казалось, что я испытываю чисто физическое затруднение, нарушая ее. Чувствовалось, что скоро она воцарится здесь полновластной хозяйкой, и, когда я остановился посреди лужайки, она попробовала испытать на мне свои чары.

Там, в центре вихря проносившихся видений, я долго мечтал. На мой молчаливый призыв явились и закружились вокруг меня в дьявольском хороводе герои далекого прошлого и недавних происшествий, одни фантастические, другие настоящие – явления из мира сказок и из реальной жизни; они носились вокруг меня в каком-то бешеном круговороте и превращали лужайку в калейдоскоп воспоминаний, в котором вертелось все мое прошлое.

Но нужно было уезжать, оставляя Фонваль в полной власти пауков и плюща.

Безвкусно вырядившаяся Эмма нетерпеливо прохаживалась перед сараем, уже готовая к отъезду. Я открыл двери. Автомобиль стоял вкось, в самой глубине. Я не видел его со дня случившегося с Лерном несчастья и даже не помнил, чтобы загонял его внутрь. Наверное, решил я, его поставили в сарай помощники – из несколько запоздалой любезности.

Несмотря на мою небрежность, мотор захрапел, как только я пустил в ход электричество. Тогда я выехал на полукруглую аллею, находящуюся у въезда в Фонваль, и закрыл за собой скрипучие ворота, символ стольких тяжелых воспоминаний. Ну слава богу, кончена ужасная история с Клоцем. Но пришел конец и воспоминаниям моей юности… Я вообразил, что, сохрани я Фонваль за собой, и воспоминания юности не исчезнут…

– По дороге заскочим в Грей, к нотариусу, – сказал я Эмме. – Продавать замок не буду – лишь поручу сдать его в наем.

Мы выехали. Я выбрал прямой путь. Горы по бокам становились все ниже. Эмма о чем-то болтала.

Сначала автомобиль шел плавно, с радостным урчанием, однако затем я пожалел, что в последнее время не заботился о нем должным образом. Он то замедлял ход, то внезапно бросался вперед, так что вскоре мы стали продвигаться какими-то резкими рывками.

Я уже говорил, что мой автомобиль являлся триумфом автоматизма: на нем было самое минимальное количество педалей и ручек. Но этот же автоматизм представлял и серьезное неудобство: машина перед поездкой должна была быть тщательно отрегулирована, потому что на ходу исправить что-либо не представлялось возможным, шофер мог только увеличить или уменьшить скорость.

Перспектива продолжительной остановки мне совсем не улыбалась.

А машина продолжала свой скачкообразный ход, и я не мог удержаться от смеха. Этот способ передвижения напомнил мне манеру прогуливаться Клоца-Лерна, с которым я гулял по этой же дороге, то капризно-медлительную, то, наоборот, стремительную, словно курьерский поезд. Надеясь, что неполадка исправима, я мирился с капризами автомобиля и старался по звуку работающего мотора определить, какая из его частей не в порядке. Я склонен был приписать внезапные замедления хода, часто доходившие до того, что мы в течение целой секунды не двигались с места, избытку масла. Столь нелепое сравнение меня страшно смешило, и я не смог удержаться от того, чтобы не сказать себе: «Совсем как этот негодяй-профессор! Занятно!»

– Что-то не так? – спросила Эмма. – У тебя какой-то встревоженный вид.

– Разве? Вот еще! Скажешь тоже!..

Странное дело, но этот ее вопрос меня даже расстроил: я-то был убежден, что у меня, напротив, совершенно спокойное выражение лица. Да и какая у меня могла быть причина для тревоги? Мне просто было неприятно; я, конечно, интересовался, какой из органов этого «большого зверя», как его называл профессор, был не в порядке, и, не находя никакого объяснения, я уже собирался остановиться, я… ну, словом, мне было очень неприятно, вот и все! Напрасно я прислушивался своими, все же как-никак опытными ушами к звукам приглушенных хлопков, дребезжанию, глухим ударам: я не слышал ни одного характерного для порчи предохранительных клапанов или шатунов звука.

– Держу пари, это сцепление пробуксовывает, – воскликнул я. – Двигатель-то в полном порядке.

И тут Эмма сказала:

– Николя, взгляни-ка! Разве эта штуковина должна двигаться?

– Ну вот! Так я и знал!

Она показала на педаль сцепления, которая двигалась совершенно самостоятельно, соответственно прыжкам машины. Вот в чем повреждение!.. Пока я внимательно смотрел на педаль, она низко опустилась, и заторможенный автомобиль остановился. Только что я собирался слезть с него, как он резким движением пошел дальше. Педаль заняла свое прежнее положение.

Меня уже терзало некоторое беспокойство. Конечно, ничто не раздражает так, как вышедшая из строя машина, но я все же не помнил, чтобы ее поломка хоть когда-то приводила меня в столь дурное настроение.

Вдруг сам собой загудел клаксон.

Я ощутил непреодолимое желание сказать что-нибудь: молчание удваивало мой ужас.

– Машина вконец испортилась, – заявил я, стараясь говорить непринужденным тоном. – Раньше поздней ночи мы не доедем, моя бедная Эмма.

– Не лучше ли попытаться сейчас же ее починить?

– Нет! Предпочитаю ехать дальше. Если остановиться, как знать, сможем ли снова тронуться с места? Починить ее всегда успеем. Может, она и сама как-нибудь придет в порядок.

Но клаксон заглушил мой слабый, колеблющийся голос жутким ревом. И от ужаса мои пальцы впились в рулевое колесо, потому что гудок вдруг понизился, превратился в долгую певучую ноту, которая делалась все ритмичнее, меняла тон… и я чувствовал, что она сейчас перейдет в этот мотив… знакомый мне мотив марша… (А может быть, в конце концов, я сам вызвал его – этот мотив – в своей памяти…) Мотив делался все более похожим, и после некоторого колебания, свойственного всякому певцу, пробующему свой голос, автомобиль затянул его своим медным горлом.

Это был тот самый рефрен: «Рум-фил-дум».

При звуках этой немецкой песни в мою душу закрались подозрения. При мысли о том, что это новая фантастическая, таинственная, чудовищная выходка Клоца, меня охватил ужас. Я хотел прекратить подачу бензина – ручка не поддавалась моим усилиям; пустить в ход ножной тормоз – он сопротивлялся; ручной тормоз точно так же отказывался служить. Какая-то не поддающаяся никаким усилиям воля держала их в своем подчинении. Я бросил руль и схватился обеими руками за дьявольский тормоз – с таким же успехом. Только клаксон как-то иронически завыл и умолк, посмеявшись надо мной.

Расхохотавшись, моя спутница воскликнула:

– До чего же занятная труба!

Мне же было совсем не до смеха. Мысли неслись, будто в водовороте, и рассудок отказывался верить моим же собственным умозаключениям.

Разве этот металлический автомобиль, при постройке которого не было употреблено ни кусочка дерева, резины и кожи, ни одна частица которого никогда не была частью живого существа, не был «организованным телом, которое до этого никогда не жило»? Разве этот автоматический механизм не был снабжен рефлексами, но совершенно лишен разума? Разве, в конце концов, он не был единственным телом, согласно теории записной книжки, которое может вместить душу целиком без остатка? То самое вместилище, которое профессор, не подумав как следует, объявил несуществующим?

В момент своей кажущейся смерти Клоц-Лерн, вероятно, производил над автомобилем опыт, аналогичный тому, который он произвел над тополем; но в своей развившейся за последние недели рассеянности он не предвидел, что его душа перейдет целиком в это пустое помещение и что, как только душевный отросток будет уничтожен, его человеческая оболочка превратится в труп, возвратиться в который ему помешают законы его же открытия…

Или же, может быть, отчаявшись заполучить те богатства, к которым он тщетно стремился, Клоц-Лерн сделал это по доброй воле, совершив нечто вроде самоубийства, обменяв внешность моего дядюшки на оболочку машины?..

А почему бы ему не захотеть сделаться этим новым зверем, появление которого он предсказывал в такой эксцентрической форме: животным будущего, царем природы, которого постоянный обмен органов должен был сделать бессмертным – согласно его фантастическому предсказанию?

Повторяю еще раз, что, как ни доказательны были мои рассуждения, я все же не хотел допустить их правдивость. Сходство между беспорядочным ходом автомобиля и походкой профессора, возможная слуховая галлюцинация и вполне допустимая порча тормоза не могли служить достаточным доказательством такой грандиозной ненормальности. Мой ужас требовал более убедительного доказательства.

Я получил его незамедлительно.

Мы подъезжали к опушке леса, к той черте, за пределы которой покойный безумец неизменно отказывался выходить во время наших прогулок. Я понял, что вот-вот все станет понятно, и на всякий случай предупредил Эмму:

– Держись крепче; отклонись назад!

Несмотря на принятые меры предосторожности, от внезапной остановки автомобиля нас резко бросило вперед.

– Что это было? – пробормотала Эмма.

– Ничего! Сиди спокойно.

По правде сказать, я пребывал в замешательстве. Что делать? Выйти было бы опасно. На спине Клоца-автомобиля мы были хоть гарантированы от его нападений, а я вовсе не собирался вступать в открытую борьбу с машиной… Я попытался заставить его двинуться вперед. Точно так же, как несколько минут тому назад, ни одна ручка, ни один винтик не повиновались мне. Сколько я ни старался, как я ни напирал изо всех сил, сопротивление не ослабевало…

Мы довольно долго пробыли в этом неприятном положении, как вдруг совершенно неожиданно и помимо моей воли рулевое колесо стало поворачиваться, колеса задвигались и автомобиль, описав полукруг, направился по дороге обратно в Фонваль. Мне удалось потихоньку повернуть его в обратную сторону; но как только он сообразил, что едет не в Фонваль, он снова остановился и отказывался сдвинуться с места.

Эмма наконец заметила, что происходит что-то необычное, и стала настойчиво просить меня выйти, чтобы исправить «поломку».

Но спустя несколько мгновений мой страх сменился бешенством.

Клаксон закудахтал.

– Хорошо смеется тот, кто смеется последним, – пробурчал я.

– Да что же это? В чем дело? – повторяла моя спутница.

Не слушая ее, я достал из сетки стальной прут, служивший мне для защиты от нападения, и, к глубочайшему изумлению Эммы, ударил им по норовистой машине.

И тут произошло нечто эпическое. Под градом ударов тяжелый автомобиль начал метаться во все стороны, словно недовольный конь: он прыгал, подскакивал, пробовал становиться на дыбы – словом, делал все возможное, чтобы выбросить нас из сидений.

– Держись крепче! – прокричал я Эмме.

И принялся бить еще сильнее. Двигатель ворчал, клаксон жалобно стонал от боли или рычал от злобы; а я продолжал лупить изо всех сил по крышке мотора; в лесу раздавалось громкое эхо от мощных ударов стали о железо.

Вдруг, испустив трубный крик слона, металлический мастодонт несколько раз судорожно дернулся и устремился вперед с невероятной скоростью – он понес.

Я больше не был хозяином положения. Наша судьба всецело зависела от неистовствующего, обезумевшего монстра. Мы почти летели. Машина мощностью восемьдесят лошадиных сил мчалась вперед со скоростью падающего тела; стало трудно дышать. Порой сирена издавала пронзительный рев. Через Грей-л’Аббей мы пронеслись с быстротой молнии. Под колеса попадали курицы, собаки – мои очки были забрызганы кровью. Мы ехали так быстро, что медная вывеска нотариуса Паллю показалась мне золотистой полоской. Выехав из деревни, мы оказались на национальном шоссе, окаймленном с обеих сторон платанами; потом быстроту нашего бега умерил долгий подъем в гору. Затем, впервые проявив признаки усталости, машина сбавила обороты, и мне наконец удалось направить ее туда, куда я хотел.

* * *

Мне пришлось часто хлестать его, чтобы он довез нас до Нантеля, куда мы приехали довольно поздно, но без дальнейших приключений. При переезде через рельсы я услышал, как клаксон издал жалобный стон, и я увидел, что от толчка повредилась рессора правого переднего колеса. Приехав в гостиницу, я хотел заменить испорченную рессору новой, но мне это не удалось: мои попытки вызывали такой рев клаксона, что я вынужден был отказаться от починки. Впрочем, в ней не было спешной необходимости, так как я решился ехать дальше по железной дороге, а строптивую машину отправить багажом. Я предоставлял будущему решить ее судьбу. А пока я поставил ее в гараж, где она заняла место между фаэтонами, лимузинами и другими автомобилями. Я поторопился уйти, чувствуя, как за моей спиной горят фальшивым и враждебным огнем круглые глаза фар.

Продолжая безостановочно размышлять об этом невероятном приключении, я, возвращаясь домой, вспомнил фразу из научной статьи, которую когда-то читал. И я немало был изумлен тем, что нашел в этих словах смутный намек на объяснение того, что со мной произошло, и как бы предсказание возможности таких чудес:

«Можно представить себе, что существует такое же промежуточное звено между живыми существами и неодушевленными предметами, какое нами найдено между животным и растительным мирами».

* * *

Гостиница располагала всеми современными удобствами. Поднявшись на лифте, я прошел в отведенный нам номер.

Моя спутница была уже там. Проведя столько времени взаперти, она с жадностью смотрела на улицу, на двигающуюся толпу и на магазины, блиставшие огнями своих роскошных витрин. Эмма не могла оторваться от зрелища кипучей жизни; продолжая одеваться, она каждую минуту подходила к окнам и раздвигала закрытые портьеры, чтобы снова взглянуть на оживление, царившее на улице. Мне показалось, что она стала менее любезной со мной и что внешний мир интересовал ее больше моей персоны. Мое странное поведение во время нашей поездки на автомобиле, наверное, изумило ее, и, так как я твердо решил не давать ей никаких объяснений, я не сомневался, что она сочла меня оригиналом, не совсем вылечившимся от своего временного сумасшествия.

За обедом, сервированным за отдельными столиками, при уютном свете электрических лампочек, делавшем столовую похожей на будуар, в обществе одетых во фраки мужчин и декольтированных женщин, Эмма проявила совершенно неуместную в этой обстановке развязность. Она пристально смотрела на одних, мерила с ног до головы ироническим взглядом других, то восторгаясь, то издеваясь, выражая вслух одобрение или громко смеясь, и служила поводом для насмешек или восторгов, то смешная до неприличия, то восхитительная донельзя…

Я увел ее так скоро, как только смог, но ее желание вернуться в свет было столь горячим, что нам пришлось немедленно отправиться в какое-нибудь людное место.

Театр был закрыт, работало лишь казино, в котором как раз в тот вечер проходили финальные поединки чемпионата по борьбе, организованного в подражание Парижу.

Маленький зал был битком набит приказчиками из модных магазинов, студентами и всяким хулиганьем. В воздухе плавало облако, представлявшее собой смесь всех видов дешевого табака, столь любимого представителями пролетариата и беднейшим средним классом.

Эмма важно восседала в своей ложе. Вульгарный фрагмент регтайма, исполненный бесстыдным оркестром, привел ее в восхищение, а так как она не привыкла сдерживать свои экстазы, то на нее уставились триста пар глаз, привлеченных взмахами веера и покачиванием перьев на шляпе, которые не менее дерзко отбивали такт. Улыбнувшись, Эмма прошлась взглядом по всем этим тремстам зрителям.

Борьба привела ее в восторг, особенно – борцы. Эти человекоподобные зверюги, чьи головы – с огромными челюстями и скошенным лбом, – казалось, были предназначены для гильотины, пробуждали в моей подруге самые низменные и неистовые инстинкты.

Победил волосатый, татуированный колосс. Он вышел на аплодисменты и, чтобы изобразить поклон, неуклюже склонил свою маленькую головку мирмидонца, на которой были едва видны узкие свиные глазки. Этот был уроженцем Нантеля, и сограждане устроили ему овацию. Как победителю, ему присвоили титул «Бастион Нантеля и чемпион Арденн».

Эмма, поднявшись во весь рост, хлопала в ладоши и кричала «браво» так громко и с такой настойчивостью, что вызвала смех всего зала. Чемпион послал ей воздушный поцелуй. Я почувствовал, как лицо мне залила краска стыда.

Мы вернулись в гостиницу, обмениваясь едкими репликами, предвещавшими целомудренную ночь.

Ночь выдалась целомудренной, но беспокойной. Наш номер располагался прямо над входной аркой, где сновали туда и сюда автомобили, так что во сне меня преследовали несчастья и всякая чушь.

Проснувшись, я испытал настоящее горе, ибо обнаружил, что нахожусь в постели один.

Ошеломленный, я попытался объяснить отсутствие Эммы вполне понятными обстоятельствами естественного свойства, но ее место на кровати было остывшим, и это меня немало смутило.

Я позвонил гарсону. Явившись на вызов, он вручил мне послание. Этот исписанный вкось и вкривь листок, испещренный кляксами и капельками чернил, я сохранил и впоследствии пришпилил булавкой над своим письменным столом. Вот что содержалось в этой записке:

Дорогой Николя,

прасти за пречиняимую боль, но нам лутше растатся. Вчира я всретила моего перваво любовнека, мущину, за которого подралась с леони, Альсида. Это тот красавец, который вчира победил. Я вазвращаюсь к ему, потому что он в моей крови. Решительна, я бросила его лиш ради грамадных денег, которые обещал Лерн. Потом я сделала бы тебе нещастным, потом я сделала бы тебе рогатым, потому что ты нравился мне только два раза вжизни, тогда, когда бык ударил тебе рогом, потом вроще. И еще потом, когда ты убежал отмене из маей камнаты. Остальные разы ты ничего ни стоил. А мне нушен настаящий мущина. Ты не винават, что не гадишся для миня, так што надеюсь гаревать не будишь.

Пращай нафсегда,

Эмма Бурдише

Перед таким категорическим решением, да еще изложенным таким варварским языком, оставалось только преклониться. Да разве не те чувства, которыми руководилась Эмма, написав мне такое письмо, некогда соблазнили меня? Разве я не любил в ней больше всего и прежде всего эту безумную жажду любви, причину ее обольстительности и ее неверности?

У меня не хватило мудрости отложить на завтра принятие решений. Я боялся совершить какую-нибудь непростительную глупость. Поэтому я справился, когда идет первый поезд в Париж, и вызвал человека, который взялся бы отправить багажом мою восьмидесятисильную машину, или, если хотите, Клоц-мобиль.

Вскоре мне сообщили, что этот человек явился, и мы вместе отправились в гараж.

Автомобиль исчез.

Как вы понимаете, я не упустил случая сопоставить два эти исчезновения и обвинить Эмму в некоем гнусном сообщничестве. Но хозяин гостиницы, решив, что тут дело не обошлось без дерзких воришек, отправился в полицейский участок. По возвращении он сказал, что на одной из улочек предместья найден автомобиль № 234-XY, брошенный там, по его мнению, этими прохвостами из-за нехватки масла, которого в резервуаре не осталось ни капли.

«Прекрасно! – подумал я. – Клоц хотел сбежать! Вот только не рассчитал, что не хватит масла, и теперь парализован».

Но истинную версию данного инцидента я оставил при себе, а механику рекомендовал довезти автомобиль до вагона при помощи лошадей, не запуская двигатель.

– Пообещайте мне, что так и сделаете, – попросил я, – это крайне важно. Скоро подойдет мой поезд, нужно спешить… Да, и вот еще что: ни в коем случае не заливайте масло!

Глава 16

Волшебник умирает окончательно

И вот я в этом особняке на проспекте Виктора Гюго, снятом для Эммы. И я в нем один, наедине со странными воспоминаниями, потому что Эмма предпочла одарить своей опьяняющей и прибыльной красотой господина Альсида. Не будем больше об этом.

Начало февраля. Позади меня, с пощелкиванием развевающегося на ветру знамени, трещат дрова. Со дня возвращения в Париж, не имея определенных занятий, ничего не читая, я занимаюсь тем, что, сидя у этого круглого столика, с утра до поздней ночи излагаю на бумаге свою необычную историю.

Вот только закончилась ли она?

Клоц-мобиль помещается здесь же во дворе, в специально выстроенном для него гараже. Несмотря на мои распоряжения, механик в Нантеле наполнил резервуары маслом, и нам – моему новому шоферу и мне – стоило невероятных трудов довезти до дому этот человекомобиль, так как мы не сумели повернуть ручки кранов резервуаров, чтобы слить масло. Доставленный наконец в сарай автомобиль начал с того, что совершенно разрушил своего соседа, двадцатисильный автомобиль новейшей конструкции… Что я мог поделать с этим проклятым Клоцем? Продать его? Подвергнуть риску своих ближних? Это было бы преступлением… Уничтожить его, умертвить профессора в его последней трансформации? Это было бы убийством. Я предпочел запереть его. Гараж построен из тяжелых дубовых досок, а дверь тщательно заперта на замок и засовы.

Но новый зверь проводил все ночи, рыча свои угрожающие или скорбные хроматические гаммы, и соседи стали жаловаться. Тогда я заставил отвинтить в своем присутствии преступный клаксон. С невероятным трудом отвинтили винты, гайки и болты, и оказалось при этом, что клаксон как бы припаялся к машине. Нам пришлось оторвать клаксон, отчего вся машина содрогнулась. Из раны брызнула струя желтой жидкости, пахнущей керосином, и медленно потекла капля за каплей из ампутированных частей. Я вывел из этого факта заключение, что металл под влиянием интенсивной жизни организовался; вот почему мои усилия заменить старую рессору не привели ни к какому результату; эта операция в данном случае превратилась бы в прививку неорганического тела к органическому и сделалась столь же невыполнимой, как прививка деревянного пальца к живой руке.

Лишившись своего голосового аппарата, мой заключенный не успокоился, а в течение недели продолжал страшно шуметь по ночам, бросаясь всей своей массой на запертую дверь. Потом внезапно он затих… С тех пор прошел месяц. Я думаю, что резервуары масла и бензина пусты. Тем не менее я запретил Луи, моему шоферу, проверять их и вообще входить в клетку этого дикого и свирепого зверя.

Теперь у нас царит покой, но Клоц все-таки здесь…

* * *

Философские рассуждения, готовые выйти из-под моего пера, прервал Луи. Он ворвался ко мне и, выпучив глаза, сказал:

– Мсье, мсье! Пойдите взгляните на ваши восемьдесят лошадок!

Я поспешно выбежал из комнаты.

Спускаясь вслед за мной по лестнице, слуга сознался, что решился открыть сарай, потому что с некоторого времени оттуда доносился скверный запах. И действительно, даже во дворе стоял тяжелый, тошнотворный «аромат».

Луи воскликнул, почти восхищенно:

– Мсье и сам чувствует, как тут воняет! – И он провел меня внутрь.

Автомобиль имел столь причудливый вид, что я не сразу его узнал.

Грузно осевший на ослабевшие колеса, он был деформирован, словно сделан из воска и наполовину растаял. Рычаги висели, согнувшись, как резиновые полосы. Потерявшие форму фары выглядели так, точно из них выпустили воздух, а голубоватые стекла были похожи на бельма мертвых глаз. На алюминиевых частях проступили подозрительные пятна, а железо было разъедено местами до дыр.

Стальные части истончились и сделались ноздреватыми, медь стала похожа на губку грибов. Словом, большая часть составных частей автомобиля была покрыта язвами и пятнами, но это не была ни ржавчина, ни окись меди. Эта омерзительная вещь стояла в луже тягучей, отвратительной, пронизанной жилками разных цветов жидкости, вытекавшей из нее самой. Под влиянием каких-то странных химических реакций на поверхность этого разлагающегося металлического тела вырывались пузырьки, а внутри механизма слышалось бульканье, точно кто-то там полоскал себе горло. Вдруг с мягким звуком, точно от падения в жидкую грязь, отвалилось рулевое колесо, разбило платформу и рикошетом – покрышку мотора. Там оказалась какая-то гнусная каша, и вырвавшаяся оттуда вонь заставила меня броситься к выходу из сарая. Но все же я успел заметить в самой глубине тени копошащихся трупных червей…

– До чего же дрянная марка! – заявил механик.

Я попробовал уверить его, что усиленная тряска порой разлагает металл и может быть причиной изменений на молекулярном уровне. Кажется, он не особенно поверил в мои объяснения, а я, знавший, что правда еще менее правдоподобна, был вынужден, чтобы принять ее, снова повторить все про себя, придав своим размышлениям словесную форму, благодаря которой вещи легче объяснить, так же как задачу легче усвоить на языке цифр.

Клоц мертв. Автомобиль мертв. И вместе со своим автором уходит в небытие чудесная теория об одухотворенном механизме, обладающем бессмертием благодаря постоянной замене износившихся составных частей новыми и поддающемся бесконечным усовершенствованиям. Вдохнуть жизнь – значит вдохнуть в то же время и смерть, которая неумолимо следует за жизнью; и пытаться превратить неорганические вещества в органические – значит обречь их на более или менее скорое разрушение.

Но мои предположения оказались ошибочными: фантастическое существо погибло не из-за недостатка бензина. Нет – резервуары оставались наполовину полными. Выходит, машину убила ее душа, душа человека, эта душа-соблазнительница, столь стремительно истощавшая более здоровые, чем наши, организмы животных и быстро уничтожившая это металлическое тело, могучее и невинное.

Я приказал выбросить всю эту отвратительную кучу в помойную яму. Могилой Клоца станет свалка. Он мертв! Мертв! Я от него избавился. Он умер окончательно и бесповоротно… Наконец-то умер! Его дух теперь там же, где и души всех усопших. Он никак не сможет больше мне навредить.

Ха-ха-ха! Старина Отто… Отто-мобиль… МЕРТВ! Мерзкая скотина!

Я должен был бы чувствовать себя счастливым. А между тем этого нет на самом деле. О, не из-за Эммы! Я не отрицаю, что эта особа огорчила меня. Но это горе рассеется; а раз есть сознание, что горе может пройти, оно уже наполовину прошло. Нет, мое несчастие заключается в том, что я не могу отделаться от воспоминаний. Меня преследует все то, что я видел и испытал: сумасшедший, Нелли, операция, Минотавр, Я-Юпитер и много других ужасных вещей… Я пугаюсь пристального взгляда, направленного на меня, и опускаю глаза при виде замочной скважины… Вот в чем мое несчастье. А кроме того, я страшно боюсь одной ужасной вещи…

Что, если не все еще кончено? Что, если смерть Клоца не послужит развязкой моей истории?

До него мне нет никакого дела, так как он больше не существует; да если бы даже он и появился под личиной Лерна или в виде призрачного автомобиля и стал бы меня дразнить, я понял бы, что это только воображение или галлюцинация моего слабого зрения. Он умер, и я очень мало им интересуюсь, повторяю это.

Меня тревожит мысль о его трех помощниках. Где они находятся? Что они делают? Вот в чем вопрос. Они обладают секретом цирцейской операции и, наверное, пользуются им в корыстных целях, торгуя перемещением личностей… Несмотря на постигшую его неудачу, Клоц-Лерн все же встретил некоторых субъектов, которые согласились подвергнуться его дьявольской операции, чтобы обменяться с другими своими душами. Трое немцев увеличивают с каждым днем количество этих негодяев, жадных до чужих денег, или до чужой молодости, или до чужого здоровья. По свету бродят, не возбуждая ни в ком подозрений, мужчины и женщины, которые вовсе не те, кем кажутся…

Я больше ни во что не верю… Все лица мне представляются масками. Может быть, я мог бы это заметить и раньше, ведь есть люди, в глазах которых светится совсем несвойственная им душа. Некоторые, известные своей честностью и прямодушием, вдруг проявляют порочные наклонности, так что начинаешь думать о чуде. Та же ли у них душа сегодня, что была вчера?

Порой глаза моего собеседника вспыхивают странным огнем, в них проносится мысль, ему не принадлежащая. Если он выскажет ее, то тут же от нее отречется и сам же первый удивится, что она вообще могла прийти ему в голову.

Я знаю людей, убеждения которых меняются ежедневно. И это весьма нелогично.

Наконец, мной часто овладевает какая-то могучая воля, чья-то грубая сила сжимает мой мозг, если можно так сказать, и заставляет мои нервы или приказывает моим мышцам совершать поступки, о которых я потом жалею, или произносить слова, которым я не сочувствую.

Я знаю, я прекрасно знаю: всякий человек переживает в своей жизни такие же минуты. Но для меня причины этих явлений сделались смутными и таинственными. Объясняют это приступами лихорадки, взрывом гнева, припадком рассеянности, точно так же как неожиданные выходки, которые я часто подмечал у своих ближних, объясняют привычками, лицемерием, расчетом или дипломатией…

Не вернее ли, что все это вызвано таинственным влиянием всемогущего волшебника?

Я согласен, что пережитые мною волнения истощили мой мозг и мне следовало бы полечиться. Меня неудержимо преследуют зловещие воспоминания о моих злоключениях в Фонвале. Вот почему, ясно почувствовав необходимость избавиться от этих воспоминаний, я немедленно по своем возвращении оттуда принялся записывать их; вовсе не с целью издать книгу, а в надежде, что, доверив их бумаге, я избавлю от них свой мозг и что этого будет достаточно, чтобы раз навсегда изгнать воспоминания из моей головы.

Но это не так. Далеко не так. Наоборот, по мере изложения я переживал их еще более реально и теперь не могу понять, что за колдовская сила порой заставляла меня употреблять некоторые слова и выражения помимо моей воли.

Я не добился своей цели. Я должен прибегнуть к другим, новым способам, чтобы заставить себя позабыть этот кошмар и уничтожить в своей памяти даже мелочи, которые могли бы напомнить мне о нем. Скоро многие вещи исчезнут… и будет слишком поздно… Может случиться, что в окрестностях Фонваля родятся несколько слишком разумных быков: надо сейчас же купить Ио, Европу и Атор и приказать их зарезать. Продать Фонваль и все, что там находится. Жить, жить самим собой… продолжать жить глупым, экстравагантным или смешным, все равно, но оригинальным, независимым, не слушаясь ничьих советов и свободным, Господи, свободным от ига воспоминаний!..

Клянусь, эти мерзости в последний раз пробегают у меня в голове. И я записываю все это лишь для того, чтобы запечатлеть как можно торжественнее.

А тебя, вероломная рукопись, которая только увековечила бы существа и события, коим я отныне отказываю в праве на существование, – в огонь! В огонь «Доктора Лерна»! В огонь! В огонь! В огонь!

Май 1906 – май 1907

Синяя угроза

Ибо можно признать, мадам: для птиц и философов земля – только лишь дно неба, и люди уныло бродят там под недоступным для них лазурным океаном, по которому, подобно волнам, проносятся тучи и облака.

Партенопа, или Неожиданная остановка

Пролог

Полгода назад – если быть точным, в понедельник 16 июня 1913 года, в девять утра – в мой кабинет вошла молоденькая горничная, которая находилась тогда у меня в услужении. Так как я только что приступил к увлекательной работе и распорядился меня не беспокоить, с моего языка слетели несколько сердитых слов. Но девушка не обратила на них ни малейшего внимания, направляясь прямо ко мне. Она несла на лаковом подносе визитную карточку, и ее ликующее лицо выражало такой триумф, что, казалось, она подражает тому знаменитому танцу, в котором Саломея катает по серебряному блюду голову Иоанна.

– Да что это с вами? – промолвил я, смягчаясь. – Или на подносе у вас карточка самого Всевышнего? Давайте. Ах! Боже мой! Возможно ли это?.. Просите! Быстро, быстро!

Я прочел имя, должность и адрес знаменитейшего человека среди самых знаменитых, человека 1912 года, человека «Синей угрозы»:

Жан Летелье

директор обсерватории

бульвар Сен-Жермен, 202

В течение нескольких секунд я с восхищением взирал на эту визитную карточку, вызывающую мысль о беспримерной славе и знаниях, несчастиях и смелости, затем мой взгляд устремился на дверь. В течение ужасного 1912 года газеты очень часто воспроизводили черты господина Летелье, и я заранее представлял, как на пороге комнаты появится мужчина в самом расцвете сил, высокий и статный, с приветливой улыбкой и большими светлыми глазами под широким и чистым лбом, поглаживающий опрятную темную бороду. Однако же тот, кто внезапно возник в дверном проеме, походил на мое видение как старик на себя в далекой юности.

Я устремился ему навстречу. Он попытался улыбнуться и выдавил гримасу. Он шел сгорбившись, неуверенной поступью и с трудом поддерживал объемистый портфель. Увы! Он так исхудал, что черный сюртук свободно болтался на покатых плечах. Красный бант, служивший украшением его наряду, соседствовал с седой бородой; веки его оставались робко опущенными. Все эмоции, все страдания, все ужасы 1912 года читались на этом мертвенно-бледном челе, изборожденном глубокими морщинами.

Мы обменялись обязательными в таких случаях любезностями, после чего господин Летелье изволил присесть, поставил пухлый портфель себе на колени, а затем сказал мне, барабаня пальцами по столу:

– Мсье, здесь работа, которую я вам принес.

– Неужели? – промолвил я вежливым тоном. – И… какого рода, мсье?

Он поднял глаза, и наши взгляды встретились. Ах! Его глаза не изменились. Именно такие я и надеялся увидеть: большие глаза, приводящие в смущение, привыкшие лицезреть солнца и луны, а теперь смотревшие на меня…

Астроном ответил:

– Здесь все документы, необходимые для написания истории о том, что называют более или менее справедливо «Ужасами тысяча девятьсот двенадцатого года».

– Как! – вскричал я, вне себя от изумления. – Вы хотите, чтобы…

– …Чтобы именно вы сделали эту работу.

– Вы оказываете мне большую честь… Но… мсье, вы хорошо подумали?.. Это ведь… огромный труд! Вряд ли мне это по силам…

– Все, о чем я вас прошу, мсье, – это написать историю одной семьи во время ужасов тысяча девятьсот двенадцатого года; историю моей семьи!

При этих словах, которые пробудили воспоминания о тех сверхчеловеческих бедствиях и помогли осознать, сколь грандиозная миссия мне уготована, я в порыве восторга вскочил на ноги:

– Как, мсье! Вы готовы поведать публике… в подробностях… интимные… мучительные перипетии…

– Так нужно, – степенно промолвил господин Летелье, – потому что это единственный способ сообщить всему миру о том, что произошло год назад, и потому что этот урок должен быть усвоен.

– Скорее, мсье, – воскликнул я, – покажите мне документы! Я сгораю от нетерпения приступить к работе…

Бумаги уже высились на моем столе.

Среди этих стопок оказались самые разные документы: письма, газеты, чертежи, записи, протоколы, обзоры, свидетельства, фотографии, телеграммы и т. п., тщательно распределенные по датам и пронумерованные от 1 до 1046.

Господин Летелье пролистал эту хронику, просмотрел бумаги одну за другой, и мне вспомнился фантом тех мрачных дней.

Своей сверхъестественностью и ужасом те события превосходили все, что я только мог вкладывать в понятие «кризис». Любитель необычного, повествующий о чудесах, я знавал и описывал самые странные судьбы. Я встречался с физиком Буванкуром, который проник в мир зеркальных отражений. Одним из моих старых товарищей был господин Гамбертен, съеденный в наши дни, посреди Оверни, неким допотопным чудовищем. Я интересовался завещанием этого бедняги Х., на свидание к которому явился труп его возлюбленной. Я был знаком с доктором Лерном, который пересаживал мозги одних своих клиентов или жертв другим, изменяя тем самым их личность. Инженер З. сподобился показать мне, как можно объехать весь мир, не сходя с места. Я находился рядом с Нервалем, композитором, когда тот умер, услышав голоса сирен, доносившиеся из морской раковины. Я располагаю воспоминаниями Флешамбо, несчастного, который жил среди микробов… Словом, в моих реестрах содержится немало диковин. Но искренно заявляю: все это пустяки по сравнению с теми событиями, которые продолжал перечислять господин Летелье, листая худыми пальцами архивы «Синей угрозы».

Должен сказать, что излагал он свою историю крайне занимательно, поскольку сам был очевидцем всех событий. Иногда он даже содрогался (вероятно, вспоминая пережитые ужасы) при виде тех страниц, которые были исписаны его собственным нетвердым почерком по окончании очередного происшествия, еще свежего в памяти, или во время постигших его испытаний.

В тот день мы оба забыли о том, что наступил час обеда.

Таковы были обстоятельства, в которых меня попросили написать историю полного злосчастий 1912 года. В своей работе я следовал хронологическому принципу – единственному, который приличествует историку, если он не гонится за эффектами, но выполняет свой долг как документалист. И каждый раз, когда краткость, точность и простота документов этого досье позволяли мне, я оставлял их без каких-либо изменений. В результате текст вышел стилистически разнородным, и многим его частям недостает литературности, что весьма прискорбно. Но разве мог я упустить хотя бы малейшую возможность оставить живое свидетельство, подменяя его пересказом повествователя?

Вероятно, меня упрекнут в том, что слишком много места в книге занимают письма господина Тибюрса. Они не представляют большого интереса, а их роль в развитии сюжета, готов признать, невелика. Но они так хорошо дополняют портрет персонажа, пагубный тип которого слишком уж часто встречается в жизни, и так хорошо демонстрируют, к чему могут привести определенные крайности, что мне показалось разумным и морально оправданным вставить их в те места, которые были определены хронологией.

Многие читатели имеют замечательную привычку отслеживать по карте ход событий и перемещения действующих лиц. Чтобы следить таким образом за фазами «Синей угрозы», я советую воспользоваться картами кантона Нантюа (160) и Шамбери (169) или картой министерства внутренних дел коммуны Белле (XXIII, 25). Эти карты можно повесить на стену и втыкать в них флажки или булавки с круглой цветной головкой. Что до плана Парижа, то подойдет первый попавшийся.

А теперь обратим взор к прошлому и вернемся мысленно в март 1912 года.

Часть первая

Где?.. Как?.. Кто?.. Зачем?

Глава 1

Предыстория таинственных событий

Когда впервые проявилась «Синяя угроза»? На этот вопрос и сегодня нет однозначного ответа, и все же о нем нужно сказать несколько слов. Прежде всего разрушим одно устоявшееся убеждение, известное в народе как «легенда об овернце». Нет, женщина, найденная 28 февраля в поле неподалеку от Риома с раскроенным черепом, никак не связана с началом интересующих нас событий. Просто странно, что кто-то еще верит в подобные басни после того, как убийца этой женщины, арестованный спустя полгода, признался в преступлении и был приговорен к двадцати годам каторжных работ судом Пюи-де-Дома, как явствует из документов 1 и 2 досье Летелье (протокол обнаружения трупа и фрагмент обвинительного заключения). И после этого еще находятся глупцы, готовые обвинить в этом злодеянии сарванов? Страх царил в эпоху судебного разбирательства, нужно было как-то отвлечь народное внимание – другого оправдания подобным заблуждениям я не вижу.

Вернемся к досье. Третий документ представляет собой серию из пяти газетных вырезок. При знакомстве с ними читатели, конечно же, вспомнят инцидент, который их немало напугал и в котором господин Летелье усмотрел первое проявление сарванов. Впрочем, это лишь предположение, ничего более. Как его оценивать – судить вам.

«ЖУРНАЛЬ»

Под заголовком: «Столкновение в море»

Гавр, 3 марта

Пароход «Бретань», который выполнял рейс Нью-Йорк—Гавр и должен был прибыть в конечный пункт назначения сегодня вечером, маркониграммой известил компанию-судовладельца о том, что в ночь с первого на второе число он столкнулся с неким судном, которое не смог идентифицировать и которое стремительно скрылось с места происшествия. Удар пришелся в заднюю часть правого борта.

Серьезно поврежден корпус судна – к счастью, выше ватерлинии. Пятеро человек погибли, и семеро ранены. Корабль придет в порт с небольшой задержкой.

Гавр, 4 марта

«Бретань» прибыла вчера с трехчасовым опозданием. О протаранившем ее корабле ничего не известно. Он исчез так быстро, что электрические прожекторы «Бретани», тотчас же приведенные в действие, не смогли его обнаружить. Правда, море было неспокойным, и дождь мешал наблюдателям, ограничивая зону видимости. Столкновение произошло, когда «Бретань» приподняло большой волной.

Гавр, 5 марта

Лица, ответственные за безопасное движение кораблей, не имеют сведений о том, какое судно могло находиться на пути следования «Бретани» в день и час, указанные капитаном этого транспортного средства. В силу того, что времена пиратов миновали, нам остается лишь примкнуть к рядам тех, кто выдвинул гипотезу, согласно которой это мог быть некий военный корабль, выполнявший секретную миссию. Это предположение к тому же подтверждается тем фактом, что огромная брешь в корпусе «Бретани», похоже, была проделана тараном какого-то броненосца. Так что это все-таки было: случайное происшествие или атака? Следует отметить, что впередсмотрящие «Бретани» не видели никаких сигнальных огней.

Вильгельмсхафен, 6 марта

Вчера днем в сухой док для починки вошел эскадренный миноносец германского флота «Дольш». Он получил повреждения, о природе возникновения которых ввиду упорного молчания судовой команды можно лишь догадываться. Нет ли связи между этим загадочным ремонтом и не менее таинственным столкновением «Бретани»?

«ЛИБР ПАРОЛЬ»

(Передовица от 9 марта. Завершающий фрагмент)

…Неужели, господа, вы верите словам немецкого капитана, который утверждает, что в момент столкновения его эсминец «находился в тридцати пяти милях к северу от „Бретани“»?.. И вы не хмуритесь, когда он признает, что «это столкновение произошло, однако же, всего через несколько секунд после столкновения парохода»?.. Когда он заявляет, что, «выполняя ночной маневр, вынужден был идти с потушенными огнями», это вам ничего не говорит?.. Когда он восклицает (как и капитан «Бретани»): «Я ничего не видел!» – вы можете это допустить?.. Неужели во всем виноват зловредный корабль-призрак, находившийся в двух местах одновременно? Или эти два судна столкнулись, несмотря на разделявшее их расстояние в семьдесят километров?.. Я читаю в официозной «Кельнской газете»: «Наше молчание вызвано нежеланием давать Франции повод сопоставить эти два столкновения». Два столкновения! Тут уж, с вашего позволения, я улыбнусь… невеселой улыбкой.

Глава 2

Сельские проделки призраков

С момента этого инцидента прошло более месяца, и о «деле „Бретани“» все уже забыли, когда внимание господина Летелье привлекла заметка об одном происшествии, напечатанная в газете «Лион репюбликэн».

Но почему господин Летелье получает в Париже эту газету, издающуюся в центральной части страны? Дело в том, что его очень интересует регион Эн, в частности Бюже, откуда родом госпожа Летелье. Ее мать, госпожа Аркедув, владеет там замком Мирастель, где астроном и его семья проводят отпуск, а старшая сестра госпожи Летелье, госпожа Монбардо, круглый год живет в расположенной близ Мирастеля деревушке Артемар, где практикует ее муж, врач по профессии.

Неудивительно, что нижеследующие строчки в номере от 17 апреля вызвали у господина Летелье вполне естественный интерес.

(Док. 8)

СТРАННЫЕ ГРАБЕЖИ В ДЕПАРТАМЕНТЕ ЭН

В Эне происходят события, достойные сожаления. Злоумышленники, страдающие, по-видимому, некой манией, ежедневно совершают там свои нелепые преступления, и, к несчастью, до сих пор ни одного из них задержать не удалось. Началось все в Сейселе[22].

В ночь с 14 на 15 апреля пропали оставленные на улице садовые и земледельческие инструменты. Первые же сейсельцы, которые это заметили, направились к мэрии, чтобы подать жалобу. Но, подойдя к зданию городской ратуши, они увидели, что ночью кто-то оторвал стрелки больших часов. Исчез и уличный фонарь, который был закреплен на столбе в форме буквы «г». Общественное мнение обвинило в пропажах нескольких местных жителей, которые накануне вечером пребывали в состоянии опьянения, но все они смогли неопровержимо доказать свою непричастность к данным событиям.

День 15-го числа прошел спокойно. В полдень и вечером, возвращаясь домой, сейсельцы не обнаруживали никаких следов краж или повреждений. Спать они легли, ни о чем не тревожась.

Но наутро они констатировали новые пропажи, еще менее понятные, чем предыдущие. Исчез флаг, реявший на крыше одного из новых строений; окрашенная в желтый цвет цинковая сфера, служившая вывеской трактиру «Золотой шар», каким-то образом освободилась от своей железной оправы и тоже испарилась; во фруктовых садах были срезаны ветви; небольшая наковальня лишилась своего кремневого камня; наконец, пропал кот бакалейщика, любивший побродить ночью по крышам.

Следующей ночью жители Сейселя были уже начеку, но все принятые ими меры предосторожности оказались напрасными: ничего не произошло. По общему мнению, все эти происшествия – дело рук шайки любителей глупых шуток, происки недалекого ума деревенских мистификаторов.

Таковы были новости, которые пришли сутки назад и которые мы отказались печатать до их подтверждения. Сегодня это подтверждение было получено: из надежного источника (и это весьма важно) нам стало известно, что в ту ночь, когда сейсельцы подстерегали воришек, те нанесли визит в соседнюю деревню, Корбоно. Там они опустошили огороды. А в следующую ночь хулиганы занимались вандализмом в деревушке Шарбоньер, также расположенной рядом с Сейселем. В этом населенном пункте пропал козленок, которого больше не видели.

На места происшествий выехала жандармерия. Под подозрением находятся несколько человек. Мы будем ждать новых подробностей и держать читателей в курсе. Пока же лишь отметим, что данная серия грабежей вполне достойна этого края, так как не будем забывать: именно здесь, в горах, возвышающихся над долиной реки Фьер, стоит с такой гордостью демонстрируемый путешественникам дом кого?.. Мандрена[23].

Эти строки заинтриговали господина Летелье, возможно, даже больше, чем следовало. Но, хорошенько поразмыслив, он решил, что, вероятно, все выглядит таким загадочным главным образом из-за способа подачи информации, проще говоря – из-за недостатка деталей.

Так как он должен был написать письмо своему свояку Монбардо, то решил, раз уж представилась такая возможность, попросить того пролить свет на случившееся.

Вот его письмо. Воспроизвожу его in extenso[24], так как оно касается событий и вещей, тесно связанных с нашей историей.

(Док. 9)

Доктору К. Монбардо,

Артемар, Эн

Париж, бульвар Сен-Жермен, 202

18 апреля 1912 года

Мой дорогой Каликст!

Отличная новость! Мы приедем в Мирастель вечером 26-го: моя жена, моя дочь, мой сын, мой секретарь и я. Славную госпожу Аркедув предупрежу об этом сегодня же. Да, «мой сын», ты все прочел верно, Максим едет с нами: князь Монако предоставил ему месяц отпуска между двумя океанографическими экспедициями.

Представляю, как ты удивлен! Наверное, спрашиваешь себя, почему в этом году мы покидаем Париж так рано!.. Скажем… скажем, я совершенно вымотан после открытия большого экваториала. Это будет официальный предлог.

Ах! Мой бедный Каликст, этот экваториал! Ты не узнаешь обсерваторию. Такое впечатление, что это не обсерватория Перро, а Пантеон Суффло! Объяснюсь: чтобы разместить огромный телескоп, подаренный миллиардером Хаткинсом, пришлось построить на террасе, посреди небольших сводов, настоящий соборный купол. Потому-то я и говорю про Пантеон. Эстетика от этого ужасно страдает. Вот бы еще наука что-нибудь приобрела! Но это такое ребячество – установить столь чудесный оптический прибор в Париже! В Париже, который постоянно трясет! В Париже, где в воздухе висит пыль. Да еще в помещении, где лучистая теплота затрудняет наблюдения!.. Тем не менее, раз уж американец пожелал, чтобы телескоп был установлен именно там, нам не оставалось ничего другого, как подчиниться.

Торжественное открытие, состоявшееся 12 апреля, удалось во всех отношениях. Поскольку даритель – человек, пользующийся мировой известностью, было много иностранцев. Но у меня еще будет время рассказать тебе об этом.

А сейчас о другом. В конверте ты найдешь статью из «Лион репюбликэн». Она возбудила мое любопытство. Все это происходит рядом с вами, так, может быть, ты дашь мне дополнительные разъяснения? Насколько все серьезно? Мне почему-то кажется, что все эти невероятные проделки – дело рук наших крестьян.

Передавай привет жене, а также сыну и твоей прекрасной невестке, раз уж вам так повезло, что они сейчас с вами.

От всего сердца,

Жан Летелье

И вот ответ:

(Док. 10)

Господину Ж. Летелье,

директору обсерватории,

Париж, бульвар Сен-Жермен, 202

Артемар, 20 апреля 1912 года

Прежде всего позволь мне, мой дорогой Жан, благословить причины вашего скорого прибытия в Бюже. Непринужденный тон твоего письма указывает на их несерьезность. Что ж, тогда gaudeamus igitur![25]

Что касается «странных грабежей», то, похоже, они действительно являются чьей-то злой шуткой. Но чертовски злой! Это нечто вроде дома с привидениями, но в большем масштабе. Целые деревни, населенные призраками, не иначе! И знаешь, как наши полные суеверий сельчане называют своих таинственных мучителей? Не догадываешься? Одним словечком из местного наречия, а именно сарваны, черт возьми! Призраки!.. И действительно, воришки неуловимы и не оставляют иных следов, кроме следов своих преступлений. Отсюда, как ты сам можешь представить, и весьма дурное предчувствие, которое растет по мере того, как множатся эти ночные кражи.

Так как это продолжается (что, полагаю, тебе уже известно из «Лион репюбликэн»): их новые ночные вылазки пришлись на деревни Ремоз и Мьёжи, расположенные между Сейселем и Корбоно. Едва я получил твое письмо, как – будто специально – меня вызвали к одной больной из Англефора. Я отправился к ней на машине, не преминув побывать и там, где была сыграна эта beffa[26], как говорят итальянцы.

По правде говоря, опустошения незначительны и кажутся скорее оскорбительными, нежели принесшими реальный ущерб. Но оттого они остаются не менее странными и совершенными с целой кучей шутовских деталей, с виду – сверхъестественных и потому поражающих воображение моих сограждан. Следует отметить, что все это – кражи. Везде, без исключения, где побывали эти хулиганы, пропадал какой-то предмет. Разворотив циферблат часов, они этим не удовлетворились и в придачу отломали стрелки.

Люди не могут найти срезанных ветвей, сорванных овощей, отцепленной вывески и многого другого. Это кражи зачастую вещей бесполезных. Что можно сделать со старым флагом, лишь начавшими покрываться листвой ветками, велосипедной рамой, выброшенной на помойку?.. Правда, были похищены и лопаты, мотыги, заступы и, что более серьезно, животные: кот и козочка. Но у меня есть предчувствие, что все это окажется разыгранной кем-то комедией или, если хочешь, чьей-то местью. Вот только чьей? Никто в наших краях этого не знает. У людей здесь нет врагов. И за неимением более разумного объяснения многие уже поговаривают о появлении некоей нечистой силы: массовом нашествии привидений, вторжении сарванов! Это сумасшествие! Но что ты хочешь: все эти преступления совершаются ночью, с той наивной изощренностью, которую обычно приписывают призракам; и потом, утром – никаких отпечатков ног, никаких следов чьего-либо присутствия!

К тому же у нас тут быстро заметили, что большинство краж были совершены на некоторой высоте от земли, что ворам совсем не свойственно, – с верхушки дерева, со шпица крыши, с фронтона мэрии, и так как эти хитрые субъекты не забыли стереть следы, оставленные ножками их лестниц, теперь у нас в ходу два мифа: первый – о призраках-великанах, второй – о призраках-альпинистах!

Да, и вот еще что: где же скрываются эти негодяи в течение дня? Где складируют украденное? Столько вопросов, на которые нетрудно было бы найти ответы, если бы только жители наших деревень пожелали выставлять по ночам караулы.

Но они запираются на два оборота. Некоторые храбрецы, однако, по ночам дежурят, и с ними полиция. Да вот незадача: сто́ит им засесть в засаде в какой-нибудь деревушке, как грабежи происходят в другой. По моему убеждению, эта шайка (так как их много, в этом нет сомнений) еще до рассвета уходит в леса, расположенные вокруг горы Коломбье, западные склоны которой спускаются вплоть до разграбленных деревень. Там-то они и прячут или закапывают свою добычу, если только не зарывают ее в пески Роны, которая, как тебе известно, течет вдоль этих коммун с другой стороны, на востоке.

Отсутствие следов появления и исчезновения – вот что представляется мне гораздо более трудноразрешимой загадкой.

Да уж, эти проныры дьявольски хитры! И похоже, твердо намерены свести этот регион с ума.

Мне пришлось ненадолго оторваться от письма: похоже, ночью был разграблен Англефор. Этого никто не ждал. Местные жители бахвалились, когда я там был. Как видим, бахвалились зря! Они лишились тачки, плуга, вновь веток (в гораздо меньших количествах), огородного чучела (несколько ветхих тряпок на шесте) и статуи, стоявшей в саду моей пациентки, – слуга этой дамы мне обо всем и рассказал. Не знаю почему, но эти последние две кражи, похоже, ее особенно взволновали (как, впрочем, и всех в Артемаре). Не понимаю, что может быть такого пугающего в краже пугала и гипсового человечка…

Кроме того, воришки унесли домашнюю птицу и… Но лучше я тебе расскажу всю историю; она весьма занимательная.

Одна старая дама, чей дом стоит позади церкви, услышала этой ночью шум. Какой именно? Она точно сказать не может – тогда она еще спала. Она говорит, что проснулась, когда шум этот уже постепенно сходил на нет, и вот тогда-то она отчетливо услышала крик петуха. Петух пел в сумерках, и пение его доносилось откуда-то сверху и с колокольни! И потом, это не было предрассветным кукареканьем, классической утренней петушиной серенадой, – это был «крик петуха, который пытается спастись, отбивается и улетает».

А на следующий день (то есть утром) она увидела – и каждый мог видеть, – что металлический петух, вот уже сотню лет украшавший конек крыши колокольни, исчез!..

Все тотчас же заговорили о чуде – тогда как следовало бы говорить о чревовещании – и отказались расследовать то, в чем видна рука Господа.

К счастью, полиция смотрит в оба, так как месть это или шутка, но всем это уже порядком надоело. Теперь, надеюсь, охрану выставят в тех деревнях, что расположены по направлению следования грабителей, которые движутся к югу.

Думаю, засады следует устраивать в тех населенных пунктах, что растянулись цепочкой между Роной и Коломбье. Тем временем следствие пока, похоже, идет по ложному следу. Так, уже был выпущен на свободу некий бродяга, признанный невиновным в этих злых выходках. Но, поговаривают, в деле появились новые подозреваемые: два пьемонтских поденщика. Они не так давно трудятся в этих краях и следуют тем же маршрутом, что и все эти странности. Лопаты и кирки у них с самого начала имелись – собственные, – так что было чем закапывать награбленное; а тот факт, что были похищены и другие инструменты, указывает на наличие у них сообщников.

Но только представь себе, чего опасается моя жена! Занятные мысли ей иногда приходят в голову – она такая умная! Говорит: «Я всегда боялась мрачных шуток и проделок. И вот что я тебе скажу: если они не прекратятся, то случится одно из двух. До сих пор мистификаторы двигались вдоль Роны и горы Коломбье, но в Кюлозе последняя резко заканчивается. И так как следующие деревни располагаются либо на берегу реки, либо с другой стороны горы, им придется выбирать между двумя этими направлениями. И в том случае, если они решат обогнуть Коломбье, формой напоминающую шпору, на их пути сперва окажется Мирастель, а затем Артемар!»

Какая прозорливость! Впрочем, все эти нелепости закончатся задолго до Кюлоза, гораздо раньше 26-го числа, когда вы сюда приедете. В противном же случае ваше присутствие, а также присутствие Анри и Фабианы, наших дорогих влюбленных, добавит Огюстине твердости духа.

Так что надеюсь на это присутствие от всего моего сердца свояка и мужа.

Искренне твой,

Каликст Монбардо

Начиная с этого письма, неожиданно длинного, что немало удивило адресата, газетных вырезок в досье становится все больше и больше. Как и все кажущееся связанным с потусторонним миром, злоключения в Бюже быстро пленили французскую прессу. Эти вырезки по большей части представляют собой ироничные заметки, изобилующие ошибками. В них нас интересует лишь факт употребления слова «сарваны», которое из-за новизны и фантастического значения кажется вполне подходящим названием для неведомых и загадочных существ.

Но чуть ниже читатель найдет несколько выборочных (во избежание повторения уже сказанного) отрывков из весьма примечательного рапорта прокурора республики Белле – стало быть, профессионального наблюдателя. Этот магистрат еще до начала следствия провел собственное расследование, и следующие отрывки взяты из официальных записей, приобщенных к материалам данного дела.

(Док. 33)

…К этому моменту [его прибытия, 24 апреля] разграблению подверглись семь деревень, расположенных вдоль дороги, ведущей из Бельгарда в Кюлоз, между рекой и горой, с севера на юг… Люди совершенно ошеломлены… видят то, чего на самом деле быть не может.

…Все сидят по домам, взаперти… История пропавшего в Англефоре петуха наделала много шуму… Я поднялся на колокольню. Украсть петуха из позолоченного листового железа было проще простого; его лапы были припаяны к наконечнику железного стержня, но не прикреплены штифтами, так что, для того чтобы его вытащить, нужно было лишь дернуть снизу вверх. Однако же преступники, в спешке этого не заметив, перерезали стержень при помощи кусачек. Уж не для того ли, чтобы замаскировать производимый кусачками шум, потребовалось кукареканье петуха?

Исчезнувшие ветви достаточно большие, судя по обрубкам. Не отпилены, а отрезаны при помощи небывалой мощности секатора… Шар, украшавший вход в трактир, не сорван, а срезан с удерживавшей его цепи, вероятно, этим же секатором… Все кражи совершены на улице и в ночное время суток… Ни в одном из случаев не были взяты два одинаковых предмета: к примеру, если пропали две ветви грушевого дерева, одна из них была покрыта листьями, а другая – почками.

Пропавшие кочаны капусты, домашняя птица тоже были разных сортов и видов…

…Ничто не указывает на то, что кто-то взбирался по стене трактира или сейсельской мэрии. Никаких следов не обнаружено и на крытом черепицей шпице колокольни в Англефоре…

…Непонятно и то, как можно было унести, не оставив ни единого следа, плуг, тележку и прочие тяжелые и громоздкие предметы… Все бы объяснило использование дирижабля, однако же маловероятно, что кто-то мог пойти на подобные траты ради обычной шутки… По деревням ходят самые фантастические слухи. Как всегда, свою старую роль в них играет дьявол. Никому нельзя верить… Выполненная в натуральную величину статуя, украденная из сада в Англефоре, стала настоящим кошмаром. Местные жители говорят, что она была весьма красивая и «выкрашенная так, чтобы походить на живого человека».

…Один из солдат национальной гвардии, спустившийся с горы, сказал мне, что слышал в лесу средь бела дня странные резкие хлопки, напоминавшие щелканье кнута.

Учитывая то, что он обнаружил там деревья со срезанными верхушками, он приписывает эти хлопки работе мощного секатора. Кроме того, он случайно ступил в небольшую лужицу свежей крови, появление которой на земле он объяснить не смог ввиду того, что находилась она не под деревом (с которого могла пролиться кровь какого-нибудь животного), а на прогалине и что рядом с этой лужицей он не нашел перьев, клочков шерсти или других свидетельств происходившего там сражения. Этот солдат произвел на меня впечатление весьма нервного человека, у которого после всех этих россказней начались галлюцинации. Когда я попросил его развить свою мысль, он замкнулся и больше не произнес ни слова.

Вывод: мы имеем дело с группой людей, оснащенных всем необходимым для проведения любого вида работ, не испытывающих недостатка в денежных средствах и имеющих целью нагнать страху на своих жертв. (Два поденщика, за которыми установлена слежка, должно быть, лишь сообщники.) Вот только чего ради распространять этот страх? Ради него же самого? Или же в качестве некоего предварительного анестетика? Что это? Комедия или всего лишь пролог? А если так, то не пролог ли к некоей драме?

Это было ни то ни другое.

Или, скорее, это было сразу и то и другое.

Глава 3

Летучие воры

Двое итальянских поденщиков понятия не имели, что подозрение падает на них. Единственных странных путников, единственных незнакомцев, их стали обвинять тем более настойчиво, что эта виновность должна была, если можно так сказать, «деклассировать» сие злоключение, ниспровергнув его с высот чего-то потустороннего, до которых его подняло деревенское воображение.

«Эти пьемонтцы! Этот чужеземный сброд! Да разорвать их на части, здесь и сейчас!..» Но присутствующие жандармы и некий репортер, прибывший из Парижа, не позволили осуществиться этому скорому правосудию. «Уж лучше, – сказали они, – проследить за их действиями». На том и порешили.

Элементарная хитрость подсказывала, что нужно бы дать этим парням работу и кров, чтобы усыпить их бдительность. К несчастью, фермеры от этого отказались один за другим. 23-го числа, вечером, итальянцы получили расчет у одного земледельца из Шамприона (деревушки, разоренной накануне ночью) и заночевали под открытым небом, на опушке близлежащего леса. Двое жандармов, коим было поручено следить за подозреваемыми, спрятались по всем правилам искусства и уснули в обнимку.

Тем временем деревушка Шамприон подверглась разграблению во второй раз. Сарваны присвоили гуся и уток, которых их владельцы оставили на улице, в полной уверенности, что дважды подряд их не тронут. Пропал и декоративный горшок из искусственной бронзы (вместе с находившимся в нем кустом герани), который возвышался на одном из столбов входной калитки. Другой горшок с геранью, стоявший на другом столбе, воры не тронули. Снова этот дух озорства и подтрунивания, свойственный домовым, гномам, кобольдам, гоблинам, феям, джиннам, троллям – и сарванам!

По пробуждении жандармы, столь досадным образом уснувшие на посту, итальянцев не обнаружили, но упорно твердили, что те скрылись в лесу, чтобы незаметно обделать свои грязные делишки, а затем возвратиться к тайнику.

Впрочем, нашелся свидетель, сообщивший, что поденщики ушли рано утром, направившись к Шателю. Один паренек прокатился вслед за ними на велосипеде до этой деревушки, расположенной, как и другие, на дороге, соединяющей Бельгард с Кюлозом, между рекой и горой. Там двое товарищей весь день ходили от одной двери к другой, умоляя нанять их на работу, но им везде непреклонно отказывали: ожидая продолжения странностей, жители Шателя отдавали себе полный отчет в том, что теперь настал их черед страдать. На этих двух парий они смотрели как на предвестников Зла.

А выглядели эти приспешники дьявола вот как: один – высокий и белокурый, другой, словно по контрасту с ним, маленький и темноволосый. Оба затянуты широкими поясами; первый – красным, второй – синим. Оба – в схожей полинявшей одежде бежевого цвета, фетровых шляпах с широкими полями и в тяжелых башмаках; у каждого сума на перевязи и инструменты землекопа.

Наступил вечер, и, отовсюду изгнанные, даже из трактира, они перекусили извлеченным из котомок хлебом и растянулись под кустом, на лесной опушке, со стороны Кюлоза.

Местные жители в страхе перед приближающейся ночью загнали в хлев скот и заперли на засов двери. Солнце еще не зашло за горизонт, а в Шателе уже воцарилась полуночная тишина.

Парижский репортер и новая пара жандармов заняли позицию у слухового окна невысокого амбара, откуда были хорошо видны расположившиеся у куста итальянцы.

Эти трое часовых решили разделить ночь на четыре вахты; пока кто-то один несет караул, двое его товарищей спят. На первую вахту заступил капрал жандармерии Жерюзон, в то время как его коллега Мило и журналист забылись крепким сном на своих соломенных ложах. При малейшей тревоге Жерюзон должен был их разбудить.

Подозреваемые отдыхали в двадцати метрах от него, улегшись под кусты шиповника. Неподалеку, слева, проходила дорога, вскоре исчезавшая за опушкой леса. С этой же стороны журчала Рона. А с другой – возвышалась, подавляющая своим превосходством, гора Коломбье – огромное хаотическое нагромождение террас, искривленных отрогами и изборожденных небольшими оврагами, скалистыми и зелеными, – темная в этот вечерний час и закрывающая собой дома Кюлоза.

Колокол резко пробил семь раз, и в опускающихся сумерках Жерюзон увидел, как большой пьемонтец пошевелился, присел и разбудил товарища. Они о чем-то тихо посовещались, то и дело с унылым видом кивая в сторону деревни, словно что-то их разочаровало, затем вдруг, похоже решившись, подхватили котомки и связки инструментов и, выйдя на дорогу, зашагали в направлении Кюлоза.

Капрал Жерюзон сказал себе тогда, что потеряет время, будя товарищей, да и бесшумно сделать это вряд ли получится. Так как итальянцы уже исчезли за поворотом, он выпрыгнул из слухового окошка на землю и устремился вслед за ними. И надо было видеть, как он бежал, не выбирая дороги, конечно, прямо через поле к этой самой опушке. Он уже почти ее достиг, когда услышал некое восклицание – что-то вроде «хоп!», по его словам. И, с тысячей предосторожностей выйдя на дорогу из-за завесы листьев, он увидел двух пьемонтцев на расстоянии примерно в шестьдесят метров, но не на дороге, а над ней, метрах в пятнадцати от земли, поднимающихся все выше и выше и уносящихся к Кюлозу с поразительной скоростью, по воздуху, – в мгновение ока они скрылись за первым отрогом Коломбье.

Все это произошло столь стремительно, что капрал сперва буквально остолбенел, а затем со всех ног бросился в деревню, где, разбудив Мило и репортера, коротко описал им сей необъяснимый феномен. Придя в негодование, эти двое тут же попрекнули Жерюзона тем, что он, мол, хотел присвоить всю славу себе. Тот в ответ изложил мотивы, в силу которых он поступил именно так, а не иначе, и похвастался своим мужеством, добавив, что этот казус вовсе его не напугал. После такого признания спутники заявили, что он видел галлюцинацию, но ночь была столь темной, что журналист решил отложить выяснения всех обстоятельств до утра. А пока, ожидая нападения на Шатель, трое часовых, навострив уши, уставились во мрак. Однако никакого необычного шума они не услышали.

На рассвете местные жители с радостью обнаружили, что за ночь ничего у них не пропало, и узнали, что, оказывается, имели дело с сарванами очень коварного типа: летающими демонами. При мысли о Кюлозе, в направлении которого они улетели, о Кюлозе, который еще не находился в состоянии боевой готовности, люди вздрогнули!.. И ненапрасно.

Первый же проезжавший мимо извозчик, двигавшийся со стороны Кюлоза, распространил новость о его разграблении.

Сарваны пропустили Шатель, не найдя, чем там поживиться.

Способность летать прекрасно (и очень просто) объясняла отсутствие каких-либо следов на местах краж, как и то обстоятельство, что осуществлялись они всегда на некоторой высоте от земли: летучие воры зависали в воздухе во время «работы».

Однако – нужно ли об этом писать? – некоторые продолжали считать все это болтовней, и на капрале Жерюзоне останавливалось немало сочувственных взглядов.

Честному жандарму не было до них никакого дела. Он провел репортера от куста шиповника до опушки леса – по стопам итальянцев. Следы, оставленные подбитыми гвоздями башмаками поденщиков, отчетливо отпечатались на возделанной земле, однако на дороге их уже не было видно, поскольку путники шли по поросшей травой обочине.

Исходя только из этих следов, можно было предположить, что пьемонтцы дошли до Кюлоза, а то и дальше. В конце концов, было вполне вероятно, что никуда они не улетели – в случае (вполне возможного) помешательства Жерюзона – и даже что они вообще не имеют никакого отношения к разграблению Кюлоза. Репортер не поленился послать туда нескольких мальчиков-велосипедистов, которым было поручено узнать нынешнее местоположение итальянцев, тех, однако, не беспокоя.

Затем, ожидая возвращения мальчишек, он вытащил Жерюзона из толпы местных жителей, в которой рассказ последнего мало-помалу обрастал слишком уж невероятными подробностями, и посоветовал капралу немедленно написать рапорт.

Ближе к полудню патрули, отправленные на поиск странников, вернулись в Шатель, нигде не найдя ни малейших признаков присутствия итальянцев. Судя по всему, эта новость окончательно убедила журналиста, так как на следующий день одна из крупнейших парижских газет вышла с таким сенсационным заголовком передовицы:

(Док. 81)

ЗАКАТ ЭРЫ АЭРОПЛАНОВ

Пришествие авиантропов

Люди-птицы из Бюже

В самой статье «бюжейская загадка» объяснялась существованием группы бродяг, обладающих секретом полета без крыльев. Наш журналист педантично называл их бескрылыми авиантропами. Он сокрушался по поводу того, что в руках воришек оказалось «это величайшее открытие», вероятно имевшее следствием «уменьшение массы тела, некое физическое освобождение материи, преодолевшей силу тяготения». В конце заметки он всеми оттенками черного расписывал смятение жителей Бюже, «ошеломленных и испуганных», и задавался вопросом, что будет теперь, когда сарванам после Кюлоза придется выбирать между прибрежными деревнями Роны и теми населенными пунктами, что располагаются вокруг горы Коломбье. Эта статья, в которой сквозил безотчетный скептицизм, тотчас же была объявлена газетной «уткой». Все требовали доказательств; и вскоре Бюже наводнили толпы журналистов, прибывавших в Кюлоз, являющийся, как известно, узловой железнодорожной станцией, через который проходили пути из Швейцарии, Италии, Германии и других более или менее соседних стран.

Вот только – то ли из-за того, что их проделки требовали обязательного двойного соседства реки и горы, то ли из-за неусыпной бдительности жандармерии, то ли по какой-то другой причине – сарваны внезапно прекратили свои опустошительные рейды.

Журналисты вернулись – кто в свою республику, кто в свое королевство, кто в свою империю; крестьяне повеселели; Жерюзон уже начал полагать, что все это ему приснилось; и это неожиданное спокойствие немного разочаровало лучшего из людей, то есть господина Летелье, так как, прибыв в Мирастель вечером 26-го числа (на следующий день после разграбления Кюлоза), он рассчитывал посвятить отпуск детальному исследованию этой загадки.

Сторонники теории мистификации даже утверждали, что внезапное появление в этих краях столь проницательного человека определенно как-то связано с прекращением разбоя.

Глава 4

Мирастель и его обитатели

Настал час описать место, куда только что прибыли господин Летелье, его семья и секретарь, а также набросать портреты приехавших и тех, кто их встречал, наконец, объяснить, почему Мирастель вынужден был принимать своих ежегодных гостей столь рано.

Тому, кто смотрит с юга, – к примеру, туристу, плывущему на лодке по озеру Бурже, – Коломбье напоминает огромную одинокую вершину. Ее легко принять за гигантскую сестру тех округлых холмов, что усеяли этот край, – местные жители называют их молярами. Это иллюзия. Коломбье – вовсе не одинокая вершина. То, что вам таковой кажется, является гребнем длинной, длинной цепи, оконечностью гор Юра. Ее извилистый хребет тянется с далекого севера многие и многие лье, прежде чем окончится здесь спускающимися вниз уступами, с холмиками и овражками, небольшим труднопроходимым лесом, полосой крутых ущелий и волнообразных песчаных насыпей, своего рода апсидой некоего сверхчеловеческого собора, от которой лучами расходятся в разные стороны скалистые и покрытые зеленью отроги.

Восточный склон Коломбье подходит к Роне, меандры которой очерчивают его контур. Западный склон не опускается так низко и формирует, растягиваясь, красивое плато Вальромей. С юга и севера к горе подступают болота, среди которых течет Рона.

Однако в изножье этого гребня, на большой дороге, что следует вдоль него, огибает его и тянется от Женевы к Лиону, проходя через облюбованные сарванами места, встречаются чередующиеся между собой деревни и замки.

Коммуны, прилегающие к этой дороге, называются Кюлоз, Беон, Люйриё, Талисьё, Амейзьё и Артемар. Между ними, но чуть выше, на склоне горы, стоят столь не похожие друг на друга замки изумительной красоты: Монверран (феодальных времен), Люйриё (развалины), Шатофруа (средневековый), Мирастель (эпохи Людовика XIII) и Машюраз (эпохи Возрождения).

Из всех этих замков нас интересует лишь Мирастель.

Его легко узнать.

От железной дороги, что проходит на некотором расстоянии от шоссе, видно, как он выделяется на темно-зеленом фоне горы, между Машюразом с белыми стенами и красной черепичной крышей и Шатофруа с конусообразными башенками, покрытыми голубым шифером. Мирастель сложен из кирпича, уже порозовевшего от палящего солнца, и стоит в окружении четырех угловых башен. У трех из них – старая шиферная кровля серого цвета, выполненная в форме сферы, напоминающей сарацинский шлем, а четвертая поддерживает купол обсерватории. Сад Мирастеля, слегка наклонный, словно пюпитр, окружает замок кудрявой зеленью. Засаженная деревьями стена террасы служит замку каменистым основанием. Мирастель возвышается над своими двумя соседями, тогда как над ним лежат горные деревушки Уш и Шаворней, которые смыкаются друг с другом чуть позади и слева, отмечая вехами каменистую горную дорогу.

Два шоссе змейкой поднимаются к воротам замка: одно идет из Талисьё, другое – из Амейзьё, деревушек, расположенных на проходящей внизу большой дороге. Но посреди того обширного треугольника, за стороны которого можно принять все эти три тракта, бежит по склону козья тропа, которая приведет вас от большака прямо к Мирастелю.

Как этот небольшой замок в расцвете своих лет избежал ненависти Ришелье? Почему не превратился, как многие другие, в руины среди скал, за которые в вечернем освещении можно принять разрушенные до основания замки. Ходит легенда, что в нем жил не какой-то мелкопоместный вояка, но приятный безобидный дворянин, судя по всему страдавший бессонницей, так как, проводя все дни за чтением книг, ночью он вел подсчет созвездий с верхней площадки самой высокой башни. Отсюда и идет название «Мирастель», которое означает «Наблюдающий за звездами».

По правде говоря, когда покойный господин Аркедув купил эту резиденцию, северо-западная башня и вовсе не имела купола; она заканчивалась смотровой площадкой. И в верхней части башни были обнаружены – с виду обычная груда медных изделий, украшенных гравировкой и аллегорическими фигурами, – старинные астрономические приборы, такие как зодиакальные, равноденственные и азимутные круги, квадранты, секстанты, небесные сферы, астролябии, гномоны и прочие обновленные халдеями старинные штуковины, к коим следует добавить тот выдвижной телескоп, устройство которого усовершенствовал Кеплер, когда Мирастель еще только возводился.

Господин Аркедув, богатый лионский промышленник, приобрел это имение в 1874 году, через одиннадцать лет после женитьбы и по настоятельной просьбе супруги, которая была без ума от местного пейзажа и грезила астрономией. Эта исключительная женщина, соперница Гипатии[27], госпожи Лепот[28], госпожи дю Шатле[29] и им подобных, хотела оборудовать на смотровой площадке башни обсерваторию, и работы уже были закончены, когда госпожу Аркедув постигло двойное несчастье. Некий необъяснимый недуг навсегда лишил ее зрения, а вскоре скончался и ее муж, оставив бедную слепую с двумя дочерями, Огюстиной и Люси, десяти и восьми лет от роду.

С того дня госпожа Аркедув больше не покидала Мирастель. Несмотря на слепоту, энергия и привычка помогли ей стать прекрасной воспитательницей и хозяйкой. В замке с невероятным проворством она занималась самыми различными работами, но вокруг нее царил вечный сумрак; и невозможно было без сострадания смотреть на то, как чудесными звездными вечерами она поднимает незрячие глаза к красотам неба… И будучи не в состоянии их увидеть, она вслушивалась в их безмолвную гармонию.

Мечтой ее было заполучить в зятья астронома, и мечта эта воплотилась в жизнь. Через четыре года после свадьбы старшей дочери, которая вместе с супругом, доктором Каликстом Монбардо, поселилась в Артемаре, младшая вышла замуж за Жана Летелье, работавшего тогда в обсерватории Марселя.

Словом, пользу из обустройства башни извлек уже господин Летелье. Благодаря размещенному в ней экваториалу он мог продолжать в Мирастеле в жаркое время года некоторые из своих работ.

И вот теперь господин Летелье был директором парижской обсерватории, а госпожа Аркедув – четырежды бабушкой. Но – увы! – тут на нее обрушилась новая невзгода.

Сюзанна Монбардо, ее старшая внучка, позволила соблазнить себя некоему Фрону, местному ловеласу. Этот донжуан, начисто лишенный благородства, выкрал ее из дому, и, так как господин Монбардо и слышать больше не хотел о своей беспутной дочери, бедная Сюзанна жила с возлюбленным в скромном коттедже неподалеку от Белле, изредка встречаясь из всей семьи лишь с братом Анри, но и тому приходилось видеться с ней втайне как от Фрона, так и от родителей.

Как мы видим, несчастья не обходили эту семью стороной. Сюзанне в апреле 1912 года было тридцать лет, а ее брату – двадцать девять. Доктор и биолог, работающий в институте Пастера, прославившийся благодаря революционному подходу к лечению артериосклероза, Анри Монбардо только что женился на очаровательной местной девушке Фабиане д’Арвьер; и когда Летелье решили воспользоваться гостеприимством госпожи Аркедув, молодожены приходили в себя в Артемаре после несколько утомительного медового месяца.

Их кузен Максим Летелье стоял тогда на пороге своего двадцатишестилетия. Закончив Военно-морскую академию имени Борда, аспирант, а затем преподаватель, он недавно оставил свой военный корабль ради участия в океанографической экспедиции князя Монако. Узнав, что вся семья соберется в Бюже, он взял месяц отпуска, на который имел право.

А вот и Мария-Тереза, его сестра, в цвете своих восемнадцати лет и очаровании нежной красоты; ее золотистые волосы, свежий цвет лица, сверкающие глаза, какие нравились Грёзу[30], стройный, гибкий стан следовало бы описать стихами какого-нибудь великого поэта… Знали бы вы, какая она была милая, добрая!.. Наконец, слушая это дитя, невозможно было не восхищаться ее умом; однако же ее красота приводила молодых людей в такое замешательство, что они теряли способность воспринимать слова и, видя ее дивные губки, могли думать лишь о будущих поцелуях.

Сюзанна и Анри Монбардо, Максим и Мария-Тереза Летелье провели лучшие дни своего детства, отдыхая летом в Мирастеле и Артемаре. Там к их подростковым играм присоединялась Фабиана д’Арвьер; там же щуплый бедняжка-сирота, которому господин Летелье дал образование, проводил в их компании чудесные дни, прежде чем стать верным секретарем своего покровителя.

Артемар и Мирастель! Сколько воспоминаний! Юные Монбардо обожали тетушку Летелье; маленьких Летелье бранила тетушка Монбардо; и в солнечное время года между замком госпожи Аркедув и виллой доктора наблюдалось постоянное движение. Жили и питались то в одном доме, то в другом – как придется, – иногда задерживаясь то здесь, то там на несколько суток.

Тон всем веселым забавам задавала в замке госпожа Аркедув. И она была такой бойкой, эта невысокая элегантная дама с перетянутыми синей лентой волосами, облаченная в монашеского покроя платье из альпаки и небольшую пелерину с нарядными манжетами и воротничком, она была такой подвижной и бодрой, несмотря на свою хрупкость, что все забывали о том, что она слепая, и, вероятно, она и сама иногда об этом забывала.

Прегрешение Сюзанны, увы, отбросило на жизнь семьи тень позора… Но нельзя ведь беспрерывно краснеть оттого, что твоя дочь или сестра стала жертвой совратителя?..

Вот почему появление в Мирастеле господина Летелье, впереди которого шествовали его жена Люси и дочь Мария-Тереза, а позади – сын Максим и секретарь Робер Коллен, было встречено радостными возгласами.

Сарваны находились в зените своей славы, и за столом разговор шел только о них. Сразу же после ужина молодежь убежала: каждый год, тотчас же по приезде, один и тот же веселый обычай побуждал вновь прибывших совершать обход Мирастеля.

В опустившихся сумерках они долго разглядывали силуэт этого старинного замка с его флюгерами из кованого железа, устремленными к звездам; затем посетили прилегающую к замку ферму, прогулялись по чуть наклонному парку, террасе, обсаженной цветущими каштанами. Гинкго билоба, редчайшее дерево, прародители которого восходят к временам потопа, они приветствовали, как старого дядюшку из растительного мира, после чего прошлись по вековой грабовой аллее, что вела к воротам, под ее темным сводом мрак сгущался еще больше даже в самую непроглядную ночь.

Гуляющие казались четырьмя подвижными точками: две большие темные и две маленькие светлые скользили, шурша камушками, по дорожкам, посыпанным речной галькой. И в их разговоре часто звучало имя Сюзанны…

Но вдруг, тявкая и подрагивая, что-то черное устремляется к гуляющим. Это Флофло, померанский шпиц с лоснящейся от постоянных ласк шерстью, тоже друг детства и одногодка Марии-Терезы, хотя для песика это уже преклонный возраст… Его встречают с радостью. О Сюзанне мало-помалу забывают, и при свете луны, показавшейся над коньком крыши, сентиментальный обход продолжается.

Вот и славно. А родители?

Родители? Они беседуют в гостиной, где также находятся госпожа Аркедув и Робер Коллен. И в то время как госпожа Монбардо, из головы у которой никак не выходят сарваны, про себя беспокоится об ушедших на прогулку детях, бабушка, обращаясь к мсье Летелье, спрашивает:

– Почему вы приехали в Мирастель так рано, Жан?

Но астроном отвечает не сразу. Он со смущенным видом смотрит на жену, та же бросает полный высокомерия взгляд на секретаря, критически осматривая этого бедного человечка, такого тщедушного, тощего и безобразного с головы до ног. Можно подумать, что она производит опись его физических недостатков, выступающих скул, чересчур высокого лба, всклокоченной бородки, пристально вглядываясь в спрятавшиеся за золотой оправой очков красивые мечтательные глаза, словно они так же обижены судьбой, как и все остальное. Робер Коллен понимает этот безмолвный намек. Чувствуя, что он здесь лишний, встает, бормочет: «Если позволите, я пойду… гм… разберу свои вещи» – и удаляется, протирая золотые очки.

– Какой славный парень этот Робер, – говорит госпожа Монбардо. – Нельзя же так с человеком, Люси!

– Не люблю надоед, – произносит госпожа Летелье томным тоном. – Этот мсье наводит на меня смертельную скуку… И потом, с таким лицом…

– Люси, Люси! – ворчит господин Летелье.

Что и говорить, с женой доктору повезло больше. Если попытаться дать каждой из сестер краткую характеристику, то одну можно назвать снисходительной и доброй, искренней и естественной, а вторую – беспечной и язвительной, привыкшей грубо обходиться с близкими. Добавим, что госпожа Летелье красила волосы хной, часами без причины валялась в постели, что ногти ее блестели, как от масла, из-за того, что она без конца их полировала, и мы получим достаточное о ней представление.

Тем временем госпожа Аркедув повторяет свой вопрос, и, так как теперь его окружают одни лишь родственники, господин Летелье полагает возможным ответить:

– Мама, я буду вынужден вернуться в Париж через две недели. Но я вам привез Марию-Терезу, вот что главное.

– Она заболела? Что случилась?.. – пугается бабуля, которая думает о другой внучке, Сюзанне.

– Нет, не волнуйтесь. Но, как вам известно, двенадцатого апреля мы торжественно открывали экваториал, подаренный мистером Хаткинсом… Что с тобой, Каликст?

Каликст чуть не подпрыгнул.

– Ничего, – говорит он. – Просто это имя, Хаткинс… Продолжай, продолжай.

– Этот праздник, мама, удался на славу. Кого только на нем не было – знаменитейшие персоны, сливки парижского общества, множество видных иностранных гостей. Наша Мария-Тереза, для которой это был первый выход в свет, произвела там настоящий фурор… и с того дня – черт его побери! – нас буквально завалили предложениями о браке, столь настойчивыми, лестными и даже… неожиданными, что, не решаясь, с одной стороны, выдать ее замуж такой молодой, а с другой стороны, уже не зная, как отвечать на этот нескончаемый поток писем и визитов, мы решили бежать! Это стало невыносимо! Здесь же нас никто не найдет.

Госпожа Аркедув нежно произнесла:

– Герцог д’Аньес – ну, вы знаете, товарищ Максима, авиатор, который приезжал в Мирастель в прошлом году, – а он, случаем, не просил руки Марии-Терезы?

– Нет…

– Жаль. Мне бы этого хотелось.

– И мне, – заявила госпожа Летелье.

– Да и ей самой, – заметил Монбардо.

– Боже мой, – пробормотал астроном, придя в замешательство, – боже мой… герцог д’Аньес, конечно, не ученый… Однако я не вижу, что могло бы помешать… Но он руки не просил…

– А что, предложений действительно было так много? – удивился доктор.

– И каких! Вы даже представить себе не можете! – томно протянула госпожа Летелье. – Адвокат из Чикаго. Офицер испанской кавалерии. Атташе венгерского посольства. Даже этот турок – Абдул-Каддур!

– Ах! Турок – это уж слишком! – воскликнул господин Летелье, покатившись со смеху. – Некий паша, приехавший в Париж с дюжиной жен из своего гарема… Он без устали катал их, закутанных в паранджу, в трех ландо, взятых напрокат!

– Хаткинса среди претендентов не было? – с серьезным лицом поинтересовался господин Монбардо.

– Нет… Но почему…

– Уф! – с облегчением выдохнул доктор.

– Но, мой дорогой друг, мистер Хаткинс даже не знаком с Марией-Терезой… К тому же всем известно, как свято он чтит память своей жены… Наконец, мистер Хаткинс – наискромнейший из филантропов; он даже на минутку не заглянул на церемонию открытия. Он никогда не видел мою дочь, могу поручиться.

– Тем лучше, тем лучше!

– Но почему…

– У меня свои резоны.

– Раз уж ты с ним знаком, известно ли тебе, что он вот-вот отправится с друзьями в кругосветное путешествие?

– Да куда угодно! Меня это не интересует.

В эту минуту, щурясь от света ламп, в гостиную вошли «дети».

– Эй! – окликнул их господин Монбардо. – Сарваны вам там не повстречались?

И все рассмеялись, почти искренно.

– Ну как, довольны? – спросила госпожа Аркедув.

– А вы сомневаетесь, бабушка? Завтра же возвращаемся к старой доброй жизни! – ответил Максим.

– В лаборатории ты найдешь свои коллекции и аквариум!

– Он еще мне послужит, этот аквариум. Я собираюсь провести здесь несколько опытов, полезных для моих океанографических исследований. Старина Филибер каждую неделю будет поставлять мне новых рыб… К тому же я рассчитываю сделать тут немало акварелей.

– И сходить в горы, я надеюсь! – воскликнула Мария-Тереза. – Всю зиму я мечтала о том моменте, когда смогу прикоснуться к кресту, что стоит на вершине Гран-Коломбье. Там, наверху, так прекрасно!

– Как была бесстрашной альпинисткой, так и осталась! – весело промолвила госпожа Монбардо. – Когда ты навестишь нас в Артемаре, Мария-Тереза?

– Я уже об этом думала, тетушка.

– О! Но только не сразу! – заявила бабушка, ласково проведя своими подвижными и сильными пальцами слепой по волосам внучки.

– Можешь приходить, когда тебе захочется, – продолжала тетушка Монбардо. – Без предупреждения: твоя комната всегда готова. И твоя тоже, Максим.

Скромный автомобиль сельского доктора гудел на террасе перед замком. Все четверо Монбардо устроились в нем.

– Пока! До завтра! До скорого!

Лунный свет заливал величественную панораму гор. Вычерчивая зигзаги, машина начала быстро спускаться по склону.

Облокотившись на парапет, оставшиеся в Мирастеле кричали со смехом:

– Остерегайтесь сарванов!

У съезда на дорогу автомобиль громко просигналил в ответ. Стояла такая тишина, что рев мотора был слышен вплоть до того момента, как машина остановилась в Артемаре.

Глава 5

Тревога

Спустя неделю. 5 мая. Все там же, в Мирастеле.

Приятно представить себе господина Летелье, входящего тем утром в свой рабочий кабинет, так как это восхитительное зрелище – встреча счастливого человека с лучом солнца посреди благородной и просторной комнаты.

Господин Летелье пересекает большой зал, бросает взгляд на сплошь заставленную книгами стену, открывает окно, делает глоток свежего воздуха, воздуха чистого и утреннего, воздуха воскресного – так как это воскресенье, и это чувствуется, – и, наконец, облокачивается о подоконник и любуется панорамой.

В просвете между цветущими каштанами, выстроившимися рядами на террасе, он видит сменяющие друг друга величественные виды: болото, затем утес, у подножия которого течет Серан и бежит железная дорога, на утесе плато, поросшее невысоким кустарником, утопающее в тумане, пики, шпили, выступы, горы с еще кое-где не растаявшим снегом на вершинах: Кошачья гора (Экс-ле-Бен!), Ниволе (Шамбери!), затем, наконец, затерянные в глубине пространства, высящиеся, словно башни облаков, Дофинские Альпы.

Свистит проходящий вдоль скалистого берега поезд. На дороге гудит автомобиль. И господин Летелье с удовлетворением думает о том, что он проведет здесь еще одну волшебную неделю, весьма долгую, прежде чем поезд или большое белое авто увезет его в Париж.

Все его лицо представляет собой одну широкую улыбку. Даже несмотря на то что сарван испарился, словно фантом, коим он не был, господин Летелье все равно нашел себе занятие. Разумеется, никак не связанное с наблюдением за звездным небом, так как ради поездки в Мирастель он прервал важные работы, касающиеся звезды Вега, или альфы Лиры. Он измерял ее лучевую скорость, а для подобного рода занятий нужны высокоточные оптические приборы.

Но на чердаке, в пыльном углу и неподалеку от разобранных гномонов, он обнаружил некий архаический трактат по астрономии и теперь забавляется тем, что расшифровывает его при помощи лупы, какими пользуются часовщики.

Старая in quarto[31], с ее рукописными страницами, дожидается его на столе… Но этим утром стоит такая чудесная погода, что господин Летелье позволяет себе немного побездельничать. Он погружается в мечты. Сегодня обитатели Мирастеля должны обедать в Артемаре, куда Мария-Тереза отправилась еще вчера. Он грезит. Под гинкго билоба, «этим грациозным пережитком примитивной флоры», как говорится в справочниках, неспешно прогуливаются госпожа Аркедув и госпожа Летелье. С ними Флофло. Он мечтает. А! Вот и почтальон!.. Кому это вдруг вздумалось петь? Это Максим, в юго-восточной башне, где находится его лаборатория… Да, Максим напевает какой-то опереточный мотив, пока изучает внутренности своих несчастных рыбок… Довольно милая песенка…

– Жизнь прекрасна, – бормочет господин Летелье.

Он поворачивается к старой книжице по космографии.

Лишь теперь, не раньше и не позже, он слышит, как кто-то отрывисто стучит в дверь, ни дать ни взять – скелет, барабанящий фалангами по наличнику.

– Войдите!..

Неужели действительно войдет скелет?.. Да, поскольку это человек. По большому счету – тот же скелет, только покрытый тонким слоем кожи и мышц, потому что это Робер Коллен. Он приближается, облаченный в свой вечный короткий сюртук, – всклокоченный пушок на щеках, печальные близорукие глаза за позолоченной оправой очков. В руках у него стопка писем.

– Добрый день, Робер, все в порядке?

Робер сглатывает подступивший к горлу комок, снимает очки и говорит:

– Нет, мсье, не все в порядке… Я должен с вами поговорить… тема важная, и я… ужасно волнуюсь.

– Ну что вы, друг мой! Вы – и боитесь со мной говорить? Вы же знаете, как я вас уважаю…

– Я знаю, скольким я вам обязан, мой дорогой благодетель: и воспитанием, и образованием. Вы подарили мне семью и дружбу… и уважение, о котором упомянули. Поэтому мне не следовало бы… Но, видите ли, у человека есть обязательства и по отношению к себе самому… И я не вправе молчать, тем более когда уверен в том, что моя смелость бесполезна… Вот только поклянитесь, господин Летелье, что не будете на меня сердиться, если моя просьба покажется слишком неуместной…

Господин Летелье уже понимает, к чему он клонит. Впрочем, он скорее растроган, чем удивлен, и скорее раздосадован, чем растроган.

– Клянусь, – говорит он.

– Так вот, господин Летелье, я люблю мадемуазель Марию-Терезу и имею честь просить у вас ее руки.

«Ну вот! Началось!» – мысленно восклицает господин Летелье.

Робер продолжает. Он произносит заготовленную речь, это заметно.

– Я беден, сирота, неуклюж и смешон. Я знаю, сколь комично выгляжу. Но когда имеешь смелость любить, что остается? Нужно иметь смелость и заявить об этом. И тот, кто видит счастье, пусть и на безумных высотах, должен к нему стремиться. Теперь, мой дорогой господин Летелье, я исполнил это обязательство по отношению к себе самому. Ваш ответ я знаю заранее. Я сделал то, что должен был. Не будем больше об этом.

– Мой друг, у меня тоже есть обязательства. В данном случае мой долг – переговорить с дочерью… когда ей исполнится двадцать лет. Так что через два года я сообщу ей о ваших чувствах. И я могу вам сказать, мой дорогой Робер, что они подчеркивают в моих глазах достоинства Марии-Терезы и делают честь всем нам. Я не просто вас люблю, мой друг, – я вами восхищаюсь. Вы великий ученый и, что еще лучше, хороший человек.

– Она не захочет… Я слишком плохо сложен…

– Кто знает? – задумчиво произносит господин Летелье. – Вы наделены качествами, столь необходимыми ученому… необычной проницательностью… своего рода прозорливостью… которая поможет достичь желанных целей. Марии-Терезе это известно. Я знаю, что она ценит вас в той мере, в какой вы того заслуживаете…

– Но есть еще ваша семья, господин Летелье!

– Это правда, но Мария-Тереза свободна выбирать…

– Увы!

– Ну что вы, полноте, полноте! Не сто́ит печалиться. Я отнюдь не пытаюсь вас обескуражить. Подумайте сами. Да не плачьте же! Ну и дела: я дарю вам надежду в такой ясный солнечный день, а вы, такой молодой, плачете! Посмотрите, какое прекрасное весеннее утро, Робер! Оно такое прекрасное и такое весеннее, что хочется быть влюбленным, пусть эта любовь и приносит одни лишь страдания!

– Хорошо, я буду с вами откровенен: я боюсь, что… что Мария-Тереза уже любит другого. Я узнал… на этом конверте, пришедшем на ваше имя, почерк герцога д’Аньеса. Пришедшее после всех просьб, которыми вас осаждали – прошу меня простить за то, что мне стало об этом известно, – это письмо… потрясло меня… Я хотел его опередить… этим утром, потому-то и открыл вам…

– Дайте его мне.

Действительно, письмо было подписано: «Франсуа д’Аньес» – и начиналось так:

(Док. 104)

«Дорогой мсье!

Я догадался, почему Вы в такой тайне покидаете Париж; и это подталкивает меня к поступку, который Вас, вероятно, совсем не удивит. Я надеялся обратиться к Вам с этой просьбой не в письме, а…»

Господин Летелье уже не осмеливается поднять глаз от письма. Он припоминает одно предположение госпожи Монбардо относительно Марии-Терезы и герцога д’Аньеса. Он сравнивает двух претендентов: этого тщедушного коротышку-ученого, не имеющего гроша за душой, и бесстрашного спортсмена, молодого и прекрасного, благородного сердцем и происхождением, богатого как в плане материальном, так и духовном, обаятельного, наконец, – это правда! И в голове у него уже звучат шекспировские голоса, которые шепчут: «Привет, Летелье! Твоя дочь станет герцогиней».

Но в дверь стучат. И он вздрагивает. На сей раз это глухой стук, словно какой-то труп выбрался из могилы и барабанит теперь в дверь своими тяжелыми и дряблыми пальцами…

И тут оба собеседника содрогаются от ужаса… Так как прежде, чем астроном успевает ответить «войдите», в комнату действительно вваливается некое подобие трупа. Это мужчина с землисто-бледным лицом. Его порванные одежды запачканы грязью, ботинки в пыли… Вытаращив в растерянности глаза, он застывает на пороге, дрожа всем телом.

Сперва господин Летелье подается назад – до того страшен этот незнакомец. Затем внезапно бросается к дневному призраку и нежно берет его за руки… Так как самое ужасное в этом бледном, обезумевшем, трясущемся самозванце – то, что это господин Монбардо, совершенно неузнаваемый.

В голове его свояка крутится только одна мысль: «Мария-Тереза со вчерашнего дня у дяди; с ней что-то случилось».

– Моя дочь… Говори же! Говори!

– Твоя дочь?.. Ну конечно – твоя дочь! – с трудом выговаривает доктор. – Это мои дети… Анри и его жена, Фабиана… Они исчезли!..

Господин Летелье переводит дух. Господин Монбардо, упав на стул, продолжает сквозь слезы:

– Исчезли!.. Вчера. Мы не хотели вам говорить… Но теперь уже не может быть сомнений… Что за ночь!.. Вчера утром они ушли на прогулку… на Коломбье… такие радостные! Сказали: «Мы, возможно, пообедаем там, наверху», поэтому никто не обеспокоился, когда они не вернулись к обеду… И вот, вот… Уже смеркалось, но они не пришли и к ужину… И – никаких известий! Никакого посыльного, который сказал бы: сломанная нога, несчастный случай, et cetera…[32] Ничего!.. Ничего!.. Было уже слишком поздно, когда я приступил к поискам… Темно… Пробежался по деревням. Но люди пугались, принимая меня за сарвана, отказывались открывать и не отвечали… Пробежался по лесу… Кричал как помешанный, наудачу, по-глупому… На рассвете я вернулся, надеясь обнаружить их дома. Но нет! А Огюстина в положении!.. Поэтому я решил прийти сюда… Боялся перепугать женщин. Я прошел через ферму, чтобы не наткнуться на них в парке. Кажется, я мельком видел госпожу Аркедув и Марию-Терезу…

– Марию-Терезу?.. Ну же, старина, возьми себя в руки! А то ты совсем уж раскис. Нельзя терять голову, черт возьми! Ты же отлично знаешь, что Мария-Тереза вот уже сутки как у вас. Ну же, соберись с мыслями. Вчера она пообедала с вами и…

– Пообедала? Мария-Тереза? Вчера?.. Ничего подобного! Мы ее не видели… Но тогда… но…

Белый как смерть, господин Летелье невидящими глазами смотрит на Робера Коллена – у того застывшее лицо человека, которого ведут на казнь. Тем временем до них доносится опереточная ария, которую всегда напевает Максим и которая становится невыносимой.

– Получается, теперь у нас уже трое пропавших! – восклицает доктор.

– Будем искать!.. Нужно сейчас же начать поиски! Скорее! Скорее! – с обезумевшим видом мечется по комнате господин Летелье.

– Да, – говорит господин Монбардо. – Будем искать. Но только не так, как я. Методично. Тогда как я потерял самое драгоценное время моей жизни!

– Нельзя нервничать, ты прав. Логика, тут нужна логика.

– Может, скажем мсье Максиму? – предлагает Робер Коллен. – Лишняя голова никогда не помешает…

– Вот именно, – говорит Летелье. – И потом, сейчас не время петь.

И они идут через анфиладу комнат к певцу.

Максим стоит посреди коллекций и аквариумов в ротонде, заставленной витринами и бадьями. Он поет, но у него красные руки, а белый фартук забрызган кровью. Он только что вырвал плавательный пузырь у рыбины и теперь препарирует его и поет. Он весь в крови, и господин Летелье, несмотря на спешку и тревогу, отступает на шаг.

– Папа… дядя… в чем дело?

Доктор поясняет: Мария-Тереза, Анри и Фабиана исчезли. Их нужно найти.

Максим и Робер пытаются сосредоточиться, чувствуя, что лишь они двое способны рассуждать здраво. Отцы семейств только и знают, что сокрушаться; это уже не люди действия, их умами полностью овладела печаль.

Робер и Максим резюмируют ситуацию. В общем и целом перед ними стоит двойная задача. Primo, Анри и Фабиана вышли из Артемара; по этому следу необходимо пройти. Secundo, Мария-Тереза вышла из Мирастеля; вот и второй путь. Учитывая то, что они вышли практически в одно и то же время, весьма вероятно, что их пути пересеклись и к исчезновению всех троих привело одно и то же происшествие. Не важно! Нужно систематично прочесать каждый маршрут. Робер Коллен, доктор и господин Летелье повторят путь Анри и Фабианы; автомобиль астронома отвезет их. Что до Максима, то он сообщит злополучную новость матери и бабушке, после чего направится по следам Марии-Терезы.

Бывший офицер морского флота хладнокровно организует поисковую операцию. Робер Коллен руководит посадкой. Сам он садится рядом с водителем. Автомобиль отъезжает. На распростершегося на желтом кожаном сиденье господина Летелье больно смотреть. Он походит на господина Монбардо, как брат по несчастью. Крестьяне Амейзьё, возвращаясь с мессы, даже не узнают его – столь ожесточенным, незнакомым выглядит его землистого цвета лицо.

Однако перед почтовым отделением Артемара господин Летелье оживляется. Он приказывает остановить, спрыгивает с подножки на землю и исчезает за дверью. Через пять минут он выходит, и ему помогают сесть в автомобиль.

– Поезжайте!

Телеграфистка с восхищением смотрит из окна на комфортабельный двойной фаэтон, стремительно срывающийся с места, и передает врученное ей сообщение.

(Док. 105)

Герцогу д’Аньесу,

Париж, авеню Монтень, 40

Мария-Тереза исчезла. Немедленно приезжайте с профессионалами сыскного дела.

Жан Летелье

Глава 6

Первые поиски

– До Артемара она не дошла? Ох!

Стоя перед Максимом, который нервно теребил короткую бороду, госпожа Летелье повторяла:

– Мария-Тереза не дошла до своей тети?.. Не дошла?

Обхватив голову обеими руками, осунувшаяся, растерянная, она не находила себе места. Госпожа Аркедув, тоже очень бледная, но по-прежнему невозмутимая, пыталась ее успокоить.

– Послушайте, мама, – произнес Максим, – Мария-Тереза, несомненно, с Анри и Фабианой. С ними она в безопасности.

– И где они, по-твоему? – спросила бабушка.

– На Коломбье! Просто с ними что-то приключилось во время прогулки. Какое-нибудь происшествие…

– Но какое? Там ведь расщелины…

– Откуда же я знаю? Может, произошло обрушение…

– Вот именно! – простонала госпожа Летелье. – Я не хотела, чтобы она ходила одна! Я не переставала этому противиться!

– Ох! Мама, чтобы дойти до дяди! Всего два километра средь бела дня, по одной из самых оживленных дорог или по безлюдной тропинке!.. Но мне кое-что нужно уточнить… Прежде всего: в котором часу Мария-Тереза вчера ушла?

– В десять, – ответила мать. – Она попрощалась со мной в вестибюле. Ах! Если бы я знала!..

– И вы совершенно уверены, что она направилась в Артемар?

– Абсолютно. Мария-Тереза не умеет врать.

– Это правда. По какой дороге она пошла? По верхней? Или по нижней?

– Ах! Это мне неизвестно.

– Мне тоже, – добавила госпожа Аркедув.

– В каком платье она была?

– В сером платьице и черной тюлевой шляпке.

– А ее походный костюм, тот, что с короткой юбкой?

– Но, знаешь ли, она и не собиралась идти ни на какую экскурсию…

– О! От Марии-Терезы всего можно ожидать! Одежда ее не смущает. Она взбиралась на Альпы в вечернем туалете. Вы и сами прекрасно знаете, что она обожает ходить пешком; и если, начав спускаться, она встретила поднимавшихся на Коломбье кузена и кузину, можно не сомневаться, что она пошла с ними, несмотря на длинную юбку и легкие ботинки… Она была уверена, что ее отсутствие никого не обеспокоит, потому что дядя и тетя не были предупреждены о ее визите и потому что мы должны были увидеться с ними всеми только на сегодняшнем обеде… Она давно уже твердила о восхождении на Коломбье… Впрочем, вскоре мы все узнаем… Я отправляюсь на поиски.

– Прикажи запрячь пони, – сказала госпожа Аркедув. – Мы – твоя мать и я – намерены составить компанию твоей тете. Не хочу, чтобы она оставалась одна, пока вас не будет.

Максим поинтересовался у слуг, в каком направлении двинулась Мария-Тереза, выйдя из парка. Те ничем не смогли ему помочь.

Тогда он вышел и тотчас же очутился на перепутье четырех дорог. Слева от него начиналась тропинка, уходящая вверх. Справа спускались, расходясь в разные стороны, три дороги, ведущие к большаку; первая соединялась с ним в Талисьё, вторая – ровно на середине этого отрезка пути (то была, как мы помним, крутая поперечная тропа), а третья – в деревушке Амейзьё.

Один из этих четырех путей и выбрала Мария-Тереза. Если девушка предпочла спуск подъему, было маловероятно, что на этом перепутье она направилась по дороге, ведущей в Талисьё, которая уводила ее в сторону от Артемара, но какая-нибудь причина могла вынудить ее сделать этот крюк.

Максим здраво рассудил, что сестра пошла по тропе, уходящей вверх, но для очистки совести он хотел, однако, проверить и обратную гипотезу, потому-то и двинулся вниз. На макадаме не было заметно никаких следов. Не обнаружил он их и на обочинах. На болотистой почве, в том месте, где тропа выходит к дороге, следы имелись, но было их столько, и самых разных, что разобрать их не представлялось возможным.

Максим расспросил людей. Никто накануне Марию-Терезу не видел. Не обнаружив здесь ничего, что указывало бы на какое-либо происшествие или на вчерашнее присутствие сестры, Максим как скрупулезный сыщик решил попытать счастья на верхней тропе. Несомненно, Мария-Тереза поднялась по ней в Шаворней, рассчитывая уже из этой коммуны спуститься по проселку в Дон к дороге, ведущей в Артемар, то есть к той самой дороге, по которой ей навстречу должны были идти Анри и Фабиана, направлявшиеся в горы. Максим так и видел, как сестра встречает кузена и кузину на соединении дорог, чуть выше Дона или между этим поселком и Артемаром. Остальное объясняется вполне естественно… вплоть до несчастного случая.

И вот уже Максим взбирается по тропе среди густого кустарника.

Теперь, убежденный в том, что идет по верному следу, он невольно изучал все более тщательно. В Шаворнее один из тех безобразных и слабоумных карликов, которых в любой день можно увидеть сидящими на корточках у порога, понял его вопросы лишь наполовину и никак не желал признавать, что накануне по деревушке проходила девушка в сером платье и черной шляпке. Но неподалеку от Дона, на пересечении дорог, Максим заметил поднимающийся по косогору и движущийся в его направлении большой белый автомобиль отца, вслед за которым ехала машина доктора Монбардо, – и это совпадение утвердило его в предположении, что Мария-Тереза встретилась здесь или чуть ниже с Анри и Фабианой.

Господин Монбардо вел свою машину, рядом сидел господин Летелье. В другом автомобиле разместились госпожа Аркедув, две ее дочери и Робер, который выпрыгнул из автомобиля тотчас же после остановки. Присутствие женщин удивило Максима. Робер пояснил: госпожа Монбардо пожелала принять участие в поисках. Пока она наводила кое-какие справки в Артемаре, прибыли ее мать и сестра, и отговорить всех трех от поездки было уже невозможно.

– Да это же безумие! – проворчал Максим.

Но его бабушка, чрезмерно возбужденная, уже спрашивала у него:

– Ну как, Максим, есть новости? А вот у нас есть. Анри и Фабиана поднялись здесь.

– Сомневаться в этом не приходится, – подтвердил Робер. – Их видели выходящими из Артемара без нескольких минут десять; одеты они были по-походному: он – в гетрах, она – в короткой юбке; оба – с окованными железом тростями. На дороге у Дона их видел путевой обходчик – по его словам, ровно в десять: в это время из Артемара выходит небольшой местный поезд, и его локомотив подал свистком сигнал об отправлении как раз в тот момент, когда Монбардо поздоровались с обходчиком. В Доне их тоже видели несколько человек. Они прибыли туда в одно время с поездом, так нам сказал тамошний врач. Он встречал на станции своего коллегу, едущего из Белле. Но в этот момент господин и госпожа Анри Монбардо были одни.

– Стало быть, – перебил его Максим, – Мария-Тереза повстречала их между Доном и этим перекрестком, на котором мы находимся; это само собой разумеется. Отсюда, уже вместе, они, как всегда, направились к Вирьё-ле-Пти; на постоялом дворе, опять же как обычно, купили еды для пикника в лесу и пошли в горы… Поехали же, скорее! В Вирьё-ле-Пти!

Надежда оживила их мрачные лица.

До Вирьё-ле-Пти, деревушки, разместившейся на высоте 800 метров, добрались быстро; это был конечный пункт, где автомобили высаживали тех, кто желал совершить восхождение на Коломбье.

Максим зашел к хозяйке постоялого двора, славной пожилой женщине. «Как же, разумеется, она видела господина Анри! Около полудня он купил у нее хлеба, колбасы, вина и даже позаимствовал охотничью сумку, чтобы сложить все это, а также ножи и три стакана…»

– Три? Три стакана? Ах!

От радости у Максима перехватило горло.

– И… он был… с кем?

– С двумя дамами, остававшимися снаружи, на улице. Пока он делал покупки, они продолжали неспешно идти по дороге. Он их нагнал.

– Это ведь были госпожа Монбардо и моя сестра, мадемуазель Летелье?

– О! Можете быть совершенно уверены! Теперь, когда вы мне это сказали, ошибки быть не может! Но вчера я их видела со спины… Одна была одета, как девочки ходят…

– То есть была в короткой юбке?

– Ну да. А вторая – как и все.

– В сером? В сером?

Уже вся семья столпилась вокруг трактирщицы. Зазвучали победные возгласы.

– Ну конечно, это ведь бросалось в глаза! – смеясь, воскликнул Максим.

Ситуация тут же стала достоянием общественности. День был воскресный, трактир переполнен, так что желающих прочесать гору нашлось немало. Борню, невысокий тщедушный старик, раздражительный и желчный, хитровато щуривший темные глаза, присоединился к поисковой группе вместе со своим псом Фино.

Госпожа Аркедув, настояв на том, чтобы с ней никто не оставался, устроилась в деревенской комнате, в то время как спасательный отряд направился к горе Коломбье.

Как только эта толпа достигла леса, многочисленные ответвления тропы вынудили ее разделиться на отряды, затем на звенья, затем на группы, так как никто не знал, какой из всех возможных маршрутов мог прельстить пропавшую троицу. В момент первого разделения Борню обнаружил на земле корку хлеба и колбасную шкурку. Обследовав окрестности, он обнаружил под одной из веток сумку трактирщицы. Судя по всему, после скромного обеда Анри спрятал пустую сумку, чтобы она не мешала, сказав себе: «Подберу на обратном пути».

От этой находки все похолодели.

Одна за другой группы разъединялись на развилках дорог. Прохладный воздух облегчал подъем, остужая разгоряченные лица. Борню заявил, что наверху, в 1500 метрах над уровнем моря, на вершине Гран-Коломбье, все еще лежит снег, но удостовериться в этом можно было, лишь находясь у подножия горы либо отойдя от нее подальше, так как близлежащие скалы заслоняли видимость.

Подъем изнурял женщин, плохо экипированных. Госпожа Летелье, обычно такая ленивая, с ожесточением взбиралась вверх по крутым тропам. Зима превратила их в русла рек, усеянные острыми камнями, где ничего не стоило поранить или подвернуть ноги…

Сперва поисковая операция проходила вполне организованно: окружив Коломбье со всех сторон, спасатели методично поднимались в гору. Время от времени кто-то во весь голос выкрикивал протяжный призыв… Но по мере того как солнце опускалось, несчастных родителей охватывало все большее и большее волнение. Госпожа Летелье отбрасывала в сторону валявшиеся на земле ветки: вдруг что-то обнаружится под ними? Родственники пропавших сворачивали то вправо, то влево, шли вкривь и вкось. Вскоре они уже кричали не переставая. Господин Монбардо непрерывно вопил некий семейный рефрен, эту веселую тему сбора, этот забавный куплет, который столько раз разносился по ложбинам Коломбье и который сегодня звучал мрачно и минорно, хотя никто и не замечал этой странной модуляции.

Подобное же смятение мало-помалу охватило и другие группы, рассеявшиеся повсюду. Округа наполнилась криками. Эхо их повторяло, из-за чего казалось, что на них отвечают. Полагая, что они идут к тем, кого ищут, спасатели то и дело сталкивались носом к носу. Им приходилось возвращаться по своим же следам и начинать все сначала.

Стало темнеть; подступала ночь; сумрак размывал и видоизменял предметы. Замеченные издалека пятна покрасневших листьев на мху пугали; от вида обрывов или крутых утесов кружилась голова и бросало в дрожь. Холодный северный ветер словно оживлял трепещущие траурные ели и купы деревьев; то и дело возникало ощущение, что они скрывают тяжелораненого или нечто неожиданное… Госпожа Монбардо в кровь изранила руки, раздвигая колючие кусты. Борню внимательно вглядывался в лесную чащу; его пес кружил рядом, пытаясь взять след.

Но – ничего, ничего, ничего ни на этих проклятых грудах щебня, ни на сухой земле. Ничего, нигде! Ничего, за исключением хриплых криков, отдававшихся от скал, иногда растворявшихся в грохоте водопада и проносившихся через мрачные ущелья, поросшие лесом, молчаливым и непроницаемым.

Из низин поднимался туман. Небо почернело.

Госпожа Летелье, которая шла с сестрой, мужем и Борню, опустилась на холмик на верхней опушке леса – силы ее окончательно оставили. С этого места их взору наконец-то открылась покрытая скользкой травой вершина горы Гран-Коломбье, походившая на спину гигантского осла. Три пика венчали гребень горы; они были белыми от снега, а на самом высоком – среднем – высился монументальный крест, едва различимый издали.

Они подняли глаза.

К кресту, поскальзываясь и часто останавливаясь, с трудом взбирался человек.

Господин Монбардо приложил ладонь козырьком ко лбу.

– Это Робер Коллен, – сказал он.

Ответом ему был слабый стон. Госпожа Летелье, изнуренная голодом и усталостью, пришла в себя. Но о том, чтобы продолжать поиски, и речи быть не могло. Да и к чему? День заканчивался. Внизу, под ними, уже начали собираться тучи. И разве они не выполнили свою задачу? Разве вся гора, от самого низа до пустынной кромки откоса, к которой приближался Робер, не была обследована?

Обратный путь прошел в тишине и тягостных раздумьях. Оба семейства – и Монбардо, и Летелье – вот уже двенадцать часов как ничего не ели; голод усиливал их тревогу.

В трактире, где госпожа Аркедув заказала ужин, лампа осветила изможденные лица, на которых читался один и тот же вопрос: «А как там у вас?»

Ничего. Никто ничего не обнаружил. И все вернулись, за исключением Робера. Он сказал Максиму: «Возвращайтесь без меня. Я справлюсь сам. Не нужно обо мне беспокоиться».

– Ну что, мой мальчик? – произнес господин Летелье, растерянно разводя руками. – Что ты об этом думаешь?

– Я? Но… что нужно сообщить в полицию…

– Так ты не веришь, что это был несчастный случай?

– Боже мой… может, да, а может, и нет… но полиция…

Губы крестьян растянулись в понимающих улыбках.

– В полицию уже сообщили, – пробормотал господин Летелье тихим голосом и со смущенным видом. – Утром я телеграфировал герцогу д’Аньесу, который приедет сюда вместе с сыщиками.

Ошеломленный Максим увидел, как он потупил взор.

– Если это не несчастный случай, – воскликнул Монбардо, – то что же тогда?.. Бегство?.. Вряд ли. – Он немного помолчал, а затем промолвил: – Тогда, быть может, похищение?..

– Я уже начинаю в это верить, – сказал господин Летелье. – Думаю, вскоре придет письмо, в котором за возвращение Марии-Терезы потребуют крупную сумму.

– Несомненно, – согласился Максим.

В сторонке кружком сидели человек сорок горцев, недоверчиво качавших головами. Вслед за ними с сомнением покачала головой и госпожа Монбардо.

Господин Летелье пристально вгляделся в их лица, одно за другим.

– А вы что об этом думаете, друзья мои? – спросил он. – Если у кого-то есть какие-нибудь соображения, выскажите их.

С характерным для этих мест несколько шепелявым выговором за всех ответил Борню:

– О, конесно нет! Насенские и знать-то нисего не знают!

Но все они боялись сарванов.

Внезапно по черепичной крыше забарабанил дождь, похожий на топот тысячи маленьких лапок, перескакивающих с плитки на плитку. Некоторые при этом шуме вздрогнули.

Господин Монбардо подошел к свояку и прошептал:

– Теперь ты понимаешь, почему кража статуи и чучела произвела на них такое впечатление? То-то еще будет, вот увидишь!

– Будем откровенны, – признал господин Летелье. – Ты – с вчерашнего утра, я – с утра сегодняшнего, разве мы сами думаем о чем-то другом?

– Какая глупость!

Глава 7

Ожидание и прибытие подкрепления

На следующее утро, в девять часов, все, как обычно, собрались в столовой Мирастеля. Были там и господин Монбардо с супругой; необходимость возвращения в опустевший Артемар повергла их в такой ужас, что госпожа Аркедув разместила всех у себя до новых распоряжений.

Скверная ночь. Крайняя усталость и тревога не дали уснуть никому. Дождь никак не кончался. Они проклинали его за то, что пошел слишком поздно, если бы он начался накануне, на влажной земле отпечатались бы следы. Никаких новостей. Робер Коллен так и не вернулся, герцог д’Аньес еще не приехал, а почтальон пока не принес мсье Летелье письмо с требованиями похитителей, которого тот так ждал – на которое так надеялся!

Много говорили – из страха, что молчание оставит слишком широкий простор для фантазий. Госпожа Летелье, помимо печали, испытывала глубокую досаду оттого, что Мария-Тереза исчезла в ту самую минуту, когда герцог д’Аньес изволил просить о чести стать ее зятем. Она горячилась, рыдала и повторяла в отчаянии, к коему примешивалась злоба:

– Я бы предпочла… Ох! Я бы предпочла выдать ее замуж за того турка, чем оставаться в неведении о том, что с ней сейчас…

И она принималась рыдать, прежде чем изречь другие сумасбродства.

Максим, обеспокоенный затянувшимся отсутствием Робера и уязвленный единодушным безразличием по отношению к такой преданности, удалился в свою лабораторию, где он мог хоть немного побыть в тишине. Но рыбки в аквариумах его больше не интересовали. Океанография его утомляла. Кисти и краски действовали на него так же, как конфеты на детей, когда им не хочется сладкого. Максим прошелся рассеянным взглядом по коробкам из его коллекции, что висели на стенах ротонды, и проникся презрением к себе за то, что когда-то их ценил.

В них, однако же, содержались любопытные вещицы. Некогда он развлекался тем, что ловил всевозможных животных, форма и цвет которых совпадали с формой и цветом среды их обитания, да так точно, что враги не способны были их заметить. Гонялся он и за теми зверушками, что изо всех сил стараются походить на других животных – либо для того, чтобы пугать противников, либо ради того, чтобы усыпить бдительность своих жертв. Одним словом, это была коллекция миметизмов.

Желая понизить градус своего беспокойства, Максим попытался вспомнить самые сложные из этих наивных охот, когда животные прятались с таким совершенством, что сам факт их поимки был сродни чуду. И он с грустью припоминал, с какой радостью накрывал стеклянным колпаком какого-нибудь незнакомого зверька, буквально сливавшегося то с веткой, то с листом, а то и с камнем. Сколько раз, чтобы порадовать его, отправлялась на поиск миметизмов Мария-Тереза!.. Бедная дорогая сестричка!..

Ну уж нет! Уединение и бездействие определенно ничего не дадут! Уж лучше застегнуть гетры и отправиться на помощь Роберу.

Предупредив господина Летелье, Максим ушел в горы.

Дождь прекратился.

В Мирастеле ждали, но время тянулось столь медленно, что это приводило в отчаяние. Господин Летелье расхаживал взад и вперед по коридорам замка и садовым аллеям. Господин и госпожа Монбардо пытались читать газеты, в которых случившееся описывалось абсолютно не так, как все было на самом деле.

Что до госпожи Летелье, то она поднялась в комнату дочери вместе с госпожой Аркедув, и первая старалась представить Марию-Терезу в окружении ее личных вещей, тогда как вторая с нежностью вдыхала стоявший там цветочный аромат. В дверь то и дело звонили посетители, оставляя карточки с выражениями сочувствия. Приняли в то утро лишь мадемуазель Бараден, единственную родственницу Фабианы Монбардо-д’Арвьер. Всю свою печаль она излила в изобиловавшей банальностями длинной тираде, чем лишь усугубила всеобщее подавленное состояние.

В четыре часа господин Летелье, карауливший на террасе, где он дожидался прибытия, по воздуху или по земле, герцога д’Аньеса, услышал голос Максима, окликнувшего его из окна лаборатории. Рядом с Максимом стоял Робер.

Господин Летелье поспешил к ним.

– Мой друг, мой дорогой друг! – воскликнул он, заметив, что секретарь буквально валится с ног от усталости.

Робер остановил его:

– Я провел на Коломбье ночь и утро, но не жалейте меня: в том месте, где я был, пролились лишь две-три капли дождя… И все не так плохо, как можно было ожидать.

– Вам что-то известно!

Робер и Максим переглянулись.

– Да, папа, есть новости. Но мы хотели сообщить их лишь вам одному, потому что, если их узнают другие, они не успокоятся, пока не вытянут из нас все мельчайшие детали. А мы убеждены, что лучше не описывать то, что обнаружил Робер.

– Но почему?

– О! Успокойтесь: в его находке нет ничего ужасного! Напротив: она дает нам важный козырь. Но мы бы предпочли, Робер и я, чтобы вы увидели все своими глазами, а потом мы обменялись бы впечатлениями. Вы же знаете, сколь тенденциозен порой бывает даже самый нейтральный рассказ, ведь говорящий, выбирая те или иные слова, невольно высказывает свое мнение. Любая фраза – это суждение, каким бы беспристрастным оно ни казалось. Здесь же речь идет об улике столь необычной, необъяснимой, о проблеме столь трудной, что совершенно необходимо собрать как можно больше независимых мнений на этот счет.

– Хорошо. Но вы можете сопроводить меня сейчас же…

– Это на вершине горы Коломбье, – сказал Робер. – Мы отправимся туда завтра вместе с полицией. Я думал, она уже здесь.

– Франсуа д’Аньес еще не приехал? – удивился Максим. – Просто поразительно!

Господина Летелье вырвал из раздумий, в которые его погрузил этот разговор, рев приближающегося автомобиля.

Подойдя к окну, он увидел гоночную машину, несущуюся по дороге со скоростью ракеты. В треске ружейной пальбы, нарастающем грохоте пулеметных очередей, она шла на штурм аппарели. Она подпрыгивала; она зигзагами поднималась по склону даже быстрее, чем с него сходит лавина; она безумно, с неудержимым рычанием скользила на виражах. Сквозь брызги грязи, разлетавшиеся во все стороны из-под ее колес, среди чемоданов и запасных покрышек, в ней можно было различить четырех мужчин в прорезиненных плащах, непонятно каким образом разместившихся на двух ее ковшеобразных сиденьях.

Господин Летелье замер на месте от восхищения. Каждый поворот был сродни фигуре высшего пилотажа. Последний герцог д’Аньес преодолел на двух колесах. Спустя мгновение неистовый треск мотора заполнил грабовую аллею, и дымящийся, запачканный грязью стальной монстр остановился перед монументальной каменной лестницей.

Господин Летелье спустился навстречу вновь прибывшим.

Избавившись от непромокаемого плаща и зюйдвестки, которые придавали ему вид морского волка, появился герцог д’Аньес – стройный, грациозный. Напрасно в лицо ему хлестал ливень и дул ветер: он был так молод и хорош собой, что походил на прекрасного принца, с которым только что стряслось что-то ужасное.

Он объяснил свою задержку:

– Я хотел выехать еще вчера, как только получил ваше сообщение, мсье. Но префект полиции настоял на том, чтобы со мной отправился один из его подчиненных, который освободился лишь сегодня. Позвольте представить вам господина Гарана и господина Тибюрса.

Господин Летелье протянул руку двум мужчинам. Первый пожал ее проворно и крепко. Но второй, должно быть, принадлежал к какому-то тайному обществу, так как он едва коснулся ладони и пальцев астронома. Это было почти неприлично.

Смутившись, господин Летелье провел путников в свой кабинет.

Там он, не теряя ни секунды, рассказал им все, что знал об этом ужасном происшествии, включая разговор, который состоялся у него с Максимом и Робером. Его выслушали в благоговейном молчании, однако же, когда он начал высказывать гипотезы, один из незнакомцев, господин Гаран, его прервал.

Это был субъект средней дородности и воинственного вида, со смуглой кожей, синеватыми щеками и коротко подстриженными волосами с проседью. Черные усы, казавшиеся угрожающими и непомерно большими, напоминали рога бизона. Густые и столь же черные брови походили на еще одни усы, выросшие не там, где надо. И вся эта украшавшая его лицо растительность то и дело норовила взметнуться вверх, к небу.

– Простите, – сказал он, – если здесь я вас остановлю. Но нам в префектуре известна история случившихся в Бюже грабежей, и по пути сюда я рассказал о них этим господам. Что до предположений, которые могли прийти вам в голову, то я предпочел бы их не знать. Позвольте мне прежде составить собственное мнение о том, как обстоит дело. Вот побываем на горе Гран-Коломбье, тогда уж все и обсудим. Это метод, достойный во всех отношениях, скажу я вам.

– Прощу прощения, совсем забыл, – спохватился герцог д’Аньес, – мсье Гаран – инспектор сыскной полиции.

Господин Летелье, которому не терпелось начать действовать, указал на другого незнакомца, поглощенного осмотром комнаты, и спросил у господина Гарана:

– Ваш коллега разделяет ваше мнение?

Полицейский улыбнулся из-под рогатых усов:

– Этот господин не является моим коллегой… Я не имею чести…

– Тибюрс – один из моих друзей, – пояснил герцог д’Аньес, заметив замешательство. – Он может оказаться нам полезным… да… в самом деле полезным… Это наш с Максимом старый товарищ по пансиону.

Облаченный в макферлейн[33] в крупную клетку, этот бледный, гладко выбритый молодой человек с постоянно приоткрытым алым ртом, выделявшимся на его лице, как томат на белом сыре, с круглыми глазами и словно выточенными из мрамора классическими чертами – этот молодой человек, повторюсь, являл собой совершенный образец англомана.

Он, несомненно, превратился бы в приятного маленького француза, всего лишь отрастив светлую бородку и растянув свои ярко-алые губы в улыбке, которая так на них и просилась. Возможно даже, одетый как вы или я, Тибюрс ничем бы от вас или меня и не отличался.

Однако же вот: Тибюрс изображал англичанина. Галльскую выправку он прятал под лондонскими тканями, парижскую физиономию скрывал под британской маской. Потому-то, вместо того чтобы походить на лорда, он больше напоминал клоуна, играющего эту роль.

– Мой друг, – продолжал герцог д’Аньес, – он…

– Я – шерлокист, и ничего более.

Господин Летелье вытаращил на него глаза.

– Простите?

Глава 8

Тибюрс

Сохраняя полнейшее хладнокровие, Тибюрс прямо посмотрел на собеседника.

– Я сказал, что я – шерлокист, – повторил он, но тут же покраснел так сильно, что цвет лица сравнялся с губами. – Говорят же: карлист, к примеру; вот и я – шерлокист.

В эту минуту господин Гаран мог бы служить аллегорией иронии, господин д’Аньес – раздражения, а господин Летелье – растерянности. Заметив это, Тибюрс промолвил:

– Вы ведь, мсье, конечно, слышали о Шерлоке Холмсе?

– Э-э-э… Уж не родственник ли он этой Августы Холмс, музыкантши?

– Никоим образом. Шерлок Холмс – тоже виртуоз, но виртуоз сыска. Это гениальный детектив, о невероятных приключениях которого рассказал сэр Артур Конан Дойл…

– Э! Мсье, к черту романы – мне сейчас не до них! И плевать я хотел на вашего Шайлока Хермса!

– Шерлока, – поправил его Тибюрс, – Шерлока Холмса. – И он продолжал, ничуть не смутившись: – Так вот, мсье, я являю собой живого соперника этого воображаемого героя и применяю к сложным ситуациям реальной жизни его несравненный метод.

Герцог д’Аньес, заметив, что господин Летелье раздражается все больше и больше, робко произнес:

– Я убежден… в самом деле… что Тибюрс нам очень поможет.

– Уделите мне несколько секунд, – сказал Тибюрс. – Если вы мне не верите, то лишь потому, что недостаточно осведомлены. Позвольте объяснить… Видите ли, мсье, я осознал свое призвание, еще когда изучал философию, но не в один из тех дней, когда корпел над трудами высокочтимых схоластиков, а в один из тех вечеров, когда читал притчу Вольтера «Задиг, или Судьба». В ней, мсье, есть один отрывок, который можно считать прототипом всех полицейских расследований: в нем Задиг, никогда не видевший собачку царицы, поразительно точно описывает ее первому евнуху, исходя лишь из тех следов, которые она мимоходом оставила в небольшой рощице. Это чтение открыло мне глаза, и я решил развивать в себе проницательность, которой – скажу без ложной скромности – я обделен не был. Какое-то время спустя в руки мне попали рассказы Эдгара По; я был очарован прозорливым умом сыщика Дюпена. Наконец, в последние годы, после «Убийства на улице Морг», «Похищенного письма», «Тайны Мари Роже», в литературе возникло целое направление детективных романов, и призвание мое стало вырисовываться все четче и четче. По правде сказать, Шерлок Холмс определяет это литературное направление, как Наполеон определяет историю своей эпохи, но каждое из этих произведений, однако же, имеет свое значение и является настольной книгой охотника за неведомым. Их совокупность, дополненная несколькими трактатами по логике, составляет библиотеку сыщика-любителя – и эта библиотека, мсье, всегда со мной.

Произнося эти слова, Тибюрс открыл чемодан, который скрывался под полами его макферлейна, и извлек из его глубин множество основательно переплетенных фолиантов. Он выложил их, один за другим, на стол, придвигая к Аристотелю Мориса Леблана, к Марку Твену – Стюарта Милля, к Гегелю – Гастона Леру, к Конан Дойлу – Кондильяка; располагая по соседству с тремя первыми томами «Зрителя» «Аромат дамы в черном» и «Приключения Арсена Люпена» – с «Индуктивной и дедуктивной логикой».

– Вот мои учителя, – сказал он с торжественным жестом. – Но не думайте, что я только тем и занимаюсь, что изучаю эти книги. Я усердно работаю и над собой, мсье, и над тем, чтобы приобрести разносторонние знания великого Шерлока. Я откладываю учебник по алгебре, столярному ремеслу, медицине или животноводству, лишь когда надо бежать в гимнастический или фехтовальный зал, в боксерский клуб или манеж; и каникулы мои всегда проходят под знаком прикладной логики: я перехожу от принципов к практике, от теории к работе на месте… Ну, что вы на это скажете?.. С удовлетворением вижу, мсье, что вы готовы отказаться от своего первого впечатления. Говорю же вам: я найду вашу дочь, не волнуйтесь. Так и быть, сейчас я окончательно развею ваши сомнения!

С этими словами Тибюрс плюхнулся на диван, скрестил ноги, уставился в угол потолка, немного погрыз ногти и быстро, с некоторой небрежностью, провозгласил резким и бесцветным голосом, точно как актер Жемье, игравший Шерлока Холмса:

– Мсье, у вас есть собака породы грифон Булье, длинношерстный, как ее принято называть. Но вы не охотник, поэтому для вас она скорее домашний питомец. Да, вы не охотник, но пианист. И даже очень хороший пианист или по крайней мере полагаете, что таковым являетесь. Добавлю, что вы служили в кавалерии, что обычно вы носите монокль и что одно из ваших любимых занятий – стрельба по мишеням. Тсс! Прошу меня не перебивать.

И, не переставая смотреть в потолок, он продолжал:

– На брюках, в самом низу, у вас шерсть, и шерсть эта принадлежит либо резвой породы собаке, либо козе. Однако же не в наших обычаях укладывать у себя в ногах коз. Стало быть… Вывод можете сделать сами. С другой стороны, я знаю, что в силу ваших занятий у вас нет времени для охоты, из чего я заключаю, что собака, несмотря на породу, для вас скорее компаньон. Вы играете на фортепьяно; да. Пожимая руку, я ощутил на кончиках ваших пальцев профессиональные мозоли пианистов. Они сказали мне о том, что вы много играете. Однако же человек вашего возраста или вашего ума не смог бы проявить столько усидчивости в искусстве столь деликатном, не будь он виртуозом или не полагая себя таковым. Памятуя об Энгре и его скрипке[34], осмелюсь утверждать, что гениальность в астрономии не мешает вам быть и талантливым пианистом. Вы служили в кавалерии, так как ходите, расставляя ноги в стороны, и спускаетесь по лестнице так, будто опасаетесь зацепиться шпорами за ступени. Стало быть, вы привыкли к лошадям. И это давняя привычка, так как в Париже вы верхом не ездите. В годы бедной и трудовой молодости брать уроки верховой езды вы позволить себе не могли, значит освоили это искусство на службе. Тишина, прошу вас. Вы носите монокль. Несомненно. Я заметил след под бровью. Из-за стрельбы из пистолета или карабина вы имеете обыкновение прищуривать левый глаз, когда на что-то смотрите: он чуть меньше, чем правый, и мелкие морщинки вокруг, так называемые гусиные лапки, слева более выражены, нежели справа. Вы не охотитесь, из чего следует, что вы стреляете по мишеням. Всё. Я закончил.

– И похоже, весьма собой довольны! – воскликнул Гаран насмешливым тоном.

Но господин Летелье не был расположен к шуткам. Не говоря ни слова, он вытащил откуда-то из-под стола меховой мешочек для согревания ног и бросил на середину комнаты.

– Вот грифон Булье длинношерстный, – сказал он.

Затем он открыл шкаф и указал на пишущую машинку:

– Вот фортепьяно.

Из ящика он вытащил лупу часовщика, вставил ее под правую надбровную дугу и резким тоном добавил:

– Вот монокль.

Наконец, он предъявил фотографию, на которой был запечатлен в привычной для него позе: правый глаз – у окуляра меридианного круга, левый глаз прикрыт, как и у всех астрономов во время наблюдений.

– А вот карабин или пистолет, – прохрипел он раздраженно. – Что до кавалерии, то я не знаю, что вы хотели этим сказать. Быть может, у меня и кривые ноги, но я никогда не сидел на лошади. А теперь, мой юный друг, позвольте мне заметить, что, для того чтобы выставить себя глупцом, вы неудачно выбрали время и место и что, если бы у нас было принято гадать по полету канареек[35], счастливых предзнаменований от вас мы бы в жизни не дождались. Это всё. Я закончил.

При последнем весьма нелестном сравнении господин Гаран громко расхохотался. Но едва господин Летелье в порыве гнева произнес эту тираду, как тут же пожалел о содеянном. Тибюрс теперь уже не пытался подражать Шерлоку Холмсу. Позеленевший и сконфуженный, он дрожащим голосом бормотал неразборчивые извинения. Он выглядел таким огорченным, что астроном, проникшись жалостью, поспешил добавить:

– В конце концов, всем нам свойственно иногда ошибаться… Как знать, быть может, завтра вам повезет больше… Простите мне эту вспышку. А теперь я прикажу проводить вас в ваши комнаты.

Он позвонил. Появился слуга. Но герцог д’Аньес задержался после ухода своих спутников.

– Я хотел бы с вами поговорить, – сказал он мсье Летелье. – Прежде всего, мсье, простите меня за Тибюрса. Я привез его вот почему. Тибюрс – мой друг еще с коллежа. Я знаю его много лет и все эти годы был свидетелем его доброты, великодушия, и лишь в последние месяцы он стал совершать глупости. Это самая надежная, самая преданная, самая… наивная… из собачек. Тем не менее даже эти его качества не послужили бы достаточным основанием привезти его в Мирастель, если бы не одно обстоятельство: Тибюрс был со мной, когда я получил ваше сообщение. Потрясенный столь ошеломляющей новостью, узнав разом и об исчезновении мадемуазель Марии-Терезы, и о вашем подразумеваемом согласии на наш брак (раз уж вы попросили меня о помощи), я на какое-то мгновение растерялся – как-никак я получил согласие, но однако же потерял невесту!

– Простите, простите, но…

– Секунду. Тем временем, мсье, Тибюрс мне поклялся, что он найдет мадемуазель Марию-Терезу. Я пребывал в таком замешательстве, что позабыл обо всех тех промашках, которые допускал ранее этот псевдо-Шерлок… «Ах! – сказал я ему. – Найдешь Марию-Терезу – проси у меня все, что хочешь!» И я тотчас же понял, какую глупость совершил… Дело в том, мсье, что вот уже два года, как Тибюрс любит мою сестру, и Жанна тоже любит его. Конечно, если бы это зависело только от меня, они бы давно уже поженились, так как я не знаю людей более достойных, чем Тибюрс и Жанна. С другой стороны, вам известно, что моя сестричка не очень хороша собой…

Стало быть, Тибюрс, который располагает колоссальным состоянием, намерен на ней жениться не ради приданого… Короче говоря, все были бы только счастливы…

– Так в чем же дело? – спросил господин Летелье.

– А в том, мсье, что я вспоминаю моего покойного отца, герцога Оливье, мою покойную мать, урожденную д’Этраг де Сент-Аверпон, и всех моих предков. Не будут ли они страдать, там, на небесах, из-за того, что представительница рода Аньес выйдет замуж за простолюдина?

– Что об этом думает мадемуазель д’Аньес?

– Моя сестра полагается на мнение главы семьи, то есть на мое. В наших домах подобные решения не обсуждаются… Вот только… гм… когда Тибюрс мне сказал: «Отдашь ли ты мне мадемуазель Жанну в обмен на мадемуазель Марию-Терезу?» – мне подумалось, что моим предкам, покоящимся в могилах, вряд ли есть до этого дело… и я ответил: «Да. Отыщи Марию-Терезу, и Жанна станет твоей женой». Час спустя, после посещения префектуры полиции, я сам поразился своему сумасбродству. Как мне хотелось вернуть обещание и не брать с собой бесполезного Тибюрса! Но я уже не имел на это права. Хоть я и убежден в его бездарности, теперь я должен облегчить ему задачу, в случае успешного выполнения которой в соответствии с данной мною клятвой он будет вознагражден!

– Теперь я понимаю, почему он был так расстроен! Бедный юноша! Жаль, что он не очень смышлен, этот господин Тибюрс; он бы обязательно нашел Марию-Терезу. Когда тобой движет такой мотив, можно добиться чего угодно! Любовь!

– Да, мсье, любовь! Если вы измеряете шансы на успех силой любви, тогда уж мою невесту должен отыскать я сам, не так ли?

– Гм… вашу невесту… Дело в том… Послушайте… Я был немного не в себе, когда посылал телеграмму… Есть и другой молодой человек, который, соперничая с вами, просил руки моей дочери… Признаюсь вам, что касается меня… гм… В общем, она сама сделает выбор. Она будет свободна выбирать между вами и господином Робером Колленом… Но по правде говоря, я уверен, что тот, кто ее найдет…

– Но, мсье, – воскликнул герцог д’Аньес, совершенно озадаченный, – разве вы не знаете, что наше чувство взаимно?

– Впервые об этом слышу, мсье.

– Надо же! Но… мне казалось, все об этом знают…

«Определенно, – сказал себе господин Летелье, – я слишком долго жил среди звезд».

Глава 9

На вершине горы Коломбье

В критические минуты каждый вновь прибывший кажется спасителем. Женщины и господин Монбардо встретили господ д’Аньеса, Тибюрса и Гарана как посланцев небесных. Вероятно, Максим и Робер тоже разделили бы их чувство, если бы первый не был однокашником простодушного Тибюрса, а присутствие герцога д’Аньеса могло пробудить в Робере что-либо, помимо ревности.

По совету господина Гарана в этот вечер все воздержались от любых догадок относительно места исчезновения, ограничившись приготовлениями к завтрашней экспедиции на хранившую тайну вершину горы Коломбье.

К моменту отхода ко сну горячая надежда, вспыхнувшая с прибытием профессиональных сыщиков, уже едва теплилась в душе обитателей Мирастеля. Тибюрс показал себя совершеннейшим глупцом, а Гаран, несмотря на звание капитана и штатское платье, мыслил как самый обычный полицейский. Однако некоторые усмотрели глубокий смысл в его продолжительном и загадочном отсутствии незадолго до ужина, но рассудительно ни о чем не расспрашивали.

Выступить решено было с восходом солнца.

Гаран вот уже с час как не находил себе места, когда наконец забрезжил рассвет. Пришлось одолжить ему пальто, трость и гамаши, так как он ничего с собой не привез. Тибюрс заставил себя ждать. Он появился, стуча подбитыми гвоздями ботинками и гремя самыми разнообразными предметами, так что все смогли оценить его экипировку: походную обувь, альпеншток, капюшон, тирольскую шляпу и целую кучу сумок, сумочек, футляров, чехлов, ножен и рюкзаков, которые свисали с него – и спереди, и с боков, и сзади, – словно гроздья экзотических фруктов.

Господин Летелье лишь пожал плечами.

Госпожа Аркедув и ее дочери благоразумно решили не покидать Мирастель. Совершенно изможденные – за два дня постаревшие на два года, – они провожали автомобили, выехавшие с первыми лучами солнца.

Экспедиция состояла из семи человек.

После Дона Гаран попросил показать ему тот перекресток, на котором Мария-Тереза встретилась с Анри и Фабианой Монбардо. В Вирьё-ле-Пти инспектор вновь расспросил хозяйку постоялого двора, которая в точности повторила свои слова.

Затем они уже пешим ходом двинулись по тропе, ведущей в горы, и вскоре прошли то место, где Анри спрятал сумку трактирщицы, место, где терялся след пропавшей троицы.

После полуторачасового подъема через зеленеющие леса, во время которого узкая дорожка обогнула множество великолепных лощин и протянула свою ленту через несчетное число пастбищ, не менее живописных, чем самые красивые лужайки, они заметили тройной горб горы Гран-Коломбье. За трое суток три снежные шапки немного просели. Гигантский крест, видневшийся вдали, казался крошечным; над ним парили орлы, выписывая свои медленные спирали. Восхождение на вершину, проходившее под руководством Робера, вышло тяжелым и утомительным. Склон, становившийся все более крутым, казался штурмующим его мужчинам бесконечной стеной; по мере того как стирались подошвы, ноги проскальзывали все чаще и чаще.

Тибюрс тяжело дышал. Постепенно он отказывался то от одних, то от других предметов своей амуниции, но, обутый в подбитые круглыми гвоздями ботинки, то и дело терял равновесие, так что спутникам приходилось в буквальном смысле тянуть его за собой. Сильный ветер, гулявший по склону, унес его тирольскую шляпу. Когда шерлокист останавливался, то не осмеливался бросить взгляд назад по причине головокружения и таким образом лишал себя возможности увидеть расстилавшееся далеко внизу величественное плато Вальромей и лилипутские крыши Вирьё-ле-Пти.

Господин Монбардо и господин Летелье, охваченные жгучим любопытством, крепко сжимали губы, чтобы прежде времени не засыпать Максима и Робера вопросами.

Последний, уйдя далеко вперед – серьезность ситуации пробудила в нем расторопность, – достиг края белого покрова и остановился. Сновавшие по вершине горы орлы взмыли ввысь. Было слышно, как искрится под солнечными лучами снег. Вверху, метрах в пятидесяти, со свистом носился вокруг креста ветер.

– Ах! – воскликнул господин Монбардо. – Здесь на снегу отпечатки обуви!

– Постарайтесь не наследить! – посоветовал Максим. – Обходите их стороной.

Робер поправил очки и заговорил:

– Здесь мы вновь выходим на след тех, кого искали. Наверняка они поднялись сюда тем же путем, что и мы сейчас. Конечной целью их променада был установленный на Коломбье крест. Они стали первыми, кто прошел в этом году по традиционному маршруту, и на снегу, в отличие от сухой земли, травы или скал, их следы сохранились.

– Вы уверены, что это были они? – спросил Гаран.

– Абсолютно. Послушайте меня и посмотрите. Перед нами три параллельные дорожки следов, которые нарушают цельность снежного покрова примерно в трех метрах одна от другой и поднимаются к вершине. Следы эти свежие и оставленные в один день, так как вследствие таяния снега их форма слегка и одинаково изменилась. К тому же именно такую – трехметровую – дистанцию обычно держат между собой партнеры по восхождению, мы сами поднимались сюда именно так. Стало быть, три человека пришли сюда вместе и совсем недавно… Левая цепочка следов явно была оставлена господином Анри Монбардо. Сразу видно, что это отпечатки мужских ботинок – походных ботинок, большого размера и подбитых гвоздями, как того требуют прогулки в горах. Две другие дорожки следов оставлены женскими ботинками. Но у дамы, шедшей по средней тропе, башмаки были крепкие, с плоской подошвой, снабженные шипами, тогда как на правой дорожке отчетливо видны контуры легких сапожек с каблуком, похожих на те, что носили во времена Людовика XV. Именно такие следы и должна была оставить обувь нашей пропавшей троицы, но и это еще не все. Видите эти небольшие круглые вмятины, которые сопровождают каждую дорожку и гораздо более отчетливы для двух левых, нежели для правой? С одной стороны, это ямочки, оставленные окованными железом тростями, а с другой – небольшие дырочки, проделанные зонтиком от солнца или дождя. Кроме того, за правой дорожкой тянется особый след. Такое впечатление, что снег подметали…

– Черт возьми! Это юбка! Длинная юбка моей дочери! – воскликнул господин Летелье.

– Заметьте: вы сами это сказали, господин Летелье.

– Очень хорошо, – одобрительно произнес Гаран.

– Очень хорошо! – согласился Тибюрс, широко разинув рот от изумления.

– Великолепное открытие, – продолжал инспектор. – Направление следов послужит нам ориентиром на выходе из зоны снежного покрова. Обойдем вершину горы, следуя вдоль кромки снега, и мы неизбежно на них наткнемся. Нет нужды отмораживать себе ноги, идя по следам.

– Превосходно! – воскликнул Робер. – Именно так, слово в слово, я и рассуждал.

Гуськом они двинулись вдоль кромки ослепительного снежного покрова, обогнули круглый холм и вышли к противоположной стороне горы, смотрящей на Альпы.

Гора Монблан возвышалась над бескрайним горизонтом, поблескивая среди облаков. С этой стороны взгляд в простирающуюся внизу бездну вызывал еще большее головокружение. На самом дне глубокой долины неподвижной и ничтожной казалась Рона, а люди походили на микроскопические точки.

– Глядите-ка! Снова следы! Но вот поднимаются они или спускаются?..

– Не обращайте внимания, – ответил мсье Монбардо Робер. – Это мои и Максима… Вы сейчас все поймете. Вчера мы спустились вниз по собственным следам, чтобы не наделать лишних дорожек.

Они продолжили идти по кромке снега, обходя, таким образом, кругом крест, который по-прежнему находился высоко над ними, так что видна была лишь его верхняя часть.

Однако же вышло так, что уже через десять минут, пройдя весь периметр заснеженной оконечности горы и не обнаружив никаких спускающихся следов, они вышли к тому месту, с которого начался их обход

– Они остались наверху! – одновременно воскликнули господин Монбардо и господин Летелье.

Отсвечивающий снег лишь подчеркивал их бледность.

– Ну конечно! – поддержал их Тибюрс. – Раз они не спускались, значит все еще находятся наверху!

Господин Летелье пошатнулся:

– Робер, друг мой, почему вы скрыли от нас…

– Давайте поднимемся, – сказал секретарь. – Вот только сделаем небольшой крюк, чтобы три эти дорожки следов остались отдельными и отчетливыми.

Вершину Гран-Коломбье никак не назовешь просторной.

Ее узкая полоска имеет чуть менее двух метров в ширину и около тридцати в длину. Господин Монбардо, который карабкался вверх с каким-то неистовством, завершил подъем первым и замер в паре шагов от креста, от удивления утратив дар речи.

Там, где его воображение уже рисовало трупы сына, невестки и племянницы, не было никого. Ничего.

Ничего? Да нет, почему же?

– Трость Анри! Его трость, сломанная! Она сломана!

– Не прикасайтесь к ней! – издалека прокричал Максим. – Это самое главное, не вздумайте к ней прикасаться!

– Но следы? Следы?.. – вопрошал господин Летелье. – Должны же следы… Ох! Это уж слишком!

Действительно, это было уж слишком.

Три дорожки поднимались к вершине, но там вдруг прерывались. Исчезнувшие определенно взошли на Коломбье, но с горы не спускались, и тем не менее их нигде не было.

Максим, видя, что его отец и дядя не способны рассуждать здраво, взялся изложить им ситуацию, проанализировать ее для них и высказать соображения, которые у него возникли.

– Ну же! – сказал он. – Немного внимания и спокойствия. Рассмотрим, что мы имеем, и начнем со следов, оставленных у кромки снега.

Они продолжают восхождение, идя сперва параллельно; затем две боковые дорожки слегка отклоняются от средней; так что, достигнув вершины, Фабиана оказывается в метре слева от креста, Анри – в пяти метрах от Фабианы по левую ее руку, а Мария-Тереза – в шести метрах от нее справа. Тут наши путники остановились, чтобы насладиться панорамой; каждая дорожка, по сути, являет нам одно и то же легкое топтание на месте, одно и то же наслоение одних отпечатков ног на другие, и мы видим отчетливые вмятины на земле, оставленные тростями и зонтиком. Все указывает на короткую остановку. Но на этом сходство между этими тремя цепочками следов и заканчивается. Фактически следы Анри резко обрываются именно на этом безмятежном и обычном топтании отдыхающего туриста, что заводит нас в тупик.

Дорожка, оставленная Фабианой, выглядит совсем иначе. Мы обнаружили отходящие от того места, где она стояла, четыре следа, направляющиеся к Анри. И это все. Второй тупик. Заметим, однако, по поводу этих следов, что расстояние между ними довольно большое. Моя кузина Фабиана, должно быть, бежала, когда делала эти четыре шага… бежала к мужу… И вот еще что: на том месте, где она неподвижно стояла, мы обнаружили более глубокий, нежели другие, отпечаток ботинка, что свидетельствует о резком старте вследствие некоего энергичного порыва.

Следы Марии-Терезы – те, что справа, – более сложные. Сойдя с того места, где она стояла, она направилась к кресту, но внезапно в метре от него резко свернула вправо и со всех ног побежала к тому склону, что спускается к Роне. Мы насчитали шесть отпечатков; это были настоящие прыжки. Что мы имеем: отчаянный бег по опасному склону, внезапно оборвавшийся на шестом шаге. Снова тупик…

Стало быть, в какой-то момент Фабиана и Мария-Тереза устремились в одном и том же направлении, Фабиана побежала к Анри, а Мария-Тереза – к Фабиане и Анри. Неизвестная причина помешала добраться до мужа первой и вынудила повернуть обратно вторую. Судя по всему, именно по этой причине все трое и исчезли.

– Они, разумеется, отбивались, – сказал господин Монбардо. – Эта сломанная трость… Это трость Анри, здесь не может быть никаких сомнений… Она мне знакома.

– Не так важно, трость ли это господина Анри или какая-то другая, – ответил Робер, – главное, что это именно та трость, которая была у господина Анри при себе в субботу. Ее железный наконечник оставил на снегу те вмятины, что были обнаружены нами слева.

– Чего я не понимаю, – пробормотал Тибюрс, – так это почему она оказалась так далеко от следов господина Анри Монбардо…

– А! Вот именно, – продолжал Робер. – Господа, прошу вас отметить местонахождение трости, а именно – рядом с крестом, между уходящими вверх следами госпожи Анри Монбардо и резко отклонившимися в сторону следами мадемуазель Летелье, то есть примерно в семи с половиной метрах от того места, где стоял – спокойно стоял, я настаиваю, – господин Анри.

– Он бросил ее оттуда? – предположил господин Монбардо.

– Нет. Я об этом думал. Это невозможно. Так как тогда бы он бросил ее в направлении женщин, рискуя попасть в них, а ваш сын не из тех, кто может настолько потерять голову.

– Но кто вам сказал, – возразил Гаран, – что женщины находились там, когда трость была брошена? Быть может, они уже покинули свое место…

– Что ж, давайте с этим разберемся. Я утверждаю, что они стояли на своих местах, тогда как господин Анри находился на своем с этой самой тростью в руках – вот здесь, на снегу, вмятины от ее наконечника, – так как, именно направляясь к нему, они и оставили эти следы, первая цепочка которых обрывается резко, а вторая отклоняется в сторону, прежде чем прерваться не менее внезапно. Но я утверждаю также и то, что господин Анри не бросал трость с того места, где стоял, во-первых, потому, что мог ранить спутниц, во-вторых, потому, что на снегу вокруг упавшей трости мы не видим пути ее скольжения, что доказывает: трость падала на землю не под острым углом, а вертикально. Следовательно, она была брошена откуда-то сверху.

Тибюрс, кусая алые губы, прервал его:

– Господин Анри Монбардо мог подбросить ее в воздух, и тогда бы она упала…

– Да нет же, мсье. Прежде всего, повторюсь, он бы не решился на столь опасный для его спутниц бросок. И потом, посмотрите на трещину. Такой надлом мог произойти только вследствие сильного удара, и определенно тот, кто сломал трость, держал ее обеими руками. Подобные усилия со стороны человека требуют какой-нибудь точки опоры или по крайней мере устойчивости. Однако же вы не найдете здесь других следов, кроме следов господина Анри…

Эта трость была сломана между тем местом, где стоял господин Анри, и тем, где она упала в снег, который обрисовал ее форму, словно футляр. И если мы приглядимся к ней получше, то увидим, что трещина, которая идет практически под прямым углом, могла образоваться лишь в результате мощного удара по чему-то очень твердому. Хотел бы обратить ваше внимание на то, что крест представляет собой деревянный каркас, обитый покрашенным в белый цвет листовым железом, округлой формы вверху, прямоугольной внизу. Следовательно, можно было бы предположить, что трость сломалась от удара об один из углов нижней части этой конструкции. Однако же это не так. На этом железном кожухе нет ни единой вмятины, а на самой трости – ни малейшей частицы белой краски. Посмотрите сами. Это столь же верно, как дважды два – четыре… Но обо что же ее тогда сломали? О нечто такое, что было здесь и чего здесь теперь нет. И нечто такое, что находилось в подвешенном состоянии.

– Ну конечно! – насмешливо произнес инспектор.

– К чему вообще все эти запутанные рассуждения? – вопросил герцог д’Аньес. – Разве не ясно, что пропавших похитили при помощи воздушного шара?.. Дирижабля?..

– Или аэроплана! – добавил Тибюрс.

– Это вряд ли! – возразил герцог. – Не существует аэропланов ни столь совершенных, чтобы на лету успешно подхватить с земли сразу трех человек, ни столь мощных, чтобы транспортировать их затем куда-либо вместе с экипажем, без которого такой сложный трюк проделать было бы просто невозможно. Тогда как дирижабль…

– Похищены? Похищены? – бормотал себе под нос господин Летелье. – Но с какой целью? Если бы их похитили, мы бы уже получили новости, угрозы, предложения… Да мало ли что еще?..

– Это невозможно! – добавил господин Монбардо, поднимая глаза к небу.

– Это может быть только дирижабль, – заявил Тибюрс.

Но господин Монбардо указал на паривших над их головами орлов.

– Полноте, – промолвил он странным тоном, – с таким же успехом можно утверждать, что наших детей унесли эти огромные птицы!

Тибюрс весело гоготнул.

– Не смейтесь, – сказал Робер. – Сколь фантастичной ни кажется эта мысль, мне она тоже приходила в голову. Конечно, эта гипотеза неверна априори. Но она бы объяснила почти все. Так как дирижабль, мсье д’Аньес, видно еще издали, такая громадина не может не броситься в глаза. И если бы похитители приблизились на летательном аппарате, наши друзья пытались бы защититься и их следы на снегу указывали бы на отступление, чего мы не видим.

– Это правда, – согласился герцог.

– И напротив, орлы, они всегда парят над вершиной Коломбье! На них просто не обращаешь внимания!.. И могу поспорить, вы не сумеете определить на глаз размеры птицы, находящейся в небе, так как невозможно оценить, на какой она сейчас высоте. Нужно знать один из этих факторов, чтобы вывести из него другой, и если…

– Совершенно верно, мсье.

– …и если бы невероятных размеров орлы парили над тремя экскурсантами на высоте, скажем, в тысячу метров, те вполне могли принять их за обычных орлов, находящихся на расстоянии нескольких ружейных выстрелов. Установив это, допустим, что одна из этих химерических хищных птиц устремляется на господина Анри Монбардо, застает его врасплох и уносит. Госпожа Фабиана Монбардо бросается на помощь мужу. Но тут на нее налетает второй орел и утаскивает прочь. Мадемуазель Мария-Тереза, конечно, спешит на выручку кузине, но, завидев третьего орла, пытается спастись бегством, пока не…

– Замолчите! – шепнул ему господин Летелье, указав на господина Монбардо, у которого от испуга округлились глаза.

– Я просто хотел, чтобы вам был понятен ход моих мыслей, господин Монбардо. Успокойтесь, доктор, и простите меня. Это абсурдная и фантастическая гипотеза. Я изложил ее лишь для того, чтобы придать нашим рассуждениям наглядную форму… Впрочем, это предположение имело бы право на жизнь, если бы не история с тростью. Чтобы сломать такую, нужно иметь клюв столь несокрушимый, что он должен быть как минимум из бронзы, а ни бронзовых клювов, ни грифов, способных утащить семьдесят килограмм человеческой плоти, не существует.

Господин Монбардо вытер лоб и произнес хриплым голосом:

– Птицы… нет. Но… люди… летающие?.. Посмотрите туда, вниз. Сейсель, Англефор… И подумайте об украденной статуе и…

– Ах! Дядюшка! – воскликнул Максим. – Бога ради, не примешивайте эту мистификацию к свалившемуся на нас горю!

Но Робер заставил его замолчать:

– Вот еще одно фантастическое предположение, и тем не менее я обдумал и его тоже, так как полагаю: ничто не приводит нас к правде столь верно, как рассмотрение ложных гипотез. В науке иногда, как в грамматике, два отрицания равняются утверждению. Успокойтесь, доктор. Похитители людей, если мы имеем дело с похитителями, – это не воздушные сарваны… если мы имеем дело с сарванами. Воздушное похищение даже одного-единственного человека потребовало бы соучастия трех летающих преступников, обладающих силой (соразмерно их росту) самых могучих кондоров. То есть для совершения субботнего похищения нужны были бы девять сообщников. Однако же, если орлы, пусть и огромных размеров, могут остаться незамеченными по приведенным мною причинам, полет девяти орниантропов не заметить просто невозможно! Наши друзья разбежались бы при их приближении, но опять же: эти следы не свидетельствуют ни об отступлении, ни о бегстве перед нападением на господина Анри, который был атакован первым. Нет-нет, дирижабль, орлы, летающие люди – ничто из этого не может быть правдой.

Господин Монбардо сжал кулаки:

– Но тогда?.. Тогда что?.. Они же не улетучились!.. Не растворились в воздухе, как кусочки сахара в воде, полагаю!.. Не забрал же их, пораженных громом и молнией, дьявол!.. Не поднялись же они на небо, словно пророки, а?.. Тогда что? Что? Что?.. Это глупо, в конце-то концов!

Робер неопределенно пожал плечами:

– Нам здесь больше нечего делать.

– Простите! Снег будет продолжать таять, – возразил господин Летелье. – Зарисую-ка я все эти следы.

Услышав это, Тибюрс заявил, что он сделает кое-что получше: сфотографирует снег с верхушки креста. Но бесстрашный шерлокист переоценил свою ловкость. Он смог подняться лишь до средней поперечной балки, и заканчивать начатое за него пришлось Максиму, вспомнившему лазанье по мачтам и реям в военно-морской академии.

Пока тот сидел верхом на поперечинах огромного креста – казалось, предназначенного для распятия какого-нибудь титана, – инспектор попросил его посмотреть, нет ли на цинке или краске каких-либо отметин или царапин, которые могли бы появиться от соприкосновения с тросами.

– Ничего, – ответил Максим.

К несчастью, когда Тибюрс, вернувшись в Мирастель, захотел проявить эти драгоценные фотографии, он обнаружил, что забыл зарядить аппарат.

Глава 10

Совещание

В тот же вечер все участники поисковой экспедиции, собравшись в гостиной Мирастеля, держали совет.

Сломанная трость Анри Монбардо лежала на столе, в середине круга, тогда как госпожа д’Аркедув была снабжена планом следов, зафиксированных господином Летелье и нанесенных Максимом при помощи иглы на бумагу, чтобы его слепая бабушка пальцами могла нащупать каждый штрих этой удивительной и ужасной картины.

Господин Летелье написал подробный отчет об этом заседании (док. 197). Вот его краткое изложение:

Господин Гаран, не скрывая того, что определенное мнение у него уже практически сложилось, признал, однако, что дискуссия может оказаться полезной.

– Прежде чем задаться вопросом, – сказал он, – где исчезнувшие, кто их держит в плену и как их похитили, нужно узнать зачем.

Логика тем не менее подсказывала, что о «похищении» можно говорить, лишь исключив вероятность «добровольного исчезновения». Однако, последовательно рассмотрев жизненные обстоятельства всех троих пропавших, собравшиеся пришли к выводу, что ни у одного из них не было оснований по собственному желанию удаляться от мира или же позволять себя похитить. Но во время обсуждения, когда господин Монбардо заявил, что у его сына Анри не было ни малейших причин исчезать, господин Гаран спросил, знает ли он, что молодой человек получал в Артемаре оставленные там до востребования письма.

– Вчера вечером я провел небольшое расследование, – заявил он. – В то утро, когда все случилось, господин Анри Монбардо явился на почту и извлек из почтового ящика письмо с инициалами А. М.

Удивление господина Монбардо сменилось гневом, когда Максим, чтобы вывести господина Гарана из заблуждения, вынужден был открыть, что письма с инициалами А. М. приходили от Сюзанны Монбардо и что бедная девушка тайком переписывалась с братом. Так как полицейский настаивал, Максиму пришлось поведать ему печальную историю Сюзанны Монбардо. Вряд ли кто-то был ему за это благодарен, а доктор Монбардо, воспользовавшись случаем, не преминул попрекнуть (хотя сам ее и прогнал!) греховодницу тем, что она не выразила родителям по поводу исчезновений ни малейшего сочувствия.

Затем все вернулись к обсуждению вероятного похищения. Кто мог извлечь выгоду из этого? Здесь господин Гаран высказал предположение, что мадемуазель Летелье могла быть похищена одним из многочисленных воздыхателей, отвергнутых отцом. Ответственный за безопасность проживавших в Париже иностранцев, он тоже присутствовал на торжественном открытии телескопа Хаткинса. Ничто не ускользнуло от его внимания ни во время праздника, ни после него, вследствие чего ему и поручили это дело, когда герцог д’Аньес явился в префектуру от лица господина Летелье.

Последний заявил, что формально сватались к нему лишь трое и, следовательно, лишь эти трое и получили отказ: лейтенант дон Пабло де Лас-Альмерас, испанский военный атташе; мистер Эванс, адвокат из Чикаго, наконец – он извинился за упоминание подобного шутовства, – турок Абдул-Каддур-паша.

Господин Гаран знал всех троих. И во всех трех случаях, по его словам, это был путь в никуда. Испанец только что обручился, американец вернулся в Америку за неделю до исчезновения, а турок отплыл из Марселя в Турцию со своими двенадцатью женами утром того прискорбного дня, когда произошло похищение, и под личным надзором инспектора, что, собственно, и явилось причиной опоздания герцога д’Аньеса, вынужденного, перед тем как отправиться в Бюже, дожидаться прибытия в Париж экспресса «Лазурный берег».

Затем, когда было доказано, что Мария-Тереза Летелье не была похищена воздыхателем, такой же вывод был сделан и относительно ее кузины Фабианы. В ее похищении мог быть заинтересован разве что бывший ухажер, господин Рафлен, который, однако же, был не способен на подобное преступление в силу того, что вот уже полгода как не покидал своего дома в Артемаре из-за сложного перелома ноги.

Оставался Анри Монбардо. Не был ли он основной целью похитителей?

Внезапно мсье Монбардо явилась идея, и он, ко всеобщему изумлению, заявил, что если кто и мог похитить его сына, то только мистер Хаткинс, «да, Хаткинс, филантроп, Хаткинс, даритель телескопа, Хаткинс, миллиардер!». Анри Монбардо, продолжая свои бактериологические исследования, недавно выделил, развил, ослабил действие bacillus sclerosans, благодаря чему излечение атеросклероза представлялось делом решенным. Хаткинс предложил ему за открытие пять миллионов, но получил высокомерный отказ… Хотя господин Гаран уверял, что миллиардер отправился, с заездом в Нью-Йорк, в кругосветное путешествие за несколько дней до похищения; хотя респектабельность господина Хаткинса не вызывала сомнений у большинства присутствующих, доктор Монбардо никак не хотел отступать. И Тибюрс поддержал его в этой парадоксальной вере, предположив, что мистер Хаткинс покинул Францию лишь для того, чтобы обеспечить себе алиби, доверив дело целой шайке сообщников!

Так вновь возникла гипотеза о банде разбойников, способных навести на людей ужас и истребовать выкуп. Но в этот момент совещания произошла ожесточенная перепалка между Максимом и Робером с одной стороны, и мсье Гараном – с другой: сыщик, резко сменив тему разговора, обвинил молодых людей в том, что они запутали следы на Коломбье, на это, по его мнению, указывал тот факт, что, прежде чем пригласить на вершину горы кого следовало, они какое-то время оставались там одни.

Господин Летелье утихомирил сына и секретаря, после чего, форсируя события, спросил:

– Ну и что мы решим, мсье Гаран?..

– О, что до меня, – ответил тот, – то мне нечего больше сказать.

– Ладно. А вам, Робер?

– Я не могу ничего сказать, господин Летелье. По крайней мере пока.

Заметив, что инспектор украдкой улыбнулся, господин Летелье живо поинтересовался:

– А вам, мсье Тибюрс?

– Хаткинс! Хаткинс!

– Браво! – воскликнул господин Монбардо, вызвав бурю негодования.

– А что? – возразил Тибюрс. – Прежде всего поищем простые, возможные, естественные объяснения. Не будем отходить от естественного!

И, цитируя одного из своих любимых авторов, он продолжал:

– Я давно уже придерживаюсь того принципа, что если вы исключите невозможное, то, что останется и будет правдой, сколь невероятным оно ни казалось бы. На мой взгляд, «то, что остается», – это две гипотезы: «разбойники» и «Хаткинс». Вторая, будучи менее сложной, должна быть верной.

– Невозможное… – пробормотал Робер. – Кто может наверняка знать, что невозможно, а что естественно?..

– Что до меня, – сказала госпожа Аркедув, – то я, пожалуй, соглашусь с господином Робером. Чувствую, что в его словах есть глубокий смысл.

– А я, я просто хочу, чтобы мне вернули дочь! – простонала, явно уже выбившись из сил, госпожа Летелье.

– Ну так что будем делать? – нетерпеливо спросил господин Монбардо.

Тибюрс, изучая расписание судов, заявил:

– Я отправляюсь вслед за Хаткинсом! Ближайший пароход отходит завтра вечером. Утром я вас оставлю.

– Робер, Максим, что будете делать вы? – спросил господин Летелье.

– Думать, – промолвил Робер.

– Ждать, – сказал Максим. – Ждать требований разбойников.

– А вы, мсье?

Герцог д’Аньес ответил:

– А я вместе с моим инженером займусь конструированием аэропланов – столь быстрых и прочных, сколь это возможно… парусных судов, пригодных для охоты на воздушных пиратов.

– Ах! – воскликнул Максим. – Ты мыслишь так же, как и я!

– А что, займитесь, мсье, – поддержал его Робер. – Это может оказаться делом не таким уж и бесполезным.

– Хаткинс, говорю же вам! – повторял Тибюрс.

– Да вы рехнулись, не иначе! – грубо одернула его госпожа Аркедув.

Тем временем господин Гаран подошел к мсье Летелье:

– Прошу вас: забудьте то, что я здесь сказал… Быть искренним – мой долг.

– Я на вас не сержусь, – ответил господин Летелье. – Вы высказали свое мнение со всей откровенностью, да и, в конце концов, должен признать, у вас достаточно оснований думать именно так. Скажу вам только вот что: мой сын и мой секретарь – вне подозрений. Вы просто этого не знали.

Отчет господина Летелье об этом вечере завершается так:

«По окончании собрания я увидел, как господин д’Аньес подошел к Роберу. Молодые люди обменялись несколькими словами и разошлись, крепко пожав друг другу руки. Те, кто был в курсе ситуации, поняли, что герцог дал своему скромному сопернику понять, сколь абсурдными, на его взгляд, являются намеки инспектора. Затем, должно быть, они договорились сделать все возможное для возвращения Марии-Терезы, один – с помощью своих знаний, другой – с помощью своего богатства, но оба – не беспокоясь о будущем».

Глава 11

Урок шерлокизма

Господин Гаран, чья спальня соседствовала с комнатой Тибюрса, рано утром был разбужен доносившимся из нее глухим и ритмичным шумом и размеренными восклицаниями. Он вошел бесцеремонно, облаченный в ночную рубашку, и обнаружил шерлокиста, предававшегося некоей гимнастической пантомиме, предназначенной для поддержания гибкости тела и силы мышц.

Завидев его, Тибюрс, который был в чем мать родила, повернулся спиной и продолжил свои размеренные движения. Они попрощались со всеми еще вечером, так как их поезд уходил утром и автомобиль господина Летелье должен был быть подан к пяти утра, чтобы доставить их в Кюлоз.

– Ну как, коллега, – сказал Гаран, – все еще намерены преследовать господина Хаткинса?

Тибюрс старательно закончил серию вращательных движений торсом:

– Как никогда!

– Вы ведь и сами знаете, что в этом нет никакого смысла.

Тибюрс налил воды в таз и принялся барахтаться, как того требовали правила.

– Можете считать, что я действую по наитию, – ответил он спустя мгновение.

Инспектор обвел взором комнату. Продуманный беспорядок (а-ля Шерлок) казался самым настоящим хаосом. В воздухе ощущался затхлый аромат английского табака «Нэви Кат». Прятавшийся в усах рот господина Грана и глаза под изогнутыми домиком бровями тронула улыбка.

– Уверяю вас: ваш метод никуда не годится, – заявил он. – Вам не хватает опыта.

– Значит, это будет хорошей школой, – холодно ответил Тибюрс. – Я уже все для себя решил.

– Мало того что ваши обвинения опровергает сам характер господина Хаткинса, – возразил инспектор, – так еще и его отъезд, случившийся до похищения, доказывает, что даже если он и был исполнителем или заказчиком данного преступления, то по крайней мере трое исчезнувших находятся не с ним… Или, по-вашему, он приказал запереть их где-нибудь, чтобы заняться ими по возвращении?.. Полноте!..

Но Тибюрс, уже вооружившись мочалкой, растирал кожу, сдержанно посвистывая, словно чистящий рысака английский конюх.

Заметив это, господин Гаран развернулся на пятках и пошел умываться.

Они оказались готовыми в одну и ту же минуту; и Тибюрс, констатировав, что времени у них еще с запасом, сказал механику:

– Мы пойдем пешком. Подхватите нас по пути.

Они спустились по небольшой прямой тропе, шедшей меж двух дорог.

– Серьезно, – продолжал инспектор, – так вы не верите?

– Нет.

– Послушайте, это нелепо! Да и все остальные вам это сказали… Правда, среди этих «всех» есть два шельмеца, которые знают разгадку…

– Робер и Максим, не так ли?

– Да, дорогой мсье.

– Теперь мой черед сказать вам: это нелепо!

– Ну да, конечно! Сверхъестественные следы – «липа»! «Липа» – именно потому, что они сверхъестественные, состряпанные, чтобы сбить нас с толку. В префектуре подозревают, что это лишь прелюдия… Хотя, возможно, эти ловушки для простаков и похищение связаны как-то иначе…

– Вот тут я с вами согласен: связь налицо. Но в том, что касается Максима и Робера, вы ошибаетесь. Д’Аньес знает их очень хорошо, и он поручился за их честность. Что до следов на снегу, то, само собой разумеется, они не могут быть сверхъестественными… Тем не менее, все хорошенько взвесив, я не думаю, что похищение произошло на вершине горы Коломбье. Следы, возможно, лишь уловка, преследующая две цели: во-первых, напугать; во-вторых, ввести в заблуждение относительно места похищения. Трость могли принести; следы пропечатать ботинками, надетыми на длинные шесты, с высоты каким-то образом закрепленного на кресте дирижабля… Я говорю о креплении, поскольку там постоянно дует ветер, что должно затруднять любую остановку летательного аппарата…

– Но, – воскликнул Гаран, – это именно то, знаете ли, что и мне пришло в голову! Вот почему я спросил у Максима, не видел ли он царапин, оставленных тросом…

– Как бы то ни было, – заключил Тибюрс, – между сверхъестественным и несуществующим можно поставить знак равенства.

– Amen! Жаль только, что вы не всегда рассуждаете так здраво.

– Неужели моя система столь порочна?

– Yes, sir. Прежде всего, вы цепляетесь к мелочам. К тому же вы почти всегда пытаетесь подыскать разумное объяснение уликам, которые допускают несколько толкований. Пример: ваши промашки с меховой грелкой, моноклем и всем тем, о чем вы заливали Летелье-отцу… Когда возможных объяснений несколько, нужно рассматривать их все, так как если от вас ускользнет одно из них, то оно-то и окажется верным. А иногда даже не знаешь, какое из этой бесконечности решений выбрать. Лучше уж (когда есть выбор, а у вас он был) просчитать все варианты ответа на один-единственный вопрос или сосредоточиться на следствии, произвести которое могла лишь одна-единственная причина. Подобного рода утверждения можно делать совершенно безбоязненно. Они доказаны тем, что любая другая интерпретация не стыкуется с фактами. Тогда как вы, с вашими методами, повсюду видите свидетельства того, что уже заранее себе напридумывали. Я ручаюсь, что где угодно можно найти свидетельства чего угодно. Что желаете? Драку? Грабеж? Убийство? Спорим, что прямо здесь, на этом пересечении тропинки с дорогой, я легко отыщу следы какого-нибудь преступления или правонарушения!.. Вот примятый куст; вот на вязкой почве следы животного. Что это могло быть? Вероятно, некий крестьянин с коровой или тысяча других объяснений! А теперь посмотрите на дорогу: эта двойная рытвина говорит нам о том, что какой-то тяжелый автомобиль резко стартовал в направлении Артемара. Выемки оставлены задними колесами, прокрутившимися под внезапным рывком. К чему это нас подводит? К тому, что какой-нибудь разозлившийся механик менял колесо, а затем нетерпеливо сорвался с места. А может, это был начинающий водитель, все еще путающий газ с тормозом. Или сентиментальная путешественница, которая решила сорвать этот боярышник… Да что я? Это может быть все что угодно, все!

Тибюрс понуро опустил голову.

– Вы правы, – сказал он. – Но что, по-вашему, я должен делать? Это моя жизнь, мсье Гаран!.. Только никому не говорите: если я найду мадемуазель Летелье, то женюсь на мадемуазель д’Аньес.

– А! Хорошо! Хорошо!.. Но тогда не гоняйтесь за Хаткинсом. Подозревать подобного человека – все равно что оспаривать истину Ла Палиса[36]. Попытайтесь лучше добиться правды от господина Максима и господина Робера, особенно от последнего, который, возможно, одурачил товарища, так как был на Коломбье раньше его.

– А! Так вот оно что, мсье Гаран: уж не подозреваете ли вы, случаем, что существовал некий заговор между господином Робером и одним из трех исчезнувших?

– Что ж, да! Именно так я и думаю. Я твердо убежден, что при попустительстве господина Анри Монбардо либо без оного господин Робер Коллен и мадемуазель Летелье, которые любят друг друга…

– Вы полагаете, они любят друг друга! И на этом основываются ваши обвинения? – воскликнул Тибюрс с каким-то ликованием.

– Именно так!

– В таком случае, господин инспектор, вы обладаете тонким чутьем! Однако вынужден вас разочаровать. Вот уже два года, как мадемуазель Летелье без ума от герцога д’Аньеса, моего близкого друга.

– Уверены?

– На все сто!

Господин Гаран нахмурил кустистые брови. Выглядело это так забавно, что господин Тибюрс громко расхохотался:

– Бедный дорогой инспектор! Если у вас нет других версий, вам придется отныне поверить в летающих человечков!

– Как же! Добрые человечки на воздушном шаре! – пробурчал расстроенный полицейский. – Небольшие шары, наполненные водородом! В префектуре все так и считают.

– Не так уж и глупо! – одобрительно промолвил Тибюрс. – Это бы объяснило, почему они все вместе двигались в одном направлении – направлении ветра! Нужно было обыскать небольшой лесок в Шатель; уверен, настоящие итальянцы именно там и прятались, пока вы бродили повсюду, разыскивая их. Вот это по крайней мере выглядит естественным.

В этот момент их догнал автомобиль, груженный багажом Тибюрса.

– Что ж, в дорогу! – сказал господин Гаран.

– В дорогу! В погоню за Хаткинсом!

Раздосадованный, разъяренный своей оплошностью, инспектор сердито ответил, что Тибюрс волен преследовать кого угодно и что ему, Гарану, на это начхать.

Когда они оказались на вокзале, оттуда выходила толпа пассажиров: только что прибыл ночной парижский поезд.

У большинства из них были при себе фотографические аппараты. Гаран узнал журналистов. Один из них подскочил к нему:

– А! Мсье Гаран, не так ли? Какая неожиданная удача! Позвольте, секундочку…

И он хотел взять интервью. Но полицейский с сердитым видом попытался пройти мимо.

– Ну же, господин инспектор, – настаивал бедняга, – это ведь похищение?.. Да?.. Нет?.. Скажите, прошу вас. Кто похитил этих людей?

И тут инспектор проревел:

– Черти, мсье! Я их видел. У них крылья летучих мышей, грязные уши и хвост, как у ласточки. Обросшие волосами, они изрыгают из пасти огонь, а вместо задницы у них голова журналиста, который похож на вас, словно брат! Вот! Вы довольны?

Произнеся эти слова, он устремился в зал ожидания.

Глава 12

Наводящие ужас

Герцог д’Аньес поспешил приступить к работе вместе со своим инженером. Он покинул Мирастель в тот же день, что и Тибюрс. А на следующий день, 9 мая, вернулась в Артемар и чета Монбардо.

Жизнь в старом замке стала превращаться в мучительное испытание. Все беспрестанно думали о Марии-Терезе. Иногда казалось, они предпочли бы убедиться в ее смерти, нежели теряться в догадках о том, что случилось, ведь неопределенность – невыносимая мука. (А когда беспокоишься о девушке, следует ведь так многого опасаться.)

Уединившись в комнате дочери, госпожа Летелье проводила там долгие часы. Затем вдруг потребность в действии, которую испытывали они все, побеждала ее врожденную вялость, выгоняя на свежий воздух и вынуждая идти очень быстро, торопливым шагом, куда глаза глядят.

У каждого на столе или каминной полке был какой-нибудь портрет исчезнувшей, и каждый благоговейно взирал на него по нескольку раз в день, словно на икону. Госпожа Аркедув была лишена этого маленького утешения – в нем ей отказывали ее давно уже переставшие видеть глаза. Но в гостиной стоял безупречный бюст Марии-Терезы, бюст столь искусной работы, что он вызывал в памяти облик девушки, и нередко можно было наблюдать, как эта маленькая пожилая дама долго ощупывает мрамор своими белыми и слабыми руками. Это занятие пробуждало в ней весь спектр самых радостных и болезненных ощущений. Она улыбалась, потом рыдала, и ее глаза, потухшие раньше срока, переставали быть бесполезными и проливали еще больше слез оттого, что ничего не могли видеть.

Услышав шаги госпожи Летелье, она усилием воли тотчас же прекращала плакать, и две женщины разговаривали о бедняжке, о которой в этом доме напоминало буквально все.

Буквально все. И песик Флофло, который вел себя на удивление тихо. И сам замок, казавшийся опустевшим и унылым. Обычно он расцветал заботами Марии-Терезы. Она умела составлять букеты с той японской изысканностью, которая заставляет забыть, что цветы срезали и теперь они умирают. Но вазы, словно тела без души, оставались пустыми, и высаженные у ботассы сиреневые ирисы увядали вдали от людей.

Господин Летелье никогда еще не выглядел таким подавленным. Астроном не покидал своего кабинета. Изможденный постоянным напряжением, уставший думать об этом непостижимом несчастье, он был уже не в силах рассуждать здраво; он грезил, глядя на восхитительный пейзаж. Весенний ландшафт, полный жизни и солнца, казался ему мрачным и пустынным. За окном радостно чирикали птицы, но их пение лишь усугубляло его печаль. Он смотрел на расцветающие во фруктовом саду деревья, и перед глазами у него вставали завернутые в саван скелеты. Его дочь так часто – господи, так часто! – гуляла среди этих лугов и гор, что теперь он видел лишь фон ее портрета, с которого она исчезла. Картину, на которой ее уже не было.

Что до Максима и Робера, то они работали: первый – в своей лаборатории, борясь со снедавшей его тревогой; второй – в своей комнатушке, предаваясь тайным занятиям, о цели которых догадаться нетрудно.

До 13-го числа ничто не нарушало этот суровый покой, если не считать нескольких разведочных вылазок, предпринятых Робером в направлении Сейселя и подвергшихся нападению коммун, да поездок господина Летелье в Лион.

То было ужасное путешествие. Он сорвался с места как обезумевший, когда прочитал, что в Роне выловили труп неизвестной женщины, чья смерть вполне могла наступить и в злополучный день 4 мая. Он отлучился под каким-то предлогом, никого не поставив в известность, и вернулся уже вечером, избавившись от тяжелого бремени. Женщина в морге оказалась брюнеткой средних лет с лицом восточного типа. Зашитую в мешок и нагую, ее вытащил из реки трал. Все это было так далеко от Марии-Терезы, так чуждо тревогам господина Летелье, что он наконец заметил, до каких крайностей довела его депрессия. С этого дня он начал мало-помалу приходить в себя.

Несколько раз в дверь Мирастеля трезвонили репортеры, но их всякий раз выпроваживали, так что они вынуждены были довольствоваться фотосъемкой замка и окрестностей.

Заходил почтальон, визитов которого всегда ждали, но они неизменно приносили разочарование…

Больше ничего не происходило. Такое же спокойствие воцарилось и в близлежащих деревнях, когда вдруг произошло следующее.

В ночь с 13-го на 14-е нападению подверглась деревушка Беон, расположенная между Кюлозом и Талисьё, у подножия горы Коломбье, в трех километрах от Мирастеля. Чьи-то кощунственные руки срезали цветущие ветви фруктовых деревьев. Бесследно исчезла различная живность, ночевавшая под открытым небом. Наконец, и самое главное, некая женщина, привлеченная необычным шумом, вышла в сад и не вернулась. Обнаружить ее так и не удалось; судя по всему, ее постигла та же участь, что и ветви с животными.

Из Беона ужас, словно круги на воде, распространился по всему краю. В Бюже хлынули журналисты, но начиная с этого момента источников страха становилось все больше и больше, так как каждую ночь сарваны посещали новую деревню.

Вскоре люди стали пропадать даже средь бела дня, в отдаленных местах. Как правило, это были пастухи и доярки, пасшие скот на предгорных лугах. В большинстве случаев исчезал один человек, иногда – двое, реже – трое.

Было замечено, что дневные похищения происходят преимущественно на возвышенностях и что разбойники, чтобы их не выдали, забирают с собой и свидетелей своих злодеяний.

В ночь с 14-го на 15-е пострадал Артемар. (Сарваны по неизвестной причине пропустили один поселок, две деревни и три замка, в том числе Мирастель.) Пропал Рафлен, бывший возлюбленный Фабианы д’Арвьер. Бедняга, так еще и не залечивший перелом, ковылял по двору, когда его забрали. Его обезумевшая от страха старушка-мать опасалась, что ее сын может простудиться, так как он был в одном домашнем халате.

В ночь с 15-го на 16-е, свернув с дороги и немного отклонившись к югу, сарваны разграбили деревушку Сейзерьё, лежавшую на склоне горы, чуть выше болот, прямо напротив Мирастеля. Затем, вернувшись на дорогу, они заглянули в Талисьё, где разжились новорожденным жеребенком, срезали декоративный шпиль с башенки в Шатофруа и утащили с фермы нескольких кроликов.

17 мая доктор Монбардо получил следующее письмо, которое повергло его в отчаяние и доказало, с другой стороны, что этот бич распространился гораздо дальше, чем казалось, то есть до Белле. Письмо было от Фрона, любовника Сюзанны Монбардо.

(Док. 239)

Господин Монбардо.

Несмотря на то что наши отношения всегда были более чем натянутыми, я чувствую себя обязанным сообщить Вам эту прискорбную новость.

Вернувшись вчера домой после двухнедельной отлучки, я не обнаружил у себя Вашу дочь. Она удрала по-английски с каким-нибудь красавчиком (так как мне известно, что к Вам не вернулась), прикрываясь этими мнимыми исчезновениями, – Вы же не думаете, что я в них верю? Я нигде не смог выяснить каких-либо подробностей ее бегства, так как дом, в котором я имел честь ее принимать, находится в некотором отдалении от поселка. Такие вот дела… Но я счел необходимым известить Вас об этом, чтобы Вы знали, что отныне нас больше ничего не связывает.

Мое почтение.

Онезим Фрон

Грубость сообщившего сей факт мужлана лишь усиливала ужас случившегося. Сюзанна – с этим были все согласны, – конечно же, не могла согрешить во второй раз. Стало быть, она тоже угодила в руки сарванов!.. И подтверждением тому было разграбление деревушки Сен-Шан, расположенной совсем рядом с Белле, произошедшее в ночь с 17-го на 18-е.

Сюзанна похищена!.. Этот последний удар стал для четы Монбардо верхом несчастья. Мадам целую неделю несла вздор, а затем принялась беспрестанно клеймить отцовскую суровость, из-за которой раскаявшаяся грешница была вынуждена покинуть родной дом. Не зная, что на это отвечать, мсье лишь понуро опускал голову и плакал.

Утром 19-го обитатели Артемара узнали, что ночью подверглась разорению деревушка Рюфьё, расположенная в пятнадцати километрах на другом берегу Роны, на дороге, ведущей из Сейселя в Экс-ле-Бен. Новость нуждалась в уточнении. Поговаривали, что были похищены несколько человек, что требовало подтверждения.

Но прежде чем установить истину, артемарцы узнали о еще более сенсационном событии.

Один репортер-фотограф из Турина задолго до рассвета отправился на вершину Коломбье, чтобы сфотографировать место похищения в сиянии восходящего солнца. (Стремление к подобным изыскам объясняется бесчисленным количеством снимков, уже сделанных в этом месте в самое разнообразное время суток и при всякой погоде его собратьями по перу.)

Однако, как и Мария-Тереза с ее кузеном и кузиной, с горы репортер так и не спустился.

Артемар пришел в невероятное возбуждение. После долгих разглагольствований и шушуканий отряд отважных мужчин (все еще находились и такие) отправился на поиски пропавшего газетчика.

Они поднялись к кресту и обнаружили там закрепленный на треножнике фотографический аппарат и некоего уродливого, злобного, покрытого рубищем, извалявшегося в траве карлика, которого никто не знал. Журналист исчез, испарился, если только не превратился благодаря каким-то колдовским чарам в этого отвратительного карлика со слишком большой головой и короткими руками, который смотрел на приближающихся спасателей бессмысленным взглядом.

Те остановились, огляделись, но репортера в его прежнем обличии и след простыл… Тогда они подошли к безучастному уродцу – и вскоре поняли, что имеют дело со слабоумным беднягой, глухим и немым.

Только тут они отважились наконец до него дотронуться – прежде опасались, что могут обжечь себе руки. Они хотели его поднять, но увидели – вот же напасть! – что он паралитик.

Тогда они взяли его с собой, как и фотоаппарат на треножнике, и начали спускаться с горы. Но у Вирьё-ле-Пти, еще не пришедшие в себя от изумления, они столкнулись с одним погонщиком из местных, который собирался отвезти на лесопилку в Артемар срубленные ели.

И этот человек, увидев карлика, воскликнул:

– Ho! le Gaspard! Quéto cou fa iqueu?

Что означало: «Гляди-ка! Гаспар! Он-то тут что делает?»

И он поведал им, что этот слабоумный живет в Руфьё, что сутки напролет он сидит на корточках на пороге отцовского дома, стоящего у самой дороги, и что все погонщики, ломовики и курьеры хорошо его знают, так как постоянно видят неподвижного и «на карачках» у большака. История наделала шуму. Подменить на вершине горы Коломбье журналиста из Турина юродивым из Руфьё – не что иное, как проделки дьявола!.. Гаспара пытались расспросить, добиться от него хоть какого-то выразительного жеста… Увы! То были напрасные усилия. Никогда еще он не был так глух, нем, придурковат и скован. Отец, когда увидел его, вовсе не обрадовался. В общем, единственный уцелевший был единственным же, кто не мог ничего сказать о сарванах, и опять же единственным, кого бы люди с радостью сарванам отдали. Тем временем другие репортеры-фотографы платили отцу Гаспара за разрешение сфотографировать этого героя; и тогда он благословил возвращение сына.

Вопреки слухам, помимо Гаспара, больше никого из обитателей Руфьё сарваны не забрали.

В ночь с 19-го на 20-е пришел черед Амейзьё, расположенного почти у стен Мирастеля. Но благодаря многочисленным мерам предосторожности, своевременно принятым местными жителями, материальный ущерб оказался минимальным.

Гости Мирастеля сказали себе, что настал их час сносить лишения. Растягиваясь в ширину, опасная зона одновременно подходила к замку все ближе и ближе. Лишь счастливый случай мог избавить их от нападения сарванов.

Господин Летелье был только рад такому развитию событий. Едва начались грабежи, убежденный, как и все остальные, что за ними и похищением, совершенным 4 мая, стоит одна и та же тайна, он развил бурную деятельность. Сперва он даже снисходительно улыбался при мысли обо всех тех гипотезах, которые были опровергнуты возобновившимися налетами разбойников. Теперь же, когда поле предположений сузилось, он вынужден был признать правоту герцога д’Аньеса, предсказывавшего, что до требований выкупа произойдут и другие похищения. Число удерживаемых сарванами заложников свидетельствовало о том, что они не охотились конкретно за Марией-Терезой, Анри и Фабианой. Поняв это, господин Летелье тотчас же телеграфировал герцогу д’Аньесу, чтобы тот остановил своего друга Тибюрса, пошедшего по ложному следу. «Но, – ответил герцог, – Тибюрс уже преследует Хаткинса. 8 мая он отплыл в Нью-Йорк, где и намеревается перехватить путешествующего миллиардера».

Господин Летелье погоревал из-за этой ужасной глупости и возвратился к своим делам. Вместе с сыном, свояком и секретарем он объехал разоренные деревни. Они осматривали места преступлений. Они задавали вопросы. Они испытывали какое-то извращенное облегчение от того, что и другие семьи постигло то же несчастье, которое обрушилось на их головы. Но никаких ценных сведений им раздобыть не удавалось, и тогда они отправлялись в другие поселки, подбадриваемые тремя женщинами, которые тем не менее советовали им быть осторожными. Они не позволяли своим мужчинам выходить после захода солнца и запрещали им разделяться, посещая уединенные места.

В один из дней, однако, в манерах и поведении госпожи Аркедув, которую все полагали женщиной весьма уверенной в себе и чрезвычайно храброй, внезапно появилась необъяснимая робость и малодушие.

Причину своего страха она решилась открыть на следующий день после разграбления Амейзьё. В ту ночь, как и в ночь нападения на Талисьё, она ощутила странные вибрации. Быть может, не совсем шумы, но нечто близкое.

Некое дрожание, которое она уловила лишь благодаря своим обостренным слепотой чувствам. То было ощущение, аналогичное тому, что возникало у нее, когда вдали пролетал аэроплан, или дирижабль, или даже крупная муха. Шума как такового она не слышала, скорее некий гул, глухой, низкий и потому зловещий, гул, который действовал не столько на слух, сколько на нервы и все ее тело. От этой аномалии она пробуждалась посреди этих двух ночей, крайне встревоженная. В первый раз она решила, что стала жертвой одного из тех фантазмов, которые случаются у калек и инвалидов, но теперь она уже не сомневалась в подлинности своих ощущений. Вот почему она решила заговорить.

После такого признания все до единого в Мирастеле погрузились в глубокие размышления.

Однако в этот день, 20 мая 1912 года, размышлениям предавались не только они. В это время вся Франция и вся Европа интересовались «бюжейской проблемой». Газеты Старого Света сообщали о «пришествии нового ужаса». Большинство авторов полагали, что «сарваны, несомненно, откуда-то прилетают», а некоторые утверждали, «что они принадлежат к тому крылатому виду, двух представителей которого довелось наблюдать капралу Жерюзону». Оживали средневековые легенды, которые передавались из уст в уста.

Некоторые из них, казалось забытые навеки, удивительным образом воскресали. Просачиваясь в Мирастель, они примешивали свои химеры к логическим построениям резонеров.

На размышления тем не менее времени уже не оставалось, и, обдумывая слова тещи, господин Летелье готовился, как мы увидим, к ночному бдению. Но тактика сарванов, похоже, теперь заключалась в том, чтобы беспорядочно, наудачу перескакивать с одного населенного пункта на другой, и из этой в какой-то мере систематической непоследовательности обитатели замка сделали вывод, что они уж никак не обрушатся на Мирастель всего через сутки после разграбления Амейзьё. Из всех ошибок, которые можно было совершить, эта впоследствии окажется самой грубой.

Глава 13

Сарваны в Мирастеле

Сразу же после возобновления грабежей Максим подсчитал, какие преимущества дает установка в доме, которому угрожает опасность, прожектора. Прекрасное средство защиты и наблюдения, настроить такой – ничего не стоило. По настоянию сына господин Летелье выписал из Парижа два мощных ацетиленовых прожектора, направляя которые в нужную сторону наблюдатели должны были освещать окрестности по ночам. 20-го, в час дня, прожекторы прибыли в Мирастель, и мужчины тут же приступили к их монтажу на чердаке юго-западной башни (в которой находилась лаборатория Максима), под нижним куполом. Два больших подъемных слуховых окна, которые располагались друг против друга, одно – с северной стороны, другое – с южной, прорезали современными прямоугольниками крышу времен Людовика XIII.

Достаточно было навести на них поворотные прожекторы, чтобы получить возможность направлять потоки света куда угодно; каждый из двух освещаемых секторов занимал ровно половину возможной зоны наблюдения.

Так как сарванов ожидали лишь на следующий день, монтажные работы проводились, как нам представляется, без спешки и с особой тщательностью, так что к ужину удалось установить лишь один прожектор. Правда, к тому времени уже загрузили дрова в газогенератор.

После ужина господин Летелье – опять же держа в уме день завтрашний – собрал домочадцев и дал слугам необходимые указания. Он рекомендовал сохранять спокойствие и хладнокровие, по возможности тотчас же записывать все, что они увидят или услышат, не важно где, при необходимости – даже на стене, кусочком угля, заостренным камнем… Он рассчитывал повторить все это и проверить готовность слуг на следующий день.

Опустилась ночь. Робер предложил закончить установку второго прожектора, на что ему возразили, что лучше делать это в светлое время суток и что для этого у них еще будет восемнадцать часов при свете солнца.

Так началось очередное ночное бдение, столь тягостное для тех, кого снедает печаль. Каждый убивал время по-своему. Госпожа Летелье пыталась разложить пасьянс. Ее мать вязала крючком, причем гораздо проворнее, чем иные зрячие. Неподалеку от них, в прилегающей к гостиной бильярдной, господин Летелье, Максим и Робер играли в карамболь.

Окна были оставлены открытыми, так как стоял чудесный теплый вечер. Выходили они на террасу. Горевший в комнатах свет освещал каштаны и ветки гинкго, плоские и неподвижные, словно нарисованные. За парапетом простиралось поле, темное и синее. Удары шаров, приглушенные ковром звуки шагов, голоса, доносившиеся со стороны буфетной, – больше ничто не нарушало тишины.

Время от времени, однако, поезд прорезал глубокую мглу темно-красной дорожкой, сотрясал металлические конструкции моста Марльё и исчезал вдали. Также можно было разобрать – но лишь внимательно прислушавшись – легкий шорох гравия; это бегал туда-сюда Флофло, славный маленький часовой, несший ночную вахту.

Подобные вечера, столь приятные, должны были бы всегда быть праздниками…

Но что это?

Что случилось? Почему госпожа Аркедув вбегает в бильярдную с перекошенным лицом, вытянув перед собой руки, заикаясь от испуга?..

– Что с вами? – восклицает господин Летелье.

– Ах! Жан… Жан… Они здесь!..

И она цепляется за руку зятя.

– Они здесь! Я их слышу… Скорее даже – чувствую!..

Робер уже мчится к той башне, в которой установлен прожектор.

– Закройте окна! – стонет явившаяся на шум госпожа Летелье, бледная как смерть.

– Нет! – быстро отвечает Максим. – Нужно попытаться увидеть… услышать… Тише!..

– А может, поднимемся на башню? – предлагает господин Летелье.

– Нет… не успеем… Тише, тише!..

Они прислушиваются. Сейчас они похожи на восковые фигуры из какого-нибудь музея. Они слышат, как, перепрыгивая через несколько ступенек, поднимается по башенной лестнице Робер; слышат, как кто-то смеется в кухне… гудок поезда… суматошные движения шпица. За исключением госпожи Аркедув, помимо этих шумов, никто ничего не слышит.

И однако, они, изо всех сил напрягая зрение, вглядываются во тьму, еще более густую на фоне освещенной листвы… Им бы хотелось слышать глазами… Но мрак непроницаем как для зрения, так и для слуха.

– Слушайте! – шепчет слепая. – Они уже совсем близко…

По-прежнему ничего не слышно.

Хотя нет: мычание. И тут же: ржание. Пробуждается ферма. Утки оглашают ночь своим кряканьем, словно приближается лиса или ласка; а вот и куры издают свое длинное кудахтанье, будто над ними парит ястреб… Овечий хор затягивает душераздирающую песню… Животных охватывает тревога. И Флофло, который остановился, внезапно начинает рычать.

Госпожа Аркедув подняла палец и сказала:

– Животные тоже понимают. Они тоже слышат.

На какое-то мгновение все замирает… И наконец из глубин этой тишины до всех доносится жужжание…

С таким обычно подлетает большая муха, скорее даже – пяденица. Да, это жужжание пяденицы, зависшей над цветком, в который она погружает свой длинный хоботок, гудение мощное и в то же время едва уловимое, которое кажется пронзительным, хотя и очень тихим, в действительности – на удивление зловещее, отдающееся в вашей груди содроганием.

Вот уже и стекла начинают сотрясаться.

Кто-то шепчет:

– Звук идет сверху! Нет! Звук доносится с болот. Со стороны Артемара! Кюлоза!

– Гора! – с трудом выдыхает бабушка.

Госпожа Летелье, поднеся руку к горлу, произносит чуть слышно:

– Она очень далеко, мама, поверьте…

Но не успевает она закончить, как легкий необъяснимый ветерок оживляет кроны деревьев; шуршат листья, и вдруг раздается оглушительный треск.

Все вздрагивают от этого сухого треска, который доносится откуда-то снаружи, не издалека и, кажется, не от земли.

Яростно лает Флофло.

– Что это было – молния? – вопрошает госпожа Аркедув.

– Нет, мама, – отвечает господин Летелье, – вспышки не было. Мы ничего не видели.

– Стало быть, это и не искровой разряд, искусственная молния…

– Конечно же нет.

– Максим, отойди от окна! – просит госпожа Летелье.

– Слушайте же! – командует астроном.

Собака подает голос и уносится в конец сада. Наверняка вслед за сарванами, которые пытаются улизнуть… Вот и гудение прекратилось… Но госпожа Аркедув утверждает, что она по-прежнему его слышит… Шпиц умолкает… Все облегченно выдыхают. Напряженные черты слепой женщины расслабляются…

Пронзительный вопль!

Пустяки. Это госпожу Летелье охватывает страх при виде мощного потока света, похожего на неожиданно пробившийся сквозь мрак солнечный луч… Такое впечатление, что это внезапное сияние дополняет недавний треск, что это молния, следующая за громом… Но этот свет долгий и яркий.

– Не бойся, Люси, – говорит господин Летелье, – это всего лишь прожектор.

Спустя минуту он присоединяется к своему секретарю на небольшом круглом чердаке.

Стоявший на скамеечке Робер, наполовину высунувшись из чердачного окошка, чертил ослепительными пучками света – яркого, как солнечный, и белого, как лунный, – широкие кривые линии то на небе, то на земле. Он направлял снопы света к югу от Мирастеля, пытаясь охватить как можно большее пространство. Прожектор поочередно освещал деревни, горы, леса и замки; казалось, он переносит их изображение на черный экран, словно волшебный фонарь. Но Робер напрасно наклонялся и приподнимал прожектор вместе с его тяжелым штативом, чтобы охватить большую часть горы Коломбье: везде царили покой и тишина. Сарваны уже испарились.

– Вы их видели? – спросил господин Летелье.

– Я потерял слишком много времени, – ответил секретарь. – Пришлось запускать генератор, разжигать… а это не так быстро… Они исчезли, но ничего не сделали.

И, выбившись из сил, он отпустил прожектор, который покачнулся, прошелся лучом по лесам и горам и уставился в пол, ярко освещая террасу.

– Ох! – восклицает Робер. – Посмотрите, господин Летелье!

– Что такое? – говорит Летелье, просовывая голову в окошко.

– Гинкго! Они его срезали!

И действительно: при ацетиленовом освещении господин Летелье увидел, что верхушка гинкго билоба была обрублена.

С высоты своей позиции он заметил укороченный ствол, срез которого походил на тусклый диск.

Сарван разрубил это толстое и твердое, как дуб, дерево одним ударом – одним-единственным ударом секатора, столь четким, быстрым и точным, что гинкго даже не вздрогнуло! – одним-единственным ударом такого секатора, щелканье которого никогда не слышал в лесу ни один лесник; секатора, о котором все уже забыли и который безжалостно прошелся по всем плантациям Бюже!

– Знали, что выбрать! – замечает господин Летелье. – Ах! Мерзавцы! Самое красивое дерево региона! Единственное гинкго!

Но как же они улизнули? Госпожа Аркедув утверждает, что они прибыли со стороны горы и удалились в том же направлении, а это именно тот сектор, который вам не удалось осветить!..

Впрочем, черт возьми! Наш шпиц проследовал за ними до конца сада. Ха! Он их все-таки унюхал! Отважный Флофло!

– Бедный Флофло! – произнес Робер, который выглядел крайне взволнованным.

– Почему «бедный»? Разве они его забрали?.. Вы видели, как они его забрали?

– Нет… Но он так внезапно перестал тявкать…

– Флофло!.. Флофло!.. – прокричал господин Летелье.

Флофло не откликнулся.

Искать его в пугающих сумерках никто не решился. Кухарка всю ночь звала его через приоткрытую форточку… Флофло исчез.

Таким был визит в Мирастель сарванов, которых называли также «летучими людьми», орниантропами или антропорниксами.

Тем временем свидетели происшедшего пребывали в растерянности, и не только из-за быстроты и проворства мародеров, тревожило и воспоминание о порыве ветра, всколыхнувшем листья. Он дул всего секунду, не больше, этот ветер: время одного взмаха крыла… будто это действительно крыло обмахнуло растения… А поскольку разбуженные животные пришли в волнение и утки начали крякать, словно при приближении хищной птицы, безумная «орлиная» гипотеза вновь овладела умами. Тщетно господин Летелье корил себя и напоминал себе, что охотники на орлов, нанятые его свояком, вернулись с пустыми руками, – уже следующим вечером новая поразительная странность заставила его опять содрогнуться от необъяснимого ужаса.

Глава 14

Орел и флюгер

Посещением Мирастеля сарваны не ограничились: побывали они и в деревушке Уш, расположенной чуть выше замка.

Узнав об этом утром, господин Летелье отправился туда вместе с Максимом и Робером. Им показали две грядки капусты и моркови, полностью обобранные загадочными бродягами, и место, из которого еще накануне торчал несуразной формы высокий камень, – теперь от него осталась лишь яма в земле.

– Ничего нового: действуют как по шаблону, – сказал Максим. – Эти господа подражают фантомам! Для пущего эффекта делают вид, что их привлекают редкие, даже бесполезные вещи: менгир, ветка гинкго, померанский шпиц.

Робер скрестил руки на груди.

– По-вашему, капуста и морковь – это бесполезные диковины?.. Вы заметили, с каким остервенением наши враги разоряют с некоторых пор огороды? Заметили, что если прежде они никогда не забирали два идентичных предмета, то теперь уносят с собой все виды овощей?

– Полноте! Это лишь для того, чтобы досадить гражданам! Чтобы заставить их платить более высокую цену за собственное спокойствие!

– Вы видите здесь какие-нибудь следы инструментов? Отпечатки ног? – вопросил господин Летелье. – Лично я – нет.

– Ничего, как всегда, – ответил Робер и добавил: – И все же согласитесь, Максим: когда дело доходит до животных и людей, сарваны становятся еще менее разборчивыми в том, что касается качества, не так ли? Они утаскивают первую попавшуюся женщину, какого-то мужчину, кота и кучу ничего не стоящих кроликов, – за некоторыми, судя по всему, случайными исключениями… Признайте это. Так ведь все и обстоит, если подумать, не правда ли?

– Да, так и есть, – согласился Максим после некоторого размышления.

– А вот и нет! – воскликнул Робер почти радостным тоном. – А вот и нет!

– Объяснитесь!

– Вполне может оказаться, что вы заблуждаетесь, только и всего.

Резко прервав на этом беседу, Робер покинул своих спутников. Попросив господина Летелье извинить его за возможное опоздание к обеду, он начал спускаться вниз, к Артемару.

Отец и сын направились обратно, в Мирастель.

– Лишь бы он не наделал глупостей! – пробормотал астроном.

– Он упрям, – отозвался Максим, – непредсказуем и упрям. Но отважен! Уже не в первый раз уходит вот так, в одиночку… Я знаю это наверняка – видел, как он украдкой покидал замок…

– Он не пожалел бы жизни, чтобы найти Марию-Терезу, без сомнений пролил бы за нее кровь…

– Она этого стоит, – процедил сквозь зубы Максим. – Она сто́ит крови герцога!

– Как бы там ни было, – сказал господин Летелье, не отреагировав на слова сына, – я бы предпочел, чтобы он поскорее вернулся… И потом, мне нужно проконсультироваться с ним относительно прожектора.

– Прожектора? Насчет того, что с ним делать? Нет ничего проще: демонтировать и вместе с другим установить в Машюразе. Если не считать начала их кампании, эти шутники никогда не возвращались туда, где уже побывали, – вот и в Мирастель не вернутся. Тогда как Машюраз они пока не трогали; нужно испросить у владельцев замка разрешение установить там наши осветительные приборы. Давай-ка сейчас же туда и сходим.

Так они и сделали.

Двое Летелье решили не доверять никому процесс демонтажа прожекторов и упаковки зеркал и увеличительных стекол. Они подошли к этой транспортировке с таким вниманием, что сочли своим долгом завершить начатое после ужина. Вчерашнее происшествие научило их не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, поэтому они поднялись на чердак башни с лампой и приступили к делу, молчаливые и обеспокоенные, – Робер Коллен еще не вернулся.

Какое-то время они работали так, не говоря ни слова и прислушиваясь, не поднимается ли кто по лестнице, крича: «А вот и я!» Но лишь шорох оберточной бумаги звучал в сумерках, да время от времени у них над головами поскрипывал флюгер.

Наконец кто-то взбежал по лестнице.

– А вот и я! – сказал Робер.

– Ах, мой друг, мы уже начали волноваться! – воскликнул отец.

– Где, черт возьми, вас носило? – осведомился сын.

– На вершине Коломбье.

Окинув секретаря быстрым взором, Максим насмешливо заметил:

– Что-то больно вы чистый для человека, который только что спустился с горы! До чего ж вы аккуратный! Как был утром одет с иголочки, в опрятном рединготе и сверкающих ботинках, так и…

– Это очень неблагоразумно с вашей стороны, – пробурчал, перебивая сына, господин Летелье. – Вы ведь и сами знаете, сколь опасно это место!

– Я ничего не боюсь, – сказал Робер, нервно протирая свои золотые очки. – Думаю, я узнал, как защититься от… сарванов… Нет-нет – ничего у меня не спрашивайте. Открыть вам мой способ значило бы навести вас на путь моих гипотез… и я прошу вас довериться мне. К тому же я должен обсудить с вами один факт… коему я только что был свидетелем… Мне нужно знать ваше мнение по этому поводу… И не сердитесь, если сегодня я ограничусь тем, что расскажу вам об этом факте, не высказывая своих на этот счет соображений… Впрочем, мои соображения пока еще так туманны и… Вы мне вряд ли поверили бы… И потом… в каком-то смысле… это ведь в моих интересах… в одиночку решить эту загадку… по той причине, что… В конце концов, это ведь своего рода соревнование… Ведь мадемуазель Мария-Тереза…

– Давайте уже! Выкладывайте! – нетерпеливо прорычал Максим. – Что вы там видели?

Тщедушный человечек поправил на носу очки, потеребил свою клочковатую бородку и сказал:

– Я видел орла.

Он переводил взор с одного на другого, глядя прямо в глаза.

Господин Летелье вздрогнул.

– Ах! – произнес он. – Я много об этом думал сегодня… Но это так необычно!

– А тот орел, которого я видел, и был необычным, – подчеркнул Робер.

– Необычным… в каком плане?.. – выпытывал Максим. – Огромным?..

– Вот этого сказать не могу: мне не с чем было его сравнить, чтобы прикинуть его размеры. Я стоял, прислонившись к подножию креста, где-то уже с час, наверное, когда увидел его пролетающим вдали, на востоке, над Роной, и очень высоко. Этот орел летел с юго-востока на северо-запад. Я его не сразу заметил, потому что в небе парили и другие… Но то были обыкновенные орлы… каковым казался и он до того момента, когда… Короче говоря, я заметил, что он как-то беспорядочно и совершенно нелепо машет крыльями… У меня был с собой бинокль; я поспешил им воспользоваться и увидел, что эта хищная птица совершает какие-то безумные колдовские пассы, продолжая лететь со скоростью, которая мне показалась средней, – точнее сказать затрудняюсь, так как и в этом случае ориентироваться мне было не на что…

Я продолжил наблюдать за ней в бинокль, но внезапно она исчезла из виду… Тогда, уже невооруженным глазом, я заметил, как она поднялась в небо – почти вертикально и со значительной скоростью… Вот только она выглядела какой-то сжавшейся, уменьшившейся в размерах… Мне повезло снова поймать ее с помощью моего бинокля и, прежде чем она скрылась в тучах, распознать причину этого уменьшения. Дело в том, что эта птица сложила крылья.

– Что? – недоверчиво воскликнул Максим. – Она поднималась, даже не пытаясь лететь или парить?

– Быть такого не может! – поддержал его отец.

– Даже не пытаясь лететь или парить, – подтвердил Робер. – Делая не больше движений, чем чучело орла на насесте!

– Вы уверены, что хорошо все разглядели?

– Да, Максим, я отвечаю за каждое слово. Ну и что вы думаете об этом феномене?

– Что ж… – произнес астроном. – Какого рода были те движения, что предваряли этот фантастический взлет?

– Это были мощные взмахи крыльев, для которых птице должна была потребоваться вся ее сила.

– …И за счет которых она могла поддерживать приличную скорость и одну и ту же высоту?

– Да.

– Короче говоря, – вмешался Максим, – вроде тех взмахов, которые делают атлеты перед тем, как метнуть ядро или диск?

– Бог ты мой… да.

– Тогда, – продолжал господин Летелье, – перед тем как взмыть ввысь, ваш орел, должно быть, как-то собрался с силами… аккумулировал всю свою энергию или нет?..

– Это я у вас хотел спросить, господин Летелье… Одно несомненно: хищная птица, летающая с таким проворством, может скрыться всего за пару мгновений вместе со своей добычей.

– И какого она была окраса?

– Светло-рыжего, чем-то напоминающего оперение ночных птиц.

– Ха! Ну и ну! – произнес господин Летелье, еще не до конца сформулировав свою мысль. – Однако же он, вероятно, был просто огромным, этот орел, раз уж вы… Слышите?.. Уж не поднимается ли кто-то по лестнице?..

Они замолчали. Глухо поскрипывали деревянные ступени. Кто-то действительно шел по лестнице и, судя по тому, что иногда оступался, очень торопился.

Подхватив лампу, господин Летелье подошел к двери – в тот самый момент, когда из сумрака возникла госпожа Аркедув.

Белая как мел, она выкрикнула взволнованным голосом:

– Сарваны!.. Опять!.. Они возвращаются!..

То был вопль ужаса, нечто среднее между завыванием и шепотом.

– Они возвращаются… – повторил господин Летелье.

– Черт возьми! – выругался Максим. – У нас больше нет прожекторов!

Но, не теряя ни секунды, Робер задул лампу, и за окнами стали видны два прямоугольника неба. Максим понял маневр; запрыгнув на ящик с генератором, он поднял остекленную раму.

Робер у другого окна поспешно занимался тем же самым.

Перед каждым из них простиралась половина пространства; стало быть, вместе они могли видеть всю прилегавшую к замку территорию; и хотя было темно, в радиусе ста метров человек – или некий предмет тех же размеров – не мог от них ускользнуть.

Где-то позади них и между ними в сумраке чердака дрожала госпожа Аркедув, и на пинакле поскрипывал время от времени флюгер из кованой стали.

Послышалось гудение пяденицы… Где?.. Казалось, везде: справа, слева, в воздухе, в их грудных клетках.

Как и накануне, они изо всех сил вглядывались в ночь, напрягая глаза, плохо приспособленные для того, чтобы видеть в темноте…

Проснулись обитатели хлева, конюшни и курятника. Заблеяли овцы в овчарне…

Где-то гудели сарваны.

Лицо Робера обдало легким ветерком, и он удвоил бдительность. Ощутил дуновение и Максим…

Скрипнул флюгер, но – о чудо! – не просто скрипнул и перестал, а завертелся без остановки, словно трещотка!.. Все еще дувший ветерок начал стихать. Машинально обернувшись, часовые увидели, что по мере стихания ветра постепенно замирает и флюгер, и вновь обратили внимание на равнину и гору.

Внезапно позади них и между ними, на пинакле, раздался оглушительный хлопок.

Инстинктивно отпрянув от окон, они увидели, как, царапая крытую шифером крышу, упал куда-то на гравий террасы некий твердый и тяжелый предмет…

Гудение прекратилось.

– Черт возьми! – тяжело выдохнул господин Летелье, вытирая пот со лба.

– Исчезли! Улетели! – воскликнул Робер, возвратившись на свой наблюдательный пост. – Вот же незадача!.. И флюгер больше не вертится… А! Так его здесь и нет! Он упал… Это он и упал!..

– Они его сбили, – сказал Максим из другого окна. – Но на этот раз ничего не унесли. Обронили свою добычу. Вероятно, она просто-напросто выскользнула у них из рук…

– И надо же: так не повезло с прожектором! – добавил астроном.

– Я ничего не видел, – ворчал Робер. – Прямо над нашими головами!.. Вот же незадача!.. Да я и сам хорош: это ж надо было так трусливо, глупо отскочить от окна в тот самый момент, когда…

Опустившаяся на одну из верхних ступеней винтовой лестницы госпожа Аркедув кашлянула.

– Что, мама?.. Они возвращаются?..

– Они… все еще удаляются. Все, улетели.

– Да?.. Теперь уж точно? – спросил господин Летелье. – Значит, мы можем выйти, ничего не страшась… Надо бы поискать флюгер. Возможно, его вид нам что-нибудь скажет… Он так громко трещал…

Они спустились, но обнаружили от флюгера лишь глубокую, того же размера и формы, выемку в гравии, под окнами лаборатории, где он упал.

– Поразительно! – пробормотал Максим. – Они вернулись за ним! Бабушка была права: они никуда не улетали!.. Это доказывает, что их можно услышать, лишь когда они совсем близко… О! Подумать только: когда они пытались срезать флюгер, их можно было увидеть из моей лаборатории, и тогда бы мы по крайней мере знали, как они выглядят!..

– Возможно, даже столкнулись бы с ними носом к носу… или – к клюву… – рискнул предположить господин Летелье.

– Этот вертящийся вокруг своей оси флюгер… – размышлял вслух Робер. – Похоже, он был центром какого-то… Похоже, он находился в середине некоего вихря… небольшого, не очень мощного циклона… Скажите, Максим: этот ветерок, он ведь дул на вас слева направо – раз уж мы стояли спиной друг к другу, и на меня он дул справа налево?

– Да нет же, вовсе нет: он дул справа…

– Ага!.. Стало быть, это был циркулярный ветер…

– Дьявол! – воскликнул господин Летелье.

Но Робер уже обращался к нему:

– И что вы после всего этого думаете о моем орле?

– …Много противоречивых вещей. Если орлы и похищают иногда детенышей животных и ребятишек, то уж точно не стали бы уносить с собой флюгеры… Но я также думаю, что метод передвижения вашего орла странным образом походит на технику полета тех людей из Шателя и что возможно некое переодевание… Улавливаете мою мысль?.. Человек, переодетый в орла… для какой-то мистификации… И потом, есть во всем этом нечто бурлескное, шутовское…

– Переодетый? – насмешливо произнес Максим. – А почему уж тогда не совсем изменивший свою внешность, как тот туринский журналист, который превратился в карлика?.. Мой дорогой отец, я вас не узнаю…

– Это я тебя не узнаю. Я и сам прекрасно понимаю, сколь слабы мои умозаключения. Но за неимением лучшего я вынужден строить предположения, которые по-научному можно охарактеризовать следующим образом: все указывает на то, что… Впрочем, ты меня прервал, а я еще не закончил. Вполне может оказаться, что мы имеем дело с некоей новой – или только что открытой – силой… скорее даже легкостью, которую живые существа научились, сами того не желая, придавать своим телам за счет…

– Ну-ну! Мы боимся – вот и все. Что мы до сих пор сделали, помимо промашек и оплошностей? Только и знаем, что спорить и малодушничать. С такими мерами предосторожности нам никогда не увидеть сарванов! Ничто так не мешает разглядеть противника, как слишком широкий щит… Послушайте, это же смешно – везде ходить группами! Такое впечатление, что мы только того и желаем, чтобы противник нас заметил!.. Все, хватит с меня этой трусости. Отныне я буду поступать, как Робер: ходить один и там, где мне вздумается!

Господин Летелье, чувствуя, что Максим вот-вот выйдет из себя, пожелал ему спокойной ночи.

Когда он удалился, Робер сказал Максиму:

– Вижу, от вас сейчас можно ожидать любых безрассудств. Так вот, послушайте: если будете выходить один, одевайтесь так, как был одет кто-либо из исчезнувших. Станьте точной копией одного из них. При необходимости покрасьте волосы или бороду; побрейтесь, если нужно. Не забывайте ни трости, ни перчаток. Измените даже походку… Сегодня, прежде чем подняться на Коломбье, я зашел к доктору Монбардо и там по его указаниям переоделся в костюм цвета хаки, принадлежащий его сыну и похожий на тот, который был на мсье Анри в день его похищения. Так как господин Монбардо пожелал, чтобы сходство было абсолютным, мы замочили в известковом растворе черную фетровую шляпу, чтобы отбелить ее, и я надел желтые ботинки… Вот почему, когда я вернулся, вы заметили, что я одет с иголочки. Прекрасный трюк, как мне кажется… В любом случае мне он удался, раз уж я здесь. Но давайте сохраним это в тайне, хорошо?

– Ха! Вы что, ненормальный? – воскликнул его собеседник, придя в явное замешательство. – Если эта уловка столь эффективна, зачем же ее скрывать?

– По самым разным причинам, но прежде всего потому, что в настоящее время существует другой способ защиты, найденный опытным путем и который ничем не хуже моего метода, явившегося результатом расчетов и вычислений. Этот способ – вы как раз и призываете от него отказаться – состоит в том, чтобы объединяться в большие группы. Способ этот известен: все вокруг подчиняются этому временному требованию; а те, кто отказывается, не в обиду вам будет сказано, эти глупцы, упрямцы или фанфароны не согласились бы и на мою систему.

– Это уж точно…

– Вот только… эти два способа… Первый, общепринятый, – всегда ли он будет эффективным?.. И второй, мой, – так ли он совершенен?.. Как знать, вдруг сарваны лишь случайно меня не забрали во время этого моего первого опыта?.. Вдруг они меня просто не видели?.. Знаете, как бы парадоксально это ни прозвучало, я всем сердцем хочу, чтобы меня похитили… Так как если подтвердится эта часть моей теории, то и вся теория окажется верной, и тогда…

Он прикрыл рукой глаза, словно предчувствуя нечто ужасное. Рука его дрожала, и на лбу выступили капельки пота.

– …И тогда, дорогой мой, вам все-таки следовало бы являться на ужин, – закончил Максим. – Вы голодны, а на пустой желудок и голова работает уже не так хорошо. От истощения вы начинаете бредить.

– Мсье Максим, – сказал Робер, – я бы жизнь отдал, чтобы оказаться неправым.

Глава 15

Другие противоречивые факты

Следующие несколько недель были просто ужасными по той единственной причине, что все еще находились сомневающиеся. Многие в соседних коммунах полагали, что все это обычное надувательство, и даже те, кто признавал эпидемию исчезновений, не верили в то, что она может распространиться. Для них это было локальное бедствие.

И ладно бы только для этих неверующих! Но и в самом сердце Бюже, в краю Белле, посреди всего этого несчастья, находились тупицы, которые продолжали посмеиваться, – вот что невероятно! И ведь именно это и принесло столько горя! Дерзость врага возрастала вместе с числом его успешных вылазок, и вскоре его «зона действия» уже представляла собой огромный круг, охватывавший кантоны Сен-Рамбер, Экс-ле-Бен и Нантюа. В этой беспрестанно расширявшейся области сарваны взимали свою непонятную десятину, и те, кто в них не верил, становились их жертвами.

Но что сказать о тех, кто в сарванов верил? Бедняги жили в страхе. Если они и выходили из дому, то лишь в компании соседей; так, группками, с подозрением взирая на небо, жители деревень и передвигались. Ох уж это небо! Еще одна загадка добавилась к его многочисленным тайнам, заставив людей опасаться его еще больше. Они запирались в своих домах задолго до сумерек и, когда опускалась враждебная ночь, прислушивались к малейшему шуму, так как решено было: в той из коммун, где заметят сарванов, сразу же бьют в набат. Но этот сигнал тревоги слышался разве что в головах, где стучала кровь, отдаваясь болезненным набатом. Лишь когда день окончательно вступал в свои права, открывались слуховые и подвальные окошки, потом окна и, наконец, двери.

Некоторые совсем не покидали своих домов. Другие, менее боязливые, старались выходить как можно реже. Они вздрагивали от малейшего колебания воздуха, делались мертвенно-бледными, если вдруг от слабого порыва приоткрывались двери, но особенно их пугал ветер. Дуновение, приводившее в волнение тополя Мирастеля, становилось предметом долгих обсуждений; пробегавший по листьям зефир казался предвестником зла. Его теплые прикосновения повергали людей в трепет. Они были бы только рады узнать, откуда дует этот ветер, что он есть на самом деле, но вслух подобные вопросы никогда не задавались.

По правде сказать, больше всего жители этих мест боялись, что их схватят сзади чьи-нибудь проворные руки, которые они заметят слишком поздно. Поэтому они постоянно оглядывались. Хлопнуть товарища по плечу, подкравшись к нему незаметно, стало смертельно опасно. В Белле во время игры в шары один сердечный больной упал замертво, когда партнер дотронулся до него таким образом. Как-то в среду неподалеку от Талисьё в кустах ежевики был обнаружен труп сельского сторожа. Производя в сумерках обход доверенной ему территории, бедняга зацепился рубашкой за колючки, но, будучи уверенным, что его схватили сарваны, принялся изо всех сил отбиваться, однако высвободиться не сумел и умер от страха, судя по застывшему на его лице выражению.

Население в массовом порядке покидало села. По улицам то тут, то там то и дело проходили группы людей. Иногда в гнетущей пустоте и безмолвии какой-нибудь смельчак крался вдоль стен с лицом пропащего человека. И, как и все, он поднимал глаза к небу – не с мольбой, но из чувства самосохранения: от неба люди теперь ожидали не столько спасения, сколько угрозы.

Поля опустели. Стада, охраняемые стайками детишек, все еще кое-где паслись на лугах; время от времени выходили на работу сплоченные группы земледельцев. Мрачная отрешенность звучала в приглушенных песнях и негромком смехе. Да и погода еще больше усугубляла тоску: июнь выдался угрюмым, и ветер гнал по небу серые тучи, закрывавшие солнце.

Каждый день, однако, в ту или иную церковь являлась траурная процессия. Составлявшие ее люди читали молитвы, прося Бога положить конец бедствию, сущность которого представлялась туманной. Как водится, страх становился причиной подмены понятий, и вот уже какой-нибудь священник пытался изгнать бесов с помощью средневекового обряда.

В соседних с Бюже регионах, однако, было не так тревожно. Край был эпицентром страха, который расходился лучами, ослабевая с расстоянием. В соседних странах, которые еще не испытывали опасений за собственную участь, царило спокойствие, а многие отдаленные государства и вовсе относились к сообщениям о сарванах как к газетным «уткам».

Невероятно, но в лагере скептиков и людей безучастных – хотя, будучи гостем Мирастеля, он и жил среди их антиподов – оказался и Максим. Его твердое здравомыслие моряка и солдата не позволяло ему признать сверхъестественное, а так как, похоже, только чем-то сверхъестественным можно было объяснить имеющиеся факты, он был близок к тому, чтобы начать отрицать уже и сами факты, во всяком случае в том виде, который им приписывали. Он был убежден, что все объяснится очень просто, когда разбойники потребуют выкуп, получат его и вернут похищенных целыми и невредимыми. По его мнению, единственными жертвами сарванов могли стать только невротики. Как ни пытался он всерьез проанализировать историю летающих людей и нелетающих орлов – этого перевернутого мира, этой сатурналии мироздания, – это ему никак не удавалось, вследствие чего в душе он полагал ее некоей театральной постановкой, фокусом иллюзиониста или каким-то обманом.

Несмотря на многочисленные предостережения, несмотря на беспокойство матери, Максим часто в одиночку уходил в горы и с натуры рисовал там акварели. Он говорил, что должен «набить руку» для того, чтобы снабдить цветными иллюстрациями трактат по ихтиологии. Он излучал необычайную самоуверенность и беззаботность и не упускал предлога, даже самого незначительного, чтобы улизнуть из замка. Когда возникала такая необходимость, он вызывался ездить за покупками и вместе с механиком отправлялся за провизией в большом белом автомобиле, который ему ужасно нравилось водить самому.

Во второй четверг июня Максим уехал в Белле – нужно было пополнить запасы карбида кальция. (Решено было вновь установить два прожектора; и теперь каждую ночь их двойной луч блуждал под коньком кровли в башне, которая походила на некую фантасмагорическую мельницу с причудливыми винтами и огнями.)

В Мирастель Максим Летелье возвращался уже в начавших сгущаться сумерках. По выезде из Сейзерьё – построенного на возвышенности, напротив замка и по другую сторону от заболоченной равнины – он вдруг пришел в восторг от красоты открывающегося вида.

Обширные пространства низин были окутаны туманом. Деревни, даже колокольни исчезли. Дымка, словно невесомый войлок, поднималась вплоть до линии небольших замков. Закат, этот король света и тьмы, великолепно обрисовывал контуры горы Коломбье, со всеми ее зубцами и ущельями. Восходящий мрак уже скрыл нижнюю часть гряды, но верхние скалы все еще рдели. Тяжелая туча висела над вершиной горы, похожая на кратер какого-то вулкана. Было в этом пейзаже нечто первозданное. Максиму казалось, что он вернулся на сто тысяч лет назад, когда вся эта равнина была дном моря, а горы извергали огонь… Луна справа от него поднялась над Шотанем, огромная и темно-красная, словно жаркое доисторическое солнце. И Максим думал о первобытных людях, сталкивавшихся со всеми ужасами этого так мало знакомого им мира, становившихся жертвами необъяснимых природных явлений, казавшихся им сверхъестественными, вследствие чего они, вероятно, жили и умирали с верой в чудесное.

Луна наносила на верхние слои тумана свои карминные мазки. Автомобиль спустился с холма и погрузился в дымку. Эта дымка была довольно густой. Максим заметил, что дорога исчезает уже метрах в десяти от капота. Он включил вторую передачу, миновал деревянный мостик, повернул налево и поехал вдоль невидимых теперь лугов Сейзерьё. После моста Тюильер ему пришлось еще больше сбросить скорость: извилистая дорога могла преподнести любой сюрприз.

В белесых сумерках едва вырисовывались неясные очертания рощиц. Над первыми болотистыми прогалинами неспешно поднимался пар.

Внезапно Максим резко ударил по тормозам и судорожно вцепился в руку механика:

– Смотрите! Что там такое?

Перед ними в густом тумане, совсем близко от земли, промелькнуло между группами деревьев нечто продолговатое – что-то вроде огромного веретена или воздушного шара, – живое и быстрое… Оно исчезло в дымке, которая словно раздвинулась перед ним, а затем снова сомкнулась, клубясь и завихряясь.

– Вы видели? – изумленно спросил Максим.

– Да, мсье. Здоровенный шар! А какая скорость! Километров девяносто, не меньше!

– Наверняка… Ха! Вот нам и открылась правда! – воскликнул молодой человек, постепенно прибавляя газу. – Так я и знал!

– Ах, мсье Максим, это, возможно, и не те вовсе, что похитили мадемуазель…

– Как!.. Так вы не видели?.. Не заметили ничего особенного?

– Нет, мсье Максим.

– Но корзина-то… корзина… У этого шара не было корзины!

– Мсье Максим полагает…

– Еще бы мне не полагать!

– Не видел. Эта штуковина так быстро двигалась…

– И ничего не слышали?.. Я тоже. Впрочем, учитывая, как громыхал и сотрясался наш двигатель…

– Да уж! Мсье Максим запустил его на полную мощность, когда переключал передачу… Ну вот мы и выбрались из тумана… Наконец-то!

Действительно, автомобиль уже поднимался по дорожке, ведущей к Мирастелю, и вскоре Максим смог обозреть окрестности с высоты замка.

Окутанное туманом пространство казалось совершенно неподвижным. На вихревой след, какой остается после проходящего судна, ничто даже не намекало. Высокая ущербная и бледная луна теперь касалась земли перламутровыми пластинами света. В небе парили разве что летучие мыши. Нигде в пределах видимости не было видно воздушного шара. Таинственный летательный аппарат, похоже обходившийся без экипажа, или же дирижабль-призрак, вероятно, продолжал скрываться где-то в тумане, тянувшемся в необозримые дали.

Въехав в ворота Мирастеля, Максим остановил автомобиль на заднем дворе.

К своему немалому удивлению, он увидел там родителей и прислугу – все они толпились вокруг легкой, со складывающейся крышей и объемистым коробом, конной повозки, владелец которой что-то оживленно рассказывал. Максим узнал в нем Филибера, концессионера, заведовавшего рыбной ловлей на озере Бурже. (Каждый четверг этот человек объезжал окрестные замки, развозя пятничную рыбу; именно он поставлял океанографу-ихтиологу все необходимое для его опытов и зарисовок.)

Итак, Филибер разглагольствовал. И Максим заметил, с каким серьезным и внимательным видом слушают его Робер Коллен и господин Летелье, тогда как на возвращение автомобиля никто даже не обратил внимания.

Посоветовав механику хранить молчание относительно дирижабля, сын главы семьи, подойдя к рыбаку, попросил того повторить свою историю с самого начала.

История эта была отнюдь не обычной и произошла в тот же день.

Дом Филибера стоит на берегу озера, неподалеку от Конжюкса. Около пяти утра он вышел, чтобы покормить кобылу, и на минутку задержался у озера – понаблюдать за рыбами.

Искрящаяся в лучах зари вода была гладкой и прозрачной. Рыбы плавали у самой ее поверхности. Но внезапно зеркальная гладь словно раскололась на части, и Филибер увидел, как на некотором расстоянии от берега в воде образовалось нечто вроде небольшой воронки, из которой вдруг выскочила самая восхитительная щука, какую только можно себе представить. Буквально вылетев из привычной для нее среды, рыбина уже в нее не вернулась, но, пока вода затягивала впадину на месте недавнего водоворота, забилась в удивительных судорогах. В течение трех или четырех секунд она хлестала по воздуху хвостом и плавниками, а затем улетела, порхая над водой, как это делают зимородки. Обогнув мыс, на котором высится замок Шатийон, она исчезла из виду.

Такова была история, которую довольно сбивчиво рассказал Филибер. Слуги слышали ее уже во второй раз, но все равно не смогли сдержать удивленные возгласы.

– Сами понимаете: я глазам своим не поверил! – продолжал рыбак. – И такая резвая оказалась, чертовка!

– Но эти ее судорожные движения были резкими, не так ли? – спросил господин Летелье.

– Это уж точно! Билась изо всех сил, будто обезумевшая!

Господин Летелье обменялся многозначительным взглядом с Робером: все это удивительным образом походило на людей из Шателя и орла, летавшего над Коломбье…

– Полноте, Филибер! – поспешил вмешаться Максим. – Вы, верно, бредите… Неужели вы действительно это видели?.. Положа руку на сердце?..

– Клянусь!

Но океанограф заявил Филиберу, что он лучше кого бы то ни было знает обитателей водного мира, и заверил его, что ни одна из пресноводных рыб не способна летать.

– А не могла, мсье Максим, это быть одна из этих летучих морских рыбин, точь-в-точь похожая на щуку?

– Это вряд ли. Да и их длина не превышает тридцати-сорока сантиметров.

– Говорю же вам: это была щука! Я уж, наверное, тоже в этом разбираюсь!.. Да такая, каких еще поискать, – не меньше сорока фунтов весом!

– Боже правый! – воскликнула кухарка.

– И как же, по-вашему, она летала? – поинтересовался Максим. – У летучих рыб дальность полета составляет около тридцати метров; потом они снова погружаются в воду и лишь затем возобновляют полет.

– Нет-нет, моя – порхала. Она удалялась за счет небольших резких, скачкообразных движений; вычерчивала очень короткие зигзаги то вправо, то влево и в воздухе бесновалась таким же образом… Если она и погрузилась снова в воду, то уже за Шатийоном, потому что я могу поклясться, что все это время она держалась в четырех-пяти метрах от воды.

Максим саркастично фыркнул:

– И долго после этого вы оставались на берегу?

– По правде сказать, нет. Я тотчас же отправился запрягать лошадь и вытаскивать рыболовные верши… Вот только, дамы и господа, – заявил Филибер уже другим тоном, – по дороге я всех потчевал этим своим приключением и немного подзадержался… А уже ночь на дворе, и, с вашего позволения, я предпочел бы переночевать здесь, потому что… Дело не в том, что я боюсь, но…

– Ну конечно, оставайтесь, – сказала госпожа Аркедув.

– Мсье Максим, я привез вам сигов.

– Благодарю. Разложите их левым ко мне боком, если не трудно.

Максим, отведя в сторонку отца и Робера Коллена, рассказал им о том, что видел в тумане. Он утверждал, что это был дирижабль разбойников – судя по его необычному устройству, не позволявшему видеть корзину, и по ловкости, с которой он продвигался в тумане, минуя препятствия, на столь высокой скорости.

– Неужели он перемещался так быстро? – удивился господин Летелье.

– Так быстро, – ответил ему сын, – что даже не успевал «заслонять», так сказать, деревья, мимо которых проносился… Так бывает, когда мимо вас пролетает скорый поезд, экспресс: еще какой-то короткий промежуток времени вы видите все то, что находится за ним, несмотря на ту мутную стену, что встает между вами… Так было и здесь.

– В самом деле, поразительная скорость!.. Но, стало быть, ты не заметил никаких деталей, тем более – в тумане…

– В густой дымке, что меня окружала; впрочем, это почти то же самое. Там, где проходил этот воздушный шар, были видны лишь очертания. Я заметил… Мне показалось, что у него не было корзины… То была огромная сигара, раздвигавшая пелену тумана…

– Бо́льших размеров, нежели обычный дирижабль?

– О… нет, не думаю. В общем и целом это всего лишь усовершенствованный летательный аппарат, который после грабежа или похищения уносится прочь на всей скорости… Он рассчитывал, что туман позволит ему остаться незамеченным, воспользовался им, как пользуется ночным мраком. Но теперь, когда я его видел, могу поручиться, что это и есть дирижабль разбойников… Что вы так на меня уставились?

– А рыба? – спросил господин Летелье.

– А летучие люди? – добавил секретарь со скептической улыбкой.

– Рыба и летучие люди? Измышления наивных крестьян! Капрал Жерюзон и рыбак Филибер – люди суеверные, фантазеры. К тому же заметьте: Филиберу показалось, что его щука билась и трепетала примерно так, как, если верить слухам, вертелись и извивались те люди в Шателе… Внушение! Чистое внушение!

– А орел? – возразил Робер. – Я его видел, видел собственными глазами!..

– Согласен. Вы его видели, но через очки, и даже золотые очки… У вас слишком богатое воображение, как и оправа вашего оптического прибора!..

– Нам сейчас не до шуток, Максим, – заметил его отец. – Разумеется, ни в чем нельзя быть уверенным. То, что я сейчас скажу, это лишь мысли вслух… Но, высказывая свои соображения, мы и для себя формулируем их более четко… Так вот, все указывает на то, что существа самых разных видов ни с того ни с сего обрели способность летать под воздействием некоей силы, вероятнее всего природной. Потому что эта сила, оказавшая воздействие на птицу (которая в этом не нуждалась, потому что и прежде умела летать), могла быть лишь слепой силой природы. А раз так, что удивительного в том, что люди, движимые дурными инстинктами и преследующие уж не знаю какую цель, воспользовались этой внезапно приобретенной способностью? Что удивительного в том, что она проросла самыми худшими намерениями в душах честных людей, сделавшихся вдруг властителями атмосферы?..

– С этой вашей теорией, – ответил Максим, ухмыльнувшись, – вы дойдете до того, что, даже не прибегая к гипотезе о похитителях, объясните тройное исчезновение с горы Коломбье тем, что Мария-Тереза и мои друзья сами куда-то улетели…

– Да нет же! – терпеливо ответил господин Летелье. – В этом случае они бы уже вернулись. К тому же следы на снегу свидетельствуют о некоей произошедшей там драме, похищении. Нет, это было бы абсурдно; но таков мой ответ, потому что научный подход подразумевает анализ всех представленных аргументов.

– Тогда что вы скажете о моем дирижабле?

– Обычный воздушный шар, такой же, как и другие. Тебе же не все модели известны… И потом, из-за тумана и его скорости ты не мог его разглядеть как следует. Лично я думаю, что им управлял один из этих лихачей-смельчаков, которые полагают, что им принадлежит все небо. Так-то вот. А что об этом думаете вы, Робер? У вас такое озадаченное выражение лица…

– Господин Летелье… Так вы теперь, стало быть, склоняетесь к тому, что мой орел был настоящим орлом?

– Да, потому что щука Филибера – настоящая щука. Что кто-то мог вырядиться орлом… ну, при большом желании в такое еще можно поверить… Но щукой!.. Впрочем, так мы вскоре дойдем до того, что начнем нести неимоверный вздор… Но вот уже и ночь наступила. Ты идешь, Максим? Сегодня наш черед дежурить у прожекторов. Привез карбид?

В эту ночь двое часовых, расстроенные тем, что ничего не удалось выяснить, долго размышляли о знании и невежестве…

И полная луна на гребне своей дуги казалась им жерлом вавилонской бездны, на дне которой суматошно копошатся люди.

Глава 16

Опять дирижабль

– Входите!.. А, это вы, Робер. Приветствую!

– Здравствуйте, мсье Максим.

– Ваша милость в моей лаборатории! Это событие!.. Что привело вас сюда этим утром?

– «Событие»! Скажете тоже! – рассеянно заметил Робер и тут же воскликнул: – Но какая температура, а?.. Настоящая жара – для этого времени года!

– Вот-вот разразится буря.

И Максим, склонившись над схемой какого-то механического устройства, принялся что-то торопливо писать, спрашивая себя, чему он обязан этим визитом секретаря.

Три окна ротонды были открыты настежь, но была такая духота, что даже через них в комнату не поступал воздух. Свинцовые тучи хаотично громоздились в небе, грозном, словно там шло сражение, но в то же время застывшем, будто написанном на холсте. Под ним, на земле, предметы принимали какой-то пепельный оттенок. Поросшая тополями равнина, казалось, замерла в ожидании чего-то важного и незабываемого. То были прекрасные декорации для некоей трагедии.

В самой лаборатории блекло мерцали в лучах болезненного солнца аквариумы и витрины. Рыбы – хорошо освещенные, чтобы живописующему их Максиму было легко уловить тысячи их нюансов, – неподвижно дремали в воде.

Робер подошел к рядам стеклянных банок, содержимое которых являло самые причудливые образцы мимикрии. Издали некоторые из этих банок казались наполненными сучьями, ветками и травой, тогда как при ближайшем рассмотрении какой-нибудь сучок оказывался хитрой гусеницей, кусок коры – изворотливой пяденицей, а экзотический листик – находчивым москитом. Но здесь имелись не только такие представители животного мира, которые маскировались под растения, но и такие, которые перевоплощались в иную живность. Действительно, в других витринах можно было обнаружить, к примеру, пары совершенно одинаковых с виду бабочек: однако же одна из этой пары была смертельно ядовита для небольших птичек, а другая, безобидная, самим своим существованием была обязана своему вредоносному двойнику. К сожалению, с тех пор как еще ребенком Максим потерял интерес к этому хобби, занявшись другими играми, время сильно изменило его экспонаты, обесцветило зелень, покрыло плесенью пронотумы насекомых, и теперь их уже можно было различить. Робер указал на это молодому человеку и продолжал:

– И все же они забавны, эти двойники… своего рода зоологический маскарад!.. хамелеон, который в любой момент, чтобы сделаться незаметным, становится красным или зеленым, в зависимости от того, на каком фоне – красном или зеленом – находится!..

– Ну да. То же самое можно сказать о льве, приобретающем рыжеватый окрас на рыжеватом песке пустыни, или о медведе, который становится белым на белом полярном снегу. Все это – мимикрия… Вот уж не знал, что вас, наблюдающего за звездами, интересуют эти ухищрения!..

– Почему нет?.. Вероятно, и среди рыб есть такие, которые умеют мимикрировать?

– В природе таких примеров – масса. Даже сам человек… Пальто цвета стен… Однако, Робер, – рассмеялся Максим, – вы столь внимательно меня слушаете… Уж не думаете ли вы, случаем, что сарван мог облачиться в синюю ночную рубашку, чтобы…

– Какая глупость!.. – прервал его секретарь.

– Когда-то этот небольшой музей был для меня развлечением… Он предопределил мой выбор профессии биолога… но сегодня у меня другие заботы…

– Как продвигаются ваши занятия рисованием?

– Неплохо, – сказал Максим, вытаскивая из папки несколько своих работ. – О!.. Мне, конечно, далеко до ван Остаде или Яна Стена…[37] Впрочем, меня устраивает и такой результат… Но пока я прекратил рисовать рыб.

– Ага! Вы их препарируете!

– Да, препарирую… понемногу… по необходимости и ради другого увлекательного занятия… Но я вас не утомил, Робер?

– Ничуть!

– Сейчас вы поймете. Это для музея океанографии, что в Монако. Я хочу создать аквариум, в котором могли бы нормально жить глубоководные рыбы. Наши траловые сети способны их отлавливать на глубине в девять с лишним тысяч метров; но от декомпрессии и, главное, от резкого изменения температуры они гибнут. Я пытаюсь спроектировать закрытый живорыбный садок, в котором можно было бы поддерживать необходимые температуру и давление. Вот как раз набросок откачивающего устройства… Но это не очень удобно… Значение этого изобретения невозможно переоценить. Только подумайте: воссоздать жизненную среду этих столь далеких существ! Иметь возможность наблюдать их настоящие привычки! В темноте, где будет стоять резервуар, видеть, как они светятся многоцветными фосфоресценциями, словно в вечном мраке подводных глубин!

– А! Так вот чем вы заняты! – произнес Робер.

Но Максим неправильно понял резкий тон этого восклицания. Он решил, что Робер попрекает его тем, что он не пренебрегает другими делами, более насущными…

– Да, этим вот и занят, – ответил он, краснея, и тотчас же поспешил оправдаться: – Но я пытался проникнуть и в тайну исчезновений… Вот только, знаете ли, на этот счет у меня есть своя мысль. Думаю, вскоре похитители – люди из воздушного шара – как-то себя проявят.

– Вот как! Неужели? – пробормотал Робер, думая о чем-то совершенно ином.

– Ах, Робер, будьте же откровенны! Хватит темнить, ходить вокруг да около… Что вас сюда привело?

– Простите… Ах да… Что вы сказали?.. Да-да, конечно… Я здесь, представьте себе… по поручению. – Он улыбнулся. – По поручению вашей матушки. Она обеспокоена вашим безрассудством. В последнее время вы каждый день ходите в горы, со всем этим вашим снаряжением художника… И, будучи не в силах что-либо с этим поделать, она направила к вам меня…

Максим положил обе руки на плечи Робера.

– Вы очень любезны, старина, – сказал он. – Но теперь я уверен, что это был дирижабль; к тому же, полагаю, человек искушенный должен оказаться уж слишком легковерным, чтобы попасться в их сети средь бела дня, тогда как сидеть дома, словно зайцы в норе, способны лишь презренные трусы.

Возникла пауза, которую прервал Робер:

– Тогда хотя бы… последуйте моему совету: одевайтесь на манер одного из исчезнувших…

Максим рассмеялся:

– И здесь – мимикрия! Определенно, Робер…

– Осторожность не помешает, уверяю вас.

– Ну разумеется! Напрасно стараетесь, милейший. Такому неумелому художнику, как я, нужны тренировки – а горы так красивы! Величественные и изменчивые в каждый час дня, в каждый день месяца, они похожи на полотно то одного художника, то другого, то третьего… У меня там, наверху, есть очаровательная модель – пастушка лет двенадцати, которая позирует мне в одном потрясающем месте в самых восхитительных позах. Ах! Она ничего не боится, эта малышка, а на сарванов так ей и вовсе плевать!.. К тому же во время сеанса с нами всегда ее брат Сезар, тоже весьма отважный юноша, – он-то и следит за тем, чтобы нас не застали врасплох! Вот, Робер, взгляните… Представляю вам мадемуазель Сезарину Жантаз. Вышло совсем недурно, не так ли?

В бледном свете он размахивал наполовину завершенной и вполне «удачной», как он любил выражаться, акварелью. Посреди стада разбредшихся коров и коз сидящая на скале девчушка играла на аккордеоне. Ее миленький, широко открытый ротик свидетельствовал о распеваемой во весь голос песне.

– Очень красиво, – оценил Робер. – Но ваша матушка ужасно беспокоится…

– Ох уж эти чадолюбивые матери!.. Скажите ей, что завтра я закончу эту пастораль и уже послезавтра вновь стану тихим и послушным!

– Почему не сегодня? Уж я-то точно не чадолюбивая мать, и я здесь не для того, чтобы шутить с вами. Как вы знаете, у меня есть собственная на этот счет идея…

– Выкладывайте же ее, вашу идею, милейший, выкладывайте!

– Увы! Вы поверите в нее еще меньше, чем в крылатых людей, порхающих рыб или орлов, летающих без помощи крыльев!

– Стало быть, у вас нет никаких доказательств?

– У меня есть лишь здравые соображения. Этого вам будет недостаточно.

– Ну почему же, Робер! Если вы знаете, где находится моя сестра… и другие… это было бы преступлением – хранить молчание… Следовало бы немедленно отправиться туда… Где они могут быть? Что до меня, то я не имею об этом ни малейшего представления… Где оно, прибежище бандитов?.. Если б мы хоть могли видеть, как они исчезают в том или ином направлении!.. Но они скрываются посреди ночи, тумана, облаков… Только взгляните на этот непроницаемый свод грозовых туч; над ним сарваны свободно могут перемещаться, как им вздумается, без нашего ведома… Тысяча чертей! Робер, что я вам говорил!

Приподнявшись на цыпочках, Максим с пылающим взором указывал вытянутой рукой на какую-то точку в облаках.

Робер живо поднял глаза к небу.

В завитках аспидного цвета кучевых облаков, словно застывших в оцепенении, вырисовывалась продолговатая полупрозрачная и призрачная тень.

– Дирижабль! – едва слышно, словно боясь вспугнуть видение, прошептал Максим.

Робер прищурил свои голубые глаза.

– Это точно тот, который вы видели?

– Точно: корзины-то нет! И будь это не он, зачем бы ему висеть там неподвижно, за этой тучей?..

– Гм!.. – произнес Робер, определенно заинтригованный.

– Так как он, несомненно, за тучей, – продолжал Максим, – мы видим лишь отбрасываемую им тень. Всего лишь тень. Они полагают себя невидимыми. Они не подозревают, что их выдает тень… Ну же! Признайте, что я был прав!

– Да-да… действительно, – сказал Робер, и в голосе его прозвучало больше вежливости, нежели искренности.

– Ха! Стоило подуть ветру и начать расходиться тучам, как тень потускнела… Все, пропала.

Бурный порыв ветра ворвался в ротонду. Закружило вихрем и повсюду разбросало бумаги. Затрепетавший лес напоминал взволнованное море. Деревья, побелевшие от взлохмаченных листьев, гнулись под налетевшим с востока шквалом. Грохотали ставни, клубы пыли носились по дорогам. Прямая молния разрезала густой воздух, и облака пришли в движение.

Максим, с растрепавшимися от ветра волосами, выжидал, не покажется ли в просвете между уносящимися прочь тучами летательный аппарат, не сбросят ли воздушные пираты балласт, чтобы подняться выше бури… Но дирижабль исчез, не использовав этого средства.

И вот уже декорация сама становилась трагедией.

Разбушевавшаяся стихия казалась тем более великолепной, что в ней ощущалась некая мистерия. Под раскатистые звуки грома понеслись к какой-то неведомой цели тучи. И, завершая картину, ураган расписался на небе, прочертив зигзаг второй молнией.

Глава 17

Предположение

Несмотря на то что небо все еще выглядело угрожающим и, казалось, припасло на вторую половину дня еще одну бурю, Максим – больше ради бравады, нежели из склонности, – взял свое снаряжение пейзажиста и, вопреки единодушному порицанию, отправился в горы.

Спустя час, утомленный жарой и быстрой ходьбой, он заметил вдалеке стадо и его юных пастушков.

Место, выбранное для выгона скота, было величественным и в то же время радующим взор. Холмистое, поросшее зеленой травой ущелье живописно извивалось. Один из его краев, вырастая в скалистую стену, поднимался выше и сливался с горой, циклопические зубцы вперемешку с густым кустарником венчали его гребень. Другой край, гораздо более пологий, заканчивался опушкой леса, который тут же начинал спускаться в другую сторону и клонился к Мирастелю своими скалами, зелеными дубами и гигантскими самшитами. Несметное множество нарциссов наполняло благоуханием пышно цветущий луг, то тут, то там усеянный сероватыми глыбами, на одной из которых – там, куда ее подсадил брат Сезар, – устроившись поудобнее, Сезарина Жантаз уже играла на аккордеоне и гнусавила какой-то вальс. (Любая песня в исполнении крестьян становится или остается псалмодией, будь то «Приди же, цыпочка», «Марсельеза» или «Dies irae».) Она вставила между двумя нотами свое «добрый день, мсье!», после чего приветствовал мсье и Сезар.

Вскоре Максим устроился перед своим мольбертом на самом краю леса; паренек уселся рядом.

– Смотри в оба! – сказал Максим ради очистки совести.

– Вше под контролем! – изрек Сезар. – Ешли кто появится – я тут ше увишу!

Очаровательная девчушка покачивала ножками в грубых башмаках с липовыми подошвами. Старая соломенная шляпка отбрасывала тень на ее растрепанные белокурые волосы.

Меж ее розовыми пальчиками аккордеон растягивался, а затем вновь складывался, неутомимо играя в одном и том же отрывистом ритме вереницу монотонных песен. Вокруг пастушки бродили, позвякивая колокольчиками, коровы и козы, в то время как колокольчики нарциссов наполняли луг своим ароматом.

– Смотри в оба! – повторил Максим, сам удивляясь своей подозрительности.

Сезар не сводил глаз с хмурого неба, которое, казалось, немного сдвинулось под дуновением обжигающего ветра. Время от времени за зубцами можно было различить то или иное облачко, опустившееся ниже других.

При звуке неистово затрезвонившего бубенца Максим обратил свой взгляд на певицу.

– Хо! – удивился пастушок. – Видать, што-то напугало Рошетту!

Розеттой была рыжая козочка, которая, отбившись от стада, теперь возвращалась галопом, подпрыгивая и беспрестанно блея.

Максим поднял глаза и успокоился. Небо было чистым; словно река, разлившаяся расплавленным свинцом, оно текло все так же равномерно, низкое и горячее.

Сезарина распевала свои куплеты… Но внезапно ее монотонное протяжное пение превратилось в пронзительный крик. Аккордеон умолк и упал…

Стоя на скале и судорожно жестикулируя, словно в эпилептическом припадке или зловещей пляске святого Витта, девчушка издавала ужасные вопли.

Крики животных и отчаянный звон колокольчиков не позволяли Максиму услышать гудение сарванов, но он ощущал их близость по вибрации своей грудной клетки…

Однако небо, ущелье и холм были безлюдны!.. Он уже собирался броситься к скале, на помощь малышке, когда неожиданное зрелище пригвоздило его к месту, заставив широко раскрыть рот от ужаса и удивления.

Девчушка по-прежнему пребывала во власти загадочного припадка. Неестественно бледная, отбивающаяся от невидимых агрессоров, она теперь висела в воздухе в нескольких сантиметрах над скалой, при том что рядом не было ничего, что могло бы поддерживать ее в таком положении!..

Затем внезапно она прекратила вопить – вероятно, от изнеможения; голос ее прервался: она еще, казалось, пыталась кричать, но из ее рта не выходило ни звука! И так как животные убежали, вечернюю тишину теперь нарушало лишь мягкое, бархатистое гудение.

Максим напряг все свои мышцы и всю свою волю, чтобы совладать с парализовавшим его испугом… Увы! увы! случилось прискорбное чудо: прежде чем он пошевелился, Сезарина Жантаз, вытолкнутая некоей неслыханной силой, поднялась в небо, словно шар, и исчезла.

Темная туча, бесконечно плывущая по небу, слегка содрогнулась, но тут же вновь застыла в неподвижности, и на этом все закончилось. Несчастье случилось так быстро, что аккордеон, выроненный Сезариной, еще продолжал гудеть среди нарциссов.

Лишь тогда Максиму удалось сбросить оцепенение, но его обуял такой страх, что он, офицер морского флота, он, не раз героически проявлявший себя в стычках с туарегами, он, с улыбкой на губах сражавшийся с грозными стихиями, со всех ног бросился наутек, оставив на лугу мольберт, картину, палитру и от испуга упавшего в обморок Сезара. Он побежал через лес напрямик, поскольку дорога делала слишком большой, на его взгляд, крюк. Несчастный кубарем скатился по обрывистому склону, падая и вставая, хватаясь за деревья, поскальзываясь на гладких скалах и вызывая сходы камней, которые летели вниз перед ним, вместе с ним и за ним, – словом, его беспорядочное бегство сопровождалось оглушительным шумом.

Однако же крыши Мирастеля внизу, как ему казалось, увеличивались в размерах буквально на глазах.

Наконец, мокрый от пота, бледный и дрожащий, с кровоточащими ссадинами, непокрытой головой и в изодранной в клочья одежде, он ввалился в зал, где его родные и Робер собрались пить чай; и пока каждый, вскочив с места, спешил ему навстречу, Максим рухнул на пол и зарыдал, до смерти стыдясь того, что его бравада закончилась столь трусливым и позорным бегством.

Его усадили в кресло. Госпожа Летелье по-матерински обняла его. Но он никого не замечал, в бессилии заламывал руки и повторял сквозь слезы неожиданные слова:

– Мария-Тереза!.. О! Мой Бог!.. Что они с ней сделали?.. Где она?.. О! Как это ужасно!..

Отец дал ему выпить чашку чаю, щедро сдобренного ромом.

– Полно, сынок, что случилось? Расскажи нам.

Максим рассказал. В завершение он признался в своей трусости, и его вновь охватило отчаяние. Он лихорадочно бил себя по лбу кулаком, говоря, что он должен бежать, лететь на помощь малышке Жантаз…

Господин Летелье запретил ему это, поручив сию миссию пяти крестьянам и четырем слугам.

– Мы были скрыты… скрыты листвой, – всхлипывал несчастный Максим. – Потому-то на нас и не напали! – Затем под воздействием рома и грусти он захныкал: – Боже мой, она улетела, будто пробка из бутылки!.. Бедная маленькая пробка!.. Поперхнулась… и ее несчастный тоненький голосок оборвался… так внезапно… И я ничего не сделал! О! Совсем ничего!..

Его родители обменялись над его головой беспокойными взглядами. Наконец господин Летелье принял решение.

– Слезами горю не поможешь, – сказал он строго. – Нужно попытаться понять, что именно случилось и как. Это исчезновение идентично исчезновению твоей сестры, кузена и кузины; вот давай и рассмотрим его со всех сторон. Во-первых, ты уверен, что это было похищение?

– О да! Она отбивалась. Сопротивлялась. И будь это слепая сила, и я, и Сезар, мы бы это почувствовали…

– Хорошо. Но ты что-то говорил о пробке. Ее вытолкнуло что-то с земли, это дитя?

– Нет-нет, все выглядело совсем не так.

– Действительно, по снегу, что лежит на Коломбье, этого не скажешь…

– Она взмыла ввысь, – промолвил молодой человек, совсем размякший под действием алкоголя, – словно несчастная марионетка, которую дергают за веревку в кукольном театре.

– Да, но ни веревки, ни троса ты не видел?..

– Там ничего не было. Даже тонюсенькой ниточки.

– Что ж… Гм!.. Строго говоря, всему должно быть свое объяснение… Вероятно, воздушный шар сарванов был скрыт облаками, в которых, как мы знаем, ему нравится блуждать незамеченным. Судя по всему, они способны видеть сквозь облака, быть может, при помощи некоей трубы, обычной трубы, проходящей сквозь плотный слой туч и слишком малого диаметра, чтобы ее можно было заметить снизу. Что же до похищения на расстоянии…

– А не могут, отец, они засасывать своих жертв?.. Я заметил в этой грозовой туче какое-то волнение, которое могло быть вызвано сильным дуновением… потоком воздуха, идущим снизу вверх…

– Ты его почувствовал?

– Нет, вы правы. На сей раз я не почувствовал даже легкого ветерка… Я уже ничего не понимаю!.. Ах! Если бы вы это видели!..

Казалось, еще немного – и, расчувствовавшись, он вновь ударится в слезы. Господин Летелье поспешил занять сына другими предположениями, более или менее невероятными:

– Столь крупный предмет, как человеческое тело, сам по себе мог вызвать то волнение, о котором ты говоришь. Скорее сарваны не засасывают своих жертв, а притягивают их с помощью некоего особого магнита, подобно тому как настоящий магнит притягивает железо. Животный магнетизм – это чего-то да сто́ит!.. И потом, есть в способности магнита притягивать предметы что-то сверхъестественное, наделенное волей, тираническое и живое, нечто такое, что будоражит разум. Видишь ли, этот способ они используют для того, чтобы притянуть к себе людей, животных и все то, что не прикреплено к земле. Для остального они пользуются секатором и предпочитают действовать ночью.

Госпожа Аркедув напомнила:

– Но разве некий гвардеец не утверждал, что слышал звуки секатора средь бела дня?

– Да, мама, но это было в безлюдном месте и с другой стороны от ветрозащитной посадки.

– В любом случае, – заметила госпожа Летелье, – в этом деле немало тайн, которые по крайней мере сводятся к одной – к похищениям. Летающие люди, которыми оказались похищенные, а вовсе не их мучители, а также орел и рыба – все это тоже представляет собой загадку.

– Совершенно верно, – сказал господин Летелье. – Должно быть, Жерюзон и Филибер не до конца проследили, один – за своими пьемонтцами, другой – за своей щукой, иначе они бы увидели, как те стремительно взмывают в сумрачное небо… У наших противников имеется особый электромагнит, которым они управляют с заоблачных высот, – только и всего. Но черт возьми, они отнюдь не глупы… Изобрести магнит, притягивающий живых существ!

– Проклятые облака! – воскликнула госпожа Летелье. – Не будь их…

– Не будь их, – ответил астроном, – люди бы видели еще меньше, чем видят, так как сарваны действовали бы только ночью.

Робер ходил туда-сюда по комнате, храня напряженное молчание. Тщетно господин Летелье пытался увидеть одобрение на лице своего секретаря – оно выражало лишь озабоченность.

– Но зачем? К чему эти похищения? – повторяла госпожа Летелье, обхватив голову руками.

– И что стало с пленниками? – простонал Максим.

– И где они? – добавила госпожа Аркедув.

Ее зять, не сводя глаз с лица Робера, предположил:

– О! Они не должны быть очень далеко: вероятно, где-нибудь в Альпах или в горах Юра́. Относительная компактность той зоны, в которой появляются сарваны, свидетельствует о том, что они не удаляются от Бюже.

– Нужно сейчас же туда отправиться! – сказала слепая.

– Но как их выследить? Они неуловимы, стремительны; их почти не слышно…

– Слушайте! Слушайте! – вдруг встрепенулся Максим. – Опять это гудение!

По спинам собравшихся пробежали мурашки.

– Бедное дитя! – промолвила бабушка. – Это всего лишь шершень за окном!

Госпожа Летелье вытерла пот со лба Максима своим платком.

– Заклинаю вас, – взмолился тот, – давайте поговорим о чем-то другом, а то мои нервы уже на пределе.

– Да, нужно туда отправиться! – повторял секретарь, расхаживая с задумчивым видом из угла в угол.

Госпожа Летелье вырвала его из раздумий и вынудила резко остановиться, заявив:

– Нет никаких сомнений в том, что со своими аэропланами господин д’Аньес сможет застать бандитов врасплох и проследить за ними до входа в их пещеру или крепость! Мы только что получили от него письмо и…

– Да, это так, – промолвил астроном с напускной жизнерадостностью. – В его письмо даже вложено уморительное сообщение от мсье Тибюрса… Вот, прочти, сынок. Это тебя развлечет. Честное слово: этот мсье Тибюрс – самый болванистый из болванов!

Максим принялся читать…

Глава 18

Письмо, каблограмма

(Док. 397)

Письмо герцога д’Аньеса господину Летелье

Авеню Монтень, 40

9 июня 1912 года

Дорогой мсье,

сегодня исполняется ровно месяц, день в день, как я покинул Мирастель, оставив вас всех такими безутешными. С тех пор я много работал, но лишь вчера преисполнился достаточной надеждой, чтобы наконец набраться смелости и написать Вам.

Конечно же, я не могу не испытывать беспокойства относительно того легендарного дирижабля, который, по Вашим словам, Максим видел в тумане и который, похоже, обходится без аэронавтов. Ваше описание навело меня на мысль о телемеханических торпедах, этих небольших взрывающихся летательных снарядах, которыми можно управлять издалека, без каната. И действительно, почему не может быть подобных воздушных шаров, различные механизмы которых приводятся в действие по команде некоего не вызывающего подозрений капитана, находящегося на земле? Вот что может усложнить нашу задачу! Так как, даже если допустить, что нам удастся завладеть этим пустым аэростатом, это вряд ли нам поможет узнать, кто такие сарваны и где они скрываются.

К счастью, ни в чем нельзя быть уверенным. И потом, аппарату, который мы собираемся произвести, нашему аэроплану-охотнику, надеюсь, найдется мало равных.

Увы! Пока что это лишь надежда! Однако же рад сообщить, что вчера мой главный конструктор, пилот Бамэ, имел разговор с одним инженером, который утверждает, что изобрел двигатель, функционирующий за счет атмосферного электричества…

Использовать потенциал природы, черпать всемогущество вольт из ее же основного источника – это, как Вам и самому известно, давняя химера; это ничтожные расходы; это минимальный вес машинного оборудования; а главное, это поразительная скорость.

Если это изобретение не жульничество, если с его помощью действительно можно заставить вращаться воздушный винт, насадить на ось трансформатор тока, то мы купим патент. И тотчас же построим аппарат.

Думаю, получится это у нас быстро… Но «быстро»! Что такое «быстро», когда пребываешь в постоянной тревоге!.. Что станет с исчезнувшими?.. Тридцать четыре дня!.. Где мадемуазель Мария-Тереза?.. Ах! Дорогой мсье, как бы мне хотелось находиться в воздушном судне и знать: где? как? кто? зачем?

До чего же ужасная вещь – ожидание! Дни мои с утра и до вечера проходят в мастерских Буа-Коломба. Сколько бесполезных испытаний я провел!.. Каково мне было оставаться там, не продвигаясь ни на йоту, осознавая, что я лишь даром трачу время!.. Верите ли? Я завидую Тибюрсу! У него, по крайней мере, есть четкая цель, какой бы тщетной она ни была, и он беспрестанно пытается ее достичь. В действии он находит утешение… Но какое жестокое разочарование его ждет, упрямца! Во вложении вы обнаружите каблограмму, которую я только что от него получил. Это не первое его сообщение. На следующий день после отбытия, находясь посреди океана, он послал мне маркониграмму – исключительно ради того, чтобы известить о своем местонахождении.

С тех пор от него ничего не было. Всего несколько строк, но сколько глупостей!.. Быть может, это повергнет Вас в изумление и хоть немного развлечет. К сожалению, это единственное преимущество, которое мы можем извлечь из данной депеши.

С глубоким уважением к мадам Летелье и… и т. д.,

Франсуа д’Аньес

P. S. На всех дирижаблестроительных верфях царит огромное возбуждение. Особенно на государственных. Там пытаются создать аппарат, пригодный для этой новой задачи: преследования неуловимых, в силу их скорости, авиаторов.

По слухам, некоторые безумцы готовы совершить разведывательный полет над Бюже на аппаратах нынешних, совершенно непригодных. Называются известные имена… Мы сделаем кое-что получше этого. Терпения и удачи. Ф. А.

(Док. 398)

Каблограмма Тибюрса герцогу д’Аньесу

Сан-Франциско, 6 июня 1912 года

Все хорошо. – Пока еще не схватил Х[аткинса]. Но уверен М[ария]-Т[ереза] ним. Так как узнал Х. сопровождают только мужчины. Переодевание. Уловка топорная предвиденная. – Тому же неоспоримые расчеты доказывают что Хаткинсом не только М.-Т. но А[нри] М[онбардо]. – Новый факт. Очевидно они следуют за ним по доброй воле. Почему? Загадка. Скоро выясню. – Отбыли Нагасаки. – Вечером отплываю Японию. – Их спешка подозрительна. – Ваши глупые истории сарванах докатились сюда. – Сан-Франциско смеется. Мое почтение сестре. – ТИБЮРС.

Глава 19

Трагедия в Грабовой аллее

Это обнаружилось часа через три после ужина.

В тот день, 19 июня, госпожа Аркедув и господин Летелье отправились на автомобиле к доктору Монбардо. Робер Коллен находился в Лионе, куда уехал за срочными, как он сказал, покупками, а госпожа Летелье оставалась в Мирастеле вместе с сыном.

Ввиду нервного истощения Максим все еще нуждался в постоянном уходе; к тому же он с болезненным упрямством отказывался покидать огороженное пространство парка. В первые недели он и вовсе не хотел выходить из замка и теперь лишь по настоянию и предписанию дяди согласился бывать на воздухе и делать зарядку. Два раза в день, в десять и в два часа, он совершал променад под руку с матерью, проходя сто шагов по грабовой аллее. «Так, – говорил он, – мы будем укрыты от солнца». Но правда заключалась в том, что они были укрыты от сарванов, так как кроны скрывали прогуливающихся от небесных наблюдателей. Подобные меры предосторожности могли показаться ребячеством – на небе больше не было туч, а прогулки проходили при ярком полуденном свете и в оживленном месте… Но те, кто насмехался над Максимом, не видели вознесения малышки Жантаз.

Госпожа Аркедув и господин Летелье уже возвращались из Артемара, опустив из осторожности верх и именно так пересекая пустынную сельскую местность.

Они были уже у замка. Автомобиль повернул, въехал в ворота, скрывшись под сводами зеленой, тенистой и защищенной от солнца аллеи, и вдруг резко остановился с визгом тормозов и скрипом заблокированных колес.

– Эй! Что такое? – вопросила крепко державшаяся за кузов госпожа Аркедув.

Посреди дорожки, в двух метрах от капота, господин Летелье, которого от столь резкой остановки бросило вперед, увидел госпожу Летелье, опустившуюся на землю и смотрящую на него безумным взглядом… Она была похожа на нищенку и юродивую. С растрепавшейся прической и разорванным с обеих сторон корсажем, она не сдвинулась с места перед приближающимся автомобилем, как не шевелилась сейчас и перед мужем… Когда он и шофер помогли ей подняться, она так и осталась стоять – сгорбленная, трясущаяся.

Господин Летелье перенес ее в машину.

– Мама, это Люси, – сказал он. – Она была здесь, на дороге. С ней все в порядке, полагаю, но она чем-то очень взволнована…

По звуку его голоса, хотя господин Летелье и старался говорить спокойно, госпожа Аркедув поняла всю серьезность происшествия. К тому же госпожа Летелье бормотала:

– Кто вы?.. Максим… Вы же знаете Максима?.. Его больше нет здесь. Нет у меня больше детей, нет, нет, нет…

Вплоть до каменной лестницы Мирастеля никто не нашел в себе сил произнести ни слова. Все были ошеломлены этим новым горем и тем, как оно подействовало на рассудок несчастной матери. Астроном послал за доктором и госпожой Монбардо, после чего больную уложили в постель.

Вскоре изнеможение госпожи Летелье сменилось крайним возбуждением. Она произносила бессвязные слова, делала непонятные жесты и все время говорила о своем сыне и каком-то теленке.

Ежеминутно она подносила руки к груди или отбрасывала их от себя, словно пытаясь избавиться от некоего захвата или защититься от нападения.

– Теленок! Скользящий теленок… – бормотала она. – Ай! Не трогайте меня! Не трогайте! Кто меня хватает? Да кто же меня хватает? Отпустите!.. А-а-а-а-а-а-а! Он пятится! И как быстро!.. Здесь мы в безопасности, на этой грабовой аллее, да, малыш, здесь нам ничто не грозит!.. Как и Марии-Терезе… Он с ней, на небе. Его забрал теленок. Не ангел – теленок!

Оторопев от такого бреда и опасаясь, как бы он не вызвал в породившем его мозгу еще большего расстройства, господин Летелье попытался придать этому на первый взгляд бессмысленному бормотанию хоть какое-то подобие связности.

Он стал задавать вопросы. Но госпожа Летелье их, похоже, даже не слышала. Астроному очень хотелось узнать подробности, ведь это похищение на грабовой аллее средь бела дня под безоблачным небом в оживленном парке, а затем и спасение госпожи Летелье (либо ее пощадили, либо атака не удалась, тогда как ни того ни другого с сарванами до сих пор не случалось) являлись чем-то совершенно феноменальным.

– Полно, Люси, о каком теленке ты говоришь?

– Его забрали!.. Максима забрали!.. – стонала лишившаяся рассудка женщина.

– Ты говоришь, он скользил… Как это?

– Отпустите меня!

– Да, на тебе синяки… Твоя блузка разорвана, словно крюками, справа и слева… Но здесь только мы. Успокойся. Перестань махать руками, Люси, сарванов здесь больше нет.

– Максим! Максим!

– Ну же, как его утащили, Максима? Сквозь листву деревьев, так ведь? Словно притянули к небу?.. Листья мешали тебе разглядеть дирижабль?.. Как его утащили, Максима?

– Его утащил теленок!

Господин Летелье попятился, напуганный ее безумием, – ему никогда не доводилось сталкиваться ни с чем подобным. Увы! На кровати его жены лежало всего лишь бедное тело без души, жалкая половина человеческого существа… И, глядя на это глубокомысленным взглядом, ученый говорил себе:

«Наука не знает, куда уносится разум безумцев, как не знает она и того, куда помещают своих пленников сарваны. Все эти исчезновения ужасны. И тем не менее, пока у людей есть души, они готовы принимать как данность, без страха и проклятий, тот факт, что то тут, то там эти души, одну за другой, похищает некий бестелесный вор, каковым, судя по всему, и был похититель моих детей. И если в Бюже каждый новый день похищают людей, то в мире каждый день похищаются души. Где они все?.. Случается, что некоторые из них возвращаются… Где сейчас душа Люси?.. Где Мария-Тереза, Максим, все остальные… И вернутся ли они когда-нибудь?..»

Внезапно появившийся доктор утихомирил свояченицу, дав ей какое-то снадобье, и госпожа Монбардо вызвалась за ней присмотреть.

До того как сменить ее ночью у изголовья больной, господин Летелье смог переговорить о случившемся с Робером Колленом, только что вернувшимся из Лиона с несколькими перевязанными бечевкой свертками, о содержимом которых никому и в голову не пришло его спросить.

Ошеломленный этим двойным несчастьем, секретарь заявил:

– Было бы исключительно полезно вытянуть из госпожи Летелье какие-либо подробности… Это было бы в интересах всех… пусть даже с риском утомить ее немного. Предположение о некоем магните, высказанное вами на днях, мне представляется весьма здравым; но то место, в котором пребывали господин Максим и его матушка – а они, как мы знаем, прогуливались по грабовой аллее, – вынуждает нас это предположение отринуть. Те люди, что находились вверху… кем бы они по природе своей ни были… не могли их видеть… разве что…

– Будем откровенны, Робер. Ваше весьма скрытное во всем этом поведение остается для меня непонятным… Я ни секунды не сомневаюсь в чистоте и непорочности ваших намерений… И все же: неужели вы еще не знаете? Неужели еще не догадались?.. Сжальтесь надо мной, скажите: это сегодняшнее ужасное происшествие, оно подтверждает ваши гипотезы или же нет?

– Не могу сказать, что оно их опровергает. Оно никак не подводит нас к сути вопроса, то есть к тому, кто такие эти сарваны – на этот счет я пока могу лишь строить догадки. Но, учитывая то, что мои познания относительно способа похищения являются еще более неопределенными, я бы хотел получить какие-либо дополнительные свидетельства… Что же до моих предположений… то они так туманны, что я даже не знаю, как их выразить. К тому же они так ужасны, что я не скажу ничего, пока не буду абсолютно в этом уверен… А чтобы быть уверенным, нужно самому побывать у сарванов. Впрочем, я убежден, что подобный опыт принес бы немало сюрпризов даже самым прозорливым. В любом случае, господин Летелье, пусть даже и с ущербом для ее здоровья, попытайтесь добиться от госпожи Летелье сколько-нибудь внятного описания происшествия.

– Раз уж вы так настаиваете… Я спрошу у Монбардо, не будет ли это излишней жестокостью. Сейчас она отдыхает.

– Это может подождать и до завтра, – уступил Робер.

Но еще до рассвета он узнал то, что его интересовало.

Господин Летелье дежурит у постели жены.

При тусклом свете догорающей свечи астроном наблюдает за тем, как больная, забывшаяся беспокойным сном, нервно дергается.

Часы бьют два ночи. Она ворочается, стонет, издает нечленораздельные звуки, бормочет те зловещие обрывки слов, что порой сопровождают кошмары… Ее веки приоткрываются над сонными зрачками… Она силится подняться, и вот уже, растерянная и дрожащая, она садится, но в то же время спит.

Господин Летелье уже суетится рядом. Он хочет вновь уложить ее, дать ей выпить микстуры. Она смотрит на него и окликает:

– Максим!

– Полно, друг мой… Это я, Жан!

– Максим, не желаешь ли прогуляться по грабовой аллее?

– Ложись, засыпай, дорогая Люси. Самое время, уже ночь…

– Да, Максим: самое время тебе прогуляться. Вот и часы пробили два. Нам там будет хорошо, в тени. Дай мне руку, и пройдемся по лесу, пока волк… Ха-ха! Нет, не волк – пока твои бабушка и отец в Артемаре.

Она хватает мужа за руку. Снова хочет встать… Как ни тяжело мсье Летелье смотреть на это, он решает воспользоваться представившейся ему возможностью (пусть и страшной!), чтобы все выяснить. Но он не желает причинить сомнамбуле даже малейших страданий.

Она все еще хочет встать.

И тогда в порыве вдохновения несчастный произносит приглушенным голосом:

– Мама… Это я, Максим. И мы на грабовой аллее…

Теперь ему остается лишь слушать.

– Так приятно гулять здесь! – говорит спящая, вытаскивая ноги из-под одеяла. – Вот мы в конце аллеи, у решетки ограды. Повернем обратно. Вот так… Видишь, Максим, какой он красивый, этот зеленый неф, такой свежий и просторный, с этим слепящим проходом в конце, этим залитым светом портиком… Да, так и есть, ты прав: «туннель» – более подходящее, нежели «неф», слово. Действительно, размерами и сумраком эта грабовая аллея походит скорее на туннель… Ах! Что это появилось там, в конце на солнце и направляется к нам?.. Теленок? Говоришь, это теленок? Э! Как быстро он бежит! Но, Максим, он совсем не двигает ногами… В самом деле: он не ступает по земле… Он скользит по воздуху… Ох! Да он несется на нас во весь опор, этот теленок!.. Бояться нечего?.. Ты говоришь это, но сам белый как полотно… Он летит прямо на нас! Даже не двигаясь!.. Это ужасно! А-а-а-а-а-а-а! Отпустите меня! Максим! Меня держат… сзади… сжимают все крепче!.. Ах! Отпустили!.. Что это с тобой? Что на тебя нашло?.. Это теленок, этот неподвижный теленок!.. О-о-о-о! Не кричи! К чему эти беспорядочные движения? Нет-нет, не кричи, сынок, не кричи!.. Ну вот. Ты больше не кричишь. Спасибо. Но зачем ты цепляешься за это животное?.. А-а-а-а-а-а! Он его уносит! Теленок… убегает… задом… по грабовой аллее… Остановите! Остановите его!.. Максим, да кричи же! Кричи! Зови на помощь!.. Ничего… Ах!.. Вот он, на солнце, разворачивается… Зови! Зови на помощь!.. Исчез!.. Как Мария-Тереза!.. Кто вы?.. Максим… Вы же знаете Максима?.. Его больше нет здесь. Нет у меня больше детей, нет, нет, нет… Теленок! Скользящий теленок!..

Госпожа Летелье отчаянно размахивает руками. На шум прибегают задержавшиеся в Мирастеле ее сестра и доктор. Господин Летелье оставляет их дежурить у постели этого бредящего несчастного создания, которое теперь лишь отгоняет от себя фантомов, вновь переживая те или иные моменты той ужасной сцены, – и, не теряя ни секунды, направляется к Роберу.

Если астронома и не удивил тот факт, что его секретарь не спал в час, когда предрассветные лучи начинали проникать сквозь ставни, то лишь потому, что господин Летелье окончательно поверил в его гениальность. В этот момент он едва ли заметил, как секретарь поспешно закрыл зеркальный шкаф, полный предметов, которые делали его похожим на витрину оптика, и что ковер был устлан грудами недавно разложенных бумаг.

Робер повернулся к нему со смущенным видом, нервно поглаживая толстую красную тетрадь с медными фермуарами, совершенно новую.

Но господин Летелье уже рассказывал, как его жена воспроизвела сцену похищения.

Маленький тщедушный человечек, не перебивая, дослушал его до конца, после чего предался размышлениям.

– Сколько всего непонятного! – произнес он наконец спустя несколько минут. – Как бы то ни было, сарваны больше не церемонятся!.. В два часа дня!.. Какая дерзость!.. Слуги должны были слышать…

– Они говорят, что ничего не слышали. Но я убежден, что они лгут. Их парализовал страх, тогда как их долгом было прийти на помощь моей жене, которая кричала. В этом они никогда не признаются, потому и твердят, что не слышали никакого шума. От них мы ничего не добьемся.

Робер Коллен ненадолго задумался, а потом спросил:

– И на полях не было никого, кто мог бы точно сказать, каким именно было в тот момент небо?

– Ни единой души. Возвращаясь из Артемара, я, к удивлению своему, заметил, что дорога пустынна, а поля давно заброшены. Мы были совершенно одни на многие лье вокруг. Но госпожа Аркедув – слепая, а поднятый верх закрывал небо как для шофера, так и для меня самого.

– Что ж, это достойно сожаления. А в каком платье была госпожа Летелье?

– В одноцветном черном, самом обычном, – ответил астроном, несколько сбитый с толку.

– И без шляпы?

– Без.

Секретарь вытащил записную книжку, сверился с какими-то записями и сказал:

– Господин Летелье, что касается необыкновенного освобождения госпожи Летелье, тут все более или менее ясно. У нее окрашенные хной волосы, она была в траурном платье; стало быть, ее приметы совпадают с приметами мадемуазель Шаррас, похищенной 11 июня в Шампани, – у этой мадемуазель, незадолго до того происшествия потерявшей мать, волосы были огненно-рыжими.

– При чем здесь приметы? Бога ради, скажите мне все, что знаете!.. Вся эта путаница!.. Этот теленок, утащивший моего сына!.. Чувствую, я сам скоро сойду с ума.

– Что ж, – участливо начал Робер, – я полагаю… Нет, увольте, я не могу!.. Поставьте себя на мое место: у меня лишь смутные предположения… Я уже говорил вам, господин Летелье: я все открою лишь тогда, когда буду иметь полную уверенность… Но тогда – это более чем вероятно – я могу не заговорить по иным соображениям, если таковые вдруг возникнут… пусть даже всего лишь из страха посеять страх…

«Из страха посеять страх? – повторил про себя господин Летелье. – Приметы Люси, совпадающие с описанием мадемуазель… Как бишь ее?.. Ну и ну! Полная ерунда!.. А что, если… Ну и дела!.. Весь этот арсенал, который я заметил в шкафу!.. И эта уборка в три часа ночи!.. Черт! Черт! Уж не спятил ли и он тоже?..»

С этими неприятными думами астроном покинул комнату Робера. И мы вынуждены признать, что поступки последнего с каждым днем все чаще и чаще вынуждали господина Летелье полагать, что его секретарь теряет рассудок.

Глава 20

Безумие

Спустя двое суток доктор Монбардо, в высокой медицинской квалификации которого сомневаться не приходилось, поручился, что выздоровление его свояченицы – всего лишь вопрос времени и терпения. Мадам Монбардо вновь поселилась в Мирастеле – в качестве сиделки; и хотя мадам Летелье по-прежнему очень остро на все реагировала, хотя малейшая неожиданность приводила ее в возбуждение, хотя не проходило и пяти минут без того, чтобы она не попыталась оттолкнуть кого-либо судорожным жестом или не заговорила о странном теленке, слабое, но очевидное улучшение ее состояния подтверждало прогноз доктора.

Это было неслыханной удачей, учитывая то, сколь сильным было потрясение: едва волосы больной стали отрастать, все заметили, что они совершенно белые. До сих пор этого не было видно из-за хны. Мадам Летелье выздоравливала бы более быстрыми темпами, бывай она на свежем воздухе, но даже при условии, что она сама пожелала бы выйти из замка, в эти страшные дни никто бы ей этого не позволил, так как после похищения Максима, осуществленного с такой дерзостью, цинизмом и проворством, каких до сих пор за сарванами не замечали, жители Бюже если и выходили из дома, то лишь с бесконечными предосторожностями. Мсье Летелье и сам противился подобным выходам родных и близких. В такие моменты он вновь погружался в депрессию и, предаваясь бесконечным размышлениям, скорее был занят не разгадыванием тайны, а обдумыванием собственного подавленного состояния. Однажды, когда госпожа Аркедув спросила, нашел ли он что-нибудь, он ответил:

– Я нашел, что нужно всегда любить своих близких, как если бы им предстояло вот-вот умереть.

Робер совершенно извел его своими причудами.

У Коллена проявлялись неоспоримые симптомы умопомешательства. К тому времени многие уже тронулись умом от страха. Неужели от подавляемого страха помешался и Робер, человек блестящего ума?.. Все говорило в пользу этого.

Его безумие началось со вспышек радости и неуместного, вечно веселого вида. Вскоре после этого он начал замыкаться в мрачной сосредоточенности. Движимый некой идефикс, он совершил новое путешествие, на сей раз не в Лион, а в Женеву, и вернулся из Швейцарии в один из самых жарких дней 1912 года с перекинутой через руку тяжелой меховой шубой.

Теперь ничто уже не могло помешать ему ускользать по утрам на долгие тревожившие всех прогулки, затягивавшиеся до позднего вечера. Он возвращался ровно в семь, но сразу же после ужина мономан исчезал снова; на следующий день опять уходил из дому…

И в каком виде! Не менее шутовском, чем облик самого Тибюрса! Облаченный в очень теплый шевиотовый походный костюм и высокие, до колен, гетры из толстой кожи, какие только приспособления он с собой не брал! Небольшой охотничий нож, который был закреплен у него на боку. Револьвер в кобуре, зафиксированной на портупее из лакированной коровьей кожи. На груди у него сходились ремни, на которых висели дорожные фляга и сума, с одной стороны, фотоаппарат «Кодак» и внушительных размеров призматический бинокль – с другой. На спине он носил рюкзак из зеленой холстины, набитый некими загадочными предметами, а с рюкзака свисал весьма интригующего вида небольшой резиновый валик. Голова его была покрыта теплой шапкой из меха выдры, тогда как меховая шуба покидала его правую руку лишь для того, чтобы согреть руку левую.

Снарядившись так, сей тщедушный человечек покидал Мирастель и, одетый словно для полярной экспедиции, шагал по пыльным дорогам под солнцем, которое палило так, что, казалось, способно было иссушить океан. На эти дороги больше не выходили дорожные рабочие. Робер беспрестанно топтал усеянные выбоинами шоссе, встречая на них лишь редкие, наглухо закрытые повозки и единичные автомобили, спешащие оказаться в каком-нибудь другом месте. Иногда ему приходилось переступать через ручейки муравьев, пересекавших тракты республики, иногда – обходить кучки камней, упавших с гор и так и оставшихся лежать посреди дороги.

Доводилось ему, и довольно часто, подниматься на Коломбье, где он бродил как неприкаянный, как праздношатающийся поэт, любитель лесов и вершин. Казалось, его интересуют только открывающиеся сверху виды. Его взгляд переходил с одного на другой с поразительной быстротой, и ни одна из красот этих мест не ускользала от его внимания.

Сперва гору Коломбье покрывал снег, затем – нарциссы, вскоре ее заполонит малина. Сейчас же на ней властвовали кузнечики, которые, заслышав шаги Робера, вычерчивали молниеносные дуги то красные, то сиреневые. Но этому необычному фланеру не нравилось их стрекотание, покрывавшее луга музыкальным ковром, и он то и дело бормотал:

– Э! Боже мой! Опять эти кузнечики! Черт бы их побрал, этих кузнечиков! Проклятые кузнечики!

Или какой-нибудь другой монолог в этом духе.

Замкнутый и спокойный, пунктуальный и улыбающийся, он входил при втором ударе гонга в столовую замка. За столом он ничего не отвечал на замечания и упреки и выглядел совершенно довольным своими похождениями и причудами. Видели его только во время вечернего приема пищи.

Господин Летелье заметил, что он куда-то уходит и по ночам. Когда же астроном изъявил желание запереть своего секретаря в каком-нибудь надежном месте, тот почтительно заметил, что при первой же подобной попытке убежит и больше никогда не вернется. Господин Летелье уступил. Дошло до того, что он и сам начал сомневаться в своем здравомыслии, не понимая уже, кто из них – он или Робер – более рассудителен, а потому не должен ли и он беспрестанно патрулировать окрестности, пусть даже наобум и бездумно, с тысячью нелепых, жалких и театральных, одним словом – тибюрсовских, чудачеств.

В итоге господину Летелье оставалось лишь нервничать во время отлучек Робера Коллена. Он бы волновался еще сильнее, если бы знал, что тот нашел способ вводить сарванов в заблуждение, пользуясь некоторой схожестью облика, пусть его театральные костюмы лишь очень отдаленно напоминали одежды тех, кого он пытался столь хитро имитировать!

Каждый раз, когда Робер удалялся, господин Летелье спрашивал себя, вернется ли он этим вечером… Время до ужина тянулось очень медленно. Но вечера наступали… и Робер возвращался.

Однако в среду 3 июля, в семь часов, за стол сели без него. Его место зияло пустотой между слепой и помешавшейся.

Господин Летелье, доктор и его жена молча переглянулись, когда дворецкий вручил астроному письмо, на котором не было марки.

Господин Летелье нахмурил брови и смертельно побледнел.

– Почерк Робера! Вот те на!.. – произнес он сдавленным голосом. – Посмотрим.

Дорогой господин Летелье, к ужину меня не ждите. Я отправился к сарванам. Во что бы то ни стало сообщу Вам новости о Вашей дочери. Можете на меня рассчитывать.

Робер Коллен

– Несчастный! Он решил сам отдать себя в их руки. – И, обращаясь к дворецкому, спросил: – Кто вам передал это письмо?

– Господин Коллен, мсье, – неделю назад. Сказав, что, когда он первый раз опоздает к ужину, пусть даже на минуту, я должен буду передать это мсье.

Письмо дрожало в руке господина Летелье.

– Он хотел, чтобы они его забрали!.. Сознательно пошел на это!

Госпожа Летелье мало-помалу уже начинала приходить в привычное для нее возбужденное состояние.

Госпожа Монбардо жестом попросила ее помолчать.

– Он отнюдь не был безумцем! – промолвил астроном, не обращая на них внимания.

– Но эта шуба? Эти меха? – возразил господин Монбардо.

– Быть может, он считал, что прибежище сарванов находится где-нибудь в ледниках, – предположила госпожа Аркедув.

– Вероятно, – задумчиво произнес господин Летелье. – Сарваны…

Одержимая внезапно вскочила.

– Сарваны! – вскричала она. – О! Отпустите меня! Максим!..

Она не в силах была побороть воспоминание о руках, что схватили ее в грабовой аллее. Она сжимала собственные руки в тех местах, где остались синяки.

– Ну, что я говорила! – упрекнула астронома госпожа Монбардо. – Почему бы вам не помолчать, Жан?

Но господин Летелье при виде своей жены, которая неутомимо воспроизводила события 19 июня, повторял себе, содрогаясь, что Робер добровольно решил подвергнуться ни с чем не сравнимой опасности… Ах! Храбрец! Герой! Без особой на то причины он бросился навстречу непостижимой, зловещей тайне и денно и нощно с нечеловеческим мужеством упорствовал в своем героизме, терпеливо ожидая ужасного нападения.

– У него ведь нет семьи? – осведомился доктор.

– Нет, – сказал господин Летелье, и на глазах у него выступили слезы, – мы были его семьей. Или, скорее, он только мечтал, что когда-то… Увы! Вот уже я говорю о нем в прошедшем времени!..

Два дня спустя, так как бюжейские почтальоны после случившегося в Огре объявили забастовку, два свояка вынуждены были сами поехать на автомобиле в Артемар за свежей прессой.

Развернув «Лионский новеллист», выписываемый госпожой Аркедув, господин Летелье прочел следующее:

(Док. 417)

…Члены Альпийского клуба, совершавшие вчера восхождение на Монблан, обнаружили на заснеженном горном склоне длинный след, оставленный, судя по всему, огромным и прочным телом цилиндрической формы. По их словам, все говорит о том, что в этом месте пролетел, слегка касаясь вышеуказанного склона, некий самодвижущийся, с металлическим корпусом аэростат типа «Цеппелин». Уж не знаменитые ли сарваны это были?.. Не отпечаток ли это того таинственного дирижабля, который дважды довелось видеть несчастному Максиму Летелье?.. Возможно, что и так.

– Вот видишь, Жан: они обитают где-то здесь, – сказал доктор.

– Но, Каликст, как, черт возьми, об этом догадался Робер?

– Надеюсь, хоть теперь они мобилизуют альпийскую армию и прочешут эти расселины… Чертово правительство!.. Ничего для нас не делает!

Глава 21

Синяя угроза

Мобилизация альпийских войск давно уже стала свершившимся фактом. Под предлогом маневров – судя по всему, чтобы вновь не повергнуть людей в смятение – власти устроили облавы, и каждый гарнизон поочередно брался за оружие. Бюже прочесали сверху донизу, не возбудив при этом ни малейших подозрений. Разведывательные операции офицеров согласовывались с дознаниями Сюрте; армия и полиция действовали параллельно. Инспектор Гаран, признав свои прежние заблуждения, неоднократно применял самые изобретательные стратегии.

Но ни в Альпах, ни в Бюже сарванов не видели даже мельком. Трущобы предместий, подвалы и канализационные коллекторы городов, подземелья старых донжонов, карьеры, карстовые колодцы, пещеры, леса, крипты аббатств и катакомбы – было обследовано все, но безрезультатно. Логово воздушных разбойников так и не было обнаружено. Дирижабли и аэропланы, готовые устремиться вслед за аэростатом-фантомом, простаивали без дела, те же, что все-таки поднимались в небо, летая над мрачными безлюдными предгорьями, возвращались с охоты на оборотней несолоно хлебавши.

Итак, в тот час, когда господин Монбардо требовал мобилизации альпийских стрелков и метал громы и молнии в адрес правительства, в Бюже и окрестностях уже велись широкомасштабные поиски злодеев, проходившие в режиме глубочайшей секретности, – во-первых, правительство не желало встревожить граждан (хотя, на наш взгляд, вид войск, напротив, их бы только успокоил); во-вторых, власти опасались, как бы все это не оказалось чьей-то грандиозной шуткой. От «королевских молодчиков»[38], к примеру, когда речь заходила о том, чтобы поднять на смех режим, можно было ожидать любых дерзких выходок.

По правде сказать, правительство было решительно настроено довести эту военную операцию до победного конца. Но после нескольких впечатляющих исчезновений часовых и агентов-одиночек решено было прекратить эту феноменальную облаву во избежание случаев неповиновения или дезертирства.

Так как существование сарванов не было официально признано, тот факт, что их поиски велись по всей Франции и даже далеко за ее пределами, скрывался с особой тщательностью: не понимая, почему зона действия похитителей ограничивается кантоном Бюже и практически не расширяется, власти предположили, что разбойники могут удаляться и на большие расстояния, чтобы спрятать добычу. В пользу этой гипотезы говорила и безрезультатность проведенных поисковых мероприятий.

Неспособное раскрыть преступления и опасающееся распространения угрозы, серьезность которой обнаруживалась изо дня в день, правительство сбросило маску и попыталось организовать систему защиты, чтобы сдержать это бедствие. Были обнародованы превентивные меры – профилактического, так сказать, плана, – применимые на всей территории страны. И тогда страх охватил даже тех, кто еще не испытал на себе тирании сарванов.

Последние, разумеется, укрепляли свое господство едва заметно, никуда не спеша, но в этом и заключалось их коварство.

Административные и социальные службы больше не функционировали. В кантоне становилось все меньше и меньше жителей. Со дня исчезновения Марии-Терезы, ее кузена и кузины каждое похищение вызывало новые отъезды. В Лион и Шамбери прибывали поезда, до отказа набитые крестьянами, и швейцарская граница увидела массовый исход французских беженцев. Охваченные внезапной паникой, ради жизни в каком-нибудь другом месте они за бесценок продавали скот, некоторые уступали свои поля и фермы и спасались бегством, радуясь тому, что удалось найти покупателя. Но то были богачи. Другим же – таких насчитывалось тысяч пятнадцать – не на что было даже уехать. Эти прозябали в нищете, забаррикадировавшись в своих лачугах, словно в берлогах. Несчастные не общались даже с соседями; тем не менее новости до них доходили, но преувеличенные, извращенные и потому лишь усиливавшие их страхи. Орел Робера становился гигантской летучей мышью, которую называли «вампиром», а щука Филибера принимала форму летучей акулы, дракона, тараски готических времен…

Вокруг обреченных деревень золотился урожай, который никто не собирал. Луга зарастали высокой густой травой, в виноградниках длинные гибкие побеги переплетались между собой, торные дороги мало-помалу превращались в непроходимые тропы. Везде царила мертвая тишина.

Иногда какой-нибудь бродяга отваживался на мародерство. Шайки воришек слонялись по деревням в надежде поживиться оставленным добром… Но внезапно жуткие крики поднимались внутри домов или в отдаленных селах: люди сражались с бешеными псами, с забытыми котами, со своими соперниками, со страхом, с… неизвестно чем еще. По прошествии какого-то времени грабежи прекратились. Начиная с этого дня единственными человеческими существами, которых видели скитающимися по лесам и полям, были несчастные сумасшедшие, количество которых увеличивалось с каждым днем. Они выходили из застенков под влиянием умопомешательства, вызванного страхом и долгим пребыванием в добровольном заточении. Полураздетые и праздные, эти бедняги слонялись где придется, питаясь зернами и кореньями. Если верить молве, некоторых из них забрали сарваны; большинство же покончили с жизнью.

Действительно, на деревьях, придорожных столбах, крестах перепутий нередко раскачивались тела тех, кто в смерти искал спасение от страха. По всей долине стояли вереницы опор, поддерживающих электрические кабели, тянувшиеся из Бельгарда в Лион; почти все они послужили лестницами тем отчаявшимся чудакам, которые убивали себя током, дотрагиваясь до проводов. Обугленные мумии скрючивались, словно кривляющиеся обезьяны, на верхушках этих башенок. Трупы, эти вестники свирепствовавшего ужаса, плавали в реках; железнодорожные пути становились местом встречи самоубийц. Повсюду стояли смрад и зловоние. Но благодаря полчищам ворон, которые обрушивались на этот край, он быстро превращался в оссуарий.

Последующие поколения будут удивлены такой паникой, но лишь потому, что забудут, как раньше люди воспринимали подобные бедствия. Для них это была уже не насмешка, не хитрость бандитов, – для них это был конец света. Они с тревогой вспоминали тех животных Апокалипсиса, которые были замечены в небе: тельца, орла, щуку. Для них сарван становился ангелом-губителем. И они верили, что именно с Бюже Иегова начинает опустошать землю.

Десятью веками ранее люди уже испытали подобные страхи. Ужасы 1912 года были сравнимы с ужасами года 1000-го, и если им не суждено было распространиться по всему миру, то лишь потому, что некоторые из них были вполне реальными, тогда как другие являлись лишь порождением неистощимой фантазии[39].

Казалось, некая эпидемия разоряет этот уголок земли. Фактически преследователи совершали свои похищения внезапно, и от них не было никакого спасения, – так зачастую действует холера. Как во времена холеры, на лицах выживших, словно на физиономиях преследуемых рабов, навсегда отпечатывался страх. Их даже не интересовало, куда подевались исчезнувшие, – никто не сомневался в их гибели.

Женщины плакали, когда думали об этом; слезы приносили облегчение, оборачиваясь мгновениями счастья. Воспоминания же о смехе стали почти такими же смутными, как память о потерянном рае.

Все сердца сжимались, особенно ночью.

По ночам все были начеку в ожидании знакомого гудения. Людям казалось, что они его слышат. Они слышали его благодаря самовнушению.

Когда же занимался рассвет, приносивший зной и трупный смрад, через щелку двери, через трещину стены, через отверстие в черепичной крыше несчастные смотрели на это невозмутимое небо, прозрачное и голубое, расчерченное ласточками, это коварное, прикидывающееся безмятежным небо. Весь день они созерцали эту сияющую лазурь. Их ослепленные глаза видели, как то тут, то там возникают волнистые, бесцветные червячки, которые перемещаются, едва только захочешь рассмотреть их получше. И тогда люди ужасались – то были капиллярные сосуды их собственных глаз.

Журчание воды и шелест листьев люди принимали за так страшившее всех гудение. По шестьдесят раз в минуту они видели, как им казалось, всякие ужасы. Многие утверждали, что были свидетелями того, как прямо в атмосферу уносятся различные живые существа и предметы, но поклясться в этом не могли, поскольку уже не верили собственным глазам.

Мирастель оставался последним замком, в котором еще теплилась жизнь. Госпожа Аркедув и ее дочь Люси были нетранспортабельны, а господин Летелье все еще цеплялся за мысль, что когда-нибудь его дети вернутся туда, откуда их похитили сарваны.

Воспользовавшись этим обстоятельством, представители департамента запросили у него подробный отчет о сложившейся ситуации. По получении этого отчета они хотели выработать новую оборонительную тактику. Но направленные в Бюже чиновники пробыли там всего неделю. Этот ад способен был восторжествовать над самыми волевыми, самыми тщеславными, самыми храбрыми.

Весь мир следил за происходящим в Бюже. Бюже был гангреной, на ужасное разрастание которой люди взирали со страхом. Словно неизлечимый больной, который с выступившими на висках капельками пота пожирает глазами поглощающую его язву, весь мир пристально наблюдал за распространением французского рака. В международной прессе печатались санитарные бюллетени. Сан-Франциско уже не смеялся.

Весь мир наблюдал за Бюже, а весь Бюже наблюдал за небом. В любом уголке кантона лишь одно это имело значение – на все прочее людям было наплевать. Откорм свиней, грядущий сбор винограда, ворошение скошенного сена, цветущая рожь, благоприятная или не очень температура, муниципальные прения – все это уже никого не интересовало. Богатство и нищета не принимались в расчет, политика утратила свою важность; могла начаться война, Старому Свету могло угрожать нашествие, на Европу могла обрушиться Желтая опасность – никому до этого не было дела.

Лишь об одном сейчас следовало беспокоиться, лишь одно сейчас следовало устранить: СИНЮЮ УГРОЗУ.

Часть вторая

Где. Как. Кто. Зачем

Глава 1

Квадратное пятно

Синяя угроза! Die Blaue Gefahr!

The Blue Peril! El Peril Azul! Il Perile Azzurro!

Этот газетный заголовок постигла участь его кузена, наименования «сарван». Его употребление стало повсеместным. Более того: он оказал прелюбопытнейшее влияние на мировую мысль.

Власть слов безгранична. Новое бедствие назвали Синей угрозой, потому что агрессоры предпочитали передвигаться по воздуху; но вследствие того, что широкомасштабные поиски по всему миру не принесли никаких результатов, вследствие того, что Синяя угроза по-прежнему оставалась главной темой газет и разговоров, общественное мнение мало-помалу начало склоняться к тому, что само небо и есть этот неуловимый враг, тогда как прежде все полагали, что бандиты лишь переносятся по нему к своему земному укрытию. Для того чтобы исправить ситуацию, нужны были здравые доводы, однако же мириады исследователей, искавших прибежище сарванов, наткнулись на серьезное препятствие: сотни, а то и тысячи мест по всему земному шару могли счастливо избежать их проницательных взглядов. Люди думали о девственных лесах, неприступных горах и пещерах, в которые ведет едва заметная расщелина; о подземных укреплениях и даже подводных конструкциях. Но мысль о воде опять приводила их к мысли о воздухе, и самые рассудительные снова начинали вглядываться в небо, выискивая логово разбойников. Подобная ошибка была столь широко распространенной, что допускали ее даже астрономы.

В это верится с трудом, но они, любимцы эфира, наперсники Элохима, стали относиться к предмету своего исследования по-другому, не так, как раньше (хотя разумнее, вероятно, было бы сохранить прежний подход), и пусть ничто не изменилось в небесном устройстве, многие Лапласы[40] пренебрегали наблюдениями, и в 1912 году их вычисления изобиловали погрешностями.

Последовал примеру своих коллег и господин Летелье.

Небо утратило для него свое прежнее очарование, и астроном не желал возвращаться к исполнению профессиональных обязанностей, а несчастье вынудило его вновь обратить все внимание на дела этого мира, так что после отъезда из Парижа господин Летелье не наводил даже самую маленькую зрительную трубу на самую крошечную планету.

Но иногда, во время тревожного ночного бдения, он облокачивался на перила, вглядываясь в ночную даль, и погружался в раздумья – не как серьезный астроном, но как отчаявшийся мечтатель. Он смотрел на звезды уже не глазами ученого – хотя знал о них все, что только может о них знать современный человек; он смотрел на них как на некие блестящие точки, в которых есть что-то волшебное. Луны, солнца, Марс и Венера, Альдебаран, Кассиопея, Геркулес являлись для него уже не предметами анализа и не комбинациями цифр, выраженными буквами греческого алфавита; то были крупицы зари, разбросанные во мраке. И теперь он смотрел главным образом во тьму между звездами.

Перед глазами у него постоянно стояли образы сына и дочери. Воспоминание о них наполняло его душу. Он представлял себе их посреди Африки, в какой-нибудь цитадели, окруженной непроходимыми лианами, потом – в недрах Монблана или Гималаев, пленниками «каменных мешков», находящихся глубже, чем копи, затем – заключенными некоей подводной тюрьмы, где они сидели в стальных клетках нелепой формы… Наконец, поддаваясь всеобщей заразе, он вглядывался в небо полным ужаса взором и произносил едва слышно:

– Синяя угроза!..

Но усилием воли он сбрасывал это абсурдное наваждение, распекая себя за то, что поддался ему, и, чтобы изгнать его насовсем, старался выбрать какую-нибудь звезду в каком-нибудь созвездии и вспомнить все, что о ней известно, мысленно повторить ее пространственные и временны́е характеристики. Нетрудно догадаться: в эти часы научных занятий той звездой, которая чаще всего притягивала его взгляд, была Вега, или альфа Лиры, – эта Вега, наблюдение за которой он прервал ради поездки в Мирастель, забросив работу, которую рассчитывал возобновить через две недели, но к которой не вернулся и теперь, спустя два месяца. Итак, господин Летелье находил удовольствие в созерцании той прекрасной белой звезды, к которой нас ведет Солнце.

Казалось, она его ждет, и он долго восхищался ее сверкающей бледностью.

Шестого июля, в час ночи, убегая из населенной кошмарами спальни, он вышел на балкон и поискал глазами Вегу.

Она находилась в кульминационной точке своей орбиты, проходя совсем рядом с зенитом, несколькими градусами южнее. Чтобы ее увидеть, нужно было запрокинуть голову и посмотреть почти в середину звездного неба. Искристая и безмятежная, она медленно плыла слева направо…

Но, проходя меридиан, то есть достигнув высшей точки своей траектории, она внезапно погасла.

Господин Летелье отпрянул. Он пришел в себя от изумления, лишь когда звезда засверкала снова и продолжила свой путь по небу, снижаясь на западе.

Астроном уже не выпускал ее из виду. Охваченный возбуждением и любопытством, он не сводил с нее глаз до самого утра, когда она исчезла из виду. Он неустанно ждал повторения феномена, возможность лицезреть который могла уже никогда не представиться его опытному взору.

Отнеся то, что он счел искажением оптики, на счет усталости и нервозности, он отправился спать.

Однако, проснувшись, он задумался. Гм! Галлюцинация?

Возможно. Но он сомневался. В любом случае эта видимость искажения возникла не из-за мерцания, в этом он был уверен: в таком случае звезда исчезла бы всего на мгновение, а уж никак не (исходя из его долгого опыта) на пять секунд. Нет-нет, он действительно стал свидетелем временного исчезновения Веги, и ничем известным, ничем разумным объяснить это исчезновение было невозможно… Логичнее всего было бы предположить, что какой-то астероид прошел мимо звезды и вызвал ее затемнение… Но тогда это был темный астероид?.. Гм! Гм!..

(Тут важно уточнить, что господин Летелье был абсолютно уверен в том, что никакая птица, никакой аэростат не вставали между Вегой и его глазами. Чтобы скрыть на пять секунд столь большую звезду, птица или аэростат должны были пролететь настолько близко от наблюдателя, что тот бы неизбежно заметил их в ясной ночи.) Удостоверенный таким человеком, этот небольшой звездный инцидент приобретал крайне важное значение. Эту деталь, другими, возможно, даже и не замеченную, господин Летелье обдумывал весь день. И результатом его размышлений стало то, что с наступлением сумерек он направился в обсерваторию башни, тщательно все там осмотрел, опробовал ход механизмов телескопа, протер оптические стекла, открыл в своде башни проем, явивший его взору небо, затем – очистив таким образом ту область бесконечности, в которой должна была прочертить свою кривую Вега, – перевел часы на звездное время и направил телескоп на определенную точку горизонта. Завершив все эти приготовления, он принялся нетерпеливо ждать появления звезды, восхода этого безумно далекого солнца, ex abrupto[41] вклинившегося в самые мучительные его тревоги и вынудившего его обратить внимание на происходящее за тысячи километров от Мирастеля в тот самый момент, когда он спрашивал себя: «Где же жертвы сарванов?»

Эта мысль не давала ему покоя, и в момент появления Веги, когда он увидел эту слепящую звезду посреди разрезанного объективом ночного диска, ему стоило немалых трудов собраться с мыслями.

– Ну же, возьми себя в руки, тряпка!

Большим пальцем он запустил счетный механизм, и послушный телескоп начал сопровождать звезду в ее движении по небосводу.

То был хороший любительский телескоп-рефрактор, в метр длиною и с весьма скромным – в пятьдесят раз – увеличением. Но увеличение, даже при наблюдении за столь яркой звездой, как Вега, почти не имело значения: и самые лучшие телескопы не могут приблизить звезды (в силу очень большой удаленности последних) и служат лишь для того, чтобы сделать их более четкими.

К тому же у господина Летелье уже появилось смутное предчувствие, что Веге во всем этом представлении отведена лишь роль статиста, так как время шло, а он не замечал в поведении звезды ни малейшей аномалии.

Пробило полночь.

Господин Летелье ни на секунду не отходил от окуляра. Любого другого, не астронома, подобное бесплодное наблюдение уже давно бы утомило, но он сохранял ясный взгляд и сосредоточенность. Звезда и он рассматривали друг друга.

Колесный механизм, настроенный на проход звезды по небу, тихонько потрескивал, а небольшой телескоп едва заметно кабрировал, нейтрализуя вращение Земли и вынуждая наблюдателя постоянно перемещаться.

Вскоре труба встала почти вертикально, отклонившись на семь градусов к югу от зенита. Вега проходила меридиан, и господин Летелье, запрокинув голову, вздрогнул: она снова исчезла.

В ту же секунду ему показалось, что и обозреваемая им зона звездного неба как-то потемнела…

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Вега появилась снова, и небо прояснилось.

– Да ведь это же затмение!

Мгновение – и счетный механизм остановлен. Астроном хватает хронометр, запущенный им с исчезновением звезды: затемнение длилось четыре целые девять десятых секунды.

Он смотрит на часы, справляется по эфемеридам: затмение случилось в ту же минуту, в том же месте, что и накануне. Стало быть, преграда, возникшая между Землей и Вегой, является неким предметом, движущимся одновременно с нашей планетой, неким взаимосвязанным с земным шаром телом, которое висит неподвижно над Бюже и которое расположено в семи градусах к югу от зенита Мирастеля.

Но на какой высоте?

Астроном собирается это определить. Сейчас остановленный телескоп подчиняется вращению Земли, и достаточно будет лишь чуть вернуть его назад, чтобы настроить на загадочную точку. Господин Летелье подкручивает маховичок, телескоп отступает на миллиметр назад, и в его поле, пересекаемом и другими звездами, небо затемняется, а перемещающиеся звезды одна за другой гаснут.

– Вот на этой-то темной дымке, – бормочет господин Летелье, – нам и нужно сфокусироваться.

Он крутит другую рифленую ручку, труба окуляра углубляется в трубу объектива, и вот уже туманный пар собирается, конденсируется, затвердевает и становится квадратным пятном, темным и необычным.

– Это еще что такое?

Невооруженным взглядом разглядеть эту штуковину невозможно – она находится слишком далеко. Но в телескоп она, свободная и неподвижная, видна так же хорошо, как и Вега минутами ранее. И эта ее неподвижность интригует господина Летелье.

«Судя по всему, – думает он, – это и есть тот воздушный остров, на котором эти разбойники удерживают моих детей.

Но как, черт возьми, этот гигантский шар там пришвартовался? Он твердо держится в атмосфере, словно скала, о которую разбиваются волны… В любом случае его природа не вызывает сомнений. Это аэростат, разумеется… или что-то в этом роде… Это изобретение людей, не представляющее ни малейшего интереса для метеорологии… Но чтобы быть невидимой средь бела дня, без телескопа, эта штуковина должна располагаться чертовски высоко… Впрочем, определение высоты – не проблема».

Он зажег небольшую кремневую лампу и определил, насколько пришлось сократить телескоп, чтобы навести его на эту точку. Затем произвел вычисления, и его изумленное лицо помрачнело.

– Пятьдесят тысяч метров! – прошептал он. – Как! Эта штуковина располагается в пятидесяти километрах от нас!.. Стало быть, и на такой высоте есть пригодный для дыхания воздух? То есть и более чем в двенадцати лье от Земли можно жить?.. Я, должно быть, брежу!.. Это противоречит всем принятым теориям!..

Гордость от столь значительного открытия, едва ли не радостное оживление, которое он только что испытал, сменились угрюмой подавленностью. Он уже грезил об эскадре воздушных кораблей, устанавливающих блокаду вокруг этого проклятого буйка. Но пятьдесят тысяч метров!..

Ни один воздушный шар не поднимется так высоко. Сарваны недосягаемы!

И все же что это за пятно?

Он вернулся к окуляру. Пятно не изменило ни формы, ни окраски.

– Оно не очень-то и большое, – пробормотал господин Летелье.

Он определил параметры пятна, произвел новые вычисления, исходя из коэффициентов масштаба увеличения и высоты, и заключил, что в действительности длина каждой из сторон этого черного квадрата равна шестидесяти метрам.

Даже если б он провел за подсчетами и наблюдениями остаток ночи, его знания не увеличились бы ни на йоту. Разумнее всего, понял он, будет дождаться утра и изучить пятно уже при дневном свете… Здравое решение, вот только как его выполнить?.. Рассвет он встретил у телескопа, строя самые необычайные догадки и разговаривая с самим собой примерно в следующем ключе:

– Да это же буек, черт возьми! Ничего другого на ум и не приходит. Да, быть может, это обычный буек, от которого я вижу лишь днище… некий ультраусовершенствованный шар, способный удерживаться в одном и том же положении в разреженном воздухе… И я – не я, если эта штуковина никак не связана с похищениями. Все сходится… И однако же, не могу понять… К чему этим хулиганам поднимать своих жертв так высоко? Половины подобного расстояния с лихвой бы хватило для того, чтобы защитить их от любого воздушного налета… И зачем было похищать все эти минералы, растения?.. Зачем вынуждать нас так долго ждать письма с требованием выкупа?.. Каким таким новым и тайным летательным аппаратом они пользуются, чтобы поднять свою добычу к этому воздушному буйку?.. И где набрались столь удивительных знаний?.. Наконец, кто они, эти люди, проявляющие чудеса отваги, гения и злодейства?..

Господин Летелье не перечислил и четверти тех вопросов, что так и вертелись у него на языке. Пропел петух. Висевшее вверху пятно залило лучами восходящего солнца. Стало отчетливо видно, что это нечто расплывчатое, крепкое и плоское, состоящее из коричневатых частей прямоугольной формы, разъединенных очень тонкими бесцветными линиями.

Недолго думая, «чтобы посмотреть, что это даст», астроном поместил между окуляром и объективом увеличительное стекло, чтобы выправить изображение, которое астрономические трубы преподносят в перевернутом виде. Это превращение телескопа в наземную подзорную трубу не принесло никакого сколько-нибудь ощутимого эффекта.

Астроном нервничал. Время от времени он пытался – безуспешно – рассмотреть пятно невооруженным взглядом.

Бирюзовое небо было девственно-чистым, без малейшего намека на нечто коричневое, без мельчайшей точки чего-то светлого или даже темно-синего. Слишком далеко! Слишком далеко! Даже если не брать в расчет плотность воздуха, никогда, несмотря на видимость, не становившегося совершенно прозрачным, но всегда сохранявшего оттенок темной лазури, так пятно не увидишь!

И, раз за разом возвращаясь к окуляру телескопа, господин Летелье не обнаруживал ничего нового.

Он без устали разглядывал дно этой загадочной штуковины, внимательно изучал края квадрата, особенно северный, который в силу отклонения объекта к югу от Мирастеля представлялся более удобным для рассмотрения. Ему так хотелось, чтобы вдоль одного из этих краев, вокруг пятна, проходили некие более или менее причудливые перила, поручни или балюстрада и чья-нибудь бесконечно маленькая – не больше булавочной головки, – но столь обожаемая головка склонилась над этой пропастью…

В конечном счете он оторвался от этого изнуряющего созерцания. Три часа терпения не принесли ничего нового. Эту штуковину следовало рассмотреть сбоку, а не снизу, а стало быть – с более далекого расстояния. Да, но в таком случае любительской зрительной трубы уже будет недостаточно. Нужны большие телескопы…

И тут его осенило: экваториал Хаткинса! Мечта, да и только! Увеличение в шесть тысяч раз! В шесть тысяч вместо пятидесяти! А может, и еще больше. Но можно ли будет увидеть это из Парижа, расположенного более чем в пятистах километрах от Мирастеля? Возможно ли будет рассмотреть это в силу того, что Земля круглая? И не окажется ли для визирного луча эта штуковина ниже парижского горизонта? Скорее: карандаш, бумагу, таблицу логарифмов… Все в порядке: эта штуковина будет видна в двадцати километрах над горизонтом.

В тот же вечер господин Летелье поездом выехал из Кюлоза в Париж.

Глава 2

Квадратное пятно

(Продолжение)

– Водитель! В обсерваторию!

Господин Летелье покидает Лионский вокзал, конечную станцию железной дороги Париж—Лион—Средиземноморье.

Он неважно выглядит в это утро. В поезде он всю ночь – это была для него уже вторая бессонная ночь подряд – напряженно думал, заполнил свою записную книжку геометрическими фигурами, алгебраическими равенствами, арифметическими действиями… И он понимает все меньше и меньше. Никогда еще эта загадка не казалась ему такой таинственной, как теперь, когда она начала проясняться.

И потом, у него уже возникли некоторые сомнения относительно экваториала Хаткинса. Да, это мощный телескоп, но ситуация столь плачевна… Теоретически это пятно увидеть можно, но как будет на практике?.. Позволит ли телескоп рассмотреть его как следует, через эту полную облаков и туманов атмосферную толщу в пятьсот с лишним километров (расстояние между Парижем и Мирастелем), в которой перепады температур вызывают бесконечные рефракции? Да и парижские пыль и копоть являются серьезным препятствием! Ради точности, вероятно, придется уменьшить увеличение…

Но вот в конце широкой, обсаженной деревьями улицы и обсерватория с ее куполами. Вот Святая София науки, на террасе которой, похоже, кипит жизнь. Вот Святая Женевьева астрономии, с ее огромной воздушной раковиной – колпаком большого экваториала. Вот Сакре-Кёр, Святое Сердце Монпарнаса!

– А! Господин директор!

Портье, почтительный и удивленный, протягивает связку ключей. Во дворе господин директор расходится с двумя астрономами, которые только что закончили свою ночную работу и возвращаются домой. По красивой каменной лестнице господин директор поднимается на второй этаж, входит в обитель большого экваториала и, вопреки собственной воле, замирает в восхищении.

Левиафан! Голиаф! Полифем!

Господин Летелье уже и забыл, сколь колоссальны размеры телескопа. В этом помещении ты чувствуешь себя так, словно попал в башню какой-нибудь крепости или облачился в громадные латы. Огромная дуга цинкового свода напоминает купол бронебашни, а сам экваториал – колоссальную пушку, которая наклоняется сообразно оси мира и угрожает небу. Его штатив, кирпичным донжоном высящийся в центре ротонды, скрыт за легкими металлическими конструкциями – станинами, лестницами, ловильными крюками – и усеян множеством точных измерительных приборов, как хрупких, так и исполинских, вследствие чего у вас складывается впечатление, что рядом с вами – аппарат, который похож одновременно и на дамские часы, и на грузоподъемный кран. Экваториал покоится на гаубичных цапфах. Размерами с Вандомскую колонну или бомбарду, телескоп – огромный цилиндр, слоноподобная наклонная башенка из хромированной стали, серая и матовая, – постепенно вытягивается. Перспектива настолько утончает его оконечность, что блеск последней едва заметен. Его окуляр, осложненный целой кучей небольших механизмов, действительно напоминает затвор… Невежда мог бы решить, что это заряженное артиллерийское орудие, и ожидать оглушительного залпа, задаваясь вопросом: какой же фантасмагорический снаряд вылетит из него в направлении Луны?..

Как же жарко под этим колпаком! А тишина располагает к размышлениям, словно ты в церкви. Подобно морскому прибою, беспрестанно рокочет Париж. Под арочной крепью купола раздается тиканье сидерических часов, напоминающих о ценности проходящего времени, что лишь усугубляет сосредоточенность.

За работу!

Господин Летелье приводит в движение кабестан. Поворотный купол отъезжает в сторону с раскатистым громыханием меди.

Астроном тянет за веревки, и на юго-востоке – со стороны Мирастеля – открывается большая амбразура. Оптический артиллерист наводит свой длинный ствол, и тот медленно опускается к горизонту. При помощи небольшой трубы (так называемого видоискателя), прикрепленной к телескопу, он пытается обнаружить квадратное пятно…

Боже, какой же он маленький, под экваториалом! Словно Гулливер под микроскопом великана!..

Но пятно? Пятно?

Подождите! Он подкручивает маховики, направляя еще ниже, левее… Производит новые вычисления… меняет оптические стекла, чтобы уменьшить увеличение и усилить четкость изображения.

Ах! Ну наконец-то!.. Вот оно, это проклятое пятно! И это уже вид не снизу, а сбоку. Различить пятно можно при увеличении лишь в тысячу двести раз, не больше; но и тогда оно предстает немного неясным, расплывчатым (из-за атмосферы) и вибрирующим (в силу того, что обсерватория то и дело подрагивает от шумов большого города)… С места оно не сдвинулось; это единственный вывод из всего сеанса.

Однако же сказать наверняка, что оно собой представляет, невозможно – по целому ряду причин.

– Да здесь же того и гляди задохнешься!

Господин Летелье выходит на террасу и начинает нервно шагать из одного ее конца в другой, огибая купола, которые выпячиваются своими вздувшимися полусферами, словно в некоем аэростатическом парке. Он то и дело натыкается на регистрирующие приборы и наконец ударом кулака пробивает дыру в попавшемся ему под ноги плювиографе.

– Дурацкие механизмы, пригодные лишь для всякого рода глупостей!.. Ох уж эта наука! Сколько же в ней гнили!

В ногах у возмущенного астронома лежит Париж. Этот человеческий муравейник изгибается перед ним областью слез, окруженной обиталищами нищеты. Необозримая, она спускается с Монпарнаса, чтобы вновь подняться на Монмартре; и там, на севере, напротив обсерватории, словно ее собственное искаженное отражение, вздымаются другие купола. По некоей странной симметрии, базилика Сакре-Кёр и обсерватория – Святое Сердце и Святой Мозг[42], фигурально выражаясь, – возвышаются над Парижем, каждая со своей стороны. Оба этих храма – столь схожие и столь различные – построены во имя неба и словно ревниво соперничают друг с другом над головами людей. Который из них одержит верх? Который из двух храмов, стоящих на двух холмах, должен победить?

Астроном колеблется. Уж не следует ли ему быть не здесь, а там, в экстатической обсерватории неба? Неба такого звездного, что его никогда не окутывает тьма…

– Да не падай же духом, черт возьми! Еще не время сдаваться! Еще ничего не потеряно! Повернись и дай отпор врагу: сарванам!

Господин Летелье решительным шагом пересекает террасу и, опершись на перила, устремляет суровый взгляд вдаль.

Внизу, в саду, сверкают своими восточными куполами меридианные телескопы и фотографические трубы. Дальше, к югу, к Мирастелю, к пятну, наконец, находится обсерватория Монсури. А еще дальше, выстроившись в боевом порядке на невидимой земле, другие обсерватории, в каких-то отношениях расположенные даже лучше, нежели парижская…

Сен-Жени-Лаваль, что рядом с Лионом… Вот оно, точно!

– Сен-Жени-Лаваль – именно то, что мне нужно!

Терпение и настойчивость! Все прояснится еще до вечера.

В дорогу!

Господин Летелье так никогда и не узнал, откуда журналисты прослышали о его нахождении в Париже. Как бы то ни было, группа господ с авторучками и ящичными фотоаппаратами поджидала его у решетчатой ограды обсерватории.

Господин директор не счел нужным скрывать от них как обнаружение пятна, так и постигшее его разочарование. То были сенсационные признания! Вне себя от радости, репортеры тотчас же умчались прочь с небывалой скоростью; и пока каждый со всех ног бежал в свою редакцию, господин Летелье, располагая парой часов до отправления поезда, попросил отвезти его на авеню Монтень к герцогу д’Аньесу.

Молодой спортсмен, только что вернувшийся из Буа-Коломба, буквально светился счастьем. Конструируемый аэроплан подает самые радужные надежды; датчик атмосферного электричества – просто чудо. Нет, от Тибюрса новостей не поступало. Но каким ветром занесло в Париж господина Летелье?

Пятно? В пятидесяти километрах? И никакому аэроплану до него не добраться? Слишком высоко?.. Ах, дьявол! Жаль, очень жаль!.. Но это пятно – это ведь и есть прибежище сарванов, не так ли? Стало быть, остается еще дирижабль-фантом, который можно преследовать, захватить… А значит, «Ястреб» (так называется самолет-охотник) все же на что-то сгодится. Черт побери! А то он уже испугался! Все будет хорошо, он в этом уверен. Он же обещал, ха, чтоб ему провалиться, спасти мадемуазель Марию-Терезу… и жениться на ней, разве нет?

Ах да, да, есть ведь еще этот Робер Коллен, приятный парень и башковитый, так его растак!

Герцог д’Аньес испытывал потребность выговориться и немного побогохульствовать, когда бывал очень чем-то доволен. Он продолжал без умолку болтать и ругаться даже на перроне вокзала, куда вызвался проводить своего будущего тестя.

Там уже продавался специальный выпуск газет, содержавший в том числе и небольшое интервью, данное астрономом репортерам. Господин Летелье купил несколько изданий и уже в купе, в полном одиночестве, смог спокойно изучить самые различные интерпретации своих открытий. Разумеется, каждая из газет постаралась по-своему приукрасить его слова, но если подача информации и разнилась, то смысл ее оставался одним и тем же – достоверным и подлинным. В эту минуту миллионы умных и рассудительных людей читают эти строки… Завтра весь мир узнает о существовании этого загадочного пятна. И тогда – о! волнующая мысль! – его открытие произведет такой эффект на все человечество, что пятно это во что бы то ни стало будет опущено ниже, друзья мои! Ха-ха! Да, его опустят! Сорвут! Швырнут на землю!.. Но из Сен-Жени-Лаваля это «сарванское» пятно виделось только в перевернутом виде. Состоящее, как казалось, из нагромождения неотчетливых предметов, оно напоминало своего рода плиточное покрытие – не слишком однородное, коричневое, с полосками света между каждым прямоугольником.

Так как большие экваториалы не могли превращаться в телескопы наземные, для того чтобы восстановить это изображение, господин Летелье, перепробовав все возможные уловки, в конечном счете спроецировал его на экран, и чередующиеся темные и светлые участки, один за другим, были исследованы в промежуточных спектральных линиях… Что вызвало лишь новые вопросы.

Господина Летелье окружали полтора десятка астрономов, сменявших друг друга у окуляра телескопа или перед проекцией.

Тщетно они наводили все зрительные трубы Сен-Жени на одну и ту же визуальную цель…

И можно ли подсчитать, сколько людей следовало их примеру? Сотни и тысячи, пользовавшихся самыми различными оптическими приборами, начиная от простейших лорнет-биноклей и заканчивая зеркальными телескопами!.. Находились и чудаки, которые наблюдали из таких мест, откуда увидеть пятно было просто невозможно. Те, что руководствовались указаниями газет, зачастую не могли локализовать объект… Большинство вообще ничего не видело. И однако же, даже обычного театрального бинокля оказывалось достаточно для того, чтобы на лице времени проявилась эта небольшая веснушка.

Десятки, сотни, тысячи глаз искали темную звезду на голубом небосводе.

И все эти устремленные в небо взгляды были лишь прелюдией к тому ни с чем не сравнимому порыву, которому предстояло бросить человека на штурм облаков.

Глава 3

Штурмуя небо

Сообщение об открытии господина Летелье побежало по телеграфным проводам и пересекло океаны по герцовым волнам или по подводным кабелям.

Тотчас же толпы исследователей, повсюду рассеявшиеся в поисках сарванов, прекратили поиски. Караваны в пустынях, миссии в зловещих лесах, армейские полки в диких краях, вереницы альпинистов на ледяных склонах гор – все поворачивали обратно. Лошади возвращались в конюшни, а корабли – в порты. Одни лишь аэронавты оставались верными данному слову.

Эллинги уже довольно давно – с тех самых пор, как в народе заговорили о возможности воздушного преследования, – работали в особом режиме. Но когда стало известно, что разбойники скрываются in excelsis[43], их активность удвоилась и в мастерских стало просто не протолкнуться.

Вот только задача усложнилась. Если раньше речь шла о создании быстрых, управляемых и прочных аппаратов, способных преследовать воздушных пиратов, то теперь вдруг встал вопрос высоты, изменивший все коренным образом. И какой высоты! Пятьдесят километров!..

Они были достойны восхищения, эти разбойники, обжившиеся на высоте в пятьдесят километров, в среде, давно считавшейся практически не «несущей», в атмосфере столь разреженной, что наука считала ее едва ли не абсолютным вакуумом, какой достигается при помощи пневматической машины! О, они действительно были достойны восхищения!.. Но кто сможет с ними сравниться? Стать столь же достойным восхищения? Кто повторит их открытие и позволит честным людям подняться туда, где на недосягаемых высотах устроили свое прибежище несколько гениальных мерзавцев?..

В ожидании решения сей проблемы самым разумным выходом было использовать воздушные шары и аэропланы для максимально возможного приближения к пятну и последующего его изучения уже с этого, более близкого расстояния, для чего нужно было усовершенствовать их по самому последнему слову техники. Модифицированные таким образом, они смогли бы по меньшей мере уклониться от встречи с дирижаблем-призраком или – как полагали некоторые – атаковать его.

К несчастью, многим недоставало благоразумия. Читатель помнит, что отважные профессионалы, поднимая в небо аэростаты, бипланы или даже примитивные монопланы, и прежде решались легкомысленно летать над подозрительными регионами. Начиная с 9 июля их число росло изо дня в день. Никогда еще атмосфера не была столь опасной, и никогда еще столько воздушных кораблей не искало встречи с Великим Притворщиком. Деревянные ангары окружали Бюже поясом бараков. Каждую минуту взлетал новый аэроплан-разведчик. Воздушные шары взмывали ввысь, словно пузырьки газа в бокале с шампанским. Аэронавты и авиаторы брали с собой дорогие зрительные трубы.

Их имена иногда были известными. Знаменитые иностранцы покидали родину и устраивали самые привлекательные соревнования с заманчивыми денежными призами, чтобы исследовать небо в зените Мирастеля. Победители Триумфальных недель, желая добиться еще большей славы, бесконечно, с остервенением поднимались в воздух. Сутки напролет лучшие летные части страны – ее военные самолеты, желтые, словно остроконечные коконы шелкопрядов, – взлетали и приземлялись, патрулируя возвышенности и обыскивая вотчину Урана[44].

По сути, это была своего рода игра под названием «Кто выше?», разве что драматизированная обстоятельствами. Смысл ее заключался в том, чтобы подобраться как можно ближе к пятну и как следует его рассмотреть. И они поднимались, поднимались… поднимались… до тех ужасных зон, где приходится дышать взятым с собой кислородом и искусственно поддерживать жизнь с помощью химии.

Благодаря уникальным шлемам, респираторам они брали те рубежи, которые стали смертельными для многих известных мучеников науки. Подняться удалось на высоту десять тысяч восемьсот метров. То был рекорд.

Итак, самый ловкий остановился более чем в тридцати девяти километрах от пятна; и он смог различить лишь расплывчатый темный квадрат, состоящий из непроницаемых прямоугольников и прозрачных линий, которые являлись просто-напросто разрывами между параллелограммами. Время от времени эти линии частично заполнялись чем-то трудноразличимым…

Все это было уже известно.

Воздухоплаватели прекрасно понимали, что подняться выше невозможно. Но такова горячность спортсменов, что они пытаются совершить невозможное.

Всеобщий пыл остудила лишь гибель «Сильфа».

Едва поднявшийся с полигона Вальбон «Сильф», большой сферический аэростат аэроклуба, начало сносить ветром в направлении Бюже. Он тотчас же набрал приличную высоту, однако какое-то время его еще видели в небольшие подзорные трубы четверо путешественников – два астронома и два аэронавта, – занятые собственными наблюдениями. Наступила ночь. Аэростат исчез… Он так нигде и не приземлился. Десятки автомобилей исколесили вдоль и поперек возможную зону его падения, но «Сильф» не обнаружили. Затворники-бюжейцы, опрошенные через запертые двери, отвечали, что ничего ужасного в последнее время не замечали. Так как они больше не выходили из дому, сарваны за неимением дичи, похоже, решили отказаться от дальнейшей охоты.

(Здесь автомобилистам следовало бы удивиться тому, что сарваны не расширяют свой круг опустошений за счет смежных с уже разоренными территорий… Но их волновала лишь судьба «Сильфа».)

На следующий день после их возвращения несколько запусков были отменены. Подавленность и оцепенение воцарились в ангарах. Была вывешена инструкция комитета, запрещающая использование свободных аэростатов и дозволяющая подниматься в небо лишь тем аэропланам, геликоптерам и летательным аппаратам, которые прошли осмотр на предмет их маневренности, усталостной прочности и скоростных данных.

Несмотря на запрет запусков дирижаблей, четверо или пятеро сорвиголов все же осмелились его нарушить. Еще не скоро позабудут «Антуанетту-73», которая в сумерках, словно дротик, упала с неба и поплыла с расправленными крыльями по Соне. Ее пилот не шевелился. То был один из «королей неба». Неподвижный в своем ковшеобразном сиденье, с пристегнутыми ремнями безопасности и легендарной сигаретой, приклеившейся к бескровным губам, он был мертв: во лбу зияла дыра, а затылок и горло были разодраны когтями некоей хищной птицы.

Но посреди всеобщего уныния одна за другой появились новости, которые произвели эффект разорвавшейся бомбы: герцог д’Аньес и его главный конструктор Бамэ только что построили чудесный моноплан, снабженный датчиком атмосферного электричества и невероятно замысловатым стабилизатором; тогда как воздушная эскадра государства пополнилась новым неутомимым крейсером, поразительно быстрым и легко управляемым.

Французский народ никогда не изменится. Общественное мнение тотчас же повернулось лицом к этим двум новостям. Оно окружило их одинаковым восхищением, одинаковой гордостью; но для публики тем не менее то были соперники. Соперники потому, что более тяжелый и менее тяжелый, чем воздух. Соперники потому, что частный и государственный. Соперники потому, что они противостояли одной и той же стихии, два претендента на одну и ту же победу, за счет одного и того же – скорости. В представлении народа один из них непременно должен был победить другого. Так возникла настоятельная необходимость соревнования.

Правительство воспользовалось случаем направить нервозность в спортивное русло и таким образом отвлечь внимание от ужаса Синей угрозы, назначив на сентябрь гонку между аэропланом и дирижаблем на дистанцию, которую еще предстояло установить, и объявив, что победителю достанутся 400 тысяч франков. (Как видим, участники были выбраны заранее, и стали ими именно те, о ком и судачили люди.) Поручив газетчикам до самого дня гонки нагнетать ажиотаж вокруг этого события, правительство под этим прикрытием отдало, однако, приказ военным инженерам и обратилось с просьбой к частным предприятиям изучить, возможно ли подняться к сарванам, и если да, то как. Оно тайком пообещало баснословные премии и обратилось с личными письменными запросами к ведущим специалистам всех стран и всех рас.

Эти письма приходили самым разным адресатам – под крыши, белые от снега или горячие от солнца; в один и тот же день кто-то получал свое осенью, а кто-то – весной.

Прочитав письмо, каждый принимался за работу. Маленькие желтые человечки склонялись над листами шелковой бумаги и тщательно вырисовывали геометрические фигуры; высокие светловолосые мужчины подходили к черной доске с кусочком мела в руке. И все они вычерчивали один и тот же рисунок: окружность, представляющую земной шар, затем другую окружность (большего радиуса), обозначающую границу атмосферного слоя, над которым находится лишь абсолютный вакуум.

Над этой второй линией кисть или мел ставили точку – пятно, затем от этой точки проводили прямую к Земле, в направлении центра – расстояние, которое нужно было преодолеть.

«Пятьдесят километров!» – думали ученые.

И тогда, вспоминая о содержании письма и о том, что их просили изобрести, они качали головами. И один произносил слово короткое и шипящее, другой – тихое и длинное, третий – мелодичное, а четвертый – гортанное. Но все эти, такие разные, слова имели один и тот же смысл, и даже в самом бедном наречии находилось подходящее выражение, так как во всех языках у наречия «невозможно» есть свой эквивалент.

Глава 4

Послание тибюрса

Когда я уже собирался поместить это письмо на то место, которое определено ему хронологическим порядком изложения, то, несмотря на данное самому себе обещание приводить здесь – ради наставления молодежи – все разглагольствования господина Тибюрса до последнего, меня вдруг посетили сомнения. Очевидная неуместность данного послания оскорбляла во мне дух порядка и единства. Но я живо отверг столь глупые опасения ради стоящей передо мной задачи. Я даже рассчитываю, что заблуждения господина Тибюрса, приведенные все вместе и разом – словно люк, внезапно открывшийся над пропастью, – поразят читателя еще сильнее.

(Док. 502)

Герцогу Франсуа д’Аньесу,

Европа, Франция,

Париж, авеню Монтень, 40

Нагасаки, 20 июля 1912 года

Ante-scriptum. Прежде всего позволь тебя заверить: я сохраняю самую твердую надежду настигнуть беглецов. Теперь, когда мы это прояснили, представляю отчет о проделанной мною работе. Буду краток, так как спешу на пароход, отплывающий в Сингапур, via[45] Кантон.

Мой дорогой друг,

я только что вышел из тюрьмы, где пробыл неделю.

За то время, что прошло с моей последней каблограммы, я пересек всю Америку, от Нью-Йорка до Сан-Франциско, преследуя четырех персон, которые имели передо мной несколько дней форы. В этих четырех персонах – четырех мужчинах, исходя из полученных мною сведений, – я без труда узнал Хаткинса и Анри Монбардо, госпожу Фабиану Монбардо и мадемуазель Марию-Терезу Летелье, путешествующих переодетыми и изменив внешность.

В Сан-Франциско я узнаю, что накануне моего прибытия снялся с якоря пароход, направляющийся в Нагасаки… Я уже интуитивно что-то чувствую, подкупаю за огромные деньги служащего компании и с горем пополам – так как, увы, другого языка, помимо французского, я не знаю – выясняю, что на вышеуказанном пароходе отплыла компания из шести пассажиров. Имена не совпадают: но из этих шести человек четверо имеют приметы, диаметрально противоположные приметам моих беглецов… Улавливаешь? Это были они, перемудрившие с маскировкой! Они – с парой примкнувших к ним сообщников.

Долго не раздумывая, отплываю вслед за ними.

Прибываю. Нагасаки. Обхожу все гостиницы, одну за другой, и после тысячи трудностей, вызванных моим незнанием японского и английского, получаю, однако – благодаря добытой информации, стоившей мне весьма приличной суммы денег, – доказательство того, что одна французская пара, похожая на чету Монбардо, проживает в отеле таком-то, а другая пара, которой должны быть Хаткинс и мадемуазель Летелье, остановилась в соседней гостинице. Интуиция продолжает вести меня по следу! Я снимаю комнату в той гостинице, где, как я подозреваю, Хаткинс и мадемуазель Мария-Тереза скрываются под видом преподобного Джеймса Ходжсона и его дочери. Чтобы удостовериться в этом, я резервирую столик рядом с тем, который они должны занять за ужином, и уже сам иду переодеваться.

С первым же ударом гонга Тибюрс превращается в пожилого итальянского священника (как ты знаешь, это любимое перевоплощение моего учителя Шерлока Холмса. Я захватил с собой дюжину костюмов для перевоплощения, но эта сутана показалась мне наиболее подходящей). Ах! Скажу, не хвалясь: мое морщинистое лицо, орлиный нос, белый парик могли кого угодно ввести в заблуждение! Прекрасный грим!..

Однако же, когда я спускался по лестнице в ресторан, одна респектабельная дама, напротив, по этой лестнице поднимавшаяся, посмотрела на меня с ошеломленным видом… Другие постояльцы выглядят не менее пораженными, и на входе в столовую директор отеля, предупрежденный одним из этих остолопов, просит меня пройти в его кабинет.

Моя хитрость раскрыта. (Ничего не понимаю!) Я пытаюсь, несмотря ни на что, подражать итальянскому говору, но итальянского я ведь не знаю… Тогда в мою комнату поднимаются. Роются в моем багаже. Из-за моего причудливого гардероба сперва меня принимают за Фреголи[46], играющего свой очередной фарс… Но тут на дне моего пятого чемодана обнаруживается набор инструментов для вскрытия замков, с которым не расстается ни один серьезный детектив. Прекрасно! Теперь я уже – обыкновенный жулик. После составления протокола меня бросают за решетку. Благодаря французскому консулу мое заточение длится всего неделю; все выясняется. Однако я лишь чудом избежал выдворения на родину под надежной охраной.

Тем временем мне сообщают, что на следующий день после того, как я угодил в тюрьму, псевдопреподобный Ходжсон и его так называемая дочь отбыли в направлении Сингапура, via Кантон. Subito[47] – как выражался старый итальянский священник – я собираю вещи, чтобы последовать за ними сегодня же вечером, оставляя, к несчастью, в руках нагасакских властей мои инструменты, костюмы, парики, накладки – словом, весь мой бесценный «набор Шерлока».

Я задаюсь вопросом, почему Монбардо сопровождают Хаткинса? В Сингапуре я это выясню.

Так или иначе эта серия поспешных отъездов указывает на бегство; и раз уж они бегут, это наверняка они.

Прощай, мой друг. Не забудь передать от меня привет мадемуазель д’Аньес. Терпения и веры.

Тибюрс

P. S. Сейчас я так занят – то и дело приходится менять тактику, – что не могу писать тебе часто. Прости. Буду делать это при первой же возможности. Главное, передавай привет сестре.

Глава 5

Дождь… Град…

Вернемся в Мирастель.

Господин Летелье, возвратившись из своей поездки в Париж и Сен-Жени-Лаваль, не обнаружил в доме других изменений, кроме заметного улучшения в состоянии жены. И с 8 июля по 3 августа, то есть со дня его приезда до даты, к которой мы подошли, жизнь в замке была безнадежно однообразной. Основным занятием (трудом напрасным и источником раздражения) являлось наблюдение за неподвижным, неизменным пятном.

Правда, в какие-то дни обитатели Мирастеля, сами того не желая, забавлялись наблюдением за бросавшими вызов высоте «Лебоди» и «Клеман-Байярами», «Либеллюлями» и «Демуазелями», но после происшедшего с «Сильфом» и «Антуанеттой-73» атмосферная арена выглядела заброшенной и пустынной. Народ пребывал в подавленном состоянии. Даже господин Летелье ощущал острую необходимость в каком-нибудь отвлечении, разрядке.

Пока госпожа Аркедув и ее старшая дочь занимались домашними делами и ухаживали за госпожой Летелье, доктор Монбардо смело вознамерился оказать помощь несчастным больным и затворникам. Господин Летелье решил составить ему компанию.

Они стали первыми бюжейцами, снова начавшими регулярно выезжать на автомобиле. Кто-то утверждал, «что в этом нет ничего героического, учитывая тот факт, что автомобили никогда не подвергались нападениям и что сарваны с недавних пор вовсе перестали брать пленников». Пусть так, но ведь до «Сильфа» сарваны не нападали и на аэростаты, до «Антуанетты-73» они не атаковали и аэропланы; к тому же заметьте: если сарваны больше и не забирали землян, то лишь потому, что не могли до них добраться, так как обитатели Бюже либо совсем не покидали своих жилищ, либо находились за пределами необъяснимого каббалистического круга, границу которого сарваны переходить, похоже, намерены не были. Стало быть, шансы на то, что они набросятся на большой белый автомобиль, ежедневно выезжающий из Мирастеля, останавливающийся у всех дверей и тем самым добровольно подставляющий себя под удар агрессоров, которым нетерпение должно было придать смелости, напротив, были весьма велики.

В один из таких дней (а именно 3 августа) доктор и астроном мирно беседовали под холщовым откидным верхом автомобиля, поднятым для защиты от палящего солнца. Выехавшая из замка машина уже подъезжала к Талисьё. Врач жаловался на никак не прекращавшиеся жару и засуху, на постоянное зловоние; он как раз высказывал свои опасения насчет вероятной эпидемии, когда вдруг остановился на полуслове и изумленно воскликнул:

– Гляди-ка! Дождь! Да еще какой!

Большие капли падали на крышу; их было видно сквозь просвечивающую материю. Господин Монбардо высунул за окно руку ладонью кверху, но тут же, вскрикнув, втянул назад – залитую некоей красной жидкостью.

– Остановите! – скомандовал его свояк. – Ты ранен, Каликст?..

– Нет, это пролилось сверху!

– Как! Невозможно!

Они вышли из машины у первых же домов деревни, прямо у креста и неподалеку от ручья.

Несколько капель обагрили кровью откидной верх и подножку автомобиля. Другие окрасили в красный цвет пыль в том месте, где машина угодила под багровый ливень.

Механик вытаращил округлившиеся глаза.

– А это не от птиц, которые сражаются в воздухе? – сказал он. – Такое уже бывало.

– Нет-нет, что вы! – ответил его хозяин.

Все трое (словно трое проклятых, сбежавших из преисподней!) инстинктивно подняли головы. Но ничего не увидели – лишь синеву неба, синеву Угрозы. Ничего, за исключением разве что нескольких птичек – воробышков, касаток, – вся кровь которых едва бы составила одну такую каплю.

– А не был ли это феномен, известный под именем «кровавый дождь», – ну, тот, который могут произвести частицы, содержащиеся в воде?.. – предложил доктор Монбардо.

Бедный доктор! Зачем он изображал из себя энциклопедиста, в то время как губы его дрожали? Чтобы успокоить себя самого или же чтобы успокоить господина Летелье?.. И почему несчастный астроном счел необходимым ответить, стуча зубами:

– Нет-нет: на небе – ни тучки; дождь не идет. И потом, ливень бы не ограничился несколькими каплями…

Воспользовавшись своим сложенным пенсне как лупой, господин Монбардо принялся изучать красное пятно, засыхавшее на его ладони.

– Это точно кровь, – заявил он через минуту. – Настоящая кровь, которая – вынужден признать – свертывается не совсем так, как должна, но все же это кровь! Давай вернемся, я сделаю анализ… и скажу тебе… человеческая это кровь или же какого-то животного…

– Относительно того, что это кровь, у меня имеются определенные сомнения, – пробормотал господин Летелье. – Но прежде чем вернуться и сделать анализ, который, несомненно, представляет для нас интерес, я хотел бы, господа, пока мы еще здесь, обратить ваше внимание вот на что. Взгляните на капли на откидном верхе: они вытянутые и по форме напоминают восклицательные знаки. Это объясняется тем, что автомобиль двигался, пока принимал этот душ. А теперь подойдите сюда… Посмотрите на капли на земле: это остроконечные звезды, похожие на колесики шпор. И если вы вспомните, что сейчас нет даже малейшего ветра, то, как и я, без труда придете к выводу, что кровь падала перпендикулярно земле из неподвижной точки, расположенной точно над нами.

– Из квадратного пятна! – воскликнул господин Монбардо.

– Нет, не из квадратного пятна, потому что оно располагается не строго над нами. С большой точностью можно утверждать, что сейчас оно над Сейзерьё, так как оно «висит», если можно так выразиться, в семи градусах к югу от Мирастеля. Над нами нет ничего. Слышишь, Каликст: НИЧЕГО!.. И потом, подумай сам: на высоте в пятьдесят километров уже не может быть никаких жидкостей ввиду того, что это практически абсолютный вакуум, если только наука не ошибается… И вот еще что. Как объяснить, что кровь не испарилась, если она пролетела пятьдесят километров в свободном падении? Разве что эти капли – не более, чем остаток… от всей крови человека… Какого-нибудь мужчины… или женщины… или животного…

– Вернемся, говорю же. Через полчаса мы будем уже наверняка знать, что это за кровь. Вернемся. Меня уже тошнит от этого пятна; сделаю анализ – и сразу же смою.

Окровавленная рука дрожала… Возможно, это была кровь самого господина Монбардо: кровь его дочери или сына…

Они вернулись в машину… Баллистический свист, все более и более резкий и пронзительный, послышался где-то над откидным верхом и закончился всплеском от упавшего в воду предмета…

Они высунули головы наружу… Свист вновь прорезал небо и завершился шумом сломанных ветвей.

– Ох! Неужели аэролиты? – произнес господин Монбардо.

Было слышно, как за стенами Талисьё поспешно возводятся укрепления…

А затем: полнейшая тишина, люди замолчали, попрятавшись где придется…

Автомобилисты направились к небольшому ручью, протекавшему в соседнем лесу, и пошли вдоль него, по течению.

Внезапно прозрачная вода помутнела и понесла облачко ила и тины, поднявшихся со дна от удара упавшего с неба предмета.

Они дождались, пока осадок уляжется, и тогда увидели на дне ручья врезавшуюся в каменистую муть человеческую голову, которая, глазом без века и глазницей без глаза, смотрела на то, как они склонились над ней, обеспокоенные… и тотчас же в ужасе отпрянули.

Механик отскочил назад так энергично, что оступился и упал в кусты. Он вскочил на ноги с таким проворством, словно побывал в Неопалимой купине[48], и указал на что-то там находившееся – второй аэролит – красную и окровавленную, с содранной кожей, человеческую ногу.

– Но, – пролепетал доктор, – но это было сделано кем-то… кто в этом разбирается… привычным к скальпелю… Это препарирование… Боже!.. А это еще что такое?

Он наклонился к чему-то небольшому, только что задевшему его шляпу, поднял – Господи! – искусно отрезанный мизинец.

– Берегитесь! Это начинается снова! – возопил механик.

Свист… Звук повторялся раз десять, снова и снова…

Вокруг них, обомлевших от отвращения, падал мерзкий град внутренностей, ног, рук и бедер – целый разделанный труп, каждый фрагмент которого представлял собой отвратительное, но в то же время весьма умелое препарирование, целое тело, разрезанное на части некими виртуозными студентами-медиками и прилетевшее из той части неба, в которой не наблюдалось совершенно ничего.

– Ты отвечаешь за свои слова? – пробормотал господин Летелье. – Это действительно препарирование?

Доктор внимательно рассматривал останки. Очистил от грязи изуродованную голову…

Двое отцов походили на тех бедных жаков[49] эпохи алхимиков и Жилей де Рэ[50], которые, лишившись детей, дрожали от страха, что тем перережут горло на философском камне.

– Да, – подтвердил господин Монбардо, – эти члены и органы были отрезаны при вскрытии… если вообще не вивисектированы!.. А вот это предплечье… похоже, его вырезали еще у живого человека…

– Ох! – воскликнул господин Летелье, находясь уже на грани обморока.

Сердца у них сжимались от ужасного предчувствия: а что, если этот погибший…

– Лицо обезображено до неузнаваемости, – говорил доктор. – Это лицо мужчины, черт возьми! Но как узнать… О! Боже мой! Боже мой! – стонал он, совершенно потеряв голову. – Похоже… Нет, ведь я ошибаюсь, не так ли?.. Нет! Взгляни на зубы: это кто-то другой. Я хочу сказать: это не один из наших…

Астроном прощупывал небо полным ненависти взглядом.

– Значит, – медленно произнес он, – там, наверху, вне нашей досягаемости, в неприступном кантоне, где проводятся какие-то жуткие опыты, укрылись некие преступники-экспериментаторы?

– Как знать? В конце концов, это лишь обычное препарирование, выполненное пусть и очень искусно, но не в соответствии с классическими правилами…

– Быть может, здесь упали лишь первые фрагменты… Мы могли бы побродить по округе…

Предав останки земле, они разошлись в разные стороны, каждый сам по себе. И каждый обнаружил новую находку.

Господин Летелье наткнулся на необычно расколотые и как-то странно очищенные от коры, по-ботанически разрезанные на кольца и пластины ветви ясеня.

Что до господина Монбардо, то тот нашел кости теленка или нетели. Эти кости были разбросаны, но определенным образом: позвоночный столб – тут, лопатка – там, таз – еще где-то.

Он пересчитал их: для полноты скелета недоставало задней правой ноги. Подозвав господина Летелье, доктор сказал ему, что это животное было сброшено с неба по частям, как и погребенный ими мертвец. Насекомые и звери, по его словам, обглодали кости, а вмятин от падения с такой высоты не осталось потому, что останки упали на мох, который является отличной амортизирующей подушкой, быстро распрямляясь.

Но астроном заявил, что эти останки могут находиться здесь сколь угодно долго, что весь край завален скелетами и не следует везде видеть сарванов лишь на том основании, что…

Вдруг он услышал голос механика. Завершив свой обход, паренек вернулся и теперь старательно вглядывался в листву клена, под которым и разговаривали свояки.

– А это еще что там шевелится? – спросил он. – Если господа изволят посторониться, я, черт возьми, пожалуй, выпущу туда пулю!..

Он вытащил из кармана пистолет и выстрелил.

Дерево потеряло несколько листьев, и воронье улетело, явив их взорам ногу белого теленка, застрявшую между верхними ветвями клена. Такова была находка механика.

Это уже можно было считать доказательством. Теленок упал с неба совсем недавно, и один из его фрагментов остался на дереве.

Господин Монбардо сформулировал свое суждение следующим образом:

– Знаешь что, Жан, не будем себя обманывать. Где-то над нами, на неприступной террасе, некий, не имеющий ни стыда ни совести биолог предается жестоким опытам сравнительной анатомии. – Доктор помолчал немного, словно то, что он осмелился высказать, испугало его самого, а затем продолжал: – Однако же если сарван и есть этот предполагаемый биолог, то вот уже какое-то время он определенно должен испытывать нехватку человеческого материала, – только прислушайся, как здесь безлюдно!

В процессе поисков они отошли от деревни и приблизились к железной дороге. Сколько они ни вслушивались, ничего, кроме шелеста листвы, звуков мошкары, чириканья птиц и особенно карканья, граянья и тявканья всех тех крылатых и мохнатых падальщиков, что водятся в сельской местности, разобрать так и не смогли, – можно было подумать, что потомки Адама уже и не правят этим миром.

Словно возражая против этого, с грохотом, казавшимся противоестественным, мимо прошли локомотив и вагоны. Эта пыхтящая и свистящая железная гидра имела как минимум четыреста голов обоих полов, четыреста прилипших к портьерам лиц, на которых читался страх от пересечения Бюже в поезде, котел которого может выйти из строя в любую минуту.

Обитатели Мирастеля возвращались домой.

– Мне представляется весьма странным, что они не выходят за пределы круга, – заметил господин Монбардо.

– Странно то, – откликнулся господин Летелье, – что все эти останки были сброшены не из пятна, потому что оно располагается не над тем местом, куда они упали…

– Ба! Пятно – это плавучий док, который перемещается как ему вздумается!

– Я не могу с этим согласиться.

Действительно, коричневое пятно ни на йоту не сдвинулось с места. Как показал телескоп башни, оно по-прежнему неподвижно держалось по центру обозреваемого зрительной трубой синего круга.

В зените же ничего не было.

Господин Летелье спустился в лабораторию Максима, чтобы сообщить об этом господину Монбардо, который, в свою очередь, корпел над красным пятнышком. Но, полагая удивить доктора, астроном сам был поражен.

Анализ крови выявил наличие кровяных шариков как животного, так и человеческого происхождения. Эта кровь могла быть кровью некоего гибридного существа вроде кентавров, сатиров и сирен легендарной Античности!.. А сарвана, стало быть, звали доктор Лерн или доктор Моро?..

Всю следующую неделю по ночам со свистом падали какие-то предметы, пробивая дыры в земле. То были булыжники, очень умело распиленные или со следами химического травления, ветви, срезанные ножом опытного натуралиста. То были мертвые птицы, рыбы, млекопитающие; все – крайне искусно разделанные. Множество фрагментов человеческих тел… Множество трупов, практически не поддающихся опознанию.

Глава 6

Приманка

Сквозь беспокойный сон господин Летелье почувствовал, как его коснулась чья-то рука. Он тотчас же проснулся.

Рядом с его кроватью – уже рассветало – стояла госпожа Аркедув. Замок спал. Лишь маятник, этот ночной сторож, тихонько стучал. Четыре утра.

– Жан! Они здесь!

«Они», произнесенное таким голосом, это «они» означало – сарваны.

Мсье Летелье спрыгнул с кушетки и, поспешно накинув на себя домашний халат, спросил у слепой:

– Вы их слышите?

– Да – гудение. Я слышу их вот уже с четверть часа. Я сомневалась… боялась ошибиться… Но это они.

– С четверть часа! Что же они задумали? И где они?

– Полагаю, сперва они облетели вокруг замка. Теперь же мне кажется, что они больше не движутся… Не открывайте окно, нет, это бесполезно. Думаю, они с другой стороны замка, позади.

– Удивительно: я вообще ничего не слышу. И вы правы: здесь, перед Мирастелем, я не вижу ничего необычного.

– Пройдите в галерею, – посоветовала госпожа Аркедув. – Быть может, оттуда вы сможете их увидеть. Но, проходя мимо двери Люси, постарайтесь ее не разбудить, – как знать, вдруг случится рецидив!

На цыпочках они направились в галерею – так назывался коридор, идущий вдоль заднего фасада замка, на втором этаже.

– Гудение приближается, – пробормотала слепая. – Или, скорее, это мы к нему приближаемся. Жан, вы не слышите? Все-таки здесь так тихо!

– Да нет, начинаю, – прошептал господин Летелье. – Это как маленькая мушка, помещенная в спичечный коробок… Остановимся.

Они приближались к первому окну галереи.

– Дальше не ходите, мама. Я постараюсь осторожно подойти…

Оконные стекла едва заметно подрагивали. Господин Летелье мысленно представил весь тот пейзаж, что вот-вот должен был увидеть: поднимающуюся вверх лужайку, опоясанную лесом, на склоне высокой горы Коломбье; и с забившимся еще быстрее сердцем попытался прикинуть, какие существа и какой аппарат могут предстать его взору на этом фоне…

Державшаяся за его спиной госпожа Аркедув, затаив дыхание, ждала, когда он заговорит.

Выглянув из окна, он увидел деревья фермы, склон горы, лес, начало лужайки, ее четверть, треть, половину…

– Что там, Жан?.. Вы вздрогнули… Да скажите же…

– Ах! Это я от радости, мама! – весело воскликнул господин Летелье. – Максим… Там Максим!.. Ему удалось спастись… Ах! Максим, сынок! Я уже бегу!..

– Но, Жан, Максим там один?

– Да, один – посреди лужайки. Сидит посреди лужайки… Я спускаюсь к нему… Думаю, он нуждается в помощи…

– Ступайте, ступайте скорее!.. Максим вернулся! – радостно повторяла бабушка.

И она начала обходить весь замок, поднимая на ноги дочерей, доктора, слуг и сообщая им радостную новость:

– Максим вернулся! Он сбежал от сарванов! Идемте, идемте!

Тем временем астроном, выбежав на наружную каменную лестницу, кричал Максиму:

– Почему ты не входишь, сынок? У тебя что-то болит? Нужно было позвать нас…

Но, завидев отца, Максим распрямился и, отчаянно замахав руками, прокричал:

– Не подходите! Бога ради, оставайтесь дома!

Господин Летелье остановился. Пугали его не сарваны, но собственный сын. Теперь, подойдя ближе, он рассмотрел его гораздо лучше, чем из окна.

Стоявший посреди лужайки Максим выглядел грустным и печальным…

Он был истощен, весь в грязи; разорванная куртка свисала с него лохмотьями, шляпу он где-то потерял, а расширившиеся от страха глаза занимали, казалось, половину его растерянного лица… Таким предстал он в первых лучах солнца!

«Максим сошел с ума! – подумал господин Летелье. – Проблемы с головой у него начались еще после того случая с малышкой Жантаз, но теперь уж сомневаться не приходится: Максим сошел с ума!»

Он остался на месте, чтобы не встревожить сына еще больше, и произнес, стараясь успокоить сына:

– Хорошо-хорошо, я не буду к тебе подходить. Но тогда иди сюда сам, давай! Мы подождем. Не сто́ит…

Молодой человек огорченно всплеснул пуками. Две большие слезинки скатились по его впавшим щекам.

– Папа! Я не могу подойти! Не могу…

– Ну же, ну же, сынок, возьми себя в руки… Ты видел там, где был, сестру?.. И Сюзанну?.. И Анри?.. Фабиану?.. Ты видел Робера?..

– Я видел лишь Робера… Только этого не хватало!

В замке уже царило оживление. Все те, кому успела сообщить госпожа Аркедув, выбегали к Максиму, едва одетые, с радостными лицами: его бабушка, мать, дядя, тетя, старые слуги…

А он, трясущийся и печальный, кричал им:

– Не приближайтесь – никто! Уходите! Возвращайтесь в дом! Они и вас заберут тоже. Они где-то здесь, рядом, поджидают вас. Разве вы не слышите гудения?

Стоп! Гудение! Точно! Теперь каждый его услышал… Но что его производило?.. Все взгляды обратились в сторону ближайшего леса – это было единственное место, где могли устроить засаду сарваны.

– Но мы ничего не видим! – сказал господин Летелье. – Где они, Максим, в лесу?

– Возможно, вам что-то сейчас не понятно, но послушайтесь меня. На разговоры нет времени… Послушайтесь, не подходите… Вы ничего не видите, но я все еще у них в руках. Я здесь в качестве наживки… наживки, на которую должны клюнуть люди… так как им вот уже какое-то время не удается никого похитить… Понимаете? Тогда – не подходите. Если вы любите меня, не подходите – пусть они заберут меня одного.

В ответ на эту просьбу госпожа Летелье глухо вскрикнула и, словно полоумная, бросилась в замок. Несколько служанок, встревоженные таким поведением хозяйки, последовали за ней. Изнутри еще какое-то время доносились их взволнованные голоса и громкие крики метавшейся по замку несчастной госпожи Летелье. «Они хотят вновь его забрать! Вновь его забрать! О! Они хотят его забрать! О! О!..»

Господин Монбардо здраво заметил:

– Послушай, Жан: по-моему, твой сын преувеличивает. Подумай сам! Мы же ничего не видим, какого черта! Одни лишь тучи! Должно быть, он находится в каком-то электромагнитном потоке – отсюда и это гудение! – потоке, управляемом откуда-то из пятна. Такой ведь, если помнишь, и была твоя гипотеза: магнит, способный притягивать живых существ. Однако, как нам известно, сарваны никогда не забирали больше трех человек зараз. Я уверен, что если мы бросимся к Максиму впятером, все вместе… ты, я, твои садовник, шофер и кучер… Ну как? Хорошо, Жан? Хорошо, Селестен? Клеман? Готье?.. Тогда, внимание: я досчитаю до трех. При счете «три» подбегаем к Максиму и уносим его в замок. Один… два… три!..

Доктор рассудил верно: сарван был не в состоянии забрать сразу пять человек. Спасательная команда была уже на полпути к этому пленнику без тюрьмы, когда некая загадочная сила, подняв Максима в воздух, передвинула его на двадцать метров дальше, к лесной опушке. В сумерках вновь раздалось гудение – на сей раз более пронзительное. Бегущие остановились.

Какая сцена! Лишь тот, кто творит в сардонической манере мсье Жана Вебера, смог бы изобразить этот замок, стоящий позади лужайки: в окнах – ошеломленные лица горничных без чепцов, в ночных рубашках; перед крыльцом – несколько слуг мужского пола, окруживших госпожу Монбардо, которая в одном пеньюаре вся напряглась от страха; госпожа Аркедув с ее округлившимися от желания видеть слепыми глазами; на лужайке – группа из пяти жмущихся друг к другу мужчин со страдальческими гримасами на лицах: доктор в пижаме, садовник в фартуке, астроном в домашнем халате, кучер в полосатом жилете, механик в синем комбинезоне; и наконец – тот, на кого устремлены все взгляды, предмет всех этих волнений, опустившийся на траву и рыдающий, словно в третий раз упавший Иисус.

И все это – в атмосфере фантастической и одновременно обыденной, а стало быть – бурлескной.

– Но что делать? Что же делать? – дрожащим голосом спрашивал господин Летелье. – Скажи, Максим, что же нам делать?

– Увы! Увы! Возьмут они с собой кого-то из вас или нет – меня они заберут так и так!.. Нужно попытаться потянуть время!.. Знали бы вы, как там, наверху, ужасно! Как там пытают людей!..

Но вдруг господин Летелье встрепенулся:

– Кто здесь?.. Я видел, как кто-то прошмыгнул в лес!.. Кто здесь?.. Какая-то тень, говорю же вам, которая… Ах!..

Среди ветвей сверкнула вспышка, в лесу, совсем рядом с Максимом, прогремел выстрел, появился беловатый дым.

Молодой человек с глухим звуком повалился на землю…

Его мать с ружьем в руке вышла из облака дыма. Бледная как мел, она завопила:

– Так они хоть не причинят ему больше страданий! Он не будет больше страдать! По мне, уж лучше так!..

– Несчастная! Не выходи! – закричал господин Летелье. – Спрячься! Да спрячься же!

Умалишенная медленно попятилась и исчезла в кустах.

И тут тело Максима приподнялось и вновь упало на землю. Все замерли в оцепенении. Подобно завораживающему взгляду змеи, гудение сарвана производило некий магнетический эффект на их уши.

Затем этот зловещий и низкий гул вдруг начал ослабевать, затерялся где-то в глубине их груди, и вскоре вокруг замка были слышны лишь звуки пробуждающейся природы.

Господин Летелье окликнул госпожу Аркедув. Он был столь потрясен, что слепая даже не сразу поняла, кто с ней говорит.

– Мама, скажите: как по-вашему, они улетели?.. Или по крайней мере… эта сила… эти флюиды… они исчезли?.. Это намагничивание… оно закончило действовать?..

– По моим ощущениям, здесь больше ничего нет.

– Как? – поразился господин Монбардо. – Они оставили Максима?.. Ох! Это, видно, потому, что он мертв!.. Скорее же, нужно проверить!.. Это потому, что он мертв!.. Им не нужны трупы, этим вивисекторам! Потому-то они его и оставили!

Все вместе они подошли к распростертому на траве телу.

– Черт побери! – пробормотал доктор. – Прямо в голову! Прямо в висок! Ах! Это ж надо такому… Нет! – воскликнул он. – Он не мертв! Дышит!.. Живой, но выглядит как мертвый. А! Негодяи! Они этого не увидели сверху, в свои телескопы! Впрочем, меня это не удивляет – с пятидесяти-то километров!

– Живой? – выбежала из леса госпожа Летелье. – Так Максим жив?.. Он остался у нас и я его не убила?..

Она хохотала до упаду, целовала безжизненное лицо сына. И ее распущенные волосы, где русые, а где и седые, причудливыми каскадами спадали на плечи.

Все слуги, и стар и млад – все разом: и мужчины, и женщины – на радостях уже вовсю распивали спиртное.

Глава 7

С 11 августа по 4 сентября

Чтобы выстрелить в сына, она воспользовалась старым охотничьим ружьем, принадлежавшим ее покойному отцу, мсье Аркедуву. В покрывшемся плесенью ягдташе она обнаружила всего один патрон с круглой пулей. Если выстрелу и суждено было раздаться, то лишь по той роковой случайности, о которых не осмеливаются писать в романах и которая представляет собой единственное неправдоподобие во всей этой реальной истории.

Вследствие древности оружия и пороха свинцовая пуля, вместо того чтобы проделать дыру в голове Максима, застряла в височной кости, позади уха. Уже в тот же вечер стало ясно, что раненый выживет, но выздоровление будет долгим, так как к тому времени он все еще не пришел в сознание. Рассчитывать на то, что он прольет свет на тайну квадратного пятна, не стоило. К тому же доктор, предвосхищая тот момент, когда молодой человек придет в себя, запретил любые чрезмерно возбуждающие разговоры. Госпожа Летелье пообещала молчать, как и другие. Именно она ухаживала за Максимом. И следует признать, с обязанностями сиделки справлялась просто превосходно. К ней вернулся рассудок: последствия, вызванные первым испугом, были устранены вторым. И все же казалось, что рассудок вернулся к ней еще до выстрела и что госпожа Летелье совершила этот поступок, находясь уже в здравом уме. Она говорила, что не чувствует ни малейшего раскаяния, выражала готовность предложить себя вместо Марии-Терезы, если представится случай, и заявляла, что предпочитает смерть «столь постыдному обращению». Госпожа Летелье отстаивала бы свое мнение с еще большей горячностью, узнай она, сколь ужасными были дождь и град, прошедшие 3 августа, но ее муж и зять молчали об этом и собирались молчать долго, хотя держать все в секрете становилось изо дня в день труднее и труднее.

Труднее?.. Но почему?

А потому, что нередко посреди ночи в теплом воздухе, приносимом юго-восточным ветром, раздавался зловещий свист, столь хорошо знакомый астроному и доктору… Госпожа Аркедув приходила от него в состояние крайней тревоги, но ей говорили, что это падают аэролиты. В немалой степени поддержанию сей лжи способствовал так кстати приближавшийся День святого Лаврентия – время падающих звезд[51]. Госпожа Аркедув приняла это объяснение.

На рассвете господин Монбардо и господин Летелье скрепя сердце уходили к упавшим предметам (днем они никогда больше не падали) и не покидали окрестности Талисьё до тех пор, пока не отыскивали их столько, сколько раз слышали свист.

Они находили множество тщательно обработанных остатков (точнее, к сожалению, в данном случае и не скажешь), принадлежащих всем трем царствам природы. На трупах животных или людей они иногда обнаруживали кровоточащие раны, свидетельствовавшие об асфиксии, тотальной или же нет, сдавливании и прекращении сдавливания, а порой и о пытках более извращенных… Удостоверившись, что среди погибших нет Марии-Терезы, Анри Монбардо, его жены, Сюзанны или Робера, – они предавали их земле.

Когда по каким-то особым приметам замученного они опознавали в нем одного из местных жителей, здравый смысл подсказывал никому об этом не говорить… Но постепенно и другие готовые прийти на помощь бюжейцы начали по их примеру разъезжать от деревушки к деревушке на санитарных автомобилях. Они тоже заметили, что на Талисьё просыпался град трупов, и тогда новость об этом распространилась повсюду. Вскоре этот оцепеневший край, в котором мало-помалу установилась жизнь почти спокойная, хотя и безрадостная, вновь обуял ужас – вдвое больший, чем прежде.

Во время своих утренних вылазок господин Монбардо и господин Летелье стали встречать мужчин и женщин, занимавшихся, как и они, погребением тел. То были родственники или друзья исчезнувших. Они покидали свои укрепленные лачуги, несмотря на риск быть похищенными, потому что не могли больше жить в этом невыносимом неведении о судьбе близких. Многие приходили издалека. От долгого пребывания в четырех стенах они пожелтели; яркий дневной свет вынуждал их постоянно щуриться. Они бродили то тут, то там, без какой-либо системы или плана. Жаркое солнце пекло их головы, обжигало кожу цвета слоновой кости. Инсоляция их убивала или же доводила до самоубийства: жгучий юго-восточный ветер колыхал тела повесившихся.

Из-за этого, а также из-за укусов бешеных собак, волков, лисиц (по слухам – даже медведей), из-за всевозможных болезней в период с 11 августа по 4 сентября в Бюже умерла масса людей. Однако доказано, сарваны никоим образом не были к этому причастны, пусть одержимые навязчивой идеей местные жители и утверждали прямо противоположное.

Господин Летелье как мог противился этим смертоносным прогулкам, которые закончились сами по себе.

Так как их прекращение совпало по времени со значительным улучшением состояния его сына, астроном решил принять настойчивое приглашение герцога д’Аньеса, сделанное в письме от 22 августа (док. 618), и вырваться на несколько дней в Париж, что, помимо прочего, позволило бы выразить герцогу благодарность. Письмо это мы воспроизводить не будем: оно слишком длинное. В нем господин д’Аньес сообщает мсье Летелье о том, что на 6 сентября назначено соревнование в скорости между его аэропланом и дирижаблем, построенным на государственных верфях. Герцог напоминает, что его летательный аппарат называется «Ястреб», приводит название воздушного корабля – «Пролетарий», представляет сведения о курсе движения и настоятельно просит господина Летелье почтить гонку своим присутствием, чтобы лично оценить современного боевого коня, которому предстоит отправиться в погоню за похитителями его дочери. Он говорит, что его моноплан делает более 180 километров в час, но что скорость его не идет ни в какое сравнение с его управляемостью. Это уже не автоматическая балансировка, а «нечто экстраординарное». «Исходя из того принципа, что, если бы летчик видел потоки воздуха, как штурман видит водную поверхность, ему было бы легче управлять аппаратом, Бамэ изобрел успокоительный руль, цель которого – сделать воздушные потоки видимыми для пилота. Легкие антенны расходятся лучами во все стороны от аэроплана. За счет электрической чувствительности они приходят в движение при малейшей болтанке в тридцати метрах от их кончиков и передают данные на квадрант, находящийся перед глазами пилота». Гонка стартует в самом центре Парижа, на площади Инвалидов; там же соперники должны и финишировать. (Эта мера принята во избежание перемещений возбужденной толпы.) Обогнув собор Святого Стефана в Мо, соперники вернутся обратно, покрыв расстояние в 85 километров.

Господин Летелье выехал 4 сентября, в 22:29, как и в прошлый раз.

Глава 8

Красная тетрадь

Настал день гонки.

Стояла чудесная погода. Господин Летелье это заметил, когда явившаяся консьержка подала ему шоколад и распахнула ставни. (Достойный ученый ненавидит отели так же, как и то, что он называет «стеснять людей», поэтому он остановился у себя и без камердинера.)

Стояла чудесная погода. Солнце ярким светом заливало квартиру, в которой были сняты занавески и ковры, покрыты накидками люстры и чехлами – мебель, а в воздухе витал запах камфоры, бородача и перца. Плиточный пол сиял чистотой, а в гостиной, обернутые бумагой, стояли вдоль стен знаменитые картины – Арпиньи, Фийяр, Ленен.

Стояла чудесная погода. Одеваясь, господин Летелье повторил про себя все то, о чем они – он и герцог д’Аньес – условились.

В десять часов, давая старт гонке, прозвучит пушечный выстрел; в половине десятого за господином Летелье заедет автомобиль герцога, который доставит его на площадь Инвалидов (где он сможет присутствовать при первом акте испытания), а затем отвезет к въезду в Париж, чтобы он смог увидеть перипетии последних километров. Пропуском машине послужит специальный значок.

Стояла чудесная погода. Одобрительный гомон движущейся толпы поднимался от бульвара Сен-Жермен, где уже было полным-полно людей, вышагивавших в том же направлении. Должно быть, вся столица стекалась в этот час к месту проведения гонки, анонсы которой можно было найти в любой газете.

«Вот и приближается этот момент!» – подумал господин Летелье.

Он взял свои точные часы, чтобы положить их в жилетный карман. «Ровно девять тридцать».

И в ту же секунду в прихожей зазвонил колокольчик, словно для того, чтобы пробить эту половину часа, раз уж стенные часы не работали.

Улыбнувшись такому совпадению, господин Летелье сам открыл дверь… И улыбка сошла с его внезапно побелевших губ.

На пороге стоял господин Монбардо в дорожном костюме и смотрел с печалью.

– Опять что-то случилось?.. Что-то серьезное?

– Успокойся. Все те, кого ты оставил в Мирастеле, чувствуют себя хорошо. Но действительно…

– Мария-Тереза…

– Нет-нет!.. Робер погиб, старина!..

– А!.. Но ты-то откуда об этом узнал?.. И зачем оставлять одних Максима, который еще так болен, и женщин?.. Ты что, не мог мне написать или телеграфировать?..

– Можешь поверить: на это у меня были свои причины… Слушай же: в позапрошлую ночь – ты как раз только уехал – меня разбудил свист, и, как обычно, утром я пошел в нужном направлении. Госпожа Аркедув мне сказала: «Ночью, между Эньозом и Талисьё, упал аэролит!» Местность там болотистая, но часа через три с помощью нескольких человек, которых я захватил с собой, я все-таки обнаружил… Там повсюду ил и тина, так что передвигались мы по доскам, которые вынуждены были подбирать за собой и класть впереди… В общем, в том месте, где от упавшего аэролита образовалась воронка, медленно затягивало в трясину некую бесформенную массу. За счет невероятных усилий нам удалось ее вытащить… Что-то мне подсказывало, что нам обязательно нужно ее вытащить… Я тотчас же увидел, что человек умер не от падения, а гораздо раньше. От удара раздробило уже труп… Он умер от удушья… главным образом от удушья. У него было раздувшееся лицо, распухшие и черные, как и все лицо, губы, чрезвычайно тусклые глаза, полный запекшейся крови рот. Местами его тело выглядело так, словно побывало под прессом… Опыт мне подсказывает, что с Робером случилось то же, что происходит с животными, которых бросают в пропасть… Наспех сделанная аутопсия показала, что тело его вздулось; прорвав кожный покров, хлынула кровь… словом, он в каком-то роде взорвался… Такие же повреждения, но не столь выраженные, имелись и на некоторых из обнаруженных нами трупов… Но его не вивисектировали, нет-нет!

– Какая мерзость!.. И все же это не объясняет того, зачем ты приехал.

– Я приехал, чтобы исполнить его последнюю волю.

Господин Монбардо вытащил из кармана красную, с медными фермуарами тетрадь, которую астроном, как ему помнилось, уже где-то видел.

– Я приехал, чтобы передать тебе эту рукопись. Робер носил ее под одеждой – заткнутой за пояс, прямо на теле. Прочти, что написано на ярлычке.

– «Передать как можно скорее мсье Летелье, директору обсерватории. Если он мертв – доктору Монбардо, из Артемара. Если он мертв – герцогу д’Аньесу. Если он мертв – главе государства».

Увидев почерк Робера Коллена, господин Летелье не смог сдержать слезы. Он открывал фермуары дрожащей от нетерпения рукой и говорил:

– Он был так предан, что готов был без раздумий принести себя в жертву! Несчастный!.. Его похитили два месяца назад, еще до появления этого квадратного пятна!.. Два месяца плена из-за любви к Марии-Терезе!.. Увы! Он так о ней мечтал! И ведь мечтам этим все равно не суждено было сбыться: моя дочь, вернись она к нам, скорее вышла бы за герцога, нежели за него… Быть может, в такой ситуации смерть для него – лучший выход… Но посмотрим, что он мне пишет… Ну, что еще?..

– Простите, мсье, – промолвила вошедшая консьержка, – здесь внизу господа, которые говорят, что ждут вас.

– А! Машина! Так и есть!.. Видишь ли, Каликст, мне совершенно необходимо увидеть эту гонку… Я и так уже опаздываю… Вот что: ты едешь со мной. Прочтем дневник по дороге. Идем же, идем, на переодевание нет времени… Робер, мой славный мальчик! Какая потеря! Какая потеря!..

Вокруг автомобиля, среди разгуливающей толпы, столпилось около сотни зевак. Эта роскошная, с четырьмя ковшеобразными сиденьями, гоночная машина интриговала их своей длиной и приземистостью; серая, словно торпедоносец, она управлялась двумя водителями в защитного цвета униформах; лонжерон ее был украшен лентой цветов французского триколора, а вместо фар были два вымпела цветов уже аэроклуба, организатора соревнования.

Водители сняли фуражки. Один из них протянул мсье Летелье белую нарукавную повязку официального комиссара.

– Если не поспешим, мсье, – сказал он почтительным тоном, – непременно опоздаем к началу, точно вам говорю.

Но для господина Летелье гонка уже отошла на второй план, и едва зарычал двигатель мощностью в девяносто лошадиных сил и автомобиль, не жалея покрышек, сорвался с места, астроном начал читать мсье Монбардо то, что почерком четким и робким, по крайней мере – на первых страницах, набросал для него карандашом Робер.

Он дошел до пятой строки, когда один из водителей, облаченных в униформу цвета хаки, обернулся:

– Думаю, нет смысла ехать на площадь… Точно вам говорю: народ просто обезумел… Нам никогда туда не добраться. Если мсье не против, мы могли бы проехать через площадь Согласия и улицу Руайяль, а потом – по большим бульварам. Так мы увидим, как они пролетят, да и к выезду из Парижа доедем быстрее… Точно вам говорю.

– Поступайте как знаете, – сказал астроном и возобновил прерванное чтение.

Глава 9

Дневник Робера Коллена

Читатель прочтет дневник Робера Коллена в том виде, в каком господин Летелье прочел его мсье Монбардо в автомобиле господина д’Аньеса, посреди парижской толпы[52].

4 июля, три часа пополудни.

С момента моего похищения прошли сутки. Пока что видел так мало, что и писать особо не о чем. Рассчитываю вести дневник, в который буду вносить все увиденное, и доставить его тому, кто сможет воспользоваться моими сведениями для освобождения пленников. Доставить! Но как? Не знаю… Итак, вчера, в три часа (вчера – это значит в среду, 3 июля), я стал жертвой сарванов. По доброй воле. Я давно уже разгуливал по окрестным полям и горам один, но они, похоже, меня не замечали. Наконец вчера, пересекая Форестель (луг на полпути между Гран-Коломбье и Вирьё-ле-Пти), я услышал, как ко мне приближается, спускается знакомое гудение.

Оно было не громче стрекотания кузнечиков и казалось весьма отдаленным. Я поднял глаза, но в небе ничего не увидел. Мое сердце производило больше шума, чем сарваны и кузнечики. Столь долгожданный момент пугал меня.

Конечно, у меня имелось кое-какое представление о том, что меня ждет, но крайне смутное… Я знал, что буду поднят в воздух, очень высоко (вследствие чего облачился в самую теплую одежду), и ожидал, что под воздействием насоса или силы притяжения взлечу к какому-нибудь воздушному шару или другому спрятанному на расстоянии летательному аппарату, когда вдруг был грубо схвачен сзади за торс и приподнят чем-то вроде гигантской руки, твердой и сильной.

Я отчаянно завертелся в попытке повернуться лицом к агрессору, я отбивался как мог, но все было тщетно. В это время то, что меня держало, притянуло меня назад, к себе, и отпустило. Вот только я не упал. Между моими ногами и землей оставалось пространство в несколько сантиметров.

Раздался необъяснимый хлопок. Гудение усилилось, к нему добавились другие звуки, но только их теперь я и слышал – никаких больше кузнечиков. Тогда, проклиная свое безрассудство, обезумев от страха, я попытался спастись, но тотчас же наткнулся на некую невидимую стену. Метнулся в противоположную сторону: та же преграда.

Словно какой-то гипнотизер внушил мне, что отныне на моем пути всегда будет возникать препятствие; словно воздух затвердел вокруг меня, по-прежнему оставаясь прозрачным, я действительно поверил во внушение, главным образом – по причине взмывания ввысь, напоминавшего мне те спиритические опыты, что до сих пор считались надувательством.

Все это длилось не больше секунды.

Внезапно некая, не поддающаяся оценке сила, неистовая и неумолимая (идущая откуда-то снизу, из-под моих подошв), вытолкнула меня в воздух. Будто сама земля выбросила меня в небо. Я был чем-то вроде выпущенного пушечного ядра…

Будучи совсем один посреди этого пространства, я стремительно поднимался вверх, практически вертикально…

Внизу луг Форестель выглядел уже жалким пятнышком в центре огромного, беспрестанно увеличивавшегося круга, а гора Коломбье словно сплющилась. По причине моего быстрого восхождения круг – то есть Земля – казался движущейся воронкой, все точки которой стремились к середине, всасываемые неким центральным водоворотом. При виде этой вызывающей головокружение, отвратительной впадины меня едва не стошнило. Головокружение меня буквально парализовало. Если вначале я отчаянно жестикулировал, как те люди в Шатели, пытаясь вырваться из рук этого невидимого врага, то теперь меня сковал страх перед этой пучиной пучины, – я с ужасом думал о том, как буду падать в эту бездну, если вдруг загадочная сила перестанет действовать.

Я заметил, что сижу на корточках. Сижу? На корточках?

Но где, на чем? На некоей бесплотной, но тем не менее твердой платформе – бесплотной и тем не менее реальной, ирреальной и, однако же, материальной, – платформе, которая не существовала, но вибрировала, да-да – вибрировала! Пошевелиться, чтобы проверить приборы, которые я захватил с собой, в том числе барометр, было просто невозможно.

Тем не менее пусть не сразу, но я собрался с мыслями. Как следует прислушался. Кругом по-прежнему что-то гудело. Различил я и шум, точнее сказать – ветер, моего восхождения: с-с-с-с-с-с-с-с-с… Но никакого дуновения не ощущал. Тогда я решил, что нахожусь в потоке восходящего воздуха, внутри некоего столба искусственного ветра, вместе с которым и взмываю к зениту с немыслимой скоростью… Но это не объясняло ни твердой платформы, ни моей точки опоры.

В тот момент я все еще был убежден, что этот подъем – всего лишь первая фаза путешествия, что вскоре я окажусь на некоем летательном аппарате, оснащенном насосом или магнитом, и что этот летательный аппарат унесет меня куда-нибудь сквозь эфир – вероятнее всего, к какой-нибудь звезде.

Мне ведь всегда казалось, что сарваны – это обитатели некоей планеты, в их неблаговидных махинациях присутствовало что-то внеземное, сверхъестественное. Поэтому я ожидал, что где-то вверху в любой миг может возникнуть этот воздушный корабль, но тот никак не показывался.

А я все поднимался. Диск Земли выглядел огромным пространством стран, уже гораздо менее богатым на цвета и краски и расплывчатым. Гора Монблан казалась ослепительным выступом, с каждой секундой выделявшимся на общем фоне все меньше и меньше.

«Как! – подумал я. – Пролетел уже более 4810 метров, а мне не холодно!»

По моим прикидкам, я находился на высоте в 6000 метров.

При температуре, понижающейся на 1 °C примерно через каждые 515 метров, я должен был уже покрыться ледышками и дрожать от холода, из моего рта должен был выходить густой пар, и у меня должна была развиться горная болезнь, против которой я взял с собой кислородную подушку… Вероятно, все это было еще впереди… Я следил за дыханием, которое должно было сделаться затрудненным, стесненным, учащенным, – за сердцебиением, которое также должно было участиться. Пытался понять, как функционируют сосуды, как пульсирует сонная артерия. Ожидал, что вот-вот у меня пойдет носом кровь. Должна была начать раскалываться голова, и я заранее настраивал себя на борьбу с отупением, сонливостью, прострацией. Мне казалось, что я уже испытываю характерную жажду, желание выпить чего-нибудь холодного… казалось, что ощущаю тошноту, сухость во рту, отрыжку, боль в коленях и голенях, как после долгой ходьбы, истощение… Но, помимо того что у меня немного кружилась голова, ничего этого не было. Ни одного из тех симптомов, которые я так тщательно изучал по книгам.

И тем не менее я продолжал подниматься и был уверен, что если бы мог вытащить термометр и взглянуть на него, то он бы показал градусов 16–18 выше нуля. Словом, чувствовал себя очень даже неплохо. И однако же, я находился как минимум на девятикилометровой высоте! Выше, чем Гауризанкар! Там, где термометр должен был показывать 35 °С ниже нуля!.. И я с удивлением вспомнил, что без помощи кислорода еще ни один человек не поднимался так высоко, не потеряв сознания. Берсон и Сюринг добрались до отметки 10 500 метров, но в кислородных респираторах. И потом, мой подъем ведь еще не закончился! Мне казалось, я грежу!

Нужно было проверить…

За счет неимоверного усилия, на сей раз – удачного (по мере удаления от Земли голова кружилась все меньше), я подтянул к себе закрепленный на спине баллон с кислородом, чтобы припасть губами к его горлышку – на всякий случай. Затем сумел вытащить термометр: +18 °С! И барометр: 760 миллиметров! Точно такое же давление, как и на поверхности Земли! А вдруг я действительно все еще на Земле?..

Я почувствовал себя идиотом. Мое умонастроение несколько отличалось от того – героического, – которое я себе представлял!

Естественно, все то, что в этой тетради занимает страницу, укладывалось в минуту, не более. Я прислушался, и мне показалось, что я различил… вполне отчетливо различил легкое, бархатистое «цок-цок», «цок-цок», и так далее, как будто кто-то прищелкивал языком. Так как я был один – и в каком одиночестве! – то решил, что это шумит у меня в голове. Уж не высота ли так действовала на мою физиологию?..

При помощи часов и допустив, что я все время поднимаюсь с одной и той же скоростью, приблизительно рассчитал высоту. Вскоре я был уже уверен, что достиг 30 000 метров, повторив рекорд шаров-зондов! Но у меня сохранялось обманчивое представление, что я остаюсь на месте, потому что постоянное удаление от теперь уже слишком далекой Земли невозможно было оценить взглядом. И напротив, подняв глаза, я увидел, как теряет свою синеву, мрачнеет небо, а затем внезапно, не прямо надо мной, но чуть правее – то есть немного южнее той точки, к которой я направлялся, – заметил темное пятно, быстро увеличивавшееся в размерах. Мне показалось, что оно падает, но это я поднимался, тогда как оно оставалось неподвижным.

Я уже собирался рассмотреть его в бинокль, как вдруг ощутил непонятное недомогание. Звучавшее в ушах гудение переросло в беспрестанную барабанную дробь. Эти звуки – «цок-цок» – резко прекратились. Я замерз; руки и мышцы шеи, избирательно и постепенно, онемели. Стало невероятно тяжело дышать, мой взор затуманился, и я едва успел отметить ужасное, до –22 °С, понижение температуры на термометре и то, что она продолжала падать… Попытался вытащить из кармана барометр, но не смог… И все же мои слабеющие глаза различили, как мне показалось, некую форму, начавшую обрисовываться со всех сторон сразу… В глазах потемнело, но не было ли это следствием подступавшего обморока?

Движимый инстинктом самосохранения, я отыскал горлышко наполненной кислородом камеры и тотчас же пришел в чувство. Слабость как рукой сняло.

Я находился в высоком и просторном ледяном цилиндре, своего рода закрытой башенке, сидел на корточках на дне некоей ледяной банки, толщина стенок которой неуклонно увеличивалась и в которой становилось все темнее и темнее.

И в этом цилиндре шел снег. Одежда покрылась инеем, в бороде выросли ледяные сталактиты, с каждым выдохом изо рта выходила изморозь; словом, выглядел я так, будто меня заточили в охлажденный стеклянный кувшин.

Поднялась температура; вернулся свет, и ледяная колба начала плавиться. Вскоре от нее осталась лишь тонкая цилиндрическая прослойка геля, но в свою очередь и эта прослойка – этот тубус – исчезла, словно кем-то стертая. Вместе с ней, тоже будто удаленные чьей-то невидимой рукой, исчезли и последние неприятные симптомы…

В полном одиночестве я продолжал подниматься посреди бескрайнего пространства. Мираж длился всего несколько секунд. Однако небо стало гораздо менее синим, чем прежде, а темное пятно, заметно увеличившееся в размерах, приобрело квадратную форму.

Но когда я захотел вновь воспользоваться биноклем, чтобы как следует рассмотреть это пятно, то вспомнил, что в первые же мгновения обморока он выпал у меня из рук…

Не успел я расстроиться по этому поводу, как, к моему глубокому удивлению…

* * *

Здесь господин Летелье прекратил чтение красной тетради: его внимание отвлекли оглушительные крики.

Автомобиль выехал на площадь Оперы. Пушечный выстрел только что дал начало гонке, прокатившись по Парижу многократным восторженным и радостным эхом.

Глава 10

Удивительная пятница 6 сентября

Впервые древнему небу Лютеции[53] предстояло послужить ареной для воздушной регаты. Оно было по-парадному синим.

Город напоминал кишащий муравейник, половина населения заполонила крыши. Еще утром здания украсились венцами из копошащихся людей. Чердачные окна сдавались как дорогие литерные ложи. Несколько балконов, перегруженных зрителями, уже обрушились. Фасады и террасы некоторых домов так плотно набивались неуемными парижанами, что строения эти казались живыми. Волна густой толпы несла свои медленные водовороты по рекам улиц, озерам площадей особенно в тех кварталах, что были разрезаны маршрутом гонки. Идеальная прямая, протянутая от площади Инвалидов до собора в Мо, пересекала улицы Людовика Великого, Шоссе-д’Антен, Итальянский бульвар и бульвар Капуцинок; там здания и вовсе наполовину исчезали под живым панцирем. Изумительный остров Сите превратился в настоящие театральные подмостки. Его наполнял бесконечный гул, словно огромный Колизей.

Об Угрозе никто не вспоминал, все говорили только о гонке. Два соперничающих летательных аппарата становились предметами ожесточенных споров. Никто их не видел, и однако же у каждого был свой фаворит; одни предпочитали более легкий более тяжелому, другие болели либо за Государство, либо за Столицу, прочие же, коих было большинство, основывали свой выбор на симпатии, которую они питали к одному из пилотов.

Пилотами – богами этого дня – были герцог д’Аньес, жокей «Ястреба», и капитан Сантюс, погонщик «Пролетария».

Уличные торговцы продавали их биографии и портреты. Они протягивали их на кончике шеста облюбовавшим балконы зрителям и наклеивали на дверцы автомобилей, устремлявшихся в пригород, в сторону Мо.

По мере приближения долгожданного часа волнение нарастало. Уличное движение напоминало ток крови по артериям больного лихорадкой.

На перекрестке улицы Людовика Великого возбуждение достигло апогея без четверти десять. С этой минуты те, что стояли внизу, будучи не в состоянии что-либо увидеть, кричали тем, кто располагался чуть выше, позади огромных букв афиш, среди рекламных надписей и дымовых труб:

– Видите их? Уже поднялись в воздух?

С платформы Ганноверского павильона, мансард Водевиля, верхушек всех крыш им отвечали:

– Нет!

То тут, то там звучали глупые шутки. И нижние ряды продолжали смотреть на ряды верхние, которые, в свою очередь, смотрели вдаль, вправо от залитого солнцем купола Дома Инвалидов, где, в ста метрах друг от друга, определяя линию старта, которая являлась также и линией финиша, висели в воздухе две блестящие крупинки, два привязных баллонета.

Внизу, под этими небольшими шарами, были воздвигнуты утопавшие в музыке и цветах трибуны, драпированные праздничным алым бархатом с золотистой бахромой. Оркестр, судя по всему, играл «Марсельезу»…

Но без десяти минут десять аудитория крыш всколыхнулась, словно растревоженное легким ветерком поле. Толпа облегченно выдохнула, и по рядам присутствующих прокатилась такая сотни и сотни тысяч раз повторенная фраза:

– «Пролетарий»! Он уже в воздухе!

Они не сводили с него глаз. То была длинная, тонкая желто-красная сигара. Полуматовая в утренних отблесках, она поднималась все выше и выше. В бинокли можно было различить винт, который крутился так стремительно, что выбивал искры…

– А вот и д’Аньес! Вот и «Ястреб»!

– Как? Такой маленький? Неужто эта малютка, что парит, пытаясь уйти то влево, то вправо?

– Она самая… выписывает спирали вокруг дирижабля!..

– Ах!.. Они уже вровень!..

– Вровень с баллонетами!..

– Над баллонетами!..

Сотни тысяч глаз напряженно следили за перестроениями аэроплана и воздушного корабля. Величественный «Пролетарий» отклонился чуть в сторону и взял курс на Мо. Видимый теперь не в профиль, но анфас, он походил на некий сферический аэростат небольших размеров. Рядом простер свои негнущиеся крылья «Ястреб». Так они – это все понимали – и должны были пройти линию старта.

И тогда громыхнула установленная перед Домом Инвалидов кулеврина: то был сигнал монгольфьерам, теперь уже дважды исторический. И ответом этому патетическому, праздничному, торжественному пушечному залпу стал оглушительный крик толпы, прокатившийся по Парижу эхом энтузиазма и славы.

Сантюс и д’Аньес стартовали.

Безграничная радость, заполнившая террасы, плавно перетекла с них прямо на перекресток. Закрылись солнечные зонтики, и на фоне голубого неба обрисовались силуэты выжидающих кинематографических аппаратов. Бинокли придавали людям сходство с лангустами с их черными выпуклыми глазами.

В бинокли можно было разглядеть идущих бок о бок, все увеличивающихся в размерах «Пролетария» и «Ястреба», желтого «Пролетария» и… ах! Синего! Синего «Ястреба»!.. Новость облетела толпу за считаные секунды. Синий! Моноплан был синий! Этого никто не ожидал, но все были довольны – то был цвет эпохи и Угрозы, казалось, само небо материализовалось в этом элегантном воздушном корабле. Синяя птица! Крохотная, словно из «Тысячи и одной ночи», того самого оттенка, что так любят феи из волшебных сказок!

«Скорее лети ко мне!» – восклицала толпа с бесчисленными смешками…

Заработали кинематографические аппараты, прилипли к глазам бинокли…

Они летели футах в ста от земли, не выше. В спокойном небе они приближались, словно смерч. Аэроплан, снабженный электрическим датчиком, двигался ровно. Было видно, как, подобные двум солнцам в облачной дымке, крутятся его винты… до зрителей донеслись пронзительные звуки, которые действовали на нервы сильнее скрипичных квинт.

Можно было различить стабилизирующие антенны «Ястреба», столь тонкие, что они напоминали кошачьи или скорее тигриные усы…

Пролет воздушных кораблей сопровождался бурными овациями. Когда они поравнялись с перекрестком, раздался взрыв здравиц столь безудержных, что это было сопоставимо с оглушительным фейерверком. То был ритм восторженных возгласов, в котором каждый неистовствовал, выкрикивая имя своего любимца:

– Браво, Сантюс! Браво! Ну же, д’Аньес! Смелее!

Потому что теперь «Пролетарий», шедший чуть правее и выше «Ястреба», немного вырвался вперед.

Сердца трепетали. Толпа неистово размахивала носовыми платками и шапками. Капитан Сантюс приподнял кепи, а его помощники по-военному отдали честь; герцог д’Аньес вскинул руку в приветственном жесте.

Могло показаться, что вы видели, как пролетел медный снаряд, преследуемый стальным орлом. Поднятый ими ураган растормошил закрепленные на столбах флаги. Опьяняющим ветром гордости обдало бледные лица, и на крыше Водевиля одна известная актриса, обращаясь ко всей вселенной, изрекла своим красивым голосом:

– До чего же это приятно – быть французом!

Но внезапно этот грандиозный хор ужаснулся, и по людскому океану прокатилась волна беспокойства.

В тот момент, когда соперники пролетали мимо Ганноверского павильона, «Пролетарий» едва заметно «клюнул» крестовидным хвостом, затем еще раз, и в нелопающейся обшивке образовалась вмятина, словно кто-то втянул ее внутрь… Замедлив ход, дирижабль начал отчаянно заваливаться назад… Но оболочка выправилась так же неожиданно, как и деформировалась; дирижабль выровнялся, снова рванул вперед… и…

И теперь уже «Ястреб», в свою очередь, без какой-либо видимой причины, ужасным образом накренился, подняв левое крыло… Было заметно, что герцогу д’Аньесу, пытающемуся маневрировать на полном ходу, никак не удается выровнять моноплан. Он так накренился, что, казалось, вот-вот упадет в до отказа забитую людьми бездну… Бездна издала хрип агонизирующей армии… а затем победоносный рык! «Ястреб» бросало из стороны в сторону, синие крылья его кренились то так, то этак, но второй вираж вернул ему прежнюю устойчивость, и он снова ринулся в бой, в погоню за «Пролетарием».

Приветственные возгласы, сопровождавшие их пролет, стали мало-помалу стихать. Все повернулись, чтобы посмотреть, как они исчезают вдали. Женщины тем временем подносили к ноздрям флакончики с солью. То тут, то там слышалось: «Боже, как же я струсила, дорогая!» Гудели, сигналили, посвистывали автомобили, которым не терпелось поскорее выбраться за пределы Пантена[54].

Но что произошло? Быть может, воздушные струи за винтами смешались одна с другой? Или всему виной был некий воздушный поток?..

Комментарии, как и водится, набирали ход, когда вдруг раздался неясный шум: жуткие стоны, удары, страшная суматоха…

Все взгляды обратились к террасе Ганноверского павильона. Там образовалась такая давка, что людей бросало друг на друга. В испуге они поднимали глаза; самопроизвольно оборвались телеграфные провода, и их падение вызвало панику. На каменной балюстраде началась сутолока, и теперь на украшавших ее скульптурных группах гроздями висели бросившиеся искать укрытие зрители.

Внезапно левая скульптура обрушилась вместе с облепившими ее вопящими людьми. Блок упал на тех зевак, что находились на тротуаре, пролилась кровь. На статуи забралось столько народа, что, казалось, и другие того и гляди обрушатся…

Но нет. Обрушились не они, но бутовые камни, куски гипса, которые, начав откалываться в одном и том же месте стены, изрешетили еле дышащих раненых новыми осколками. От пробоины в галерее этот адский источник разрушений спускался вдоль старой серой стены; медленная молния прорезала каменную кладку белой, глубокой бороздой…

А столпившаяся под стеной безликая людская масса в ужасе наблюдала за тем, как удлиняется эта ужасающая трещина… Она продолжала спускаться, обдирая ротонду, покрывая морщинами фасад, раскалывая окна, раздробляя метизы, засыпая камнями убитых и раненых… Когда она поравнялась с верхушкой росшего по соседству каштана, дерево содрогнулось, треснуло… эта, без огня и без грома, ленивая молния смяла листву, срезала ветви сверху донизу… А потом случилось нечто неописуемое.

Внезапно, прямо посреди перекрестка, раздался ужасный грохот, словно столкнулись поезда, и разразилась катастрофа, каких еще не знала история; все смешалось: разбивающиеся автомобили, падающие лошади, мертвенно-бледные кучеры, обезумевшие водители и окровавленные пешеходы, которые бесновались и разбегались во все стороны, вопя:

– Синяя угроза!

С крыш прилегающих зданий, однако, картина этой катастрофы виделась более отчетливо: все выглядело так, будто от улицы Шоссе-д’Антен до Ганноверского павильона растянулась полоса застывших, сплющенных предметов, откуда доносились приглушенные стенания, исходящие словно из-под земли, а по краям этой жуткой полосы, прочертившей перекресток по всей его ширине, были разбросаны части транспортных средств и тела пострадавших – с лицами растерянными и перекошенными судорогами.

Сгрудившиеся на ступенях лестниц зрители разом вздрогнули. Некоторые принялись отчаянно жестикулировать, большинство же просто оцепенело от страха и изумления. Никто не высказывал своих опасений вслух, и все же по толпе пронесся гул, чем-то напомнивший самум среди баобабов. То тут, то там слышался женский плач и всхлипывания.

О чем люди думали? В первые мгновения – ни о чем конкретном, но спустя несколько секунд паники свидетели произошедшего начали сыпать догадками одна нелепей другой.

Помимо всего прочего, в случившемся винили «затвердение воздуха», некое «магнитное препятствие», толстую хрустальную стену (чистейшего хрусталя), медленно опустившуюся поперек бульвара, а то и вовсе обычный театральный занавес, в который врезались все те бедняги, коим не посчастливилось в данную минуту оказаться на перекрестке.

Несмотря на весь этот разгром, приписанный Синей угрозе, нашлись и такие, которые устремились на помощь раненым… Но они натыкались на невидимую преграду, о которую ударялись со всей силы, – нечто отсутствующее, но непреодолимое. Казалось, они разбивали головы о воздух.

Полиции с превеликим трудом удалось протиснуться к месту происшествия. Один из офицеров приказал растащить в стороны разбитые автомобили и установил кордон из ажанов вокруг опасного участка. Разграниченное таким образом в длину пространство начиналось у Ганноверского павильона и заканчивалось уже на улице Шоссе-д’Антен, углубляясь в нее метров на десять. Вид людей в форме вселил уверенность и развязал языки.

Поднялся такой шум, какой не стои́т, наверное, и на собраниях революционеров. О гонке уже никто и не вспоминал; все говорили лишь о Синей угрозе.

Кареты «скорой помощи» и санитары с носилками, продравшиеся сквозь ряды этих крикливых спорщиков, добраться до пострадавших тоже не сумели – мешала непроницаемая завеса.

Прибывший на место трагедии префект полиции мало-помалу уже начинал терять уверенность, когда вдруг некий мсье, пробившись сквозь толпу зевак, попросил ажана проводить его к начальству.

Этот мсье был высок и статен. Рукав его украшала белая повязка официального комиссара, а к груди была прижата красная тетрадь. За ним следовал другой господин, облаченный в дорожный костюм. Кто-то узнал «комиссара». Имя его передавалось из уст в уста, в то время как префект полиции, сняв головной убор, готовился исполнить любые распоряжения господина Летелье.

Астроном тотчас же установил своеобразную диктатуру.

В надежде на его компетентность боязливая и бессильная толпа с радостью возвела его в ранг своего защитника.

Он степенно полистал красную тетрадь, а потом сунул в карман. Затем, сопровождаемый целой свитой официальных лиц, обошел неприступную зону кругом, постукивая по невидимой стене рукой…

Каждый его удар отдавался приглушенным звуком.

Один из ажанов последовал его примеру. Несколько приободренные, его товарищи также начали похлопывать по непроницаемой атмосфере, и вскоре уже весь кордон барабанил по стене, готовый в любой момент перейти к настоящей атаке. Этот поединок с невидимым соперником производил, однако, шум не меньший, чем промывная машина, и господин Летелье поспешил положить ему конец. Но и столь короткой всеобщей демонстрации оказалось достаточно для визуального выявления некоего невидимого, высотой в человеческий рост, большого тела. Зрители на верхних этажах уловили это с первого же взгляда, и, так как непостижимая трещина в стене павильона еще не стерлась из памяти, случившемуся быстро нашлось новое объяснение: «Что-то большое и продолговатое упало с неба, едва не сразив „Пролетарий“ и синюю птицу…»

Господин Летелье тем временем продолжал обход, ощупывая преграду, и в двух концах этой штуковины ему пришлось воспользоваться лестницей: края ее оказались приподнятыми, причем один из них, как и трещина в ротонде Ганноверского павильона, заканчивался в двух метрах от тротуара.

Другой край на улице Шоссе-д’Антен стал предметом еще более пристального внимания астронома. Здесь ему тоже понадобилась лестница; передаваемая из рук в руки над головами, она добралась до него за несколько секунд.

Господин Летелье отдал распоряжения курьерам-велосипедистам, те удалились, и осмотр невидимой штуковины продолжился.

Все жесты и действия ощупывавшего указывали на то, что она имеет два заостренных конца, как, например, торпеда… Стоит ли говорить, какие страхи могло вызвать подобное слово! Так и случилось. «Метеор», «падающая звезда» – такие предположения уже высказывались, и то были сущие пустяки. Но «торпеда»! Кем-то специально изготовленный снаряд!

Взрывчатый механизм! Бомба, наконец, да какая огромная!..

Уж не были ли сарваны анархистами; нигилистами, решившими сровнять Париж с землей?..

Отряды столичной полиции и батальон республиканской гвардии, вызванные господином Летелье, прибыли в указанное место, чтобы сдержать беспорядочное бегство, столь же опасное, как и мятеж. Военные организовали движение людских потоков и без излишней грубости очистили перекресток. К тому моменту, когда из-за угла улицы Мишодьер с мрачным протяжным воем сирен появились три ярко-красных автомобиля, битком набитые пожарными в сверкающих касках, он уже опустел.

Чуть позже подъехали новые пожарные машины. Эти доставили тросы и домкраты.

Господин Летелье попросил пожарных встать в круг и голосом, которого его родные бы не узнали, произнес такую короткую речь:

– Господа, мсье префект полиции вызвал вас сюда для успешного решения отнюдь не банальной задачи. Только что на Париж упал некий, внушительных размеров предмет. Вам предстоит убрать его с дороги… Видеть этот предмет вы не можете. Он здесь, в оцеплении полицейских. Он здесь, на этих телах распростертых на земле бедняг – им-то их и придавило… Повторюсь: он невидим, но не пугайтесь – для сарванов это вполне естественно. Просто скажите себе, что этот предмет обладает абсолютной прозрачностью; это поможет вам понять… Что он собой представляет? Этого мы не знаем. Но должны узнать – просто обязаны. Вот почему с согласия властей я решил перевезти эту штуковину в Гран-Пале, где мы сможем всесторонне ее обследовать… Она очень большая, но у меня есть все основания полагать, что она окажется довольно легкой. Это что-то вроде челнока ткацкого станка, который может достигать размеров воздушного шара… только без корзины. Это веретено, лишь середина которого – квадратная, тогда как концы представляют собой два заостренных конуса, совсем как у дорогой гаванской сигары… Сосредоточим наши усилия на той его части, что находится на улице Шоссе-д’Антен. Она… оснащена… одной системой… к которой следует отнестись бережно… Думаю, я могу вас заверить, что эта штука не представляет ни малейшей опасности. Хотя на ощупь кажется, что в основе ее лежит некая очень твердая субстанция, прошу вас действовать крайне осторожно, так, словно вы имеете дело с чем-то таким же хрупким, как стекло, и словно при малейшей трещине из этой штуковины может вырваться нечто смертоносное… Подойдем ближе. Она упала, перегородив весь перекресток… Так, я сейчас с другой ее стороны и вынужден кричать, чтобы вы меня услышали… она останавливает звуковые волны, но не визирные лучи… Ну, за работу!

Офицеры расставили сто человек справа и слева от невидимого предмета. Снизу, между грудами обломков, были протянуты пятьдесят тросов. Каждый из пожарных намотал конец одного из тросов себе на руку.

Командир роты скомандовал:

– Раз-два… взяли!..

Тросы натянулись, приподняв загадочный груз.

На улице Риволи какой-то поваренок метнул над тросами мячик, «чтобы убедиться, что все это не надувательство».

Мячик отскочил и попал в каску одного из пожарных. Парнишку задержали – в назидание хулиганам.

Кортеж продвигался все дальше и дальше. Площадь Согласия заполонили парижане, провинциалы и иностранцы шести поколений, и в волнении своем эта толпа напоминала песчаные волны, что возникают в дюнах позади строя ударивших прикладами в землю солдат. Казалось, здесь собрались представители всего рода человеческого.

Господин Летелье вместе с префектом полиции шагал в авангарде, на ходу сверяясь с красной тетрадью. У обелиска он послал конных гвардейцев в располагавшееся неподалеку военно-морское министерство, Парижский опытовый бассейн (в Гренеле) и Высшую школу аэронавтики, поручив доставить в Гран-Пале как можно больше расквартированных в Париже морских офицеров.

На державших тросы пожарных градом сыпались вопросы, но, тщательно проинструктированные, они хранили молчание. В их представлении они транспортировали некий огромный прибор, относительно легкий, но обладающий большой резистентностью и инерцией, что сами они относили на счет кубатуры.

Между «конями Марли»[55] колонна несколько замедлила ход. Нервные лица, прикрытые металлическими или кожаными козырьками, обернулись. Откуда-то издалека накатывал нарастающий рокот…

Но то было отнюдь не пришествие новой беды. Гонка!

Возвращалась гонка, о которой все как-то забыли…

Две точки начинали проявляться на фоне неба, два дракона, два химерических порождения человека и науки, – соперничая за расположение публики, борясь с порывами ветра, они финишировали в потоке «ура!», который был прекраснее любой симфонии…

«Ястреб» обгонял «Пролетария»! Он стрелой летел к цели, с виду, однако, скорее похожий не на стрелу, а на арбалет…

Торжественно громыхнула пушка, увековечив триумф синей птицы.

По воле судьбы капитан Сантюс снова уходил в тень, а господин Летелье сменял его на большом щите славы рядом с герцогом д’Аньесом.

Но Париж не ведал, что у обоих его идолов, пусть и столь непохожих, жила одна и та же мысль в душе, одна и та же любовь в сердце, одно и то же имя на губах: Мария-Тереза.

Глава 11

Продолжение дневника

Занятый полетом, пилот «Ястреба» даже не заметил всеобщей суматохи: о поразительном происшествии он узнал лишь после посадки аэроплана от немногочисленных зевак. Толпа в основной своей массе схлынула к Гран-Пале, вдруг ставшему тем центром, к которому стекались все парижские потоки. По мосту Александра тянулись длинные вереницы любопытствующих; герцог д’Аньес устремился в том же направлении.

За ограду дворца допускали отнюдь не каждого: от беспардонной толпы зевак главный вход охранял Тринадцатый линейный полк.

Авиатор оказался у ворот в одно время с тремя морскими офицерами. Представившись полковнику, отвечавшему за пропускной режим, они прошли за оцепление.

Соборная тишина пустынного, едва оживляемого чириканьем воробышков большого зала причудливо контрастировала с неистовым ревом собравшейся снаружи толпы. В это время года сей храм художественных выставок и конных состязаний оказался свободным. В центре огромного зала толпилась группа господ, казавшихся совсем крошечными. Чуть поодаль, прямо на земле, расположились ажаны и пожарные, в этом громадном холле тоже походившие скорее на пигмеев или насекомых.

Хотя герцог д’Аньес уже знал, что речь идет о чем-то невидимом, он, однако же, немало удивился, ничего не обнаружив.

Он узнал в группе собравшихся доктора Монбардо и господина Летелье, разговаривавшего с префектом полиции.

– Что ж, – говорил последний, – если вы так на этом настаиваете, читайте.

– Это необходимо, – отвечал господин Летелье. – Я требую, чтобы никто не прикасался к этой штуковине, пока мы не ознакомимся с содержимым дневника. Это наверняка позволит нам избежать ошибок и, быть может, несчастных случаев.

– Будь по-вашему, – согласился префект полиции. – Господа, позаботьтесь о том, чтобы ваши люди не остались без обеда, – добавил он, обращаясь к офицерам.

Подхваченные эхом, их отрывистые команды гулко разнеслись по всему дворцу.

– А! Мсье д’Аньес! – воскликнул господин Летелье, заметив герцога. – Идите же сюда! Сперва мы вас поздравим, а затем расскажем одну любопытную историю!

Молодой авиатор улыбками отвечал на поздравления и едва не расплакался, когда узнал о смерти Робера Коллена.

Но больше всего его интересовала та невидимая штуковина, что так сильно раскачала его аэроплан над Ганноверским павильоном.

– Где же, где же она? – то и дело повторял он.

– Так, – сказал господин Летелье. – Идите прямо к колонне, и вы на эту штуку наткнетесь. – Затем, словно делясь каким-то секретом, он шепнул: – И знаете, у нее сзади – что-то вроде винта!

Господин д’Аньес, выставив перед собой руки, как тот, кто слеп или идет в темноте, двинулся в указанном направлении, пока не уперся в нечто твердое, гладкое, холодное и неразличимое взглядом. Указав на ладьеобразной формы отпечаток на земле, похожий на оживальную печать прелатов, господин Летелье пояснил, что данный след оставило днище, основание этой диковины, и обратил внимание авиатора на то, что повсюду вокруг валялись крошечные тела несчастных воробышков, которые на лету разбивались о неожиданную преграду.

– Заметьте, – сказал он в завершение, – тот ветер, который только что дул сквозь щели, за эту штуку не проникает. Здесь, за защитным экраном, мы сможем спокойно прочесть дневник Робера…

Он открыл красную тетрадь.

Вокруг собрались слушатели.

Господин Летелье спокойно прислонился к невидимой ширме и возобновил чтение da capo[56].

Он быстро дошел до того места, где вокруг обезумевшего Робера, поднимавшегося к зениту, образовался и вскоре исчез ледяной цилиндр, а затем повторил ту фразу, на которой его прервал шум толпы:

– Но когда я захотел вновь воспользоваться биноклем, чтобы как следует рассмотреть это пятно, то вспомнил, что в первые же мгновения обморока он выпал у меня из рук… Не успел я посокрушаться по этому поводу, как, к своему глубокому удивлению, заметил под собой, в той же круглой лужице, в которой сидел и сам, большой жидкий диск примерно 4 метра диаметром, с виду – точь-в-точь как вода в прозрачной бадье. Круглый диск уносил меня все выше и выше, словно ковер-самолет из персидской сказки. Я весь промок, но благословлял сие наваждение, позволившее моим глазам остановиться хоть на чем-то и избавившее меня тем самым от головокружения.

Внизу, под диском (так как он был прозрачным и гладким), бледнела далекая Земля.

Я понял, что вода образовалась от таяния цилиндра. И раз уж она была здесь, круглая и ровная, словно мельничный жернов, значит где-то под ней располагалась некая невидимая площадка, которая и поддерживала нас: ее, меня и мой бинокль. Лед – черт возьми! – образовался внутри какого-то материального, постоянного, но невидимого цилиндра, подъемной башенки, при помощи которой обитатели этого квадратного пятна и доставляли пленников к себе! Я находился отнюдь не в колонне искусственного ветра, отнюдь не в магнитном потоке, но в некоем невидимом подъемнике, приводимом в движение неведомой силой, – в закрытом сосуде, где поддерживались такие же давление и температура, как и на земле; где, следовательно, барометр и термометр всегда показывали одни и те же цифры… И стало быть, что было причиной появления льда и моей внезапной слабости?..

Поломка! Обычная поломка этого устройства!..

Какое-то время я пребывал в ступоре… Однако нам, астрономам, несвойственно долго восхищаться чем-то невидимым, так что будь то павильон или клетка, но для моих глаз это было таким же неощутимым, как, к примеру, кислород, то есть невидимым, тогда как для моих рук это было чем-то твердым, гладким, вращающимся и холодным, от прикосновения к чему звенело в ушах. Все это тем не менее не помешало мне вытереть носовым платком бинокль и взглянуть на квадратное пятно, на которое, судя по всему, должна была меня доставить сия замысловатая вагонетка. То определенно была вагонетка, и ее тянули сверху (так как аэростатам, пусть даже наполненным чистым водородом, на такую высоту ни за что не подняться). Но за счет чего – невидимых тросов, герцового потока или же магнитного притяжения?

Так или иначе, именно с этого пятна меня отошлют на некую планету.

Так я рассуждал и ошибался. Чем выше я поднимался, тем больше отдалялся к югу от этого пятна, коричневого квадрата, разграфленного в клетку бесцветными линиями. Я, стало быть, держал путь в какое-то другое место. Это меня расстроило.

За время моего восхождения земной горизонт приподнялся. На юге, на западе, на севере он окрашивался характерной голубизной… Моря! Должно быть, я находился на чрезвычайно большой высоте!

Произведя приблизительные вычисления, я обнаружил, что мы должны были преодолеть около 40 километров… Еще 10 километров – и я достигну зоны…

Ха! Черт возьми! – подумал я. – Ведь именно здесь, по мнению науки, располагается… Так, и что там говорит наука об атмосфере с интересующей меня точки зрения?.. Атмосфера: газовая оболочка, окружающая Землю и следующая за ней во всех ее движениях. Точная толщина неизвестна – мы знаем только то, что она не теряется и в вакууме. Теоретический лимит – 10 000 лье; по разным прикидкам – от 70 километров до 40 000!.. Наверняка можно сказать лишь одно: в атмосфере существуют два различных слоя. Нижний, соприкасающийся с поверхностью Земли, поднимается до высоты 50 километров. Он богат воздухом и подвижен, в нем гуляют ветры и облака. Он является естественной средой для земной жизни, и именно его люди имеют в виду, говоря об «атмосфере». По мере удаления от Земли этот слой разрежается и на высоте 50 километров становится вакуумом, но не абсолютным, а эфиром – вакуумом относительным, какой можно получить при помощи воздушного насоса… Этот-то относительный вакуум и составляет второй слой атмосферы; толщина его неизвестна. Кетле[57] назвал его эфирной атмосферой; это практически безвоздушное пространство, лишь слегка продуваемое. Будучи зоной стабильной и спокойной, этот слой накладывается на первый – неуловимо, как говорят метеорологи, но на высоте примерно в 50 километров – и мало-помалу становится абсолютным вакуумом.

В общем, продолжись мое восхождение еще хоть немного, я бы неизбежно угодил в этот слой, столь же ужасный для меня, как и дно океана!..

Хотя и в той среде, которую я пересекал, воздух должен был быть весьма разреженным! Но как же тогда пятно?..

Я решил изучить пятно внимательнее. На необычайно темном небе оно находилось практически на одном уровне со мною, так что видел я его отчетливо. Как и следовало ожидать, оно изменило форму, но ввиду слабого зрения мне пришлось воспользоваться биноклем. Другой рукой я уже расстегивал ремень моего фотографического аппарата… Бац!

От сильного удара я растянулся во весь рост во внезапно захлюпавшей лужице, и – о горе! – мои очки упали, и бинокль выскользнул из рук! Одновременно мне показалось, что вокруг все потемнело. Где-то вверху над моей головой раздалось металлическое скольжение, резкие толчки… Ужасные жесткие клещи, утянувшие меня с Коломбье, снова сомкнулись на мне, и в ту же секунду, когда я полез в карман за запасными очками, что-то меня приподняло. Я услышал под собой металлическое скольжение, меня вновь чуть опустили, клещи разжались, и я оказался на новой невидимой опоре – где-то на высоте верхней части того ледяного цилиндра, внезапно возникшего и столь же неожиданно растаявшего.

Пятью метрами ниже уже успокаивалась круглая лужица.

В довершение всех бед отстегнулся и фотографический аппарат: я видел, как он, недосягаемый, плавает внизу, рядом с биноклем и очками. То была для меня полная катастрофа.

Но… [Здесь несколько слов вычеркнуты.]

Внезапно небо стало черным как сажа, однако кругом по-прежнему было светло. Из моей новой кабины, в которую меня переместили, предварительно, как я понял, присоединив ее сверху к первой, я открыл для себя следующее.

Вдали во все стороны расстилалось горизонтальное пространство, совершенно пустынное и спокойное. Оно описывало вокруг меня, на горизонте, огромную окружность открытой воды, и небосвод над ним представлял собой черный купол, на котором звезды сверкали ярче яркого – все до единой, причем все они были неподвижными. И в этом ультраночном небе, какое было бы видно с Луны или с какой-нибудь не имеющей атмосферы звезды, опускался большой, четкий, без лучей, диск Солнца. Снежная поверхность этого моря серебристой гладью уходила вдаль, к самому горизонту. Но чем ближе она была ко мне, тем меньше сверкала, становясь более прозрачной, идеальной, призрачной, и в итоге исчезала. Подо мной была лишь пропасть в 50 000 метров, причем ничто не становилось между ней и моими глазами, и пропасть эта была залита светом.

Я находился на поверхности некоего океана света, или скорее атмосферы, и мог видеть дно этого океана – Землю с водорослями ее лесов и отмелями ее гор. Я очутился в смертельной среде, на поверхности атмосферного моря; и это море было не чем иным, как первым слоем, знаменитым первым слоем, который заканчивался не постепенно, как то полагала наука, но внезапно, резко, словно настоящее море. Как бы это ни противоречило способностям газов расширяться, эти две атмосферы наслаивались одна на другую, как две различной плотности жидкости; и теперь меня окружал устрашающий вакуум.

В моей новой камере сохранялись те же температура и давление, что и в прежней, – даже тот же шум клапана. Я отважился ощупать невидимую клетку и обнаружил, что она кубическая и не очень большая – я спокойно доставал до потолка.

Как раз этим-то я и был занят, когда что-то проскрежетало по стенкам и крыше клетки. Раздался лязг железа, позвякивание крючков. Все это не должно было производить ни малейшего шума снаружи, в вакууме, но я в своем воздушном кубе, проводящем звуки столь же хорошо, как и свет, слышал все, что прикасалось к переборкам.

Внезапно что-то нас подхватило, меня и мою клетку и благодаря трем моим выроненным предметам, которые будто бы описали дугу и нырнули куда-то вниз, я догадался, что сам только что прочертил какую-то сложную восходящую кривую вроде той, которую выписывают контейнеры, когда при погрузке их цепляет крюк подъемного крана. Лужица внизу исчезла; вероятно, в результате убытия моей кабины она вошла в соприкосновение с вакуумом, а как известно, в вакууме не бывает жидкости.

Не в силах пошевелиться, поднятый еще выше, чем раньше, я тупо смотрел на потерянные бинокль и фотоаппарат…

Снова закружилась голова… А затем скрежет возобновился, и кабина пришла в движение. От толчков она задребезжала, я услышал грохот колес, отраженный от некоей невидимой субстанции, и бинокль с фотоаппаратом начали от меня отдаляться. Я резко повернулся в направлении движения, опасаясь, как бы в результате какой-нибудь аварии мне не пришлось на собственной шкуре испытать воздействие вакуума на человеческий организм, и желая знать, куда я направляюсь.

Пятно приближалось.

Я решил, что оно находится в четырех или пяти километрах к югу (справлялся я скорее по звездам, нежели по компасу, который немного барахлил). Насколько мне позволяли различать очки, это было что-то вроде дома, обнесенного частоколом.

Единственной характеристикой данного дома, в которой я мог быть уверен – разобрать это не составило труда, – являлось то, что он не стоял на каком-то призрачном понтоне или помосте, но, казалось, свободно парил в безвоздушном пространстве, довольно высоко – в дюжину раз выше собственной высоты – над атмосферным морем.

(Похоже, я выражаюсь несколько нескладно, но знали бы вы, в каком положении я находился!)

Мой невидимый аппарат тоже уже перемещался по воздушному морю совсем по-другому, не так, как прежде. Он следовал некоей волнообразной линии на самых различных высотах, вычерчивая извилины снизу вверх, слева направо, поднимаясь и опускаясь по склонам, делая крутые повороты, замедляясь при подъемах, ускоряясь при спусках, но неизменно приближаясь к обнесенному частоколом дому. Он будто ехал по некоей невидимой дороге, по невидимому грунту, уложенному прямо на поверхность воздуха или же плавающего острова. Складывалось впечатление, что некий таль после долгой воздушной переправы поместил меня на перрон этой небесной гавани, где меня подобрала уже какая-то тележка, которая и везла теперь по ухабистой дороге через невидимый пейзаж в направлении этой обнесенной забором постройки – видимой, но возведенной на неразличимом холме…

Наконец-то я узнаю моих похитителей и увижу ту, ради которой сюда явился!..

Вновь, еще сильнее, чем прежде, закружилась голова – вероятно, из-за того, что мой вагон трясло так, словно он мчался по «русским горкам»[58]. Я вынужден был постелить на пол шубу, чтобы хоть как-то материализовать его, этот пол, для моих глаз и больше не видеть Землю на дне бездны.

Вот так положеньице!

Я как мог старался убедить себя в том, что этот странный пол, прочный и невидимый, поддерживаемый на всей его поверхности атмосферой, искусственного происхождения – творение неких инженеров. Я хотел в это верить, чтобы заглушить тот страх, который вызывала у меня мысль об этой природной и неизвестной штуковине… этом неожиданном чердаке Земли… Я так распалился, что одна и та же мысль, наивная и нездоровая, кружила у меня в голове, словно обезумевшая бабочка в банке: какие-то ученые мужи забавы ради сделались сарванами. Но все мои старания были тщетными: я чувствовал, что нахожусь в некоем подлинном, природном мире. Уж лучше (и гораздо приятнее!) было предположить, что его населяли те же самые люди, которые его и открыли… возможно, научившиеся становиться невидимыми… возможно, столь же видимые, как и я сам… люди, которых я наконец-то увижу в их укрывшемся за частоколом замке.

Частокол. Мне по-прежнему казалось, что то был частокол. Он приближался, этот замок; я взбирался к нему по склону. Взбирался по невидимой горе, посреди безвоздушного пространства. Теперь я поднимался к этому строению уже где-то над воздухом. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться той радостью, которая охватила меня при мысли об особе, к которой я направлялся… и которая, вероятно, содержалась именно в этом укрепленном замке… [Снова вычеркнутые слова.]

Ах! Этот замок! В нем меня ожидало самое глубокое из огорчений…

Читая эти последние слова, господин Летелье разволновался столь сильно, что красная тетрадь задрожала в его руках, словно живое существо, охваченное агонией.

Казалось, астроному вот-вот откажет голос, и герцог д’Аньес, который слушал его, нахмурив брови, забрал у господина Летелье дневник и продолжил чтение сам…

Глава 12

Продолжение дневника

Хорошо видимая глыба, к которой меня везли по извилистому склону, от крутизны которого наклонялся пол и скрипели от более энергичных усилий колеса, так вот, эта глыба, пятно, тюрьма оказалась отнюдь не окруженным частоколом домом, отнюдь не солидным и видимым строением, какие бывают на Земле. Вскоре мои столь дефектные глаза увидели, что эта глыба состоит из множества отдельных небольших объемов, которые при резком освещении ночного неба показались мне белыми и черными. Эти небольшие объемы располагались горизонтальными полосами, словно вещи, разложенные на невидимой этажерке, словно вещи и существа, помещенные на этажи некоего невидимого дома…

И так, само собой разумеется, оно и было. Какой же я глупец, если не понял этого с самого начала! То было невидимое хранилище всего того, что сарваны подняли с Земли!

Мой незаметный фургон покатил вдоль первого этажа специально подготовленного для нас строения. Этот первый этаж занимал настоящий лес, очень низкий, посаженный в землю, несомненно тоже доставленную снизу. Земля эта была коричневатой и распределялась по четырехугольным, различных размеров грядкам, между которыми тянулись пустые полосы, иными словами – «невидимые перегородки».

Этакий рассадник на галете гумуса, напоминавший большую шахматную доску, – вот что это было. И под ним, вплоть до атмосферного моря, которое служило ему основанием, тянулся вниз слой невидимой почвы. А над этим куцым леском, в котором я узнал различные виды бюжейских деревьев, я заметил ряды непонятно с чего свисавших сухих веток и камней. Мне не составило труда понять, что они размещены на втором этаже, в комнатах, соответствующих прямоугольникам земли, но занимающих гораздо меньшую площадь.

Над этими минералами, на прозрачном паркете третьего этажа, я рассмотрел все виды животных, распределенных по пространству, равному тому, какое занимали камни.

Продолжая продвигаться вдоль этого фантастичного фасада, я мельком заметил рыбок, плещущихся внутри параллелепипедов воды, тогда как стенки резервуаров опять же оставались невидимыми.

Своего рода Ноев ковчег, подумалось мне.

Наконец, еще выше, под последним этажом, зарезервированным для птиц, располагались мужчины и женщины.

Быть может, и наши мучители тоже? Это мне еще предстояло выяснить.

Я повсюду искал глазами – но тщетно – мадемуазель М.-Т. Л…

Будто зависшие в воздухе, мужчины и женщины выглядели крайне взволнованными моим прибытием. Я очень хорошо видел тех, что стояли вдоль фасада, прислонившись к невидимой стене, чтобы рассмотреть меня получше. В свете вакуума они походили на Пьеро – бледные, с темными кругами под глазами. Другие, что находились вдали от фасада, были рассредоточены по всей поверхности этажа, словно неаккуратно выстроившиеся для утренней зарядки солдаты.

Они смотрели на меня сквозь плотный слой располагавшихся под ними животных. Видя их, столь изолированных друг от друга – ни дать ни взять пешки, небрежно расставленные по клеткам доски, – видя их, остававшихся там, вместо того чтобы подбежать к фасаду, я понял, что у каждого здесь – своя небольшая отдельная комнатушка.

Моя тележка остановилась почти посередине. К верху кабины что-то подвесили со щелчком, вокруг все заскрежетало, и я снова начал подниматься, проплывая вдоль растений, потом – камней, затем – животных.

На этаже людей – резкая остановка. Мою камеру задвинули на этаж, и я догадался, что теперь она включена в строение и что она отныне – всего лишь наполненный воздухом куб, помещенный рядом с другими такими же кубами, в каждом из которых содержится мужчина или женщина. Из соседнего отделения на меня смотрел молодой парень, и все мои земные собратья повернулись ко мне, словно видения, ничем, казалось, не поддерживаемые и как-то парадоксально разместившиеся в небытии, бледные и в то же время мрачные, грязные, отталкивающие, с лицами, какие можно встретить в доме умалишенных, больнице или тюрьме.

Я искал мадемуазель Л. в их рассредоточенной по всему этажу толпе и не узнавал ни одного из этих кошмарных лиц… Определенно, то были лишь жертвы. Сарваны оставались невидимыми!

Я и сейчас все там же.

Моим соседом, судя по всему, оказался молодой англичанин – безбородый, нелюдимый, одетый так, словно вышел поиграть в гольф. Где его похитили? Во время путешествия или экскурсии?.. Мы – он и я – находимся на той линии пленников, которая располагается вдоль фасада, которая и есть фасад. За ней следует другая линия, параллельная.

Потом еще одна. И еще несколько. Должно быть, эти линии невидимых камер разделены коридорами. Когда меня сюда доставили, фасадный ряд заканчивался на англичанине; я, как вновь прибывший, продлил его, этот ряд, еще на один куб. Первые пленники выстроились с другой стороны, у противоположного фасада, что лишает меня шансов заметить мадемуазель М.-Т. Л.

Коричневый гумус рассадника образует в самом низу странную решетку, где грядки – словно прутья, за которыми на дне бездны виднеются земли Франции. Над гумусом – слой рассыпанных абы как камней, еще выше – спины животных. Прямо под моими ногами спит серовато-розовая свинья; сразу над головой бродит по вакууму орел – судя по оперению, из тех, что охотятся по ночам; его желтые когти сжимаются и судорожно впиваются в невидимый пол клетки, грязный от испражнений.

Каждую секунду тебе кажется, что где-то что-то падает… и останавливается без видимой причины посреди своего падения.

Но тюремщиков как не было, так и нет! Стало быть, они невидимые или умеют таковыми становиться. Не их ли присутствие производит этот отвратительный, прерывистый скрежет – а здесь слышен только он да хлюпающий шум вентилей?

Но как этим сарванам удается жить в вакууме?.. Что позволяет им существовать вне атмосферы столь же необходимой человеку, сколь рыбам необходима вода, атмосферы с ее теплом, давлением и кислородом? Древняя привычка?.. Или мы имеем дело с совершенно изменившейся за долгие тысячелетия людской расой?.. Маловероятно. Скорее, наши похитители ходят в прочных и таких же невидимых, как и они сами, скафандрах… А может, именно благодаря скафандрам они и становятся невидимыми… Скафандрам Гигеса…[59] А может, они и вовсе не люди… Но такое заключение как-то претит… Хотя… Хотя тут встает вопрос классификации.

Все эти образчики земной фауны и флоры расположены в определенном порядке, но не в порядке натуралиста… Неоспоримым фактом можно считать то, что я являюсь частью некой коллекции типов, некоего музея, зверинца или, скорее, аквариума, так как, вместо того чтобы находиться, как звери, в клетках, мы погружены в жизненно необходимую нам среду, sicut[60] рыбы в аквариум. Или, скорее, раз уж эта среда – воздух, то и мы находимся в аэриуме… Ну да, в аэриуме, устройство которого понять так же просто, как и устройство того аквариума, о котором грезил Максим Летелье, намереваясь воссоздать среду подводных глубин…

И не производит ли весь этот скрежет, от которого мурашки бегут по спине, толпа невидимок, допущенная поглазеть на нас после приобретения, быть может, входного билета?..

Эта ужасная гипотеза пришла мне в голову в первую же минуту и теперь преследует меня неотвязно. Меня осенило, когда я смотрел на все эти взирающие на меня жуткие лица…

Они что-то вопили, взывали ко мне, но я ничего не слышал, лишь видел, как они кричат. Сверху нас освещало очень низкое солнце, проливая на все вокруг свет театральной рампы, резкий и синеватый. И все мы были Петерами Шлемилями[61], людьми без тени!

Солнце опустилось под воздушное море. Поверхность воздуха просматривалась с трудом и лишь на горизонте – в виде плоского, прозрачного, будто некая галлюцинация, кольца. Огромная, вогнутая и туманная Земля окрашивалась в золотистый свет вечера. Между земным горизонтом и горизонтом воздушного моря тянулась голубая кругообразная лента, и, обведя этот круг взглядом, я смог различить (когда мне вернули бинокль, о чем я расскажу ниже) острова и страны.

Отсюда видны Балеарские острова, половина Сардинии, Лейпциг, Амстердам, Лондон и Рим; отсюда открывается европейский круг диаметром в 1500 километров, географический ковер, формой напоминающий гигантскую чашу, ковер, значительно выступающий за края той разбитой на квадраты ширмы, которую представляет собой рассадник первого этажа. Моря напоминают темные равнины. Много туманов, особенно по краям.

Солнце зашло как-то сразу, внезапно, но день длился дольше, чем на Земле; и когда Атлантический океан еще был залит солнечным светом, я увидел, как на Германию опускаются сумерки.

На пугающе черном небе бесподобно мерцали звезды. Безмятежно блестело атмосферное море. То здесь, то там на темной Земле неясные, фосфоресцирующие пятна указывали на местоположение крупных городов. В гробовой тишине хлюпали клапаны. Я уже начинал падать духом, страшиться этих пленивших меня неизвестных и грозных существ, страшиться этого ужасного места. Мне было стыдно, что я – всего лишь один из экземпляров их коллекции, предмет – и, вероятно даже, снабженный ярлычком… Прекрасные звезды уже не казались мне оазисами света в пустыне мрака…

Сраженный невыносимой усталостью, я уснул в этом невидимом мире, испытав странное облегчение оттого, что закрыл глаза, то есть смог наконец больше не видеть того, что ничего невозможно увидеть.

Когда я проснулся этим утром, 4 июля, то решил, что сошел с ума. Ах! Мои бедные товарищи по несчастью в лучах этой, такой низкой зари, в этом свете загробного мира!.. Внизу, покрытая мелкими облачками, простиралась зеленоватая Земля; время от времени Альпы отбрасывали белые блики.

Но аэриум с его пленниками, зависшими в воздухе, будто на невидимых нитях, в позах, свидетельствующих о горе, отчаянии или болезни!..

Ночью мне вернули бинокль и фотографический аппарат, очевидно, для того, чтобы посмотреть, что я с ними буду делать. Обидно до слез, но аппарат разбился!.. При помощи бинокля я начал производить осмотр людей, но многие поворачивались ко мне спинами. Я никого не узнал. Рядом с каждым пансионером аэриума, даже рядом с каждым животным ночью появились листья салата, морковь и очень чистая вода, повторявшая внутреннюю форму своего невидимого сосуда – яйца, приплюснутого сверху и снизу. Забавное зрелище.

Мой сосед пожирал салат… Под ним какая-то овчарка лакала свою яйцевидную воду.

В попытке завязать переписку с соседом я черкнул в записной книжке: «Вы говорите по-французски?» – и показал ему листок. Он покачал головой и продолжил поедать салат…

Но тут мое внимание привлек другой молодой человек, очень худой, – он занимал следующую камеру. На вопросы из моей записной книжки он, не имея ни бумаги, ни карандаша, отвечал жестами. Насколько я понял, он репортер и был похищен в окрестностях Кюлоза. Похоже, он чего-то боится; чего именно – я не понял.

Эту беседу прервал один инцидент. Бросив случайный взгляд на север, я заметил, что с земли к нам поднимается некая черная точка. Наведя на нее бинокль, я увидел, что это человек. Казалось, он вылетел из баллисты. Он остановился в пяти километрах от нас (по горизонтали), в том же месте, куда накануне прибыл и я сам: на дебаркадере. На наших глазах его приподнял подъемный кран, а затем невидимая тележка повезла его по краю нашего холма – быть может, по невидимым же улицам и бульварам? Мои сокамерники разглядывали его очень внимательно и, похоже, обрадовались, не узнав в нем никого из знакомых или близких… Его поместили в мой ряд, однако непосредственным, ближайшим моим соседом он не стал; между ним и мною, вдоль фасада, оставили пустое пространство примерно в две камеры. (Такое нарушение непрерывности повторяется на всех этажах и знаменует собой середину аэриума со стороны фасада.) Это оказался какой-то крестьянин – с лиловой физиономией, ошеломленный и в одной сорочке. Только тогда я заметил, что количество птиц за ночь увеличилось: к уже имевшимся особям добавились сова, неясыть и филин. Жужжащая дьявольская ловушка накануне, видно, неплохо сработала.

Я вновь исследовал плотные ряды пленников. И на сей раз кое-кого отыскал: Рафлена, отвергнутого жениха Фабианы д’Арвьер, он был в домашнем халате и хлопковом колпаке.

Над головами, вдали, в рядах первых прибывших, высится голова побольше – голова статуи, этакого садовника Ватто…[62] а также цилиндр, украшающий черепушку огородного пугала… Ха! Англефорская статуя и пугало!.. Надо же!

Вместе с людьми!..

Время от времени то одна, то другая камера покрывается инеем, и становится виден сияющий куб. Пленник теряет сознание. Приходит в себя он уже после того, как лед растает. Должно быть, в работе вентилей случаются временные сбои. Окружающие нас холод и сухость наверняка ужасны.

Благодаря большой щели, проделанной в разделенном на квадраты гумусе, почти подо мной, невидимой подпорной стенкой, я смог воспользоваться просветом между тучами для определения нашего местоположения. Это заняло какое-то время. Должно быть, аэриум находится немного южнее зенита Мирастеля. В телескоп господина Летелье его можно было бы заметить… Но какой случай направит его любопытство к тому месту, где для астрономов нет ничего привлекательного?.. Ведь мало кто верит, что исчезнувшие могли улететь в небо! В половине одиннадцатого из атмосферного океана всплыло сияющее солнце. Оно описало свою кривую на черном небосводе, словно большой апельсин в световом кольце пылающего гало. Тень аэриума упала на слой облаков.

Потом, в половине второго, солнце вернулось под газообразный горизонт.

Немногим позднее статуя садовника Ватто и огородное чучело продефилировали передо мной! Сперва статуя, а затем и чучело, они поднялись на второй этаж, в помещения неодушевленных вещей. Там они выстроились среди аккуратно установленных в ряд сельскохозяйственных инструментов, стрелок часов, трехцветного флага и большого желтого шара.

Спустя несколько мгновений с этажа птиц вниз, вразвалочку, спустился позолоченный петух и присоединился к двум этим «обманкам» среди хлама второго этажа.

Очевидно, таким образом сарваны исправляют ошибки классификации… Хм, тут есть над чем поразмыслить.

Шесть часов. – Прибыла обезьяна; большая обезьяна из семейства орангутангов. По всей вероятности, сбежала из зверинца и была поймана сарванами в лесу. Они поместили ее рядом с лиловым крестьянином, вместе с людьми… Через несколько часов опустят ниже, как статую, чучело и петуха.

Но кем могут быть эти существа, если они так ошибаются?

Эти люди, столь невежественные в том, что касается человечества? Столь отличные от нас, вероятно, столь развитые, что гербаризируют тополя, собирают камни и разводят своих собратьев из нижнего мира?

5 июля. – Вчера не смог продолжить писать: мои клапаны остановились. Пришлось израсходовать запас кислорода, но сознание я все равно потерял, оцепенев от холода в кубической ледышке. Пришел в себя только ночью – тогда-то немного и пораскинул мозгами.

Вот мои заключения.

Эта невидимая земля, служащая нам опорой, – отнюдь не остров атмосферного моря, так как тогда бы это был плавучий остров, что-то вроде блуждающего буйка. Значит, мы на некоем невидимом материке, который окружает всю Землю, пропуская свет и солнечную энергию, материке цельном, вроде тонкой и полой сферы, охватывающей Землю и ее атмосферу (на которую он и наслаивается), материке, повторюсь, цельном, но, судя по всему, снабженном отверстиями, где, вопреки законам человеческой науки, атмосферное море глубиной в 50 километров находится в свободном и прямом контакте с вакуумом, продуваемым неполноценным эфиром второй атмосферы.

Да, это может быть только мир, концентричный Земле, шарообразный материк-паром, тончайшая пленка на поверхности воздуха, – ведь утверждают же некоторые, что земная кора есть не что иное, как тонкая пленка на поверхности внутреннего пламени. Это легкий шар, окружающий планету; сила тяжести, воздействуя на все его точки одновременно, поддерживает его на одном и том же расстоянии от Земли, а центробежная сила, вызываемая земным вращением, удваивает этот эффект за счет действия в противоположном направлении. Каждая молекула невидимого материка подвергается воздействию двух противоположных сил, которые стараются остановить, заблокировать ее относительно центра Земли. Словом, невидимый мир будто бы прикован к миру видимому.

Невидимый мир! Как и те планеты, существование которых предсказала наука, и, как и они, населенный невидимым народом!

Мир очень легкий, конечно же, и тем более легкий, что он так удален от Земли… Здесь предметы в воздухе должны вести себя так же, как предметы нижнего мира ведут себя в воде. Этот край – тоже некая Земля, которой вакуум служит атмосферой, так сказать, и где воздух выступает в роли воды… Берега его омывает воздушное море… Быть может, есть всего одно такое море, всего одна дыра, пробитая в этом невидимом шаре… Ну да, конечно, все именно так и обстоит! Вот почему надвоздушные существа, так называемые сарваны, не решаются выбираться на своих летательных аппаратах за пределы Бюже – Бюже, который, очевидно, как раз и находится под этим уникальным морем, Бюже, который является дном этого их моря! Должно быть, они боятся, что заблудятся и уже не смогут вернуться на свой материк, боятся, что задохнутся за неимением вакуума, вакуума, который им так же необходим, как воздух – людям, а вода – рыбам!..

Так как эти существа изобрели нечто вроде водолазного колокола или, скорее, подводной лодки… Нет, даже не подводной: ПОДВОЗДУШНОЙ! И это подвоздушное (будем называть его так) судно позволяет им исследовать глубины своего моря и посещать его неизвестные равнины. Так они на свой манер занимаются океанографией. Быть может, ими управляет некий невидимый князь Альбер[63], и, быть может, именно он решил обзавестись миленьким музейчиком океанографии с обитателями морского дна, наподобие того, что есть в Монако!

Тот обледеневший цилиндр, который я видел, поднимаясь сюда, – всего лишь живорыбный садок, куда временно помещают выловленных животных; эта лишь одна из кают данного подвоздушного судна, которое – как и наши собственные подлодки, как и наши собственные дирижабли – формой напоминает сигару. Это его Максим видел в тумане, или, по крайней мере, то пространство, которое сей странный корабль-дирижабль занимал в тумане и которое проявлялось столь неопределенно, что сквозь него можно было разглядеть предметы, – Максим, как помнится, отнес сей факт на счет скорости!.. И опять же, именно его, это подвоздушное судно, мы видели в облаке (и по тем же причинам) в тот день, когда, как нам показалось, заметили его неподвижную тень!..

Я понял, я все понял! Оно, это судно, «заполнено вакуумом», если можно так выразиться. Вот почему оно держится в воздухе так же хорошо, как в воде – судно, заполненное воздухом! Для спуска или подъема оно снабжено «аэробалластами» вместо балластов водяных!.. Вакуум! Легче его нет ничего на свете; его вес – абсолютный ноль, тогда как воздух весит – 1,3 грамма, а водород – 0,07!.. Вакуум, который все аэронавты использовали бы вместо водорода, если бы обшивки их дирижаблей были достаточно прочными и в то же время достаточно невесомыми для того, чтобы противостоять потокам окружающего воздуха, не упраздняя за счет своего веса все подъемные преимущества вакуума!

Но это же так очевидно! Вода и воздух! Два сходных элемента, которые подчиняются одним и тем же основным принципам! Гидростатика и сестра-близнец пневматики!

Водное море и море атмосферное! Сколько раз их сравнивали!.. Кстати, ни одно, ни другое не заканчивается резко какой-то определенной поверхностью…

Вода моря продолжается в воздухе солеными испарениями, которые мы не видим; таким же образом атмосферное море продолжается в вакууме, продуваемом разреженными испарениями, которые я тоже не воспринимал… И то и другое обладает собственным лунным притяжением, а газовый океан – еще и солнечным приливом… Существуют у них и свои завихрения воздуха!.. Здесь, однако, место тех рыб, что обитают в верхних слоях океана, занимают птицы, а мы, люди, существа глубин, куда нас опускает наша тяжеловесность, мы здесь всего лишь бедные ракообразные, вынужденные убого ползать по дну!..

Атмосфера, давящая на Землю весом, которым давил бы десятиметровый слой воды, окружавшей ее со всех сторон!.. Атмосферное море, где горы являются не чем иным, как отмелями!.. Отмелями более досягаемыми для сарванов по той причине, что они находятся ближе к поверхности; и чтобы достичь их, сарваны пропускают меньше воздуха в свои аэробалласты – чем и объясняется тот факт, что им так нравится рыбачить в горах!

Именно рыбачить! Ведь они нас вылавливают, выуживают, а затем помещают в эти приемники, в эти кубы (которые должны быть прозрачными даже для сарванов), выставляя для публики в этом дворце, в этом монументальном музее, разместившемся, по всей видимости, посреди некоего крупного города, стоящего на краю моря!

А мы никогда ни о чем таком даже и не догадывались!

Введенные в заблуждение невидимостью этой вселенной, которая ничем не мешала телескопическому зрению, – вселенной, которую падающие на Землю астероиды пересекают с такой же легкостью, с какой пуля Лебеля[64] пробивает пробковую кору; вселенной, которую оставляют за собой падающие звезды, – мы и не догадывались, что где-то над нами есть мир более обширный, чем наш, мир с радиусом более чем в 50 километров и вращающийся на той же оси, что и сама Земля. Нам никогда бы и в голову не пришло, что там трудится активное и, по всей вероятности, неисчислимое население, которое думает, изобретает, производит, которое пускает в атмосферное море все более и более усовершенствованные корабли, которое (мои догадки) занимается морской разведкой, которое, наконец, достигло того, что можно лишь превозносить и приветствовать, – сооружения подвоздушного судна.

Вполне вероятно, что первый блин, как говорится, вышел у сарванов комом. Плохо управляемый новичками в этом деле, далеко унесенный ветром – словно подводным водоворотом, – полагаю, именно этот аэроскаф стал причиной знаменитого мартовского столкновения. Сперва, должно быть, он задел французский пароход, затем, чуть позднее, немецкий эсминец – или же vice versa[65]. В тот день невидимые матросы, снесенные так далеко, легко отделались, но вот аэроскаф, должно быть, получил серьезные повреждения.

По всей видимости, именно его ремонтом объясняется то, что между этим происшествием и начавшимися в Сейселе грабежами прошло немало времени.

Вместе с этой неудачей к сарванам пришли опыт и осмотрительность…

Быть может, они веками уже наблюдают за нами сквозь небо; быть может, они с жадностью и нетерпением ждали той стадии своего прогресса, когда смогли бы наконец спуститься к людям и изучить их; быть может, их подвоздушный корабль – всего лишь копия наших дирижаблей, высмотренных сарванами в их подзорные трубы… Но я так не думаю. Ошибки классификации говорят скорее о том, что они еще не обследовали землю, на которой мы живем. Я бы даже допустил, что толща воздуха является для них, как для нас – море, непрозрачной субстанцией, что их почва, которую мы не в силах увидеть, так же непроницаема для взора и что они не могут различить под ней ни воздушного океана, который ее поддерживает, ни земного дна этого океана. Я бы даже допустил, что у них вообще нет глаз. Что бы им дали глаза в этом невидимом мире? Да, глаза у них отсутствуют; и тогда все сказанное мною выше распространяется на обоняние, которое у них заменяет зрение. Да, глаза у них отсутствуют, и день и ночь влияют на их восприятие внешнего мира не сильнее, чем на наше восприятие смены суток влияет наличие или отсутствие запаха. С одной стороны, у них нет искусственного света для ночного освещения (будь у них нечто подобное, человечество давно бы их заметило, а я не видел этой ночью ни малейшего огонька), но, с другой стороны, они прекрасно ориентируются на дне своего моря, в наших самых мрачных сумерках, а это доказывает в том числе и то, что наша тьма – отнюдь не тьма для них, что для них ничто таковой не является.

А учитывая тот факт, что их злодеяния совершаются гораздо чаще ночью, можно даже утверждать, что именно ночью их органы чувств функционируют лучше, что именно ночью они в полной мере дееспособны и что тьма столь же благоприятна для их чувства направления, сколь свет благоприятен для нашего зрения. Какие же мы глупцы, бедные существа, затопленные океаном газа, мы, которые полагаем себя хозяевами Земли! Мы даже не подозреваем, что над нами существует другое, более значительное, чем наше, человечество; человечество, почти ничего о нас не знающее, и для них мы существа не более разумные, чем для нас крабы! Другое человечество, которое, судя по всему, полагает себя единственным властелином планеты! Другой народ, обитающий в другом мире, который астрономы Марса или Венеры, быть может, принимают за настоящую Землю, если только наша атмосфера не прозрачна для них и если они, напротив, не видят того, что наши зрачки различить не способны.

Разве не принимали долгое время мы сами, земные астрономы, фотосферу – ослепительную атмосферу Солнца – за саму его поверхность?

Среди нас появился подросток. Его поместили рядом с обезьяной. На наших глазах он проследовал в камеру, сам не делая никаких движений. Какая-то пожилая женщина зарыдала, протягивая к нему руки…

Меня узнал Максим Летелье. Подает издалека знаки.

Моя гипотеза относительно материка-парома объясняет, почему шум сильных взрывов слышится на земле, на расстоянии, которое кажется невероятным, феномен, который метеорологи не могут объяснить иначе, как неким «звуковым миражом», допуская «отражение звука в верхней атмосфере, на рубеже двух зон плотности и, следовательно, разной структуры». Этот рубеж вполне может быть не газообразным сводом, но сводом твердым, образованным надвоздушным миром.

Моя гипотеза могла бы облегчить и объяснение постепенного покраснения сумеречного неба.

Объяснила бы она и то, почему астероиды, которые не прилетают, следуя направлению радиуса Земли, всегда рикошетируют от чего-то такого, что до сих пор считалось атмосферной прослойкой, – рикошетируют, а потом теряются в бесконечности…

* * *

По правде сказать, эту последнюю фразу касательно астероидов герцог д’Аньес мог бы так никогда и не прочесть, так как в тот момент, когда он перешел к ней, некий инстинкт заставил его, а вместе с ним и господина Летелье отскочить от невидимой стены, прислонившись к которой они оба и стояли.

Безмолвный до сих пор, невидимый предмет произвел весьма неприятный скрежет прямо за спиной герцога д’Аньеса.

– Продолжайте! Продолжайте, прошу вас! – взмолился господин Летелье. – Это не терпит отлагательства, вы же знаете!

Но то, как оказалось, была не единственная задержка.

Во время чтения красной тетради аудитория приросла пожарными, муниципальными гвардейцами, учеными, представителями власти и особенно, к несчастью, рабочими, которые трудились в то время в подсобных помещениях Гран-Пале (на авеню д’Антен). Последние явились из чистого любопытства и ничего не поняли из дневника, первую часть которого, естественно, не слышали. Эти славные парни почему-то решили, что в невидимой громаде находятся пленники; и когда раздался скрежет, один из них, некто Вирашоль, по прозвищу Гаргантюа (полученному им вследствие огромного роста и чрезмерной полноты), объявил «бесчеловечным» факт «заточения там, внутри, людей» и, размахивая огромным ломом, все порывался пробить невидимую стенку.

Вирашоля едва удержали. Но каждый раз, как скрежет повторялся, Вирашоль вновь напоминал о себе.

Глава 13

Конец дневника

6 июля. – Доставить эти сведения тому, кто сможет нас спасти. Но как доставить? Каким способом? Бежать? Опять же – как? И потом, это означает ужасную смерть… Здесь, в наших камерах, тепло; мы дышим достаточно влажным воздухом, и наше тело подвергается тому обычному давлению в 15 500 килограммов, в котором и нуждается. Но снаружи!..

Должно быть, эти сарваны довольно умны, раз уж сумели выяснить все необходимые для нашей жизни условия и создать их…

Этим утром у нас появились новые, самые различные пансионеры. Сарваны определенно предпочитают охотиться по ночам. Вот только неясно: по тем ли причинам, что были изложены выше, или же потому, что знают – темнота делает нас более уязвимыми.

Время от времени находятся люди, которые начинают биться головой о невидимые стены, убивая себя таким образом.

Чем больше я думаю о том, что мне удалось узнать об этом мире, тем больше убеждаюсь в своей правоте. Я обнаружил и кое-что еще: полагаю, я понял, почему сарваны содержат в аэриуме так много представителей человеческого рода и так мало по сравнению с числом людей членов каждого семейства животных. Похоже, сарваны вообразили, что одежда – это масть, шерстяной покров, каждая разновидность которого указывает на принадлежность к иному роду. Это подтверждает тот факт, что здесь находится огромное количество самых разнообразных животных одного и того же вида, но с разным мехом или оперением: кроликов, уток и т. д. А это уже укладывается в разработанную мной систему: чтобы ускользнуть от Синей угрозы, необходимо одеваться наподобие одного из исчезнувших. Госпожой Летелье сарваны пренебрегли только поэтому: в грабовой аллее замка они вспомнили, что уже располагают – из класса прямоходящих и подкласса опирающихся на задние лапы – экземпляром со смуглым телом и желтой гривой, и ее оставили, вместо того чтобы забрать наряду с Максимом и похищенным где-то неподалеку теленком.

Из чего можно заключить, что все сарваны похожи друг на друга и ходят голыми.

Только что у англичанина, моего соседа, случился обморок. Его словно поместили под колпак пневматической машины, затем он мало-помалу пришел в чувство. Но стенки его камеры не покрылись инеем: стало быть, давление уменьшилось без понижения температуры. Был ли это какой-то опыт? Не думаю. Я написал «камера», хотя следовало бы – «палата для буйных помешанных». Мой сосед безумен, как и многие другие.

Как же я счастлив, если бы вы только знали! Мне показалось, что я заметил там, внизу, чье-то серое платье…

А рядом – Анри Монбардо, хотя узнал его и с трудом: он так исхудал!..

7 июля. – Еду нам по-прежнему приносят ночью, когда мы этого не видим. Ночью же убирают и в наших камерах…

По пробуждении обнаружил рядом с собой несколько морковок и воду.

Внимательно оглядев аэриум в бинокль, я обнаружил – на первом этаже продовольственного склада – кучу овощей, украденных с огородов Земли, и цистерну с кристально чистой водой, набранной в одном из родников Коломбье или, быть может, экстрагированной, капля за каплей, из атмосферного моря.

Мы похожи на помещенное в загон стадо… Ужасная, преисполненная тысяч гнусных деталей картина… Этот стеклянный дом, в котором невозможно уединиться. И потом, страх убивает стыд…

Часов в одиннадцать среди полос гумуса заметил нечто вроде небольшой пилюли, тут же исчезнувшей. Похоже, это был аэростат – больше просто нечему.

Не успел вытащить револьвер, чтобы рассмотреть как следует, как тотчас же ощутил на себе десятки умоляющих взглядов… Одни подставляли мне лица, словно мишени, другие рвали на себе рубашки, показывая то место, где находится сердце… Вот только уверены ли они, что пули моего браунинга долетят до них?

Кем же могут быть сарваны?.. Этот вопрос не дает мне покоя.

В половину четвертого снова видел, как внизу летал шар.

Дирижабль. Должно быть, он поднялся очень высоко, так как мне удалось отчетливо разглядеть его в бинокль. Что бы это значило? Неужели пятно заметили и теперь люди пытаются к нему приблизиться?

Все эти часы бездействия, проходящие под убаюкивающий шум заслонок, кажутся немыслимо долгими. Ломаю голову над тем, кто же они, эти сарваны?..

Эти существа, живущие в вакууме, где нет жидкостей, не могут иметь крови! Эти невидимые и сухие создания должны отличаться от нас, людей, столь же разительно, как обитатели какой-нибудь чрезвычайно удаленной от Земли планеты, планеты, которая, как и Земля, может обладать атмосферой… Сущность этого невидимого мира не должна иметь ничего общего с сущностью нашего центрального мира… Душа сарванов соединена с телом, сделанным отнюдь не из старой доброй материи. Они созданы из эфира, электричества или чего-то другого, судя по всему, концентрированного…

Почему бы и нет? Мы, люди, постоянно полагаем себя образцами, бриллиантами чистой воды, считаем, что стоим выше всех прочих существ на ступенях развития, думаем, что все знаем, все можем предвидеть или предположить! Но если какое-то существо сделано из воды, можем ли мы рассмотреть его в воде? А если оно создано из воздуха, разве мы разглядим его в воздухе?.. Существа цвета воды, цвета воздуха… да по сути, это ведь не что иное, как феномен мимикрии! И потом, раз уж возможно и даже вероятно существование невидимых планет, такой мир уже в силу одного этого становится более чем естественным.

Но как сарваны устроены? Какими они предстали бы перед нашими глазами, будь они видимыми, – они и их растения, животные, вся эта вселенная, которой они, судя по всему, правят? Тщетно я разглядывал гумус рассадника, пытаясь различить на нем следы их ног, – так ничего и не увидел. Ах! Как много нам, бедным людям, еще предстоит достичь, прежде чем мы сумеем подняться сюда, жить здесь и наблюдать!..

Еще и поэтому я должен предупредить людей, открыть им существование этого надвоздушного мира… А я все еще не знаю, как это сделать.

Серое платье больше не показывается… Время тянется так медленно… Что, если мы все умрем здесь и моя жертва окажется напрасной?

8 июля. – Вчера и сегодня невидимые рыбаки доставляли одних лишь животных.

Снова и снова – воздушные шары. «Воздушный шар – это буёк», – говорил Надар[66]. Никогда еще эти слова не представлялись мне столь истинными. Они, эти дирижабли, движутся к нам небольшими скачками, прыжками. Но не доказывает ли это, что аэриум был замечен?

Полдень. – Некоторые животные теперь объединены по двое; сарваны проводят эксперименты по спариванию. Они уже разбираются в половой принадлежности, но все еще путаются в породах. Так, они поместили лисицу к волку, который тут же ее загрыз. Бедные плотоядные посажены на вегетарианскую диету, и волк с удовольствием слопал эту небольшую добавку. Сильно, должно быть, удивились невидимые биологи!

Два часа. – Видел Флофло, шпица госпожи Аркедув. Судя по виду, чувствует себя весьма неплохо.

Три часа. – Это просто возмутительно! Невидимки обращаются с нами как с животными! Теперь они пытаются спарить уже и людей… Помещенные в одну камеру мужчины и женщины грустно переговариваются, хотя и заметно, что возможность хоть с кем-то поделиться своей бедой облегчает горе. К несчастью, здесь немало помешавшихся, а сарваны, похоже, не умеют распознавать безумие и те опасности, коим они подвергают тех, кто по их прихоти оказывается рядом с безумцами…

Число спариваний непрерывно растет. Судя по всему, для определения женского или мужского полов экспериментаторы исходят из того, во что именно – в платье или брюки – подопытный одет, иначе они не поместили бы Максима в одну камеру с достопочтенным кюре в сутане! Максим и священник о чем-то оживленно беседуют.

Четыре часа двадцать минут. – Сарваны поместили госпожу Фабиану Монбардо к Рафлену, ее бывшему возлюбленному!

Неслыханное совпадение!.. Несчастный Рафлен где-то потерял свой домашний халат, не то, полагаю, его приняли бы за даму. Он в одних кальсонах и такой мрачный и худосочный, что страшно даже смотреть! К спутнице он если и приближается, то лишь для того, чтобы попытаться отнять ее порцию свеклы… Анри Монбардо, который делит камеру с какой-то крестьянкой, взирает на них остекленевшим, какой бывает у пьяного, взглядом…

Я пока еще один в моей невидимой камере… О! Это серое платьице, которое я мельком видел накануне!.. Да, но, похоже, только я остался холостяком, как это представляют себе сарваны… Хотя нет – о ужас! – есть ведь еще помешавшиеся!.. И – о боже! – огромная обезьяна!..

Шесть часов вечера. – Передо мной только что промелькнуло лицо мадемуазель Сюзанны Монбардо. Заметил ее, когда искал серое платье.

9 июля. – Снова видел множество воздушных шаров, крохотных, словно дробинки. К чему бы?

Три часа пятнадцать минут. – Один из вентилей моей камеры захлюпал помедленнее. Вот-вот остановится. Опыты?

Боюсь, что да. Слышу какой-то скрежет в стене, со стороны коридора…

[Начиная с этого места и до конца красной тетради почерк Робера Коллена дрожит, колеблется, запинается и становится с каждым листком все менее четким.]

[Следующая страница испещрена неразборчивыми каракулями.]

10 июля. – То был опыт по разрежению воздуха. У меня после него вялость, почти паралич: ноги не держат, и вот уже несколько часов, как пытаюсь писа́ть, но ничего не выходит. Лишь бы хватило сил сделать то, что я должен сделать!

Волк, который сожрал лисицу, мертв – тоже, полагаю, убит. Возмездие? Справедливость?.. Его труп утащили незнамо куда.

Потратил два часа на то, чтобы написать эти семь строчек.

11 июля. – Сарваны всю ночь поднимались с Земли. Квадрат на первом этаже становится все больше и больше.

12 июля. – Схожу с ума от этого полупаралича. Кругом грязь и одиночество, чувствую тревогу и бессилие. Не могу думать ни о чем, все мысли о себе и Марии-Терезе. Одолевают тоска и нервозность. Слава богу, я захватил с собой полезные вещи: несессер, бинокль и эту благословенную тетрадь! У других же ничего нет. С какой завистью они смотрят на то, как я привожу себя в порядок, пишу, рассматриваю Землю!.. О, наша старая добрая Земля!..

13 июля. – Терзаемый невыносимым беспокойством (почему-то казалось, что за мной постоянно наблюдает какой-то невидимый стражник), провел инспекцию стенок камеры. Даже ножиком не удалось ничего, ни малейшей песчинки, отскрести; такое впечатление, что кругом – одно стекло. Легко обнаружил клапаны: два отверстия в самом низу стены – для подвода чистого воздуха, одно – вверху (для вывода воздуха испорченного); ощущается движение потоков. Саму систему не понял. Клапаны расположены внутри труб, довольно далеко; до них едва можно дотянуться кончиком пальца.

14 июля. – Сегодня – настоящее извержение аэростатов.

Один воздушный шар поднялся очень высоко; я развлекаюсь тем, что наблюдаю за его полетом в свободной полосе, расположенной в надире, благодаря чему смог рассмотреть Бюже.

Мое наблюдение прервала ночь. Пишу при свете звезд, потому что хочу разглядеть непонятные огоньки прямо под нами… Ха! Это фейерверк! 14 июля! Национальный праздник! Мы здесь, у сарванов, а наши сограждане забавляются пиротехникой!

15 июля. – У нас новые товарищи: четверо мужчин, облаченных в кожаные костюмы.

Рядом с англефорской статуей (садовника Ватто) – корзина аэростата, такелаж, чуть подсдувшаяся и местами разодранная резиновая оболочка, на которой я вижу буквы, название, наполовину скрытое складками: СИ… Вероятно, «Сильф».

Меня ничуть не удивляет ни вид этих зависших в воздухе людей, ни свободно плавающие вокруг них предметы.

Чернильное небо и его чересчур яркие звезды, опустившийся венчик воздушного моря – мне на все наплевать, в том числе и на судьбу сокамерников. И однако же, до чего она кошмарна, эта выставка мне подобных! Только теперь я понял, почему мне были всегда так отвратительны кабинеты восковых фигур, – они наводили на мысль о музее людей.

17 июля. – Среди прочих предметов эта ночь пополнила аэриум веткой акации. И эта ветка все время колышется, не переставая. Некий невидимый резец методично надрезает и раскалывает ее, проходя сквозь кору до самой сердцевины.

18 июля. – Новые воздушные шары.

Анри Монбардо перевели из камеры той крестьянки в другую, где мне его уже не видно. Так уж распорядилась судьба-злодейка, что мадемуазель Мария-Тереза остается позади общей массы людей. Никогда мне еще не было так за нее тревожно.

Думаю, я видел именно ее. Эти отливающие золотом волосы я бы не спутал ни с какими другими!

Исходя из пустых пространств между интернированными, можно без труда воспроизвести устройство аэриума, коридоров. Все очень симметрично. Я тщетно пытаюсь понять, для чего служит эта большая пустота посреди фасада, напротив моей камеры. Может, это такие же камеры, но оставленные свободными на всех этажах? Но тогда почему? Или так сделано для увеличения прочности конструкции? Но опять же – зачем? А может, это некий высокий зал, пол которого соответствует полу нижнего этажа, а потолок – потолку верхнего? Зал (или залы) совещаний?..

Сарваны возделывают почву. На том прямоугольнике гумуса, что появился на днях, они выращивают морковь (не иначе как для нас, по здравом рассуждении).

Сарваны уже не заблуждаются относительно нашей одежды.

А случилось вот что: одна умалишенная разделась. Не прошло и нескольких минут, как раздели и других. Ах, бедняжки!

До чего ж растерянные у них были лица! Потом, правда, им позволили снова одеться. Но вот вопрос – кто? Вследствие этого обезьяну перевели на этаж животных; я сам видел, как кто-то пытался сорвать с нее шкуру… Уф! Наконец-то я смог перевести дух.

Но что еще любопытнее: четырех аэронавтов «Сильфа», которые так и не скинули свои кожано-меховые одежды, тоже переместили на этаж ниже. Сарваны даже не удосужились взглянуть, снимаются ли козьи и тюленьи шкуры, – сразу же приняли их за обезьян.

20 июля. – Пишется все труднее и труднее. А ведь эта тетрадь давно уже должна была быть заполнена! Хорошо, что хотя бы главное я уже успел в нее внести.

[Ничего 21, 22, 23, 24-го. Несколько страниц заполнены вычислениями, корявыми и неумелыми набросками. Повсюду, где только можно, – слово «Мария-Тереза», везде – перечеркнутое. Затем рисунок, несомненно представляющий эту девушку.]

25 июля. – Я выяснил предназначение пустых комнат.

26 июля. – Вчера меня трясло так сильно, что я просто не мог писать, – столь ужасно было то, что мне довелось увидеть! Совсем рядом, на одной со мной высоте, лежал человек, абсолютно голый. Я видел, как на его бледной, дрожащей коже появлялся красный след от сковывавших его уз. Они хотят знать, как мы устроены. Ох! Эти внезапные порезы, неожиданные рубцы, раны, открывавшиеся то тут, то там на его теле без видимого присутствия орудия пытки!

И этот вопящий рот! И вся его кровь! Вся – до последней капли!.. Не в силах смотреть на это, я поспешил отвернуться.

И тогда я увидел, что и все остальные завороженно смотрят на это округлившимися от ужаса глазами… Но в их застывшей толпе пошевелилось нечто черное.

То был старый священник, сосед Максима, который отчаянно жестикулировал, чтобы привлечь к себе внимание…

Все взгляды обратились на него. Кюре вычерчивал в воздухе большие кресты, благословляя несчастных, и толпа пленников опустилась перед ним на колени… Наши глаза больше не отрывались от его выразительно двигавшихся уст, что произносили слова, которые мог слышать один лишь Максим…

Руки старого священника оставались простертыми, образуя крест. И он принялся крутиться вокруг собственной оси, чтобы каждый из нас мог видеть это распятие, а не обливавшегося неподалеку от меня кровью мужчину.

Максим, припавший к ногам пожилого кюре, был белее мела. И мне казалось, что я вижу его в лаборатории Мирастеля, покрытого кровью, покрытого кровью тех животных, устройство которых ему так хотелось узнать… Увы! Что мы с ними творим? Что ты сделал со своим братом, Каин?..

Этот человек, которого – живого – разделывали, словно тушу… Живого, и, стало быть, в помещении, заполненном воздухом, пригодным для дыхания!.. Значит, они облачаются в своеобразные скафандры, когда идут вивисектировать рыб в их водной среде…

Я уже не отвожу взгляда.

Сарваны не могут быть существами бо́льших, нежели мы, размеров, – параметры коридоров, высота этажей тому доказательство.

27 июля. – Как же не повезло этому бедняге! Ужасная пытка! Они продолжают. Продолжают…

Этажом ниже, в пустую камеру, находящуюся как раз под подопытным, поместили свинью. Несчастный страдает от невыносимой боли, благодаря которой сарваны обретут новые ценные познания.

У стенок моей камеры стоит немыслимый скрежет; они сбиваются в кучу, чтобы получше рассмотреть операцию…

28 июля. – Разрезы небольшие… крошечные надсечки тонких лезвий… работа тщательная, кропотливая…

В самом низу режут большого ужа… Но чей черед придет вслед за ним? Какого мужчины? Какой женщины? О боже, какой? Так и с ума сойти можно!

Похоже, сарванов заинтриговала кровь – эта кровь, которой у них нет, эта животворная жидкость, несовместимая с их анатомией. Они сливают всю собранную кровь в одну и ту же невидимую бутыль и – что интересно! – уже нашли способ, как не дать ей свертываться.

Теперь еще и нетель – белая – отдает дань науке Невидимок. Столп крови в бутыли растет. Мужчина все еще жив.

Непохоже, чтобы сарваны испытывали боль, которую испытывают люди. Змея уже вся разрезана на куски.

Итак, в их классификации змея стоит в самом низу, а птица – в самом верху. Они начали с тех, которые способны приблизиться к ним максимально и с большей легкостью.

Ну-ну! Говорил же я, что не намного они нас умнее!

30 июля. – Мужчина еще не умер. Белая нетель агонизирует. В операционной для птиц умирает летучая мышь. Это же надо – поместить летучую мышь к птицам!

31 июля. – Я не сплю – так мне страшно. Револьвер всегда под рукой.

В эту ночь, при лунном свете, от которого где-то вдали мерцало кольцо атмосферного моря, я наблюдал за уборкой останков нетели. Их направили в воздушную гавань, откуда сбросили вниз.

Бутыль с кровью чем-то напоминает ствол рубиновой колонны. В нее то и дело погружается нечто невидимое. Вот уже час они взбивают эту смесь мешалкой; пока я пишу, забрали – по всей видимости, на анализ – уже несколько пузырьков, – вижу, как во все стороны удаляется красная жидкость в сосудах различной формы.

Стало быть, для Невидимок мы – всего лишь раки. Они вылавливают нас и изучают, как мы вылавливаем и изучаем раков настоящих. Но что дальше? Мы ведь раков едим… и стоит мне подумать об омаре по-американски…

1 августа. – Сегодня…

Вот уже шестнадцать дней (с прибытия «Сильфа»), как сарванам не удается пленить людей. Либо бюжейцы вовсе больше не выходят из дому, либо сарваны уже не рискуют спускаться на самое дно своего моря.

Тот мужчина умер. Кто следующий?

Кто следующий?

2 августа. – Вскрытие трупа продолжается. Это может продлиться еще какое-то время.

3 августа. – Сегодня утром, средь бела дня, они его выбросили. Выбросили его останки прямо в море. И, под влиянием уж и не знаю какой необъяснимой мысли, возможно, какого-то суеверия, выбросили также и всю его кровь…

4 августа. – Я здесь уже месяц и ничего не могу поделать, просто сижу и гляжу на этот залитый светом мир, в коем я пленник странной ночи без мрака, пленник ослепительных сумерек.

Я, который так желал увидеть вблизи Марию-Терезу, теперь боюсь лишь одного: что увижу ее слишком близко!

Это уже какая-то ярость: они все режут, все кромсают! Ветки вздрагивают и одна за другой теряют листья, затем ломаются, делясь на тысячи отрезов. С кажущейся спонтанностью раскалываются камни. Птицы, млекопитающие и рыбы покрываются рубцами. Но людская операционная все еще пуста.

Но нет – уже не пуста! Волей Провидения, коему я безмерно благодарен, это не Мария-Тереза, но я не желаю больше туда смотреть.

6 августа. – Скончался Рафлен, которого чуть раньше перевели в отдельную камеру. Я уверен, что он умер во время испытания сжатым воздухом. Воистину крепки наши грудные клетки, раз уж способны выдерживать внутреннее давление, которое не уравновешивает давление снаружи.

И потом, как, черт возьми, им удается избегать оседания пара на наших переборках, который должен там скапливаться точно так же, как запотевают окна в теплой комнате, когда на улице холодно?.. Загадка.

7 августа. – Труп Рафлена исчез, но я не видел, чтобы его сбрасывали в море. Умерли также три женщины и один мужчина (мой сосед-англичанин), от чего – не знаю. Видел, как скинули тела англичанина и двух женщин. Но где еще одно?

8 августа. – Нет сомнений: трупы их не интересуют. Их привлекают только живые. Умерших выбрасывают вместе с одеждой, больше о ней не беспокоясь. Что они делают со скотиной, когда та дохнет, я не знаю. Живые животные сюда по-прежнему поступают. Но куда чаще – люди.

10 августа. – Ничего нового, все те же ужасы.

11 августа. – Событие: впервые пленник был опущен на Землю. И это Максим! Но с какой целью? Когда его схватили, выглядел он словно смертник перед казнью… Головокружительное погружение, да еще в такую рань!..

Восемь часов вечера. – Максим не вернулся. Одна женщина смеется не переставая…

12 августа. – Максима все еще нет. И однако же, ночью невидимые рыбаки доставили животных. А так как я уверен, что у них есть только одно подвоздушное судно, только один аэроскаф, значит этот аэроскаф возвратился без Максима.

Но если сарваны его оставили, то лишь потому, что он превратился в один из тех трупов, до которых им нет дела. Максим мертв! Но что произошло?

13 августа. – Этим утром – ни животных, ни камней, ни растений, ни людей. Такого еще не было. В чем же дело?

Выбери случай меня вместо Максима, уж я бы нашел способ передать кому-нибудь тетрадь. Пусть даже ее обнаружили бы лишь на моем бездыханном теле…

Одиннадцать часов. – Нам дали меньше воды, чем обычно, и салату недоставало свежести.

Два часа. – Как же они меня достали, эти сарваны! Они еще не знают, на что я способен… Знали бы они, какую злую шутку я намерен с ними сыграть… Я…

[Эти три последние строчки, написанные нетвердым почерком, вычеркнуты, но не вымараны, так что их еще возможно восстановить. За ними следуют другие, на сей раз зачеркнутые так, что ничего уже не разобрать. Следующие семь листов вырваны. Затем пятнадцать строк заштрихованы, поэтому с 13-го по 24-е число – ничего. И вот наконец следующее.]

24 августа. – Я пережил все те пытки, о которых писал выше. В течение десяти дней надо мной проводили самые жестокие опыты. Не извлекая меня из камеры, меня подвергали воздействию повышенного и пониженного давления, всех смесей газа. Надышавшись перенасыщенным кислородом и азотом воздухом, я впадал то в безудержное возбуждение, то в полную прострацию. Меня пичкали окисью азота, я в этом уверен: целый час я только и мог, что смеяться, как та женщина парой недель ранее. Помню, в какой-то момент я хотел пробить дыру в моей тюрьме, но вылетевшая из револьвера пуля расплющилась о невидимую стену… затем пытался застопорить вентили при помощи ножа. И нож, и револьвер у меня отобрали. Скрежет не прекращался ни на минуту… Ну наконец-то он закончился, и мне сразу стало легче!.. К счастью! Не то меня выбросили бы в море без тетради… Овощи, что нам дают, насквозь прогнившие, у воды какой-то неприятный запах, да и уровень ее в цистерне понижается.

Сопоставив данные факты с тем, что с 12-го числа к нам не поступило ни одного нового пленника, несложно сделать вывод, что аэроскаф сарванов где-то потерпел крушение.

Лучшего объяснения не нахожу.

25 августа. – Я спрашиваю себя, уж не галлюцинация ли это, вызванная каким-то не замеченным мною новым опытом: внизу, напротив фасада аэриума и на высоте первого этажа, один-одинешенек в пространстве и неподвижный, словно статуя, стоит Рафлен!.. Покойный Рафлен, умерший у меня на глазах!.. Но что это за женщина выходит на негнущихся ногах из рассадника и направляется к Рафлену?..

О! Это одна из тех, которые умерли примерно в то же время, что и он… Теперь и она стоит неподвижно рядом с ним…

И – это может быть только иллюзией, да-да! – все эти окоченевшие, застывшие животные, что вереницей выходят из того же места и встают неподалеку от пары, ужасной человеческой пары!.. Где же бинокль?.. Нет, это не мираж, что бывает при горячке. Это чучела, набитые уж и не знаю чем невидимым. Сарваны изготовили чучела каждого земного образца! Где-то в подземельях аэриума есть мастерская таксидермии!..

[26, 27, 28 и 29-го числа Робер Коллен воздержался от передачи своих впечатлений в красной тетради.]

30 августа. – За последние четыре дня мой рассудок значительно помутился. Я уже с трудом держу карандаш. Если я хочу, чтобы изложенные мною мысли выглядели здравыми и послужили благому делу, нужно решаться.

Вода стала получше, но она уже другая. Должно быть, сарваны добывают ее где-то еще. Овощи теперь довольно свежие, потому что они начали собирать те, что выросли на их собственных плантациях.

Многие из людских камер пустуют.

Аэриум при всей своей мерзости не сравнится с тем зловещим музеем, что расположен напротив (как знать, быть может, с другой стороны улицы?), этим мрачным музеем воздушной океанографии, пристройкой к которому является наш институт. С его невидимыми витринами и мумиями, он похож скорее на салон восковых фигур! Проживи я тысячу лет, всю жизнь смотрел бы на чучела этих мужчины и женщины.

31 августа. – Важно, чтобы мой дневник, который теперь содержит все необходимые сведения, безотлагательно дошел до господина Летелье или кого-то другого, способного извлечь из него пользу. Если меня вивисектируют или препарируют, если я останусь или умру от удушья прежде, чем смогу принять меры предосторожности, тетрадь будет утеряна. Но если я скончаюсь в камере, спрятав дневник под одеждой, меня так, в одежде, вниз и сбросят. Лишь таким способом я могу быть полезен Марии-Терезе. Ножей больше нет, заблокировать клапаны нечем. Придется заткнуть их собою.

1 сентября. – Я трусливо колебался всю ночь. Еще бы! Я ведь оставляю здесь Марию-Терезу! Оставляю навсегда!..

И потом, такая ужасная смерть… А впереди еще полет через вакуум, который деформирует мое бедное тело… а затем – падение, о котором невозможно думать без содрогания…

Боюсь даже представить, каким будет мой труп…

Мария-Тереза! Если бы я мог еще хоть разок увидеть ваши золотистые волосы или подол вашего серого платья!..

Но я уже давно не видел здесь тех, кого знаю. Их вновь перевели за людскую стену. Марию-Терезу я больше не увижу.

2 сентября. – Я спрячу тетрадь под рубашку, как следует перетянутую поясом…

Шесть часов вечера. – Было слишком много скрипа и скрежета. Я боялся, как бы меня не выследили, не остановили, не лишили возможности продолжить начатое.

Иней сразу же станет заметен, так как теплый воздух перестанет поступать. Лишь бы сарваны…

4 сентября. – Скрежет прекратился. Чучела внизу раскачиваются и крутятся, – очевидно, ими кто-то управляет, быть может даже на расстоянии, так как сарваны, похоже, покинули аэриум. Несчастные, которых мучили сотней самых различных способов, получили небольшую передышку.

Наши палачи толпой направились к галерее напротив. Самое время. Сейчас закупорю входные отверстия вентилей чем-нибудь из одежды и надавлю всем телом.

Прощальных слов не пишу, время подгоняет, да и не хочу расчувствоваться.

Тетрадь спрячу на груди.

Глава 14

Разбившийся корабль сарванов

– Господа!.. Сограждане!.. Друзья мои!.. Подождите, прошу вас!.. – вскричал господин Летелье.

Он бросился к рабочим, которые внезапно разорвали круг. Вирашоль, по прозвищу Гаргантюа, суетившийся больше всех, выдвинулся вперед во главе группы сотоварищей, поигрывая ломом, словно тамбурмажорским жезлом.

– Довольно болтовни, астролог! – сказал он. – Мне лично понятно одно: здесь братишки, которых пора выручать. Вон как скребутся!.. Подсобите-ка, парни! Нужно вскрыть эту штуковину!

– Остановитесь! Ради вашей же безопасности, остановитесь! Или я сию же минуту прикажу выставить вас отсюда! И выслушайте меня. Если я оставил вас здесь, вместо того чтобы попросить солдат сопроводить вас на стройку, то лишь потому, что ваши профессиональные навыки могут нам пригодиться. Но я требую от вас жесткой дисциплины. При первом же эксцессе вы покинете помещение! Необходимо, чтобы вы беспрекословно слушались находящихся здесь ученых и офицеров, а они должны также подчиняться мне. А теперь слушайте. Подойдите, гвардейцы и пожарные, и забудьте вы, черт побери, про этот скрежет!..

Астроном заговорил быстрее:

– Господа, вы должны быть признательны за то, что я ознакомил вас с дневником господина Коллена, прежде чем мы приступим к вскрытию этого невидимого предмета. Благодаря моему покойному секретарю, который столь искусно вывел из известного неизвестное, мы теперь знаем, с каким устройством имеем дело. Речь идет не о какой-то звездной машине, как об этом твердит молва, но о некоем аппарате, упавшем с невидимой Земли, которая находится над нашей и является частью нашей планеты; это не ураноскаф, не эфироскаф, а всего лишь аэроскаф. Это подвоздушное судно, летавшее в атмосфере точно так же, как наши подводные лодки плавают в океанах; и это лишь усиливает столь часто подмечаемое сходство не только между воздушной и морской навигацией, но и между воздухом и водой, самыми доступными видами газа и жидкости.

Это судно снарядил неизвестный, невидимый, надвоздушный народ. Вне всякого сомнения, на борту его находится невидимый экипаж. К тому же мы знаем, что оно было снаряжено для разведочных работ на подвоздушных глубинах (иными словами: на нашей земле) с целью научных исследований, сходных с «океанографией».

Если вы сравните эту деятельность с исследованиями его светлейшего высочества князя Монако, то вместе со мной придете к выводу, что это судно, форма которого больше напоминает наши подлодки, нежели наши дирижабли, является невидимой и подводной «Княгиней Алисой», исследовательским судном, предназначенным для рыбной ловли на морском дне, «Княгиней Алисой» и «Наутилусом» одновременно. Мы не располагаем ничем подобным…

– Простите, мсье! – живо возразил внимательно его слушавший капитан сторожевого корабля. – У нас есть субмарина для ловли морских губок. Изобретена одним священником. Прекрасно функционирует.

– Значит, сарваны не такие уж и оригинальные, как я полагал, новаторы, – сказал господин Летелье. – Однако им не откажешь в уме и изобретательности, так как, принимая во внимание специфичную легкость их структурной субстанции, для того чтобы опуститься на дно атмосферы, на пятьдесят километров ниже уровня их моря, им пришлось преодолеть определенные трудности. Представьте себе людей, желающих совершить погружение на дно океана на глубину в пятьдесят тысяч метров! Сарванам стоило стольких же трудов спуститься к нам, скольких нам стоило бы подняться к ним… Материя их воздушного судна должна отличаться от их тела примерно так же, как свинец отличается от нашей плоти…

Несчастные к тому же поплатились за свою смелость. Рядом с нами сейчас – жертвы науки, так как – слушайте внимательно, господа: это крайне важно для успеха тех работ, которые нам предстоит совершить! – предположение господина Робера Коллена верно на все сто: мы присутствуем при эпилоге драмы, подобной тем, какие случились с «Лютеном», «Фарфаде» и «Плювуазом», – все мы их помним, как и то, в какую печаль они повергли французский морской флот.

Во время погружения, совершенного этим аэроскафом, этой воздушной субмариной, 12 августа, в ее системе произошел некий сбой, и произошел он, когда она еще находилась в самых верхних слоях океанской атмосферы. Начиная с того дня она медленно погружалась и, немного сносимая в сторону дувшим до среды юго-восточным ветром, по истечении трех недель непрерывного погружения наконец обрушилась на Париж. Это кораблекрушение можно было бы назвать ужасным, не будь потерпевшие его существа жесточайшими врагами человечества. Вы слышите, мсье Вирашоль?

Есть все основания полагать, что некоторые из невидимых матросов все еще живы. Этот скрежет свидетельствует об их активности. Как экипаж «Лютена» или «Фарфаде» прожил долгие часы на дне моря благодаря запасам воздуха, так и экипаж аэроскафа выжил на дне воздушного океана благодаря запасам вакуума, которые, судя по всему, неисчерпаемы, так как израсходовать их при дыхании невозможно; к тому же, по моему мнению, у сарванов нет легких, как нет у них и сердца.

Да, основываясь на наблюдениях господина Коллена, я утверждаю, что это было кораблекрушение. И это важнейший момент, господа, потому что в таком случае мы можем не опасаться того, что этот спуск аэроскафа – некая хитрость, задуманная сарванами против нас. На данный момент именно мы хозяева положения. И мы можем действовать, но с предельной осторожностью.

Внутри – существа вакуума, которые еще не мертвы. Стало быть, вакуум внутри сохранился; воздух – проникновение которого и вызвало этот спуск – еще отнюдь не все там заполнил. С этим у нас будут проблемы, не говоря о том, что эта субстанция такая твердая, что… Ладно: чтобы облегчить нашу задачу и понимание проблемы, так и быть, предположим, что перед нами – нечто, затонувшее на дне моря. (Так как с телами, погрузившимися в воздух, можно действовать так же, как и с телами, погрузившимися в воду, и как раз здесь все соответствия сохраняются.) Да, и остерегайтесь шуток, которые может сыграть с вами невидимость этого предмета. То, что сейчас происходит здесь, является полной противоположностью ситуации, описанной в красной тетради: в невидимом мире люди прекрасно видны, а этот предмет совершенно невидим в мире зримом.

Так что наберитесь терпения, мсье Вирашоль, и будьте благоразумны! Не думаю, что нам следует рисковать нашей прекрасной жизнью для того, чтобы извлечь из этой штуковины двух или трех злодеев, которые умрут, как только окажутся на воздухе. Хотя о чем это я? Вам этого все равно не понять! Они – как рыбы, мсье Вирашоль, как рыбы! Поняли?.. А теперь извольте следовать моим инструкциям.

Здесь начинается эпопея со вскрытием аэроскафа.

Под руководством господина Летелье, которому помогал герцог д’Аньес, каждый постарался как можно лучше ухватиться за невидимую штуковину. Господин д’Аньес скрупулезно записывал все открытия господина Летелье. Принесли лестницы, которые тут же были прислонены к незримому корпусу судна.

Лестницы, словно по волшебству, замерли в неустойчивом равновесии. Залезавшие на них выглядели сказочными акробатами, будто бы отменившими силу тяготения. Поднявшись на пять метров от земли, они становились прямо на пустоту, затем с тысячью предосторожностей, словно неискушенные боги, продвигались к середине пространства. Некоторые шли выпрямившись, и стоявшим внизу были видны их подошвы, но большинство предпочитали переползать с одного места на другое на четвереньках. Все удивлялись тому, сколь неуверенно они держатся на этой цельной и прочной платформе, но проблема возникала исключительно из-за невидимости опоры.

Аэроскаф точнейшим образом измерили. Высота его составляла 5 метров 8 сантиметров, длина – 40 метров 10 сантиметров. На ощупь поверхность казалась гладкой (причем одни сравнивали ее с мрамором, другие – со сталью либо стеклом), без каких-либо швов, заклепок или болтов, словно корпус судна целиком был вырезан из колоссального куска некоей невидимой материи.

В чудовищном столкновении на перекрестке улицы Людовика Великого его лишь слегка помяло. По бокам, как было установлено, шли два ряда каких-то вогнутых кругов, похожих на тарелки для супа. Господин Монбардо заявил, что это боковые иллюминаторы, и всех напугал, предположив, что из этих окошек на них сейчас, гримасничая и страшно скрежеща зубами, смотрят сарваны.

Господин Летелье сказал ему, что только так – царапая обшивку – сарваны и могли дать о себе знать, учитывая то, что они находятся в вакууме. В ту же секунду на горизонтальной крыше аэроскафа были обнаружены пять едва выступающих дисков, расположенных посередине один за другим.

Средний насчитывал 4 метра в диаметре, остальные – всего 50 сантиметров. Все по очереди их ощупали и сошлись во мнении, что это, должно быть, крышки люков.

Тем временем другая державшаяся в сторонке оживленная группа пыталась сдвоить лестницы, соединяя их концами. Причиной этого был невидимый винт корабля. Его ось находилась в 2,5 метра от земли. Кто-то без особого труда бесшумно крутил его рукой, словно доказывая тот факт, что колесные механизмы функционируют и в вакууме.

Этот винт немало удивил герцога д’Аньеса. Короткий и широкий, искусно закрученный, со множеством лопастей, подвижный, похожий на обломок искореженного штопора, – словом, то был восхитительно усовершенствованный винт Архимеда. Это и была та сирена, что пела свою нежную и мрачную песню в ночи, полной ужаса и тревоги, тот вентилятор, что вместе с ветром, поднятым пролетавшим аэроскафом, заставлял трепетать деревья и крутиться вокруг собственной оси флюгер Мирастеля, когда подвоздушное судно выписывало свои спирали, подлетая к замку.

Ученые один за другим подходили потрогать несравненный пропеллер; кончилось все тем, что один из них – господин Мартен Дюбуа из Института Франции – получил сильную затрещину одной из лопастей, когда кто-то из его коллег в очередной раз крутанул винт. После этого происшествия господин Летелье решил уменьшить, насколько это было возможно, доставляемые невидимостью неудобства. С этой целью он приказал временно опоясать корпус судна тросами, при помощи которых летательный аппарат переносили. Вскоре перед всеми предстал необычайный остов, немного походивший на скелет кита с ребрами и выпуклой грудной клеткой. Вокруг винта установили шесты.

Затем, к величайшему удовлетворению Гаргантюа, принялись за люки. Было жарко; рабочие обнажили торсы.

– По-тихому, не спеша! – ворчал Вирашоль. – Он сказал, что это похоже на «Лютен». У меня там дружбан был старшим матросом.

Он даже не мог себе представить, что, если бы в аэроскафе находились «дружбаны», он бы их видел через эту ультрапрозрачную оболочку столь же отчетливо, как свое, уже заранее мокрое от пота, толстое пантагрюэлевское брюхо.

Ломами вскрыть люки не удалось. По субстанции, которая расплющила пулю Робера Коллена и выдержала атаку двух двигавшихся навстречу друг другу автомобильных потоков, застучали мотыги – и тут же притупились. Странное чувство охватило зрителей: через несколько минут им предстояло увидеть сарванов! Вот-вот разрешится последняя загадка; вот-вот с чудовищной Ириды[67] спадет последний покров!

Но люки никак не желали открываться, и откупорить их было непросто еще и потому, что господин Летелье из опасения действия вакуума в случае внезапной перфорации запретил подходить к ним ближе чем на метр.

При работах в подсобных помещениях Гран-Пале использовалась паровая лебедка – доставили и ее. Но, прицепленная к крышке кормы, она приподняла весь аэроскаф целиком, несмотря на противовес сотни повисших на тросах мужчин. Давление вакуума изнутри было столь велико, что крышки как будто приклеились к невидимой обшивке. Словом, то был один из вариантов тех добрых старых магдебургских полушарий[68], о которых каждый школьник хранит самые нежные воспоминания.

Лебедку убрали. Господин Летелье поднялся на аэроскаф, чтобы вновь ощупать неподдающиеся люки. За ним последовала многочисленная свита. И вот что тогда случилось с Вирашолем.

Возмущенный в своем простосердечном человеколюбии медлительностью «спасательной операции», он подбил товарищей на претворение в жизнь пагубного плана. Распознав, что скрежет идет из нижней передней части подвоздушного судна, он решил нанести удар прямо туда и сделать пробоину в корпусе, чтобы «дать потерпевшим кораблекрушение воздуху»!

Пока люки отвлекали внимание, Вирашоль точно определил то место, откуда доносился скрежет: прямо под последним «люком» со стороны носовой части. Затем он попытался мелом начертить круг на невидимом аэроскафе, чтобы удары лома всегда попадали в одно и то же место. Но мел не оставил никаких отметин ни на «люке», ни на корпусе. Тогда Вирашоль сложил свой складной метр в пятиугольник и попросил товарища удерживать его в нужном месте, между двумя тросами.

Большой остроконечный лом Вирашоля-Гаргантюа поддерживали восемь человек. Ритмично раскачав лом, они подвели его прямо к центру пятиугольника и ударили. Таран отскочил… Удары повторялись с регулярностью маятника и звоном колокола.

Астроном все понял уже после первого.

– Прекратите! – скомандовал он с платформы. – Перестаньте немедленно! Это безумие! Вакуум! Вакуум…

– Ну же, смелее! – пыхтел, кряхтел и хрипел Гаргантюа. – Давайте, парни, пошевеливайтесь!

Он стоял впереди остальных и – вспотевший, раскрасневшийся, издающий дикие звуки – толкал лом всем своим феноменальным весом.

– Прекратите! – умолял господин Летелье, торопливо спускаясь вниз. – Вы же себе…

Но было слишком поздно.

Послышался необычайный короткий, резкий оглушительный свист, сопровождавшийся глухим, слабым шипением и пронзительным криком. Вирашоль выронил бур и теперь отчаянно махал руками, буквально приклеившись к аэроскафу. Тщетно он упирался, тщетно обезумевшие товарищи тянули его назад – не в силах оторваться от невидимого корпуса, бедняга в испуге смотрел на свой огромный живот, на котором вдруг образовался багровый нарост.

Вокруг несчастного собралась толпа. Господин Летелье поспешил всех урезонить:

– Не тяните, это ничего не даст.

– Его держат сарваны! – сказал кто-то.

– Да нет, – резко ответил астроном. – Это вакуум, и ничто иное.

Рабочие принялись объяснять:

– Внезапно лом выскользнул у нас из рук, словно хотел слинять… Что-то свистнуло – и Гаргантюа потянуло вслед за ломом!

Действительно, каждый мог видеть толстый железный лом внутри корабля. Поддерживаемый некоей невидимой силой, он, казалось, в любую секунду готов был упасть. Как только он пробил дыру в боку аэроскафа, вакуум с жадностью его всосал, или, если хотите, входящий воздух потянул его за собой, затем засосал Гаргантюа, который теперь затыкал своим животом проделанную пробоину.

Его эластичную плоть притянула к себе огромная присоска; апоплексический аппендикс вытянулся, раздулся и кровоточил. Казалось, еще немного – и Вирашоля всего затащит в эту небольшую дыру… Потерявший голову Вирашоль выхватил нож; он скорее предпочел бы отрезать себе кусок пуза, нежели исчезнуть через минуту в гигантском хоботке искусственного осьминога…

Господин Летелье не позволил ему себя покалечить.

– Нужно всего-навсего впустить воздух в эту пустую камеру.

Новый таран уже стучал по звонкому корпусу. Вооружившиеся им парни обвязались тросами, которые держали пятьдесят пожарных.

Второй лом повторил судьбу первого, но никого из людей в дыру не затянуло, несмотря на то что поток воздуха свистел, словно терпящий бедствие пароход.

Вирашоль смог высвободиться, но тут же потерял сознание, и его унесли. Скрежет прекратился.

– Умерли! – шепнул господин Летелье на ухо герцогу д’Аньесу. – Невидимые матросы умерли, утонув в воздухе.

– Стало быть, вакуума в аэроскафе больше нет?

– Напротив! Мы впустили воздух лишь в один отсек: свист длился недостаточно долго, для того чтобы мы могли утверждать противное. Черт возьми! В конечном счете я просто-напросто выломаю эти люки. Вакуум нам в этом поможет. Так мы, конечно, повредим корпус, но что тут поделаешь… Хотя я бы предпочел их открыть…

Встав вокруг кормового люка, шестеро атлетического сложения рабочих синхронно подняли шесть двадцатикилограммовых молотов с длинными рукоятками и принялись наносить звучные удары по воздуху, словно выковывая невидимый колокол.

Пока они ковали, герцог д’Аньес отвел господина Летелье в сторону:

– Возможно, я покажусь вам глупцом… Но – невидимость?.. Я все еще не понимаю, и многие другие – тоже, только не решаются в этом признаться… Тогда как Робер Коллен, похоже, находил вполне естественным, что могут существовать невидимые миры, невидимые существа…

Господин Летелье ответил:

– Люди издревле допускали, что где-то могут быть невидимые тела. Языческие боги исчезали на глазах у смертных; олимпийцам приписывали способность к аоразии, которая есть не что иное, как невидимость. Одна древняя легенда, изложенная Лафонтеном в поэме «Царь Кандавл», повествует о Гигесе, пастухе, который стал царем благодаря кольцу, сделавшему его невидимым. Я помню также о некоем тюрбане из «Тысячи и одной ночи», который достаточно было надеть на голову, чтобы исчезнуть…

– Мифология! Сказка! Литература!

– Разумеется. Но разве не окружены мы невидимыми вещами? Реальными, но невидимыми? Энергия, звук, запах, воздух, который вокруг нас, ветер, о невидимости которого вы и сами прекрасно осведомлены, раз используете на своем аэроплане специальное приспособление, делающее его видимым!.. Вот невидимые вещи, которые вам отлично знакомы! Одного этого уже довольно, чтобы перестать считать безрассудным предположение о невидимых мирах, которые только из таких материй и состоят…

– Хорошо, но это материи, но отнюдь не живые существа…

– Если подумать: что есть живое существо? Не будем ходить далеко: что есть человек? Душа и тело. Прекрасно. Но душа – она-то всегда невидима; вы ведь никогда не замечали, чтобы душа прогуливалась сама по себе, не так ли? Хорошо. Что до тела, бог ты мой, тело – это всего лишь некая сумма физических возможностей, не более и не менее достойных уважения, чем какая-то часть атмосферы; и я не понимаю, как можно кому-то отказывать в какой-либо способности, признавая ее за другим, пусть даже эта способность незрима… Так как… Так как не будем забывать, что невидимым мы называем то, что не воздействует на нашу сетчатку. Тело может быть невидимым точно так же, как оно может не иметь запаха или вкуса, что мы с легкостью допускаем. Считаете ли вы чудом, что не слышите, как по небу пробегают тучи? Тогда почему вы удивлены, что не видите, как по нему передвигаются сарваны? Почему вы, признавая неосязаемую субстанцию, нехотя и с удивлением допускаете существование вещей невидимых? Синяя угроза вызывает такое удивление потому, что все эти недавно открытые невидимые тела – твердые, а также потому, что невидимость и твердость – это два качества материи, которые не сосуществуют в обычных для нас условиях. Однако же! Однако же еще до нашего первого контакта с невидимым миром нам уже доводилось быть свидетелями наличия двух этих качеств в одном и том же предмете. Твердое, быстро движущееся тело становится невидимым; примеры: летящий метательный снаряд, вертящийся винт. И другой, совершенно отличный пример твердого невидимого тела: ваза бесцветного хрусталя, погруженная в чистую воду, обладающую теми же свойствами рефракции. Повторюсь: бесцветного. Но бесцветная вещь уже невидима, и вы, вероятно, не раз восхищались стеклами столь бесцветными, столь прозрачными, что окна, в которые они вставлены, всегда кажутся открытыми настежь. Тем не менее заметьте, прошу вас, что из тех субстанций, о которых мы говорим, по крайней мере некоторые являются столь же важными во вселенной, как и наша подверженная тлению плоть.

– Не важно! – возразил герцог д’Аньес. – Люди все равно инстинктивно пытаются отрицать реальность невидимого.

– Ну да, потому что зрение из всех наших чувств имеет самую широкую область применения, это чувство, которое мы сами полагаем основным, и именно поэтому вы оспариваете существование вещей, которые оно не воспринимает. Но представьте существо, наделенное всего одним-единственным чувством, обонянием к примеру (подобное существо – отнюдь не абсурдно; таких созданий множество), и подумайте тогда о той огромной массе вещей, существование которых оно отрицает! В их число входит все, что не пахнет! Этот слепец станет опровергать существование всех тех видимых предметов, которые не имеют запаха!..

Мы – такие же, как он. По отношению к аэроскафу, сарванам и подвоздушному миру мы слепцы.

С самого начала истории человечества мы играли с сарванами в ужасные жмурки, и повязку на глазах носили именно мы! (Это, кстати, не единственные невидимые враги, которые окружают нас с давних пор. Подумайте об угарном газе, этом злодее, этом сообщнике отравителей, и прочих подобных субстанциях!) Повторюсь: мы слепцы по отношению к сарванам, так как до сих пор воспринимали их лишь благодаря органам слуха и обоняния. Для госпожи Аркедув, которая ничего не видит, они точно такие же, как и другие существа, потому что им недостает того качества, которое она неспособна воспринимать. Прикоснись она к аэроскафу – и ее впечатление от этого прикосновения будет таким же, как если бы речь шла о каком-нибудь видимом судне, если только ее необыкновенно чуткое осязание не предупредит ее, что этот предмет обладает неким особенным свойством, которое для людей зрячих претворяется в невидимость. Для слепцов невидимости не существует. Человек слепой от рождения, полагаю, даже не смог бы понять, что это такое, как не понял бы разницы между металлом аэроскафа и земным материалом. Так что удивляйтесь, мсье, удивляйтесь исключению, которое многим неизбежно кажется общим правилом, навязанным их собственным рассудком! Хотите освободиться от чар невидимого? Нет ничего проще: закройте глаза!

– Риторика, мсье! Риторика чистой воды! К тому же согласитесь: те предметы, которые вы перечисляли как невидимые, являются таковыми лишь иногда, при определенных условиях. Метательный снаряд будет таковым лишь в полете, винт – в процессе вращения, а ваза – в воде. Что до субстанций невидимых всегда, то это газы, неосязаемые и далеко не…

– Кто вам сказал, что не существует осязаемых газов?

– Это уже не будут газы – по определению. Воздух становится осязаемым, лишь когда он конденсирован под высоким давлением, когда он превращается из газа в жидкость…

– Браво, молодой человек! Но ведь сама эта жидкость, этот бывший газ, может стать куском льда; скажите-ка, почему этот газ – ставший таким образом веществом твердым – неизбежно должен терять свое свойство невидимости? Все дело в показателе рефракции. Песок, мсье, песок, который в некотором роде является лишь видом твердой жидкости, непрозрачный песок, – разве не становится он прозрачным, когда его превращают в кристалл? Почему бы тогда и невидимому газу не остаться невидимым в другом состоянии? В данном случае остаться неизменным проще, чем обрести новое свойство, не так ли?

– Согласен. Но невидимые миры, на которые намекал Коллен Робер?..

– Вы ведь помните, что планеты, в том числе Земля, описывают вокруг Солнца не круг, центром которого и было бы Солнце, но эллипс, в котором Солнце занимает лишь один из двух центров. Но что тогда во втором центре? В этом втором центре, если можно так выразиться, где ничего не видно, обязательно должно находиться нечто достаточно мощное для того, чтобы уравновешивать действие Солнца и заставлять планеты двигаться не по круглой, а по эллиптической орбите… Есть те, кто утверждает, что во вторых центрах планетарных эллипсов располагаются другие солнца, невидимые для человеческого глаза. Почитайте книгу Жана Сарьера: Солнце и другое, невидимое солнце, реальные центры эллипса, равные источники энергии, соединенные в бескрайнем пространстве… увлекают Землю за собой… Другая звезда, быть может, излучая холодное сияние, прольет человеку свет на невидимых существ. Мир такой же структуры, как и тот, верхний, что окружает нас! Существа, похожие на сарванов! Взгляд их не улавливает; они наделены абсолютной прозрачностью; свет проходит сквозь них.

– Мы безрассудно полагаемся на свидетельства нашего зрения, – сказал герцог д’Аньес. – Сперва принимали жертв за похитителей (вспомните летающих людей), потом пленников – за тюрьму (не забывайте о квадратном пятне!).

– А еще была необъяснимая порхающая рыба, которая на самом деле билась об пол невидимого сосуда!

– Ха! Да они…

Господин д’Аньес вынужден был прерваться, чтобы заткнуть ладонями уши. Резкий свист, сопровождаемый внезапными порывами ветра, вдруг пришел на смену ударам молотов: невидимая крышка люка наконец-то не выдержала постоянного напора и веса воздуха. Она в мгновение ока влетела внутрь корабля. Послышался шум предметов, которые она разбивала, пролетая по аэроскафу; и когда на днище его вдруг образовалась дыра, стало ясно, что она пробила его насквозь, до самого трюма, действуя наподобие ядра, выпущенного из пневматического орудия.

Чтобы их не затянуло внутрь, шестеро кузнецов попадали на животы, образовав вокруг дыры сияющую человеческую звезду. Один из них, тот, кто ближе всех находился к люку и, вцепившись в него, попытался заглянуть внутрь, проворно распрямился и прокричал:

– Что-то задело меня, стремительно вылетев отсюда, сразу же после свиста! Прошло буквально…

Но не успел он выразить свое удивление, как высоко вверху послышался шум разбиваемого стекла… В ожидании падения невидимого тела все вскинули головы… В следующую секунду на присутствующих пролился град осколков, и только. Крыша Гран-Пале непостижимым образом и по непонятной причине треснула.

– Ну вот! Это было тело одного из матросов! – объяснил господин Летелье. – Как мы и думали, они очень легкие! Как только внутрь поступил воздух, установилось равновесие, и это тело с громадной силой, словно пробка, взлетело на поверхность воздуха, точно так, как поднимаются на поверхность моря наши тела… Что ж, одного мы уже потеряли. Постараемся сохранить других, тех, что скрежетали впереди…

И он подумал: «Это не люди, такого быть не может. Такие невесомые! Без сердца! Без легких! Это не могут быть люди, даже более совершенные! Трансформизм тоже имеет границы… Но тогда – кто они?»

Его воображение рисовало устрашающих и невероятных созданий, к жутким воспоминаниям примешивалась мысль о Марии-Терезе, и по мере того, как приближалась разгадка, астроном содрогался все чаще и чаще.

В невидимую брешь протиснулся один из курсантов старшего курса военно-морского училища, мсье Риго. Он спустился в аэроскаф со всеми возможными мерами предосторожности. Громким голосом он рассказывал о форме всего, что попадалось ему под руки. Каким-то чудесным образом он расхаживал взад и вперед по воздуху. Изнутри доносились осторожные шаги, постукивание пальцев по переборкам. Его голос звучал все приглушеннее. Он поднимался и снова опускался, огибал углы, судя по всему, открывал двери и люки, ползал по невидимым проходам и ходил по узким коридорам, поворачивая то вправо, то влево. Уже не было слышно ни что он говорит, ни где ходит, ни как стучит. Он продолжал исследовать фантастичный лабиринт и внезапно побледнел и принялся делать испуганные жесты. Он заблудился. Он находился всего в нескольких метрах от наблюдателей, до него можно было добраться в два прыжка, и однако же он оказался пленником некоей запутанной тюрьмы… Пожарные, держась за руки, протянули по лабиринту, вплоть до господина Риго, живую цепочку. Он вышел оттуда, чтобы больше уже никогда не возвращаться, разве что, как он сказал, – с размотанным клубком Ариадны.

Именно с помощью этого древнего способа был произведен осмотр всей той герметичной части аэроскафа, к которой вел первый люк. Затем были вскрыты другие, за исключением одного лишь пятого.

Корабль был разделен на многочисленные и очень маленькие отсеки. Никаких лестниц; вместо них – приспособления для подъема и спуска, своеобразные наклонные желоба. Господин Мартен-Дюбуа из Института Франции обнаружил контейнеры, вероятнее всего представлявшие собой аэробалласты, и тот факт, что большинство из них было наполнено воздухом, помог установить причину катастрофы, заключавшуюся в том, что вышел из строя нагнетательный насос, вследствие чего сарваны утратили возможность нагнетать вакуум в аэробалласты и, как следствие, возвратиться на поверхность воздушного моря.

Прямо по центру аэроскафа располагалась широкая труба, уходившая вверх на всю высоту судна. Это был тот незабвенный цилиндр, который на глазах у Робера на минуту покрылся инеем и который служил временным аэриумом для жертв сарванов. Попадали они в него снизу, через раздвижное двойное дно. Через верх, который закрывал самый большой из пяти люков, пленников перемещали в их постоянные камеры.

Ужасные щипцы-секатор, дополненные металлической решетчатой корзиной, те самые, с помощью которых Невидимки обрезали ветви, хватали добычу и переносили ее в цилиндр, первым ощупал господин Летелье. Оснащенные на концах длинными подвижными клещами, которые выскакивали в нужный момент через нижнее отверстие трубы, эти щипцы-секатор-корзина представляли собой шедевр механики, насколько по крайней мере об этом можно было судить на ощупь.

Раздвижной пол объяснял таинственное исчезновение англефорского петуха. В то время как люк открылся, для того чтобы щипцы-секатор смогли срезать петуха с колокольни, настоящий петух, уже похищенный, пришел в волнение, и отверстие позволило пожилой даме услышать его испуганные крики. Из этого же люка выпал на гору Коломбье и карлик из Руфьё, в ту самую секунду, когда корзина проплывала мимо несчастного репортера-фотографа. Некая, так и оставшаяся необъяснимой причина не позволила сарванам подобрать свою добычу: по всей видимости, внезапное появление более стоящей жертвы.

Однако оставалось еще проникнуть в переднюю часть аэроскафа, из которой и доносился скрежет. Сколь ни был велик интерес к только что открытым механизмам, когда господин Летелье объявил, что пришло время взять последний форт, в котором окопались таинственные существа, о прочих развлечениях все тотчас же забыли.

Астроном запретил пробивать крышку этой части аэроскафа из опасения, как бы тела невидимых матросов не взмыли в небо, как первое. Пока что никакие из ощупанных предметов не походили на трупы, так что сомневаться не приходилось: все моряки укрылись в переднем отсеке, в лучшей части подвоздушного судна, оставив позади одного из своих товарищей. Что это было: самопожертвование, наказание, несчастный случай или же непредвиденное обстоятельство? Этого мы так никогда и не узнаем.

Буравчики, нанизанные на гибкие тросы, проделали вентиляционные дыры в шлюзовых затворах носовой части.

В верхних отсеках еще оставался вакуум. В остальные удалось попасть через двери из мягкого металла, которые скручивались, наподобие жалюзи.

Вереница небольших клетушек внизу… Господин Летелье и герцог д’Аньес, согнувшись пополам, медленно продвигались вперед… С вибрирующим от гулких ударов сердцем они добрались до лома Вирашоля. Герцог, наклонившись, замахал руками, словно веслами…

– Искать нужно на потолке, – сказал ему астроном. – Смотрите-ка! Что это?

Пять неподвижных тел, удерживающихся у потолка за счет своей поразительной легкости, были ощупаны одно за другим и признаны человеческими телами. Как и следовало ожидать, анормально высокое давление их жестоко деформировало; их раздуло, как тела утонувших в морских глубинах. Но самое поразительное заключалось в том, что сарваны оказались людьми, людьми специфичными, само собой разумеется, и все же людьми! Как! Эти существа вакуума, эти невидимые, почти невесомые создания, не имеющие ни системы кровообращения, ни дыхательного аппарата, эти коллекционеры и мучители людей, сами были людьми!

Не тратя время на напрасные размышления, господин Летелье приказал обвязать их тяжелыми цепями, чтобы не смогли улететь, после чего невидимые трупы были помещены в принесенные кем-то маленькие цинковые гробы, заполненные льдом.

Затем господин Летелье передал их доктору Монбардо и велел доставить на бульвар Сен-Жермен, в его лабораторию, для посмертной аутопсии. Сам он обещал быть там через час, чтобы сразу же приступить к работе.

На этом под протесты некоторых докторов, которые не упустили возможности покричать о неправомерном захвате, господин Летелье ощупью возвратился в машинное отделение. Впоследствии он вспоминал, что тогда размышлял о необычайной диспропорции, существовавшей между (средним) ростом невидимых людей и теснотой кабин аэроскафа, где, безусловно, даже самый невысокий из матросов не смог бы встать на ноги, не говоря уж о том, чтобы вытянуться во всю длину.

Машинное отделение состояло из двенадцати комнатушек, разделенных лишь тонкими колоннами. (Мало кто себе представляет, какие трудности исследователям пришлось преодолеть, чтобы пересчитать эти помещения и набросать хотя бы приблизительный их план, ничего там не видя.)

Ученые мужи, то и дело оступаясь из-за головокружения, продолжали страстно придавать форму лежавшим перед ними невидимым предметам. Все они питали живой интерес к механизмам и движущей силе, с помощью которых Невидимки активировали винт, насосы и, быть может, даже калорифер. Большинство из них были уверены, что найдут здесь даже более совершенный датчик электричества, нежели тот, что был установлен на «Ястребе».

В глубине противоположного винту отсека было обнаружено огромное множество коробочек, аккуратно расставленных на полках. Все они посредством металлических пружин были соединены с передаточными механизмами. Эти подобия аккумуляторов или гальванических элементов без труда были открыты…

В каждом из них находился труп некоего приземистого и причудливого животного (чем-то напоминавшего необычайно мускулистую жабу), помещенного во вращающийся барабан, который это животное, по всей вероятности, должно было приводить в движение и который, вращаясь, вынуждал «жабу» бегать по полому колесу, участвуя таким образом в общем труде. Эта энергия, передаваемая через небольшие рычажные механизмы на центральный вал, видоизменялась тысячью способов в механическом хаосе.

Итак, эти цивилизованные особи верхнего мира, эти люди, похоже обладавшие научными познаниями в самых разных сферах, использовали в качестве движущей силы животных! Их жабы-рабы крутились в барабанах, как белки в круглых клетках, как идущая перед молотилкой по туманному склону лошадь! То были животные, превращенные в машины, живые инструменты, напоминающие гребцов на галерах былых времен; то были жабы-каторжники!

Эти домашние амфибии казались чрезвычайно легкими, столь легкими, будто были наполнены водородом. Компрессия их сильно изуродовала. Всего их насчитали порядка ста тридцати штук, что позволило известному физику, мсье Соломону Кану, в шутку сказать, что мощность аэроскафа составляла сто тридцать жабо-сил.

И это свидетельствовало о наличии в надвоздушном мире целой невидимой фауны вакуума.

Господин Летелье забрал несколько задохнувшихся животных с собой. Помещенные в лед с грузилами, они отправились тем же путем, что и их покойные хозяева.

В это время инженеры, которые поглаживали, простукивали, натирали и аускультировали машины, открыто восхищались их сложным и хитроумным устройством. Однако сферическая форма в них играла роль столь комичную и важную, что самые степенные техники покатывались со смеху, обнаруживая у себя под пальцами такое количество шариков, шаров, комков и прочих шишек.

Насмеявшись до слез, они принимались ворчать из-за того, что проклятая невидимость не позволяла им понять устройство этих механизмов. Несколько слепых молодых людей, выбранных за их ум среди стипендиатов одного из институтов, тактично оказывали им очень ценную помощь.

Но это была полумера, и вскоре господин Летелье заметил, что для дальнейшего изучения устройства аэроскафа и его деталей совершенно необходимо сделать их видимыми.

Ах! Чем только не пытались его красить! Но аэроскаф оставался невосприимчивым ко всем видам грунтовки. Ничто не оставляло на нем следов, как и ранее – мел Вирашоля. Начиная с клеевой и заканчивая эмалевой, одна за другой были безуспешно перепробованы все виды краски.

Такая неудача побудила астронома забрать куски подвоздушного судна для химического анализа, чтобы изготовить краску, способную закрепиться на невидимом веществе и таким образом заставить его проявиться.

А пока господин Летелье довольствовался тем, что вызвал бригаду лепщиков, которые тут же принялись формовать самые простые части, в том числе – щипцы-корзину и винт. Так по крайней мере люди получали хотя бы муляжи.

День клонился к закату.

– Пойдемте, – сказал астроном герцогу д’Аньесу. – Теперь наш черед препарировать сарванов… Как только подумаю о дочери, так, мне кажется, я бы с удовольствием и живых их искромсал в клочья!.. Пойдемте, мсье. Захватим с собой того слепца, которого вы видели внизу; его зовут Луи Куртуа, и он хорошо разбирается в анатомии. Директор этого учреждения мне его горячо рекомендовал. Сходите за ним, если не трудно.

Когда эта троица рука об руку покинула Гран-Пале, гипсовый винт уже явился на свет, причудливый и невероятный, совершенно белый – точная копия того чудесного винта, что был придуман не людьми.

Глава 15

Правда о сарванах

Сгоравший от нетерпения доктор Монбардо ожидал их в лаборатории на бульваре Сен-Жермен, прекрасной художественной мастерской, которую господин Летелье переоборудовал для всевозможных научных опытов на седьмом этаже своего дома. Доктор расхаживал по ней широким шагом под резким светом электрической дуги. На столе он расставил сверкающие стальные контейнеры и обладающие различными химическими свойствами жидкости, позаимствованные им по такому случаю у парижских коллег.

Параллельно выстроившимся в ряд пяти цинковым ящикам расположились небольшие охладительные коробки с опытными образцами мотолягушек.

Герцог д’Аньес и господин Летелье вызвались открыть один из этих ящиков. Доктор тем временем, не прекращая шагать взад и вперед, высказывал свое возмущение, обращаясь к слепому коллеге:

– И это все люди, мсье! Какой позор! Люди! Двуногие, двурукие макроцефалы, как вы и я! Существа, которым выпала честь быть похожими на Клода Бернара, Пастера… на Толстого, в конце концов, и которые, словно пескарей каких-то, вылавливают себе подобных!.. Собирают их, коллекционируют!.. Ох!.. Ах!.. Бедное, бедное человечество, мсье!

– Полноте! – отвечал господин Куртуа. – Будь у нас возможность, мы бы делали то же самое. В Саду Акклиматизации, к примеру, проводятся выставки диких животных, мало чем отличающиеся от аэриума сарванов. Да и то извращенное наслаждение, которое испытывают любители подглядывать за другими через замочную скважину, есть, доктор, не что иное, как сладострастие коллекционера!

– Бедное, бедное человечество!

– Подойди-ка помоги нам, Каликст, – позвал свояка господин Летелье.

Посреди цепей и талого льда плавало нечто невидимое, некий «объемистый силуэт» (уж простите за такое выражение!) человеческого существа – не толстого и не худого, не высокого и не низкого.

После непродолжительного молчания господин Летелье открыл глаза и обнаружил, что на лице Луи Куртуа, обычно таком непроницаемом, застыло выражение крайнего изумления.

– Чертовски деформированный, не так ли? – сказал астроном. – Мне не удалось нащупать ни глаз, ни рта…

– Да, глаз нет, – взволнованным голосом подтвердил слепец. – Как и рта… Но удивительнее другое. Лицо… его черты… так грубо вылеплены… и какие-то комковатые… Да, и вот что, господа, – он ведь одет или мне показалось?

– Одет? Еще бы!

– Разумеется!

– Конечно!

– Так вот, пощупайте сами: между кожей лица и тканью костюма нет никакой разницы… да и кожа рук – такая же…

– Рук, скажете тоже! – воскликнул доктор. – Да у него не руки, а какие-то зерновидные обрубки, к которым и прикасаться-то неприятно!..

– Это уж точно, – поморщившись, подтвердил герцог д’Аньес. – Он весь бугристый, липкий…

– Ха! Так это… и не одежда вовсе, – заметил слепец. – Это составляет с ним единое целое… Та же консистенция, та же субстанция! Это нечто мягкое, рыхлое, состоящее из грубо спрессованных комьев… И эти комья… клубки… Ха! – вскричал он. – Мне удалось один из них ухватить! – Его цепкие пальцы схватили пустоту в области невидимой груди. – Держу!.. Отделяю… Потихоньку идет!.. Вот… Черт, выпустил!

Что-то с резким звуком впечаталось в потолок.

– Приклеился, как и тот сарван из Гран-Пале, что пробил витраж, – продолжал Луи Куртуа. – Теперь здесь, в груди, на месте этого комка, образовалась полость…

– Нужно его снять, – решил астроном. – С помощью стремянки…

Но слепец уже говорил, снова скрючивая свои белые пальцы:

– Не нужно: я уже подцепил другого… который от меня не ускользнет… Ох!.. Боже правый!..

– Что там? В чем дело?

Трое его спутников смотрели на руки, затем на физиономию слепого коллеги. Его пальцы лихорадочно дрожали, лицо позеленело от ужаса. Содрогнувшись от отвращения, он отпрянул, пальцы его разжались, и снова что-то с резким хлопком ударилось в потолок.

– Фу! – Он дрожал так, словно его голого выставили на мороз. – Это паук!.. Мерзкий паук с короткими лапками, величиной с куриное яйцо… Мертвый паук…

Они отошли от невидимого трупа.

Призвав на помощь всю свою энергию, господин Летелье быстро приблизился к решетке, на которой цепи повторяли очертания ужасного сарвана.

– Ну же, смелее!.. Мы должны знать, как все это…

И он один продолжил эту вызывающую отвращение ручную работу. Затем, комментируя свои открытия, он произнес слова, которые будут жить вечно:

– Нет-нет… Вы правы, мсье: это не человек… но скопление членистоногих, слипшихся в форме человека, и это действительно пауки… да… крупные вши, если хотите…

– Уж лучше пусть пауки будут! – пробормотал герцог д’Аньес.

Астроном продолжал:

– Их словно спрессовало в плотный сгусток в тех самых позах, в каких они и находились в момент воздушного столкновения… Они спутаны на манер тех небольших полевых паучков, сборище которых на спине матки образует омерзительную копошащуюся шерсть. Но перед нами – одно создание, состоящее из нескольких членистоногих… Членистоногих, сгруппировавшихся в форме человека! Причем человека одетого! Просто не верится!..

– Так что же получается: наших детей мучают какие-то пауки? – возбужденно воскликнул доктор.

Нарушая воцарившуюся тишину, господин Монбардо заметил:

– Робер это предчувствовал, когда говорил: существа вакуума должны в большей степени отличаться от людей, нежели обитатели планеты чрезвычайно далекой, но обладающей атмосферой.

Еще недавно господин Монбардо возмущался тем, что сарванами могут быть люди; теперь он бы желал этого всем сердцем.

Пауки! Пусть и смышленые, цивилизованные, но все же!..

Пауки! Ничего мерзостнее и представить себе невозможно!

Их отвращение возросло еще больше, когда герцог, надев перчатки, оторвал от тела еще одного невидимого паука, а затем обмазал столярным клеем, к которому добавил немного красных чернил.

Весь покрытый этой пурпурной смесью, небольшой монстр предстал перед ними во всей красе – кровоточащий и студенистый. Он показался им, уже знавшим про все гнусности аэриума, столь отвратительным, что его выбросили в окно. Отягченной своей липкой ношей, он начал медленно подниматься к звездам – к надвоздушному миру – и вскоре затерялся в ночи, расцвеченной изысканными огнями. Набравшись храбрости, слепец принялся снова ощупывать оболочку сарвана, и его ловкие руки сами стали напоминать двух пятилапых пауков, живущих собственной жизнью во имя разгадки тайны.

– Но к чему эта человеческая форма? – все повторял доктор Монбардо. – Зачем?

– Я понял! – объявил вдруг господин Летелье. – Мы имеем дело с неким феноменом мимикрии! Это не что иное, как средство защиты! Военная хитрость! Когда они, эти пауки, поняли, что находятся в нашей власти, то подумали, что мы с бо́льшим почтением отнесемся к себе подобным, – потому-то они и склеились так, чтобы походить на людей! Мимикрия чисто инстинктивная или же мимикрия продуманная – в любом случае это мимикрия!

Три возгласа удивления слились воедино.

– Именно так, коллеги! Потому-то и клетушки аэроскафа такие маленькие. По сравнению с размерами матросов, которые в них обитают, это огромные залы. Аэроскаф для сарванов – просторный пароход, соразмерный не экипажу, но жертве, которую он должен выследить и похитить.

– Так что мы уже не пескари, доктор, – заметил герцог д’Аньес, – но кашалоты.

– Слабое утешение, мсье. Однако же должен признать… эти жалкие карлики… пусть даже и пауки…

– О! Дьявольски ловкие карлики! Чертовски образованные пауки! Только представьте, доктор, сколь монументальным в этих условиях должен быть их аэриум! Этакий аквариум для китов!

– Передайте-ка мне скальпель, – попросил Куртуа. – В этом слипшемся комке есть нечто странное…

– Обнаружили что-то новое? – поинтересовался господин Летелье.

Г. КУРТУА. Подождите, дайте закончить… Ага, так я и думал! Ох!.. Эти пауки склеились не только за счет сплетения лапок… Они держатся вместе еще и благодаря соединению нервов. Каждый из них представляет собой два внешних нервных отростка, которые связаны с центрами (мозгом, костным мозгом или ганглиями) и выполняют функцию электрических контактов, или соединительных штепселей, – как вам будет угодно. Посредством этих нервных контактов пауки и соединяются друг с другом!

Г. ЛЕТЕЛЬЕ. Боже правый! Но тогда если они способны таким образом срастаться, значит и весь этот паучий род может, когда ему заблагорассудится, создавать любое количество подобных сложных существ либо становиться отдельным огромным животным, наделенным собственным разумом, собственной волей, собственной чувствительностью, – гигантским клубком либо нескончаемой веревкой, цепочкой…

Г. МОНБАРДО. Точь-в-точь как ленточный глист, который тоже состоит из нескольких соединенных один с другим организмов…

Г. Д’АНЬЕС. Сарваны похожи на воду, которая состоит из бесчисленного количества капель, но может собираться и в океан… Доктор, мы уже не кашалоты; эти существа, когда пожелают, могут превращаться в титанов.

Г. КУРТУА. Да, в титанов! Протеев, способных менять облик! Эти выбрали нашу внешность для того, чтобы попытаться ввести нас в заблуждение, хотя могли выбирать между всеми возможными строениями тела, сложиться в любые пластические комбинации и стать таким образом несколькими большими созданиями-поселениями, множеством маленьких существ-колоний или же остаться сообществом отдельных индивидов.

Г. ЛЕТЕЛЬЕ. Короче говоря, эти пауки – всего лишь сборочные узлы, наподобие клеток нашего тела, так как, в конечном счете, человек – это тоже не что иное, как собрание элементов. Разница же заключается в том, что у нас клетка не обладает ни индивидуальностью, ни независимостью, тогда как у сарванов каждый элемент в отдельности – индивид. Этот биологический тип воплощает социальную химеру: кооперативное товарищество. Сие надвоздушное общество претворило в жизнь идеал республиканцев: один – во всех, все – в одном. Это восхитительно.

Г. Д’АНЬЕС. Это отвратительно!

Г. КУРТУА. Все жизненные устройства приемлемы, и благородство данного заключается в том, что превосходство того или иного рода в нем подчинено общности интересов.

Г. Д’АНЬЕС. Подумаешь! Превосходство над лягушками!

Г. МОНБАРДО. Верно, лягушки! Мы же совсем про них забыли! Почему бы теперь не изучить их?.. Мне вот любопытно… Каждая из них, если помните, трудилась как бык… и это еще одна загадка, в которой без вмешательства науки, мне кажется, все же не обошлось…

Подбежав к опытным образцам лягушек, он с прискорбием констатировал, что те уже начали разлагаться. Исходивший от охладительных коробок запах муравьиной кислоты[69] сильно бил в нос и вызывал слезы. В водах талого льда булькали пузырьки газа. От скопления газа крышка одной из коробок отлетела в сторону.

– Ну не скоты ли эти сарваны? – заметил герцог д’Аньес. – Это ж надо так обращаться с несчастными божьими созданиями!

– Во-первых, – возразил господин Летелье, – мы же ничего не знаем: вдруг эти лягушки были только рады получить защиту, кров и пищу в обмен на соразмерный, судя по всему, их силе труд. Лично я думаю, что сарваны – отнюдь не злодеи, уже хотя бы потому, что они верили: мы не причиним вреда столь похожим на нас гостям…

– Ну да! – усмехнулся доктор. – Даже самое тупое животное знает: волки друг друга не едят!

– Волки – да, тут вы правы. Но не люди.

– В любом случае сарваны не отказывают себе в удовольствии мучить тех, кто на них не похож! – проворчал герцог д’Аньес.

Астроном ответил:

– А что, если им неизвестно, что это такое – страдание?.. Об этом вы не подумали?.. Мы, которые способны страдать, заявляем, что некоторые животные не знают, что такое боль. Но можем ли мы быть в этом уверены?

– Быть может, – предположил слепец, – быть может, они потому и приняли наш облик, что знали: именно себе подобных – людей – люди больше всего и боятся? Но поспешим: эти останки уже начинают загнивать…

– Досадно, – вздохнул господин Летелье. – А я-то хотел подвергнуть их радиографическому анализу и отформовать их…

– Все равно бы не успели.

– Тогда попытаемся хотя бы понять, как они восполняют недостаток кровообращения и дыхательной функции, и разъединим это подобие человека.

Восходящее солнце нашло их склонившимися над небольшими невидимыми трупиками, мерзкими и невесомыми, которые при каждом неловком движении то и дело норовили приклеиться к потолку. Но результат ночного бдения наших исследователей слишком научен, чтобы описывать его на страницах романа, – ясности это все равно бы не внесло.

Так закончилась памятная ночь с 6 на 7 сентября 1912 года, достойная того пятничного дня, что навсегда вошел в анналы науки.

Глава 16

De Profundis Clamavi

Утренние газеты раскупили, едва они появились. Народ надеялся прочитать исчерпывающие объяснения таинственного происшествия на больших бульварах (вечерние выпуски рассказали о нем путано), но был глубоко разочарован, приобретя вместе с лучшими газетами лишь новые ребусы и загадки. Пресса довольно сносно описала случившееся в Гран-Пале, но сопроводила эту – саму по себе ужасающую – информацию нелепыми комментариями и в высшей степени оригинальными разъяснениями.

В воспаленном мозгу публики все, что касалось аэроскафа, приобрело более или менее определенные очертания, но понятие надвоздушного мира осталось туманным.

Инстинктивно люди почувствовали, что происходит нечто серьезное, и Париж забурлил. Магазины опустели.

Толпы осаждали одно министерство за другим, не зная, в которое следует обращаться в подобных случаях. Народ полагал, что правительство хитрит и что-то утаивает; размахивая лампионами перед палатой депутатов, сто тысяч человек требовали, чтоб им рассказали правду.

Некий квестор из числа депутатов отправился к мсье Летелье с просьбой просветить нацию.

Около четырех часов дня началось бесплатное распространение спешно отпечатанного бюллетеня, содержащего коммюнике астронома (док. 821).

Оно ничего не скрывало, хотя тон его при этом был весьма сдержанным.

Именно тогда Синяя угроза предстала во всем своем ужасе и величии: людям открыто и честно сообщили, что где-то над ними, на невидимом шаре, размерами превосходящем Землю и со всех сторон ее окружающем, живет другой род разумных существ, судя по всему на нас напавших, существ, опасных в силу своего местоположения, могущества, образа жизни, гения и невидимости, существ, превративших нас в осажденных слепцов.

Человечество обуял непередаваемый страх, который еще усиливался тем обстоятельством, что двумя известными формами существ вакуума оказались формы самых отталкивающих земных животных, неприязнь к которым не прошла у людей и за многие века ежедневного с ними общения.

Людей перестала интересовать судьба пленников; они боялись, как бы несчастья не свалились на их собственные головы. Омерзительное вмешательство жаб и пауков в наши дела занимало все мысли (тут важно отметить, что вначале народ не различал сарванов и их динамическую живность).

Несмотря на разъяснения господина Летелье, уверенность в неизбежном вторжении укоренилась в людских умах на долгие месяцы; армия ожидала, что в любую минуту последует приказ о мобилизации.

Через двадцать четыре часа в страхе жил уже весь мир.

Жажда знаний охватила даже самые отсталые племена. Невежды приобщались к началам оптики и метеорологии; клерки пытались постичь тайны мироздания. Брошюру Жана Сарьера «Очерк о невидимом» сметали с библиотечных полок во всех ее многоязычных изданиях. За разрешение опубликовать красную тетрадь «Журналь», «Дейли мейл», «Нью-Йорк геральд», «Новое время» и «Кельнская газета» предлагали мсье Летелье целые состояния, но тот всем отказал.

Конец света, которого так опасались, казалось, все же наступил. Церкви и храмы, синагоги, пагоды и мечети были переполнены испуганными толпами усердно молящихся верующих, а кабаки ломились от пьяных. Банки, тихие и всеми оставленные, не дождались никого, кто пожелал бы их ограбить.

Всеобщая подавленность сменялась повсеместным перевозбуждением.

Казалось, нервы всех людей сообщаются друг с другом, как у Невидимок. Уныние охватило род Евы, терзаемый страхом истребления. Народ верил, что время пришло. Каждый говорил себе, что это – печальный конец стольких усилий и побед. И люди вновь познали ту беспрестанную боязнь, которая клещами сжимала сердца наших предков, когда человек был всего лишь немощным млекопитающим, жившим в постоянном ужасе перед нападением разных чудовищ. Должно быть, в доисторические эпохи этот внезапно пробудившийся от вечного, казалось бы, сна страх был по силе своей сравним с любовью, так как испытать его означало его признать. Более многочисленные, чем в часы затмений или комет, взгляды вперялись в мнимую пустоту, где невидимые письмена возвещали о предстоящем крахе человечества. Но человек, властелин Земли, даже не был свергнут с престола: он никогда и не правил! Он лишь посчитал себя хозяином, в то время как некто другой, более изобретательный, гениальный и безобразный, главенствовал над ним, причем настолько, что выуживал его, словно рыбу!

Большего унижения и не придумаешь!

Человек впал в оцепенение и, не будучи более ЧЕЛОВЕКОМ, признал свое поражение. Жертва несправедливости (по его собственному разумению), он ощущал к самому себе глубочайшее сострадание. И священники произносили с кафедр такие проповеди:

– Со дна пропасти мы взывали к Тебе, Господи, рассказывая о наших желаниях, страданиях и любви, и были мы словно те животные, что водятся под землей, потому что разве можно жить глубже, нежели под миром, о существовании которого даже не подозреваешь? Неужто не своим творениям из глины, преображенным дыханием Элохима, доверил Ты царство земное? Наши мольбы, поднимаясь к Твоей славе, на высоту Небес, пересекали вселенную, которую Ты соизволил поставить между Тобою и нами. Но теперь, о Господи, громче, чем когда-либо, из самого отдаленного уголка пропасти мы кричим Тебе о наших самых горячих чаяниях, усилившихся страданиях и возросшей любви!

Паук, показавшийся вечером, сулил неприятности и огорчения, как и паук, увиденный утром. И в том, и в другом случае пауков старались раздавить тут же, как только их замечали. Их яростно преследовали и топтали ногами. Страх был столь велик, что их видели даже там, где их и быть не могло. Люди повсюду замечали сенокосцев и жаб, жителям Мексики мерещились отшельники, неграм Африки казалось, что звезды – это светящиеся галеоды, и поэма Виктора Гюго отныне воспринималась уже по-другому, так как лучистое солнце вызывало в воображении образ некоего гигантского Сизифа.

И человек из солнца делал паука.

Во всех пяти частях света были истреблены жабы и лягушки, начиная от миленьких древесниц наших лугов и заканчивая отвратительными пипами Бразилии, этими прыгающими гнойниками.

А затем – внезапно – все изменилось. Человечество вновь овладело собой, ощутив резкий прилив энергии. Разного рода ораторы и проповедники восклицали, что в конечном счете нет никакого подтверждения превосходства над нами сарванов, что их механика с ее смешными сферами и мотолягушками кое в чем нашей даже уступает, что нужно защитить Землю от их нашествий, выдвинув на огневые позиции все боевые средства, которые наша наука уже произвела и еще произведет!

Как известно, человек в толпе напоминает стадное животное – своенравное и слепо подчиняющееся своему вожаку. Ответная реакция не заставила себя ждать. Крайняя деморализация сменилась чрезмерной уверенностью. Всех охватило веселье. Из базилик народ хлынул в театры; в магазинах модных товаров отбою не было от покупательниц, иголки запорхали одна быстрее другой над нарядами из эпонжа, чесучи и атласа. Все вернулось на круги своя. По примеру первого синдиката по защите территории образовались и другие. Повсюду вывешивались афиши, проводились конференции и открытые собрания. Словом, в столицах уже опять вовсю закипела жизнь, когда пришла новость о том, что во Франции собирается совет министров, чтобы обсудить положение дел с Академией естественных наук, – сию в высшей степени спасительную меру поспешили себе наметить все государства мира.

Позволим себе вкратце рассказать об этом французском заседании, этой исторической ассамблее, модели будущих парламентов, в которых деятели науки полностью заменят политиков.

Она открылась в среду 11 сентября в Елисейском дворце и началась с оживленной дискуссии. (Официальный протокол, док. 943.)

Выражая убежденность нации, разделяемую и им самим, военный министр предложил не ходить окольными путями и рассмотреть самые надежные, эффективные и радикальные средства для уничтожения надвоздушных материков.

Он добавил, что сделать это необходимо как можно скорее, пока сарваны не построили новые аэроскафы. Как только он заговорил о минометах и осколочно-фугасных снарядах, его перебили.

Прервал его министр колоний, поинтересовавшийся, на каком основании следует бомбардировать этот край, который со временем, вероятно, можно будет завоевать, быть может, аннексировать или хотя бы взять под свой протекторат. Крайней мерой, к которой он готов был прибегнуть, было истребление коренных жителей, однако и тех, по его мнению, предпочтительнее было бы поработить. Но до основания разрушить невидимую землю? Никогда! Там, наверху, должно быть, находятся неизвестные богатства. Сам он, в свою очередь, выразил надежду, что когда-нибудь Франция прирастет за счет этого прекрасного владения, размерами превосходящего всю поверхность земного шара.

Тут в спор хотел вмешаться физик Соломон Кан, но его опередил министр труда. После комплимента в адрес обоих коллег – министр признался, что восхищен тем, насколько ярко каждый из них выразил дух своего министерства, и похвалил воинственность военного министра и захватнические амбиции министра колоний – он заявил, что сейчас выскажет соображения, которым следовало бы прозвучать из уст министра юстиции и которые, на его взгляд, доказывают, что идея колонизации неприемлема с точки зрения закона, юриспруденции и правосудия, ведь область вакуума и так уже принадлежит людям.

(Продолжительный шум в зале.)

– Знаете ли вы, – спросил он, – что любой землевладелец является собственником не только земли, но и недр своих владений? С развитием воздушной навигации была симметрично признана и собственность воздуха, который находится над тем или иным участком земли. Любое пространство, расположенное над моим полем, принадлежит мне: стало быть, я являюсь собственником части надвоздушной территории. Если мое поле круглое, то мне принадлежит круглый участок невидимого материка, но круг этот уже несколько больше, чем круг моего поля, потому что, господа, владея тем или иным участком, мы владеем не площадью, а объемом. Так что, покупая круглое поле, мы покупаем не просто круглый участок, а безграничный конус крестьянских подворий, скал, нив, атмосферы и вакуума, вершина которого находится в центре Земли (где все владения сходятся воедино), а основанием служит бесконечность. Звезды, господа, не могут перемещаться иначе как переходя из одного усеченно-конического участка эфира, коими мы обладаем, в другой. Точно так же, продавая квадратное поле, вы продаете не квадратный участок той или иной овощной культуры, но четырехгранную пирамиду…

Президент республики молчал.

– Прошу слова, – сказал господин Летелье.

Просьба была удовлетворена, и в зале воцарилась тишина.

– Господа, – начал он, – до истребления или колонизации невидимого мира французскую науку ждет еще не одно десятилетие работы.

До высоты в пятьдесят километров не долетит ни одна бомба (по крайней мере так, чтобы от этого была хоть какая-то польза), а даже если и долетит, то ее разрыв в вакууме произведет лишь незначительные разрушения. И напротив, падая на землю с силой астероида, неразорвавшаяся шрапнель вызовет необратимые последствия. Это что касается истребления.

Теперь рассмотрим колонизацию. Те летательные аппараты, которыми мы располагаем, не способны поднять нас так высоко. На высоте примерно в двадцать пять тысяч метров от атмосферного слоя воздух слишком разрежен для того, чтобы поддерживать наши воздушные шары, аэропланы или геликоптеры. Летать там – все равно что плавать в тумане. Это чистое безумие.

И даже если мы сумеем починить аэроскаф – при условии, что после ремонта он сохранит все свои летные свойства, – он не сможет поднять более шести человек зараз. И потом, нужно ведь понять, как им управлять!..

Да и вряд ли аэроскаф пригоден для починки. Построить такой же нам пока не по силам, да и двигатель, который мы бы поставили на место лягушачьих динамо – уж простите мне этот варварский неологизм, – был бы слишком тяжелым.

К тому же, господа, как жить там – наверху? Я понимаю, что есть дыхательные аппараты против асфиксии; но какой скафандр изобрести против понижения давления? Какую герметичную и в то же время подвижную броню?..

Нет-нет, не стоит даже и мечтать об уничтожении надвоздушного материка, который к тому же, быть может, занимает некое фундаментальное место в устройстве планеты, который, быть может, является важным конденсатором солнечной энергии и исчезновение которого, вероятно, повлечет за собой исчезновение земной фауны, в том числе каких-нибудь вырождающихся, тиранических и порочных орангутангов, которые нам, как существам себялюбивым, столь дороги.

И уж тем более нам не следует помышлять о колонизации этого мира, потому что доступ в него нам закрыт, потому что колумбиадой Жюля Верна или кейворитом Уэллса мы – увы! – располагаем лишь в мечтах.

– Но тогда – что делать? Да, что делать? Или так и будем сидеть и ждать, пока нас выудят всех до единого? Не колонизируем мы их – они колонизируют нас!

Президент республики молчал.

– Минутку!.. Два слова, прошу вас! – вскричал господин Летелье так громко, как только мог. – Все это иррационально. Разве кто-нибудь из вас помышлял о военном вторжении к рыбам? Колонизировать подводные степи и текучие пампасы?.. Вы же прекрасно понимаете, что сарваны испытывают к нам сугубо научный интерес!

– За которым последует и все остальное!

– Не уверен. А если вдруг и последует, то очень нескоро, когда мы уже предпримем, пусть вначале и робкие, попытки завоевания морского дна. И тогда мы подойдем к новой встрече с Невидимками во всеоружии. Пока же речь может идти лишь о защите на случай, если нам, если этому несчастному Бюже, который, судя всему, находится на самом дне моря сарванов, будут угрожать новые экспедиции. Вот и вся проблема. К тому же после серьезных размышлений я убедился, что и эта проблема перед нами уже не стоит!

(Волнение.)

А уверен я в этом по той простой причине, что невидимые пауки имеют сейчас – и так, вероятно, будет всегда – лишь океанографические намерения относительно мира, в котором смогли бы жить разве что в своей тяжелой защитной броне либо под подвоздушными колпаками, как мы на глубине… Повторюсь: пройдут многие годы, прежде чем они предпримут новую попытку пополнения музея. И я это докажу. Неужели вы думаете, господа, что, если бы этот великий невидимый народ придавал человеческой ловле большое значение, он бы построил для этой цели всего одно воздушное судно?.. Ну да, всего одно! Вы же не станете отрицать, что после крушения аэроскафа не произошло ни одного похищения. Стало быть, мы имеем дело с весьма скромным предприятием некоей группы исследователей-сарванов из числа тех, полагаю, которые играют роль мозга в этом их необычном объединении. Но скажите: могут ли они считать результат этой кампании обнадеживающим для себя? Едва ли. С одной стороны, они потеряли свое подвоздушное судно; с другой… – здесь голос оратора слегка дрогнул от с трудом сдерживаемых рыданий, – с другой, господа, их пленники… простите меня… их пленники умирают с уж… с ужасающей быстротой.

Господа члены правительства в силу своего положения лучше других осведомлены о том, с какой частотой сейчас трупы падают с неба на охваченный горем Бюже… На какой-то миг, ослепленный слезами, введенный в заблуждение личными несчастьями, я и сам поверил в грандиозность Синей угрозы; поверил, что теперь опасаться ее следует всему человечеству. Но я прозрел. Сарваны не скоро возобновят свои опыты с аэриумом, которые провалились вместе с крушением аэроскафа и неудачными попытками разведения животных. Что делать? Готовиться к будущему, каким бы далеким оно ни казалось. И пусть те, чьи родственники находятся в лапах пауков, мужественно ждут падения их тел!

Господин Летелье тяжело опустился на стул, словно усталый путник по окончании путешествия. Окружившие астронома коллеги жали ему руки. Но и среди одобрительного шума было слышно, как продолжает упорствовать военный министр:

– Сарванов следует уничтожить!

Президент республики, пробудившись ото сна, произнес с красивым гасконским акцентом:

– Э-э… но послушайте, господин Летелье! Вы, который стали Христофором Колумбом, Веспуччи этой Америки или и того лучше: Леверье этого Нептуна… Послушайте! Эти территории, наложенные на наши… эти существа, под которыми мы беспрестанно живем вот уже… Э-э-э… а не абсурдна ли сама эта фраза?

– Любая фраза кажется абсурдной, господин президент, когда она выражает что-то очень новое и очень странное, то, что мы открываем как-то вдруг, внезапно, а не в ходе постепенного изучения и последовательных рассуждений.

Хотя это еще и вопрос словарного запаса.

Вот, например, если бы вы сказали какому-нибудь римлянину из былых времен, самому образованному, самому литературно одаренному из римлян, Горацию к примеру… или же какому-нибудь греку, самому ученому, Аристотелю, если хотите… если бы вы сказали ему такую фразу, одновременно и поэтичную, и научную: «Когда-нибудь, о мудрейший, галеру будут двигать вперед грозовые разряды».

Я так и вижу, господин президент, как при этих словах Аристотель улыбается, а Гораций пожимает плечами…

Однако через несколько лет та фраза, которую вы только что сочли абсурдной, будет столь же обыденной и естественной, сколь обыденно и естественно говорить сегодня, спустя две тысячи лет после Горация и Аристотеля: «Есть корабли, которые движутся за счет электричества».

Президент республики снова впал в свой елисейский сон.

– Сарванов следует уничтожить! – пророкотал всем известный министр.

Заседание продолжилось, и в конце была принята декларация, «призывающая палаты вотировать кредиты на разработку проектов, призванных противостоять новому паучьему вторжению – впрочем, маловероятному».

Глава 17

Новое послание Тибюрса

Астроном вышел из Елисейского дворца совершенно разбитым. Лишь за счет неимоверного усилия воли ему удавалось сохранять оптимизм на заседании совета. В его душе боролись отцовское горе и рассудительность ученого. То была ожесточенная борьба, но до чего же мучительно рисовать будущее человечества в радужном цвете, когда собственное будущее видится тебе черной дырой!

Деморализованный, он вернулся домой, полагая свою миссию выполненной и думая лишь о том, как бы поскорее снова отправиться в Мирастель, где его уже ждал доктор Монбардо. Мсье Летелье хотелось быть там (сама эта мысль была для него адской мукой!), когда в просыпавшемся на Бюже граде трупов… Ох! Эта проклятая мысль, которая беспрестанно приходила ему в голову и закончить которую ему никогда не хватало смелости… Господин д’Аньес ждал его на бульваре Сен-Жермен. Герцог имел вид столь мрачный, что астроном тотчас же вспомнил об их неосуществимых планах и еще больше пал духом.

Д’Аньес поделился с господином Летелье переполнявшим его душу отчаянием. Знакомые инженеры, все до единого, советовали ему не питать даже малейших иллюзий. Ученые постановили, что невидимый мир недоступен, и от этого герцог мало-помалу превращался в неврастеника. По ночам, в кошмарных снах, ему являлись надвоздушные видения: вивисекции, противоестественные браки, мастерские, где из людей делали чучела, и т. д., а днем его посещали самые бредовые мысли. Ему тоже не удалось избежать фобии невидимого, которая тогда изводила людей впечатлительных, вынуждая их средь бела дня передвигаться на ощупь, из-за чего иногда казалось, что по улицам бродят толпы слепых. И когда из своего окна герцог д’Аньес взирал на снующих туда и сюда прохожих, они представлялись ему коллекцией помещенных в аквариум рыбок!

– Если бы у меня оставалась хотя бы самая крохотная надежда! – произнес он вдруг с робкой полуулыбкой.

Господин Летелье вскинул руки, но лишь для того, чтобы тут же опустить их в знак своего бессилия, и герцог д’Аньес поспешил пробормотать:

– Да, я и сам прекрасно знаю… Нужно было бы быть безумцем… таким… кхм!.. как Тибюрс, к примеру, не так ли?.. Ах!.. Вот его-то точно ничто не смущает… гм…

Каким-то неестественным жестом он вытащил из кармана письмо.

– Я… гм!.. Он прислал мне это.

– Даже не показывайте мне это письмо, нет! Ах! Я уж и думать о нем забыл, об этом вашем Тибюрсе! Вот ведь действительно, есть же еще простофили, верящие в эти блаженные химеры!.. Подумать только!.. Ха! Завистливый болван! Сложите вашу бумажку, друг мой; мне от одного ее вида становится дурно!

– Конечно-конечно! – согласился герцог д’Аньес и, однако же, сам принялся перечитывать письмо безумца Тибюрса.

(Док. 845)

Бомбей, 3 августа 1912 года

Я сохраняю твердую надежду, дорогой друг, хотя и вынужден противостоять самым нелепым случайностям и самому хитрому на земле человеку – Хаткинсу.

Ты, конечно, помнишь, что, сев на корабль, я отправился в погоню за неким Ходжсоном и его дочерью, которые, как я полагал, и были Хаткинсом и мадемуазель Марией-Терезой. Я обнаружил их в Сингапуре с поразительной легкостью. Теперь это были пожилой протестантский пастор и его старшая сестра! Они столь явно старались попасться мне на глаза, что я тотчас же заподозрил ловушку; эти двое стариков были сообщниками Хаткинса, которые отплыли вместе с ним и теперь взяли ту же фамилию, под которой американец и мадемуазель Летелье были известны на корабле. Пока я занимался ими, Хаткинс и его спутница бежали. Снова бежали: значит, это наверняка были они.

Куда именно они направились, я обнаружил, применив дедуктивный метод. С момента их прибытия лишь два корабля снялись с якоря: один ушел в Калькутту, другой – в Мадрас.

Мой гений подсказывает мне: Калькутта. Я отплываю туда и, дав кому надо на лапу, узнаю, что ни один из прибывших даже мало-мальски не был похож на разыскиваемых мною особ. Выкурив несколько трубок, я признаю свою ошибку и рассчитываю вновь выйти на их след в Мадрасе. И вот уже я опять плыву по морю со значительным отставанием. Но в Мадрасе я, к моему величайшему удовлетворению, выясняю, что интуиция меня не обманула: двое молодых молдаван мужского пола только что выехали на поезде в Бомбей под именами братьев Тинска, прожив несколько дней в гостинице. Правда, прибыли они не с востока и не из Сингапура, да и не на корабле, а с севера, из Хайдарабада, и по суше…

Но так ли это важно? Ведь Тинска – это анаграмма фамилии Хаткинс, за вычетом буквы «Х», разве нет?

Они были в моих руках!

Не тратя время на всякие пустяки, я запрыгиваю в скорый поезд до Бомбея, где рассчитываю сцапать мадемуазель Летелье в обличье молодого юноши… Но там, в хаосе большого города, разыскать этих псевдомолдаван мне так и не удалось. Сегодня утром, однако, после тысячи запросов и грубых отказов (так как я не обладаю внешностью Шерлока Холмса, которая внушает преклонение и почтительность) я узнал в агентстве Кука, что некая греческая компания, состоящая из четырех персон (двух супружеских пар), Енисерлисов и Ротапуло, только что отплыла в Басру (регион Персидского залива).

Из Басры они планируют подняться по реке к Месопотамии и оттуда, уже по суше, добраться до Константинополя, чтобы затем вернуться в Грецию. Я уверен, что Монбардо-д’Арвьер присоединились к Хаткинсу и мадемуазель Летелье и что вторая греческая пара – именно они и есть! Агентству они предоставили кучу неслыханных подробностей относительно того, что они собираются и что не собираются делать. Видимо, они сказали себе: «Тибюрс никогда не поверит в то, что это мы, так как мы ничего не скрываем». Фактически они не пытаются как-то замаскировать даже то, что это двое мужчин и две женщины!.. Будь на моем месте кто-то другой, он бы не пошел по столь явному следу. Но, как говорится, нашли зубы на зубы, что коса на камень! В моем лице они получили достойного противника, так что я сегодня же вечером отправляюсь в Басру.

Невероятный вояж! С заездом в Америку, Японию и Индокитай я, считай, проделал половину кругосветного путешествия. И уверен: я настигну их прежде, чем они замкнут этот круг. Я совершенно убежден, что иду у них по пятам столь неумолимо, что они даже не смогли остановиться там, где хотели, и что вскоре я загоню их обратно в Европу, где уже мы будем хозяевами положения! Sursum corda[70], дорогой друг!

Мое глубочайшее почтение мадемуазель д’Аньес.

Искренне твой,

Тибюрс

P. S. Вы, европейцы, меня огорчаете, честное слово: ваш страх докатился сюда! Местные жители уже призывают для борьбы с «Синей угрозой» тримурти![71]

Забыл кое-что: в светской хронике одной американской газеты написано, что Хаткинс отказался от кругосветного путешествия и вскоре даст бал в своем нью-йоркском особняке!.. Вот же хитрец! Бал в особняке Хаткинса – возможно, но сам Хаткинс – нет! Его заменит двойник. Этот человек не пожалеет миллиардов, лишь бы меня одурачить! Т.

Когда герцог д’Аньес закончил читать эту абракадабру, в глазах его полыхнул огонь, что не осталось незамеченным господином Летелье.

– Ха! – промолвил он, скрестив на груди руки. – Уж не гложут ли вас сомнения относительно глупости этого квазидетектива?

Господин д’Аньес покраснел:

– Сомнения?.. Увы! Могут ли у меня оставаться хоть малейшие сомнения? Я знаю из надежного источника, что мистер Хаткинс – в Нью-Йорке; я читал дневник Робера Коллена, который видел у сарванов тех, кого мы уже оплакиваем. Уж не думаете ли вы, что после всего этого я могу верить письмам Тибюрса, который утверждает, что гоняется за ними по всему миру?.. И тем не менее я готов признать, что… да, на какое-то мгновение этот радостный тон, эта бодрая уверенность… И потом, мсье, мы всегда испытываем искушение поверить тому, что может избавить нас от огорчения, и знаете, когда я думаю о том, что мадемуазель Мария-Тереза могла последовать за Хаткинсом…

– …То предпочли бы знать, что она находится в аэриуме! – горько промолвил господин Летелье.

– Ах! Мсье, какие слова вы вкладываете в мои уста! Сжальтесь надо мной! Уж лучше все мои страхи, вся моя ревность, все мои вечные муки, чем хоть одна слезинка на ресницах вашей дочери!

И герцог долго еще продолжал изливать душу, делясь своей любовью и страданиями голосом возбужденным, хриплым и дрожащим, с тем мелодраматичным пафосом, что свидетельствует о подлинном накале чувств, пусть и облеченных порой в нелепые и выспренние слова.

Глава 18

Появление невидимого

После отъезда ученого, авторитет которого определял парижскую фазу Синей угрозы, решено было воплотить в жизнь тот проект, которому астроном всегда противился.

Мы имеем в виду допуск в Гран-Пале публики. Господин Летелье не был против него в принципе, но здраво утверждал, что он должен быть бесплатным и что в таком случае следует дождаться, пока аэроскаф перестанет быть невидимым, по крайней мере частично, благодаря окраске или же какому-то другому приему.

К несчастью, народ начал выказывать недовольство. (То есть трое или четверо журналистов подталкивали его к этому.) В какой-то момент данная проблема встала столь остро, что – даже несмотря на то что подвоздушный корабль никак не желал становиться видимым и после окраски – вход во дворец все же открыли, став брать за него по пятьдесят сантимов с носа в пользу пострадавших бюжейцев. Плату решено было взимать лишь во избежание давки.

С первого же дня, воскресенья 22 сентября, начало происходить то, что и предсказывал господин Летелье. Толпа увидела пустое пространство, огражденное высоким и прочным барьером, по внутреннему периметру которого стоял полицейский кордон. Это был именно тот случай, когда имелись все основания заявить: «Мы заплатили ни за что». В притупленном сознании масс тут же родилась и оформилась мысль: «Черт возьми, мы все равно увидим, как эта штуковина становится невидимой!» И толпа жаждала увидеть! Люди пребывали в ярости от того, что не получили никакого зрелища за свои десять су!

Поднялось возмущение. «Нас обкрадывают! Надувательство!» Само существование сарванов стало, по их мнению, не более чем мистификацией, призванной в который уже раз обобрать налогоплательщиков. В разговорах между собой все эти празднично одетые рабочие вспоминали об огромных суммах, направленных в Бюже для спасения местных жителей из всех уголков Франции и заграницы, и о том, что из всех собранных средств комитет по распределению раздал всего 3746,95 франков. Даже те, что присутствовали при падении невидимого аэроскафа на перекресток улицы Людовика Великого, теперь сей факт отрицали – еще бы, они ведь расстались со своими кровными денежками, и за что?..

По приказу начальства ажаны застучали по огромному аэроскафу.

– Хо-хо! Вот ведь ловкачи! Да им бы сам Робер-Уден[72] позавидовал! Довольно, пройдохи, довольно! Имейте совесть!

Исполняя второй приказ, ажаны обтянули подвоздушное судно тросами…

Затем капралы забрались на невидимую платформу и прошлись по ней без поддержки, словно звезды в бескрайнем небе…

Затем кого-то послали за слепками, сделанными с винта и корзины-секатора…

Затем дюжине горожан разрешили прикоснуться к аэроскафу…

Но ничто уже не могло переубедить толпу, повсюду видевшую трюкачей и обманщиков. Гран-Пале наполнился невообразимым шумом. Народ бурлил, словно забродившая лужа. Если бы он поверил в реальность подвоздушного корабля, то попытался бы разорвать его на куски. То тут, то там происходили стычки; в образовавшейся толкотне едва не задавили нескольких ребятишек. Деньги пришлось возвратить.

Престижу Синей угрозы был нанесен непоправимый ущерб. На следующий день оппозиционные газеты заявили, что это было не только мошенничество, но и уловка для отвлечения внимания гражданского общества от социальной ситуации, с каждым днем становившейся все более и более напряженной. Власти якобы применили это недостойное отвлекающее средство, как порой пугали скорым объявлением войны, столь же призрачной, как угроза или даже само существование невидимых земель. И когда стокгольмский химик Арнольд торжественно объявил на весь мир, что ему таки удалось найти столь желанную краску и тем самым сделать видимым тот кусок аэроскафа, что был доверен ему Францией, народ увидел в этом заявлении не что иное, как новый макиавеллизм обманщиков. «Это же надо! Выкрасили заново какую-то старую, списанную подводную лодку и теперь пытаются представить нам в качестве невидимого аэроскафа, покрытого знаменитой Арнольдовой краской. Браво, лицемеры! Но нас вам больше не провести».

Так родилась легенда о Синей угрозе, которая, однако же, была самой что ни на есть реальностью.

Тем не менее Арнольдова, как ее называли, краска действительно была изобретена.

Не теряя ни минуты, шведский химик отправился в Париж, захватив с собой фрагмент аэроскафа, на котором – до победоносной амальгамы – потерпел поражение не один десяток соединений и смесей! Арнольд закрасил его лишь частично, так что фрагмент представлял собой брусок наполовину невидимый и наполовину канареечно-желтый. Но – первое разочарование! – парламент отказался вотировать даже самую минимальную субсидию. К сожалению, не удалось реализовать и проект созданного специально для покраски аэроскафа анонимного общества с капиталом в четыреста тысяч франков.

Арнольд проявил больше великодушия, чем весь французский народ. Взяв на себя значительные – так как эта краска обходилась в более чем 3000 франков за литр – расходы, он изготовил необходимое ее количество.

Обычно покраска призвана скрывать, на сей же раз ей предстояло проявлять.

Когда все было готово, Арнольд собрал вокруг воздушного корабля целый конгресс ученых, изъявивших желание присутствовать на этом вернисаже нового – для Гран-Пале – жанра. Белуар[73] воздвиг подмостки, окружив невидимый летательный аппарат амфитеатром скамей и ступеней.

В назначенный день, который выпал на 5 октября, представ перед галереей знаменитостей из разных стран, скандинав облачился в белый рабочий халат и взялся за кисть. Кинематографические и фотографические аппараты образовали большой круг (ввиду того что банки с краской были расставлены со всех сторон), оркестр играл героический марш. Невидимое начало мало-помалу проявляться.

Словно создаваемые обмакнутой в краску кистью, в пространстве вдруг одна за другой показались все детали воздушного судна: в первую очередь – ужасные щипцы, устрашающего вида секатор и грозная корзина в форме сачка с решетчатой сетью; все три этих предмета – на шарнирных ручках, вытягивающихся при помощи выдвижных втулок. Вслед за ними и машинное оборудование выставило напоказ свои изощренные переплетения, бесчисленные и потешные сферы, пустые коробы, в которых, галопируя на месте, оснащенные механическими устройствами, земноводные порождали «живую силу» аппарата. На глазах у зрителей вытянулся судовой валопровод, превратившись в длинный тубус и увенчавшись таким же желтым, как он сам и как и все механизмы (в том числе – щипцы-секатор), воздушным винтом. Затем кисть Арнольда прямо в воздухе начала вырисовывать разрозненные инструменты, одни из которых имели вид элементарный и объемистый, тогда как другие выглядели чрезвычайно сложными и многозначными, – увы, но арнольдовская краска накладывалась на их утонченные формы слишком густыми слоями.

Зависнув посреди пустоты, Арнольд ползал, скользил, протискивался между невидимым устройством кабин. Закрасив внутреннее устройство аэроскафа, он подозвал помощников и уже вместе с ними продолжил свою чарующую работу.

Щипцы-секатор и корзина в шафранной башне, напоминавшей дымовую трубу парохода; аудитория вздрогнула: она узнала цилиндр, в котором множество пленников натерпелись такого страха…

Но между стенами, потолками и полами оставался воздух; вокруг машинного оборудования и приборов образовывались отсеки. Аэроскаф напоминал небольшое судно, разве что построенное наоборот, начиная с того, чем обычно заканчивают, – по-прежнему не хватало корпуса. Чтобы выкрасить его, Арнольду и помощникам пришлось стать на лестницы и наносить краску широкими мазками. Одна за другой внутренности подвоздушного корабля скрывались за жесткой и выпуклой желтой оболочкой, возникавшей перед ними неким магическим образом.

Наконец ровный слой Арнольдовой краски покрыл весь корпус, и посреди арены возникла длинная, канареечного цвета сигара. Выглядела она столь похожей на дирижабль – и лимонный оттенок лишь усиливал это сходство, – что по рядам собравшихся прокатился удивленный ропот.

Арнольд вернулся в аэроскаф, чтобы закрасить заднюю часть трюма… и когда под звуки шведского гимна вынырнул из люка и встал на крышку, словно на спину сраженного им монстра, то был встречен шквалом аплодисментов.

Цвет! Цвет! Принцип видимости, без которого наши глаза были бы бесполезными диковинами! Цвет, который единственный оправдывает существование зрения! Цвет воссоздал эту скрытую материю, и теперь все видели невидимое.

Арнольд отвесил глубокий поклон. Пятна на халате придавали ему живописности, а с пропитанной краской кисти падали золотистые капли.

Толпа расходилась скрепя сердце. К тому моменту, как Гран-Пале покинул последний зритель, краска уже высохла, и опустилась безлунная и беззвездная ночь, столь густая, что аэроскаф в ней снова сделался будто бы невидимым, затерянным во мраке, который упраздняет цвет.

Однако в самом сердце этого сумрака, в то время как на банкете в честь конгресса ученых полторы тысячи приглашенных набивали свои животы и праздновали победу человека над невидимым, – в самом сердце этого сумрака совершалась неприметная и неумолимая работа, непостижимая работа безвестных, бесконечно малых сил, работа – нет, скорее даже столкновение – движущихся атомов и частиц.

* * *

Это произошло во мраке и тишине. Как именно – никто не знает.

Белуар, который явился чуть свет демонтировать подмостки, аэроскафа уже не обнаружил – на его месте лежал лишь слой желтой пыли. Очень тонкий слой мельчайшей пыли.

Напрасно все носились взад и вперед по манежу, ощупывая воздух и прокалывая пустоту огромными шестами…

Аэроскаф исчез. Шведская краска, разрушительно действующая на невидимую субстанцию, разъела его за несколько часов. Еще вчера купавшийся в лучах славы, Арнольд сделался объектом всеобщих насмешек. Химик рвал на себе волосы, не понимая, как аэроскаф мог превратиться в пыль, если опытный образец, то есть окрашенный им фрагмент этого же воздушного судна, коррозии не подвергся…

Наконец Арнольда осенило. Какой-то раствор из тех, которыми он обрабатывал образец, пока не достиг положительного результата, судя по всему, обладал способностью подавлять вредное воздействие Арнольдовой краски, в то время как сам аэроскаф никакой предварительной обработке не подвергался.

Раствор! Да, но какой? Он столько их перепробовал!..

И потом, стоит ли выяснять это теперь, когда аэроскаф исчез?

Арнольд тем не менее попытался воспроизвести невидимую материю, синтезировать эту странную субстанцию, анализ которой стоил ему стольких мучений (но так и остался незавершенным вследствие того, что соединение состава с кислотами давало самые нелепые реакции). Все, чего он сумел добиться, так это получить под воздействием переменного тока из нескольких образцов некую дьявольскую смесь, израсходовав при этом, однако же, весь остаток бесценного металла.

Сей труд лишил докучливого шведского изобретателя рассудка, и на родине его пришлось поместить в клинику. Безумец и сейчас в Гетеборге. Он то изъявляет желание закрасить надвоздушные материки, чтобы обратить их в пыль, то, полагая, что ему удалось скорректировать действие краски, порывается покрыть лаком голубой небосвод, чтобы на весь наш неблагодарный и ироничный мир навеки опустился сумрак.

Вот так, словно в шоу иллюзиониста, невидимое появилось и снова исчезло.

Глава 19

Тибюрс признает себя побежденным

В своей бело-розовой комнате, озаренной ярким утренним светом, который создает ту особую атмосферу, свойственную только комнатам юных девушек, мадемуазель д’Аньес заканчивала свой туалет.

Служанка наводила порядок среди валявшихся где попало украшений.

Мадемуазель Жанна д’Аньес посмотрела на свое лицо в глубине зеркала и адресовала ему печальную гримаску, потому что оно было не особенно красивым. Затем она подошла к вечному календарю и, чтобы обновить его, щелкнула тумблером.

Календарь показал:

СРЕДА

16

октябрь

И английские настенные часы громко объявили:

– Десять часов!

Мадемуазель Жанна подумала, что почту уже давно принесли, что от безумца, упрямца и придиры Тибюрса вот уже месяц как не было никаких новостей и что сегодня ей исполняется двадцать лет.

Прижавшись лбом к оконному стеклу, она принялась наблюдать за тем, как на авеню Монтень осыпаются листья с каштанов.

В дверь трижды тихо постучали, оторвав ее от раздумий.

– Что еще? – спросила она.

Ответил мужской голос, заискивающий и приглушенный:

– Его светлость спрашивает, не соизволит ли мадемуазель на минутку спуститься в его кабинет.

– ?..!..

Ничего не ответив, совершенно оцепеневшая, с трепещущей грудью, мадемуазель д’Аньес направилась к брату.

Он ожидал ее стоя, и, хотя свет не падал на его лицо, она заметила его покрасневшие глаза и осунувшийся вид.

Тоном чрезвычайно нежным и ласковым он сказал ей:

– Послушай, милая Жанна… Прежде всего ответь: ты ведь все еще любишь Тибюрса? Да ты вся дрожишь, бедняжка!.. Только не думай…

– Ну да… я люблю Тибюрса…

– Так вот, моя Жанна, ты выйдешь за него, малышка, так и быть; ты все-таки выйдешь за него. Прежде, как ты знаешь, я в силу собственной глупости противился вашему браку; но сейчас ставить ваше счастье в зависимость от счастья моего, от того, улыбнется ли Тибюрсу удача… это было бы верхом эгоизма с моей стороны! Ты выйдешь за него, сестричка, так и быть!

– Франсуа, благодарю тебя от всего сердца, – робко промолвила она, взяв его за руки. – Он… у него ведь ничего не вышло, ведь так?.. Ты говоришь, что я выйду за него – все-таки… И ты плачешь!.. – Она обняла его. – У него ведь ничего не вышло?

– Черт возьми! – воскликнул герцог дрожащим голосом. – Да это ведь с первой минуты было ясно – что у него ничего не выйдет! Это ж каким мне надо было быть идиотом, чтобы цепляться за эту гипотезу?.. А все потому, что другая, другая гипотеза – та, в которой фигурировали сарваны, – была такой ужасной!.. Ужасной и беспросветной! Послушай: сегодня утром я встречался с двумя инженерами, и в моей почте… одни лишь ответы инженеров! И все это – безнадежно! Нам никогда не подняться так высоко. Никогда! Никогда, никогда!..

Мадемуазель д’Аньес мягко спросила:

– Ты получил письмо от Тибюрса?

– Да. Вот оно. Для того чтобы ты его прочла, а заодно и успокоилась, я за тобой и послал.

Она развернула сложенный вдвое листок.

(Док. 394)

Ангора, Азиатская Турция

11 октября 1912 года

Мой дорогой, дражайший друг, прости меня!

Прости мне мою глупость!.. Те, кого я преследовал по всему свету, оказались не теми, кого я искал!

Теперь я это понимаю. Горе мое так велико, что я выплакал все слезы!..

Раз за разом обманываясь, я все это время гонялся за разными путешественниками, движимый моей идефикс и направляемый скорее не обстоятельствами, а той манией, которую я сам себе и придумал!

Ох! Эти последние недели! Эта лихорадочная скачка во весь опор, от Басры сюда: через Месопотамию, вдоль Тигра, когда изо дня в день я сокращал расстояние между собой и этими Енисерлисами и Ротапуло!

Они-то ехали неспешно, посещая руины, задерживаясь, чтобы полюбоваться пейзажами, делая крюк к Вавилону, возвращаясь в Багдад… наслаждаясь Мосулом, а затем обследуя развалины Ниневии… Они имели передо мной две недели форы…

Я настиг их между Диарбекиром и Ангорой… и там я констатировал, что это были не Хаткинс с мадемуазель Марией-Терезой и четой Монбардо, но действительно две молодые греческие пары, настоящие Енисерлисы и Ротапуло – в общем и целом славные люди, с которыми я поделился своим разочарованием и которые утешали меня как могли.

Мы прибыли сюда, в Ангору, вместе – здесь кончается железная дорога, идущая из Константинополя. От столицы Турции меня отделяет день пути. Но от усталости и досады я чувствую себя таким разбитым, что планирую задержаться здесь – как долго? сам не знаю, – чтобы отдохнуть среди цветов и солнца, думая о моей глупости как о некоей болезни, от которой я должен излечиться. Увы! Перенести роман в реальность! Стать Шерлоком Холмсом! Бедный я, несчастный!

Как же я был болен!..

Но, Франсуа, теперь – я тебя умоляю – не дай мне отчаяться относительно мадемуазель Жанны. Обещай, что, быть может… когда-нибудь… Прости, я заканчиваю.

Как только об этом подумаю – слезы на глаза наворачиваются. Прощай!

Тибюрс

Мадемуазель д’Аньес посмотрела на брата.

– Я тоже, Франсуа, должна перед тобой извиниться. Я прекрасно знала, что Тибюрс не отыщет Марию-Терезу, и если и позволила ему уехать, то лишь потому, что рассчитывала на его упорство, чтобы смягчить твою решимость. Но теперь, когда мой план удался, мне кажется, что я поступила не очень честно, и эта махинация…

– Ах! Друг мой, просто твоя дипломатичность восторжествовала над моими предубеждениями, вот и все! К тому же не переживай: Тибюрс уехал бы в любом случае – он был так уверен!..

– Может быть, и я испытываю странное облегчение от осознания того, что он больше не тешит себя иллюзиями. Такой славный юноша в плену этих безумных фантазий!.. Но мне, Франсуа, непонятно другое: как мог ты, человек здравомыслящий, купиться на такой вздор?

– После того как я узнал, что такое аэриум и кто такие сарваны, одна мысль о том, что Мария-Тереза находится там в их руках… Именно этого, а не безумных идей или глупых надежд не мог вынести мой рассудок!

– Крепись, брат. Я тоже тебя люблю. Крепись.

– А я и не унываю. Просто чувствую, что вот-вот рухну от усталости… Попытаюсь-ка я немного поспать. Оставь меня, малышка, хорошо?

Когда сестра удалилась, герцог д’Аньес почувствовал себя безумно одиноким. Разве не будет он теперь везде один, как был сейчас один в этой комнате? Можно ли не быть одиноким, зная, что Марии-Терезы уже никогда не будет рядом?

Он проклинал сарванов, тщетно погрозив небу кулаком, и тут ему стало так тоскливо на душе, что он испытал безудержное желание страдать и плакать.

«Ах! – думал он, словно избалованный ребенок. – Видно, мне на роду написано быть несчастным. Ах! Написано на роду? Что ж, хорошо, буду несчастным! И даже более несчастным, чем мне суждено!»

Человек всегда полагает себя хозяином своей судьбы.

Чтобы усугубить свое ужасное одиночество, герцог решил закутаться в черный саван темноты, но столь велика была его растерянность, что он забыл, который час. Он повернул электрический выключатель, чтобы выключить солнце, которое принял за лампу. Загорелся плафон, желтоватый и тусклый в дневном свете, словно глаз совы.

Господин д’Аньес тут же взял себя в руки.

– Поздравляю! – сказал он вслух. – Мало-помалу ты уже становишься слабоумным. Ах! Нет! Нет! Ах! Только не это! Пусть даже ради того, чтобы увидеть ее в последний раз, мертвой и обезображенной – чтобы принести ей цветы и опустить ее в могилу, – ты должен жить! И жить весь, телом и душой!.. Ну же! Встряхнись, приободрись!

Глава 20

Исчезновение видимого

Письмо Тибюрса, столь глубоко взволновавшее Франсуа д’Аньеса, на господина Летелье, которому герцог переслал его в Мирастель, не произвело ни малейшего впечатления. Астроном и его домочадцы давно уже ограничивались другим. Они все: наконец-то исцелившийся Максим, поседевшая и даже не помышляющая об элегантности госпожа Летелье, немного ссутулившаяся и такая маленькая госпожа Аркедув и бедная чета Монбардо, заметно постаревшие и подавленные, – они все теперь были заняты лишь тем, что разглядывали в телескоп дно аэриума, где в вакууме иногда происходили небольшие движения, вызванные волнениями пленников, да ходили опознавать (по мере того, как те падали с неба) все новые и новые трупы несчастных.

Тела падали всегда по ночам. Как и предполагал Робер, в сумерках сарваны, должно быть, становились более активными и чувствовали себя более уверенно; так что не проходило ни одной ночи без привычного уже свиста, ни одного утра без того, чтобы какой-нибудь крестьянин не явился в замок сообщить, что в его виноградник прилетел чей-то труп. Жители деревень мало-помалу успокоились; от зари и до вечера они трудились на земле, удобренной человеческой плотью. Иногда на полях они находили упавших ночью птиц, иногда – мужчин или женщин. На их зов прибегали Максим, его отец и дядюшка. Теперь на трупах уже не было следов анатомических операций – ни вивисекции, ни препарирования, ни истязаний. Они были целыми, благопристойными, но чрезвычайно худыми. Вскрытие показывало, что их убивали болезни и отнюдь не сарваны.

Пленники умирали от недостаточного ухода и лечения, нехватки свежего воздуха и здоровой пищи.

Но умерших становилось все больше и больше.

Пометки о трупах вносились в составленные списки исчезнувших, и примерно к 10 октября господин Летелье уже с абсолютной уверенностью мог сказать, что наверху оставалось всего двадцать пять несчастных, среди которых были Мария-Тереза, Анри, Фабиана и Сюзанна.

То было ужасное открытие. Судя по всему, жить им оставалось недолго: еще дней двадцать – и все четверо пропавших будут мертвы.

Мирастель наполнился стенаниями и плачем.

Следующей ночью сердца обитателей замка едва не разорвались на части, когда дважды раздался свист… Но то упали чьи-то козел и ослица.

Те, кого ожидали, в последующие несколько дней так и не прилетели.

Висевшее в зените темное пятно не двигалось и никак не менялось, разве что оживление в бороздках пошло на убыль, движение замедлилось.

В период с 10 по 18 октября с неба упало девять человеческих тел и дюжина трупов животных. В аэриуме оставались еще шестнадцать обреченных на смерть бедняг.

Сон, казалось, навсегда покинул замок. По ночам, прислушиваясь к далеким шумам, каждый страдал от странных слуховых расстройств. 19-го числа, в два часа утра, во тьме раздался своеобразный шум, ничуть не напоминавший привычный свист, – словно град дробинок просыпался с неба, изрешетив ночную тишину… Шум повторился несколько раз подряд. Господин Летелье вышел на террасу вместе с остальными домочадцами. Луна только что зашла; в рассеянном сиянии ее свет еще пробивался на западе.

Дул легкий свежий ветер.

Шум возобновился, в то время как что-то вроде темной тучи со свистом мелкой дроби обрушилось на болото в районе Сейзерьё. Вслед за первой «тучей» тотчас же упала вторая. Затем третья, четвертая, пятая… Они грузно обрушивались одна на другую, сотрясая влажную землю.

Астроном и его близкие насчитали их тридцать две. Тридцать третья, внешне уже не имевшая с тучей ничего общего, упала с совершенно другим звуком, походившим на лязганье ударяющихся друг о друга железок. Все это просы́палось явно из невидимой гавани, упав чуть южнее лишь благодаря легкому ветру.

Чем были эти посылки надвоздушного мира? Определенно не людьми и не животными – эти приземлялись абсолютно иначе. Что еще задумали сарваны?..

Солнца ждали с ожесточенным нетерпением.

Наконец оно взошло, осветив небольшие холмики посреди болота. Приблизиться к ним, возвышавшимся по центру топкой и опасной трясины, не представлялось возможным, к тому же и никакого движения на болоте не наблюдалось.

Астроном решил рассмотреть их в свою лучшую трубу, для чего все поднялись в обсерваторию башни.

Оптическая трубка, вставленная в телескоп и наведенная на квадратное пятно, стояла на том же месте, куда ее и определили многие недели назад.

Господин Летелье приник глазом к окуляру.

– Вот так дела! – проговорил он. – Никто не прикасался к моему телескопу? А то я больше не вижу аэриум! – Он осмотрел аппарат. – Да нет, он направлен туда же, куда и раньше… и однако же аэриума нет в поле обзора! Он исчез!

– Боже правый! – воскликнула госпожа Монбардо. – Не может быть!

– Исчез? А не могли они переместить этот огромный дворец? – предположил Максим.

– Или вдруг случилась какая-то катастрофа? – подал голос доктор. – Вроде некоего надвоздушного землетрясения?

– Тогда бы я хоть что-то, но видел!.. Здесь же нет ничего! Абсолютно ничего! В той самой точке, где я еще вчера вечером наблюдал дно аэра… А! Подождите-ка!

Он опустил небольшой телескоп, наведя его на пригорки в центре болота. Затем увеличил масштаб изображения и увидел огромное, оливкового цвета пространство с коричневатыми участками земли, а на них – вкопавшиеся на три четверти в почву самые разнообразные предметы: сухие ветви, серые кроны деревьев, целая куча бесформенных штуковин всех цветов и оттенков, среди которых он смог различить позолоченный силуэт петуха…

– Вот где аэриум – на болоте! – сказал господин Летелье, распрямляясь. – Или, скорее, те предметы, которые делали его видимым. За ночь на болото просыпались тучи земли; сарваны сбрасывали ее целыми вагонами, избавляясь от своего океанографического музея!

Его окружали мертвенно-бледные лица.

– А как же… люди и прочая живность? – вопросила госпожа Аркедув. – Шестнадцать пленников?

– Анри?

– Сюзанна?

– Мария-Тереза?

– Фабиана?

– Никакой живности там нет. Как, впрочем, и трупов…

Наверху тоже ничего не осталось.

– Сарваны перевезли их в другую точку своей вселенной!

– Не говори так, Максим! – воскликнула дрожавшая словно осиновый лист госпожа Летелье. – Я тебя умоляю! Только не это!

– Но на что вы надеетесь, мама?

– Откуда я знаю!..

Максим сменил отца у окуляра телескопа. Пока он обследовал пригорки, все молчали.

В этот момент где-то очень, очень далеко, среди всех прочих звуков пробуждающейся природы, затявкала собака.

Госпожа Аркедув вся обратилась в слух.

Тявканье приближалось.

Слепая приложила обе руки к сердцу. Остальные смотрели на нее с любопытством. Она слушала собачий лай так, словно восхищалась сиянием вновь обретенного света, но пребывала в таком волнении, что не могла вымолвить ни слова.

– Мама, мама, – прошептала госпожа Летелье, – это ведь Флофло, правда?

Госпожа Аркедув смежила веки, и все обменялись вопрошающими взглядами. Флофло? Флофло, которого Робер и Максим видели у сарванов! Флофло жив и вернулся?.. Бабушка, должно быть, ошиблась!..

И однако же, это был именно он – Флофло.

Он примчался, высунув длинный розовый язык, прыгая от радости, несмотря на усталость, и начал лизать руки, лица, даже ботинки. Но как он истощал, этот бедняжка-шпиц!

И был такой грязный – если бы вы только знали! Дорожная пыль буквально въелась в длинную черную шерсть, к тому же сильно промокшую…

– Совсем не нужно быть чародеем, – здраво рассудил Максим, – чтобы увидеть, что эта собачка перед своим довольно-таки долгим забегом побывала в воде. Должно быть, пока бежала, окунулась в речку-другую. Но вот откуда бежала? Определенно не от этих пригорков; мы бы увидели, как она пересекает болото, и потом, тогда она так сильно не устала бы и не покрылась бы пылью. Но и того, что сарваны сбросили ее с…

Закончить ему не позволил колокольчик, прозвеневший у входной двери.

Присутствующих охватило такое замешательство, что они побледнели; то была смесь надежды и тревоги, от которой все вдруг ощутили внезапную слабость и озноб.

Их ждало разочарование: посетителем оказался некий крестьянин, прикативший на велосипеде.

Но на смену разочарованию тут же пришло волнение: этот крестьянин доставил письмо, адресованное мсье Летелье.

И тогда уже замок наполнился исступленной, непередаваемой, безумной радостью, так как письмо было от друга господина Летелье, человека, который проживал в Люсее, на берегу Роны, в восемнадцати километрах от Мирастеля, и в письме этом говорилось следующее:

(Док. 988)

Приезжайте скорее. Сегодня утром на одном из островков реки, между Люсеем и Массиньё-де-Рив, обнаружили пропавших. Все они живы, даже не ранены. Власти поместили их под карантинный надзор.

Несмотря на странность последней фразы, всех охватило безудержное ликование. Им казалось, что внезапно изменилась сама атмосфера. Астроном говорит об этом так: «Я словно избавился от смирительной рубашки, которую вынужден был носить на протяжении шести месяцев!» Смех воскресал в горле, но лица потеряли к нему привычку, да и щеки ему противились. Все совершали бесчисленное множество бесполезных движений и с радостным хрюканьем ходили вправо и влево. Наконец они успокоились. Максим расспросил крестьянина.

С рассветом некий трудяга, отправляясь на работу, заметил на одном из островков Роны группу людей, находившихся в очень плохом состоянии, – одетые в отрепья, они имели весьма жалкий вид и в большинстве своем лежали. С ними были самые разные животные, некоторые пытались переплыть реку. Когда появился этот человек, небольшая черная собачка бросилась в воду и поплыла на север.

Ее примеру последовали два или три других, ужасно отощавших животных, но на середине реки силы их оставили, и их унесло течением. Какой-то орел беспрестанно и тщетно пытался взлететь. Спасатели с подошедшего судна запретили кому-либо приближаться к острову и, опасаясь новой уловки сарванов, поместили выживших в карантин.

Обитатели Мирастеля погрузились в большой белый автомобиль, как и в день похищения. Но как же изменились с тех пор их лица! И как же их радость контрастировала с их морщинами и бледностью! И они смеялись! Да, смеялись!

Еще немного – и они бы запели. Господин Летелье окликал попадавшихся им на глаза крестьян:

– Они вернулись! Они здесь! Мою дочь отпустили!

– И моих детей тоже! – поправлял его доктор, изображая обиду. – И моих тоже!

Такая сценка повторялась при каждой новой встрече.

Свояки дурачились как могли, хлопали себя ладонями по бедрам, да и другие смеялись до слез.

Наконец автомобиль остановился – приехали.

Дорога шла вдоль Роны, которая в этом месте раздваивается и огибает сухой, с редкой растительностью архипелаг.

Напротив того островка, где находились спасшиеся, на обоих берегах толпились жители окрестных деревень. Островок этот, такой же, как и остальные, возвышался над водой пластом мертвенно-бледной земли, усеянной редким кустарником. Он находился довольно далеко как от одного берега, так и от другого.

Господин Летелье вознамерился было отвязать лодку, но сельский полицейский этому воспротивился – «ввиду карантина». В ответ астроном вспылил, но даже его длинная гневная тирада не смогла разжалобить стража порядка. Донельзя возмущенный директор обсерватории смотрел на выживших узников аэриума, растянувшихся на земле среди зайцев, куриц, кабанов, лисиц, сарычей, цесарок и других домашних или диких созданий, которые выглядели не намного лучше, чем люди. То здесь, то там поднимался орел, пробегал, расправив крылья, из одного конца островка в другой, и снова падал, обессилевший. Они все умирали от истощения; голод убивал этих мужчин и женщин, и из-за дурацкой меры предосторожности было невозможно даже оказать им первую помощь!

С такого расстояния господин Летелье сперва признал одну лишь Фабиану Монбардо-д’Арвьер; затем, как ему показалось, Сюзанну… Но тут ужасный крик, донесшийся откуда-то сзади, вынудил его прервать осмотр. Все обернулись.

Госпожа Летелье, вскарабкавшись на сиденье автомобиля, заунывно вопила:

– Марии-Терезы там нет! Их только пятнадцать! Пятнадцать, а не шестнадцать! И моей дочери среди них нет! Они оставили ее у себя! Единственную, кого оставили! О господи!..

Она повалилась на подушки сиденья. Господин Летелье за одну секунду превратился в столетнего старца.

И то была истинная правда. Неизвестно как, но сарваны вернули на родину всех пансионеров аэриума – за исключением Марии-Терезы.

Время от времени то Анри, то Сюзанна, то Фабиана вяло махали рукой, узнавая кого-то из стоявших на берегу родных или близких. Госпожа Монбардо пожирала их глазами.

Но вскоре прибежали родители и других спасшихся, собралась еще бо́льшая толпа зевак, и все эти люди начали выступать против карантина. Даже подумать страшно, какие напасти свалились бы на головы мэра и сельского полицейского, если бы Максим и трое юношей из Массиньё не отплыли к острову на небольшом пароме, который обнаружили чуть выше по течению реки.

Когда власти увидели, что ничего ужасного с ними не происходит, карантин был снят; целая флотилия лодок причалила к лазарету, и в мир людей вернулись пятнадцать безжизненных, изголодавшихся и сделавшихся похожими на пергамент тел, молчаливых и апатичных. Друг господина Летелье одолжил семейству Монбардо лимузин; трактир в деревушке Люсей распахнул для вернувшихся на землю – так еще и не вымолвивших ни слова – свои двери.

Что до животных, то их без большой на то надобности и в общем-то беспричинно и бесчеловечно умертвили. И не кажется ли вам, что, поступив так, эти люди показали себя – как в прямом смысле, так и в переносном – существами более низкими, нежели сарваны? Сарваны, которые их не убили?.. Не будет ли резонным предположить, что Невидимки наконец-то признали само существование боли? Что они открыли у созданий нижнего мира эту трудно определимую, жестокую и удивительную способность – чуждую их собственному миру – и тотчас же перестали практиковать вивисекции?..

Вивисекции действительно вдруг разом прекратились (об этом свидетельствовало состояние трупов), чему могло быть лишь одно убедительное объяснение: в сарванах после открытия ими страданий и боли пробудилось сострадание. И если они не сразу репатриировали тех несчастных, коих им стало жаль, то не потому ли, что на строительство второго аэроскафа или другого невидимого летательного аппарата, предназначением которого было вернуть страдальцев на землю, ушло какое-то время? По этому поводу превалирующей представляется гипотеза о некоей передвигающейся за счет силы ветра машине-автомате, которая наудачу приземлилась на этот островок, а затем после подзарядки отбыла в обратном направлении. Это вполне возможно, хотя ничто данного предположения и не подтверждает. Факты же таковы: сарваны вернули нам наших сограждан, как только смогли это сделать, и, судя по всему, поступили так в силу присущих им разумности и доброты.

Если рассуждать логически, то не чудовищно ли, что поэты и философы, придумывающие разумных существ из внеземных миров, изображают их кровожадными и злыми?

Чтобы произвести как можно более глубокое впечатление на читателя и создать цивилизацию как можно менее похожую на нашу, эти утописты отказывают своим химерических созданиям в тех добродетелях, которые, как считается у нас, украшают людей. За счет этой уловки они, как им кажется, показывают свою независимость от антропоморфизма, коим они раболепно и безотчетно жертвуют, лишая свои вымышленные сообщества достоинств и положительных качеств, которыми люди в массе своей также обделены.

Сарваны, полагаю, выше нас не только по среде обитания, но и по своим нравственным качествам. И подобное мнение, думаю, заслуживает права на жизнь, раз уж оно родилось в голове такого выдающегося ума человека, как господин Летелье, в те самые минуты, когда он в ярости спрашивал себя, почему Невидимки не вернули ему дочь.

И они действительно ее не вернули – в этом сомневаться не приходилось: учет трупов велся с такой тщательностью, что тело Марии-Терезы не могли не внести в список погибших.

Следовательно, она осталась наверху. Почему? Ее красота не могла служить объяснением; сарваны не способны ее оценить, как мы не можем восхищаться изяществом движений паукообразных… Но тогда почему? «Почему Мария-Тереза? – спрашивал себя господин Летелье. – И почему только она одна?»

На обратном пути он сжимал руки своей съежившейся на заднем сиденье супруги. Впереди ехал лимузин Монбардо, в котором, склонившись к грустному лицу дочери, доктор шептал:

– Сюзанна, Сюзанна! Я тебя прощаю, ты же знаешь!

По фиолетовым губам пробежала слабая улыбка. Тогда господин Монбардо занялся Анри и Фабианой; но так как перед ними ему извиняться было не за что, то и расшевелить их никак не удавалось. Их отупение превосходило понимание.

– Анри, ты не знаешь, почему они оставили у себя Марию-Терезу? – спросила госпожа Монбардо.

– Тсс… Тише, им нужен полный покой, – постановил доктор. Лицо его сына выразило слабое удивление.

– Оставьте его, Огюстина. Его можно будет расспросить вечером. Вечером или же завтра утром.

Два автомобиля скользили по дну небесного океана, оставляя позади себя пыльный след, похожий на мрачные грозовые тучи, и исчезая в сейшах этого моря.

Глава 21

Триумф абсурда

В тот же день, около пяти часов вечера, герцог д’Аньес, который бродил по Парижу словно неприкаянный, наткнулся на бульваре Бон-Нувель на проносившуюся мимо толпу из тридцати или сорока уличных газетчиков, вопивших во все горло: «„Энтран“! „Пресс“! „Либерте“!» Газеты они продавали прямо на ходу всем прохожим.

Господин д’Аньес купил «Энтрансижан».

(Док. 1037)

НЕОЖИДАННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ ПРОПАВШИХ

…Все они пребывают в подавленном состоянии.

[Среди вернувшихся нет лишь мадемуазель Марии-Терезы Летелье.]

Радость, вызванная первой строчкой, длилась недолго, но ее оказалось достаточно, чтобы еще больше омрачить то ужасное разочарование, которое заключалось в строчке последней. (И надо же было узнать такое на бульваре Бон-Нувель!)[74] Нет, подобная неудача невозможна! Недопустима!

Ему казалось, что несчастье капитулирует перед его недоверчивостью.

Он тут же купил «Либерте» и «Пресс» (док. 1038 и 1039) и, несмотря на идентичность их сведений, послал такое сообщение мсье Летелье:

«Правда ли, что Мария-Тереза не вернулась? Ответьте незамедлительно телеграфом на авеню Монтень. Д’Аньес».

Затем, придя в ярость от своей беспомощности, он сжал челюсти и зашагал куда глаза глядят, говоря себе, что сразу три газеты не могут ошибаться относительно такого важного момента и что в конечном счете горе его еще более глубоко, чем он полагал, хотя оно и так представлялось ему безмерным.

В свой особняк на авеню Монтень герцог д’Аньес вошел, преисполненный решимости убить себя. Мысленно он уже переживал последние сцены жизни, от составления завещания до заключительного револьверного выстрела…

Сестра ждала его возвращения. Она уже прочла «Пресс». Никогда еще шею герцога не обвивали более ласковые руки.

Он тоже обнял ее нежнее, чем обычно. Нашел несколько трогательных и благожелательных слов для слуг. Он хотел оставить о себе добрую память, уйти из жизни красиво.

Мадемуазель Жанна посматривала на него с беспокойством, и, когда доставили телеграмму – текст которой они оба знали, даже не читая, – господин д’Аньес принял ее с улыбкой столь жалобной, со взглядом столь глубоким, что сестра, понимая его всей душой, отвернулась, чтобы всплакнуть.

Рев, который она услышала, резко оборвал ее рыдания, заставив содрогнуться от ужаса. Она быстро обернулась и увидела уже совсем другого брата – распрямившего плечи, заливающегося радостным смехом, размахивающего распечатанной телеграммой и закричавшего наконец после секундного молчания:

– Жанна! Жанна! Это от Тибюрса, это его телеграмма! Тибюрс нашел Марию-Терезу! Тибюрс нашел Марию-Терезу! Тибюрс! Тибюрс! Он ее нашел!.. Случайно!.. В Константинополе!..

Герцог упал на колени, сложив руки вместе для незнамо какой молитвы. Он вновь и вновь целовал голубой листок[75], смеялся и плакал, плакал и смеялся (правда, было непонятно, когда он плачет, а когда – смеется) и теперь уже бормотал голосом нежным и мягким, немного прерывистым:

– Мария-Тереза! Милая моя! Дорогая! О! Моя дражайшая возлюбленная!

Сестра вытирала слезы с его красивого, с длинными ресницами лица, буквально сиявшего счастьем…

Но в сумерках вновь зазвонил колокольчик входной калитки, и спустя несколько мгновений принесли вторую телеграмму (на сей раз – от господина Летелье), в которой говорилось совсем не то, что предполагали господин и мадемуазель д’Аньес, а следующее:

«Да, это правда, Мария-Тереза не вернулась. Анри Монбардо смог дать нам понять, что Мария-Тереза не была похищена вместе с Фабианой. Это Сюзанну похитили вместе с братом и невесткой. Она должна была тайком присоединиться к ним неподалеку от Дона в день похищения. Мария-Тереза никогда не была у сарванов. Надейтесь. Как надеемся мы. Жан Летелье».

– Ваша светлость, – сказал застывший у дверей с пустым подносом в руках слуга, – там вместе со вторым почтальоном явился еще какой-то человек, и он требует, чтобы его провели к вашей светлости. Он говорит, что у него для вашей светлости срочное сообщение и что зовут его Гаран.

– Гаран!.. Просите!

Он вошел, этот старый друг с топорщившимися усами и бровями домиком.

– Прекрасные новости, мсье д’Аньес! Вы только представьте… Мадемуазель Мария-Тереза нашлась!

– Мне это уже известно.

Несколько сбитый с толку, Гаран тем не менее продолжал:

– Известно?.. Ах да: телеграмма, черт возьми! Что ж, если господин Тибюрс и ввел вас в курс дела, то совсем недавно, так что я вовремя.

– Вовремя? Но для чего?

– А вот для чего, мсье д’Аньес. Чудная история, но вы поймете. Я здесь по поручению правительства, чтобы ознакомить вас с обстоятельствами дела и попросить не предавать огласке кое-какие детали. Меня выбрали еще и потому, что там, наверху, известно: я с вами знаком и принимал участие в случившихся в этом треклятом Бюже событиях!.. Покажите мне телеграмму господина Тибюрса, если не трудно… Так: «Случайно обнаружил Марию-Терезу целой и невредимой в Константинополе. Будем в Марселе в среду. Мое глубочайшее почтение сестре. Твой друг, Тибюрс».

Так я и думал! – продолжал Гаран. – Эта краткость вызвана сотрудничеством господина Тибюрса с оттоманскими властями.

– Что-что? – воскликнула мадемуазель д’Аньес. – Извольте все объяснить!

– Сию минуту, мадемуазель, пожалуйста, не перебивайте. Министерство иностранных дел только что получило через посредничество турецкого посольства посланную Блистательной Портой длинную депешу, в которой вся эта авантюра описана от начала и до конца. Но мы вас настоятельно просим – как там просили господина Тибюрса – ничего из того, что вы услышите, не разглашать, потому что эта история компрометирует память одной высокопоставленной особы, бывшего визиря и кузена султана. Одним словом, господин д’Аньес, речь идет об Абдул-Каддур-паше, похитившем мадемуазель Марию-Терезу Летелье!

Мадемуазель д’Аньес и ее брат разинули рты от изумления. Полицейский продолжал:

– Да! Это сделал этот варвар! Порочный человек, мсье, напрочь испорченный, ни в чем не знающий отказа! Когда ваш покорный слуга узнал это… ха!.. то посинел, наверное, пуще этой Угрозы! Подумать только! Никогда в жизни бы не догадался!

А ведь вспомните: попросив у господина Летелье руки его дочери и получив отказ, этот дьявол Абдул-Каддур-паша поклялся, что получит ее вопреки всему. По его приказу ее похитили неподалеку от Мирастеля четвертого мая сего года, когда она направлялась в Артемар, чтобы отобедать у доктора Монбардо, – похитили и – как я вам и говорил! – увезли в автомобиле.

И я ведь видел то место, мсье и мадемуазель, то место, где буксовала машина, на пересечении дороги и небольшой тропинки! Видел и заметил! Даже показал господину Тибюрсу, сказав, что в этом месте могло случиться и то… и се… и много чего другого… Какие же мы оба были болваны!..

Автомобиль настиг Абдул-Каддур-пашу в Лионе, где вечером он должен был сесть вместе со своими двенадцатью женами в поезд до Марселя, чтобы уже оттуда отплыть на корабле на родину. Эта скотина приказала старшему евнуху своего сераля убить одну из этих двенадцати страдалиц, самую пожилую, чтобы выдать за нее мадемуазель Марию-Терезу.

Женщину, совершенно нагую, как то принято у них в султанате, зашили в мешок и, за неимением Босфора, сбросили с моста в Рону! Кажется, господин Летелье даже приезжал в Лион в то время, когда обнаружили труп, и имел возможность лицезреть его в морге. Что это – совпадение? Вероятнее всего, да.

Во время поездки в авто мадемуазель Летелье вынудили переоблачиться и под черным покрывалом, что закрывает лицо и зовется чадрой, заткнули ей рот кляпом.

Как ее провели в зарезервированные вагоны на вокзале Лион-Перраш? Полагаю, особого труда это не составило.

Пятнадцатиминутная стоянка, толпа, суматоха – а тут еще эта куча высыпавших на перрон феск, тюрбанов и покрывал, любопытство публики, сумерки туманного вечера… Я сам командовал отрядом сопровождения и то не видел ничего, кроме огней. К тому же я думал лишь о том, как бы уберечь этого турка от воришек, а вовсе не о том, чтобы защищать от него других! Да вы сами подумайте: двенадцать женщин в чадрах при посадке, опять же двенадцать женщин в чадрах при высадке, – даже если бы мне пришло в голову их сосчитать, все сходилось.

В Марселе я действительно видел, что одна из дам изо всех сил пытается остаться; две другие ее держали. Но как же: они ведь неприкосновенны… и потом, знали бы вы, как нам не терпелось посадить на корабль этого доставившего нам столько хлопот турка… Пароход снялся с якоря, и я вернулся в Париж, чтобы иметь честь познакомиться там с вами, господин д’Аньес.

– Прекрасно, – произнес последний. – Но там, в Турции… мадемуазель Летелье… И главное – на судне, Гаран, на судне?..

– Там, скрываемая от любопытных глаз на задворках недоступного для посторонних гарема, как и в каютах корабля, она ничего не смогла ни сказать, ни сделать. А вот потом ей повезло. Да как!.. Неслыханная удача!

Уже к моменту отплытия Абдул-Каддур-паша, изнуренный разного рода излишествами, дышал на ладан. Едва судно вышло в Средиземное море, как ему стало совсем плохо и уже ни до чего не было дела. В общем, в Константинополь он прибыл серьезно больным. С каждым днем он слабел все больше и больше и уже не покидал больничного ложа, которое позавчера стало для него смертным одром.

Мадемуазель Мария-Тереза за все время своего заточения так его ни разу и не увидела.

Словом, откурил Абдул-Каддур-паша свой наргиле – уж извините за такое выражение! – и вот уже в старый стамбульский дворец входят его племянники и наследники, рассыпаются по гарему и находят посреди всех этих Фатим и Фарид – кого? – вы уже знаете: мадемуазель Марию-Терезу Летелье, немного бледную и рассматривающую небо через отверстия в мушараби (так ведь, кажется, это произносится?). Рассыпавшись в извинениях и нижайших поклонах, воспитанные на европейский манер, прекрасно говорящие по-французски молодые турки выводят ее из гарема… и кого же встречают на пороге дворца?..

– Неужели Тибюрса?

– Да, ваша светлость, господина Тибюрса. Приехавшего из Ангоры и готового уже отбыть в Марсель, а пока грустно прогуливающегося по кварталам Стамбула и печально созерцающего изразцы, украшавшие фасад!

– Стало быть, – заметил господин д’Аньес, смеясь (он смеялся из-за всякой ерунды), – стало быть, чтобы найти искомое, Тибюрсу пришлось совершить едва ли не кругосветное путешествие! Он выехал в ровно противоположном верному направлении и в итоге добрался до Константинополя, даже не подозревая, что именно там-то и нужно было искать! Несказанная удача! Невероятный Тибюрс!

– Ну, поездил по миру – чего уж там! – снисходительно произнесла мадемуазель д’Аньес.

– Как видите, – заявил инспектор с шутливой серьезностью, – в шерлокизме есть и хорошие стороны!

– Сейчас же телеграфирую в Мирастель!

И герцог д’Аньес направился к своему рабочему столу.

– Как пожелаете, господин д’Аньес; хотя, вероятно, господин Тибюрс уже и сам это сделал… Но только ни слова об Абдул-Каддуре, хорошо? Сам повелитель правоверных заклинает вас об этом через мое посредство!

– Хорошо. Раз уж мадемуазель Летелье никак не пострадала в этом злоключении, мы не станем упоминать об Абдул-Каддуре.

Инспектор завращал большими глазами и проговорил едва слышно:

– Султан, ваша светлость, предлагает пятьсот тысяч франков за молчание.

– Что? Да как он… – возмутился было герцог, но внезапно успокоился. – Пятьсот тысяч?.. Что ж – почему бы и нет! Пострадавшие жители Бюже примут их с благодарностью. А я добавлю к ним еще пятьсот тысяч – для ровного счета. Вот только я сам раздам этот миллион нуждающимся, без комитета по распределению, слышите, Гаран? Так и скажите вашим султанам – как турецкому, так и французскому!

– Вы просто великолепны, господин д’Аньес!

– И это еще не все, Гаран. Что до меня, то я нигде даже не обмолвлюсь об Абдул-Каддуре, но лишь при одном условии: уже завтра правительство должно выйти с инициативой сбора средств на памятник господину Роберу Коллену, который своим умом, смелостью и самопожертвованием подал нам столь прекрасный пример, раскрыв тайну невидимого мира.

– Браво! – воскликнула мадемуазель д’Аньес.

– Вы правы, господин д’Аньес.

Воцарилась тишина.

– И только подумайте, – произнес наконец инспектор взволнованным голосом, – только подумайте: там, наверху, в аэриуме, если что и поддерживало так долго этого бедного господина Робера Коллена, то… лишь золотистые волосы и серое платье… которые, как оказалось, вовсе не принадлежали мадемуазель… о, простите, ваша светлость…

– Серые платья сыграли в этом деле важную роль, – сказала мадемуазель д’Аньес. – Ведь и трактирщица из Вирьё-ле-Пти спутала Марию-Терезу с ее кузиной Сюзанной именно из-за серого платья… Понимаешь, Франсуа?

– Да, теперь мне уже все ясно. В день похищения Мария-Тереза вышла из Мирастеля около десяти утра. Стало быть, в десять ее и похитили сеиды паши. Тем временем Анри и Фабиана Монбардо поднимались на Коломбье, втайне договорившись об увеселительной прогулке с этой бедняжкой Сюзанной. Помните, Гаран, четвертого мая, накануне того злополучного дня, Анри забирал на почте ее письмо?

Сюзанна, стало быть, прибыла из Белле по железной дороге и должна была присоединиться к брату в Доне, куда ходит небольшой местный поезд в 10:15. Они действительно там встретились и продолжили восхождение уже втроем; а трактирщица в Вирьё, которая узнала Анри, женщин видела лишь со спины и слишком уж внимательно не разглядывала. Тем не менее она заметила, что это серое платье было платьем обычным, а не походным. Вполне вероятно, что Сюзанна Монбардо и не намеревалась подниматься так высоко в горы, но когда представилась возможность, такая редкая, прогуляться с родными… Что было дальше, думаю, вы знаете.

– Само собой.

– Разумеется.

И, обернувшись к сестре, господин д’Аньес заключил:

– Тем не менее, Жанна, Тибюрс честно завоевал право на твою руку – как-никак Марию-Терезу он все-таки нашел!

На что мадемуазель Жанна ответила такими словами:

– Он завоевал меня главным образом потому, что очень умело скрывал свое благоразумие!

* * *

В досье господина Летелье четыре телеграфных сообщения, приведенные в настоящей главе, помечены шифрами 1040, 1041, 1042 и 1043.

Документы 1044 и 1045 являются уведомительными письмами, в которых сообщается о двух венчаниях, прошедших (как в романах) в один и тот же день в церкви Сен-Филипп-дю-Руль – герцога д’Аньеса и Марии-Терезы Летелье, Тибюрса и Жанны д’Аньес.

Документ под номером 1046 представляет собой черновик письма, отправленного Максимом Летелье князю Монако.

Бывший морской офицер просит его высочество принять его отставку с должности атташе музея и отказ от участия в океанографических экспедициях на том основании, что теперь, после того как он сам был выловлен, помещен в своего рода аквариум, а позднее использован в качестве приманки или наживки, он испытывает непреодолимое отвращение к тому, чтобы подвергать других тем издевательствам, которым он подвергался у сарванов.

«Я не отрицаю всей важности, которую подобные исследования представляют для человечества, и желаю Вашей светлости достичь самых блестящих успехов в Вашей захватывающей работе, но сам я тем не менее уже не чувствую в себе сил в ней участвовать».

На этом последнем документе досье и следовало бы закончить нашу историю, случившуюся в год 1912 от Рождества Христова, если бы мы (умышленно) не опустили одного донесения, которое по своему номеру стоит в материалах этого дела между протоколом осмотра места исчезновения аэроскафа и письмом Тибюрса, посланным из Ангоры, – донесении, о котором упомянуть все же следует. Этот документ…

Эпилог

Этот документ есть не что иное, как перечень слепков с частей аэроскафа.

Известно, что они были перевезены в Школу искусств и ремесел вместе с фотографиями подвоздушного корабля, ставшего видимым благодаря Арнольдовой краске.

Фактически это все, что осталось от первого налета сарванов на нашу Землю.

Посмотреть на эти экспонаты приходят не часто, а некоторые и вовсе видят в них лишь свидетельство грандиозного мошенничества.

Ужас был так велик, что люди стремятся поскорее его забыть, поверить в то, что он возник без какой-либо причины и уже никогда не повторится. Год 1912-й от Рождества Христова, казалось, тянулся вечно; теперь же, когда он закончился, о нем даже вспоминать никому не хочется. Молитвы верующих снова поднимаются в небо, где ничего не существует, потому что ничего не видно. Если говорить о Франции, то там сейчас всячески поддерживается мнение, что есть (и всегда была) только одна Синяя угроза – прусская. В Бюже мало кому нравится, что их граница совпадает с надвоздушным морем; еще пара месяцев – и бюжейцы ее оспорят.

Право же, если бы бывший военный министр, вновь ставший простым депутатом, не бравировал перед насмешливым парламентом и не заканчивал все свои речи апострофой Катона[76]: «Сарванов следует уничтожить!», если бы несчастные репатрианты не рассказывали на каждом шагу о своих мучениях, если бы память о Синей угрозе не высмеивалась в сатирических журналах, если бы господин Фюрси[77] не создал бессмертный chanson rosse, жанр едких, злых песен, в которых он не считается ни с чем из того, что достойно уважения, – тогда, возможно, мы могли представить, что это был всего лишь кошмарный сон или хотя бы что люди спятили.

Вот так мы, вертопрахи, и живем. Наше легкомыслие не имеет оправданий. О подъеме воды в наших реках мы думаем, лишь когда случается потоп.

Разумеется, о сарванах мы не забыли, и работа по отражению их новых атак идет. Но в силу того, что нам ничто сейчас не угрожает, иными словами – ввиду отсутствия у нас должного стимула, идет как-то вяло и изо дня в день все в меньших объемах.

Следует отметить и вот что: сарваны, если они вернутся, обнаружат противников благоразумных, но отнюдь не более храбрых, а более покорных и безропотных. Так как не может не вызывать беспокойства тот факт (о нем мы еще не упоминали), что народ стал привыкать к этим исчезновениям, которые казались тем менее странными, чем чаще случались, к этому все более и более привычному бедствию, которое в конечном счете уносило гораздо меньше жизней, нежели микробы, тоже невидимые, но действующие иначе и бесконечно малые по размеру. Меньше жизней, чем бактерии! Меньше жизней, чем страшная война или алкоголизм, эти чрезвычайно смертоносные эпидемии, которые мы вызываем по собственной воле. (Разве не являются они рукотворной чумой и холерой?)

Полагаю, если бы похищения продолжались бесконечно, со временем они бы стали для нас эндемией, присущей бюжейцам или даже всему человечеству, и в итоге люди бы с ней смирились точно так же, как человек привыкает к хроническим заболеваниям.

Подобная косность, подобное трусливое и глухое смирение – вот причина, по которой люди не объединились с гордостью и достоинством, как на то надеялись некоторые фантазеры, в конфедерацию Объединенных Государств Земного Шара, чтобы дать отпор общему – Невидимому – врагу.

В наших глазах, несмотря ни на что, сарваны остались ловцами отдельных людей, тогда как на самом деле они – угроза всему человечеству. Конечно, мы гоним от себя эту невыносимую мысль, но в один далекий день этим существам, которые делят с нами Землю, может вздуматься поработить нас, а то и вовсе истребить, как и мы когда-нибудь, возможно, пожелаем занять дно океанов. Они могут заявиться вновь, высадить массовый десант и приказать нам:

– Делим на двоих!

Делим на двоих? Только на двоих? Это еще скромно. Что мы о них знаем? Эта авантюра позволила нам увидеть всю безграничность неизведанного. После того, что случилось, было бы крайне неразумно и губительно ограничивать неведомый мир одними сарванами, которые, в конце концов, являются лишь самым новым из наших открытий, а вовсе не завершающим этапом научного познания. Делить на двоих? А вдруг делить придется на троих? На четверых? На пятерых? На шестерых?..

Мы знаем океанические глубины не намного лучше, чем высоты атмосферы. Быть может, в Тихом океане, в ложбинах впадины Тускарора, глубина которой составляет 8500 метров, или на самом дне той впадины, что была обнаружена у Каролинских островов и уходит вглубь на 9636 метров, обитают сообщества злобных ракообразных, пока неспособных взбираться на подводные горы, но давно уже мечтающих подняться на поверхность воды.

В один прекрасный вечер – как знать? – из морских пучин может вынырнуть невероятная махина (корабль этот придется назвать воздушным шаром), битком набитая этими монстрами (которые будут подвешены к некоему огромному пузырю, наполненному изготовленным in profundum[78] – как мы изготавливаем водород наших аэростатов – искусственным воздухом) и окутанная шелковой сетью, сплетенной из неизвестных водорослей.

Эти поднявшиеся со дна океана крабы, будущие захватчики наших побережий, будут копиями невидимых пауков, спустившихся к нам в незримом судне. В их водном мире, быть может, полно необычайных диковинок. Я так и вижу, как застыли их странные озера с загадочной жидкостью, более тяжелой, чем ртуть, – так у нас, на дне воздушного океана, спят пруды; а на дне вакуума дремлет воздух, – и я верю, что эти глубинные озера населены будоражащими воображение животными, которых рыбы зовут рыбами.

И не стоит тут возмущаться! О фауне морского дна нашим ученым известно гораздо меньше, нежели о фауне геологических периодов. Вдруг и сейчас еще где-нибудь в сине-зеленых глубинах живут гигантские рептилии мезозойской эры, вдруг Великий морской змей – вовсе не древний плезиозавр? Фактически воздушная бездна и морская пучина – эта гигантская впадина – изучены нами в равной степени недостаточно.

Ни один физик не может утверждать, что земная кора совсем не пропускает некоторые солнечные лучи, темные и холодные, действия которых могло бы хватить для жизни подземных рас, – ведь пробиваются же сквозь надвоздушные материки те теплые и яркие лучи, что оживляют поверхность Земли. Также возможно, что в нашей среде обитают такие организмы, которым и вовсе не нужен солнечный свет для существования. Нетрудно себе представить, как все эти создания сосуществуют, наслаиваясь друг на друга, вокруг одного и того же центра… и ничто не указывает на то, что мир сарванов является самым внешним из всех этих концентрических сфер, – он ведь располагается всего лишь на поверхности первого атмосферного слоя, тогда как есть еще и слой второй. Быть может, на поверхности этого – второго – слоя, между относительным вакуумом и вакуумом абсолютным, есть и вторая невидимая вселенная, верхняя Земля размером с Юпитер…

Таким же образом можно вообразить, что наша планета состоит из нескольких помещенных один в другой (однако изолированных и не имеющих никакого сообщения друг с другом) шаров – с собственными обитателями, животными, растениями… Это походило бы на ад Данте Алигьери, в котором одни круги заключены в других… И разве не напрашивается такая параллель? Глядя на муки наших дней, смягчаемые столь короткими и столь ничтожными радостями, как тут не начнешь сомневаться, что наша жизнь – действительно жизнь? Как тут не поверишь, что наше истинное существование уже окончено, что все мы мертвы и что пространство, в котором обитают жалкие, лишенные шерстяного покрова двуногие, – есть не что иное, как чистилище – средний круг, сфера посреди других сфер, – в котором мы, влача жалкое существование, пытаемся искупить грехи прошлой жизни? И что нашим изначальным предназначением было стать такими, как сарваны, а их спуск на Землю представлял собой нисхождение в преисподнюю?.. Подобная гипотеза, правда, сильно отдает метемпсихозом, однако мы должны извлечь из Синей угрозы более серьезные уроки.

О! Я отнюдь не намекаю на тот прекрасный пример великодушия, который подали нам сарваны. Это и так понятно.

Но их невидимость указывает на то, что – вместо поисков жизни в пятидесяти километрах над или под землей – мы можем строить догадки о присутствии невидимых и неосязаемых существ среди нас. Они могут быть образованы из газа или рентгеновских лучей, наподобие того, как мы сами облечены в плоть. Вместилищем для души этих субтильных существ может служить некая невесомая материя – что, полагаю, человеку здравомыслящему должно представляться более вероятным, нежели утверждения о душе без какой-либо оболочки, а именно такую уверенность питают, однако, все сторонники вечной жизни, коих легион среди умных людей. Эти неуловимые существа могут обитать на нашей земле и, возможно, живут здесь без нашего ведома. Возможно, они догадываются о нашем существовании не больше, чем мы – об их. Возможно, мы даже пересекаемся с ними, а они – с нами; возможно, наши и их города смешиваются; возможно, наши пустыни наполнены их толпами, а наша тишина – их криками… Но может быть и так, что, сами не отдавая себе в том отчета, мы являемся их рабами. Тогда наши не вызывающие подозрения хозяева обживаются среди нас и руководят нами по своему усмотрению. Без их на то желания мы не можем совершить ни единого жеста, произнести ни единого слова. Разум противится подобной мысли… и однако же этим невидимым, незримым, всемогущим существам достаточно будет присовокупить ко всем своим противоестественностям еще лишь одну – способность становиться одним существом или несколькими, по желанию, как то умели сарваны, чтобы объединить в себе те достоинства, которые повсеместно приписывают божествам.

Борьба за существование, судя по всему, ведется гораздо более ожесточенно, чем мы полагаем. Вот чему прежде всего нас учит открытие сарванов. Но не только этому.

Если мы рассмотрим этот случай под более широким углом, то извлечем из него истину, которую было бы неплохо усвоить, даже допуская, что Синяя угроза всего лишь выдумка, – столь велика вероятность того, что все это может произойти на самом деле и что на нас самих, наших детей или потомков в любой момент могут обрушиться нежданные катаклизмы подобного рода.

Человечество смотрит на вселенную через крайне малое количество окошек, которыми являются наши чувства, и потому видит лишь ничтожный ее уголок. От этой неизвестности, которую оно не способно постичь, следует всегда ожидать сюрпризов, происходящих из неизмеримого сектора того бескрайнего пространства, доступ в которое человечеству пока закрыт. Пусть же оно набирается самоотверженности и вооружается знаниями, чтобы быть в силах выдержать все удары и сразиться с будущим. Но на твоих губах – о чувствительное, о раздражительное и храброе Человечество! – безустанно расцветает улыбка, по мере того как обогащается вызывающий восхищение арсенал, перед которым неизвестное отступает изо дня в день! И скажи себе, несмотря на все твои беды и печали:

– И все-таки Судьба уготовила человеку настоящее, которому нет равных, поместив его в мир бесконечно чудесный и многогранный и дав ему радость открывать этот мир понемногу, диковинка за диковинкой – за счет собственного таланта и труда, во всем полагаясь на себя.

Вот почему плохо, что в истории Синей угрозы люди видят мистификацию и вымысел, что столь пренебрежительно относятся к снимкам и слепкам, выставленным в Школе искусств и ремесел. Даже если будущие поколения убедятся в фальшивости этих образцов, получат доказательство обмана, даже если они откажутся верить в Синюю угрозу, в то, что мы всегда подвергаемся опасности и уже завтра, быть может, она снова на нас обрушится, они должны будут (если благоразумие им не откажет) привести своих детей в музей и произнести перед этими муляжами и фотографиями такие слова:

– Посмотрите. Задумайтесь. Помечтайте. Это вполне возможно.

И, как все небылицы, притча о сарванах, эта золотая пилюля, эта горькая крупица философии в сахарной глазури аполога, принесет свои плоды.

Господин Летелье знал это, почему и желал, чтобы о Синей угрозе было поведано людям.

Теперь уж точно сказано все.

1910

Повелитель света

Глава 1

Трогательное и романтичное приключение

Эта необычайная история начинается очень обычно.

В конце сентября 1929 года молодой историк Шарль Кристиани решил провести несколько дней в Ла-Рошели. Специализировавшийся в изучении эпохи Реставрации и правления Луи-Филиппа, он уже опубликовал к тому времени небольшую, но весьма примечательную книгу о «четырех сержантах из Ла-Рошели»[79] и теперь готовил другую на ту же тему, в связи с чем счел необходимым вернуться в Ла-Рошель, чтобы просмотреть там кое-какие документы.

Нам показалось безынтересным выяснять, почему семейство Кристиани уже возвратилось в Париж, на улицу Турнон, в то время года, когда счастливцы этого мира все еще купаются в море, путешествуют, отдыхают за городом. Осень выдалась угрюмой, и это, на наш взгляд, стало единственной причиной сего несколько преждевременного возвращения, так как мадам Кристиани, ее дочь и сын вполне могли позволить себе жить на самую широкую ногу и владели сельскими поместьями, в которых можно насладиться приятным отдыхом. При желании они всегда могли уехать в одно из двух прекрасных семейных имений: старый замок Силаз в Савойе, совершенно ими заброшенный, или симпатичный загородный дом, расположенный близ Мо, в котором они и провели все лето.

В тот момент, о котором пойдет речь, в престижной и просторной квартире на улице Турнон проживали, причем в полном согласии, трое представителей семейства Кристиани: мадам Луиза Кристиани, урожденная Бернарди, пятидесяти лет, вдова Адриана Кристиани, отдавшего свою жизнь за Францию в 1915 году; ее сын Шарль, двадцати шести лет; ее очаровательная дочь Коломба, которой еще не исполнилось и двадцати и которой мы обязаны присутствием в этой истории четвертого персонажа, Бертрана Валуа, молодого драматурга, самого счастливого жениха на земном шаре. Следует заметить, что мадам Кристиани попыталась – хотя и не настаивая – уговорить сына отложить свой отъезд в Ла-Рошель. В то самое утро она получила письмо, которое, по ее мнению, должно было побудить Шарля совершить поездку в Савойю, в тот самый замок Силаз, куда Кристиани выезжали лишь для того, чтобы решить вопросы аренды и ремонта. Письмо было от одного старого и преданного управляющего, добряка по имени Клод (произносите «Глод», если хотите проявить уважение к местному диалекту). В письме он говорил о различных делах, относящихся к управлению имением, отмечая, что присутствие господина Шарля было бы полезным, кроме того, он надеялся на его приезд и по другой причине, о которой не хотел распространяться, потому что «мадам будет смеяться над ним, и однако же в Силазе происходят вещи, которые глубоко потрясли как его самого, так и старушку Перонну; вещи необычайные, которыми непременно нужно заняться».

– Похоже, он в полной растерянности, – сказала мадам Кристиани. – Возможно, Шарль, будет лучше, если ты сначала съездишь в Силаз.

– Нет, матушка. Вы же знаете Клода и Перонну. Они люди почтенные, но малокультурные и суеверные. Могу поспорить, речь идет о какой-нибудь истории про привидение, сарвана, как они говорят! Поверьте мне, это может подождать, более чем уверен. И так как я уже предупредил о своем приезде библиотекаря из Ла-Рошели, я, конечно же, не стану отменять встречу ради этих славных, но простых стариков. Что до дел, настоящих дел, то здесь время терпит, это же очевидно.

– Как тебе будет угодно, дитя мое. Поступай как знаешь. Как долго ты пробудешь в Ла-Рошели?

– В самой Ла-Рошели – ровно два дня. Но на обратном пути я собираюсь сделать небольшой крюк и посетить остров Олерон, где до сих пор не бывал. Я только что узнал от консьержа, что там сейчас находится Люк де Сертей. Он участвует в проходящем в Сен-Трожане теннисном турнире, так что для меня это хорошая возможность…

– Люк де Сертей… – без малейшего энтузиазма и даже с довольно-таки заметным осуждением протянула мадам Кристиани.

– О! Не беспокойтесь, матушка. Я не питаю к нему чрезмерной симпатии, однако же не стоит и преувеличивать. Он не лучше, но и не хуже многих других; я буду рад увидеть знакомое лицо на этом совершенно неизвестном мне острове; и потом, я знаю, что мой визит его очень обрадует.

– Еще бы! – В черных глазах мадам Кристиани сверкнул огонек раздражения, и жестом, который выдавал недовольство, она поправила голубую повязку для волос, обрамлявшую ее смуглое средиземноморское лицо. Люк де Сертей был ей неприятен. В их доме он занимал трехкомнатную квартиру, выходящую окнами во двор; будучи человеком отнюдь не светским, Шарль, вероятно, с ним никогда бы и не свел знакомства без этого обстоятельства, которым Люк, в свою очередь, воспользовался для того, чтобы завязать отношения. То был красивый, но бессовестный мужчина, прекрасный спортсмен и танцор. Женщинам он нравился, хотя взгляд его и сбивал с толку. Тем не менее мадам Кристиани, дама недоверчивая и решительная, сторонилась его вплоть до помолвки своей дочери Коломбы.

– Но, скажем, через недельку ты все же сможешь съездить в Силаз? – спросила она.

– Разумеется.

– Хорошо. Так я Клоду и напишу.

Этот разговор состоялся в понедельник.

В четверг же, в два часа пополудни, Шарль Кристиани, сопровождаемый библиотекарем, который очень помог молодому человеку с его исследованием, был уже в порту Ла-Рошели, ища глазами пароход «Боярвиль», направлявшийся на остров Олерон.

Его спутник, господин Паланк, смотритель муниципальной библиотеки, указал ему на нужное судно – пароход размеров гораздо более внушительных, чем представлялось Шарлю. На корабле, стоящем у пристани, царило возбуждение, всегда предшествующее морским путешествиям, сколь бы незначительными они ни были. Грузовые стрелы с грохотом разматывающихся цепей опускали груз в люки трюма. Пассажиры переправлялись на пароход по сходням.

Вот уже много лет «Боярвиль» ежедневно совершает морской переход из Ла-Рошели в Боярвиль (остров Олерон) и обратно, с заходом на остров Экс, когда это позволяет погода, то есть почти всегда. Время отбытия меняется в зависимости от приливов и отливов. Длительность поездки в одном направлении составляет около двух часов; иногда чуть больше. Господин Паланк проводил на мостик молодого историка, который оставил чемодан у перегородки рубки на палубе первого класса и занял одно из так называемых трансатлантических складных кресел.

О лучшей погоде, пусть она и не была идеальной, нельзя было и мечтать. Хотя небо и затягивала дымка, солнце светило достаточно ярко, чтобы отбрасывать тени и заливать теплым светом бесподобную картину ларошельского порта с его старыми крепостными стенами и историческими башнями.

– В Боярвиле, – говорил господин Паланк, – вы без труда найдете автомобиль, который менее чем за полчаса довезет вас до Сен-Трожана. К тому же летом, если не ошибаюсь, между этими населенными пунктами курсирует автобус.

– Я бы мог предупредить о своем прибытии друга, которого надеюсь там встретить; он перемещается исключительно на машине – причем на скоростях просто головокружительных! – но он счел бы себя обязанным забрать меня из Боярвиля, а мне крайне не хочется никого беспокоить.

Господин Паланк, смотревший на Шарля Кристиани, вдруг заметил резкое изменение в лице собеседника: волнение, с которым, правда, он тотчас справился, в глазах – вспышка внезапно пробудившегося любопытства. Господин Паланк невольно проследил за направлением взгляда молодого человека, привлеченного чем-то, вероятно, весьма занимательным, и тотчас же обнаружил предмет столь глубокого интереса.

Две молодые женщины, одетые скромно, но безукоризненно элегантные, пройдя по сходням, поднимались на палубу.

Две молодые женщины? Уже через несколько мгновений первоначальное впечатление изменилось. Блондинка – да, то была молодая женщина. Но брюнетка оказалась совсем юной девушкой, так и лучившейся свежестью и красотой.

– Прелестные попутчицы! – сказал славный господин Паланк, будто поздравляя счастливого пассажира.

– Безусловно! – пробормотал Шарль. – Они из Ла-Рошели? Вы их знаете?

– Не имею такой чести, о чем искренне сожалею! Никогда прежде, увы, их не видел.

– Она очаровательна, не так ли?

– Которая? – спросил господин Паланк.

– О! – произнес Шарль укоризненным тоном. – Брюнетка, конечно же.

За путешественницами с легким багажом в руках следовал носильщик. По их указанию он опустил свою ношу неподалеку от чемодана Шарля Кристиани.

Выпуская белый пар, трижды прогудела сирена «Боярвиля». Пришло время отдать швартовы.

– Я вас покидаю! – поспешно проговорил господин Паланк. – Приятного пребывания на Олероне и возвращения в Париж!

Спустя несколько минут «Боярвиль» вышел из ла-рошельского порта, оставляя позади себя знаменитый пейзаж из донжонов и крепостных стен и беря курс на юг.

Женщины опустились в свои кресла на палубе. Шарлю, чтобы оказаться рядом с ними, оставалось лишь сесть в то, которое он облюбовал для себя чуть раньше. Пассажиров было немного. Устроившись в уголке палубы первого класса, эти трое образовали отдельную уединенную группку.

Шарль прислушался к разговору соседок. Они говорили достаточно громко, так что от его внимания не ускользало ни единое их слово. Блондинка – ее белокурые волосы были пепельного оттенка – поддерживала беседу практически в одиночку. Ее слабый и томный голос почти не умолкал. Его вялые интонации даже немного раздражали. Что до брюнетки, то она ограничивалась тем, что лишь изредка, да и то, судя по всему, лишь для того, чтобы не показаться неучтивой, коротко отвечала на вопросы вроде: «Ты не находишь?», «А как по-твоему, Рита?» и т. п. Делала это она тихо и спокойно, голосом низким и глубоким, музыкальным. Итак, ее звали Рита. А ее подругу – Женевьева. Ничто не сообщало Шарлю их фамилии, но из того, что они говорили о Ла-Рошели, он без труда понял, что они приезжали в город всего на двое суток, чтобы осмотреть достопримечательности. Из последующих фраз он узнал, что после этой экскурсии они возвращаются на Олерон, где отдыхают уже какое-то время. Зашла речь о теннисных матчах. Несколько раз прозвучало слово «Сен-Трожан» – именно туда они возвращались, там проживали. Блондинка говорила о «дядюшке, кузенах, брате», брюнетка вспоминала «матушку, родителей». Упоминались имена, в том числе знакомые, среди которых и такое: Люк де Сертей.

В высшей степени удовлетворенный, как бывает всякий раз, когда человек подмечает, что ему благоволит случай, Шарль Кристиани уже хотел было представиться, однако счел, что будет приличным потерпеть еще немного и дождаться какого-нибудь более или менее удобного предлога. При необходимости он сможет создать этот предлог и сам.

Но случай продолжал ему благоприятствовать – благоприятствовать столь странно, что молодой человек исполнился чудесной уверенности в том, что само Провидение управляет событиями наилучшим для его счастья образом.

Разговор между мадемуазель Женевьевой X… и мадемуазель Ритой Z… затухал. После первого оживления обмены репликами случались все реже и реже, во многом из-за того, что Рита не предпринимала ни малейшей попытки поддержать беседу. Большой корабль чуть покачивался в спокойном море. Чудесный бодрящий бриз пробегал по палубе. Потянувшись к сумке, девушка вытащила из нее книгу и раскрыла, сказав:

– Надо бы закончить.

Так или иначе, но эта книга оказалась не чем иным, как последним произведением Шарля Кристиани, «Четырьмя сержантами из Ла-Рошели», этим небольшим и содержательным романом, который он написал по просьбе издателя и который, конечно же, представлял собой увлекательное чтение для отдыхающих.

Он увидел, с каким упоением прекрасная незнакомка погрузилась в его книгу и буквально проглотила те несколько страниц, которые ей оставалось дочитать. То была для него глубокая и редкостного свойства радость. Рита, эта загадочная Рита, совершенно не знала, что он здесь, рядом, и тем не менее награждала его регалиями бесспорно искреннего восхищения, она, которая покорила его с первого взгляда и которую он тотчас же поставил на первое место среди всех женщин планеты Земля.

Но Рита захлопнула томик и, машинально поднеся его к щеке, предалась грезам.

– Дочитала? – поинтересовалась Женевьева. – И как концовка – столь же увлекательная?

– Да – очень-очень, – подтвердил глубокий голос.

Тут уже Шарль понял, что, если он хочет вступить в разговор, теперь самое время. Похвала, которой удостоила его Рита, и так уже делала ситуацию немного затруднительной для него, для нее самой и для Женевьевы, обнаружившей «увлеченность» читательницы. Позволить молодым женщинам и дальше хвалить его книгу значило бы поставить под угрозу дальнейшее приключение, к тому же это было бы бестактно. Он встал и, сняв шляпу, доброжелательно и в то же время с некоторым смущением произнес:

– Простите, мадам, и вы тоже, мадемуазель, но я нечаянно уловил совпадения, которые не могут меня не радовать: вы, как и я сам, направляетесь в Сен-Трожан, и у нас имеется общий друг, Люк де Сертей. Более того, мадемуазель, с автором той книги, которую вы только что дочитали, я также хорошо знаком. Позвольте представиться: Шарль Кристиани.

Как он и предполагал и опасался, его вмешательство вызвало большое смятение. Сначала они просто смотрели на него удивленными глазами, затем, по мере того как он объяснялся, их щеки залились густым румянцем, и вот теперь они сидели перед ним пунцовые, словно розы.

– Мсье, – сказала Рита, – я очарована…

Шарль поспешил снова взять слово – прерывая смущенное молчание своих спутниц. К тому же ему пришла в голову одна мысль – мысль, которая должна была помочь ему выяснить фамилию восхитительной поклонницы.

– Для меня, – сказал он, вооружаясь авторучкой, – будет истинным удовольствием надписать для вас этот небольшой томик, раз уж мой роман не вызвал у вас неприязни. Вы позволите?

Широко улыбнувшись, Рита покачала головой:

– Я весьма польщена, мсье, но это не моя книга. Она принадлежит моей подруге, мадам Летурнёр, которая, несомненно, будет счастлива получить ваш автограф.

Автор «Четырех сержантов» поклонился, улыбаясь несколько натянуто, так как мадам Летурнёр, вместо того чтобы незамедлительно подарить томик Рите, хранила молчание, весьма его раздосадовавшее.

– Что ж, я с радостью пришлю вам другой экземпляр, – сказал он, поворачиваясь к девушке.

Но, уже вознамерившись поинтересоваться по этому поводу ее фамилией и адресом, он вдруг остановился, сочтя это моветоном, нарушением всех правил приличия, которые, слава богу, еще соблюдались в его семье и кругу общения.

Он черкнул на титульном листе, под именем Женевьевы Летурнёр, несколько обычных в таких случаях любезных слов, после чего та, зачарованная, прочла посвящение – сначала про себя, потом вслух, для Риты – и засунула книгу обратно в сумку, на рыжеватой коже которой стояли ее инициалы «Ж. Л.». Прочие сумки и дорожные чемоданчики никакими знаками помечены не были.

«Просто непростительно с моей стороны было так редко выходить в свет, – думал Шарль. – Чертовски глупо!.. В противном случае я бы познакомился с ней уже давным-давно. Впрочем, какая разница! Она очаровательна, немного мною восхищается, к тому же она, безусловно, из прекрасной семьи… Чудесная погода! Боже, до чего же чудесная погода!»

Как видим, это был «удар молнии» – любовь с первого взгляда во всем ее великолепии.

Но на сей раз, в противоположность заурядным случаям, все, казалось, свидетельствовало о том, что молния поразила не одного, а сразу двух человек и что вспыхнувшие искры где-то встретились, отчего они оба одновременно испытали сильнейшее потрясение, неслыханное и восхитительное, что бывает крайне редко. Бедная Женевьева Летурнёр, взявшая на себя ответственность сопровождать Риту, тут же смекнула, что происходит: это стало понятно по тому, как она вдруг заерзала и забарабанила пальцами по воображаемому фортепьяно, придав своему лицу встревоженное выражение.

Но Рита ничего не заметила, или же ей было все равно. Казалось, она и вовсе забыла о существовании Женевьевы, захваченная беседой, пусть и совершенно банальной, но в которой она и Шарль имели удовольствие по очереди выслушивать друг друга. Шарль уже не сомневался в чувствах Риты; по правде сказать, в том душевном состоянии он не усомнился бы в них, даже если бы они вовсе не были такими, какими представлялись ему. Женевьева, будучи женщиной и наблюдая за их беседой со стороны, была убеждена в этом на все сто процентов.

Вот почему, хотя и тщетно, она выказывала беспокойство и неодобрение. В конце концов это занятие ей надоело; она встала и, бросив на Риту весьма выразительный укоризненный взгляд, небрежной походкой удалилась.

Но лишь для того, чтобы почти тотчас же вернуться и сказать:

– Подходим к острову Экс.

Она была весьма довольна тем, что ей удалось-таки нарушить задушевность этой нежной беседы, которую греки, любители мелодичных названий, вероятно, нарекли бы «любовной идиллией».

Шарль и Рита встрепенулись.

– Уже! – воскликнули они в унисон.

Корабль уже поворачивал на другой галс. Их взорам предстал остров Экс. Между группками пассажиров прошелся матрос, который сообщил, что в виде исключения стоянка продлится не менее получаса – поскольку выгрузка товаров займет больше времени, чем обычно. Те из туристов, которые желают сойти на берег, могут это сделать.

– Я знаю остров Экс, – заявила Рита. – Была здесь в прошлом году с родителями, но с удовольствием увижу его снова.

– Что до меня, то я здесь не бывала, – сказала Женевьева, – но если ты думаешь, что за полчаса мы успеем…

– Он совсем маленький. Можно хотя бы бегло его осмотреть. Господин Кристиани здесь также никогда не был… Мсье, вы ведь составите нам компанию?

– Всегда к вашим услугам! – радостно согласился тот, к кому обратились с вопросом.

Ему нравились решимость Риты, сдерживаемая пылкость ее тонкой натуры, темный огонь, горевший в ее глазах, когда она смотрела на него, ее искренность, воля, удивительная глубина мысли, уверенность в своих поступках, их важности и последствиях. Эта девушка была «личностью». Сильной. Умной. Энергичной. Словом, настоящей женщиной; в ней привлекало множество свойств, вплоть до авантюрного духа и женской загадки, которые в ней угадывались. И потом, было еще кое-что, из-за чего его словно магнитом тянуло к этому воплощению красоты и грации: смутное убеждение – быть может, иллюзорное! – что они оба неким таинственным образом происходят из одного и того же сентиментального края, что один и тот же климат определяет их темперамент и что, говоря на одном и том же языке, их души имеют общую родину в Европе любви.

– Пойдемте! – сказала она.

«Боярвиль» разворачивался, подавая вперед, сдавая назад, звоня в колокол, скрежеща цепями. Корабль пришвартовывался. У трапа уже образовалось скопление пассажиров, готовых сойти на берег. Они могли видеть стены фортификационных сооружений и чуть выше, перед укрепленным замком, две парные башни ослепительно-белого цвета: над одной возвышался световой фонарь, над другой – защитный экран из красного стекла. Сходни соединили пароход с оконечностью дамбы.

– Идемте скорее! – продолжала командовать Рита. – Пересечем деревушку и взглянем на поля…

Ускорив шаг, они быстро обогнали основную массу туристов.

Пустынные подъемные мосты. Гауптвахты без солдат. Зеленеющий и тенистый плацдарм в обрамлении прочерченных словно по линейке склонов и откосов. В конце неприметная и безмолвная деревушка, где дышится чистым воздухом, которого уже не встретишь в наши дни.

Женевьева сказала, обращаясь к Шарлю:

– Это ведь именно отсюда, не так ли, Наполеон отбыл на остров Святой Елены?

Молодой историк в нескольких словах уточнил эту трагическую главу имперской эпопеи. Изложил он ее вкратце, стараясь не хвастать своими знаниями. Тема, однако же, представляла для него личный интерес. Не то чтобы он испытывал хотя бы малейшее желание написать о Наполеоне I. Но история императора была связана с историей его предка, капитана каперного судна Сезара Кристиани, родившегося, как и сам Наполеон, в Аяччо и даже в один день с императором, вследствие чего последний всегда покровительствовал Кристиани в память об этом совпадении, казавшемся ему судьбоносным.

О том, чтобы посетить музей Наполеона, устроенный в так называемом доме императора, не могло идти и речи: времени было в обрез. Они удовлетворились тем, что чуть замедлили шаг, проходя перед старинной дверью с ее полуразрушенными ступенями и скромными колоннами, дверью, через которую, так сказать, человек Ватерлоо покинул Францию, чтобы уже никогда в нее не вернуться, по крайней мере – живым.

Снова подъемные мосты или, скорее, просто мосты, которые некогда были снабжены подъемными механизмами… Рвы со стоячей водой. И прямо перед тремя посетителями небольшая, залитая солнцем равнина, справа от которой расположилась живописная бухточка, впереди – волнистые леса, а слева – заросшие травой военные укрепления.

Их взорам открывался почти весь остров.

– Дальше идти нет смысла, – заявила Рита, – время поджимает. А жаль, потому что оттуда, с опушки леса, открывается самый лучший вид на Пертюи д’Антиош, остров Ре, Ла-Рошель и т. д. Но не будем об этом.

– Пора возвращаться в порт, – решила Женевьева. – У нас в запасе всего тринадцать минут.

– Я знаю кратчайший путь. Нужно спуститься по той тропинке, что проходит слева от нас, пройти вдоль берега – и мы на месте. Заодно и на пляж взглянем; он здесь очень милый. В прошлом году я провела тут три дня с родителями, а так хотелось остаться еще недели на две!.. Но папу одолевала скука…

– И он не должен был это скрывать! – оживилась мадам Летурнёр. – Он такой нелюдим!

Рита едва заметно повела бровями, и лицо ее сделалось хмурым. Она шла рядом с Шарлем, локоть к локтю, по узкой желтоватой тропе. Немногие женщины шествовали по дорогам жизни столь грациозной походкой.

Шарль, уже научившийся улавливать любую перемену настроения своей утонченной спутницы, окидывал ее любящим и внимательным взглядом, не осмеливаясь, однако, расспрашивать об этом отце, который был «таким нелюдимом».

Она вскинула голову и весело ему улыбнулась:

– А вон и остров Олерон, видите?

Они прошли под низким сводом и очутились напротив моря.

На горизонте широкая полоса, заканчивающаяся вертикальной чертой маяка, отделяла от ясного неба зеленую водную гладь.

– Вы уверены, что это кратчайший путь? – спросил Шарль, взглянув на часы.

– Давайте-ка поторопимся! – сказала мадам Летурнёр.

Рита ничего не ответила. Она первой шла по извилистой тропинке, змеившейся неподалеку от берега между каменными глыбами, посреди высоких и густых диких трав. Казалось, эта дорожка вычерчивает зигзаги исключительно забавы ради. Вдруг где-то за россыпью холмиков, над которыми виднелись верхушки семафора и двойного маяка, послышалось троекратное завывание «Боярвиля»: сигнал отплытия.

– Ну вот! – проворчала Женевьева. – Так я и знала. Догулялись!

Шарль предположил, что пароход прогудит еще раз, перед тем как выйти в море. «Разве не так заведено?»

Рита молча продолжила свой путь. Ее спутники, идущие гуськом, не могли видеть ее лица.

Когда они вышли к пляжу, где резвились несколько купальщиков, то увидели лишь корму парохода, уже вышедшего из-за скрывавших его скал и деревьев и заметно отдалившегося от берега.

– А вот и наш «Боярвиль», – безмятежно произнес Шарль.

– Ох, Рита! Только этого нам не хватало!.. – простонала мадам Летурнёр.

– Мне так жаль, милая моя Женевьева…

– И как нам теперь быть? – озадаченно спросила молодая женщина. – Все это, конечно, забавно, смейся, чего уж там…

– Да я вовсе не смеюсь, Женевьева. Только что я тут могу поделать? Ну да, мы опоздали на корабль, такое с каждым может случиться…

– Нас ждут в Сен-Трожане. А скорее всего – даже в самом Боярвиле, – продолжала сыпать упреками молодая дама. Она опустила веки под взглядом Риты, которая по-прежнему улыбалась, хотя в глазах ее появилась твердость. Впрочем их кротость и ласковость свидетельствовали о глубоком, абсолютном спокойствии, делавшем ее хозяйкой положения. – А наш багаж!.. – жалобным тоном протянула Женевьева, уже чувствовавшая себя побежденной.

Шарль молчал. Его переполняла безграничная радость. Он был уверен, что Рита действовала по заранее обдуманному плану. Она была не из тех, кому свойственны подобные ошибки, и прекрасно знала, чего хочет. Чего же она все-таки хотела? Провести двадцать четыре часа с ним, в уединении этого тихого и спокойного острова. Так как все они – все трое – отдавали себе полный отчет в том, что уже завтра «Боярвиль» снова зайдет на остров, чтобы затем взять курс на Олерон. Но по какой причине она решилась на этот романтичный обман?

Неужели она такая романтичная натура? Шарль в этом сомневался. Нет-нет, раз уж она решилась на подобный шаг, то, вероятно, потому, что поняла: другой столь же прекрасной возможности не представится еще долго, и по возвращении в Сен-Трожан она уже не сможет принадлежать себе, как сегодня, так как снова будет вынуждена подчиняться требованиям светского общества, общества любопытного, недоброжелательного, сплетничающего, где она окажется под влиянием отнюдь не склонного к шуткам отца… Хотела ли она лучше узнать Шарля, чего не смогла бы сделать в других обстоятельствах? Или же просто уступила желанию продлить нежный разговор с глазу на глаз, одобряемый и не слишком стесняемый присутствием Женевьевы? Какая разница! Было в этом поступке, несомненно продуманном, столько независимости, так решительно призванной Ритой на помощь ее сиюминутной прихоти, что Шарль, глубоко им восхищенный, на какое-то время даже растерялся.

Этой-то растерянностью и объяснялось его молчание. К тому же наша троица продолжала свой путь и вскоре, обойдя круглый холм, внезапно очутилась прямо перед деревушкой.

– Я схожу телеграфирую в Боярвиль и в Сен-Трожан, – сказала Рита. – Хозяин боярвильской гостиницы присмотрит до завтра за нашим багажом.

– Быть может, он вышлет за нами моторный катер? – подкинула идею Женевьева.

Оставив предложение без внимания, Рита взяла ее под руку:

– Прогуляйся со мной до почты. А господин Кристиани тем временем будет так любезен, что позаботится о комнатах для нас. Здесь две гостиницы, мсье, стоящие одна напротив другой, на углу главной улицы и учебного плаца. Вы ведь этим займетесь, не так ли?

Он понял, что Рите необходимо переговорить с Женевьевой тет-а-тет. Вероятно, она хотела окончательно заручиться поддержкой подруги, для чего выразительных взглядов, которыми только и оставалось обмениваться в присутствии Шарля, было явно недостаточно.

И действительно, когда они к нему присоединились, он обнаружил мадам Летурнёр повеселевшей и, похоже, готовой сыграть до конца свою роль снисходительной дуэньи. Впрочем, дальнейшие события покажут, что она с этой ролью справится превосходно.

Обе гостиницы острова Экс оказались весьма скромных размеров. Из тех нескольких комнат, которыми они располагали, свободна была лишь одна: в нее пришлось поставить дополнительную кушетку, чтобы молодые женщины могли провести ночь в более или менее сносных условиях. Что до Шарля, то он вынужден был довольствоваться – в другом заведении – диваном, к которому прилагалась пара одеял. Купальный сезон еще не был закрыт, и завсегдатаи острова, как правило, не покидали его до последних жарких деньков.

Мадам Летурнёр осталась удовлетворена тем обстоятельством, что Рита и Шарль будут ночевать под разными крышами. Успокоившись по этому поводу и, вероятно, действуя в соответствии с только что полученными инструкциями, она объявила, что немного устала и желает до ужина поваляться в постели.

Таким образом, ее товарищи по несчастью отправились гулять одни и быстро обнаружили неподалеку от деревушки, в тени деревьев, покрытую дерном скамью, только их, казалось, и ждавшую.

Оттуда, через амбразуры перед заросшими кустарником площадками для артиллерийских орудий, можно было разглядеть трапециевидный кусочек моря. Приближался вечер. Солнце опускалось в обагренном небе, приобретая все более и более огненный оттенок…

И все более и более – по мере того как они углублялись в беседу – разгоралось сердце Шарля. И все больше и больше наслаждался он чудесным приключением, приправленным таинственностью, которую старалась поддерживать Рита.

Кто она такая? На самом деле это не имело значения, потому что они нравились друг другу, потому что она демонстрировала безукоризненное воспитание и блестящий ум. Именно поэтому Шарль так легко принял эту пикантную игру в секреты, даже не попытавшись раскрыть инкогнито своей спутницы. Настроению, возникшему от подобного взаимного согласия, был присущ особый возбуждающий аромат – аромат сказочных приключений. Снова отогнав от себя слово «романтичный», которое, однако, продолжало напрашиваться с многозначительной настойчивостью, Шарль все же подумал, что они оба хотят ощутить романтику, убедиться в своей искренности и чувствах, удостовериться в том, что они любимы, – чтобы не полагаться только на то, что каждому из них подсказывали душа и сердце.

Была ли она, к примеру, очень бедна? Все это опровергало: ее платье и вообще весь наряд, ее восхитительные холеные руки, необъяснимая уверенность, запечатлевшаяся на ее лице, безмятежные черты которого никогда не искажала даже малейшая тревога.

Но тогда, быть может, она была очень богата? Слишком богата? Не опасалась ли она, что Шарль, движимый всесильными угрызениями совести, отступит перед миллионами? Желала ли предварительно привязать его к себе узами столь крепкими, чтобы ничто в мире уже не смогло их разорвать?

Во всем этом Шарль мудро видел только лишний повод к тому, чтобы любить ее, потому что все это, какой бы ни была причина, свидетельствовало об одном: она его любит.

Они любили друг друга! Они уже знали это наверняка, когда с наступлением сумерек вернулись к ужину в одну из гостиниц. Они любили друг друга! Это невообразимое чудо случилось, внезапное, как сотрясение или удар, неистовое и оглушительное, как некий божественно болезнетворный приступ, сладострастное кровоизлияние в мозг, которое каким-то странным образом изменило всю их кровеносную систему.

Мадам Летурнёр, сидевшая у двери, на террасе гостиницы, заметила их еще издали, а потому и не испугалась, когда они возникли перед ней, светящиеся радостью, словно внезапно вспыхнувшие в вечернем сумраке фонари. На протяжении всего ужина, состоявшего главным образом из моллюсков и рыбы, ей казалось, что она третья лишняя среди двух трепещущих и лучезарных жертв бога Амура, и потому мадам Летурнёр пыталась хоть как-то замаскировать неловкость. Впрочем, ей так и не удалось скрыть ни замешательство, ни тревогу, что мало-помалу охватывали ее, купающуюся в лучах этой дрожащей иррадиации, счастливыми излучателями (если можно так выразиться) которой они были.

Хуже всего было то, что вечерние посиделки грозили затянуться до бесконечности: проявляя отчаянное упорство, Рита никак не желала отправляться спать. Шарль, который бы последовал за ней на край света, с радостью терпел эту полуночную прихоть. Было уже около двух часов, когда, уступая настойчивым мольбам мадам Летурнёр, влюбленные наконец соизволили расстаться.

На улицу Шарль спустился ранним утром.

Над деревушкой висела мертвая тишина, однако же в глубинах другой гостиницы уже раздавались легкие шаги Риты, сбегавшей по деревянным ступеням лестницы: она обещала не терять ни минуты из тех часов, которые ей удалось для них «прикупить».

Увидев ее, Шарль почувствовал, как рассеивается последнее сомнение, поддерживаемое в нем одиночеством и утренней ясностью сознания. Какое сомнение? А вот какое. В конце концов, быть может, он заблуждался; быть может, он принимал за реальность свои мечты; быть может, Рита вовсе не горела желанием опоздать на этот корабль… Но стоило девушке появиться в дверях, как все снова стало очень простым и благоприятным.

Она была свежа, словно только что вышла из туалетной комнаты, в которой нет недостатка в самых дорогих косметических изысках. Ее смуглые, неприпудренные скулы алели ярко-красным сиянием зари. Ее темные и блестящие волосы отливали синевой. Воздух вокруг нее словно вобрал все утренние ароматы.

Но на единственном этаже дома хлопнули решетчатые ставни. Взъерошенная, с еще заспанными глазами Женевьева вскричала в тревоге, всплеснув белыми руками:

– Рита!

– Что-то не так? – ответила та со спокойной и веселой иронией.

– О господи! Ты здесь! А то я проснулась, не обнаружила тебя рядом и уже решила было…

Они рассмеялись.

– Давай выходи, и поскорее, – предложила Рита. – У меня есть идея: мы кое-что организуем! Скажешь, что ты обо всем этом думаешь.

Одной рукой убирая с лица белокурые локоны, другой стыдливо прикрывая грудь, Женевьева отступила от окна, причитая:

– Да-да, иду. Кое-что? И что же опять?

Объяснения она получила сразу же по выходе из гостиницы. Речь шла о том, чтобы пойти завтракать в то место, о котором Рита говорила накануне, на опушку леса, с северной стороны. День обещал быть погожим. Все необходимое для пикника можно было раздобыть в бакалейных лавках и кухнях постоялых дворов.

Облегченно выдохнув, Женевьева согласно кивнула: она опасалась чего-то гораздо более опасного, нежели завтрак на траве.

Приготовления к небольшому пиршеству заняли все утро, весьма кстати положив конец безделью, которого следует всегда избегать. Пусть и крайне незначительное, это общее дело лишь подчеркнуло схожесть вкусов Шарля и Риты или по крайней мере то согласие, с которым они принимали взгляды и предпочтения друг друга.

Нашелся осел, который повез на своей спине корзины с провизией: вслед за ним наша троица прошествовала по берегу столь приятно изогнутой бухты. Затем небольшой подъем вывел их к лесной опушке, которую они пересекли и вскоре – так как этот островок совсем небольшой – достигли цели своего похода. На краю леса, на самой вершине скалистого берега, находилось весьма живописное место, которое можно было назвать зеленой беседкой. Земля там была мшистой и мягкой, гостеприимная тенистая листва рассеивала кристально-чистый свет, – словом, это лесное пристанище было уютным и поэтичным, напоминая бокажи старинных романсов.

Между тем внизу, под утесом, белели пенистые воды океана, огромной бухтой поднимавшегося до середины неба и ограниченного с обеих сторон тоненькими дымными или мертвенно-бледными полосками, залитыми то здесь, то там лучами восходящего солнца, – полосками, которыми являлись остров Ре и побережье Франции.

Осмелимся утверждать, что именно оттуда, из этой беседки, открывается один из самых восхитительных видов на всем побережье Атлантического океана.

Рите, которая прекрасно об этом помнила, было приятно узнать, что об этом известно и Шарлю.

Лучшего завтрака невозможно было и желать, разве что он показался им недостаточно долгим. День мало-помалу вступал в свои права, и Рита вдруг сделалась печальной, она была не в силах сдерживать нарастающую грусть. Шарль подошел к ней, сидевшей на заросшем мхом камне и смотревшей в зеленую даль моря. Ах! Что бы только он не отдал, лишь бы вернуть ей прежнюю веселость! Но почтительность, крайняя деликатность не позволяли ему вмешаться ни словом, ни жестом, хотя ему так хотелось протянуть руку и нежно коснуться руки Риты.

К тому же и самому ему было грустно оттого, что заканчивался этот пролог, полный неожиданностей и мимолетных желаний. Они оба нуждались в каком-нибудь отвлекающем средстве, причем средстве действенном. Мадам Летурнёр собирала чуть поодаль вереск. Шарль и Рита, следуя ходу своих мыслей, беседовали о серьезных вещах.

И всякий раз приходили к согласию, их мнения всегда и во всем совпадали. Воспитанный в строгих правилах, Шарль ставил превыше всего религию семьи, нерушимую верность дедовским традициям, сыновнюю любовь и уважение к социальным институтам, домашние законы, на которых и строятся крепкие семьи. И Рита, вместо того чтобы испугаться подобного кредо, слушала его, почти во всем с ним соглашаясь. И каждый из них был сильно взволнован тем, что обнаружил такую гармонию суждений, шла ли речь о вопросах несущественных или весьма значительных.

Вот так и пролетело время, все больше и больше привязывая их друг к другу, однако же приближая момент расставания, которое – пусть оно и казалось Шарлю временным – внезапно обрело зримое воплощение, приняв вид сероватого дыма над черной точкой, которая внизу, со стороны Ла-Рошели, приближалась к ним, постепенно увеличиваясь в размерах.

– А вот и пароход! – вздохнула девушка.

– Вот как! – произнес он намеренно равнодушным тоном.

И они посмотрели друг на друга, не говоря больше ни слова и не двигаясь, обмениваясь лишь взглядами и почти горестными улыбками на губах, которые так и не сошлись в поцелуе.

– В путь! – сказала она. – Женевьева, «Боярвиль» уже на подходе!

От мысли, что через три дня ему придется на какое-то время ее покинуть, Шарль горевал, словно ребенок.

Спустя два часа «Боярвиль» уже входил в олеронский порт. С бьющимся сердцем Шарль и Рита смотрели, как мимо них проплывает песчаная полоса берега, группы молодых сосен, дома и набережная, на которой собрались самые разные машины, как деревенские колымаги, так и роскошные авто. Некий пожилой джентльмен размахивал шляпой. Рядом с ним, держа руки в карманах широких коротких штанов, стоял с непокрытой головой высокий, статный парень и шарил глазами по толпе пассажиров.

– Ах! – жалобно протянула мадам Летурнёр. – Видишь, Рита, нас приехали встречать мой дядюшка и мсье де Сертей!

Она помахала шарфом. Шарль, вытащив платок, последовал ее примеру. Рита подняла левую руку, но ее правая рука, скрытая обшивкой корабля, легла на запястье соседа, и они обменялись тайным, страстным рукопожатием.

Глава 2

Ураган в сердце

Живое удивление отразилось на лице Люка де Сертея, когда он вдруг заметил на палубе «Боярвиля» Шарля Кристиани. Впрочем, он тут же позаботился о том, чтобы придать своему лицу выражение несказанной радости. Это не ускользнуло от внимания Шарля, но ему было от этого, как говорится, ни тепло ни холодно: он знал Люка как облупленного и не питал на его счет иллюзий. Из поведения товарища он сделал вывод, что Рита, телеграфируя с острова Экс, о нем не упомянула, что было вполне естественно, так как Шарль говорил ей о своем желании никого не беспокоить.

Трое путешественников сошли среди прочих с корабля на олеронскую землю.

– Ну вы даете! – воскликнул дядя мадам Летурнёр, смеясь. – Съездили, называется, на экскурсию!

Женевьева бодрым тоном произнесла:

– Дядюшка, позвольте представить вам господина Шарля Кристиани, историка, разделившего с нами эти страдания.

Люк де Сертей до сих пор не замечал, что в толпе Шарль и две женщины держались вместе.

– Как! – воскликнул он в изумлении. – Так вы знакомы? Вот так вот!

Пока с обеих сторон шли обмены рукопожатиями, поклонами, любезностями, Рита, молчаливая, улыбалась, но какой-то невеселой улыбкой.

– А поместимся мы впятером в вашей машине? – спросил дядя у Люка де Сертея. – Знал бы, взял свою…

– Не беспокойтесь! – рассеянно проговорил спортсмен, еще не пришедший в себя от удивления. – Моя колымага и не такое видала! Разве что сидящим сзади придется немного уплотниться. Вы, мсье, сядете спереди, рядом со мной.

Он фамильярно взял Шарля под руку и, пока все направлялись к машине, сказал:

– Однако же какой приятный сюрприз, Кристиани! Какая чудесная идея! Большего удовольствия вы мне и доставить не могли! Стало быть, если я правильно понял, вы тоже опоздали на корабль на острове Экс! Вот же умора!..

Шарлю совсем не понравилась веселая гримаса, сопровождавшая излияния Люка. Рита шла рядом с ними, но лицо ее сделалось непроницаемой маской, на которой застыла загадочная улыбка. Впрочем, мнение Люка де Сертея в этом приключении его, по правде говоря, нисколько не заботило.

– Надеюсь, – продолжал Люк, – вы захватили с собой ракетку. Где ваш багаж?

Действительно, о багаже-то все и забыли. Пока ожидали его доставки, Шарль объяснил, что его пребывание в Сен-Трожане будет недолгим и составит от силы дня три-четыре.

– Полноте! Там видно будет! – заявил Люк де Сертей, к которому уже вернулась обычная непринужденность. – Никогда не следует ничего обещать!

В принципе, Шарль уже и сам подумывал о том, чтобы продлить свою поездку. В конце концов, он был совершенно свободен! Никаких срочных дел в Париже у него не имелось. Конечно, была еще та история с замком Силаз и его обещанием матери съездить через недельку в Савойю… При мысли о матери он улыбнулся. Узнав, почему сын не сдержал данного слова, мадам Кристиани станет счастливейшей из матерей!

Один вопрос, однако же, обжигал ему губы. Шарль хотел хоть на мгновение оказаться наедине с Люком, чтобы его, этот вопрос, тут же и задать, но понял, что придется запастись терпением: они уже подошли к машине, и Люк приступил к приготовлениям, пытаясь решить проблему с размещением в этом элегантном транспортном средстве пяти человек и нескольких чемоданов и сумок.

На первый взгляд проблема представлялась неразрешимой. Авто, покрытое ярко-красным лаком, принадлежало к тому спортивному типу, который, игнорируя все прочие типы машин, так любят наши молодые люди. Проще говоря, удлиненное спереди, оно имело «срезанный» зад, что оставляло пассажирам крайне мало места.

– Шикарный автомобиль, – заметил Шарль.

– Сто кусков, – небрежно обронил его товарищ.

«Похоже, – подумал Шарль, – аристократа из этого пижона никогда не выйдет. С другой стороны, хотел бы я знать, откуда у него взялись означенные „сто кусков“!»

Тем временем Шарлю пришлось совсем истончиться, так как Женевьева и Рита, раздвинувшись, оставили ему между собой полоску столь же узкую, сколь и желанную. Устроившийся за рулем Люк обернулся и, окинув их насмешливым взглядом, удостоверился, что все поместились. Затрещал, словно пулемет, мощный мотор, и дорогой спортивный автомобиль сорвался с места, словно мустанг, который устремляется вперед, едва ковбой чуть отпустит поводья.

Два виража – на въезде на мост и на выезде. Через несколько секунд они уже летели вдоль канала со скоростью более ста километров в час. Вскоре, правда, им пришлось замедлить ход, так как кочковатая дорога принялась отчаянно вилять посреди малопривлекательной равнины, изрезанной рвами с водой.

«Все пока идет даже лучше, чем я мог ожидать, – говорил себе Шарль. – Я-то думал, что мы тотчас же расстанемся, но… вот же как вышло».

Он ощущал – прижатый к Рите теснотой сиденья – ее хрупкое и нежное тело, к которому теперь, будто к некоему непостижимому магниту, устремлялись все его «силовые линии». Сердце стучало от соприкосновения с той, которая казалась ему избранной среди всех женщин, точно так же как среди вещей есть настоящие сокровища, в высшей степени редкие, утонченные, богатые и чистые: изделия из золота, кружева, бриллианты. И впервые Шарль понимал значение слов «идол», «богиня», «божество»; они потеряли для него всю свою выспренность, и он уже готов был признать, что эти старые слова с поразительной точностью выражают то, что он хотел выразить.

Научится ли он когда-либо проявлять по отношению к этой маленькой волшебнице то внимание, предупредительность, услужливость, которых она достойна? С каким священным трепетом будет носить он ее на руках в часы усталости, через бурные потоки жизненных испытаний? Сколь почтительно-ласковыми должны стать его руки, чтобы иметь право к ней прикасаться?..

Автомобиль проезжал по белым деревушкам со старыми розовыми крышами и окрашенными в яркие цвета ставнями. Люк объявлял их одну за другой: «Лезалляр, Долюс…» Они пересекли прямую, с двойным рядом стоящих по краям деревьев дорогу. Рытвин и кочек стало поменьше. Пошли свежие леса: вылетая из одних, они проносились вдоль других, сквозь непрерывный ряд чистых, словно белье в шкафу, поселков. По прошествии четверти часа у опушки леса небольшая красная гудящая машина наконец выехала на прямую дорогу. Стрелка спидометра перевалила за отметку сто двадцать пять километров в час. Слева, за болотами, показалось море, и вскоре Рита сказала:

– Сен-Трожан.

Гостиница стояла у самого пляжа. Чтобы подъехать к ней, им пришлось пересечь весь поселок, с ветерком прокатив по широкой, обсаженной соснами улице. Люк остановил автомобиль у прохода между двумя невысокими изгородями. В глубине – обсаженный розами корт с носящимися туда-сюда за невидимыми мячами игроками в теннис.

– Можно чуть дальше? Мы же с вещами! – взмолилась Женевьева.

– Ваше желание для меня – закон, – промолвил Люк и, вновь запустив мотор, подвел авто прямо к крыльцу.

Вестибюль и залы оказались пустыми.

– Все на природе, – сказал дядюшка.

Рита и мадам Летурнёр проворно улизнули. Люк де Сертей проводил Шарля к стойке регистрации и попросил для него «чудесную комнату с видом на море».

– Составьте компанию, будьте другом, – сказал Шарль. – Мне не терпится задать вам один вопрос.

– С удовольствием, – ответил Люк, явно заинтригованный.

Они поднялись вместе.

Комната оказалась просторной. За двустворчатым окном виднелся пролив Куро, начало узкого пролива Момюссон и, в некотором отдалении, чуть ограничивающее вид побережье материка с донжоном форта Шапю на переднем плане. По огромному и уже более мрачному небу, широко размахивая крыльями, сновали чайки. С пляжа доносились детские крики.

Когда дверь после ухода горничной закрылась, Шарль Кристиани сказал:

– Мой дорогой Сертей, мое поведение, должно быть, кажется вам немного странным. Простите меня… Дело в том, что я сильно волнуюсь… Эта девушка, мадемуазель Рита… она произвела на меня глубокое впечатление…

Люк, ничего не говоря, смотрел на него со столь непроницаемым видом, что Шарль на мгновение умолк и в свою очередь уставился в пристально разглядывавшие его глаза с самым живым любопытством.

– Что-то не так? – спросил Шарль, слегка сбитый с толку.

– Да нет, все в порядке. Слушаю вас с большим интересом.

– Вы уверены, что все в порядке? А то мне показалось…

– Просто… вы, наверное, и сами понимаете, мой дорогой друг, что такое признание из ваших уст многих бы, не только меня, ошеломило…

– Как! – с наигранной веселостью воскликнул Шарль. – Неужели одно то, что я не танцую, не люблю светских раутов, вечно копаюсь в архивах и библиотеках, дает повод думать, что я принес монашеские обеты? Вот так дела!..

Люк де Сертей поспешно захлопал ресницами, изображая полнейшее непонимание:

– Простите покорнейше, но я по-прежнему кое-чего не понимаю… даже многого…

– Помилуйте! И чего же?

– Прежде всего… Впрочем, милейший, мне ли напоминать вам об этом?.. Полноте! Вы меня принуждаете…

– Простите, простите, – пробормотал Шарль, смущаясь все больше и говоря уже изменившимся голосом. – Однако мне ведь это не привиделось. Разве она не очаровательна? Не умна? Не безупречна?

– Разумеется! – подтвердил Люк с все той же ироничной ухмылкой.

– Полагаю, это же относится и к ее родителям. Они ведь люди порядочные?

– В высшей степени!

– С этой стороны, стало быть, все идеально. Но тогда, тогда… вероятно, это что-то с моей стороны?.. Но… но и с этой стороны я ничего такого не вижу!

– Секундочку, мой друг. Я полагал, что знаю вас, и даже сейчас я убежден, что прекрасно вас знаю, но мы все дальше и дальше запутываемся в клубке противоречий. Быть такого не может, чтобы вы – вы! – говорили так, как только что говорили. В этих обстоятельствах… Ох! Просто в голове не укладывается, что развлечения ради она могла так подшутить над вами, так над вами посмеяться… И однако же, сколь бы неправдоподобным это ни казалось, другого объяснения я не вижу…

– Да скажите вы наконец, в чем же дело! – не выдержал Шарль.

– …Хоть убейте: не вижу! Разве что, мой дорогой друг, она назвалась чужим именем.

– Да она вообще никаким именем не называлась! Об этом-то я и хотел вас спросить: кто она?

Молчание.

– Кто она?

Шарль вцепился руками в плечи Люка, на чьих сжатых губах появилась смущенная улыбка.

– Маргарита Ортофьери, – промолвил он наконец. – Для друзей – просто Рита.

Ужасно побледнев, Шарль отошел в сторону.

Снова воцарилась тишина. Стоя у окна, словно оглушенный этим признанием, несчастный наблюдал, ничего не замечая, за полетом ласточек. Он повторил, произнося по слогам:

– Маргарита Ортофьери!

И медленно сел, закрыв лицо руками.

В такой прострации он провел пару минут.

Люк де Сертей пребывал в глубоком раздумье. Нахмурив брови, он обращал взгляд то на Шарля, погруженного в свои мысли, то на птиц, небо, море, далекий берег – словом, на весь этот ясный манящий пейзаж за окном.

Его поведение свидетельствовало об интенсивной работе мысли, сомнениях, неуверенности и незнании. Затем его черты расслабились, он подошел к Шарлю и мягко, по-братски положил руку ему на плечо.

– Ну-ну, будет! – произнес он доброжелательно.

Шарль, словно пробуждаясь от глубокого сна, тряхнул головой.

– Прошу меня извинить, – сказал он. – Я просто глупец. По меньшей мере вертопрах, которому нет оправданий.

– Оправдания найти всегда можно. Очевидно же, что, если бы мадемуазель Ортофьери представилась, как ей следовало сделать… Короче, она вас разыграла. Быть может, и без злого умысла, но однако же разыграла. В таких обстоятельствах скрыть от вас свое настоящее имя – все равно что назваться вымышленным. Это весьма прискорбно.

– Вы ошибаетесь, – сказал Шарль. – Ставя себя на ее место, я понимаю, что действовал бы точно так же. Внезапно очутившись в обществе приличного человека, вся вина которого в ее глазах состоит исключительно в том, что его фамилия Кристиани, в то время как ее – Ортофьери, она предпочла – из любезности, из деликатности – не отталкивать его от себя грубо, бросая ему это имя – Ортофьери, как хлопают дверью перед носом у наглеца!

– Возможно, – согласился Люк. – Но еще несколько минут назад, видя, в каком вы пребываете волнении, я готов был поспорить, что здесь все не ограничилось одной лишь этой… любезностью.

– Что вы хотите этим сказать?

– Просто пытаюсь втолковать вам, что не вы один виноваты в постигшем вас разочаровании. Будьте к себе справедливы. Восхищение, когда оно не поощряется, не развивается ни столь быстро, ни столь бурно. Зная, кто вы, зная, что эта маскарадная интрига не сулит ничего в будущем, мадемуазель Ортофьери была с вами не просто вежлива, но даже приветливо-ласкова, за что и заслуживает упрека. Эта ее игра граничила с безрассудством.

– Мадемуазель Ортофьери никоим образом не поощряла мою симпатию, – заявил Шарль сухим тоном. – Все это время она оставалась самой собою: красивой и естественной, умной и славной.

– Хорошо-хорошо. Только не сердитесь! Я отнюдь не намерен в чем-то ее обвинять.

– Очень на это надеюсь! – сказал Шарль.

И он постарался зарыть в самых недоступных глубинах своей памяти сияющую и мучительную правду, незабываемую тайну, знать которую не следовало никому, кроме Риты, Женевьевы и его самого. Так как теперь – увы! – ему уже было известно, почему эта фамилия (фамилия корсиканская, как и его собственная) не была ему открыта; почему эта девушка так ухватилась за возможность провести с ним весь день, день, чудесным образом украденный у судьбы, отважно вырванный у старой вражды их семейств, день, которому предстояло стать первым и последним днем их любви! И из этих двадцати четырех часов сна, убаюканных морскими водами и овеянных нежными бризами блаженного острова, он отчаянно вспоминал каждую минуту с того самого момента, когда он заметил в руках Риты небольшую книгу, которую она могла читать лишь украдкой от родителей и которой не имела права обладать, до последнего мгновения такого целомудренного пожатия, когда их пальцы сплелись за бортом «Боярвиля». На этом закончилась не имеющая будущего идиллия: он из Кристиани и она из Ортофьери не могли любить друг друга.

– Забудем! – решительно произнес Шарль.

– Пожелай вы обратного, моему удивлению не было бы предела. Но, должен признаться, на какой-то миг мне показалось, что любовь вот-вот изменит нынешнее положение вещей…

– Я открыл вам свои чувства и не намерен ничего отрицать. Но будьте уверены, уже завтра я о них забуду, как прошу забыть и вас сию же минуту.

Люк де Сертей поклонился, однако же смерил собеседника преисполненным глубокой недоверчивости взглядом.

– Можете на меня положиться, – проговорил он. – Считайте, все уже забыто. И должен сказать, я вами восхищаюсь, мой друг. В этой высокомерной злопамятности вашего народа есть нечто величественное, благородное…

– Я – корсиканец и потому подчиняюсь законам моей семьи.

– Но сами ведь вы никогда не конфликтовали ни с кем из Ортофьери?

– Никогда. Конечно, я, как и все, слышал о нынешнем главе семейства, банкире, но лично с ним не встречался… О, будь я один в этом мире, возможно, давно бы уже уладил эту проблему дедовской ненависти, которая, образно говоря, перешла ко мне по наследству. Но существует семья, и я вынужден руководствоваться ее интересами. И потом, во главе моей семьи сейчас стоит моя матушка… Она даже более корсиканка, чем все мои соотечественники, вместе взятые; только подумайте: она нарекла мою сестру Коломбой![80] Одним этим уже все сказано! Мои предки происходили из самых разных провинций: Шампани, Нормандии, Савойи. Моя мать, урожденная Бернарди, родом из Бастии. В том, что касается антипатий и неприязни, она просто неумолима. Выйдя за моего отца, став Кристиани, она словно унаследовала все семейные ссоры и распри… Впрочем, я знаю, что, даже пожелай мы примириться с Ортофьери, банкир, в свою очередь, ответил бы на наше предложение мира отказом.

– Стало быть, речь идет о чем-то серьезном? О вражде между Кристиани и Ортофьери уже ходят легенды, но многим ли известны истинные ее причины? Я слышал о некоем убийстве, случившемся еще в прошлом веке…

– Да, дело именно в нем, – промолвил Шарль, развязывая узел галстука и расстегивая дрожащей рукой верхнюю пуговицу сорочки. – В убийстве моего прапрапрадеда, моряка Сезара Кристиани, Фабиусом Ортофьери, предком мадемуазель Риты…

– Не хотелось бы вам докучать, вы выглядите немного утомленным… Мне вас оставить?

– Нет-нет, напротив: я предпочел бы занять себя разговором. Это меня отвлекает, приносит хоть какое-то успокоение, и я признателен вам, Сертей, что вы даете мне возможность выговориться. Там, на Корсике, начиная с XVI века эти два семейства постоянно спорили из-за лесов, домашнего скота, межевых знаков, однако до убийства Сезара Кристиани никакая вендетта не заканчивалась чьей-либо гибелью. Впрочем, заметьте, что Фабиус Ортофьери всегда отрицал свою вину и неопровержимых доказательств его виновности не имелось – одни лишь предположения.

– Он вынужден был скрываться?

– Вовсе нет. Убийство произошло в Париже, 28 июля 1835 года, почти сто лет тому назад. Фабиус Ортофьери был задержан спустя сутки, все там же, в Париже, и умер в тюрьме естественной смертью еще до вынесения приговора, который, скорее всего, был бы очень суровым: улик, пусть и косвенных, против него хватало, и ничто не могло поколебать убежденность семейства Кристиани в его виновности.

– Позвольте: я легко могу понять, почему Кристиани затаили злобу против Ортофьери. Гораздо труднее постичь, почему Ортофьери испытывают те же чувства по отношению к Кристиани. Чтобы родные убийцы воспылали ненавистью к родным его жертвы – на первый взгляд это кажется невероятным.

– Сейчас вы поймете. Сначала, как я и говорил, споры, судебные процессы, драки и злые козни между нашими двумя родами шли буквально валом – то были два века враждебности, не считая предыдущих поколений, которые не оставили нам письменных свидетельств. Именно по этой причине, вероятно, мнение Ортофьери касательно этого случившегося в 1835 году преступления, если оно и варьировалось у различных представителей данного семейства, всегда оставалось неблагоприятным – крайне неблагоприятным – для Кристиани.

– И все-таки почему же?

– Потому что некоторые из Ортофьери, будучи убежденными в невиновности Фабиуса, не простили моим предкам того, что те обвиняли его в преступлении, которого, по мнению Ортофьери, тот не совершал. И потому что некоторые другие Ортофьери, будучи, напротив, уверенными в виновности Фабиуса, не сомневались, что столь справедливый и уравновешенный человек мог совершить убийство только для того, чтобы отомстить за еще более серьезное преступление. Какое? Этого никто не знает. Фабиус, по их словам, не пожелал это открыть – то ли из великодушия, то ли из деликатности, то ли в силу того, что, открыв это, он бы выдвинул против себя самого неопровержимое обвинение в убийстве Сезара.

– Все это довольно занятно – с точки зрения психологии.

– Полноте! Эти последние тем самым пытались примирить противоречивые чувства: желание и дальше нас ненавидеть и необходимость признать, что королевский прокурор был прав и их Фабиус действительно является убийцей Сезара. Насколько мне известно, банкир Ортофьери по сей день убежден: его предок отомстил моему за некое гнусное оскорбление, – что не выдерживает никакой критики, если беспристрастно изучить характер Сезара Кристиани. Он был сама прямота, человек блестящего ума и исключительной порядочности. Я вспоминал о нем не далее как вчера, на острове Экс. Он очень нравился Наполеону…

Это упоминание об острове Экс вновь заставило Шарля Кристиани нахмуриться. Он отважно попытался овладеть собой.

«Забудем! Забудем!» – повторил он с неким исступлением.

И он снова принялся говорить – ища забвения, пытаясь убедить Люка Сертея в своем безразличии, пряча душевную боль, которую он так старался подавить. За этой внешней отвагой, за кулисами его естества, его тем не менее осаждали горестные мысли, среди которых и такая, самая приземленная и все более и более настойчивая: уехать сейчас же, как можно скорее добраться до этого видневшегося внизу мыса Шапю с его железнодорожной станцией и оказаться в Париже уже на следующее утро. Но он знал, что сделать это сейчас не сможет: его бегство зависело от расписания парохода, которое он знал назубок, так как навел о нем справки заранее, когда еще надеялся на столь счастливое возвращение!

И другая мысль, более смутная, не давала ему покоя все то время, пока он говорил. Его занимал один вопрос. Люк де Сертей, слушая его с несомненным интересом, казался, однако же, чем-то озабоченным, погруженным в какие-то собственные размышления. Почему?

По некоторой нерешительности Шарля Люк, вероятно, догадался о том, какие сомнения терзают его собеседника, так как, едва историк умолкал, он приставал к нему с все новыми расспросами. И мало-помалу Люк де Сертей становился для Шарля Кристиани уже не просто приятелем, а наперсником.

– В принципе, – продолжал Шарль, – Сезар действительно и по праву является гордостью нашей семьи. Он родился 15 августа 1769 года, в тот самый час, когда мадам Бонапарт производила на свет своего второго сына. Так маленький Сезар, обладатель имперской фамилии, стал товарищем маленького Наполеона, обладавшего самой заурядной фамилией. Так или иначе, но будущий император никогда не предал этой дружбы. Он сделал моего предка капитаном каперного судна, и репутация его блистала почти столь же ярко, как слава Сюркуфа. Он обогатил Сезара и принимал в Тюильри каждый раз, когда этот морской волк возвращался во Францию. Наполеону нравилось вспоминать вместе с ним время, проведенное в Аяччо, и подтрунивать над его колоритным акцентом, – подтрунивать тем более охотно, что от своего он, как ему казалось, избавился, что, однако, не в полной мере соответствовало истине. К несчастью, случилось Ватерлоо. Реставрация не была благосклонной к Сезару Кристиани. Верный своему богу Наполеону, он познал немилость; Людовик XVIII и Карл X старались не замечать его в общей массе закоренелых бонапартистов. В 1816 году Сезар удалился на покой. Корсика его не привлекала. Я твердо убежден, что после десятилетий сражений и абордажей он просто хотел отдохнуть вдали от распрей, вендетт и Ортофьери. Вот почему он поселился в небольшом савойском имении, которое принесла ему в качестве приданого жена и которое было колыбелью ее семьи. Он женился на Элен де Силаз в 1791-м. К тому моменту, как он перебрался в это владение, она уже умерла в возрасте сорока семи лет, оставив после себя сына, Горация, моего предка, и дочь, Люсиль, от которой происходит еще одна моя родственница, сейчас уже пребывающая в весьма почтенном возрасте. Почему тринадцать лет спустя Сезар переехал в Париж, в дом № 53 по бульвару Тампль? Почему он покинул свое силазское прибежище, не надеясь туда вернуться? В его документах, в его «Воспоминаниях», которые я изучал, не содержится точных на этот счет указаний. Можно лишь предположить, что ему опостылела уединенная жизнь в деревне, как это случается со многими из тех, кому довелось разменять седьмой десяток. Быть может также – но это еще менее обоснованное предположение, – он всегда скучал по Франции и спешил вернуться туда, будучи тайно предупрежденным о неизбежном падении Бурбонов. Именно там, на бульваре Тампль, его и застрелил из пистолета Ортофьери, проникший к нему в дом в тот момент, когда 28 июля 1835 года Сезар наблюдал из окна, как король Луи-Филипп проводит смотр национальной гвардии. Ему было шестьдесят шесть лет.

– Смотр национальной гвардии 28 июля 1835 года? – произнес Люк де Сертей. – Я не силен в истории, но, кажется, эта дата о чем-то мне напоминает. Но вот о чем? Постойте-ка…

– О покушении на жизнь короля, – сказал Шарль, – об адской машине Фиески, страшный залп которой произвел столько жертв в толпе. Фиески стрелял по Луи-Филиппу и его свите из орудия собственного изобретения. Он установил его в окне своей небольшой квартирки, в доме № 50 по бульвару Тампль, почти напротив жилища Сезара. Бытовало даже мнение, что залп этой адской машины, аналогичный залпу кавалерийского взвода, прозвучал одновременно с пистолетным выстрелом, убившим Сезара, так как никто не помнил, чтобы из дома № 53 доносился какой-либо шум.

– Поразительное совпадение!

– Мне известны и другие такие же, – промолвил Шарль с печальной иронией. – Жизнь, Сертей, самая обычная жизнь полна поразительных совпадений. Вот только мы их не всегда замечаем…

– Из сказанного вами об этом пистолетном выстреле получается, что в момент убийства Сезар Кристиани был в своей квартире один?

– Один. Со своими животными.

– Какими еще животными? Все это так увлекательно!

– Он привозил из своих поездок всяких забавных животных, особенно птиц и обезьян. На портретах он всегда изображен с сидящим на плече попугаем, иногда – с прыгающим рядом уистити или же с шимпанзе, свисающим с его жилета.

– А… его точно убил «человек»? – рассмеялся Люк де Сертей.

– Совершенно точно.

– Во многом ли в этом мире можно быть уверенным на все сто процентов?

Шарль на секунду задумался, а затем возразил:

– Показания против Ортофьери не оставляют ни малейших в этом сомнений. Полицейский, дежуривший в этой части бульвара, видел, как тот бродил поблизости и вошел в дом Сезара за несколько минут до предполагаемого убийства.

– То есть?

– То есть до того момента, когда в здании напротив взорвалась машина Фиески, так как было выдвинуто предположение об одновременности этих злодеяний – синхронности, как говорят сегодня. Да и вскрытие трупа Сезара, произведенное спустя пару часов, подтверждало, по словам экспертов, это предположение: смерть наступила примерно в полдень.

– Похоже, вы прекрасно осведомлены об обстоятельствах этого дела.

– Это моя обязанность историка и мой долг прапраправнука. Я достаточно долго изучал покушение Фиески и не менее тщательно, документ за документом, прорабатывал хранящиеся во Дворце правосудия материалы «дела Ортофьери», после чего – уже для себя – просмотрел еще и все те бумаги, что остались после Сезара: его переписку, «Воспоминания» и т. д.

– Он упоминает в них об Ортофьери?

– Время от времени. Разумеется, на Корсике у него осталось имущество, земли, фермы. Отсюда – и споры с извечными соседями, извечными врагами; распри, следы которых я обнаруживал почти повсеместно, не только в наших семейных архивах, но и в канцеляриях судов и у нотариусов. Нет сомнения, что Сезар питал недоверие к Фабиусу, равно как и Фабиус не доверял Сезару. Правда, партизанским боям в чащах они предпочитали сражения в залах судов, а затем – проходившие в уже более опасной манере – и в Париже столетней давности, с его узкими улицами и темными подворотнями, в Париже баррикад и засад – словом, в том Париже, что будет описан в увидевших свет семь лет спустя «Парижских тайнах».

– Стало быть, Фабиус тоже перебрался в столицу?

– На улицу Сент-Оноре. Он был финансистом. На этом они и разбогатели. По слухам, банкир – человек весьма состоятельный.

– Так и есть, если верить молве.

Тут оба собеседника впали в глубокую задумчивость. Шарль машинально закурил предложенную Люком сигарету и облокотился на подоконник. Почти тотчас же он слегка отпрянул от окна, чтобы избежать взгляда проходивших мимо купальщиков, которые подняли глаза при его появлении, и обратил все свое внимание на забавы пловцов и пловчих, пытавшихся оседлать самых несуразных животных из надутой резины. Однако из-за подавленного настроения эти ребячества только еще больше его расстроили, и, отведя взгляд в сторону, он заметил в стекле открытой внутрь створки окна неясное отражение Люка де Сертея, погруженного в глубокие размышления. Не говоря ни слова, Шарль принялся с любопытством уголком глаза наблюдать за молодым человеком. Он видел его в профиль, сидевшего, чуть наклонившись вперед: локти на бедрах, голова опущена, руки соединены, палец к пальцу, и эти пальцы барабанят один о другой. Он разглядывал этот курносый профиль, это постоянно воодушевленное самонадеянной дерзостью лицо, столь многим импонировавшее, но на него самого производившее не самое благоприятное впечатление.

О чем, черт возьми, может так пылко размышлять этот Сертей?

– Что-что? – произнес Шарль. – Ох, мне показалось, вы что-то хотите сказать…

– Так и есть, я уж было раскрыл рот, но потом… даже не знаю, должен ли я…

– Да полноте же! Говорите!

– Да, возможно, так будет лучше. Все ведь останется между нами, не так ли? Вы вскоре уедете, полагаю…

– Ровно через полчаса.

– Вполне может случиться, что мы снова увидимся лишь через несколько недель. А к тому времени какие-нибудь болтуны уже донесут до вас… то, что я определенно предпочел бы сказать вам сам.

– Довольно церемоний! Говорите, мой дорогой Сертей.

– Если вам доложат, что здесь, в Сен-Трожане, а потом и еще где-нибудь я проявлял интерес к мадемуазель Ортофьери, сделайте одолжение вспомнить о том, что я первым сообщил вам об этом.

Устояв под этим внезапным ударом, Шарль, чтобы остаться невозмутимым, вынужден был призвать на помощь все свое самообладание.

– Простите, – сказал он, – уж не о помолвке ли вы пытаетесь мне сообщить?

– Почти.

– Мои поздравления.

Он протянул руку. Люк де Сертей энергично ее пожал.

– Теперь я вас покидаю, – произнес Люк дрогнувшим голосом. – Увидимся у корабля, на пристани…

– Да… Так будет лучше…

Люк – из чистосердечия, а может, и из цинизма – только что совершенно исказил ситуацию. Ошеломленный Шарль пришел в чувство лишь спустя несколько минут после того, как остался один. Кое-что, однако, для него прояснилось.

В первую очередь он был бесконечно рад, что проявил сдержанность в признаниях, и так слишком неблагоразумных. Не обмолвился ли он случайно о той симпатии, которую выказала ему Рита? Да нет, ни словом. Какая удача! И ведь Люка ни в чем не упрекнешь! Боже! Сертей и так сделал почти невозможное, чтобы вытянуть из него как можно больше. Этот порыв искренности случился уже в конце их беседы, и в ответ Люк выложил ему самое главное, за что он, Шарль Кристиани, должен быть ему благодарен…

Впрочем, до Люка де Сертея сейчас ему не было абсолютно никакого дела! Значение имело лишь туманное признание, которое он сделал Шарлю! Полагая, что тем самым он причиняет ему боль, Люк доставил ему радость. Радость, конечно же, печальную, так как ничто не менялось в предопределенной ему судьбе. И однако же, радость невыразимую, так как Шарль в жизни Риты, получается, был не только тем, кто нравится лишь потому, что возникает вдруг, единственный и первый, окруженный ореолом тайны, приключений и древней вражды, но тем, кого не просто любят, но кому отдают предпочтение, тем, кто может полагать себя избранным.

Ах! Прекрасный денек! В тысячу раз более прекрасный, чем ему думалось! И какой сверкающий кильватер он, этот день, оставляет за собой!

Почти испугавшись этого зарождавшегося в его душе – и с какой вибрирующей силой! – воспоминания, которое не сопровождалось ни малейшей надеждой, Шарль резко потряс головой и громко произнес вслух:

– Нужно забыть! Нужно забыть!

В дверь тихонько постучали.

Испытав некоторое смущение от мысли, что горничная могла слышать его слова и тем не менее сейчас обнаружит, что он один в комнате, Шарль заранее покраснел.

– Войдите! Войдите! – повторил он, так как никто не появлялся.

Он направился к двери, намереваясь открыть ее.

Большой бледно-голубой конверт лежал на полу, одним из своих уголков все еще скрываясь под дверью.

Он взял его и прочел свое имя, начертанное элегантным, хорошо поставленным женским почерком. Снаружи, в коридоре, – ни души.

На обратной стороне конверта – инициалы: «М. О».

Содержание же письма было таким:

Раз Вы теперь знаете, кто я, Вам известно и остальное. Но знаете ли Вы, какая я; насколько хорошо?

Прошу Вас, помните о том, что я Вам говорила, помните всегда. Нет, я не рискую оскорбить Вас сомнениями в Вашем суждении, иными словами – в Вашем уважении ко мне. Я абсолютно уверена, что Вы ни на секунду не усомнитесь в Маргарите Ортофьери. Я убеждена в том, что Вы даже и не подумаете упрекнуть меня ни за мои чувства, ни за характер. Начиная это письмо, я хотела подтвердить верность Вашего обо мне суждения, быть может даже надеясь его упрочить, но теперь, дойдя до середины, замечаю, что эти строки не будут достойны ни Вас, ни меня, если окажутся всего лишь защитительной речью или простым подтверждением фактов. Я же хочу, чтобы Вы восприняли его просто как благодарность.

Вот почему я не говорю Вам: верьте, что во всех моих поступках я была абсолютно искренна.

Я лишь благодарю Вас за то, что Вы верите в это, и прошу меня извинить, если какая-то из моих предыдущих фраз ввела Вас в заблуждение относительно моих намерений.

Дело в том, что я и сама еще толком не знаю, каковы они – мои намерения. Дело в том, что я и сама еще не разобралась, что у меня сейчас на душе, – никогда прежде со мной такого не бывало. Дело в том, наконец, что мне еще никогда не доводилось писать такое письмо! Письмо, мсье, которое я адресую Вам с такой печалью и в то же время с такой радостью.

Но не для того, чтобы поведать Вам о моей печали и грустной радости, я взялась за перо. И я злюсь на себя за то, что собираюсь заполнить эти четыре больших листа (так как знаю, что все же их заполню), вместо того чтобы ограничиться всего одним словом: «Спасибо!»

Спасибо за Вашу уверенность в том, что на протяжении целого дня я была так счастлива, как только возможно, понимая мимолетность этого счастья.

Спасибо за этот день.

Спасибо за то, что храните о нем воспоминание.

Спасибо за то, что Вы такой, какой Вы есть, и этим, мсье, – помимо многого другого – я хочу сказать: настоящий рыцарь, какие бывали только в старой Франции, верный, как и я сама, всем тем представлениям, которые сейчас не в моде, но которые, как я думаю, вечны.

Спасибо за то, что ставите долг превыше всего, за то, что ничему на свете, даже любви, не готовы принести в жертву уважение к своим предкам и почитание семьи, так как, пусть даже мне об этом и не говорили, я совершенно уверена, что Вы уедете, не попрощавшись со мной. И как упрекать Вас в чувствах, коими это продиктовано, если именно их я ценю больше всего?

Спасибо за то, что будете теперь далеко от меня, хотя я отдала бы все на свете, лишь бы жить рядом с Вами, и я не сказала бы Вам этого, не будь это невозможно.

Спасибо за Вашу любовь и спасибо за Вашу ненависть.

Спасибо за то, что Вы – Кристиани, как я —

ОРТОФЬЕРИ.

Письмо было подписано: «Ортофьери», кратко и гордо. Можно было подумать, что все семейство Ортофьери расписалось под этим нежным и жестоким посланием изящной рукой самой младшей его представительницы. И действительно: чувствовалось, что душа многих поколений вдохновила это отважное заявление, столь достойное и в то же время трогательное.

Шарль держал голубые листы в ясном свете заката, различая всего одно слово, в котором для него заключался смысл не только этих четырех листов, но и всей этой трагической ситуации, – слово «невозможно».

И Шарлю казалось, что он слышит это ужасное слово, повторяемое всеми Кристиани и всеми Ортофьери, что сменяли друг друга начиная со 2 июля 1835 года, в том числе стариком Сезаром с его южным акцентом, стариком Фабиусом, вскидывающим пистолет, и заканчивая его матерью, которая вдруг привиделась ему стоящей прямо перед ним, поправляя свои ленты в волосах цвета воронова крыла, и кричащей, как и все остальные – Гораций и Наполеон Кристиани, братья Эжен и Ашиль, Адриан, его отец, павший на поле брани:

– Невозможно! Невозможно! Невозможно!

Словно все эти корсиканцы забыли, что со времен Людовика XV Корсика принадлежит Франции.

Глава 3

В кругу семьи

Поезд, которым Шарль Кристиани отправился в обратный путь, прибыл на вокзал Монпарнас лишь в девять утра. Он сильно опаздывал, многим пассажирам пришлось ехать стоя – люди возвращались из отпусков.

Шарлю, несмотря на самые искренние его старания, никак не удавалось выбросить из головы стремительные события последних дней; он то и дело вспоминал их и пытался проанализировать, снова и снова прочувствовать их горький и в то же время восхитительный вкус. Теперь он уже лучше объяснял себе кое-какие детали своего пребывания на острове Экс и столь памятно прерванного плавания. Глубочайшее смятение, в которое, представившись, он поверг мадам Летурнёр и Риту, объяснялось причинами, которые вовсе не были незначительными! И он понимал, почему так испугалась и встревожилась бедняжка Женевьева, увидев, как ее подруга пустилась в авантюру с одним из Кристиани. Понимал он и то, почему Рита дальновидно отказалась от морских купаний, проявив доброту и деликатность: она не хотела оставлять Шарлю слишком живое воспоминание о той, которую он никогда больше не увидит и чью натуру и темперамент (столь схожие с его собственными корсиканскими натурой и темпераментом) он тотчас же инстинктивно почувствовал.

В такие вот воспоминания он мысленно погружался, не в силах извлечь из них ничего, кроме некоего смутного и приводящего в уныние сладострастия. Прибытие в Париж лишь усугубило его тоску. Все ему казалось изменившимся, хотя он и не мог понять, как именно. Даже по возвращении из долгих странствий по далеким и экзотическим краям он едва ли настолько смутился бы из-за непривычной обстановки. Можно было подумать, что за эти несколько дней его память как-то деформировалась или же сам Париж претерпел таинственные и неуловимые изменения – в размерах, в характере погоды, тональности, уж и не знаю, в каких еще аспектах, которые вряд ли кто-то сумел бы определить. Все ему виделось более незначительным, жалким, мрачным; даже шум улиц сделался тоскливее и глуше, отчего на душе становилось тревожно, но причину этого он, как ни пытался, понять не мог. Он был глубоко опечален и ко всему безразличен.

Взяв такси, он назвал водителю адрес: улица Турнон, затем, по дороге, передумал и попросил отвезти его на набережную Малаке, где проживал его будущий зять, Бертран Валуа. Он решил, что прежде, чем предстать перед матерью, было бы неплохо переговорить с испытанным другом, человеком здравого ума и широкой души, всегда излучающим радость и веселье, – уж Бертран-то наверняка поднимет ему настроение. Шарль не готов был признаться себе, что ему просто нужно выговориться, воскресить события, рассказывая о них кому-то. И он не отдавал себе отчета в том, что, направляясь на набережную Малаке, уступает импульсу, толкающему нас всех, когда «что-то не ладится», к людям более удачливым, которые постоянно и во всем преуспевают и которым на первый взгляд всегда благоволит удача. Находясь рядом с этими баловнями судьбы, мы тешим себя иллюзией, что вот-вот тоже приобретем иммунитет ко всякого рода невзгодам и пополним наш запас уверенности в себе, сил и сметливости.

Бертран Валуа, этот жизнелюбивый литератор, был самим воплощением счастья. Его пьесы имели оглушительный успех; все его любили и радовались его достижениям. К тому же у него было открытое и приятное лицо, что лишь добавляло ему симпатий со стороны окружающих. Не то чтобы он был красив, собственно говоря (на его счастье, так как красота лишает мужчину множества преимуществ), но его приветливое добродушие располагало к нему мужчин, в то время как остроумная веселость обеспечивала успех у женщин.

Почему бы и не сказать, что лишь благодаря своей репутации, доброму имени и блестящим видам на будущее Бертрану Валуа удалось смягчить мадам Кристиани и добиться руки Коломбы? Его самого (помимо скромного происхождения) было не в чем упрекнуть, но вот его отец был найденышем и воспитывался в приюте, и мадам Кристиани, почитавшая предков, гордившаяся своей генеалогией, долгие месяцы колебалась, прежде чем дать согласие на брак дочери с молодым человеком, унаследовавшим лишь старинный перстень да старенькую трость. То были единственные предметы при новорожденном, которого в одно прекрасное утро 1872 года обнаружили кричащим в укромном уголке галереи Валуа дворца Пале-Рояль. Отсюда и фамилия «Валуа», которую Бертран носил вслед за отцом, обязанным этим исключительно звучному названию того места, где его оставили, и необъяснимой прихоти органов призрения. Так как, в конце концов, «Валуа» – фамилия историческая и, возможно, был некий риск в том, чтобы назвать так неизвестного мальчугана, способного впоследствии опорочить память о Людовике XII, Франциске I и Генрихе III, потомком которых, впрочем, он являлся едва ли.

И действительно, перстень – этот золотой перстень, покрытый черной эмалью с небольшим бриллиантом, этот перстень, который Коломба пожелала надеть в день помолвки, – указывал на происхождение отнюдь не королевское, разве что буржуазное. А трость – длинная трость с серебряным набалдашником, украшенным скромными гирляндами, – в этом плане вполне соответствовала перстню. Выполненные в стиле Людовика XVI, обе эти вещицы являлись, пусть и аллегорически, единственными «предками» Бертрана Валуа – и мы вынуждены отметить данное обстоятельство, чтобы читателю была понятна та манера, в которой Шарль Кристиани общался с молодым литератором. Он нашел Бертрана в кабинете его небольшой квартиры, где тот работал над комедией. Убранство комнаты радовало глаз и свидетельствовало о любви к комфорту. Из широкого окна открывался чудесный вид на Сену и Лувр. Что до самого Бертрана, то, уже тщательно выбритый, с медного цвета волосами, буквально прилипшими к черепу правильной формы, он был в выгодно подчеркивающем его тонкую талию элегантном домашнем халате, который мог бы вызвать зависть у любого киношного донжуана.

Заметив вошедшего Шарля, он живо направился к нему с распростертыми объятиями. И посетитель тотчас же почувствовал себя лучше, едва только увидел это радушное лицо, на котором выделялся нос гениального комика, нос, полный лукавства, с широкими крыльями, действительно заслуживающими это имя – «крылья», известный нос, задрав который покойный господин де Шуазёль[81] угадывал, куда дует ветер в Версале, нос знаменитых актеров, никогда не ошибающийся относительно театрального призвания. Вероятно, чуть крупноватый. Быть может, даже слишком вздернутый. Но в конечном счете замечательный – занятный, благородный, артистичный и задорный, из тех, которые обычно помещаются между двумя ясными глазами.

– Надо же! Уже вернулся? – воскликнул Бертран. – Я полагал… Но откуда ты вылез? Спал в ночлежке?

– В поезде.

– Что-то случилось? – спросил писатель, приподнимая брови.

– Случилось то, что ты не понимаешь своего счастья.

– Которого счастья-то? У меня его – вагон и маленькая тележка.

– Счастья, что у тебя нет предков, – произнес Шарль.

– Неожиданно!

– Подумать только, дружище, ты, такой смышленый, человек блестящего ума, – и жалеешь о том, что у тебя нет предков!

– Признаюсь честно: есть у меня такой непростительный недостаток.

– Да-да, я знаю. Я видел тебя грустным всего однажды: мы говорили о прошлом, о предках… Так вот сегодня, старина, я бы многое отдал за то, чтобы не иметь их вовсе!

– По крайней мере – известных, – заметил Бертран, – так как со времен Адама еще на найден способ обходиться без них в природе. Однако чем они тебе так не угодили, твои предки?

– Я говорю о Сезаре и последующих поколениях.

– Иначе говоря?..

– «Ромео и Джульетта». Капулетти и Монтекки. Догадываешься?

– Еще бы! Ты, Ромео, повстречал Джульетту, и фамилия этой Джульетты – Ортофьери.

– Именно. Джульетту зовут Маргарита Ортофьери. Она – дочь банкира и прапраправнучка человека, убившего Сезара Кристиани.

– Ох уж эти корсиканские страсти! Вечно они все осложняют, – заметил Бертран. – Прости, что помянул корсиканцев, я не специально. Что будешь делать?

– Забуду. Выброшу все из головы.

– Стало быть, ты ей не нравишься?

– Да нет же! Очень даже нравлюсь; я в этом даже не сомневаюсь!

– Тогда – к черту эти распри мертвецов!

Шарль удивленно посмотрел на него:

– И это мне говоришь ты, Бертран? Подумай сам. Поставь себя на мое место. Я не раз от тебя слышал: в глубине души ты уверен, что являешься отпрыском старинного и знатного рода…

– О! – улыбнулся Бертран. – Да я просто шутил! Иногда, знаешь ли, чувствуешь всякую разную ерунду, что крутится во мраке твоего мозга: сожаления, склонности, желания, устремления, всевозможные предчувствия, обманчивая уверенность… Вот ты и принимаешь все это за чистую монету, я хочу сказать: за голос крови; одним словом, атавизм! Но…

– Скажи честно…

– Ну хорошо: да, такое случалось! Мне так нравилось представлять, что я являюсь потомком каких-нибудь выдающихся людей, что в итоге я действительно уверовал в то, что так оно и есть и что однажды, как в мелодрамах, где-нибудь, в какой-нибудь шкатулке, обнаружатся документы, благодаря которым меня признают герцогом таким-то или маркизом сяким-то!

Он расхохотался.

– Вот ты смеешься, – сказал Шарль, покачивая головой, – но послушай: представь себе на минутку – ты, такой верный и преданный, человек чести, хотя и изображаешь из себя простого и доброго малого, ты, наконец, никогда не заискивавший перед знатью, – представь себе, повторюсь, что в твоем роду действительно десятки поколений, помешанных на чести и традициях, исполненных глупых, но гордых предубеждений! Представь себе, что ты держишь знамя и меч твоего рода!

– Черт! – признал Бертран. – А ведь правда…

– Сам ведь понимаешь, что я не могу предать моих родных…

– О, едва ли Коломба затаит за это на тебя злобу!

– А моя мать?

– А вот твоя матушка может!

– К тому же мадемуазель Ортофьери придерживается точно таких же на этот счет взглядов, что и я сам.

– Тогда я действительно не вижу выхода…

– Я пришел к тебе не для того, чтобы ты помог мне его найти, но для того, чтобы ты помог мне все это забыть.

– Жалко, что ни один Кристиани не решился отомстить за старика Сезара. Случись такая вендетта, пролейся кровь лет сто назад, вы были бы уже квиты…

– Наши семейства давно уже живут в мире, где споры не решаются при помощи кинжалов или мушкетов. И потом, так даже лучше: мы бы никогда не покончили с вендеттами; всякая месть порождает ответную.

– Однако же кровь Сезара взывает об отмщении! – с пафосом проговорил Бертран.

– Что не мешает Ортофьери сердиться на нас, словно, черт возьми, это их Фабиус пал от рук своей жертвы!

– Да уж, вы не самые уживчивые люди! Подумать только: мои дети будут наполовину корсиканцами! Какие защитники у меня вырастут!..

– Как знать? – заметил Шарль. – Возможно, ты еще более корсиканец, чем я!

– С таким-то носом? Как у… Шуазёля?

– А что – вполне аристократический нос! – сказал его друг с теплой улыбкой.

– Я уже десятки раз слышал, что моя трость, вероятно, происходит из какой-нибудь парижской лавки. Впрочем, это никоим образом не указывает на то, из каких краев были мои предки…

Он снял с крючков закрепленную на стене трость.

– Ах! Если бы вещи могли говорить! – сказал Шарль.

– Судя по тому, как развивается наука, нет ничего невозможного. И потом, эта трость уже кое-что сказала, пусть и совсем немного. И вот как. Она длинная, по моде того времени, и, так как мне с ней весьма удобно, должно быть, принадлежала кому-то моего роста. Лента тут старинная, той же эпохи; кольцо размером с запястье вроде моего. Тростью часто пользовались: взгляни на этот серебряный набалдашник, который похож на небольшой кивер без козырька; он столь часто соприкасался с ладонью, что отполирован до блеска, декоративные гирлянды так поистерлись, что уже почти не видны; однако железная насадка, которой заканчивается другой край трости, не слишком повредилась от контакта с землей. Из этого мы можем сделать вывод, что обладатель данной трости бо́льшую часть времени, должно быть, носил ее под мышкой; и действительно, в верхней ее трети мы замечаем, что глянец уже покрылся патиной вследствие постоянного соприкосновения с предплечьем и туловищем в то самое время, когда правая рука поглаживала набалдашник.

– Браво, Шерлок Холмс!.. А ты его не снимал, этот набалдашник, чтобы посмотреть, не скрывается ли под ним случайно какое-нибудь указание?

– Наивный! Еще мой отец это проделал! Под набалдашником ничего не было. И сколько я ни расспрашивал трость моего предка, больше она мне ничего не сказала. Но чем я могу быть тебе полезен? Вернемся-ка к нашим баранам.

– Ты и так уже сделал для меня все что мог, позволив поделиться с тобой моими печалями. Матушке я ничего об этом говорить не буду. Да и к чему?

– Почему бы тебе не переменить обстановку? Лучшего лекарства от хандры я не знаю.

– Тут ты угадал. Я намерен уже сегодня, во второй половине дня, отправиться в Силаз – Клод зачем-то вызывает. Несколько дней тишины и уединения пойдут мне на пользу.

– Одиночество – это не то, что тебе сейчас нужно.

– А я там и не буду один. Захвачу с собой кое-какие бумаги, и четыре сержанта из Ла-Рошели составят мне компанию. Накатит меланхолия – напишу главу-другую моей новой книженции.

– Брр! Опять эти истории о заговорах и эшафотах! Уж лучше б ты написал водевиль.

– Нет подходящей темы! – ответил Шарль тем же шутливым тоном, пожимая ему руку.

Когда он удалился, на мясистых губах и в хитрых глазах Бертрана заиграла тонкая улыбка, и даже его выразительный нос не остался безучастным.

«Нет подходящей темы! – сказал он себе. – Знать бы, что ему нужно! Но одни „видят“ трагедию, а другие – комедию. И так будет всегда, пока будут существовать люди или же какие-нибудь существа, на них похожие».

* * *

– Ты весьма кстати, Шарль, я уже собиралась телеграфировать, чтобы ты возвращался либо садился в Ла-Рошели на женевский поезд.

Мадам Кристиани сидела за своим письменным столом перед распечатанными письмами и книгами домашней бухгалтерии. Очертания ее строгого профиля выделялись на нежно освещенном солнцем фоне высоких желтеющих деревьев и апсиды церкви Сен-Сюльпис.

Стало быть, она даже не подозревала о том, что ее сын был на Олероне. Вся ее речь ограничилась следующим:

– Вижу, ты не стал делать этот крюк, о котором говорил мне. Одобряю. Твой Люк де Сертей, как ты знаешь, мне совершенно не нравится. Но вот что я получила от Клода.

Кончиками смуглых, холеных пальцев она протянула ему письмо.

Шарль поспешил взять разграфленный в клетку листок, ничего не ответив, но подумав, что мать только что невольно подсказала ему наилучшую тактику дальнейших действий. И вот какую: для всех, и для себя самого, он вернулся прямо из Ла-Рошели. Еще накануне он наводил справки по самым пыльным библиотечным книгам, направляемый в своих поисках господином Паланком, тамошним эрудитом. Он никогда не ступал на палубу «Боярвиля». Острова Экс и Олерон продолжали оставаться для него неизвестными. И Рита, Рита…

Крайне неприятная для него эмоция прервала ход этих решительных мыслей. К тому же он читал письмо старика Клода, если не орфографию, то стиль которого мы намерены воспроизвести.

Госпожа,

Вы уж нас простите, госпожа, Перонну и Вашего покорного слугу, что пишем Вам письмо за письмом, учитывая, что с момента последнего, которое я имел честь послать госпоже, только в воскресенье будет неделя.

Нынешнее я пишу для того, чтобы доложить госпоже, что ситуация здесь становится просто невыносимой. Тут происходит такое, что волосы встают дыбом, и если мы все еще не покинули замок, то лишь в силу нашей преданности госпоже, мадемуазели ее дочери и нашему мсье Шарлю. Вы уж поверьте мне, госпожа. Скажи я, бедный крестьянин, Вам, в чем тут дело, меня, повторюсь, поднимут на смех, но больше так продолжаться не может. Надеюсь, мсье Шарль все же изволит нанести нам небольшой визит, и как можно скорее. В противном случае, да простит меня госпожа, сразу же после сбора винограда мы разойдемся по домам, я – в Вирьё, Перонна – в Эньоз, и будем там оставаться до тех пор, пока в замке не прекратятся эти ужасные фантасмагории.

Прошу госпожу, а также мадемуазель и мсье Шарля принять наши – мои и Перонны – заверения в глубочайшем уважении.

Клод КОРНАРЕЛЬ

– Ты должен немедленно туда отправиться, Шарль. Даже не знаю, в чем может быть дело. Ты все уладишь.

«Ты все уладишь», «разберитесь с этим» – примерно такими репликами мадам Кристиани сопровождала все, что относилось к Силазу. Со дня свадьбы она наведывалась туда всего раза три или четыре. Она не любила горы, которые, по ее словам, подавляли и угнетали. Старый замок казался ей ужасно унылым. Коломба тоже бывала там нечасто, тогда как Шарль время от времени все же наезжал в Силаз, чтобы «со всем разобраться». И не сказать, чтобы ему там не нравилось. В детстве он бывал в Силазе вместе с отцом. Позднее, когда только начинало вырисовываться его призвание историка, он вернулся туда, чтобы изучить и упорядочить ворох семейных документов, которые там хранились, и особенно – воспоминания и переписку корсара Сезара Кристиани.

Влюбленный в прошлое во всех его проявлениях, он с наслаждением вдыхал древние запахи замка, который давно уже открывали разве что для проветривания или же когда приезжал Шарль, чтобы на бегу решить вопрос с арендой фермы, осмотреть кровлю, проследить за сбором винограда и пожать несколько мозолистых рук в соседних деревушках.

Что до мадам Кристиани, то она мало того что сбежала из Силаза, так еще вдруг начала испытывать к замку необъяснимое отвращение, как испытывала отвращение к некоторым людям, никогда, однако же, не делавшим ей ничего плохого. Злой она не была, но, как говорили слуги, она «вечно себе невесть что воображала». Так, к примеру, как-то давным-давно она заявила, что больше не желает видеть свою весьма преклонных лет кузину[82] Друэ, последнюю представительницу другой линии рода Кристиани, и порвала с ней все отношения. Шарль и Коломба с этой родственницей никогда не встречались, но, когда они расспрашивали о ней мать, та неизменно отвечала, что кузина Друэ «так скверно обошлась с Мелани» и она больше не желает о ней слышать. Мелани – другая кузина, но по линии Бернарди – тем не менее не помнила, чтобы госпожа Друэ когда-то проявляла к ней неуважение в чем бы то ни было, но это ничего не меняло: мадам Кристиани по-прежнему утверждала – хотя и не могла припомнить, в чем же там было дело, – что кузина Друэ плохо повела себя по отношению к Мелани и потому не заслуживает прощения.

Исходя из вышесказанного, сами можете представить, какое отвращение мадам Кристиани питала к семейству Ортофьери. Когда она говорила о Силазе, в ее черных зрачках отражалась враждебная и язвительная часть ее души, и вся та злоба, что жила в ней, воспламеняла ее взгляд короткими вспышками. Шарль догадался, что во всем происходящем в Силазе она винит, среди прочих, как раз таки кузину Друэ и Ортофьери. И печальные черные глаза матери наполнили его унынием, это оказалось для него неожиданностью, так как он полагал, что уже расстался даже с малейшей надеждой.

– Мне было бы приятно съездить туда на машине, – сказал он. – Могу я взять кабриолет?

– Разумеется.

– Должен признаться, – добавил он, – поезд Бордо—Женева идет так медленно, что поездка в нем меня совсем не привлекает.

– И потом, – заметила мадам Кристиани, – даже не знаю, как бы ты смог обойтись без авто в Силазе. В этой дыре!

– Но я лишу вас машины, а это…

– Это не имеет никакого значения: Бертран одолжит нам свою; он будет этому только рад, да и напрокат в случае чего можно взять автомобиль не многим хуже нашего.

– Благодарю вас, – сказал Шарль.

Он поцеловал мать в лоб, в начало пробора, который разделял ее прическу на две ровные и блестящие части. Мадам Кристиани, в свою очередь, шмыгнула носом, прижавшись щекой к щеке сына, – так она целовалась: ее тонкие губы не принимали в этом процессе никакого участия, и было заметно, что они для этого явно не предназначены.

За обедом к ним присоединилась Коломба. Она была улыбкой, «солнышком» этого дома, и все улыбалось ей в ответ: ее молодость и красота, ее жених и помолвка, даже мадам Кристиани, которая ради нее приподнимала уголок рта и улыбалась одной его стороной, неспособная на что-то большее. В присутствии сестры Шарль постарался еще тщательнее скрыть свою меланхолию. Он иронизировал – и весьма остроумно – над страхами Клода, поскольку был убежден, что во всех неприятностях в замке повинны некие суеверия, которые, возможно, использует какой-нибудь таинственный мистификатор. Он говорил много и весело, ничего не принимая всерьез, так что после обеда, когда Коломба подошла к нему и отвела в сторонку, он спросил себя, с какой же просьбой она желает к нему обратиться, пользуясь его хорошим настроением.

Она, однако же, прошептала:

– Тебя что-то печалит?

От этих слов он вздрогнул, смутился, покраснел и побледнел, но лишь для того, чтобы покраснеть еще больше.

Она тем временем продолжала:

– Хочешь, я спрошу у матушки разрешения поехать с тобой в Силаз?

– А как же Бертран? Нет-нет, останься с ним, в Париже. Когда любишь, это так приятно – не расставаться! С другой стороны, несколько дней уединения…

– Кто она? – спросила Коломба шепотом, скосив глаза на мадам Кристиани.

– Никто! Да и нет ее уже: была и исчезла.

– Коломба, подай же наконец кофе!

– До свидания! – порывисто произнес Шарль. – Пойду собираться.

Когда две женщины остались одни, мадам Кристиани спросила:

– Тебе не кажется, что с ним что-то не так?

– Господи, матушка, быть может…

– Будто ты ничего не заметила, маленькая проказница! Вот только мне, чтобы понять это, нет нужды забрасывать его вопросами. Он влюблен, доченька, влюблен, но все идет не так, как ему хотелось бы. Любовная история! Началось! Впрочем, этого следовало ожидать. Ничего; в конце концов, он – Кристиани, все устроится, и мы сыграем вторую свадьбу… и мне придется приглашать уже не единожды, а дважды эту кузину Друэ, которая так скверно обошлась с Мелани.

Девушка с задумчивым видом крутила на пальце небольшой, покрытый черной эмалью перстень – подарок Бертрана.

– Как это, должно быть, печально, – сказала она наконец, – быть несчастным, потому что любишь.

– Когда любишь сознательно, голубушка, долго оставаться несчастным просто невозможно. И тут уж я в моем Шарле уверена: если он любит, то только сознательно.

– Сознательно?

– Да. Женщину, которая его достойна. И свободна. На этот счет, сама понимаешь, я спокойна. Все устроится.

– Конечно, – сказала Коломба.

Глава 4

Призрак замка Силаз

Замок Силаз расположен на левом берегу Роны, в нескольких километрах от Кюлоза. Он возвышается в лесах, между широкой рекой и большой дорогой, которая длинной прямой полосой следует вдоль реки. Несколько домов деревушки Силаз разбросаны вокруг замка, у подножия скалистой, округлой, уединенной, покрытой кустарниками и низкорослыми деревьями горы, которая зовется Моляр-де-Силаз. Места эти, таким образом, находятся на окраине департамента Савойя, и, как во всякой бывшей сардской провинции, в окрестных деревнях и сейчас еще сыщутся старики, которые скажут «во Франции», говоря о правом береге Роны, где простирается департамент Эн.

Вокруг замка расстилается восхитительный пейзаж: со всех сторон виднеются горы и леса, прерываемые полями, виноградниками и топями. Зданиям, однако, недостает высоты, а поскольку над обширным холмом, на котором они возведены, нависает глыба Моляра и внушительная возвышенность на горизонте, кажется, что они построены в низине, но такое впечатление обманчиво.

Это укромное место. Дорога, что отходит от идущего рядом тракта, в Силазе заканчивается или по крайней мере продолжается за ним каменистыми (в этих краях они все такие) тропами.

Солнце уже опускалось, когда кабриолет Шарля Кристиани, управляемый шофером Жюльеном, свернул с главной дороги на этот последний участок маршрута Париж—Силаз.

Пятьсот пятьдесят километров. Выехав накануне часа в два пополудни, Шарль попросил водителя не гнать слишком быстро. Поездка, таким образом, становилась для него целительной. Он расположился рядом с Жюльеном. Свежий воздух наполнял его легкие. Перед ним одна за другой разыгрывались бесконечные сцены мирового спектакля, и он имел возможность изредка обмениваться репликами с соседом, который не был ни глуп, ни бестактно болтлив.

Шарль никоим образом не тревожился относительно причины, которая вела его в Савойю. В Сольё он плотно поужинал и хорошо выспался, после чего без особой спешки продолжил свой путь. Он потихоньку предавался задумчивой неге, благотворной мечтательности, возвращаясь в край и дом, где, как он знал, ничто – ни назойливое вторжение, ни досадное воспоминание – не нарушит его меланхолию; он ехал в тишину прекрасной пустыни.

Глубокая радость охватила его, когда в Амберьё машина вдруг въехала в ущелье, следуя бесконечным извивам в глубине великолепной теснины. Он любил горы, испытывал физическое удовольствие от того, что имел возможность дышать их бодрящим и легким воздухом, обводить взором их вершины и склоны, видеть, как высоко-высоко, на фоне чистого неба, вырисовываются их пики или как они теряются в движущихся облаках.

Затем, когда они выехали на открытое пространство и смогли с высоты обозреть грандиозную панораму в слепящих лучах вновь засиявшего солнца, он увидел посреди равнины гору Моляр-де-Силаз и ощутил едва уловимый укол в сердце. Тогда он подумал, что в этом сердце живет что-то от прошлого, частичка его савойской прабабки, которая волнуется, приближаясь к Силазу, и эта мысль все еще очаровывала его своей странной и сокровенной приятностью, когда перед ним возникли черепичные крыши замка и его квадратная башня.

Все это рассеялось в одну секунду. Лицо Клода тотчас же напомнило ему, что он приехал в Силаз не только для того, чтобы наслаждаться здесь романтическим отдыхом.

Старик прибежал на звуки клаксона так быстро, как позволял ему преклонный возраст. Одетый в воскресный костюм, он воздел руки в наивном и трогательном приветствии:

– О! Мсье Шарль!

Лицо его выражало и радость, и смятение: внезапная радость еще не стерла следы недавних тревог. Головной убор он держал в руке, демонстрируя лысину, а окладистые седые усы лишь подчеркивали темный загар; складки шеи исчезали в воротнике напоминавшей о былых временах сорочки из грубой белой холстины.

– Не могу даже выразить, мсье Шарль, как я рад вашему приезду!

– Из-за сарвана? – рассмеялся Шарль.

– Как вы узнали? Я ничего не писал об этом в письмах! – удивился сторож Силаза.

Но тут, вытирая руки о голубой передник, появилась Перонна: славное простое лицо под белым гофрированным колпаком преисполнено честности, услужливости и здравомыслия, в бесконечно преданных глазах – выражение почтительной покорности.

Вот ведь парадокс! Эта странная пара, эти двое стариков, даже не будучи парой семейной, были практически неразлучны. Клод и Перонна жили в замке с молодых лет, находясь в услужении семейству Кристиани. Никакими иными узами они связаны не были, но прекрасно друг с другом ладили, и ничто и никогда не расстраивало этой дружбы. Шли годы, парень и девушка взрослели, но, хотя и имели кое-какую собственность каждый в своей деревне, оставались в Силазе, радуясь возможности честно служить своим господам.

– Мсье Шарль уже в курсе? – спросила Перонна, поднимая на приехавшего боязливый взгляд. – Вы ему уже объяснили, Клод?

– Нет, но мсье уже знает, что это сарван.

Они стояли на пороге сарая, под навесом. Между служебными постройками и парком проходила небольшая дорога. Сопровождаемый стариками Шарль направился к замку. Внутрь они вошли через дверь кухни.

– Пойдемте со мной, – сказал Шарль. – Расскажете все по порядку.

Было тепло и безветренно, сквозь широкие окна гостиной, которые были открыты, как и выходящая в английский сад застекленная дверь, внутрь проникал золотистый свет. Царила глубокая, упоительная деревенская тишина; после дня, проведенного в урчащем автомобиле, Шарль в полной мере ощущал ее безбрежность.

– Итак? – спросил молодой человек.

– Это в «верхней комнатке», – сказал Клод. – Каждую ночь там зажигается свет, и тогда его можно увидеть.

Шарль улыбнулся.

– Мсье Шарль сможет сам убедиться, – почтительно проговорила Перонна. – Вечером, когда темнеет, в эту комнату приходит сарван. Его видели не только мы, но и деревенские.

– Что ж, будь по-вашему: я посмотрю. Как давно это происходит?

– Да наверное, недели две прошло, как мы его заметили, – сказал Клод. – В тот вечер мы уже отправились спать после ужина, я спустил с привязи нашего пса, Милорда, мимо которого, как вы знаете, никто не пройдет. И тут вдруг слышу, он лает в парке, совсем рядом с замком. Выхожу я, значит, чтобы совершить обход строений…

– Нужно сказать, – добавила Перонна, – что собака лаяла очень громко, гораздо громче, чем она, бывает, лает на забредающих сюда зверей или людей, проходящих по дороге.

– Это да, – подтвердил Клод. – И вот, значит, подхожу я, стараясь беззвучно ступать по гравию, и вижу Милорда – вон там, мсье Шарль, – добавил он, указав через открытое окно на какую-то точку. – Если вас не затруднит проследовать за мной, я покажу…

Они вышли.

Паркетный пол гостиной находился на одном уровне с посыпанной гравием площадкой, за которой располагались лужайки. Над дверью простирала свой стеклянный навес маркиза, которую Шарль смерил осуждающим взглядом. Этот элемент был добавлен к фасаду по распоряжению Наполеона Кристиани в 1860 году, в момент присоединения Савойи к Франции, по случаю чего по всему краю прошли преисполненные патриотизма и тщеславия гуляния и пиршества. Выполненная в стиле Наполеона III, маркиза не сочеталась с вполне савойским фасадом, с его старой штукатуркой, маленькими окнами и широкой, тяжелой и покатой крышей, сильно выступавшей за его пределы.

Впрочем, если не считать маркизы, то уже начавший приходить в упадок замок Силаз являл собой замечательный образчик региональной архитектуры XVII века, немного аляповатой, но очаровательной. Шарль отметил это в который уже раз, подняв глаза на «верхнюю комнатку», – ее местоположение, исключительно для читателя, мы считаем необходимым воспроизвести с предельной точностью.

С парковой стороны фасад замка – который, естественно, и сейчас стоит на том же месте – представляет собой не одно сооружение, а два корпуса, один из них чуть выступает вперед. Тому, кто смотрит на замок из парка, более «глубоко стоящим», если можно так выразиться, видится правый корпус, и именно из него-то и вышли, пройдя под маркизой, Шарль, Клод и Перонна.

Другой корпус, левый («выдающийся вперед», если сравнивать его с правым), состоит, как и корпус правый, из первого и второго этажей, однако в правой его части, с той стороны, которая образует правый угол с фасадом соседнего корпуса, имеется и небольшая надстройка. Она состоит всего из одной комнаты и – вместе с располагающимися под ней, на нижних этажах, помещениями – напоминает квадратную башню с черепичной кровлей и общим фундаментом с выступающим вперед корпусом.

Эта башня имеет два окна на каждом из этажей: одно из них смотрит на юг (как и все окна фасада), другое – на восток (что позволяет видеть из него и часть фасада правого корпуса).

На первом этаже башни находится рабочий кабинет, на втором – туалетная комната и прилегающая к ней спальня, на третьем, и последнем, этаже – «верхняя комнатка», служащая библиотекой.

– Это там, наверху! – сказал Клод. – Конечно, я ни о чем таком и подумать не мог, когда подошел к Милорду. Ночь была темная, безлунная, однако же мое внимание сразу привлекло вон то окно.

Он указал на защищенное от ветра восточное окно, находящееся в угловой части между двумя корпусами.

– Пес задирал голову, подавал голос и грозно рычал, не находя себе места. И там, наверху, мсье Шарль, горел свет, словно там кто-то находился. Моим первым порывом было сходить за револьвером и подняться в эту комнатушку – сначала я подумал, что к нам заявились воры… Но, уж и не знаю почему, я вдруг сказал себе, что это, должно быть, сарван…

Шарль пожурил его шутливым тоном:

– Полноте, Клод! Неужели вы и в самом-то деле все еще верите в призраков?

Старики потупились, и Шарлю припомнились все те истории о привидениях, которые они, уступая его мольбам, рассказывали ему в детстве. Он знал, что и Клод, и Перонна уверены в том, что им доводилось мельком видеть сарванов в самых разных обличиях, неясных, но пугающих, – в сумерках, при лунном свете, в глубине низких и мрачных погребов, в коридоре пустынного дома или же на темной лестнице.

Что такое, собственно, сарван? Тень, призрак, дух, демон, неприкаянная душа – да что угодно. В савойских и бюжейских легендах их полным-полно. Простые умы, находящиеся под воздействием суровой глуши зловещих ущелий, никак не могут отказаться от древних суеверий и потому сами придумывают этих ночных чудищ, от которых их бросает в дрожь тем более сильную, чем более устрашающими они себе их представляют.

– Стало быть, – продолжал Шарль, – вы не поднимались туда посмотреть, что это за свет? И кто там?

– Я бы не поднялся туда за все золото мира!

– Он взял собаку и пошел за мной, – сказала Перонна.

– Да, я решил, что нам нужно быть вместе. И потом, надо было запереть Милорда, чтобы его лай и рычание не мешали слушать.

– Выходит, весь этот шум, поднятый псом, – спросил Шарль, – никак не смутил того типа наверху? Так как вы только что говорили о ком-то, кто пробрался в «верхнюю комнатку» и продолжает туда пробирается каждую ночь. Ведь все обстоит именно так?

– Да, мсье Шарль, именно так. Но лай Милорда не только не привлек никого к окну, но даже и не вызвал в комнате никакого движения. Вот это-то мне и показалось странным! Когда я, уже вместе с Перонной, вернулся спустя пару минут, свет там все еще горел…

– Какой он был, этот свет? Белый? Желтый? Яркий?

– Свет лампы, – сказала Перонна, – не очень яркий. Желтоватый. Будто это была небольшая лампа. Мы передвигались без малейшего шума, я – в моих башмаках, Клод – в его солдатских ботинках. В комнате по-прежнему ничего не было слышно. И ничто не двигалось. Так мы простояли с три четверти часа, мсье Шарль, то и дело оглядываясь в темноте, – все никак не могли успокоиться!

– И все-таки – вы кого-нибудь видели?

– Чью-то тень, – сказал Клод. – Сперва – на стене и на потолке, потом – на книжных стеллажах. А затем вдруг, черт его дери, какой-то человек, или же подобие человека, вышел откуда-то слева и встал перед окном.

Шарль перевел взгляд на окно. Снизу, сквозь оконное стекло, он мог видеть только потолок и верхние полки библиотеки. Эта «верхняя комнатка» была ему хорошо знакома: когда-то он в ней работал. Застекленная библиотека из красного дерева содержала бо́льшую часть документов, которые он потрудился систематизировать. Порывшись в памяти, он припомнил и другие предметы обстановки: двускатное бюро; восхитительный, пусть и простоватой фактуры, комод эпохи Директории – все это образовывало гарнитур «добрых старых времен», к которому, вероятно, никто не прикасался еще с начала XIX века.

На окне, на которое он смотрел, не было жалюзи. Он обошел угол здания, чтобы взглянуть на другое окно «верхней комнатки», – оно оказалось плотно закрытым сплошными ставнями. (Не следует удивляться таким несоответствиям, они часто встречаются в старых жилищах этого края.) К тому же к прибытию Шарля Клод открыл ставни, створки и жалюзи всех окон замка. Заметив эти закрытые ставни, Шарль понял, что храбрецом этот славный старик определенно не был: в «верхнюю комнатку» он не отважился бы зайти даже средь бела дня.

Клод признался, что он всего лишь приоткрыл дверь, заглянул внутрь и удостоверился, что все там как обычно. «Можно было подумать, что никто туда и не заходил с моего последнего осмотра. Но ведь сарван – это не кто-то!»

Удивленный и огорченный столь явно недоверчивым и безразличным видом хозяина, старик уныло пробормотал:

– Вижу, мсье Шарлю даже не интересно, чем же закончилась моя история.

– Да нет же, продолжайте, милейший Клод! Что случилось потом?

– А случилось то, мсье, что этот человек повернул обратно и принялся расхаживать по комнате, будто о чем-то размышляя. И вот еще что, мсье Шарль: его шаги не производили ни малейшего шума, хотя тишина стояла столь глубокая, что мы бы услышали, как он там ходит, даже если б он был в домашних туфлях. Там, наверху, ковра на полу нету, а слух у нас, у меня и Перонны, слава богу, все еще чуткий! Наконец ближе к полуночи мы увидели, как он вышел из комнаты, правда с нашего места могли различить лишь его голову. Он нес какой-то светильник, но разглядеть, что именно у него в руках – лампа, фонарь или еще что-то, – мы не могли. Однако же – скажи, Перонна! – мы ясно видели, как он открывает дверь. А потом эта дверь закрылась за ним – бесшумно, будто несуществующая, – и «верхняя комнатка» снова погрузилась во мрак… Вот только он, должно быть, сразу же по выходе погасил лампу, так как никакого света в чердачных окнах мы не заметили.

– Ах да, – проговорил Шарль, – ведь там же, за дверью, находится лестница, что ведет на чердак.

Он действительно помнил это живописное расположение, которое так очаровывало его, когда еще мальчишкой он играл под крышами Силаза, пусть его обычно оттуда и гнали. «Верхняя комнатка» занимала на последнем этаже отнюдь не все пространство квадратной башни. Ее дверь вела на легкую пихтовую лестницу, которая внизу сообщалась с чердаком другого корпуса посредством не закрытого дверью проема. Никаким другим путем попасть в «верхнюю комнатку» было нельзя.

– И что же мсье Шарль обо всем этом думает? – обеспокоенно спросила Перонна. – Каждую ночь, причем совершенно бесшумно, сарван приходит в один и тот же час, а затем, опять же – в один и тот же час, уходит! Уж и не знаю, представляет ли себе мсье, каково это – жить под одной крышей с подобным ужасом! Да и вообще не понятно, куда он девается, этот проклятый, когда покидает «верхнюю комнатку»!

– Но вы что-нибудь сделали? Приняли хоть какие-то меры?

Клод лишь отчаянно взмахнул руками:

– Я написал мадам… Перенес наши кровати на первый этаж, так как наши комнаты в мансарде… Ну, вы и сами понимаете!.. Но и наблюдать я не забывал, даже позвал несколько крестьян из деревни. Они составили мне компанию и повторят вам слово в слово все то, что я уже вам рассказал…

– Наблюдать? Но откуда? Когда?

– Ну как же… отсюда, где мы и стоим… с момента наступления сумерек и до исчезновения… этого самого…

– На что он хоть похож-то, этот ваш сарван?

– Его и не рассмотришь-то как следует, мсье Шарль, – свет очень слабый. Можно различить лишь смутные очертания, да и то только туловища, понятное дело.

– Среди деревенских никому, случаем, не пришла в голову мысль подняться наверх, пока там находился ваш посетитель?

– О! – воскликнул Клод почти одновременно с Перонной. – Да нет, что вы! Таких смельчаков тут не сыщешь!

– Понятно. Но скажите, Клод, у вас нет на примете кого-нибудь, кто мог бы сыграть с вами столь неприятную шутку? Ведь именно таково было ваше первое предположение, не так ли? У вас есть враги? У вас они есть? Уверен: это все чьи-то глупые розыгрыши. Кто бы это мог быть? Подумайте. Поищите среди тех, кому это может быть выгодно, или таких, которые могли бы таить злобу на вас или же на мое семейство…

– Честное слово, никого такого не знаю. Но объяснение, мсье Шарль, и не нужно искать с этой стороны, вы уж мне поверьте, так как происходит нечто сверхъестественное, и могу держать пари на сто франков, что и вы склонитесь к такому же мнению, когда увидите все собственными глазами.

– Если только этот так называемый сарван не окажет мне честь лично предстать передо мною!

Солнце уже зашло за вершины гор, синеющие в лучах заката. Воздух вдруг посвежел. Парк наполнился тенями. Один лишь горный массив, возвышавшийся неподалеку, все еще извлекал пользу из этого вечернего света, но и его поглощали сумерки, мало-помалу превращая позолоченную гору в темную громаду. Вскоре потускнела уже и ее вершина, и летучие мыши завели свой хоровод в полумраке.

Перонна и Клод проследовали за Шарлем Кристиани в гостиную, где застыли в напряженных позах, ожидая вопросов, распоряжений…

– Где вы мне постелете? – поинтересовался Шарль.

– Я приготовлю любую спальню, какую мсье пожелает, – сказала Перонна.

– Тогда – как обычно.

– Хорошо, мсье, – повиновалась служанка. – Но мсье Шарль отдает себе отчет?..

– В чем, голубушка? – спросил он со всей сердечностью. – В том, что спальня, которую я обычно занимаю, соседствует с башней? В том, что ее туалетная комната располагается прямо под «верхней комнаткой»? Уверяю вас: меня это никак не тревожит! Ха! Я даже поужинаю пораньше, чтобы не пропустить появления вашего сарвана! – хохотнул он.

– Надеюсь, мсье Шарль не станет совершать каких-либо неосторожных поступков! – в смятении пробормотала Перонна.

– Что-то мне подсказывает, что обстоятельства не дадут мне ни малейшего повода для безрассудства, – ответил он. – Я убежден, друзья мои, что кто-то хотел вас напугать; в ближайшие дни я постараюсь выяснить почему и проникнуть в тайны этого представления. Что до нынешнего вечера, то я готов поспорить: все пройдет спокойно и ваш мистификатор даже не появится! Я уже сожалею, что прибыл вот так – открыто, не приняв мер предосторожности. Нужно было оставить машину где-нибудь поблизости и проскользнуть сюда на своих двоих или же на велосипеде, никем не замеченным. В любом случае не говорите о моем приезде в деревне. Постарайтесь вести себя как обычно. Не входите, пока я не разрешу, в отведенную мне спальню; я и сам отправлюсь туда лишь перед самым сном и, разумеется, не стану пока подниматься в «верхнюю комнатку». Может, так нам удастся не спугнуть заранее этого веселого шутника.

– Но что, если он все же придет, мсье Шарль? – сказал Клод.

– Если он все же придет, мсье Клод, то мы, Жюльен и я, в состоянии отбить у него всяческое желание сюда возвращаться!

– Ох, господи, господи! – запричитала Перонна, направляясь к кухне.

– У меня есть револьвер, – напомнил Клод.

– Будет гораздо лучше, если вы возьмете ружье и зарядите его крупной солью! И прошу вас, позовите Жюльена – я дам ему кое-какие распоряжения…

В половине десятого вечера Шарль, водитель Жюльен и Клод уже стояли на посту под каштановым деревом. Сквозь листву им было отчетливо видно подозрительное окно, рама которого представляла собой четыре равных квадрата, два – слева, два – справа. Пес Милорд, красивый бриар, составил компанию Перонне в запертой кухне.

В чистом небе, на юго-западе, начинал свой путь полумесяц. От Роны вместе с ползучим туманом шла осенняя свежесть. Пахло влажной травой и землей. Было слышно, как падают листья и осыпаются каштаны, которые время от времени скатывались вниз, скача по веткам. Вдалеке грохотали поезда, и затем все снова затихало, словно на мгновение потревоженная водная гладь.

В этой почти полной тишине окно вдруг озарилось мягким светом. Наверху кто-то открыл дверь, вошел. Свет мало-помалу разливался по всей комнате. Закрыв за собой дверь, этот кто-то прошел и исчез где-то слева. Тени замерли; вероятно, лампу поставили на какой-то предмет мебели. Затем огонь в окне остался гореть на фоне темной стены, так как лунный свет падал не на эту стену, а на угловой фасад справа, освещая витраж маркизы. Не было слышно ни малейшего шума.

– Что я вам говорил! – возликовал Клод, который чувствовал себя в безопасности в обществе своих спутников.

– В окне что-то изменилось, – пробормотал Шарль. – Половину его словно заделали; всю левую часть чем-то закрыли – возможно, гардиной. Я вообще не видел в той стороне света, а это уже наводит на мысль, что сначала в комнату вошли в темноте – чтобы завесить эту часть окна – и лишь затем принесли лампу. Но к этому мы вернемся позднее. Сейчас же нужно действовать. Отсюда ничего не видно. Мой план таков: вы, Клод, останетесь здесь, под каштаном, а вы, Жюльен, пойдете со мной. Поднимемся на чердак. Самое ближнее от освещенного окна слуховое окошко отстает от него всего на три-четыре метра и расположено таким образом, что из него можно будет спокойно рассмотреть, что же в этой комнате, происходит… Все это довольно любопытно. Мы имеем дело с весьма изобретательным воришкой, но, судя по всему, он не знает, что этим вечером в замок прибыло подкрепление… Постарайтесь не шуметь, Жюльен, и ничего не говорите. И давайте-ка разуемся…

Пока они снимали обувь, Клод, чрезвычайно впечатленный, прошептал:

– Вы только там поосторожнее, мсье Шарль!

– Не беспокойтесь. Наших кулаков будет достаточно, но, если что, у каждого из нас есть при себе еще и револьвер.

Клод покачал головой:

– Что-то мне подсказывает, что в этот час бродить там с револьвером – все равно что безоружным.

– Пойдемте! – бросил Шарль шоферу.

Тот, крепкий парень в самом расцвете сил, с трудом сдерживал ликование: это приключение ему страшно нравилось.

В гостиной Шарль включил карманный фонарик. Шествуя первым, он пересек комнату и через кладовую прошел к винтовой лестнице. И они начали подниматься – осторожно, крадучись.

Дверь, ведущая на чердак, оказалась незапертой. Они вошли. Два слуховых окошка, расположенные прямо напротив двери, обрисовывали два прямоугольника лунного неба – другие слуховые окна, видимые снаружи, находились в мансарде.

Отливающий молочной синевой свет заполнял это летаргическое, необычайно тихое место. Между балками и в углах – сгустилась тьма. Справа от правого же слухового окошка, выделявшегося на фоне серой стены черным прямоугольником, – проем, ведущий к подножию небольшой, в пять или шесть ступеней, лестницы; оттуда можно пройти к загадочной комнате таким образом, что по выходе из этой комнаты вы неизбежно должны были пройти через чердак, мимо слуховых окон. На цыпочках, выключив маленький электрический фонарик, Шарль, а вслед за ним – и Жюльен благополучно достигли правого слухового окна. Древний пол из толстых, хорошо сплоченных досок не издал ни единого скрипа.

Как и было задумано, этот наблюдательный пункт, не будучи совершенным, предоставлял весьма ценные преимущества. Он не позволял разглядеть всю «верхнюю комнатку», но давал возможность видеть даже бо́льшую ее часть, нежели Шарль рассчитывал. Хотя двери отсюда не было видно, сама библиотека хорошо просматривалась, за исключением нижней трети, так как, не будем забывать, слуховое окно располагалось чуть ниже ее уровня.

Наконец, слева от библиотеки виднелась часть стены, покрытая черными, в цветочек обоями, которые Шарль узнал, и украшенная не менее дорогими его памяти гравюрами.

Он встал на цыпочки. Взору его открылась верхняя часть стеклянной лампы, и он убедился, что лампа эта стоит на секретере.

Но он проклинал гардину или же некий экран, который заслонял всю левую половину освещенного окна, не позволяя наблюдателю рассмотреть значительную часть «верхней комнатки».

Разглядеть незнакомца не представлялось возможным. Оставалось лишь запастись терпением и ждать развития событий. И действовать по обстоятельствам.

Следующие несколько минут, которые показались им целой вечностью, они провели в полной неподвижности, не сводя глаз с этой слабо освещенной (должно быть, лампа была снабжена абажуром) половины окна, стараясь не выдать своего присутствия ни единым движением.

Внезапно чисто инстинктивно Шарль отступил в сумрак чердака. Человек неспешно поднялся на ноги. Судя по всему, все это время он сидел за письменным столом. Взяв лампу, он подошел к библиотеке, открыл одну из ее застекленных створок и, светя себе, принялся искать какую-то книгу или же документ.

Жюльен, выдохнув, шепотом констатировал:

– Его совсем не слышно! Как такое возможно?

Шарль сжал его руку, призывая к молчанию. Глаза у него округлились настолько, что водитель, видя в лунном свете это ошеломленное лицо, почувствовал себя гораздо менее уверенно.

И действительно, в эту минуту Шарль испытывал неописуемое изумление. Человек с лампой был среднего роста. Он носил короткие, с проседью бакенбарды; пышные волосы пребывали в совершеннейшем беспорядке. В его чертах угадывалась энергичность; глаза метали быстрые взгляды. На нем была плохо подогнанная, чуть ему великоватая, оливкового цвета куртка с коричневым велюровым воротником; широкий ворот мягкой сорочки, поддерживаемый завязанным кое-как шелковым галстуком, небрежно расстегнут.

То не был человек из нашей эпохи. И однако же, Шарль Кристиани знал его не хуже, чем самого себя: перед ним, с другой стороны окна в «верхней комнатке», стоял персонаж, представленный на одной романтической картине: изысканном, полном жизни портрете, что висел в гостиной на улице Турнон… Для полного сходства не хватало лишь ружья в одной руке, подзорной трубы – в другой, пистолета за красным поясом и попугая на плече.

Короче, сколь бы невероятным это ни казалось, но тот, за чьими действиями в этот сентябрьский вечер 1929 года наблюдал Шарль, был, как читатель уже, вероятно, догадался, Сезар Кристиани, бывший капитан корсаров его величества императора Наполеона I, павший от рук убийцы в Париже, в доме № 53 на бульваре Тампль, 28 июля 1835 года, в возрасте шестидесяти шести лет.

Живой (или скорее – оживший) и невредимый!

Дрожа, словно в лихорадке, Шарль пожирал глазами это невероятное зрелище. Затем вдруг к нему вернулась рассудительность. Мистификация была подготовлена тщательно, очень искусно и, вне всякого сомнения, именно для него, Шарля Кристиани, так как подобная реконструкция не смогла бы столь сильно взволновать ни Клода, ни Перонну, ни одного из обитателей соседней деревушки.

Поэтому он взглянул с уже бо́льшим хладнокровием на переодетого незнакомца и разыгрываемую им для своего тайного наблюдателя сцену.

Сделано все было превосходно, разыграно – как по нотам. Безукоризненная копия старого морского волка, лет шестидесяти с небольшим: суровые, резкие движения, подлинная выправка и всё что ни на есть устарелое, минувшее, чуждое нашему времени. И лампа! Старая масляная лампа Первой империи, которая всегда находилась в кабинете первого этажа, откуда мистификатор украдкой, без ведома Клода, ее стянул!..

Тем временем субъект с достойной восхищения серьезностью продолжал свои поиски на полках библиотеки. Вот он сделал вид, что обнаружил искомое: кипу бумаг. Потом вернулся к невидимому письменному столу, и взору Шарля снова предстала лишь верхняя часть библиотеки и кусок стены.

Сказать, что Шарль понимал хоть что-то в происходящем, было бы погрешить против истины. Он переходил от догадки к догадке, и ничто не подталкивало его к тому, чтобы остановиться на какой-то одной из них. Единственное, что он решил для себя, так это не брать этого любителя глупых шуток, как говорится, с поличным, но дождаться его выхода, чтобы узнать, куда он направится и что будет делать после того, как он покинет «верхнюю комнатку», из которой всегда выходит в районе полуночи.

Ожидание тянулось долго. Незнакомец показался лишь раз, перед самым уходом, пройдясь туда-сюда по комнате все в той же фальшивой тишине, которая с каждой минутой становилась все загадочнее.

Настал момент, однако, когда, снова взяв свою старинную лампу, гость устало провел рукой по растрепанной шевелюре и, бросив за окно слегка ироничный, как показалось Шарлю, взгляд, протянул свободную руку к ручке двери, которую не было видно.

– Осторожно! – шепнул Шарль.

И они оба вжались в стену.

Приближалась развязка! По правде сказать, они утратили – пусть и всего на миг – чувство реальности и в самой глубине души были не слишком уверены в том, какой оборот примут эти удивительные события. Некто должен был выйти из комнаты, спуститься на несколько ступеней по лестнице, пройти на чердак, прошествовать мимо них или же удалиться в направлении других чердачных помещений… Гость должен был двигаться бесшумно, будто во сне, и они предвкушали этот призрачный проход не без некоторого содрогания…

Однако время шло, но ничего не происходило. Судя по всему, таинственный незнакомец потушил лампу, как это, по словам Клода, он всегда и делал. К такому повороту они были готовы. Но никто не показался в проеме, внизу лестницы. Никто не пересек лунный свет, вырисовывавший на полу черно-белую тень слуховых окон с их переплетами.

По прошествии какого-то времени Шарль вернулся на свой изначальный пост наблюдения, ожидая увидеть свет в комнате. Должно быть, полуночный посетитель остался там…

Нет, лампа уже не светила. Но луна заливала комнату необычайно ярким светом; эта аномалия, вероятно, объяснялась отражением лучей от бокового фасада…

Благодаря этому освещению Шарль снова как следует присмотрелся. Ничто не двигалось – ни в комнате, ни на чердаке. И не было слышно ни малейшего шороха.

Но тогда где же прошел этот тип?

Глава 5

Удивительная действительность

Шарль зажег свой фонарик. Водитель последовал его примеру. Клетушка небольшой лестницы «верхней комнатки» была пуста. Убедиться в этом не составило ни малейшего труда, так как ступени представляли собой доски, закрепленные в промежутках между балками.

Они поднялись по этим ступеням, один за другим. Шарль первым оказался на узкой лестничной площадке, перед дверью верхней комнатки. Снова прислушался и – что выглядело уже совсем наивно, ребячески – застыл в нерешительности.

Никакого шума.

Быстро повернув ручку, он резко надавил на дверь плечом. «Верхняя комнатка» была пуста. Никто не прятался ни за створкой двери, ни под диваном. Не чувствовалось ни малейшего запаха, который свидетельствовал бы о том, что кто-то провел здесь с зажженной лампой три часа кряду.

Пройдясь повсюду ослепительным лучом своего карманного фонарика, Шарль вдруг вскрикнул.

– Вы только взгляните на это! – промолвил он, указывая на библиотеку.

– И что тут такого? Обычная паутина…

– Ни на какие мысли не наводит? Подумайте. Эту паутину непременно смахнули бы, открывая дверцу. А ее действительно только что открывали: мы сами видели, как тот человек открыл и закрыл эту створку! Просто поразительно! Нужно показать Клоду; давайте-ка его позовем.

С этой целью он повернулся к окну, через которое рассчитывал окликнуть старика-управляющего…

…И застыл в оцепенении.

– Лу… Луна! Посмотрите на луну! – произнес он хриплым голосом.

– Боже правый, мсье Шарль, да это же обычная полная луна, ничего более!

– Да, совершенно круглая луна, которая находится на востоке, луна, которая поднялась всего три четверти часа назад, тогда как, как мы знаем, в эту ночь луна представляет собой полумесяц и должна зайти на западе! Такое может только присниться! Нужно срочно чего-нибудь выпить…

Без лишних разглагольствований Жюльен подбежал к дальнему (южному) окну, с силой толкнул от себя решетчатые ставни, те хлопнули…

…И на юго-западе возник перламутровый полумесяц.

– Две луны! – воскликнул Шарль, остававшийся напротив поднимавшегося в чистом небе серебристого круга.

Он еще ближе подошел к окну, которое выходило на эту полную луну.

– Жюльен, я сейчас сойду с ума! – вскричал он.

– Что-то еще не так?

– Подойдите, подойдите, выключите ваш фонарик и посмотрите. А потом скажите мне… Маркиза… вы… ее видите?

– Никак нет, мсье. Нет ее там. Исчезла.

– И это еще не все!.. Парк…

И действительно: было от чего сойти с ума. Большие каштаны были теперь маленькими деревцами. Ухоженные лужайки сменились виноградником, который насквозь прорезала прямая аллея, заканчивавшаяся небольшим, с рустованным фасадом павильоном. Все это в ярком свете луны было видно столь же хорошо, как и средь бела дня.

– Поймите! Да поймите же! – говорил Шарль. – Это старый сад, старый замок, к которому пристроили маркизу лишь в 1860 году! У меня есть рисунки, описания тех времен, ошибки тут быть не может! И этот небольшой павильон – неопровержимое тому доказательство!

– Какой еще павильон? Не вижу ничего такого! – сказал Жюльен. – И потом – уж не помрачилось ли у меня зрение? – маркиза, мсье Шарль, уже снова на месте!

– Да нет же! – обеспокоенно пробормотал молодой человек.

– А вот и да! – настаивал его спутник, не менее встревоженный.

– А! Кажется, я понял!

Шарль заметил, что Жюльен смотрит теперь наружу не через те же стекла, что и он сам, но через ту часть окна, которая совсем недавно – из сада – казалась чем-то заделанной и которая теперь располагалась справа от них. Историк, в свою очередь, встал перед этой половиной окна (состоявшей из двух стекол) и увидел современный пейзаж с его высокими каштанами, маркизой, лужайками и безлунным с этой стороны небом.

– Все ясно! – объявил он на удивление весело.

Жюльен, разинув рот, ожидал разъяснений.

В этот момент уже и Клод, увидевший снизу, как эти двое жестикулируют, о чем-то беседуют и открывают южное окно, явился туда, где происходило это чудо.

– Эти два стекла – весьма необычные, – сказал Шарль, указывая на левую половину окна. – Когда смотришь на них отсюда, из комнаты, то видишь за ними сад, но таким, какой он был до 1860 года – а возможно, и гораздо раньше. Если же смотреть на них снаружи, из сада, то эта «верхняя комнатка» будет казаться такой, какой она была когда-то… до 1829 года, в котором мой прапрапрадед Сезар Кристиани покинул Силаз, чтобы больше в него никогда уже не вернуться.

Клод по-прежнему смотрел на него в недоумении, ничего не понимая. Но Жюльен, более осведомленный, спросил, откуда Шарлю известно, что показанное им комнатой видение предшествует именно 1829 году и отъезду «этого господина, его прапрапрадеда».

– Дело все в том, – пояснил Шарль, – что мы видели именно его. Так что, Клод, вы выиграли пари. Речь идет действительно о фантоме, самом настоящем призраке, неоспоримом сарване. И так как сверхъестественное не существует, следует заключить, что сей феномен – из самых что ни на есть естественных и что наш призрак – всего лишь вполне объяснимый образ. Где бы вы ни стояли – с одной или же с другой стороны этих двух удивительных стекол, – то, что вы видите за ними, является не тем, что находится за ними сейчас, а тем, что находилось за ними до 1829 года, либо же в этом самом, 1829, году, но только до осени, когда Сезар Кристиани, как я уже говорил, уехал в Париж.

– Но как такое возможно?

– Вот этого я пока не знаю… пока не знаю… Прежде всего, теперь я уже более отчетливо припоминаю один факт, который лишь промелькнул в моей памяти, когда мы стояли внизу под каштановым деревом, и я отметил, что половина окна (левая половина, которая теперь, когда мы находимся в комнате, естественно, располагается справа от нас) кажется чем-то закрытой, заделанной. Факт этот заключается в том, что в детстве я всегда видел другую его половину закрытой какими-то пластинами, которые принимал за деревянные доски. Вы слышите: другую половину – не ту, что мне показалась заделанной сейчас, но другую, ту, которая теперь является для нас левой, ту, где и произошла вся эта фантасмагория. Да, точно – темными пластинами, а мне тогда казалось – досками. Я полагал, что когда-то за неимением стекла эту часть окна просто заколотили, а затем забыли заменить эти доски стеклами. Впрочем, через застекленную половину и южное окно в комнату проникало вполне достаточно света. Если бы я вспомнил об этой особенности, когда вы рассказывали мне о видениях, я бы тотчас же спросил у вас, когда именно вместо этих непроницаемых пластин вставили стекла.

– Да никогда мы такого не делали! – возразил управляющий. – Что до меня, то я и вовсе не придавал большого значения этим деталям. Могу лишь заверить вас, мсье Шарль, что за те тридцать с лишним лет, на протяжении которых я нахожусь в услужении у вашей семьи, стекольщик ни разу не производил в «верхней комнатке» какого-либо ремонта.

– Вот как!.. – задумчиво пробормотал Шарль. – Впрочем, вполне возможно, что эти пластины установили там еще во времена самого Сезара Кристиани. Но тогда мы будем вынуждены признать, что внезапно они утратили свою непроницаемость, став такими, какими мы их видим сейчас, то есть показывающими давно прошедшую эпоху.

– Своего рода «ретровизорами», – осмелился предположить водитель Жюльен, – как зеркала заднего вида, которые устанавливают на автомобилях, чтобы видеть тот путь, который машина уже проехала…

Шарль улыбнулся:

– Вероятно, это не совсем так. Не думаю, что наше прошлое можно наблюдать непосредственно, напрямую; по крайней мере, не думаю, что видеть его способны мы сами.

– Естественно, – сказал Жюльен, – потому что его не существует.

– А вот и нет, – возразил Шарль. – Прошлое всегда существует в том круге представлений и понятий, которые относятся к свету, к оптике; но мы, обитатели Земли, пока что еще не научились видеть наше прошлое собственными глазами. Что не мешает ему визуально длиться бесконечно, как прошлое всего того, что излучает свет. Так, когда мы смотрим на звезды, то видим их прошлое – ведь у света, несмотря на его скорость в триста тысяч километров в секунду, уходят, однако же, годы на то, чтобы дойти до нас от самой близкой звезды, иными словами – на то, чтобы переслать нам изображение, «картинку» этой звезды. Так что на небосводе мы всегда видим звезды такими, какими они сверкали десять, двадцать, сто лет назад, в зависимости от расстояния, которое нас от них отделяет, а не такими, какие они есть в тот момент, когда мы их созерцаем. Короче говоря, – произнес он после непродолжительного молчания, – эти стекла действуют так, словно свету – на то, чтобы пройти через них, – требуется столько же времени, сколько у него уходит на преодоление огромных небесных пространств. Это, если хотите, пространственные конденсоры, дистанционные сжиматели… Думаю, именно в этом направлении следует искать разгадку сей удивительной тайны – сколь странной ни казалась бы на первый взгляд такая формулировка; но я не сомневаюсь, что нам удастся найти и другую, которая будет приемлемой, так как окажется верной. В любом случае теперь я понимаю, почему с наступлением сумерек и после того, как эти загадочные стекла начинают передавать световую «картинку», левая часть окна казалась нам, стоящим в саду, под каштаном, темной и закрытой некой гардиной. Все дело в том, что за самыми обычными, как и все прочие, стеклами в действительности было темно, тогда как… «ретровизоры» показывали нам содержащийся в них свет прошлого.

– Господи, мсье Шарль, – сказал Клод, – все это я мало-помалу начинаю для себя уяснять; но как вы объясните то, что эти стекла начали показывать былые времена как-то внезапно, ни с того ни с сего, – ведь раньше ни вы, ни я ничего такого не замечали? Что они на протяжении многих и многих лет были, так сказать, мертвыми, безжизненными, и тут вдруг – трах! – и вот уже они живые и показывают нам кино?..

– Позвольте мне изучить этот вопрос как следует, – ответил Шарль. – Пока я еще ничего не объяснил, что бы вы ни говорили. Я лишь описал феномен, сравнив его с тем, что происходит на звездном небе. Однако давайте-ка кое-что проверим…

Он открыл окно – не без труда, что стало лишним доказательством того, что им давно не пользовались. Как он и предполагал, необъяснимые «картинки» последовали за движением створки. Какой бы ни становилась позиция последней, с одной стороны стекла по-прежнему виднелся залитый лунным светом парк, а с другой – темная комната.

Шарль напряженно размышлял.

– Принесите инструменты, Клод. Выну-ка я эти два «стекла» – так будет удобнее их рассмотреть. И захватите хорошую газолиновую лампу.

Спустя полчаса два квадратных «стекла», извлеченные из створки окна, были перенесены в комнату Шарля Кристиани, и тот приступил к их тщательному изучению.

То были довольно тяжелые и очень толстые пластины. Их кромка словно состояла из бесчисленного множества тонких полос, одни из которых были черными, другие – светящимися, а третьи – более или менее светлыми либо темными. Шарль провел по этой кромке, этому срезу пальцем; как ему показалось, срез этот имел пластинчатую структуру. Пластины, как и обычные стекла, держались в оконной раме за счет проволочных гвоздей и замазки, только гораздо более густой.

Но больше всего его поразило то обстоятельство, что вели они себя в точности так же, как оконные стекла, а отнюдь не как проекционный экран или матовое стекло камеры-обскуры.

Тут стоит объяснить все более обстоятельно.

Если речь идет об экране или же о матовом стекле камеры-обскуры, вы можете сколько угодно менять свою позицию по отношению к этим планам – перед вами всегда будет одна и та же «картинка». Можете наклоняться, приподниматься, отходить в сторону – вы не получите ни дюйма дополнительного изображения.

Напротив, Шарль, и так уже ошеломленный тем, что в его комнате оказались эти живые виды, связанные в его мозгу с другим местом, заметил, что, меняя позицию, он может варьировать фон и перспективу точно так же, как если бы смотрел через окно; будь то слева, справа, снизу, сверху, совсем близко или же далеко, но пейзаж по мере его движений то скрывается здесь, то открывается там, изменяет соотношения своих линий, расширяется или сжимается.

Шарль попытался вспомнить, как выглядела эта таинственная субстанция в недавнем прошлом, когда казалась непроницаемой, и он видел ее, приходя работать в «верхнюю комнатку». Он решил, что не ошибется, если предположит, что она имела матовую поверхность, похожую на отшлифованный шифер, твердое и черное (или черноватое) дерево; в голове у него с все большей и большей настойчивостью крутилась мысль о грушевом или же эбеновом дереве. Но теперь, вследствие пластинчатой структуры, он был склонен полагать, что это все же был некий шифер, и потому размышлял так:

«Природный материал? Нет. Наверное, все же рукотворный».

Когда он стучал пальцем по этому «шиферу», тот издавал очень глухой, сдавленный звук. Тогда-то Шарль и подумал об этой состоящей из бесчисленных листов пластине: слюда.

Но что еще можно сделать пока?

Приближалась ночь. Трое слуг удалились, гораздо менее взволнованные, нежели того заслуживало столь сенсационное открытие, важность которого ускользала от них в той же мере, что и его необычность. Большая кровать под старомодным пологом манила белизной простыней, но Шарль не имел ни малейшего желания ложиться спать.

Он ощущал такое возбуждение, словно по венам у него вместе с кровью текло шампанское!

Он испытывал необыкновенное воодушевление, будто именно он открыл существование электричества, силу давления, возможность переговариваться на расстоянии и всемогущие свойства какой-нибудь жидкости или газа.

Но и как историк он испытывал ни с чем не сравнимый восторг. Реставратор прошлого, любящий канувшие в Лету эпохи так, как музыкант любит звуки, а скульптор – мрамор, он переживал глубочайшую радость оттого, что здесь, в этой комнате, прямо перед ним лежат эти две диковинные пластины, которые, пусть и принадлежат времени настоящему, дают возможность заглянуть в прошлое. В прошлое реальное, захватывающее. Они представляли собой нечто необычайное, способное показывать жизнь с задержкой почти в целый век. Они принадлежали Истории, не запечатленной на кинопленку, но чрезвычайно актуальной, пусть и вековой!

От этого его била дрожь. Тем более что смутно, но с возрастающей горячностью, с волнением, как он только что это понял, он уже ощущал совершенную уверенность в том, что появление Сезара Кристиани отнюдь не было случайным. То, как это объясняется с точки зрения науки, и объясняется ли вообще, тревожило его мало. И потом, разве случалось когда-либо что-либо подобное? Разве не может возникнуть нечто такое, пусть даже прилетев с неба, что нельзя будет объяснить законами мироздания? Факт неоспоримый: он действительно только что видел Сезара, пусть и его призрак, но все же вернувшийся на землю, – и в какой момент среди миллиардов других моментов времени? В тот самый час, когда память о его трагической смерти воспрепятствовала счастью его прапраправнука!

Совпадение? Какой-нибудь поэт, пожелавший рассказать эту историю в стихах, зарифмовал бы это слово с другим: «Провидение».

О! Конечно, прямо это ничего не меняло в сложившейся ситуации. Но для Шарля все это принимало глубокий, пророческий смысл. То было для него некое ободрение, знак, нечто необъяснимое, окутанное тайной, взывавшее к новым чувствам, неясным, но целительным.

Ничто так не поражает людей, как нежданное переплетение событий на перекрестках судьбы; они всегда испытывают искушение назвать стрелочника как угодно, но только не случаем; блаженны те, кто не противится такому соблазну.

В общем, можно сказать, что Рита Ортофьери относилась к числу этих счастливцев. Шарль, переполняемый мыслями, эмоциями, ликующий, вдруг осознал, что отныне не сможет ни радоваться, ни страдать, ни испытать какие-то другие яркие чувства, если не свяжет свою судьбу с судьбой Риты, пусть даже отсутствующей, далекой, постаревшей, умершей! Забыть о Рите он бы не смог никогда. Он вынужден был признаться себе: мысль о ней не покидала его ни на секунду. Ни убаюкивающе-отвлекающему путешествию, ни последующему оглушительно-странному приключению не удалось отвлечь его от этого мысленного образа. И мог ли этот образ не стать еще ярче теперь, когда Шарль, удалившийся от всех, окруженный тишиной и покоем, находился тет-а-тет с одной из прежних ночей, созерцая – что было волшебно! что было ужасно и восхитительно! – этот тусклый от лунного света фасад, за которым спал Сезар Кристиани, коему предстояло пасть от руки убийцы, Фабиуса Ортофьери!

Ведь в этих двух квадратах протекала ночь прошлого, безмятежная и неспешная, но ни более неспешная, ни более скоротечная, чем ночь настоящего. И Шарль никак не мог налюбоваться этими ушедшими в небытие картинами. Внезапно он увидел, как в глубине этого пейзажа былых времен заискрилась в еще более тусклом мраке планета Венера и на белеющем небе вырисовался силуэт зубчатой линии горизонта.

Он перевернул одну из пластин и увидел, как в ее прямоугольнике «верхнюю комнатку» осветили первые лучи зари, – увидел так же отчетливо, как если бы сам рассматривал этот интерьер через окно, повиснув на водостоке башни. Но зрелище снаружи интересовало Шарля куда больше, поэтому он вернулся к нему. Старинная заря заливала столь же старинный сад росой, лучами, всей нежностью оттенков.

Едва появилось солнце, к винограднику начали подтягиваться крестьяне. Одни были в кюлотах и грубых чулках, другие – в обычных штанах. Но все – все эти умершие уже люди – носили одежды, походившие на маскарадные костюмы. Подъехала двухколесная телега, в которую была впряжена лошадь. Началась разгрузка бочек. С десяток мужчин и женщин вошли в виноградник. То было время сбора урожая.

Потом он увидел, как открылась дверь замка – та, над которой позднее появится маркиза, – и вышел владелец поместья.

Как и накануне, на нем была оливкового цвета куртка с коричневым воротником, широкие морские штаны в полоску и фетровая шляпа с закрученными в трубочку полями. Рядом с ним скакала обезьянка, на плече сидел изумительный желто-зеленый попугай.

Шарль, увлеченный всем, что касалось Истории, не забыл ничего из летописей капитана Сезара. Он знал, что попугая зовут Питт, а шимпанзе – Кобург; Сезар шутки ради дал им такие имена для того, чтобы высмеять Англию и Австрию, противников Революции и Наполеона I[83]; и ничто не могло позабавить Шарля больше, чем вид этих животных, занимавших славное место в «Воспоминаниях» бывшего корсара.

Он видел, как хозяин замка зашагал по аллее виноградника; слуги приветствовали его с тем почтительным усердием, которого уже не встретишь в наши дни. Затем могучий парень, судя по всему командовавший всеми прочими, подозвал какую-то пожилую, согбенную женщину в чепце, и Шарль понял: он что-то объясняет Сезару касательно этой старушки. И действительно, Сезар протянул пухлый кошель бедной женщине, которая принялась целовать его руки, в то время как Питт и Кобург резвились как могли, каждый на свой манер.

Эта сцена стала для Шарля лучом света, так как (он прекрасно это помнил) Сезар в своих записях упоминал о щедрой милостыне, поданной им одной достойной сочувствия сборщице урожая незадолго до его отъезда из Силаза в Париж.

Из чего следовало, что этот осенний день, столь чудесно сохраненный и воссозданный обращенными к прошлому пластинами, был одним из последних дней сентября 1829 года.

В этот момент Шарль заметил, что солнце встало уже не только в прошлом, но и в настоящем и что начинается новый день сентября года 1929-го.

Ровно век разделял два утра, которые он созерцал в одно и то же время.

Глава 6

Сто лет

Ровно век. Сто лет.

Несложно себе представить умонастроение Шарля. Только что открытая им диковина наполняла его страстным любопытством, которое и не думало угасать.

Впрочем, в то время, о котором идет речь, он все еще пребывал в неведении; покров тайны окутывал это чудо. Да, он мог его, это чудо, удостоверить, но не мог объяснить, что придавало приключению ни с чем не сравнимую прелесть.

Весь день он оставался в своей комнате, погруженный в необыкновенное созерцание населенных призраками стекол и в изучение проблемы, которую они ставили в области физики, а весьма вероятно – и какой-нибудь другой науки.

Он очистил каминную полку и вместо часов и канделябров в стиле рококо установил на ней, одно рядом с другим, оба этих стекла.

Первое показывало ему парк 1829 года.

Второе – в силу того, что «глядело» в другом направлении, – демонстрировало интерьер «верхней комнатки».

А в зеркале, напротив которого они были установлены, обратная сторона отражалась как лицевая; лицевая – как обратная.

Клод, Перонна и Жюльен время от времени заходили составить компанию «мсье Шарлю» и подивиться вместе с ним чудесному зрелищу, почти невероятному, поскольку никому еще не доводилось иметь дело ни с чем подобным; впрочем, человечество видело и еще увидит и другие чудеса; и этот феномен, который был способен поразить весьма просвещенного молодого человека, не являлся, разумеется, более необычайным, чем эффект X-лучей, радиоволны или телевидение. В эпоху, когда эти чудеса науки показывают через кожу наши скелеты, передают без проводов слова и изображения и переносят на расстояния во многие лье вид человека или пейзажа, то, что Шарль Кристиани видел перед собой, этот феномен особого телевидения, или ретровидения, уже не был чем-то совершенно невообразимым. Разве что увидеть нечто подобное никто из присутствующих в замке не ожидал.

Шарль, однако же, мало-помалу привыкал к этому чуду. (Все – увы! – поддается успокаивающему, обесцвечивающему действию привычки, неумолимо стирающей позолоту.) Он привыкал к нему тем быстрее, что хотел этого. А хотел он этого потому, что знал: человек должен воздерживаться от сентиментальных или эмоциональных всплесков.

Поэтому он приглушал волнения души и сердца, которые накатывали каждый раз, когда множество деталей картины 1829 года свидетельствовало о том, что он видит тут частицу еще не французской Савойи, в то время как в самой Франции еще несколько месяцев остается править Карлу X; что он видит вещи, животных и людей, деревья и облака столетней давности!

Судя по всему, по случаю сбора винограда – традиционного праздника – в Силазе собралась вся семья старого корсара. День уже вступил в свои права, и при ярком солнечном свете Шарль различил среди сборщиков винограда тридцатисемилетнего сына Сезара, Горация, и его жену, которую наблюдавший не без труда идентифицировал и уже не путал с сестрой Горация, Люсиль. Эта дама тридцати четырех лет была в украшенной лентами шляпе с широкими мягкими полями и выделялась в толпе платьем с рукавами-буфами, зауженными книзу, и развевающейся юбкой-клош. Двое миловидных мальчуганов играли перед замком в жё-дё-грас[84]: маленький Наполеон, пятнадцати лет, единственный сын Горация, и маленький Ансельм Лебуляр, четырнадцати лет, сын Люсиль… Шарль даже не сомневался: это были они. Этот симпатичный щеголь в каскетке с кисточкой, вероятно, его прадед, умерший в 1899 году в возрасте восьмидесяти пяти лет – всего за пять лет до рождения самого Шарля. А второй, в коротенькой куртке на английский манер и столь галантно открытой на груди сорочке, ну да, это, должно быть, будущий советник при французском дворе, умерший в Париже в 1883 году, отец той самой кузины Друэ, «которая так скверно обошлась с Мелани»! Потому как (что отнюдь не редкость) из двух ветвей семейства Сезара Кристиани ветвь Шарля насчитывала пять поколений, а ветвь кузины Друэ – всего три.

– Стало быть, – шептал Шарль, – это мой прадед Наполеон и его кузен Ансельм… Если только не наоборот… Совсем еще дети, играющие в жё-дё-грас прямо передо мной. Словно сошедшие с картины Изабе… Но полноте! В конце концов, если бы кинематограф был изобретен во времена Карла X, такая семейная сцена меня нисколько бы не удивила! Через сто лет и мои внуки увидят меня на экране и не испытают ни малейшего потрясения… Мои внуки! – пробормотал он уже с некой грустью. – Мои дети!..

И Рита, вопреки всему, снова промелькнула в его мечтаниях, с ее ясным взглядом, столь искренним и решительным.

Рядом суетилась Перонна, которая, накрывая круглый столик на одной ножке, не переставала глазеть на пластины и восторженно повторять, что она ничего в этом не понимает.

Шарль в который уже раз прикоснулся к поверхности загадочной субстанции. То же самое впечатление: будто гладишь матовое стекло с матированной стороны. Ни ощутимого тепла, ни холода. Похоже, феномен был вызван исключительно светом и природой материи, на которой тот играл таким образом…

Пейзаж вековой давности выглядел слегка потемневшим вследствие особенностей сохранившего его вещества.

– Природа материи… – снова и снова повторял себе Шарль.

При внимательном осмотре пластин под углом он ощутил некую бархатистость, пусть и едва осязаемую и, опять же, имевшую сходство с матовым стеклом. Но никакого отсвечивания нигде так и не выявил.

– Природа материи… Посмотрим… – рассуждал молодой историк. – Проходя через красное стекло, свет и сам становится красным, и мы видим пейзаж красного цвета. Аналогичный результат и для других цветов.

– Это-то я понимаю, – сказала Перонна, – мне непонятно другое…

– Подождите! – произнес Шарль. – Проходя сквозь кристаллическое стекло или кристаллическую призму, свет отклоняется в сторону или же разлагается на части… Когда свет проходит не сквозь воздушную среду, а сквозь воду, он задерживается. Да, Перонна, в воде, скажем, изображение предметов доходит до нас не так быстро, как на поверхности земли, пусть и чуточку медленнее, но все же медленнее, и это неизбежно.

– То есть, – сказала Перонна, – эти пластины подобны, если можно так выразиться, таким пластинам воды, через которые свет проходит в сто тысяч раз медленнее, чем через обычную воду?

– Именно! – воскликнул Шарль. – Эти стекла имеют такую структуру, при прохождении через которую свет задерживается точно так же, как он задерживается, проходя через воду; точно так же, как и звук задерживается в определенной среде. Да вы, Перонна, и сами знаете, что через какую-нибудь металлическую трубу, что-нибудь твердое, звук услышишь быстрее, чем в свободном пространстве. Так вот, Перонна: здесь примерно такой же случай! Вот и решение. Эти стекла – будем их так называть – пропускают свет крайне слабо, раз уж столь незначительной толщины пластина способна задержать его на сто лет. Подумать только: целых сто лет нужно лучу света, чтобы пробить этот пласт материи! То есть за год он пробивает лишь сотую часть этой толщины.

И вот тогда-то, приняв внезапное решение, Шарль Кристиани схватил одну из двух пластин и очень осторожно вставил в самую середину ее среза перочинный ножик, чтобы попытаться разделить пластину по всей ее длине и ширине на половины, имеющие одну и ту же поверхность и примерно равной толщины.

Каких-то особых усилий это не потребовало: расколоть эту слоистую, состоящую из бесчисленного множества листов субстанцию на две части оказалось проще простого.

Расщепив таким образом надвое одну из двух пластин, он обследовал разъединенные части. И увидел то, что и ожидал увидеть, а именно: с одной стороны, парк и фасад Силаза такими, какими они должны были быть на полпути между 1829 и 1929 годами: в году 1879-м, уже с маркизой над дверью гостиной и «верхней комнаткой», ничем не отличающейся от нее же прежней, так как никто в нее не заходил на протяжении очень долгого периода времени. Продолжив свои опыты, Шарль, прикидывая толщину на глаз, снова погрузил свой нож в рифленый срез пластины (срез с тысячью светлых и темных бороздок) примерно в двух миллиметрах от одного из краев (того, который граничил с видом «верхней комнатки»). И с сухим щелчком отсоединил слюдяные листы…

Он увидел Клода, помолодевшего лет на двадцать: катя перед собой тачку, тот направлялся вглубь парка.

Шарль повторил ту же операцию совсем рядом с другим краем, и тогда – и тогда! – так как он сделал разрез всего в нескольких годах от настоящего времени, он заметил в «верхней комнатке» сгорбившегося над бумагами молодого человека, чей вид потряс его рассудок.

СЕБЯ САМОГО. Тремя годами ранее.

Все теперь прояснилось – по крайней мере в том, что касалось оптических свойств этой удивительной материи, природной или же составной. Она была такова, что свет проходил через нее во всех направлениях, как через стекло, но очень медленно, на долю миллиметра за сутки. В этом месте нашего рассказа мы хотели бы извиниться перед читателями за то, что продолжаем упрощать, быть может даже чрезмерно, все то, что относится к научной части этой истории. Всему – свое место. Существует множество рефератов, множество технических работ на тему открытой (или скорее – заново открытой) Шарлем Кристиани материи, которую он назвал люминитом. Мы отсылаем к этим научным трудам любителей деталей и уточнений, которые к тому же могут уже сейчас предаться плодотворным размышлениям, исходя из тех данных, пусть и самых элементарных, которые мы только что предоставили. Что до автора этих строк, то он не считает необходимым погружаться еще дальше в глубины науки, так как он всего лишь литератор, взявшийся пересказать эту на удивление живую любовную историю. Это уже сама по себе задача прекрасная, и мы ей весьма рады.

Так что отбросим в сторону все, что касается химии и математики, не говоря уж об остальных научных дисциплинах; более того, если какая-то читательница и так пролистывала последние главы с хмурым видом, посоветуем ей просто пока запомнить, что люминит – это субстанция, имеющая следующие свойства: вследствие того что свет проходит через данную материю крайне медленно, по обе стороны от пластин люминита можно увидеть то, что происходило там, где они находятся, в прошлом. И чем более пластина толстая, тем более отдаленное прошлое она показывает, опять же – как с одной своей стороны, так и с другой.

Теперь, когда это установлено, вернемся к ходу событий.

Первое, которое представляет определенный интерес для нашего повествования, произошло тем же вечером.

С наступлением сумерек Шарль, так и не покинувший за целый день своей комнаты, во второй раз увидел, как его предок Сезар вошел в «верхнюю комнатку», словно он, Шарль, находился не у камина, а перенесся на чердак, откуда наблюдал происходящее на третьем этаже башни накануне. Это навело его на одно интересное соображение: даже если бы теперь, в 1929 году, в «верхней комнатке» вообще не было никакой мебели, стекло люминита все равно показало бы ее такой, какой она была в году 1829-м, как это и следует из всего того, о чем мы уже сообщили.

Так или иначе, все в поведении старика Сезара свидетельствовало о том, что он заканчивает приготовления к отъезду.

Устроившись гораздо удобнее, нежели у чердачного слухового окна, Шарль мог приближаться к пластине с любой стороны по собственному усмотрению. Таким образом он рассмотрел двускатное бюро, на которое Сезар поставил лампу, войдя в комнату. Вооружившись пером, эксцентричный добряк в оливкового цвета куртке написал несколько страниц; в самом низу пятой страницы резким взмахом расписался, после чего, добавив исписанные листы к пачке других, поместил все в мраморированную желто-черную коробку, которую кое-как перетянул тремя тесемочками.

Встав, он прошел к библиотеке, открыл ее, поднялся на приставную лесенку, передвинул на самой верхней полке несколько книжек и глубоко засунул внутрь руку. Шарль, который созерцал это на нижней пластине окна (той, которая накануне стояла под другой в оконной раме), сменил пластину на верхнюю, чтобы лучше все рассмотреть, и продолжил наблюдение. Таким образом он оказался на одном уровне с верхними полками библиотеки, благодаря чему увидел, как рука Сезара сдвинула в паз часть задней поверхности книжного шкафа.

Появилась стена.

Скажем даже больше: не просто стена, а небольшая дверца в стене.

Эта дверца также, подчиняясь руке Сезара, отъехала в сторону, открыв углубление, тайник, проделанный в толще стены.

В него-то Сезар и поместил картонную коробку, содержащую рукопись.

Но этим его действия не ограничились. Покопавшись в глубине секретного отсека, он что-то из него извлек.

Что? Некий плоский, прямоугольный, обернутый черной материей или же черной бумагой сверток. То могла быть книга, том форматом ин-фолио, или же… какая-то пластина…

Сезар на что-то нажал рукой, и углубление в стене закрылось. Затем вернулась на прежнее место подвижная часть задней поверхности шкафа. Сезар вновь аккуратно расставил на полке книги, спустился по лесенке…

Спустя несколько минут он вышел из «верхней комнатки», унося с собой лампу и черный сверток.

Шарль в темноте своей спальни, которую тоненький полумесяц нынешней луны заливал белым светом, видел теперь на камине только две ночные картины: с одной стороны старый парк, словно присыпанный снегом, – так старушка Феба посеребрила его рощицы, французские и простые аллеи, виноградник и рустованный павильон; с другой – пустую и тихую «верхнюю комнатку».

Не теряя ни минуты, несмотря на усталость, вот-вот уже готовую лишить его сил, он взял яркую лампу, зажег ее и быстро поднялся на третий этаж башни, к библиотеке с ее отъезжающей в сторону задней стенкой и тайнику.

Не было ничего удивительного в том, что эти скрытые конструкции ускользнули от его внимания, когда в недавнем прошлом он произвел обследование и уборку этого огромного предмета обстановки: ему и в голову не приходило, что часть задней стены книжного шкафа может оказаться подвижной и что ее можно отодвинуть в сторону, надавив на перемычку. Этот секрет не упоминался ни в одном из старых документов, которые ему довелось просмотреть; в частности, «Воспоминания» Сезара Кристиани не содержали ни единого намека на существование тайника. Его предок, однако же, не мог не понимать, что при демонтаже библиотеки небольшая дверца в стене обязательно обнаружится, из чего можно заключить, что он рассчитывал вернуться в Силаз и, прежде чем умереть, принять относительно данной тайны более надежные меры предосторожности.

Шарль здраво рассудил, что чтение рукописи прольет свет как на эту загадку, так и на многие другие.

Он без труда обнаружил желто-черную картонную коробку, тесемочки на которой по-прежнему были завязаны кое-как. Затем вытащил из небольшого углубления несколько более или менее плоских свертков, тщательно обернутых черной материей и напоминавших тот, который Сезар унес с собой под мышкой сто лет назад. Прикинув на руке их вес, решил, что это вполне могут быть пластины люминита. Тем не менее, прежде чем в этом удостовериться, он счел необходимым ознакомиться с рукописью – ведь он не знал, почему эти предполагаемые пластины были с большими предосторожностями помещены подальше от света.

Нам довелось держать в руках этот крайне интересный рассказ, содержащий все, что Сезар Кристиани еще в 1829 году знал относительно той субстанции, которую его прапраправнук нарек люминитом и которую сам он называл оптическим стеклом, в духе того времени, а также в силу ограниченности научных знаний и отсутствия терминологии.

Объем этого уникального документа не позволяет нам привести его здесь целиком. Постараемся изложить его вкратце, сожалея о вынужденной утрате того удивительного вдохновения и живого простодушия, которыми пронизан рассказ капитана корсаров, изъяснявшегося с южным пылом, который заставляет нас переноситься мыслями в его родные края.

Занимался уже второй рассвет, когда Шарль Кристиани, так и не сомкнувший глаз, пребывая в состоянии перевозбуждения, дочитал то, что в сжатом виде поведаем вам теперь и мы.

Глава 7

«Камень, который помнит»

28 мая 1814 года трехмачтовое судно «Финетта», переделанное из торгового в каперное, имеющее на своем борту восемнадцать орудий, сто тридцать человек экипажа и капитана Сезара Кристиани, крейсировало в Индийском море[85] с целью воспрепятствования английской торговле всеми возможными средствами.

То был чудесный корабль прекрасной и утонченной формы[86], знаменитый как своей скоростью, так и неустрашимостью ходивших под его парусами «Береговых братьев».

За последние дни Сезар захватил два важных «призовых» корабля и отправил их в Порт-Наполеон (прежнее название – Порт-Луи), столицу Иль-де-Франс, обеспечив экипажем под командованием двух своих помощников.

Так или иначе, ближе к концу дня марсовой заметил несколько идущих на всех парусах судов. Суда эти были опознаны как конвой из восьми кораблей Ост-Индской компании, осуществлявший навигацию под защитой трех кораблей военных. Один из последних не замедлил отделиться. Сезар не стал его дожидаться, изменил курс и попытался уйти.

Его не тревожило, что англичанин, большой фрегат (по меньшей мере пятьдесят орудий и шестьсот человек экипажа), распустив паруса, гонится за «Финеттой».

Преследование, думал он, долго не продлится: вскоре фрегат озаботится тем, чтобы воссоединиться с конвоем. Однако же и через несколько часов после захода солнца – вечер выдался ясным – можно было видеть, как в двух пушечных выстрелах враг бороздит море и мало-помалу сокращает дистанцию.

Сезар понял, что для спасения должен проявить всю свою сноровку. Сразиться – значит пойти на неизбежную гибель. Хитрить не представлялось возможным. А рассчитывать на помощь французов в этих отдаленных краях не приходилось. Поэтому он подстроился под наиболее благоприятствующий отступлению ветер и таким образом начал уходить к югу с англичанином в своем кильватере. Противник, отличавшийся гораздо более скорым ходом, явно был настроен довести преследование до абордажа. Узнал ли он «Финетту»? Учитывая упорство врага и решение оставить конвой, Сезар полагал, что да. Разумеется, требование англичан поднять флаг «Финетта» проигнорировала, воздержавшись от демонстрации своих цветов на бизань-гафеле, более того, даже не стала поднимать на топ грот-мачты гидон самого Сезара Кристиани: золотого Христа на красном фоне; но очертания и повадки этого каперного судна были известны всем до единого офицерам британского морского флота, так что можно было биться об заклад, что капитан этого проклятого корабля уже предвкушал, как отправит Сезара Кристиани и его экипаж на понтоны[87] Англии. Увеличить скорость «Финетты», оторваться от англичанина, исчезнуть из его поля зрения – другого выхода не было. Сезар, который знал свой корабль от форштевня до ахтерштевня и от киля до клотика мачты, приказал поставить все паруса. Марсовые поставили лисели и бом-брамсели, и судно словно расправило крылья. Видя, что и этого, пусть и крайне эффективного, маневра недостаточно, Сезар приказал сбросить за борт четыре из каронад, которыми была отягощена надводная часть «Финетты», и более рационально разместить груз; тюки и ящики полетели в воду, шесть 12-фунтовых пушек были спущены в трюм.

Несмотря на эти усилия, расстояние между «Финеттой» и английским фрегатом если и увеличилось, то на самую малость. Видя это, Сезар пошел на крайнюю меру. Плотники расклинили мачты и убрали пиллерсы; трюмные матросы слили все запасы питьевой воды.

Благодаря этим отчаянным усилиям «Финетта», облегченная, но уже почти не сопротивляющаяся волнам, резко рванула вперед. И вскоре моряки Императора увидели, как постепенно исчезает во мраке склонившийся силуэт большого фрегата, на борту которого, как без труда разглядел в свою подзорную трубу Сезар, канониры уже убирали приготовленные к бою орудия. Погоня, однако, еще не была завершена: не желая отказываться от преследования, враг из последних сил цеплялся за свою добычу, надеясь, что какая-нибудь морская фортуна отдаст «Финетту» в его власть. И фактически вследствие крайних мер, которые неприятель, судя по всему, тоже принял, с восходом солнца стало очевидно, что ожесточенный вражеский фрегат все еще не отчаялся настичь «Финетту», хотя расстояние между ними и увеличилось.

И все же столь упорное рвение не устояло перед опытностью Сезара и любовью капитана корсаров к свободе.

Вечером, после двадцати четырех часов изнурительной гонки, палубу «Финетты» огласило могучее «ура!»: на горизонте казавшийся совсем крошечным издали английский фрегат становился на новый курс. Когда он разворачивался, было видно, как сверкают стволы его пушек.

Лишь тот, кто плохо знал Сезара, мог бы решить, что капитан сейчас же перестанет поддерживать скорость. Он ее не сбросил, более того: изменил курс, чтобы обмануть неприятеля, вздумай тот вернуться. Так, уходя на восток, он все больше удалялся от берега, углубляясь в водную пустыню. Утром, обдумывая свое злоключение и оплакивая потерю всей питьевой воды, которую он вынужден был слить, Сезар определил местоположение судна, и лицо его омрачилось.

Здесь мы должны отметить, что нигде в своем рассказе, пусть и секретном, капитан Сезар Кристиани не указал ту точку, в которой он находился на рассвете 30 мая 1814 года. К тому же нужно уточнить, что в его «Воспоминаниях», уже не секретных, случай с английским фрегатом упомянут лишь вскользь и не представляет никакого интереса.

Это пересечение некого меридиана и некой параллели осталось для нас неизвестным, а ведь точные координаты могли бы послужить точкой отсчета для последующих исследований. Хотя остается вероятность, что Сезар позднее усомнился в том, что надлежащим образом настроил свой секстант, мы полагаем, что до самой смерти он сохранял надежду остаться единственным повелителем света.

Но вернемся к тому моменту, когда он безрадостно размышлял о том, как же быть ему, очутившемуся на краю света, под палящим солнцем, с сотней с лишним парней всех оттенков кожи, которые хотя и были большими любителями кофе, рома и бишопа, но уже через неделю громко потребуют обычной воды, – при том что питьевой воды на судне оставалось в обрез, а тут, как назло, начал стихать и ветер.

Между тем на горизонте возник остров, да так кстати, что Сезар спросил себя: уж не грезит ли он, а быть может, грезит и впередсмотрящий, который и прокричал, что видит сушу.

Этот остров, однако, вовсе не был миражом, порожденным желанием, и хотя имеющиеся на борту карты о нем не упоминали, он был прямо перед ними – зеленый, гористый, в окружении полудюжины островков поменьше, тоже радующих глаз. Общая их протяженность едва ли была равна одной сотой протяженности Корсики, но вид не менее приятен, чем вид спасительной гавани; и Сезар, вдыхая славный запах земли и листвы, уже повеявший с островов, глядя на чаек и лысух, уже носящихся с писком вокруг его рангоутов, возблагодарил небеса за то, что направили его к этому небольшому вулканическому архипелагу.

В его вулканическом происхождении не было ни малейших сомнений. Пока «Финетта» приближалась к суше, капитан в подзорную трубу разглядел магматическую породу гор и многочисленные столбы дыма, которые он сначала принял за признаки поселений. То были всего лишь вулканические газы, вырывающиеся из скалистых расщелин. Но остров тем не менее был обитаемым. Вдалеке, даже не догадываясь, что за ними следят в зрительную трубу, туземцы наблюдали за приближением «Финетты».

Они исчезли как по волшебству, когда судно зашло в гостеприимную бухту и бросило якорь в чистый песок на глубине в девять саженей.

Сезар тотчас же отправил на берег полтора десятка матросов для пополнения запасов воды и древесины. Сам он запрыгнул в шлюпку, захватив охотничье ружье и ягдташ.

Безжалостно палило солнце. На ослепляющем небе не было ни тучки. Пляж, на который они высадились, выглядел пустынным. Небольшой вооруженный отряд двинулся вдоль впадавшего в море ручья; вблизи его источника вода обещала быть самой чистой.

Этот ручей вытекал из леса, в который они и углубились. Вскоре было найдено место, благоприятное как для забора воды, так и для рубки леса. Распорядившись приступать к работе, Сезар оставил за главного одного из младших офицеров, а сам, движимый инстинктом охотника, решил немного прогуляться.

«Нет ничего более прекрасного, – сказал он себе, – чем этот восхитительный лес, где солнечные лучи пробиваются сквозь листья самой разной формы, играют среди огромных и прелестных цветов, в то время как тысячи певчих птиц носятся туда и сюда, щеголяя своим роскошным оперением».

Он убил несколько пернатых, стараясь отдаляться от рубщиков леса ровно настолько, чтобы в любой момент слышать звуки ударов их топоров. Но эти шумы и производимые им выстрелы привлекли к данному уголку леса кучку островитян. И не успел Сезар навести ружье на ветку с очередной разноцветной птичкой, как его схватили, связали, сунули в рот кляп и унесли на плечах небольшие желтые человечки, передвигавшиеся на удивление быстро.

Это были какие-то яванцы, отнюдь не дикари, хотя и крайне примитивные. Стройные, изящно мускулистые, они прикрывали срамные места скрученной повязкой темно-синего цвета. Вскоре Сезар познакомился и с их жилищами, основная особенность которых заключалась в том, что они были наполовину подземными. Это были довольно живописные соломенные хижины, сообщавшиеся с «залами прохлады», вырытыми под землей.

В одно из таких подземелий и предложили спуститься Сезару. Туземцы обращались с ним с обходительностью и даже с учтивостью. Освобожденный от кляпа и пут, он уже без опаски ступил на указанную ему лестницу, уходившую вниз прямо из большого и чистого зала просторного дома, сооруженного из соломы и бамбука. Прежде чем войти в эту хрупкую постройку, Сезар успел заметить, что деревня расположена на прогалине, у подошвы главной горы.

Когда он спустился по лестнице, его ввели, но без какой-либо грубости, в своего рода пещеру, которая – к его изумлению – была очень хорошо освещена.

Позади него закрылась дверь или, скорее, решетка. Его оставили одного. Он сделал несколько шагов к центру своей тюрьмы, уже сомневаясь в том, что попал в настоящую тюрьму, – в нескольких местах его «камеры» имелись отверстия, через которые можно было разглядеть зеленеющие склоны гор.

Однако тотчас же один необъяснимый факт вызвал внезапное замешательство, к которому, учитывая обстоятельства, примешивались тревога и настороженность.

Эти отверстия, действительно похожие на выходы из пещеры, не были зарешечены; ничто не препятствовало войти или выйти через них; вот что уже могло удивить пленника. Но было еще и нечто другое.

Сезар вытаращил глаза, опасаясь ловушки. Одно за другим он разглядывал эти залитые солнцем отверстия, за которыми простирались пейзажи…

Странные пейзажи. Да, залитые солнцем. Но в то же время затемненные, какие-то неясные. Наконец деревья и прочие растения подали Сезару поразительную мысль о флоре острова. В этом месте ничто на первый взгляд не напоминало тот пышный лес, в котором только что пленили его туземцы. То, что он видел сейчас, составляло чудовищное смешение корневищ, зеленых и волосатых побегов и растительных щупальцев. Это был густой лес причудливых, гигантских, страшных на вид, абсолютно анормальных растений.

– Что бы это значило? – бормотал Сезар.

Как следует поразмыслить над этим парадоксом он не успел. Произошло нечто такое, отчего он на какое-то время вовсе утратил способность мыслить здраво. Нечто невероятное, отвратительное и восхитительное, бесподобное и ужасающее. Весь этот гигантский и зеленый хаос вдруг пришел в движение. Клубни, мохнатые ветви и густая, вся в соку листва были резко отодвинуты в сторону, сорваны, сдернуты, словно массивный занавес, и на их месте возникло, внезапно остановившись, водя влево и вправо своей жуткой мордой, огромное животное. В нем было что-то от дракона, от ящерицы; у него была голова удава, шея черепахи, хвост саламандры, посадка кенгуру; хребет его украшал усеянный шипами гребень, а его размеры не могли сравниться ни с чем известным в современном животном мире. Самый крупный слон был бы вдвое его меньше, да и то если бы поднял вверх хобот. Страшный зверь в течение нескольких секунд настороженно оглядывался. Затем – грузно, медленно – удалился гигантскими прыжками, отталкиваясь колоссальными задними лапами и хвостом, время от времени касаясь земли лапами передними, слишком короткими, но снабженными грозными когтями. Сезар долго еще видел, как вздымается и опускается его бесконечная покатая спина и поворачивается из стороны в сторону тупая настороженная морда.

Сезар обладал крайне ограниченными познаниями в палеонтологии – науке, которая в то время лишь зарождалась. Однако же он не сомневался: этот монстр – пережиток тех эпох, которые он называл «допотопными», и он был уверен, что высадился на острове, где по какой-то необыкновенной случайности животные и растения, исчезнувшие во всех других местах, продолжали существовать, что само по себе уже было чудом.

Он был весь в поту. Вернулся недавний страх, и его бросило в дрожь. Он уже пожалел, что отверстия тюрьмы не снабжены прочными решетками. У него даже промелькнула мысль: уж не решили ли туземцы преподнести его на обед какой-нибудь гигантской ящерице.

Взяв себя в руки, он подошел к другому отверстию, чтобы взглянуть, не свернул ли зверь в этом направлении… То, что он увидел в следующий миг, повергло его в совершеннейшее изумление.

С одной стороны светило солнце, но в другом отверстии по стеклу ручьем сбегали потоки дождя.

В третьей боковой дыре некие птицы, походившие на громадных летучих мышей с лошадиной мордой, во весь дух пролетали мимо. Но Сезар уже не увидел их в небе, когда заглянул в средний проем.

Пейзажи здесь и там не совпадали. Они находились на разных высотах. Были среди них и такие, где все представлялось каким-то скособоченным, как на неровно висящей картине. То, что он видел в проемах, было абсолютно несовместимо – разные времена года, часы суток, даже эпохи.

Эти отверстия оказались не открытыми, а были (как показал ручьем стекающий дождь) заделаны слегка затемняющим стеклом, толстым и цельным, без какой-либо поддерживающей рамы.

Наконец, когда глаза пленника привыкли к царившей в подземелье полутьме, в простенках между этими «окнами» он обнаружил какие-то слабые подвижные отблески.

И действительно, то были три новые диковины того же рода, что и прочие. Три ночных пейзажа, три ночи: два ландшафта и облачное небо, небо, на котором не было ничего, кроме грозовых туч и бледных звезд, словно Сезар поднял глаза к потолку, а не просто смотрел перед собой.

Наш капитан уже начинал кое-что понимать. Он больше не изумлялся тому, что здесь, под землей, видит поверхность, дневные и ночные пейзажи, небо, а то и проекции далекого прошлого. Он догадался, что все это происходит из-за того стекловидного материала, которым покрыты стены подземного зала и который, когда в них тыкаешь твердым предметом вроде ножика, издает приглушенный звук, словно блок, вырезанный из очень твердой и прочной породы.

Эти блоки, вопреки всякой вероятности, никоим образом не стояли между миром внутренним и внешним, интерьером и экстерьером, наподобие оконного стекла. Они были врезаны в грунтовые стены, сплошные и глухие, которые ограничивали подземелье.

Но зачем их сюда поместили? Зачем стены были облицованы этими большими кусками некоего неизвестного кварца, содержавшими головокружительно древние образы? Это подземелье, тишина и замкнутое пространство которого помогли Сезару избавиться от всех иллюзий… это подземелье, уж не было ли оно своего рода музеем?

Маловероятная гипотеза.

Сезара осенило, когда на некоторые виды один за другим опустился вечер и в то же время на трех ночных видах столь же последовательно занялся день.

Туземцы просто-напросто нашли экономичный и постоянный источник освещения для своих подземных жилищ; и можно было даже предположить, что именно обладание столь удобными светильниками и подтолкнуло их к частичному проживанию под землей, где их всегда ждало хорошо освещенное укрытие от царившей на их острове жары.

В последующие дни Сезар познакомился с нравами и обычаями своих хозяев и выяснил, как они применяют эту удивительную субстанцию, которую они назвали «монт-тио», что означает «камень, который помнит».

Они использовали эти блоки не только для того, чтобы освещать по ночам свои небольшие жилища, но и для того, чтобы подавать сигналы с горных вершин, отпугивать диких животных. Они ткали своеобразные плотные гардины, коими завешивали при необходимости свои особые лампы, которые не только давали свет, но и показывали им всевозможные невероятные сцены.

Выяснить все это и другие подробности, которым не нашлось места в нашем рассказе, оказалось совсем не сложно.

Когда капитан не вернулся, матросы, набиравшие воду и заготавливавшие лес, отправились на его поиски и, пройдя по следу небольшой группы его похитителей, быстро обнаружили раскинувшуюся у подножия горы деревушку.

Люди, сведущие в осадном искусстве, они со всех сторон обложили поселок; но, опасаясь за жизнь Сезара, начали с громовой ружейной пальбы в воздух. Как они и предполагали, туземцы испугались этой громкой стрельбы, перемежавшейся с воплями, которыми «Береговые братья» обычно сопровождают свои абордажные вылазки, когда багры, кошки и дреки сцепляются с кораблем противника, словно отбивая зловещую барабанную дробь. Несколько ружейных выстрелов Сезара в лесу, конечно же, не подготовили туземцев к такой дьявольской какофонии, вызывающей ассоциации с громом, молнией и извержением вулкана.

Они решили, что им настал конец, и не нашли ничего лучшего, чем сбегать за Сезаром в его фантастическое подземелье.

Капитан тотчас же понял, что происходит. Он быстро утихомирил шумевших, приказал вернуть ему ружье, пороховницу и ягдташ и, дешево отделавшись, возвратился на «Финетту» со своими спасителями. Серьезной опасности ему удалось избежать, однако же его не покидала мысль о таинственной материи. Вернувшись на борт, он погрузился в глубокие размышления. От пребывания в подземелье, освещенном доисторическим светом, у него осталось восхитительное ощущение. И неудовлетворенное любопытство. Плюс уверенность, что тайна неизвестного острова сделает его богатым. Именно поэтому он не дал своим людям пройти за деревенскую ограду.

Именно поэтому на следующий день он вновь явился в деревню, чтобы повидать своих похитителей.

Явился один, без оружия, но с целой кучей вещиц, способных прельстить людей простых и наивных.

Он был принят со всеми почестями, коих заслуживало его миролюбие, и следующие несколько дней провел среди островитян, мало-помалу завоевывая их дружбу и входя к ним доверие.

Они позволяли ему бродить где угодно, справляться обо всем, с горем пополам объясняясь на их наречии.

Блоки «монт-тио» находились в их естественном состоянии на данном острове и соседних островках, на поверхности почвы, но главным образом – в самой земле. Существовали карьеры и копи, где их добывали. Это всегда были более или менее гладкие глыбы, шероховатые и неровные срезы которых имели слоистую структуру. Они походили на глинистый сланец, проще говоря – шифер. Но редко удавалось откопать такой блок или пластину «монт-тио», которые были бы «чистыми», сохраняли свой первозданный вид.

Конечно, поднимали и такие, на поверхности которых не было движущихся изображений. Но это отнюдь не означало, что они «чистые». Иногда через эти пластины какое-нибудь древнее изображение проходило незаметно, и осмотр среза это показывал, позволяя увидеть одну или несколько светящихся линий, движущихся то к одному краю, то к другому. То был свет, который в самых плотных субстанциях двигался очень, очень, очень медленно…

Каждый вечер капитан Кристиани возвращался на корабль с предметом, обернутым черной материей. Матросы, которые по его сигналу подходили за ним к берегу в шлюпке, насчитали двенадцать вечеров и двенадцать пакетов. Сезар унес также несколько нетронутых пластин, извлеченных ощупью в темноте из карьера, и несколько других, вырезанных из очень толстых (слишком объемистых, чтобы их можно было унести) блоков и воссоздававших волнующие картины из эры огромных ящеров, летучих ящериц и, чуть позднее, людей-обезьян, наших предков. Эти последние пластины – по тем панорамам, которые они показывали, по тем разрушениям, о которых свидетельствовали, – открывали любопытный факт. Сезар сначала не придал ему особого внимания, но спустя многие годы все же вспомнил о нем. Факт этот заключается в том, что в древние эпохи этот остров и окружающие его островки являлись частью обширной территории – возможно, какого-то материка, и мало-помалу этот материк исчез под водой, кусок за куском. После целой серии катаклизмов к 1814 году от него сохранились лишь разрозненные фрагменты, а именно – острова, которые и посетил капитан Кристиани, жалкие остатки архипелага, в свою очередь являвшегося лишь остатком чего-то.

На двенадцатый день Сезар приказал сниматься с якоря для отплытия к берегам Иль-де-Франс. Группа туземцев проводила его до пляжа. По мере того как «Финетта» все дальше и дальше уходила в море, они метали в воздух в знак прощания дротики, украшенные яркими лоскутами, чтобы их можно было разглядеть даже издали.

В этот вечер от горы поднялось черное облако, и в небо взвились столбы дыма.

Моряки «Финетты» пели, предвкушая скорое возвращение домой. Находились среди этих суровых людей и такие, кто выражал недовольство слишком долгой стоянкой, затягивавшейся без причины, по одной лишь прихоти капитана. Возмущение их росло оттого, что Кристиани запретил кому бы то ни было сходить на берег. Некоторые позволяли себе замечания, вредные для дисциплины. По приказу Сезара ослушников заковывали в кандалы или пороли. Вероятно, были среди этих возмутителей спокойствия и те горячие головы, имена которых Сезар часто приводил в своих «Воспоминаниях», описывая кампанию в Индийском море. Впрочем, настаивать на этом мы не будем, так как в «Воспоминаниях» не содержится ни единого упоминания об этих приключениях.

Помимо всего прочего, из секретной рукописи становится понятно, со сколь лихорадочным возбуждением Сезар Кристиани прикидывал, как с помощью оптического стекла можно сказочно разбогатеть. Он планировал найти этой субстанции практическое применение и не сомневался в том, что в Европе и Новом Свете ее образчики будут уходить по баснословной цене. Будучи человеком меркантильным, он полагал, что самое ценное свойство оптического стекла состоит отнюдь не в том, чтобы принести в век Наполеона свидетельства из века рептилий и ледниковой и каменной эпох. Он рассчитывал найти этой материи самое широкое применение: в разных жизненных обстоятельствах она могла служить доказательством, показывать, как именно происходило то или иное событие прошлого. И действительно, даже небольшой кусочек оптического стекла мог хранить в себе любую сцену очень долго, и, чтобы найти ожившее изображение интересующей вас сцены, вам оставалось лишь пролистать пластину, словно блок жестких, негнущихся листков, осторожно продвигаясь внутрь этой необычайной слюды.

Но когда мы говорим «необычайной», нужно отчетливо понимать, что при этом мы ставим себя на место Сезара и приводим здесь его собственное выражение; так как, по мнению наших современников, привыкших к чудесам фотографии и кинематографии, оптическое стекло в конечном счете представляет собой некий естественный кинематограф, который остается для нас крайне любопытным, но уже не повергает в ступор, как некогда Сезара.

«Финетта» находилась в открытом море уже два года. Существовала договоренность, что в этом году ее капитан вернется в Сен-Мало и проведет во Франции столько времени, сколько потребуется для устройства своих дел. Сезар не счел нужным менять планы. Ему повезло: это продолжительное плавание прошло без сколь-либо значительных инцидентов. Его задумка относительно оптического стекла состояла в том, чтобы вернуться на остров в следующем году с отборным экипажем и несколькими надежными компаньонами и тайно погрузить на корабль большое количество этого бесценного товара.

До тех пор он решил хранить все в тайне.

Со дня восшествия императора на престол Сезар захватил столько судов, что мог считать себя вполне обеспеченным человеком. Он урегулировал все вопросы с банкирами и нотариусами, обратил свою долю добычи в ренты и недвижимость, провел несколько недель в Париже, ценой огромных усилий увиделся с Наполеоном, не вынес из этого встречи ничего хорошего и, однако же, отправился отдыхать в Савойю. Именно тогда пластины после стольких месяцев плавания и всевозможных транспортировок в герметичных упаковках оказались в «верхней комнатке» замка Силаз и этом тайнике позади библиотеки, который осмотрительный Сезар оборудовал собственноручно.

Падение императора, возвращение Бурбонов и последовавшая немилость расстроили все планы капитана. О новом выходе в море на каперном корабле теперь не могло идти и речи.

Сезар без колебаний зафрахтовал за собственный счет переоборудованную яхту и, несмотря на значительные расходы подобного предприятия, в одно прекрасное утро отбыл из Бордо, указав пунктом назначения отнюдь не загадочный Мадагаскар.

Как несложно догадаться, Мадагаскар был всего лишь прикрытием, как говорится, «обманкой», а истинной целью этой так называемой увеселительной кампании являлся остров оптического стекла. Однако то ли какое-то землетрясение уничтожило последние остатки архипелага, то ли Сезар неверно определил его местоположение, но эта цель так и не была достигнута. Тщетно яхта крейсировала в том районе океана, где Сезар рассчитывал отыскать свой волшебный остров: кругом расстилалось лишь мрачное и пустынное водное пространство.

Разочарование Сезара не знало границ. Обладая нравом прямым и горячим, он дошел до того, что начал самого себя винить в допущенной оплошности. В своем рассказе он бесконечно возвращается к той ошибке, которую, как он полагал, возможно, совершил, определяя местонахождение «Финетты». Он предпочитал объяснять постигшую его неудачу скорее своим просчетом, нежели неким сейсмическим явлением, вероятно, потому, что не переставал надеяться все же найти когда-нибудь этот остров сокровищ, который он назвал бы «островом Кристиани» и преподнес бы в дар Франции. Но сегодня, когда поверхность земного шара обследована дюйм за дюймом и карты не указывают в этой зоне Индийского океана ничего похожего на остров, даже самый крошечный, мы склонны полагать, что секстант капитана функционировал исправно, что его вычисления были верными и что случившееся стало результатом некого сейсмического катаклизма, коего, впрочем, рано или поздно следовало ожидать.

Что до лейтенантов и матросов «Финетты», то не стоит удивляться тому, что они ничего не сообщили про остров. Старший и другие помощники капитана отправились с захваченными Сезаром «призами» в Порт-Наполеон; прочие офицеры поверили на слово командиру, который обманул их, заверив в том, что эти земли уже были открыты некими безвестными мореплавателями.

Принимая же во внимание тот факт, что на борту яхты тоже никто не догадывался о планах Сезара, хитрого, как всякий корсар, то объяснить, почему эта тайна так и осталась тайной, вовсе не сложно.

В результате различных перипетий по возвращении в Бордо яхта была продана, и Сезар, огорченный, озабоченный потраченными суммами, не пользующийся благоволением нового монарха и не очень общительный, сразу же удалился в Силаз – вместе со своими обезьянами, попугаями и чирикающими и щебечущими экзотическими птицами, которых у него набрался целый вольер. Шел 1816 год.

Проглядывала некая скупость в том, с какой тщательностью он скрывал существование оптического стекла, своего рода эгоистичное наслаждение. Однако же следует признать, что, если он хотел сохранить возможность использовать материю в собственных интересах, наличие оной следовало держать в секрете. Как бы то ни было, столь надежный, немой и не вызывающий подозрений свидетель, как оптическое стекло, мог бы оказаться Сезару весьма полезным во многих случаях, в частности если бы он решил поучаствовать в одном из тех заговоров, которые были поддержаны сторонниками ссыльного императора или герцога Рейхштадтского.

Ждал ли он своего часа, чтобы к ним присоединиться? Ничто на это не указывает; однако это не помешало ему прослыть в глазах Бурбонов фанатичным и опасным бонапартистом.

В конце рукописи сообщается о нескольких малоинтересных опытах, которые он ставил с оптическим стеклом во время своего пребывания в Силазе, пространных рассуждений касательно одной идеи, от которой он отказался: предоставить образец материи во временное пользование химикам, чтобы те попытались провести ее анализ, а затем и воссоздать. Наконец, он объясняет, почему перед отъездом в Париж решил заменить два обычных стекла «верхней комнатки» двумя «чистыми» пластинами оптического стекла, – просто для того, чтобы оставить там невидимого наблюдателя. По возвращении в Силаз ему останется лишь выдернуть гвозди из рамы и пролистать пластины; так при желании он узнает обо всем, что происходило в его отсутствие в парке или перед замком; и если какой-нибудь инцидент покажется ему заслуживающим внимания, он всегда сможет рассмотреть эту сцену спокойно и во всех подробностях.

Однако же он допускал, что уже не вернется в Савойю, поэтому забавы ради установил пластины толщиной в целый световой век, если можно так выразиться, – у всех на виду, чтобы спустя сто лет люди испытали несравненное изумление, разглядывая через эти пластины сцены из его эпохи.

Ставней окно не имело; стало быть, ничто – по крайней мере в течение какого-то времени – не заслонит вид и не воспрепятствует действию света.

Пластины, будучи «чистыми», останутся непроницаемыми также на протяжении целого столетия, вследствие чего не будут привлекать внимания.

Итак, Сезар закрепил их в раме окна, тщательно замазав по краям, – его уловка могла не сработать, если бы кому-нибудь бросилось в глаза слабое свечение среза.

На этом заканчивается его исповедь, которую он писал по вечерам в «верхней комнатке», где никто в этот поздний час его не беспокоил. Предпоследняя фраза сообщает о том, что одну пластину оптического стекла он намерен захватить с собой в Париж. В последней Сезар говорит, что отбывает через три дня, чем – если вспомнить о тех пластинах, которые с этого момента уже закрывали позади него половину окна, – придает концовке шутливо-лукавый оборот.

Прочтя это последнее предложение, Шарль Кристиани, его прапраправнук, живо припомнил тот ироничный взгляд, который Сезар – точнее сказать, призрак Сезара – бросил на таким вот образом застекленное окно. Взгляд, который, как тогда показалось самому Шарлю и его водителю Жюльену, предназначался именно им.

Закрыв рукопись в желто-черной обложке, Шарль (голова его гудела, и уже давно) огляделся, не зная наверняка, в каком веке он находится. Наряду с лихорадочным восторгом он бессознательно ощутил жуткое разочарование, так как находка доселе неизвестного манускрипта за авторством Сезара Кристиани еще пару часов назад позволяла ему смутно надеяться на какое-нибудь открытие, какой-нибудь новый факт, касавшийся отношений корсара с его убийцей, Фабиусом Ортофьери. И сколь бы ни было важным то, что он сейчас узнал, какое бы изумление все это ни вызывало, Шарлю, однако же, казалось, что обманщица-судьба, хоть и могла бы ему помочь, предпочла снова, в который уже раз, остаться безучастной к его молитвам.

Глава 8

Несчастье минус пять

На кортах Сен-Трожана разыгрывались последние теннисные матчи. Из-за ограждения меж отцветших розовых кустов за игроками наблюдали группки зрителей, заполнивших садовые скамейки и стулья. Шли полуфиналы и финал одиночного мужского разряда. То был последний день перед «великим исходом». Завтра корабль, направляющийся на Шапю, будет набит пассажирами, в ясный день олеронской осени возвращающимися в места с более суровым климатом.

Люк де Сертей, уже прошедший в финал, в сторонке беседовал с Маргаритой Ортофьери. Он был уверен, что выиграет кубок, и даже не стремился узнать, кто победит во втором полуфинале, разыгрывавшемся в данную минуту, и станет его соперником.

Гораздо больше Люка заботило другое.

Ему не терпелось еще до завершения сезона внести окончательную ясность в свои отношения с Ритой.

– Мне кажется, – говорил он ей, – мы знакомы уже целую вечность, и, возможно, настал тот момент, когда стоило бы перейти на новую ступень этого знакомства. Завтра примерно в этот же час мы разъедемся: я – в одну сторону, вы – в другую. Мы будем видеться лишь урывками. Почему бы нам не положить конец этим прелиминариям? Ваш отец и ваша мать здесь, и я имею все основания полагать, что они не станут противиться… Рита, вы позволите мне сегодня вечером просить вашей руки?

Рита молчала; ее глаза рассеянно следили за поединком двух соперников на подступах к сетке. Но она явно пребывала в растерянности.

– Простите, – наконец выдавила она из себя. – Я ожидала, что вы это скажете, вот только не думала, что слова эти так на меня подействуют. Редко все идет так, как планируешь. Вы видите меня очень взволнованной и… как бы получше выразиться? Оробевшей. Мне немного страшно.

– Я не сделаю ничего без вашего дозволения, – произнес Люк с глубокой нежностью и с некоторой досадой, вполне, впрочем, объяснимой.

– Разумеется, – сказала Рита, на мгновение улыбнувшись.

– Я прекрасно понимаю ваше смятение и был бы глупцом, если бы на это обиделся. Речь все-таки идет о довольно торжественном моменте. Но если позволите настаивать, нам нет больше необходимости – очень на это надеюсь – о чем-то раздумывать. Ну же, решайтесь, я буду так счастлив!

– Еще несколько минут, хорошо? – взмолилась девушка. – Право же, я… я…

Она принялась протирать платком вспотевшие ладони. Ее и так смуглое, но еще более посмуглевшее от свежего морского воздуха лицо внезапно побелело, и его черты, казалось, окаменели.

– Рита, дорогая! – прошептал Люк ласковым голосом.

Она слышала его уже не более отчетливо, чем выкрики игроков, их play и ready[88], вперемешку с монотонными репликами судьи на вышке. Перед глазами, будто в тумане тревоги, мелькали белые и цветные пятна молчаливых зрителей. И однако же…

И однако же, после отъезда Шарля Кристиани она сказала себе, что нужно это сделать, и как можно скорее. Лучше уж покончить с этим сразу, не колеблясь. Не затягивать – тщетно, болезненно – до напрасных сожалений, до беспочвенных мечтаний. Перейти к следующему этапу своей жизни, скорее, скорее; отбросить эту несбыточную мечту, стремительно задвинуть ее в глубины прошлого, где уже покоится недавняя увлеченность, и забыть – событие за событием, непоправимое за непоправимым.

Она поклялась себе, что сама, еще до отъезда, побудит Люка сделать ей предложение, если тот продолжит занимать выжидательную позицию. То было лучшее решение, самое честное, самое смелое – и самое благоразумное. К тому же на протяжении всего того времени, которое она провела с Шарлем Кристиани, не называя ему своего имени, она сохраняла твердую решимость перечеркнуть сразу же после эти романтические часы, обманом похищенные у повседневности. Она дала себе тогда зарок немедленно вернуться на предначертанную стезю, с которой она свернула, и уже на следующий день обручиться с Люком де Сертеем, поступившись мечтой и любовью – раз и навсегда.

Женевьева Летурнёр, с которой Рита советовалась накануне, энергично поддержала ее решение. Да, сказала она, подойдет что угодно, лишь бы оно стерло, и как можно скорее, воспоминание о Шарле Кристиани. Женевьева подбодрила подругу и поздравила с мудрым выбором. Рита чувствовала себя сильной, стойкой, почти довольной тем, что она решилась неустрашимо выполнить свой долг и отречься… «Отречься? – проговорила она. – Но от чего я отрекаюсь? Ни от чего, увы! Потому что это невозможно!» Тогда Женевьева ей растолковала, что, обручившись с Люком де Сертеем, она тем самым поможет обрести душевный покой и Шарлю Кристиани, который, вероятно, в данный момент столь же несчастен, как и она сама.

Словом, Рита хотела, чтобы Люк сделал сегодня ей предложение. Она молила Бога, чтобы он взял инициативу в свои руки. Еще несколько минут назад, сидя на скамье, она думала:

«Лишь бы он заговорил!»

И вот теперь, когда он заговорил, у нее на душе сделалось ужасно тоскливо. Девушке казалось, что ей грубо предлагают пожертвовать самой прекрасной химерой всех времен. До сих пор ничто не делалось против ее любви. Теперь же ей предлагали нож, которым она должна была себя заколоть. Настал момент стать верной или неверной, отречься – о да! – отречься! Но от чего? Она не знала. Она знала лишь одно: ей надлежит отречься от чего-то столь прекрасного и возвышенного, что нет пытки более жестокой, чем эта.

И однако же, сделать это следовало. Но ее смятенная душа молила об отсрочке. Она повторила, так твердо, как только могла:

– Еще несколько минут, хорошо?

Тут, весьма кстати, появилась Женевьева Летурнёр. Рита с глубочайшим удовлетворением заметила, как она подходит к ним своей болезненной походкой. Утром молодая женщина, страдая мигренью, просила Люка простить ее за то, что она не сможет присутствовать на турнире; она намеревалась провести послеполуденные часы у себя в комнате, лежа в постели, как это часто с нею случалось. Увидев ее, Рита испытала не только радость, но и приятное удивление.

Никогда еще не была ей так необходима женская дружба, способная ободрить и придать уверенности в битве с мужчиной, вечном поединке полов. Женевьева томно подплыла к ним с любезной улыбкой на губах.

Они подвинулись, освобождая для нее место на скамье. Щеки ее пылали румянцем, выделяясь на бледном лице.

– Ну как, голова прошла? – нежно спросила Рита.

– Не совсем, – сказала Женевьева, надавливая пальцем на висок. – Но достаточно для того, чтобы я смогла засвидетельствовать победу господина де Сертея.

Вышеупомянутый господин де Сертей даже бровью не повел.

Мадам Летурнёр вытащила из огромной кретоновой, в разводах сумки что-то вроде скатерки и принялась флегматично обшивать ее сиреневым и оранжевым шелком. Она услышала, как Рита сказала Люку:

– Сыграйте ваш матч, и сразу же после него я вам отвечу, обещаю.

– Но… полноте… это ведь будет «да»? – проговорил он живо и даже немного обеспокоенно.

Рита, вытянув руку, прикоснулась к руке Женевьевы, которая, как ни в чем не бывало, продолжала вышивать.

– Люк, вы спрашивали, должны ли вы поговорить с моими родителями сегодня или позднее, не так ли? Надеюсь, дело только в этом? А то вы так вдруг всполошились!..

– Да нет, все в порядке…

Ситуация на корте напротив них изменилась. Игроки, закончив поединок, смешались с другими теннисистами, хлынувшими на огражденную площадку. Зрители пришли в движение.

– Выиграл Симпсон, – сказал Люк де Сертей. – Эй, Симпсон! Во сколько наш матч?

– Я готов хоть сейчас, – ответил американец.

– Идет!

Люк поднялся на ноги и, смеясь, сказал девушке:

– Есть все шансы, что этот матч станет самым непродолжительным в моей карьере.

– О!.. – уклончиво начала Рита.

– Ну же! – настаивал Люк, поглаживая ручку ракетки. – Скажите «да» сейчас же. Это поможет мне победить.

Рита смотрела на него с сомнением. Но в тот момент, когда, быть может, она уже была готова произнести ожидаемое слово, некое внезапное, поразительное, непостижимое ощущение запечатало ее уста.

Пожатием неожиданным и коротким рука Женевьевы Летурнёр сделала ей предостережение – тайное, но решительное.

Все прошло незамеченным. Внешне руки подруг даже не дрогнули. Их лица оставались невозмутимыми.

– После матча! – подтвердила Рита. – Что сказано – то сказано. Ступайте; думаю, Симпсон вас уже заждался.

Пару секунд он еще стоял перед ней, глядя на нее пристально, вращая ракетку и так и этак.

Подошли две очаровательные девушки.

– Собираемся посмотреть, как вы разделаете его под орех, – заявила одна из них. Затем, обращаясь к Женевьеве, добавила: – Вы не против, мадам, если мы тоже здесь присядем? Если вы чуть подвинетесь…

– Ну конечно!

Женевьева и Рита передвинулись на край скамьи.

– До скорого, – сказал Люк.

Он удалился. Зрителей прибавилось. Все сиденья оказались занятыми. Многим пришлось стоять или усесться на землю.

Рита поедала Женевьеву крайне заинтригованным взглядом. Но их соседки, с которыми они были знакомы, завели разговор на общие темы, к коему им пришлось присоединиться. О том, чтобы уйти, не могло быть и речи. Младшая Ортофьери сгорала от нетерпения. Что же такого хотела сообщить ей Женевьева? Почему подруга призвала ее к молчанию? А теперь сидит и молчит! Нет, это невыносимо! Как бы узнать еще до завершения матча? Матча, который необходимо досмотреть до конца!

Женевьева тем временем продолжала вышивать. Разговаривая, время от времени поднимая глаза на Люка и Симпсона, которые бесновались в своей клетке, подпрыгивая и делая пируэты, она не переставала, однако же, водить иглой туда и сюда. Но вот довольно неожиданно она промолвила:

– На сегодня достаточно.

И она открыла свою огромную сумку, чтобы положить туда скатерку.

– Как! Ты даже не сделаешь мне комплимента? – сказала она. – А по-моему, получилось очень мило. Что скажешь об этих цветочках?

Она сунула под нос Рите салфетку, украшенную оранжевыми венчиками и сиреневой листвой.

– Она просто восхитительна, – признала Рита…

…И словно потеряла дар речи, ошеломленная увиденным.

Наскоро, в несколько стежков, Женевьева нанесла вокруг одного из цветков пять букв: ШАРЛЬ. Это имя, венчавшее чудесный цветок причудливой и чисто декоративной арабеской, вспыхнуло для Риты яркими лучами солнца.

– Браво! Браво! – вскричала одна из девушек, потому что Люк де Сертей только что искусным ударом слева взял трудный мяч.

Рита не сводила с Женевьевы непомерно округлившихся глаз. Та же небрежным жестом запихнула салфетку в сумку и заметила:

– Господи! Чего только у меня здесь нет! Это невозможно! Ты только взгляни на этот беспорядок!

Она держала свою знаменитую сумку широко открытой рядом с Ритой. Потом будто невзначай опустила туда руку, и эта утонченная, украшенная перстнями, идеально женственная рука на десятую долю секунды помахала в темных глубинах просторного кармашка голубым прямоугольником телеграммы. Затем (так падает занавес в конце акта) покрытая цветными узорами материя драгоценного вместилища закрылась под щелчок фермуара. Раздались аплодисменты: Люк де Сертей мастерски подрезал мяч, который его соперник, отчаянно устремившись к своей задней линии, достать не сумел.

– Гейм! – объявил судья.

– Два—ноль, – сказала Женевьеве соседка.

Люк, приготовившись подавать, метнул быстрый взгляд на скамейку. Элегантный, подвижный, ловкий, он являл собой в бесподобном свете ясного дня образец красавца-мужчины. Его белый силуэт радовал глаз, расстояние скрывало то, что могло иногда не понравиться в его облике: не слишком выразительные черты, короткий и приплюснутый нос, бегающий взгляд.

Притихшая, превратившаяся в статую, Рита больше ничего не видела. Тщетно она прокручивала в голове все вообразимые возможности: объяснение ускользало от нее жестоко и восхитительно. Но Шарль Кристиани то и дело возвращался на сцену. Случившееся потрясло Риту настолько, что она начисто забыла о своих недавних намерениях. Это было упоительно, безумно, божественно! И эта восхитительная волна радости уносила все ее лихорадочные догадки.

Финал закончился в рекордно короткое время. Симпсон не взял ни единого гейма. Никогда еще Люк де Сертей не играл столь блестяще. У него получалось все. Однако же он был очень далек от того, чтобы полагать, что его удача сводится к старой пословице: «Несчастному в любви…»

Вот почему к Рите он вернулся с самой самодовольной улыбкой в мире.

– Мои поздравления! – проговорила она.

Он поклонился с улыбкой:

– Поздравления – это очень хорошо. Но… каков будет ответ?

– Не сейчас, – только и сказала Рита.

От этих слов рот его открылся, руки опустились; он явно смутился, пусть и всего на мгновение, и потерял значительную часть своей элегантности.

– О! – укоризненно произнес он. – Но мы ведь…

– Терпение! – мягко посоветовала она.

– Да уж! – обронил он. – Узнаю настоящую женщину!

– Не сердитесь. Говорю же: терпение!

– Ага! – процедил Люк, разъяренный и ошеломленный.

Но тотчас же обуздал себя:

– Всегда преклоняюсь перед вашими желаниями.

– С улыбкой? – лукаво спросила она.

– Разумеется, с улыбкой.

И он сумел придать себе вид столь смиренный и трогательный, что Рита без всякой задней мысли даже посочувствовала его разочарованию.

В комнату мадам Летурнёр Рита вошла сразу же за хозяйкой.

– Но что все-таки происходит? – нетерпеливо спросила она. – Кто тебе прислал эту телеграмму?

– Он сам, глупышка! – протянула Женевьева своим томным и напевным голоском.

В глубине души она была даже рада. Ситуация снова принимала романтический оборот, что не может не нравиться большинству женщин. К тому же телеграмма Шарля наводила ее на мысль, что конец этого приключения, вероятно, будет соответствовать всем правилам, принятым в обществе, и самым сокровенным желаниям ее голубушки Риты. Потому она находила вполне оправданным и даже похвальным служить амурам, которых она до сих пор порицала; тем более что, разведясь в самом расцвете лет, она подсознательно испытывала странную потребность, которую, впрочем, ощущают почти все, – желать другому тех же терзаний, что выпали на долю тебе. Так что втайне она была бы вовсе не против поспособствовать расторжению уже почти заключенного брака.

Люк и Рита еще не были даже обручены, но какая разница! Даже в самой неопределенной помолвке есть что-то от брака; значит, и в разрыве ее есть что-то от развода. Пусть и бессознательно, милой и белокурой мадам Летурнёр хотелось бы, чтобы все ее подруги, как и она, пережили печаль расставания. Так устроен мир, и никому не под силу его изменить. Даже самая искренняя дружба становится иногда игрой непонятных склонностей, которые на нее так или иначе влияют. Вот и Женевьева Летурнёр в том, чтобы смешивать карты Люка де Сертея, находила почти такое же удовольствие, как и в том, чтобы крутить колесо Фортуны, которая, похоже, теперь благоприятствовала Шарлю Кристиани, если верить его телеграмме.

Эту телеграмму Рита читала и перечитывала, пребывая в невообразимом смятении:

Мадам Женевьеве Летурнёр

Гостиница «Флория», Сен-Трожан (о. Олерон),

(Нижняя Шаранта)

Рюфьё, 2 октября 1929 года

«Покорнейше прошу Вас сообщить кому следует, что в свете открывшегося этим утром нового факта мне видится возможным новое дознание по делу 1835 года.

С благодарностью и уважением, Шарль Кристиани».

– Новый факт! – взволнованно бормотала себе под нос Рита. – Новый факт! Разумеется, это может быть только что-то чрезвычайно важное! Нечто такое, что способно перевернуть все, что нам известно, все, что мы предполагаем касательно убийства Сезара Кристиани! Новый факт! Но какой? Какой-нибудь документ, обнаруженный среди бумаг? Какое-нибудь неожиданное открытие? Но какого рода? «Рюфьё», да-да, помню. Он говорил о поездке в Савойю, которую должен совершить. Так не в Савойе ли он что-то обнаружил?.. Поскольку здесь говорится: «… в свете открывшегося…» Похоже, именно он и открыл что-то новое. О господи! Наверное, это судьба! Это просто чудесно!

– Да, чудесно. Но ты только не заводись, голубушка. Вникни как следует в текст этой телеграммы. Ему видится возможным новое дознание. Это пока всего лишь надежда. Очевидно одно: по причине обнаружения некого до сих пор неизвестного факта перед ним открываются новые перспективы. Однако ничто не доказывает надежность его предположений. Сама подумай: вероятно, он послал эту телеграмму, как только перед ним забрезжил лучик надежды, – прежде чем хорошенько поразмыслил. Главным для него было предупредить тебя немедленно, так как ему известно о твоей скорой помолвке. Так что не забывай делать скидку на торопливость.

Глава 9

«Любовная клятва»

Как человек, сведущий во всякого рода вещах, Шарль относился к тем, кого нелегко удивить. Мы можем даже добавить, что в эти напряженные дни его воодушевляло лишь то, что могло приблизить его к Рите, до сих пор недоступной! Любое чудо, не имеющее отношения к его любви и не способное ей как-то помочь, представляло для него крайне ограниченный интерес.

Однако же в данный момент он был возбужден до предела: люминит действительно сразу же, с первой минуты, стал для него чудом из чудес! И все же он признавал, что эта экзальтация не достигла бы такого накала, не верь он смутно и втайне, что призрак Сезара Кристиани откроет ему секрет смерти старого корсара – и что эта смерть отнюдь не была делом рук Фабиуса Ортофьери.

Сам того не желая, в полной сумятице мыслей, он раз за разом прокручивал в голове эту криминальную историю, которая постоянно приводила его к следующему неопровержимому факту: «Фабиус ничего не признал. Он умер, отрицая свою вину!» Шарль забывал, что против предка Риты свидетельствовали самые серьезные улики.

С наступлением вечера в его рабочем кабинете постепенно стемнело, и он снова, как и утром, начал унывать, хандрить, а потом и вовсе предался необъяснимому глупому гневу, который обрушил на обнаруженное им чудо, великолепное, но бесполезное уже хотя бы в силу того, что оно не вносило ничего нового в дело Ортофьери. Это и понятно: его любовь требовала слишком многого от истории, и в этот сумеречный час казалось, что история не откроет своих секретов.

Молчаливый, односложно отвечая на смиренные и почтительные вопросы прислуживавшей ему Перонны, Шарль наскоро поужинал и вернулся в свою спальню.

Яркий огонь сверкал в камине, раскрашивая комнату мерцающими отблесками.

Он зажег две большие лампы и, не ощущая необходимости во сне, приступил к осмотру окружавших его предметов мебели и картин. Много старья, много воспоминаний. Некоторые вещицы, прежде не сильно его интересовавшие, в особенности привлекали его внимание.

Так, он обнаружил здесь часть гарнитура, который Сезар приобрел в Париже для меблировки своей квартиры на бульваре Тампль, как и часть предметов обстановки, перевезенных им туда из Силаза. После смерти Сезара его наследство было поделено между двумя ветвями рода. Сегодня половина того, что от него осталось, принадлежала кузине Друэ, урожденной Лебуляр; другой распоряжались Шарль и Коломба, но с согласия мужа их мать давно уже возвратила в Силаз большую часть этой мебели, которая, по ее словам, лишь захламляла бы ее жилище и которой было самое место в замке, где Сезар проживал на протяжении тринадцати лет.

К этой отправке мадам Кристиани присоединила целую кучу вещей, казавшихся ей неуместными в парижской квартире, в частности небольшую картину, довольно мрачную, хотя и весьма ценную, коей действительно не место в доме, который хочешь видеть веселым и радостным и в котором есть дети.

Эта картина – Шарль снял ее, чтобы рассмотреть под лампой, – являет собой нарисованный акварелью и доработанный гуашью интерьер кисти Лами, которому мы обязаны столькими бесценными свидетельствами эпохи правления Луи-Филиппа и, среди прочих, знаменитого покушения Фиески, воспроизведенного им во всех кровавых деталях.

Этот «интерьер» есть не что иное, как рабочий кабинет Сезара Кристиани на бульваре Тампль с трупом старого корсара, растянувшегося на полу в луже крови, с развороченной пулей грудью. На заднем плане – выходящее на бульвар открытое окно, за которым виднеются деревья и дома противоположной стороны улицы. По обе стороны от окна с занавесками синих и зеленых цветочных мотивов висят на щитах предметы, составляющие коллекцию оружия: секиры и сабли, пистолеты и кинжалы, вперемешку со стрелами дикарей. Правой стены не видно, но левая украшена портретами и морскими картами, набором курительных трубок, орденом Почетного легиона в рамке, небольшим рисунком под стеклом, неразличимым на картине Лами, но представляющим собой, как известно Шарлю, изображение каюты Сезара на борту «Финетты» (рисунок остался в Париже). Большая пастель, портрет Елены де Силаз, покойной супруги Сезара, также смотрит на нас с этой стены, оклеенной кремового цвета обоями с золотистыми пальметтами, какие были в моде в ранние годы Первой империи; над восхитительным, розового дерева бюро с круглой крышкой – грифельная доска в пихтовой раме, на которой мелом начертаны несколько цифр. Можно разглядеть запертые ящики бюро, аккуратно разложенные на нем папки с документами и книгами записей. Посреди стола – чернильница с гусиными перьями; вокруг нее – самые разнообразные вещицы: табачница, медный подсвечник, экзотические безделушки, книги и другие предметы, которые определить в точности невозможно, так как кисть художника лишь наметила их формы.

Труп Сезара лежит ногами вперед, головой – к углу комнаты, слева от окна, где во мраке виднеется шар глобуса. На Сезаре каштанового цвета сюртук и серые брюки. Голова – на ненавощенном полу, тело – на темном ковре савонри, уходящем под стол. Одна из рук покоится между ножкой бюро и ножками округлого кресла эпохи Людовика XV, плетеного, с подушкой зеленоватой кожи, – судя по всему, сидя в нем, Сезар писал. Другая рука касается одной из трех красного дерева опор круглого столика со столешницей из белого мрамора, поддерживаемой лакированной деревянной стойкой (подобные тяжелые образчики в большом количестве дошли до нас со времен Реставрации). Между раскрытыми створками окна с небольшими форточками стоит на своей высокой треноге морская подзорная труба.

Так выглядел кабинет Сезара Кристиани, когда было обнаружено его тело. Или, по крайней мере, почти так: художник Лами – доживший, к слову, до наших дней – отметил на обратной стороне акварели и не раз подтверждал в устной форме, что это воссоздание не является строго аутентичным. Он попал в кабинет Сезара Кристиани лишь на следующий день после убийства; к тому моменту тела там уже не было, и он отобразил его на бумаге, согласно показаниям свидетелей, полиции и собственным наблюдениям, сделанным чуть ранее в морге.

Эта пометка художника Лами очень разборчива, так как – вероятно, именно с этой целью – рисунок был помещен под стекло с обеих сторон.

Шарль рассеянно перечитал текст, покрывавший всю тыльную сторону акварели, – он и так его неплохо помнил, даже делал когда-то пометки для памяти. И потом, музей Карнавале́ добился от него разрешения сфотографировать произведение Лами, ценное для истории Парижа – не столько потому, что оно относится к убийству корсара, сколько потому, что это еще одно достоверное изображение бульвара Тампль в момент покушения Фиески, покушения, столь странным образом совпавшего с убийством Сезара Кристиани. И Шарль часто извлекал из картонных коробок подаренные ему музеем фотографические снимки. Покушение Фиески являлось для историка эпохи Реставрации и правления Луи-Филиппа весьма подходящей темой; Шарль размышлял о ней уже давно и не преминул сравнить между собой различные документы, гравюры, литографии, карандашные рисунки и т. д., которые показывают нам, как выглядел бульвар в июле 1835 года. Следует сказать к тому же, что до сих пор акварель Лами интересовала его лишь с этой точки зрения; смерть предка казалась ему давно изученным и осмысленным фактом, представляющим лишь семейный интерес и потому в наши дни малозначительным.

Впрочем, и пометка художника, составленная в схожем духе, касалась покушения Фиески в той же степени, что и этого частного убийства. Это было тем более естественно, что Лами сделал ее утром 29 июля 1835 года, когда не только это громкое покушение повергло весь Париж в состояние глубочайшей подавленности, но и аутопсия тела Сезара еще не установила с точностью характер его раны. В этот час следствие еще предполагало, что он был убит одной из срикошетировавших пуль Фиески, и видело в нем лишь девятнадцатую жертву адской машины, которая в действительности убила восемнадцать человек и двадцать два ранила.

Касательно покушения пометка говорит следующее:

«Из окна видны дома № 54, 56 и 58. В правом, самом высоком, размещается кабинет восковых фигур господина Куртиуса; в среднем, самом низком, находятся кабачок и небольшое кафе „Театральное рандеву“; в левом располагается Театр Лазари. Можно рассмотреть также – еще левее, рядом с Театром Лазари – дом номер 60, Театр марионеток госпожи Саки, тогда как правее, рядом с 54-м, виден номер 52: рустованный кабачок, не очень высокий; за ним следует узкий домишко под номером 50, именно оттуда стрелял в короля Жозеф Фиески. Он стрелял прямо напротив себя, когда головная часть кортежа проезжала между его домом и тем, из которого я сделал этот кроки и фасад которого изрешечен срикошетировавшей от мостовой картечью. Я недостаточно передал удаленность домов, расположенных слева, тогда как именно с этого места бульвар начинает расширяться по направлению к водонапорной башне, и моя перспектива должна была бы в большей степени передать впечатление того, что, удаляясь, дома располагаются под некоторым углом».

Относительно убийства Сезара пометка содержит такие дополнения в придачу к тем, с которыми мы уже ознакомились:

«Фамилия Фиески была добавлена позднее художником Лами. Сперва он написал „Жерар“ – фамилию, под которой Фиески и был арестован и которую впоследствии признал вымышленной. И далее: „Я рисовал, прислонившись к двери, которая открывается в прихожую, соединяющуюся с лестничной площадкой. Эта дверь, как можно убедиться, проделана справа, в перегородке. В стене, которую не видно на моем рисунке, справа и совсем рядом с этой входной дверью, имеется другая, ведущая в гостиную и образующая с первой прямой угол. Рядом с дверью гостиной, прямо напротив бюро с круглой крышкой, находится камин. На камине – бюст Наполеона. Полно всякого рода предметов. Квартира располагается на втором этаже. Это окно – второе справа, если смотреть на дом с улицы; первое выходит на лестничную площадку. Дом четырехэтажный. Он носит номер 53 и отделен от Турецкого сада всего одним небольшим одноэтажным строением с одним-единственным окном: домом Бертена. Турецкий сад простирает свои террасы на многие метры напротив дома Жозефа Фиески“.

Подпись: ЛАМИ.

29 июля 1835 года, десять часов утра».

Шарль уныло снял небольшую картину со стены и принялся при свете горевшего в камине огня и двух ламп ходить вокруг круглого столика. Того самого столика с белой мраморной поверхностью, который был запечатлен на акварели Лами. Он, этот круглый столик, был свидетелем того, как Сезар Кристиани упал на ковер савонри!

За окном в окутанных темнотой горах продолжал рокотать дождь. Молодой человек медленно, с задумчивым видом ходил вокруг стульев. Логика событий заставляла его мысль упорно цепляться за смерть Сезара, а воображение усиливало все то, что было в этой смерти таинственного. Теперь ему виделась в ней сплошная загадка. Еще пару недель назад у него не имелось на этот счет ни малейших сомнений; он был твердо убежден, что именно Фабиус Ортофьери убил Сезара, как все всегда это и признавали. Сейчас же он в этом уже сомневался. Зная, что ему благоприятствовало бы прямо противоположное, он начал надеяться на прямо противоположное; затем, очень быстро, возникла непонятная уверенность в том, что общественное мнение ошиблось. Некий внутренний голос высказывался в защиту обвиняемого, предполагаемого убийцы. В его сознании факты, говорившие в пользу Фабиуса Ортофьери, приобретали непомерное значение. Шарль был бы столь безумно счастлив доказать эту невиновность, что мало-помалу, в соответствии с принципами одного хорошо известного адвокатам феномена, в итоге и сам начал верить в то, что предок Риты никоим образом не замешан в убийстве его прапрапрадеда. Судьи, назначенные разбирать это дело, явно приняли в расчет то беспокойство, которое Сезар выражал в своей переписке касательно бесконечных споров с Ортофьери и нахождения в Париже Фабиуса, его заклятого врага. Вероятно, все было против этого последнего: и ужасные случайности, и роковые совпадения… Ведь он отрицал свою вину до последнего вздоха!

Толку от всех этих мечтаний было мало: на событиях лежал слишком густой слой пыли. Пыли, которую невозможно смести. Просто-напросто недосягаемой.

Шарль остановился перед другой картиной, сделанной пером копией знаменитой гравюры Матьё по живописному оригиналу Фрагонара, «Любовной клятвой» – копией наивной, но не лишенной очарования; кропотливой работой его прабабки Эстель, которая с милой нежностью вставила ее в дешевенькую рамку XVIII века. Все мы знаем, сколь прелестна эта восхитительная композиция, на которой двое обнявшихся влюбленных клянутся в своей верности друг другу перед алтарем Эроса, на фоне пышного пейзажа, залитого ярким дневным светом. Послушное и упорное перо прабабки Эстель скопировало оригинал совсем неплохо: порыв влюбленных сохранил всю свою страсть. В листве, казалось, звучала музыка птичьего пения, и любовь заливала невыразимым счастьем этот утопающий в зелени аллегорический храм наслаждения.

Несложно понять, почему Шарль не задержался надолго перед этими символами торжествующего блаженства любви. Немного ребячески он повернул лицом к стене бабушкину работу, вид которой был ему невыносим, и, опустившись в глубокое кресло, рядом с огнем, снова предался мечтаниям.

Вскоре все мысли, которые занимали его на протяжении вечера, переплелись между собой. Он припомнил смотр национальной гвардии от 28 июля 1835 года. Услышал грохот адской машины. Увидел на проезжей части бульвара Тампль смятение жертв, обагренных кровью. Одновременно с этим на память ему приходили и этапы следствия по уголовному делу Ортофьери, но лишь для того, чтобы странным образом соединиться с отъездом Сезара в почтовом двухколесном экипаже, его призрачным появлением в «верхней комнатке», образом Риты, стоящей на верхней палубе «Боярвиля» с книгой в руках и попугаем на плече! Ему казалось, что одна его рука обнимает гибкий стан девушки, а другая тянется к лесному алтарю, где улыбающийся Амур поднимается в лучах нежной славы. На этом глаза его закрылись, словно он сам испускал последний вздох в рабочем кабинете, оклеенном обоями времен Первой империи и изобилующем самыми разнообразными предметами. «Ах! – прошептал он. – Это Фабиус, увы! Меня убил Фабиус Ортофьери!»

И, погрузившись на самое дно сумеречного королевства кошмаров, он уснул.

Уснул сном столь крепким, что проснулся лишь через несколько часов, а потому не слышал, как Перонна по-матерински постучала в дверь, подошла к нему на цыпочках, потушила обе лампы и бесшумно удалилась, как один из тех персонажей, чьи вековой давности движения показывал люминит, не передавая навсегда утраченных звуков.

Но действительно ли он «проснулся»? Или же это, скорее, было одно из тех ложных пробуждений, которые посреди самого глубокого сновидения дают нам иллюзию выхода из сна, тогда как на самом деле лишь еще глубже в него погружают?

Шарлю показалось, что он открыл глаза. Он даже в этом не сомневался. И он заметил посреди темноты освещенный прямоугольник. Небольшое слуховое окно, залитое дневным светом. Через него немного света пробивалось в комнату. Вот только день еще не занялся: окна по-прежнему были черны.

В камине – несколько темных головешек. Должно быть, была еще глубокая ночь.

Шарль поднялся с кресла – или вообразил, что поднимается. И, сделав два шага к этому слуховому окну, так и застыл перед ним – ошеломленный, изумленный, несомненно спящий.

Сон продолжал безумно смешивать все вещи. Это слуховое окно вовсе не было таковым. То была картина Лами, внезапно ожившая, словно пластина люминита! Картина Лами, но не такая, какой Шарль ее видел, прежде чем уснуть, а показывающая кабинет Сезара под другим углом, как если бы указания рукописной пометки воплотились в виде рисунка, акварели и гуаши. Но нет! То не было произведение художника! То было реальное изображение кабинета, окна, занавесок в цветочек, стены с камином и бюстом Наполеона! И Сезар не лежал мертвый на ковре савонри! Сезар, сидя за бюро с круглой крышкой, писал письмо. Он шевелился! Его рука, вооруженная гусиным пером, порхала над бумагой. И Шарль видел его сверху, в перспективе. Сверху и спереди. Он видел его так, будто стоял прямо над ним на этом бюро с круглой крышкой! Ах! нет ничего более мучительного, более жестокого, чем кошмар! Шарль, глубоко впечатленный, схватил зажигалку, щелкнул ею и выбил крошечное желтое пламя.

На сей раз он был уверен в том, что проснулся. Однако абсурдное видение не исчезло: картина Лами изменилась, она по-прежнему изображала кабинет Сезара, но увиденный с другой точки и оживший, словно представление, записанное на пластину люминита.

Однако картина Лами оставалась точно такой же, какой была накануне. Она висела на стене рядом с призрачным представлением, в котором никоим образом не участвовала, так как это представление отображалось на обратной стороне рамки, перевернутой Шарлем, не желающим больше лицезреть «Любовную клятву».

Тогда, охваченный глубочайшим волнением, вдруг осознав, что факты начинают выстраиваться в некую цепочку, Шарль схватил эту рамку и принялся ее изучать, затем – крайне осторожно – ощупывать.

То была рамка из покрытой политурой пихты, с черным ободком, вещь простая и весьма обычная для своей эпохи. Но подобные рамки несут в себе очарование «добрых старых времен», которое сегодня заставляет любителей таких вещиц гоняться за ними. Шарль тотчас же, словно его к этому подталкивал ход событий, заметил сходство этой рамки с грифельной доской, которую художник Лами изобразил над бюро с круглой крышкой.

Очевидно, это она и была. По той или иной причине Сезар счел необходимым повесить на стену своего кабинета «чистую» пластину люминита, которую захватил с собой из Силаза в Париж. И чтобы эта пластина, похожая на грифельную доску, оставалась незамеченной, он ее, так сказать, «перерядил» в настоящую грифельную доску, вставив в дешевую рамку и набросав мелом в углу иссиня-черной доски несколько цифр, которые, вероятно, не имели никакого значения.

Без этих мер предосторожности обойтись, судя по всему, было никак нельзя. Присутствие над столом рамки, содержащей одну лишь черную поверхность, в самом деле выглядело бы странным, тогда как таким образом замаскированная пластина не вызвала бы никакого любопытства, никаких лишних вопросов.

Шарль без труда отделил ее от пихтового прямоугольника. Она была к нему подогнана с точностью, будто основа картины или зеркала, но скреплена не гвоздями. Вместо обычных гвоздей Сезар использовал восемь небольших медных стопоров, плоских, поворотных, аналогичных тем, при помощи которых в рамках для фотографий крепится задняя картонка. Аккуратность соединения не позволяла свечению среза пробиться наружу.

Нетрудно догадаться, зачем Сезару понадобилось, чтобы пластина была съемной и могла легко отделяться от рамки. Он превратил ее в свидетеля и желал без помех пролистывать всякий раз, когда испытывал необходимость узнать, что происходило в квартире в его отсутствие. Другое тому доказательство: эта пластина не представляла собой единую плиту вроде тех, которые Шарль извлек из рамы окна «верхней комнатки», но, и так будучи не особенно толстой, была к тому же разделена на множество очень тонких листов, словно непрошитая книга, и нужно было обращаться с ней осторожно, чтобы поддерживать ее части плотно подогнанными одна к другой и не позволять им распадаться, как распадаются игральные карты, когда пальцы сдающего перестают сжимать их как следует. Стало быть, Сезар когда-то проделывал с этой пластиной то же, что и Шарль с пластинами «верхней комнатки». Он читал ее, и не раз.

Отсоединенная от перьевого рисунка прабабки Эстель, пластина показала – в более мягком свете, затуманенном сгущающейся книзу дымкой, – обои, те самые, с золотистыми пальметтами, обои времен Первой империи. Вне всякого сомнения, заключенная в раму пластина являлась частью наследства, предназначавшегося Наполеону Кристиани, который в 1842 году, через семь лет после смерти Сезара, женился на Эстель, прабабушке Шарля. Впоследствии Эстель нашла на каком-то чердаке и приспособила для своей копии «Любовной клятвы» именно эту пихтовую рамку, в которую, как ей, вероятно, казалось, прежде была вставлена другая, пропавшая гравюра. Она воспользовалась ею для обрамления собственного произведения, сделав из пластины люминита основу для рисунка. Впоследствии «Любовная клятва» вместе с другими семейными реликвиями переехала в Силаз и заняла свое нынешнее место на стене этой спальни. В течение многих лет рамка, рисунок и пластина оставались здесь, представляя собой разнородное и загадочное соединение. Шарль, когда занимал эту комнату, ничего не замечал. Темная пластина скрывала ото всех глаз свет, который медленно перемещался в ней в обоих направлениях. Она была почти той же толщины, что и те, которые Шарль вынул из окна «верхней комнатки», следовательно, для того чтобы, пройдя насквозь, свет возник как с одной стороны, так и с другой, должны были миновать примерно сто лет, что, вероятно, случилось во время последнего пребывания Шарля в Силазе.

Разглядывая ту сторону, на которой по некой безумной случайности он обнаружил Сезара в его парижском кабинете, Шарль заметил, что с ожившей картины, в самом ее уголке, была стерта теперь уже совершенно недоступная для взора надпись: написанные мелом цифры, те обманчивые цифры, которые должны были «превратить» пластину в грифельную доску для письма. На другой стороне, внимательно ее изучив, он нашел в соответствующем углу неясные следы стирания и, потерев это место пальцем, увидел, что палец немного побелел от мела. Прабабка Эстель, знаменитая своим «артистическим» складом, не удосужилась протереть доску, из которой она сделала подложку для своей «Любовной клятвы». Более того, будучи женщиной не слишком внимательной и рассеянной, голубушка, должно быть, не обратила внимания на светящиеся полоски среза. По правде сказать, при дневном свете эти чрезвычайно тонкие полосы легко было спутать с отблесками, а прабабке Эстель едва ли было дело до того, должен ли этот грифель быть столь же матовым, как прочие образчики данной материи.

С каким волнением Шарль пожирал глазами кабинет Сезара, который виделся ему словно в отверстие, пробитое в стене над бюро с круглой крышкой и чем-то напоминавшее потайное окошко, какие делали в XIX и XX веках! И какая фантастическая надежда возрождалась в нем! Ведь акварель Лами удостоверяла наличие люминита в кабинете на следующий после убийства день, даже в день самого преступления! И если эта пластина присутствовала при смерти Сезара, то должна была запечатлеть в цвете все фазы! И следовательно, ему оставалось лишь разделить ее и рассудительно, лист за листом, пролистать, чтобы добраться до той эпохи, что предшествовала преступлению, до того июльского дня 1835 года, когда преступление совершилось, до той самой минуты, когда убийца произвел смертельный выстрел в грудь своей жертвы! Фотографический снимок убийцы Сезара сохранился внутри пластины! Был ли это Фабиус Ортофьери? Шарль имел теперь возможность в этом удостовериться!

День 28 июля 1835 года, чудесным образом сохраненный в самой толще люминита, мало-помалу приближался где-то там, внутри, к одной из двух поверхностей, и разрез, кливаж, произведенный на желаемом расстоянии от краев, мог показать его тотчас же.

Однако Шарль Кристиани ничего подобного не сделал. Он сразу же осознал, какими предосторожностями следует окружить подобную операцию. Прежде чем что-то предпринять, нужно было как следует подумать. Ничего нельзя было оставить без внимания, ни с одной из точек зрения, а их, этих точек, было бесчисленное множество.

Он рассматривал их одну за другой, не покидая для этого свой несравненный пост наблюдения, который отправлял его в прошлое…

В прошлое, разумеется. Но в какой именно его день?

Он узнал это с легкостью, которая привела его в восторг и породила в его мозгу отрадное предположение, что ему благоприятствует сама судьба.

На камине в кабинете Сезара стоял, как мы помним, бюст императора. Никакого зеркала рядом не было (весьма досадное обстоятельство, как мы увидим позднее). Но вверху – огромный по сравнению со скромными размерами комнаты, однако же драпированный, чтобы занимать меньше места, – сверкал гидон корсара: пурпурный флаг с золотым Христом. Чуть ниже на стене, прямо по центру камина, висели восьмигранные часы с маятником (также времен Первой империи), а еще ниже, среди коллекции оружия, между секстантом и барометром и рядом с раскрашенными гравюрами, изображающими все виды парусников, выстроив в линию все шесть столбцов полугодия, располагался календарь, окаймленный оранжевым бумажным басоном. Этот календарь находился слишком далеко, чтобы Шарль мог различить даже самые крупные его буквы. Пришлось спуститься в кабинет первого этажа башни, чтобы взять там лупу и полевой бинокль. Как и ожидалось, лупа ничем не помогла, потому что «картинка», воспроизводимая люминитом, не имела ничего общего с изображением, проявляющимся на поверхности; она была объемной, как реальность, каковой она и являлась, но только реальностью запаздывающей, похожей на реальность давным-давно исчезнувших звезд, которые по-прежнему видны на небосводе, поскольку свету необходимо время для преодоления расстояния между звездами и нами.

Но полевой бинокль в этих условиях проявил себя просто прекрасно. Он приближал все, что находилось в рабочем кабинете на бульваре Тампль с такой легкостью, словно речь шла об обычной комнате. Так Шарль смог прочитать указанный на календаре год: «1833».

Он навел свой оптический прибор на сидевшего за столом старого корсара. Шарль мог бы сосчитать его морщины, волоски его кустистых бровей. Он видел, как неуловимо с каждым выдохом приходят в движение его ноздри. Это было почти пугающе – жизнь этого человека из прошлого, который вот уже почти век назад упокоился в могиле на кладбище Пер-Лашез, предстала во всех подробностях, так что Шарль мог ощутить ее ритм и тепло. Сезар носил теперь роговые очки. Он склонился, чтобы написать новое письмо, и только что проставил на нем, в верхней части листа, дату: 12 мая 1833 года. Шарль разобрал ее, перевернув пластину люминита, так как со своего места он видел то письмо, которое писал Сезар, в зеркальном отражении.

Еще два с лишним года жизни, мой бедный Сезар!

Двенадцатое мая. Действительно, за окном с небольшими форточками деревья бульвара Тампль, очень густые – посаженные в четыре ряда, – уже нарядились в свою молодую весеннюю листву…

В это мгновение Шарль, как историк, испытал одну из самых сильных эмоций. Положение пластины люминита было таково, что с того места, куда Сезар повесил ее в качестве картины или же зеркала (мы повторяем это специально), она охватывала вид бульвара вправо, к востоку. И там, между домом, в котором располагался рустованный кабачок, и скромным, низеньким, с нависающей над павильоном четырехскатной кровлей «Кафе тысячи колонн», стоявшим чуть в глубине, высился домишко с одним окном на каждом из трех этажей; первый его этаж был выкрашен – уже! – в кроваво-красный цвет, а третий, под изогнутой, словно бровь мошенника, крышей, открывал на широкий парижский бульвар свой единственный глаз – квадратное, с поднятыми жалюзи окно.

При помощи бинокля, который дрожал в его руках, Шарль прочел справа от окна первого этажа, в «пробеле», оставленном на ярко-красном фоне, цифру 50. Чуть выше, прямо над окном, тусклыми буквами было выведено по красному: ВИНОТОРГОВЕЦ.

Еще выше окно второго этажа венчала такая вывеска:

4 франка в год

ГАЗЕТА ПОЛЕЗНЫХ ЗНАНИЙ

Улица Мулен, 18

Дом адской машины!

Еще два года! Точнее: два года, два месяца и шестнадцать дней – и из этого окна с жалюзи выпустят смертоносный залп! И эта мостовая будет усеяна убитыми и ранеными! И свершится одно из самых печально известных покушений всемирной истории!

Никогда еще ни один историк не испытывал более странного ощущения! Разглядывать в бинокль, сколь угодно долго пожирать глазами, камень за камнем, в мельчайших деталях роковой, проклятый, ужасный дом Фиески с его деревянным навесом, фонарем, тремя разными окнами, черепичной крышей и нагромождением дымовых труб, высившихся над зданием в левой его части!

В кабинете Сезара возникло движение.

Выскочив из-за двери, которая, справа от камина, соединяла эту комнату с гостиной, обезьянка Кобург, преследуя Питта, любимого попугая, ворвалась в кабинет, размахивая непропорционально большими руками. Должно быть, она отстегнулась; с кожаного пояса свисал обрывок цепи.

Двуцветная птица уселась на плечо Сезара, тот резко отчитал шимпанзе и утащил в гостиную, которая, должно быть, представляла собой довольно странный уголок, принимая во внимание его обитателей.

Шарль, сместившись к левой части пластины, мельком уловил в зеркале этой второй комнаты вольер, где махали крыльями птицы. Заметил он и ведущую в прихожую дверь кабинета, к которой пришлось прислоняться художнику Лами, чтобы написать свою акварель. Этим, впрочем, визуальное поле ограничивалось.

Как бы то ни было, место преступления оказывалось в поле зрения наблюдателя. Ввиду того что преступление это было совершено средь бела дня, убийца, несомненно, даже не подозревал, что за ним ведется какое бы то ни было наблюдение, а пластина наверняка в момент убийства находилась в кабинете, вывод напрашивался сам собой, со всей очевидностью: девяносто четыре года спустя вполне можно было потребовать пересмотра дела Ортофьери, притом что новые средства позволяли всем заинтересованным лицам лично присутствовать не просто при реконструкции убийства, но даже при самом убийстве. И это чудесное контрдознание выявит наконец истину, виновность или же невиновность Фабиуса Ортофьери.

Естественно, о том, чтобы заинтересовать этим новым дознанием органы правосудия, не могло идти и речи. Срок давности дела истек… истек давным-давно! А так как суд не выносил никакого решения, не приходилось говорить и о реабилитации; Фабиус, умерший в тюрьме, так и не был осужден. Стало быть, весь вопрос заключался в том, чтобы установить новые факты, обрести некую уверенность. Если результат будет благоприятным для Фабиуса, его можно будет во всеуслышание обнародовать; зная прямоту своей матери, Шарль не сомневался, что тогда она протянет руку отцу Риты, от всего сердца выразив ему свои сожаления по поводу давнего обвинения, подкрепленного к тому же показаниями надежных свидетелей. Если же результат подтвердит мнение тогдашних дознавателей, если виновность Фабиуса будет установлена неопровержимо – а показания люминита опровергнуть невозможно! – о ней умолчат, и ради Риты, ради, увы, той, которая станет тогда мадам де Сертей, старое дело останется для публики забытой историей, далекой и темной.

Шарль уже прикидывал, каких мероприятий потребует это контрдознание. Отныне он был настроен просить о помощи Бертрана Валуа. Он помнил, какие дедуктивные умозаключения сделал молодой писатель в его присутствии относительно трости XVII века. Бертран будет рад поучаствовать в необычном расследовании, и Шарль получит в его лице самого ценного и умеющего держать язык за зубами помощника.

Но пока что это были лишь планы и размышления, тогда как кое-что следовало сделать незамедлительно, и Шарль, не опасаясь серьезных осложнений, молил Бога, чтобы Он дал ему для этого время.

Следовало предупредить Риту самым быстрым способом.

Завтра она должна покинуть Сен-Трожан. Успела ли она уже обручиться с Люком де Сертеем? Оставалось надеяться, что обмена обещаниями еще не последовало. Но это могло произойти в любой момент. Завтрашний отъезд – возможно, последний его шанс. Ну же! Нельзя терять ни минуты!

Да. Но как связаться с Ритой быстро? Через посредничество мадам Летурнёр? Гм… Подобный маневр Шарлю не очень-то нравился.

Тем не менее он не сомневался, что только так достигнет успеха. Дружба Женевьевы Летурнёр и Маргариты Ортофьери убеждала его в том, что послание будет передано адресату, притом без малейших отлагательств.

Выбора не было, время подгоняло.

«По́лно! – сказал он себе. – Цель оправдывает средства!»

Отсюда и телеграмма, которая повергла Риту в глубочайшую радость, к коей примешивалось и страстное любопытство.

Глава 10

Ответная телеграмма

Женевьева Летурнёр выхватила телеграмму из рук Риты.

– Осторожность – залог безопасности, – промолвила она поучительно. – Давай-ка сожжем это компрометирующее свидетельство.

Она взяла коробок восковых спичек, который открыла кончиками красивых пальцев.

– Нет, – сказала Рита. – Верни мне ее, умоляю! Быть может, это первая памятная вещица из множества ей подобных… Я так этого хотела! Кто знает? Кто знает, сколько других телеграмм, писем, увядших цветов и всевозможных безделушек составят ей компанию, перевязанные красивыми лентами, в ящике моего туалетного столика? Не нужно ее сжигать.

– Это неблагоразумно. Если твоя мать или твой отец…

– Я вольна поступать так, как мне заблагорассудится! – гордо возразила девушка, резко вскинув темноволосую голову.

– Хорошо, моя дорогая. Но скажу без обиняков, я думала прежде всего о себе. Если о моем потворстве узнают твои родители…

– Тебе нечего бояться.

– Что ж, ладно: пусть это будет твоей первой памятной вещицей. Желаю тебе собрать блестящую коллекцию! Только, прошу, не потеряй ее. Прощай, послание надежды! Бывают случаи, когда телеграммам следовало бы быть зелеными[89].

– Никто никогда ее не прочтет, так что не беспокойся: твоей репутации ничто не угрожает, – заверила подругу Рита, забирая у нее листок бумаги.

– Очень на это надеюсь… Знаешь, а ведь Люк де Сертей непременно задумается над тем, что случилось. Твой ответ его явно озлобил, и сейчас он, должно быть, спрашивает себя, почему ты попросила его подождать еще немного… Как думаешь, ему не взбредет в голову связать мое появление на теннисном корте с тем, что ты ему посоветовала запастись терпением?

– Конечно же нет. Я и до твоего прихода выказывала нерешительность…

– Хм! Понятное дело, но то была нерешительность взволнованная, испуганная, тогда как после матча ты выглядела уже совсем по-другому! Ты казалась довольной, возбужденной, твои глаза сияли, моя прекрасная Рита!

– Я старалась сдерживаться, но это было так трудно!

– Думаю, дорогая, в будущем у тебя будет масса возможностей научиться контролировать свое хорошенькое личико! – мило пошутила мадам Летурнёр.

– Нужно ему ответить! – вдруг встрепенулась Рита. – Успокоить его. Он ведь, бедняжка, даже и не знает, что у нас здесь творится. И потом, это ведь такой пустяк – сообщить ему, что его телеграмма дошла до меня. Ну пожалуйста, Женевьева!

Она умоляла.

Спичечный коробок был открыт не напрасно: Женевьева закурила тонкую сигарету турецкого табака.

Опустившись в кресло, она с напускной покорностью положила себе на колени большой блокнот.

– Диктуй, – сказала она, свинчивая колпачок с дорогой, сделанной из эмали сиреневого цвета авторучки.

– Господину Шарлю Кристиани…

– Да что ты там мямлишь, словно воды в рот набрала! Господину… как там его?..

– Шарлю Кристиани, – повторила Рита, не заставив просить себя дважды.

Имя, произнесенное красивым твердым голосом, прозвучало с хрустальной музыкальностью, торжественное, воздушное и словно евангельское.

– Я бы так никогда не смогла! – призналась Женевьева. – Сразу видно, что ты корсиканка и влюблена…

– Тсс! Не произноси этого слова!.. Еще не время!

– Адрес я уже написала. Дальше!

– Телеграмма получена и передана. Пока ничего нового. Принятие любого решения отложено. Всего наилучшего. Летурнёр.

– Ну вот и все. Просто и со вкусом. За эти две написанные мною строчки кто угодно мог бы приказать твоему милому папеньке вздернуть меня без суда и следствия!.. А теперь, полагаю, мне следует сходить на почту?

– Естественно. И поскорее, а то можешь не успеть.

– Господи, за что мне все это? – запричитала мадам Летурнёр, вне себя от восторга.

Она убрала свои золотисто-желтые волосы под красный берет и вышла из комнаты, нежно подталкивая перед собой подругу.

– До скорого, Джульетта, – сказала она. – Будет нам и соловей, и жаворонок, и шелковая лестница с небольшим балкончиком на конце!

Они расстались в коридоре, где уже сгущались вечерние сумерки.

* * *

– Она уйдет уже сегодня, так ведь? – поинтересовалась Женевьева у девушки в окошке огражденной решеткой кассы.

– Да, мадам, мы отправим ее сию же минуту.

– Благодарю вас.

С вежливой улыбкой, которая продолжала играть на ее губах, она неспешно повернулась и поплыла, словно легкая дымка, что клубится в лунные ночи над болотом.

На пороге почтового отделения, зажав в руке стопку писем, уже застыл, чтобы приветствовать ее, только что появившийся Люк де Сертей.

– А вот и триумфатор! – улыбнулась она, проходя мимо.

– Прошу меня извинить, – любезно промолвил он. – Боюсь, опоздаю отправить все это до закрытия.

И он устремился внутрь.

«Непохоже, чтобы он на меня сердился, – подумала Женевьева. – В конце концов, быть может, он ничего и не заподозрил… И все же на случай полагаться не следует. Приди он несколькими минутами ранее, мог бы невзначай и увидеть мою телеграмму. Или вдруг бы приемщица попросила меня повторить имя адресата: „Шарль Крис… Кристиани, верно, мадам?“ Прелестный вечер, ничего не скажешь! Господи, спасибо, что я была избавлена от этого затруднения, как говорят добрые люди. Все у Риты будет хорошо, раз ей благоволит удача».

Пока мадам Летурнёр потихоньку удалялась от почты, неспешно спускаясь по пологому склону, стоявший у окошка кассы Люк де Сертей смотрел ей вслед. Времени у него на это было с запасом.

– Что у вас, мсье? – спросила у него минутой ранее молодая приемщица.

– Два заказных.

– Уйдут только завтра утром, с первым курьером. Если позволите, я отошлю вот эту телеграмму; я здесь одна сейчас, так что больше некому…

– Да-да, конечно. Раз уж все равно поздно для моих писем…

В глубине зала, начав электрическую передачу телеграммы, застрекотал телеграфный аппарат Морзе.

Мадам Летурнёр медленно шла вниз по дороге. В вечерних огнях ее красный берет выделялся на ослепительно-белом фоне стен, мимо которых она проходила, ярким пятном редкостного оттенка. Похоже, Люк де Сертей совсем не заинтересовался Женевьевой, и если бы она могла его сейчас видеть, то успокоилась бы совершенно. Быть может, она была бы даже шокирована таким отнюдь не лестным безразличием, превосходившим все ее пожелания. Он смотрел не на женщину, но машинально, на фоне белизны декора, провожал глазами ту красную точку, яркую, словно фрагмент витража, которую являл собой в лучах заходящего солнца ее головной убор. Его взгляд был отсутствующим, словно у слепца.

В глубокой тишине вечера слышались лишь неясные, прерывистые голоса, звучавшие где-то по соседству, и сухая трескотня телеграфного манипулятора.

– Я – в вашем распоряжении, мсье! – сказала приемщица.

Насадив на длинную иглу листок с текстом, она поспешила к окошечку.

– Мсье!.. Мсье!..

– Ах да!.. Вот, держите: два письма и две открытки.

Казалось, он думает о чем-то своем. Нависшее над правым глазом тяжелое веко, две неодинаковой длины глубокие морщины на щеках, скривившийся рот обезобразили его лицо.

– Три франка, мсье… Мсье, три франка.

– А! Пардон, мадемуазель, задумался. Задумался об одной реформе, необходимость которой только что встала передо мной со всей очевидностью. Реформе в работе вашей службы.

– Неужели?

Девушка уже внесла полученные деньги в кассу и теперь смотрела на него благожелательным, даже умиленным взглядом. Он был известен как неустрашимый спортсмен, и уже прошли телеграммы, информирующие о его последней победе газеты Парижа и региона.

– Я слышал, – промолвил он, – что нет ничего проще, чем прочесть телеграмму по звуку. Правда ли, что, прислушиваясь к шуму аппарата, можно – когда чуть привыкнешь – научиться распознавать слова, которые он отбивает?

– Это так же легко, как их передавать, мсье.

– И однако, мадемуазель, вы все же не имеете права – вы, работник почты, – сообщать первому встречному текст телеграммы, которую доверил вам тот или иной гражданин?

– О! Конечно же нет!

– Тогда почему, мадемуазель, управление почт, телеграфов и телефонов допускает, чтобы телеграммы передавались с таким громким стуком, в публичном помещении, открытом всем и каждому? Только представьте себе: передаете вы телеграмму, и точно так же, как я сейчас нахожусь здесь, пока вы ее отбиваете, любой, кто знаком с азбукой Морзе и желает узнать содержащуюся в этой телеграмме информацию…

– Боже мой, мсье, а ведь вы правы…

– Вот видите! – промолвил Люк с серьезным лицом. – Вот вам и реформа, без которой обойтись просто нельзя. И таких – настоятельно необходимых – реформ еще очень и очень много.

Удовлетворенный произведенным эффектом, он адресовал девушке милейшую улыбку, от которой та тотчас же зарделась.

– Пожалуй, – завершил он, – я даже запишу это, чтобы обсудить при случае данную проблему с министром.

И он пометил в своей записной книжке, чуть ниже какой-то спортивной справки:

Господину Шарлю Кристиани,

Замок Силаз, близ Рюфьё (Савойя)

«Телеграмма получена и передана. Пока ничего нового. Принятие любого решения отложено. Всего наилучшего. Летурнёр».

Глава 11

Давнее преступление

Несмотря на заверение, что «принятие любого решения отложено», Шарль Кристиани полагал, что нужно поскорее приступать к работе. Когда речь идет о помолвке, долго удерживать ситуацию в состоянии неопределенности невозможно, да и Люк де Сертей был не из тех, кого можно заставить терять время попусту. Решение – то или иное – в любом случае будет принято в самое ближайшее время. План заключался в том, чтобы приблизить, насколько это в его силах, тот день, когда в присутствии свидетелей и при всех принятых мерах предосторожности можно было бы провести «ретровизию» убийства Сезара.

Этот необычайный сеанс мог состояться только в Париже. Именно там были все желаемые условия, все советчики и максимум гарантий.

Шарль, однако же, воздержался от поспешных действий, сочтя необходимым пробыть в замке еще пару дней. Он хотел увезти с собой все то, что могло способствовать его усилиям; не только эту бесценную пластину, но и другие, а также акварель Лами, тайную рукопись, «Воспоминания» корсара, его переписку, вплоть до самого незначительного документа или свидетельства, так или иначе относящегося к Сезару. И с этой целью он вознамерился обыскать весь замок до основания, обшарить всю мебель, тщательно осмотреть все поверхности, которые могли бы оказаться пластинами люминита, тайно установленными Сезаром.

Вот почему он проверил все до единого панно, филенки и дверцы шкафов, желая удостовериться, что это не пластины, через которые еще не прошел свет. Он разобрал все покрытые стеклом картины, чтобы убедиться, что эти холсты или гравюры (каковыми они видятся на первый взгляд) не представляют собой какое-нибудь давнее изображение. Он вынул из рамки даже старое «Искушение святого Антония», чтобы определить, не является ли само стекло пластиной люминита, – ему вдруг в голову пришла мысль, что, возможно, за стеклом давно уже нет никакой гравюры, а видно ее лишь потому, что стекло продолжает ее показывать.

Ни одно стекло, ни одно панно, ни одно зеркало не вызвало у него подозрений. К тому же, если бы Сезар разместил где-то другие пластины люминита, в его секретной рукописи об этом, вероятнее всего, упоминалось бы. И потом, если все еще «темный» люминит легко оставался незаметным, с люминитом, который уже начал излучать свет, все обстояло иначе. Это открытие было бы сделано еще до Шарля; тут и сомневаться не приходится, особенно если подумать о том, что данная субстанция по природе своей иногда демонстрировала посреди ночи виды дневные или же ночные, но хорошо освещенные лампами или люстрами, луной или звездами, и что по счастливой случайности те вечера и утра 1829 года, которые показывали пластины окна «верхней комнатки», в точности совпадали с вечерами и утрами года 1929-го. В противном случае старик Клод и старушка Перонна и в полдень видели бы, как ночной призрак Сезара расхаживает за темным окном со своей тусклой лампой, а по ночам «верхняя комнатка» им бы и вовсе казалась залитой необъяснимым солнечным светом.

С помощью смышленого шофера Жюльена эти контрольные операции были проведены быстро и проворно. Следующий день еще не закончился, когда стоявший в гараже автомобиль заполнился тщательно запакованными свертками, необходимыми для повторного дознания, какого на людской памяти еще не проводилось. В Париже Шарлю предстояло разыскать недостающие детали, как то: все вещи, принадлежавшие когда-то Сезару и теперь находящиеся в их доме на улице Турнон; документы, относящиеся к процессу Ортофьери и хранящиеся во Дворце правосудия, где Шарль их уже просматривал; двадцать семь картонных коробок с материалами дела Фиески, которые можно было бы запросить для дополнительного изучения из Национальных архивов; наконец, некоторые документы, касающиеся Фабиуса Ортофьери, которыми Рита, конечно же, не преминет его снабдить.

В день отъезда с первой зарей Шарль попрощался со слугами. Рассвет выдался серым и тусклым. Небо нависало рубищами туч над землисто-желтоватого цвета горами. Уныло поблескивали влажные крыши; усеянная лужицами, отсвечивала и дорога. От помещения, где был установлен пресс, доносился запах вина, и небольшая четырехколесная повозка, запряженная двумя волами, медленно удалялась с бочками, сопровождаемая скрежетом ступиц и скрипом осей.

– Огромное вам спасибо, мсье Шарль, – сказал Клод.

– О! Да, спасибо! – с признательностью добавила Перонна.

– Ну что, все еще верите в сарвана? – спросил Шарль.

Но Клод предпочел сменить тему:

– И когда же нам ждать вас снова, мсье Шарль?

Со шляпой в руке, он опирался на дверцу машины.

– Даже не знаю. Весной, на Пасху…

На Пасху!.. Теперь его судьба была предрешена. Что будет у него на душе, когда он снова увидит в пору цветущих каштанов и лилий этот печальный дождливый пейзаж, который сегодня пах влажной травой, мертвой листвой и новым вином? Счастье или же горесть?

– Трогайтесь, Жюльен. В дорогу! До свидания, Клод, Перонна!

Блестящая, искрящаяся, украшенная мириадами отблесков машина легко и плавно тронулась с места. Огромные шины расплескивали по сторонам воду, прокатываясь по выбоинам.

На Пасху!.. Загадка! Тайна будущего!

«И однако же, все предначертано, – думал Шарль. – Не знаю, где именно, но то, что произойдет вскоре, уже предначертано, представлено заранее, словно на волшебной пластине, тайне которой не существует научного объяснения!»

И он попытался представить, что чувствовал Сезар, когда покидал Силаз в почтовом экипаже сто лет назад, чтобы прибыть в Париж через десять суток со своими птицами и обезьянами, в Париж, где его ждал на повороте будущего убийца с пистолетом, прикрывшийся, словно щитом, 28 июля 1835 года.

Сезар, увидев своего прапраправнука несущимся со скоростью сто километров в час по дорогам Савойи, несомненно, удивился бы куда больше, чем удивился Шарль, наблюдая, как прапрапрадед садится в легкий экипаж сто лет назад!

Шарль удостоверился, что движение автомобиля не может нанести никакого вреда пластинам люминита. Он уже начинал опасаться, как бы с ними не случилось чего по дороге. И он спрашивал себя, есть ли в мире сокровище более ценное, чем этот бережно упакованный сверток, где вследствие некого природного чуда – столь же редкого сейчас, как и встреча с животным, принадлежащим к давно вымершему виду, – развертывалась сцена вековой давности, которую сохранил люминит, как тысячелетние льды сохраняют иногда целыми и невредимыми огромных мамонтов, как доисторическая смола, камедь, янтарь сохраняют насекомых, которые кажутся живыми, только спящими. Кровавая сцена. Сцена, от которой зависело его счастье или же скорбь, в зависимости от того, чьим окажется лицо убийцы, входящего в кабинет Сезара…

Если только убийца не скрывал своего лица, когда стрелял…

Если только не произойдет нечто такое, о чем он и помыслить даже не может! Нечто абсолютно непредсказуемое, сводящее на нет все надежды на прояснение этой ситуации!

Подумать только: чтобы все узнать, во всем удостовериться, ему всего-то и нужно было взять эту пластину, разъединить листы!..

А вот и нет! Шарль крайне смутно помнил черты Фабиуса Ортофьери, человека, которого ему предстояло либо узнать, либо, напротив, не узнать.

«Я и видел-то…» – думал он.

* * *

– Я и видел-то, да и то давным-давно, лишь очень плохой его портрет, – повторял Шарль Кристиани на следующий день, обращаясь к Бертрану Валуа. – Эта неважного качества литография была выставлена на продажу еще в те годы, когда произошло преступление. Семейство Ортофьери купило все оттиски, на что автор, полагаю, и рассчитывал.

Бертран Валуа, с пылким взглядом и вечно шмыгающим лукавым носом, остановился перед будущим шурином, по комнате которого на улице Турнон он расхаживал.

– Но мадемуазель Ортофьери ведь предоставит нам другие портреты, не так ли? Это основа всего предприятия.

– Уверен, она сделает все, о чем я ее попрошу.

Откликнувшись на звонок Шарля, молодой драматург явился пообедать с Кристиани. Мадам Кристиани была еще не в курсе планов сына, даже не знала о его находке, поскольку так и не удосужилась пока поинтересоваться, зачем его вызывал в Силаз Клод. Но Коломба узнала главное еще утром, когда прибыл брат, подробный рассказ которого в ее присутствии выслушал теперь и Бертран, причем с вниманием не меньшим, нежели султан Шахрияр – истории Шахерезады. Он был ошеломлен, очарован и теперь, преисполненный энтузиазма, жаждал действия. Свертки тоже находились здесь, в глубине открытого стенного шкафа, который можно было захлопнуть при малейшей тревоге. И в сумраке, который они освещали сказочным светом, распакованные пластины создавали видимость окон: одна отображала парк Силаза, вторая – «верхнюю комнатку», третья, бесценная третья – кабинет Сезара в его квартире на бульваре Тампль. И на этой пластине сам Сезар курил у окна трубку, то и дело оборачиваясь, разглядывая прохожих, экипажи, облака весны 1833 года.

Вот он снова обернулся, когда некая девушка вошла в кабинет через дверь гостиной и заговорила с ним. Она была очень красивая; лет семнадцати-восемнадцати, не больше; черный передник поверх кокетливого платьица с гофрированным воротничком; гладкая прическа с высокими коками, перевязанными широкими лентами; пышные рукава; белые чулки; легкие открытые туфли, шнурки которых перекрещивались на ее тонких лодыжках.

– А это еще кто? – спросил Бертран. – На посетительницу не похожа.

– Она очаровательна, – сказала Коломба. – Кто это может быть, Шарль? Для служанки, на мой взгляд, слишком красива…

– Это, однако же, и не родственница, – ответил Шарль. – В те годы среди родных Сезара не было ни одной молодой девушки. А! Черт возьми, понял! Это Анриетта Делиль!

– Что еще за Анриетта Делиль? – спросил Бертран.

– Сирота, которую Сезар взял к себе в конце 1832, если мне не изменяет память, года. Дочь одного из его бывших первых помощников, который перед смертью попросил его заботиться об этой малютке, назначив ее опекуном. Слуг Сезар не держал, так что Анриетта до самого конца занималась его хозяйством. Выглядит лет на восемнадцать, хотя, полагаю, в 1833 году ей было не больше шестнадцати. Красивая девушка!

– Эге! Уж не питал ли наш Сезар к своей воспитаннице какой-то особой привязанности?

– Его «Воспоминания» в любом случае на такую мысль не наводят. В завещании была указана лишь причитавшаяся ей сумма. Что с Анриеттой стало после смерти опекуна, я не знаю, но это она обнаружила труп вечером 28 июля 1835 года. Ее показания фигурируют среди документов, относящихся к «делу Ортофьери».

– А ты не мог бы, – попросил Бертран, – изложить мне это дело вкратце?

– Нет ничего проще. У меня здесь, в библиотеке, все пометки, которые я делал прежде и которые представляют в сжатом виде все этапы расследования. Дай мне пару минут, и я вернусь.

Кабинет Шарля соседствовал с его комнатой. Эти два помещения, из которых открывался вид на сады и апсиду церкви Сен-Сюльпис, были погружены в тишину, словно находились в небольшом провинциальном городке. Человеку, занятому умственным трудом, о более спокойном убежище в самом сердце Парижа не приходилось и мечтать.

Пока Шарль копался в своих архивах, Бертран и Коломба, взявшись за руки, продолжали наблюдать за разговором старика Сезара с его протеже. Он окидывал ее очень нежным, отеческим взглядом, и малышка Анриетта, веселая и почтительная, похоже, ничуть его не боялась, но и фамильярности в общении с ним себе тоже не позволяла. Было видно, как шевелятся их губы, как их жесты и меняющиеся выражения лиц сопровождают слова; и – удивительная вещь! – эти движения и мимика были преисполнены некого поразительного достоинства, некого неожиданного выражения: чего-то нехарактерного – но не для нашей страны, а для нашего времени. Можно было догадаться, что они произносят иногда слова, давно уже вышедшие из употребления, а другие выговаривают с акцентом, который вызвал бы у нас улыбку. Бертран знавал одного славного старика, который любил повторять: «Луи-Флип, Луи-Флип; я видел его собственными глазами, Луи-Флипа!» Анриетта и Сезар тоже, как и этот старик, должно быть, говорили: «Луи-Флип». Бертран сказал об этом Коломбе, и, так как влюбленные всегда найдут предлог для взаимных нежностей, они тотчас же поцеловались, смеясь, в честь Луи-Флипа. Вернулся Шарль с полной выписок картонной коробкой и небольших размеров каталожным ящиком. Он покашлял:

– Кхм! Кхм!

– К твоим услугам! – промолвил Бертран и, вновь рассмеявшись, отстранился от своей невесты.

Историк устроился за столом и принялся перебирать бумаги.

– Вот, – сказал он, – 28 июля 1835 года, в четыре часа дня, молодая девушка, заявившая, что ее зовут Анриетта Делиль, явилась в полицейский участок Шато-д’О в сопровождении господина Трипа. Представ перед комиссаром полиции Дионне – тем самым, который четырьмя часами ранее поместил в «предварилку» окровавленного, еле живого Фиески, – Анриетта Делиль объяснилась.

«Вернувшись только что домой, – сказала она, – я обнаружила лежащий в луже крови труп моего опекуна, господина Сезара Кристиани. Я тотчас же выскочила на лестничную площадку, чтобы позвать на помощь. Этот мсье, которого зовут Трип, прибежал на мои крики и заверил меня, что мой опекун действительно мертв и единственное, что можно сделать, – сообщить об этом в полицию. Я попросила его пойти со мной».

Комиссар Дионне незамедлительно отправился на место преступления с одним из полицейских и господином Жоли, начальником муниципальной полиции, который находился в участке с момента покушения и ареста Фиески. Поднявшись на второй этаж дома № 53 на бульваре Тампль, эти должностные лица решили, что Сезар Кристиани был убит одной из пуль адской машины. Температура тела, уже холодного, его ригидность указывали на то, что смерть наступила в районе полудня. Характер раны не оставлял сомнений в том, что она нанесена пулей. Открытое окно также говорило в пользу напрашивавшейся с первых же минут осмотра комнаты гипотезы: Сезар стал еще одной жертвой адской машины. Правда, труп лежал головой к окну, ногами к входной двери, на спине, что, похоже, противоречило предположению о пуле или картечи, срикошетировавшей от мостовой бульвара и уже затем поразившей Сезара Кристиани. Пуля попала в старика спереди, прямо в грудь, и если Сезар, пораженный, упал навзничь, вывод, казалось, был очевиден: в него стреляли из точки, противоположной окну. Господин Дионне и его начальник, господин Жоли, тогда не придали этому моменту значения, да и мы бы на их месте, наверное, рассуждали бы в том же ключе. Действительно, что может быть проще, чем допустить следующее: Сезар, стоящий в центре небольшой комнаты, приближается к окну, чтобы взглянуть на проезжающего мимо короля Луи-Филиппа и блестящих офицеров его генштаба. Фиески, находясь на верхнем этаже расположенного напротив красного дома, совершает свое преступление. Шальная пуля попадает в Сезара, который падает. Но почему бы, падая, ему не повернуться вокруг своей оси? К тому же он мог упасть и головой вперед, по направлению своего движения, и затем уже, на полу, перевернуться на спину в конвульсиях агонии или в последнем усилии.

– Абсолютно справедливо, – согласился Бертран.

Шарль продолжал:

– В кабинете Сезара, где лежало тело, господин Дионне и господин Жоли закончили расспрашивать Анриетту Делиль и мсье Трипа, который играет во всем этом деле крайне незначительную роль. Трип проходил мимо двери дома № 53, разглядывая ущерб, причиненный адской машиной, и ужасные пятна крови, так и не смытые еще с мостовой бульвара. Он услышал крики о помощи. Это было все, что он знал. Во всем прочем он мог лишь подтвердить слова Анриетты Делиль. Последняя поведала, что утром, позавтракав со своим опекуном (я вам напомню, что в ту эпоху буржуа завтракали в десять часов, а обедали не позднее шести вечера)[90], она ушла с двумя подружками посмотреть парад Национальной гвардии на Елисейских Полях, у Каре-Мариньи. То действительно было весьма внушительное мероприятие. В рамках празднования пятой годовщины Трех славных дней[91] и установления Июльской монархии Луи-Филипп распорядился провести большой смотр войск. Те растянулись по обе стороны от дороги, от Каре-Мариньи до Бастилии, проходя через площадь Согласия, улицу Руаяль и бульвары. Но кавалерия и артиллерия были сосредоточены на Елисейских Полях, где деревья к тому же создавали более приятное обрамление, нежели старые дома бульвара Тампль; вот почему Анриетта Делиль, уступив любви к шпорам и природе, отправилась к Каре-Мариньи. Она сказала, что опекун отпустил ее до вечера, то есть до пяти часов. Однако же она вернулась еще раньше – по причине покушения. Она бы и вовсе возвратилась сразу же после того, как о нем услышала, если бы знала точное место катастрофы, но в ошеломленном Париже слухи располагали дом Фиески гораздо ближе к площади Шатод’О, чем тот в действительности от нее находился; поговаривали, что этот дом соседствует с театром Амбигю-Комик. И, уверенная в том, что Сезар не подвергся никакой опасности и ей не о чем беспокоиться, Анриетта с подружками после парада продолжала прогуливаться по Елисейским Полям. Тем не менее всеобщая подавленность мало-помалу передалась и ей, поэтому, так и не воспользовавшись в полной мере предоставленной ей свободой, она вернулась домой в районе четырех часов. Быть может, действительно «некое смутное предчувствие закралось ей в душу», как сказано в протоколе допроса, из которого мы обо всем этом и знаем. Спрошенная позднее о состоянии квартиры на момент ее ухода, Анриетта Делиль заявила, что дверь, ведущая на лестничную площадку, была закрыта, как и та, через которую сообщаются прихожая и кабинет. Дверь гостиной была открыта – по крайней мере та, что ведет в кабинет, так как все остальные выходы из гостиной были закрыты. Она ничего не сказала ни про птиц, ни про обезьян, что наводит на мысль о царившем в этом странном зверинце порядке, но мы можем предположить, что от оглушительного грохота адской машины и одновременного выстрела уже в самой квартире Питт, Кобург и их собратья должны были прийти в немалое смятение.

По всей видимости, пистолетный выстрел в самом деле «растворился» во всем этом грохоте, – убежденно продолжал Шарль Кристиани, – так как никто его, этот выстрел, не слышал через открытое окно на бульваре, который был полон солдат и простых парижан в тот час, когда – как мы вынуждены безоговорочно это признать – из пистолета и было совершено подлое убийство. Словом, мне представляется абсолютно нормальным, что господа Жоли и Дионне не допустили даже мысли о том, что некий выстрел мог произойти помимо взрыва адской машины, взрыва, который к тому же выдался не менее продолжительным, чем залп целого кавалерийского взвода, разбившийся на череду раскатистых детонаций длительностью более секунды каждая. Правда, на следующий день им пришлось изменить свою точку зрения: сразу же после аутопсии свое слово сказали судмедэксперты.

– Прости, что перебиваю, – произнесла внимательно слушавшая небольшую лекцию брата Коломба. – Но почему окно не могло быть закрыто в момент убийства, а потом открыто убийцей?

– Это весьма сомнительно – прежде всего потому, что Сезар должен был его открыть в столь ясную погоду, в столь восхитительный июльский день, чтобы лучше видеть парад. Об этом свидетельствует то, что он установил на подоконнике телескоп, видимо желая во всех деталях рассмотреть короля, маршалов и знаменитого малыша Тьера[92], – телескоп, который находился в указанном мною месте, между створками окна, согласно акварели Лами. И потом, зачем бы убийца стал открывать это окно? Зачем бы ему понадобилось устанавливать на подоконнике эту трубу? Эта тщательная мизансцена могла бы, на мой взгляд, преследовать лишь одну цель: заставить всех поверить в то, что Сезар был убит адской машиной, пуля которой, будь окно закрыто, проделала бы в стекле дыру. Но тогда бы…

– Тогда бы, – закончил за него Бертран, – убийца, вне всякого сомнения, завершил свою мизансцену…

– Естественно! – произнес Шарль. – Именно это я и собирался сказать!

– И каким же образом? – поинтересовалась Коломба.

– Черт возьми! – продолжал Бертран. – Да расположив тело так, чтобы не оставалось ни малейшего сомнения относительно происхождения пули, то есть лицом к окну.

– К тому же, – сказал сестре Шарль, – тебе не следует забывать, что в 1835 году пистолетный выстрел звучал очень громко, и если бы он не был заглушен взрывом адской машины, его услышали бы на бульваре даже при закрытом окне, пусть и второго этажа… Так что, возвращаясь к первоначальному мнению господ Жоли и Дионне, я могу лишь простить им допущенную ошибку. Тем более что, ознакомившись с заключением судмедэкспертов, они поспешили ее признать.

– Хорошо уже то, – заметил Бертран, – что вскрытие все-таки было проведено. В тех обстоятельствах убийство могли приписать Фиески и, сочтя аутопсию излишней, просто-напросто закрыть дело.

– Нет. Поверхностный осмотр тела в любом случае был обязательным, а в медицинских отчетах сказано, что внешний вид раны открыл бы правду о ней любому специалисту. Речь шла о пуле, выпущенной в упор и, однако же, застрявшей в грудной клетке жертвы. Пулю действительно обнаружили в одном из позвонков, который она раздробила, после того как прошла через сердце. С 29 июля стало очевидно, что Сезар был убит пистолетным выстрелом, произведенным в его рабочем кабинете, причем с расстояния столь близкого, что убийца должен был находиться в тот момент в прихожей. Пораженный одной-единственной пулей, Сезар умер мгновенно, еще до падения на пол, что исключало вероятность каких-либо его движений в лежачем положении. Тогда-то Фабиус Ортофьери и был обвинен в случившемся моей семьей, представленной Наполеоном Кристиани, внуком убитого, Люсиль Лебуляр, дочерью Сезара, ее мужем-судьей и даже их сыном Ансельмом, будущим советником, будущим отцом нашей кузины Друэ, и, похоже, несмотря на свои двадцать лет, больше всех пылавшим злобой к Фабиусу. Впрочем, следует заметить, что Наполеон и сам к тому времени едва достиг совершеннолетия. Если у кого-то и был мотив убить Сезара, то только – признаем это честно – у Фабиуса Ортофьери, его наследного врага, с которым у Сезара действительно иногда возникали личные разногласия, совсем небольшие, по правде сказать, но растравляемые темпераментом и озлобленностью обоих. Кристиани ни секунды не сомневались в том, что это убийство – дело рук Фабиуса. Но случайно ли оно так удачно совпало по времени с покушением? Нашим предкам это представлялось маловероятным. Между корсиканцем Фиески и корсиканцем Фабиусом Ортофьери должна была существовать некая загадочная связь, которую, возможно, еще предстояло выявить. Пока же ясным представлялось одно – виновность Фабиуса. Лебуляр донес эти подозрения до прокурора и следователя, назначенного вести как это дело, так и дело адской машины, – господина д’Аршиака. Но сделал он это со всей рассудительностью магистрата, осведомленного о том, как решаются подобные вопросы во Дворце, и знающего, сколь деликатная это проблема: выдвигать обвинение без каких-либо доказательств, представляя правосудию лишь подозреваемого, у которого имелся мотив. К несчастью для Фабиуса, против него выступил ужасный свидетель в лице некоего полицейского по фамилии Карту́. Фабиус, приглашенный следователем на допрос в качестве врага Сезара для уточнения характера отношений, в которых состояли он и убитый, был опознан этим Жаном Карту́, присутствовавшим при явке Ортофьери во Дворец правосудия. Жан Карту́, дежуривший в тот день, 28 июля, на бульваре Тампль в гражданской одежде, видел, как… Впрочем, у меня здесь есть копия его рапорта, написанного сразу же после того, как убийство Сезара было отделено от покушения Фиески. Этот рапорт датирован 30 июля. «Имею честь изложить следующие факты: хотя сейчас я не при исполнении, так как пользуюсь теми сорока восемью часами отдыха, которые были мне предоставлены по моей же просьбе 28 июля вечером вследствие глубочайшего утомления после дежурства в ночь, предшествовавшую параду, на протяжении которой мы проводили обыски в домах по бульварам Сен-Мартен и Преступления…»

– Вот же болтун! – сказала Коломба. – Но что еще за бульвар Преступления?

– Бульвар Тампль, – пояснил Шарль. – Так его называли из-за расположенных на нем многочисленных театров, где играли драмы и мелодрамы, персонажи которых убивали друг друга весьма охотно и в больших количествах.

– Но на какие обыски намекает этот Жан Карту́? – спросил Бертран Валуа.

– 28-го числа, накануне парада, появилась информация, что на короля во время проезда по бульварам может быть совершено покушение. Некто Буаро, использованный Фиески и его сообщниками при кое-каких приготовлениях и из обрывков разговоров догадывавшийся, хотя и смутно, об их истинной цели, накануне проговорился об этом из мелкого тщеславия. Его товарищ по работе, так и не поняв, шутит Буаро или же нет, узнал от него, что адская машина взорвется в одном из подвалов, расположенных между театром Амбигю и Бастилией. Отец этого парня передал эти слова комиссару полиции. Тот, в свою очередь, возможно, усомнившись в их достоверности, довел их до сведения префекта Жиске, который, соблюдая иерархию, донес данную информацию до Тьера, но министр, слишком поздно поставленный в известность, смог предупредить принцев уже в тот момент, когда они забирались в седло. В рапорте, который дошел до Тьера со столь прискорбной задержкой, указывалось, что взрыв произойдет неподалеку от Амбигю. В любом случае было уже слишком поздно как-то проверять эти данные, происхождение которых к тому же позволяло полагать их обычными россказнями, на первый взгляд совершенно несерьезными. Но полиция все же не бездействовала, с трех часов утра обследуя все прилегающие к Амбигю дома. К несчастью, хотя информация и оказалась верной, флики ошиблись относительно самого театра Амбигю, так как прежде их существовало два: Амбигю-Комик, открывшийся в 1828 году на бульваре Сен-Мартен, и старый Амбигю, размещавшийся в доме № 76 на бульваре Тампль, не очень далеко от жилища Фиески. Полиция подумала только об Амбигю-Комик, так как старый Амбигю уже именовался Деласман-Комик, и в этом квартале театр, находившийся в доме № 76, называли Амбигю лишь по привычке. Можно предположить, что, не случись этого заблуждения, дом Фиески тоже бы, как и другие, перерыли от подвала до чердака и покушение удалось бы предотвратить. Префект полиции, впрочем, пренебрег даже арестом Буаро, которого задержали лишь вечером 28-го числа, когда катастрофа уже произошла. Но я продолжу, если вы не против, чтение рапорта Карту́. Вот что он пишет:

«Хотя сейчас я не при исполнении и т. д. и т. п., узнав, что в доме № 53 на бульваре Тампль был обнаружен труп некоего мужчины, я счел необходимым незамедлительно поставить начальство в известность о том, что могу предоставить по этому поводу кое-какие сведения. Дежуря во вторник 28 июля, примерно в районе полудня, на бульваре Тампль, со стороны нечетных номеров, между улицами Шарло и Тампль (именно по этой стороне должен был проезжать его величество, двигаясь в направлении Бастилии, прежде чем вернуться вдоль другой стороны), я заметил хорошо одетого мужчину, который простоял какое-то время перед дверью дома № 53, а затем решительно вошел внутрь.

Я прохаживался взад и вперед позади толпы, наблюдая за фасадами домов, как мне и было предписано. Тем не менее поведение этого гражданина привлекло мое внимание. Он выглядел весьма озабоченным. Вместо того чтобы смотреть, как и все, на дорогу, вдоль которой с этой стороны стояли солдаты национальной гвардии, а с другой – линейной пехоты, он безостановочно сновал туда и сюда, поглядывая украдкой на окна. И все же должен признаться, он не внушил мне особого беспокойства: казалось, он просто высматривает кого-то в одном из этих окон, которые были переполнены зрителями.

Когда он исчез в вестибюле дома № 53, на полях у Шато-д’О забили барабаны, сообщая о приближении его величества и эскорта. В тот момент, когда кортеж поравнялся со мной, я удвоил бдительность, сосредоточив, как мне и было приказано, на домах и прилегающей к ним территории все свое внимание. Я уже и думать забыл о подозрительном мужчине, когда эта адская машина вдруг произвела свой разрушительный залп. Я бросился к красному дому, от которого поднимались клубы дыма, для чего вынужден был пробиваться сквозь царившую на бульваре толчею. До самого вечера я был занят последствиями покушения, после чего, валясь с ног от усталости, ушел домой. Вчера, 29-го числа, я наслаждался заслуженным отдыхом и лишь сегодня утром, когда узнал о времени и обстоятельствах убийства господина Сезара Кристиани, вспомнил о том человеке. У меня есть все основания предполагать, что его убийцей является не кто иной, как этот взволнованный тип, на моих глазах устремившийся в вестибюль дома № 53 и тогда едва привлекший мое внимание, вследствие чего его приметы не отпечатались с точностью в моей памяти. Так или иначе, я его вспомню, если увижу».

Этот рапорт, – продолжал Шарль, – произвел глубокое впечатление на господина Дюре д’Аршиака. Перед тем как пригласить в свой кабинет Фабиуса Ортофьери, он усадил рядом с собой в качестве секретаря полицейского Жана Карту́, чтобы тот смог как следует разглядеть явившегося на допрос. Когда последний удалился, Карту́ заявил, что он и есть человек с бульвара: он узнаёт его смуглое лицо, темные бакенбарды, Июльский крест[93], выправку и походку. На следующий день Фабиус был заключен под стражу. Он все отрицал, утверждая, что никогда не желал Сезару смерти и к тому же наблюдал парад на площади Бастилии. Но никто там его не видел. Никакого алиби он представить не смог. Показания ажана полиции свидетельствовали о его безусловной виновности. Словом, обстоятельства были таковы, что наши предки даже не сомневались: Сезара убил именно Фабиус Ортофьери. В рамках уголовного процесса ими был предъявлен гражданский иск, и можете быть уверены: суд присяжных приговорил бы обвиняемого к смертной казни, не избавь его от этого позора преждевременная кончина.

– Короче говоря, – подвел итог Бертран Валуа, – все обвинение основывалось на словах этого флика.

– И на том факте, что, помимо Фабиуса, у Сезара не было другого известного врага.

– Не настолько же они друг друга ненавидели, чтобы один из них мог решиться из-за этого на убийство!

– Действительно, те документы, которыми мы располагаем, никоим образом на это не указывают. Но меня с тех самых пор, как я обнаружил эту пластину люминита, закрепленную Сезаром на стене его рабочего кабинета, беспокоит другое…

– И что же?

– Уже сам тот факт, что он повесил ее там и часто снимал, чтобы посмотреть, что происходит в кабинете в его отсутствие. Зачем ему понадобилось вешать на стену этого не вызывающего подозрений шпиона? Разве что он чего-то – уж и не знаю чего – боялся… Первое, что приходит в голову: он опасался неких незаконных визитов…

– В те времена существовало множество тайных обществ. Не думаешь ли ты, что он состоял в одном из них?

– Нет, не думаю. Конечно же, он не являлся сторонником монархии – ни конституционной, ни какой-либо еще. Но, судя по его «Воспоминаниям», он довольно терпимо относился к Луи-Филиппу, который, в свою очередь, отнюдь не питал ненависти к памяти Наполеона, чей прах он даже распорядился потом перевезти в Париж. 1835 год – это то время, когда бонапартисты вели себя на удивление спокойно. Вслед за императором они потеряли еще и герцога Рейхштадтского; едва ли тогда уже могла идти речь и о принце Луи-Наполеоне, будущем Наполеоне III, который заставит всерьез говорить о себе лишь в 1836 году в Страсбурге. Поэтому я убежден, что Сезар не находился на подозрении у правительства «короля-гражданина»[94], как убежден и в том, что его «опала», скорее всего, являлась результатом бездеятельности самого Сезара. Я думаю, быть или не быть при дворе – зависело исключительно от него самого. Человек, который не нравился Бурбонам, мог легко понравиться тому, кто их изгнал. По сути, это Сезар не желал ни о чем просить, а не Луи-Филипп пренебрегал его услугами.

– Меня же, – сказала Коломба, – смущает одновременность покушения Фиески и убийства Сезара. Как-то не верится, что виной тому – один лишь только случай. Фиески, Ортофьери, Кристиани: все трое – корсиканцы. Быть может, именно из этого и нужно исходить?

– Хочу тебе заметить, – сказал Шарль, – что корсиканское происхождение Фиески не имеет никакого, абсолютно никакого отношения к его преступлению. Он тоже, черт возьми, любил Наполеона, в армии которого служил в русской кампании; но повторюсь: бонапартизм в 1835 году, пусть и временно, не имел цели; Фиески стал инструментом тайных обществ, ополчившихся против Луи-Филиппа за то, что тот обратил в свою пользу Июльскую революцию 1830 года, призванную установить республику. Но едва ли Фиески понимал, ради чего он совершает свое злодеяние. Убийца в душе, он подчинялся коварным хозяевам, даже толком не зная их всех, и одним залпом истребил целую толпу ни в чем не повинных людей не столько ради высокой цели, сколько из тщеславия, не столько в силу убеждений, сколько в силу беспощадной жестокости и социальной злобы.

– Господин историк, – промолвил Бертран, – не кажется ли тебе, что мы несколько отдаляемся…

– Нет, – улыбнулся Шарль. – Все это взаимосвязано – есть у меня, как и у Коломбы, такое предчувствие. Если же я ошибаюсь – ничего страшного; небольшой экскурс в историю не повредит.

Ни один из них во время этого разговора не отвел взгляда от пластины люминита, на которой столь чудесным образом они собственными глазами видели обрамление тех событий прошлого, о которых только что говорили. Анриетта Делиль уже удалилась. Сезар Кристиани курил свою глиняную трубку, сидя у круглого столика и читая «Монитёр». За стеклами окна, в нижней его части, можно было разглядеть так называемый дом Фиески или, скорее, дом, которому еще предстояло стать так называемым домом Фиески.

В снабженном жалюзи окне, которое впоследствии послужит амбразурой для двадцати четырех ружейных стволов адской машины, Шарль, вооружившись биноклем, различил профиль молодой женщины, безмятежно занятой шитьем. Яркий солнечный свет заливал сейчас эту комнату, падая на скромные, с цветочным узором, желтые обои – вероятно, те же самые, что описывали полицейские протоколы 1835 года: местами разорванные, небрежно подклеенные.

Шарль оставил пластину такой, какой и нашел, разве что вставил обратно в пихтовую рамку, восемь штифтов которой, поддерживая ее в пазу, обеспечивали теперь сцепление тончайших листов, некогда разъединенных Сезаром для его загадочного наблюдения. Свет с тех пор уже прошел немалый путь в материи, «картинки» прошлого значительно продвинулись вперед, и теперь самая удаленная по времени часть этого прошлого находилась в нетронутой толще пластины – толще, которая составляла почти всю глубину этого единого целого, так как пластина содержала в себе девяносто шесть лет задержанного времени, а Сезар пролистал из нее всего пару лет и несколько месяцев.

Теперь за тонкими листами, которые Сезар столь тщательно отделил, проглядывала обратная сторона перьевого рисунка прабабки Эстель, «Любовной клятвы», пропуская сквозь бумагу слабый свет – вероятно, тот, что пробивался сквозь почти всегда закрытые решетчатые ставни силазской спальни.

Шарль продемонстрировал Бертрану и Коломбе все известные ему свойства люминита. Сначала немного дезориентированные столь новым феноменом, они затем довольно быстро составили себе о нем ясное представление, разобравшись в простом принципе его действия. И теперь, с восторгом глядя, как вновь оживает у них на глазах то, что существовало когда-то прежде – люди, звери и вещи, Сезар с его славной трубкой, дома бульвара, четыре ряда вязов, в которых порхали воробушки, исторический декор, ныне исчезнувший по причине реконструкций и открытия площади Республики, – они не могли избавиться от мысли, что вскоре, в тот час, который выберет Шарль, в этой рамке возникнет кровавый день 28 июля и они станут свидетелями убийства Сезара Кристиани.

И Бертран Валуа, прежде всего практик, постановщик в той мере, в какой таковым является успешный (а это что-то да значит) драматург, вернулся к тому, что чуть ранее он справедливо счел самым необходимым:

– Портреты Фабиуса Ортофьери, старина Шарль! Вот что нам нужно! Как можно больше портретов! Все зависит от них.

– Я уже обо всем позаботился, – сказал Шарль с невозмутимой улыбкой. – О том, чтобы написать мадемуазель Ортофьери, не могло идти и речи. Но я нашел в телефонном справочнике адрес мадам Летурнёр, которая должна вернуться в Париж со дня на день, если уже не вернулась. И сразу же по прибытии я послал ей письмо с объяснениями, которого ожидали, я в этом уверен, с большим нетерпением. В том же письме я попросил ее предупредить Риту относительно портретов ее предка.

– Отлично, – похвалил друга Бертран.

– Но и на тебя я тоже очень рассчитываю, – сказал Шарль.

– В каком плане?

– Мне бы хотелось узнать, час за часом, что могло происходить в кабинете Сезара за несколько дней до 28 июля. Пусть будет за две недели.

– Весьма здравая мысль!

– Мой план состоит в том, чтобы сразу же после предварительных приготовлений начать очищать, отсоединяя по нескольку листов, поверхность этой пластины вплоть до 15 июля 1835 года. Затем перед пластиной нужно будет безотлучно кому-то находиться. Будем меняться – ты, я и Коломба, другие наблюдатели, если потребуется, – в течение двенадцати дней, которые продлится эта предшествующая убийству фаза. На протяжении всего дня 28 июля 1835 года «картинку» будут снимать на цветную кинопленку. О том, чтобы снять на пленку предыдущие двенадцать или двадцать четыре часа, я даже не помышляю, но этот период в любом случае будет записан, так что при необходимости мы всегда сможем просмотреть его еще раз.

– Записан? Без киносъемки? Это как же? – воскликнула молодая девушка. – А! Пардон! Понимаю! При помощи другой пластины «чистого» люминита.

– Почему обязательно «чистого»? – возразил Бертран. – Не важно какого! Возможности люминита безграничны, не так ли, Шарль?

– Разумеется. Я уже говорил и не устану повторять: «чистая» пластина интересна лишь ее способностью оставаться абсолютно темной, как с обеих сторон, так и по краям.

– Ну конечно! – признала Коломба. – Какая же я бестолковая!

– Позвольте с вами не согласиться! – сказал Бертран. – Все это настолько ново, что сразу не привыкнешь. Настоящая диковина!

Его чуткий, сладострастный нос, казалось, втягивал редчайший запах.

– Так могу я на тебя – на вас обоих – рассчитывать?

– Ты еще спрашиваешь! Разумеется! – воскликнул Бертран. Невеста поддержала его утвердительным кивком. – Когда планируешь начать?

– Когда получу портреты Фабиуса и когда заручусь – для великого дня – поддержкой и помощью определенных персон.

– И каких же?

– Ученых, историков, магистратов, официальных свидетелей и представителей семейства Ортофьери.

– В самом деле, – сказал Бертран. – Иначе мы поступить и не сможем. Необходимо будет ввести банкира в курс нашего повторного дознания. Удержать все в секрете едва ли удастся.

– Мы, однако же, постараемся сделать так, чтобы это семейное – и притом преступное – дело и дальше носило, насколько это возможно, частный и конфиденциальный характер. Что до люминита, то он является достоянием всего человечества, и мы не вправе скрывать его от науки, как не имеем права и лишать Историю возможности узнать все о покушении Фиески и кинематографического фильма об этом печальном событии. Сначала я рассчитывал провернуть все, не предавая огласке, но…

– Ты прав, Шарль, мой друг, – заявил Бертран. – Все это настолько поразительно, что мы над этим не властны.

Не успел он договорить, как в дверь решительно постучали.

Шарль закрыл дверцы шкафа, содержавшего необычайные картины.

– Войдите!

Вошел камердинер с небольшим подносом, на котором лежало пневматическое письмо.

– Для мсье, – сказал он.

Молодой человек вскрыл конверт.

– Хм! – произнес он. – Это от славной мадам Летурнёр. Даже не получив еще моего письма, она просит меня заехать к ней!

– До чего же забавно! – легкомысленно воскликнула Коломба. – Из всего этого получится неплохая комедия, не так ли, Бертран?

– Скорее уж пьеса для Шатле. Какая-нибудь современная феерия…

Но молчаливый Шарль смотрел на них с укоризной. Его надежда была слишком хрупка, чтобы он мог позволить себе веселиться.

Глава 12

Сюрпризы в настоящем и в прошлом

Прежде чем отправиться к мадам Летурнёр, Шарль осознал, что больше не может держать мать в неведении относительно своего открытия и того плана, с помощью которого он рассчитывал пролить свет на обстоятельства убийства 1835 года. Он даже пожалел, что не поговорил с ней сразу же по возвращении, поддавшись чувству, весьма далекому от героизма.

В глубине души мадам Кристиани все еще внушала ему определенный страх, уходящий корнями в детские годы. Славная женщина всегда воспитывала детей в строгости; вот и теперь Шарль знал, что первое потрясение будет сильным…

Так оно и вышло. Мадам Кристиани ничему не удивилась. Существование люминита не вызвало у нее ни малейшего изумления. Она сказала: «Забавно», изволила уделить две минуты выслушиванию его объяснений касательно того, почему подобная странность относится к числу физических феноменов, и, следуя привычной склонности своего рассудка, этим и ограничилась, не предаваясь мечтам или рассуждениям об этом чуде и его эффектах. Ее мало беспокоили вероятные последствия находки сына. Как только две минуты истекли, Шарль понял, что мысли матери снова потекли своим ежедневным путем и с этого момента ее голова уже занята счетами кухарки, последней политической статьей в газете «Время» и разделением современников на людей благомыслящих и недоброжелательных.

Все изменилось, когда мадам Кристиани узнала о его плане повторного дознания и о том, что из этого могло последовать доказательство невиновности Фабиуса Ортофьери.

Услышав это имя, она содрогнулась. Вот уже много лет, с того самого момента, как, выйдя замуж, она стала Кристиани, она знала, что Фабиус убил Сезара. Она знала это так же точно, как все мы знаем то, что Генриха IV заколол Равальяк. То была сама История, своего рода Евангелие. Вернуться к этому? Ни за что! От потрясения и негодования она даже начала задыхаться.

Шарль воззвал к ее чувству справедливости. После его долгого монолога о беспристрастности и непредвзятости он заметил, что мать смягчилась, но замкнулась в себе, как это всегда происходило, когда ей начинали доказывать, что кузина Друэ всегда была добра к Мелани. Внешне мадам Кристиани уступала; она не перечила, но все свидетельствовало о том, что она остается на своих позициях.

То не была победа. Именно такое лицо, должно быть, было у Галилея, вынужденного заявить, что Земля не вертится, поэтому Шарль продолжал свое экспозе уже не без дурного предчувствия.

– Нужно бы… – произнес он. – Думаю, было бы правильно и даже… необходимо, чтобы господин Ортофьери, банкир, смог удостовериться…

– Что ты этим хочешь сказать? – вскипела мадам Кристиани. – Если я не ослышалась, ты вознамерился пригласить сюда этого бандита?

– Вы и сами, матушка, прекрасно знаете, что он не придет, а только пришлет кого-нибудь…

– Никогда! – взорвалась ужасная женщина. – Я категорически против! Пока я жива, в этот дом не ступит нога ни единого Ортофьери, как не будет здесь и их доверенных лиц!

Шарль не удержался от улыбки.

– И я не смеюсь! – сухо заявила его мать.

– Прошу вас, – проговорил Шарль глубоким голосом. – Вы слишком добрая и справедливая, чтобы противиться чему бы то ни было, когда речь идет о правде. В данном случае мы просто обязаны исполнить наш долг.

– Не тебе учить меня, что и кому я должна!

– Вы причините мне невыразимую боль, если не одобрите все то, что я намерен сделать.

Мадам Кристиани замолчала. В порыве недовольства она повернулась спиной к сыну и теперь смотрела в окно, вглубь простиравшегося перед ней сада.

Последняя фраза Шарля, тон, с которым он ее произнес, пробудили в ней беспокойство, впрочем внешне никак не проявившееся. Но, вероятно, это потрясение было трудно скрыть, так как она продолжала стоять у окна.

Ее молчание, однако же, ободрило молодого человека, который продолжал:

– Если вы меня любите, доверьтесь мне. Ну же! Я не сделаю ничего такого, что бы уронило наше достоинство. Но может ли когда-либо перестать считаться благородным правое дело?

Он обещал себе убеждать ее лишь при помощи общих аргументов и не выходить за рамки вопроса справедливости. Он не сомневался, что мать уступила бы по всем пунктам, если бы знала, что на кону стоит счастье ее сына, тем более теперь, когда ей столь поразительным образом предлагали рассмотреть возможность того, что Фабиус Ортофьери все же был невиновен. Но Шарль предвидел и такую ситуацию, при которой виновность Фабиуса будет подтверждена и, следовательно, Рита останется для него несбыточной мечтой. И, желая избавить мадам Ортофьери от глубочайшей печали, в которую ее могло повергнуть осознание того, что ее Шарль навеки останется несчастным, он пошел бы на все, лишь бы не признаваться ей в своей любви.

Мадам Кристиани очень медленно и с достоинством повернулась к нему лицом. В сокровенных глубинах души она все это время кое-что вспоминала, размышляла, сопоставляла факты, в результате чего лишь утвердилась в своем внезапном и первоначальном предположении.

Он тотчас же увидел, что одержал верх. Нет, ее смуглое суровое лицо отнюдь не просветлело, но глаза, одни лишь глаза, чуть смягчившиеся, выражали согласие, капитуляцию.

– Хорошо, – вздохнула она. – Займись этим.

– Спасибо! – пылко воскликнул он.

Она села за стол и спокойно принялась что-то писать. Шарль обнял ее, не став, как обычно, противиться желанию осыпать ее преисполненными нежности поцелуями.

– Перестань, – сказала она. – Будет уже, будет!

Прижавшись щекой к щеке сына, она шмыгнула носом и резко отстранилась:

– А теперь мне нужно работать: хватает и серьезных проблем.

– Как же я вас люблю! – сказал он.

Она пожала плечами, и он удалился.

Мадам Кристиани отложила перо и соединила руки «домиком».

– Сомнений быть не может, – пробормотала она. – Обнимает меня, говорит, что любит!.. Ох уж эти мужчины! Одна девица Ортофьери на весь белый свет, и надо ж было такому случиться, чтоб именно в нее влюбился мой Кристиани! Теперь нам остается лишь надеяться, но надежда эта весьма призрачная. Если этот разбойник Фабиус действительно окажется виновным – а я уверена, что так оно и есть, – счастья моему сыну уже не видать, так как я его знаю!.. Никогда убийца Сезара не войдет в нашу семью, будь он даже представлен наследницей в двадцатом колене! Пока есть у нас мужчины вроде Шарля и женщины вроде меня, такому не бывать!.. Бедняжка! – проговорила она задумчиво. – Хорошо еще, что он нашел эти пластины…

Но это она считала вполне естественным, тогда как любовь Шарля к одной из Ортофьери казалась ей самой невероятной штукой в мире.

* * *

Мадам Женевьева Летурнёр сказала Шарлю, когда он уже прощался:

– Стало быть, договорились. Заезжайте завтра. По возможности, нужно постараться избегать писем. Завтра я увижусь с Ритой и передам вам ее мнение насчет портретов и дальнейших действий.

И Шарль добавил:

– Если позволите, я бы просил вас хранить молчание касательно люминита. Мне бы хотелось сначала покончить с этим делом Ортофьери и лишь затем сделать находку достоянием гласности. Если газеты прознают о ней преждевременно, нашему спокойствию придет конец; нас будут осаждать со всех сторон, а вы сами знаете, с какой ужасающей быстротой распространяются новости, которые желаешь сохранить в тайне. Вот и сейчас, когда я выходил из дому, моя консьержка, очень взволнованная, не постеснялась у меня спросить, что представляет собой «та необычайная штуковина, которую я привез из Савойи». Должно быть, шофер проболтался, несмотря на мои просьбы…

– Не беспокойтесь, – ответила мадам Летурнёр тем игривым и одновременно покровительственным тоном, свидетельствовавшим о не слишком высокой культуре, коей, однако, она весьма гордилась. – Я буду подражать Конрару с его осторожным молчанием[95].

На следующий день, снова представ перед белокурой соперницей этого безвестного литератора, Шарль, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил ее в обществе Риты Ортофьери.

– Так куда проще, не правда ли? – коротко хохотнула Женевьева.

– Действительно… – машинально подтвердил Шарль.

Настал ужасный момент смущения и неловкости: двум этим сердцам лишь ценой огромных усилий удалось сдержать порыв своей радости.

По обоюдному согласию Шарль и Рита безмолвно решили не произносить ни единого слова, хоть как-то относящегося к их любви. Малейшая искра могла вызвать опасное пламя. Так что говорили они исключительно о предприятии, которое, возможно, вскоре позволило бы им дать волю этой столь мучительно сдерживаемой страсти. Но и тут, как и с мадам Кристиани, речь могла идти лишь о том, чтобы выяснить правду и позволить восторжествовать справедливости. Казалось, их интересуют только два старых врага, Сезар и Фабиус, и они забыли уже, что эта старинная драма, на которую следовало пролить свет, решает их собственную участь.

Дрожащие от сладострастного возбуждения, с приступами которого им то и дело приходилось бороться, они согласовали дальнейшие действия при помощи банальных фраз и без горячности, избегая встречаться взглядами, хотя оба и сгорали от желания смотреть друг на друга страстно и вечно.

– С моим отцом, – сказала Рита, – лучше всего разговаривать со всей искренностью и прямотой. Он человек молчаливый и неприветливый, но в то же время безупречно честный и вдумчивый. Когда он узнает, что есть способ пересмотреть дело его прапрадеда, будьте уверены, он не станет колебаться ни секунды.

– Должен ли я попросить его о встрече?

– Нет. О нет!

– Стало быть, мне ему написать?

– Будет лучше, если напишет кто-то другой – например, ваш нотариус. Все это дело до самого конца должно оставаться объективным, беспристрастным расследованием. Это наилучший способ избежать каких-либо разногласий.

– Хорошо, – сказал Шарль. – А портреты?

– Затребуйте их через посредника, который возьмет на себя ответственность за их возвращение и сохранность.

– Их у вас много?

– Мне известны лишь три; едва ли их больше. Погрудный портрет маслом, в натуральную величину. Портрет пастелью, меньших размеров. И миниатюра или, скорее, две схожие миниатюры, выполненные одним и тем же художником. Одна из них висит в гостиной, другая находится в моей спальне. Эту я вам принесла. Вот, держите. Изучайте ее сколько угодно, но я вынуждена буду ее унести: мы должны соблюдать все меры предосторожности; нельзя допустить, чтобы меня заподозрили в сговоре с вами.

– Рад, что вам пришла в голову такая отличная мысль, – сказал Шарль. – Возможно, теперь это будет не лишним – знать вашего прапрапрадеда в лицо.

– К сожалению, не могу вас заверить, что эта миниатюра – наиболее удачная из двух…

Шарль подошел к окну, чтобы рассмотреть при свете небольшую овальную рамку из навощенного дерева, в которой, вставленный в позолоченную оправу, демонстрировал все еще яркие краски портрет Фабиуса Ортофьери. Эта миниатюра если и напоминала знакомую Шарлю литографию, то крайне отдаленно. На ней был представлен крепкий мужчина зрелого возраста, с голубыми глазами, загорелым лицом, самым обычным носом и немного натянутой улыбкой. Его волосы были зачесаны вперед. Короткие бакенбарды, так называемые заячьи лапки, спускались к щекам. Гражданин носил дорогой белый шейный платок, открытый белый же жилет и черный редингот, который украшала муаровая голубая лента с красной каймой.

– Это ведь лента Июльского креста, не так ли? – сказала Рита.

– Совершенно верно. А это означает, что миниатюра была сделана уже после 1830 года. Из чего следует, что в 1835 году Фабиус Ортофьери должен был выглядеть примерно так же.

– Большой портрет вообще 1834 года, – заметила Рита. – А пастель была выполнена в тюрьме, уже во время судебного процесса.

– На ней он тоже без бороды?

– Бороды он никогда не носил. Всегда был гладко выбрит, за исключением бакенбард.

– Вы позволите один вопрос? – протянула мадам Летурнёр жеманным и изнемогающим голосом. – Что это еще за Июльский крест?

– Почетный знак отличия, учрежденный Луи-Филиппом для награждения всех граждан, отличившихся во время Трех славных июльских дней, вознесших его на престол.

– И таких, полагаю, много раздали? – спросила Рита.

– Да. Я бы даже сказал: слишком много. Это были самые разные люди, и не все из них носили Июльский крест с достоинством.

Он продолжал внимательно разглядывать миниатюру, чтобы хорошенько запечатлеть ее в памяти и быть в состоянии узнать Фабиуса, если люминит вдруг предоставит ему такую возможность.

Через какое-то время он вернул вещицу девушке. Приближался момент расставания. Они выглядели столь опечаленными этой необходимостью, что мадам Летурнёр поспешила сама сходить в столовую за уже приготовленным подносом с чашками и пирожными.

Но Шарль и Рита почти одновременно вздрогнули от испуга. Вид этого подноса, перспектива этого чаепития опасно изменили тональность встречи. Она грозила вот-вот потерять свой деловой характер. Зарождалась приятная интимность, которая испарилась бы, как всегда испаряется аромат, исходящий от графинчика с портвейном или от дымящегося чайника. Шарль тотчас же осознал всю опасность. Сославшись на желание незамедлительно переговорить с нотариусом, он извинился за невозможность остаться на чай.

Рука Риты была такой холодной и дрожащей, что он выпустил ее из своей скрепя сердце.

– Когда вам будет что сказать друг другу, – заявила Женевьева, – вы можете всегда увидеться здесь.

Она вынуждена была прибавить шагу, провожая до двери Шарля, который почти бежал и не отвечал.

– Вы уж простите, – сказал он, – но этот нотариус…

– Я прекрасно вас понимаю, – произнесла она тихо, понижая голос.

Рита открывала окно, чтобы проводить его взглядом.

Результат этих тайных переговоров не замедлил проявиться.

Спустя два дня Шарлю позвонил нотариус:

– Алло, мсье Кристиани? Этим утром я получил-таки ответ от господина Ортофьери. Надеюсь, вы будете довольны. Все идет, как вы того и желали; письмо господина Ортофьери написано в самых вежливых выражениях. Впрочем, иначе и быть не могло. Естественно, лично господин Ортофьери участия ни в чем принимать не намерен. Портреты будут переданы его мандатарию, который явится к вам в самое ближайшее время. Господин Ортофьери выбрал этого мандатария с тактом, который вы, безусловно, оцените. Какому-нибудь неизвестному вам бизнесмену он предпочел вашего с ним общего знакомого; это некто господин Люк де Сертей, который, похоже, дружен с вами и проживает в вашем же доме… Весьма благоприятное обстоятельство, не находите?.. Алло! Алло! Вы меня слышите?

– Да, – сказал Шарль. – Это замечательно. Благодарю вас.

* * *

Люк де Сертей приблизился к Шарлю с протянутой для приветствия рукой. Он шел по ковру гостиной с обманчивой непринужденностью, уверенным шагом, подчеркивая свою осанистость, выпятив грудь и подняв голову, что увеличивало его и без того высокий рост. В этом его постоянном желании порисоваться всегда присутствовала некая напряженность; такая манера казалась слишком нарочитой, внушенной душой комедианта телу, для которого естественной была совсем другая поза. Казалось, Люк своему телу не доверяет, опасается, что в любую минуту оно может обессилеть, потеряв в росте и в обхвате грудной клетки. Сегодня более чем когда-либо он выглядел скорее распрямившимся, нежели прямым, скорее приподнявшимся, нежели высоким. Рука напрягалась излишне; ладонь открывалась с искренностью уж слишком наигранной, и занимательно было наблюдать, как столь неприятное лицо принимает столь льстивое выражение. Это лицо и это выражение не подходили друг другу. Физиономия была квадратной, с мощными челюстями и на удивление бесцветными глазами; короткий, широкий нос наводил на мысль о грозной морде гиены; это бледное и усталое лицо, однако же, было всегда ухоженным и нравилось женщинам. Волнистые, зачесанные назад волосы, открывавшие лоб широкий и крепкий, казались благодаря заботливой укладке настоящей львиной гривой. Некое тщательно подчеркнутое превосходство исходило от этого человека, чьи мужественность, надменность и атлетичность вынуждали женщин восклицать: «Какой красавчик!» – несмотря на отталкивающие черты, тогда как некоторые мужчины говорили то же самое из-за его прекрасной выправки, уверенного вида, прямоты и чистосердечности. Шарль – уже начеку, озабоченный и недовольный – смотрел, как из гостиной матери к нему идет этот приветливый джентльмен с ангельским выражением на демоническом лице, так и лучившемся от самых возвышенных чувств и самых чистых намерений.

– Мой дорогой друг, – сказал Люк, – я явился предоставить себя в ваше полное распоряжение. Ваш нотариус ведь уже звонил вам, не так ли? Стало быть, вы знаете, что господин Ортофьери оказал мне честь…

– Если вы не против, – поспешно произнес Шарль, – мы не будем афишировать полномочия, предоставленные вам господином Ортофьери. Моя матушка, чьи взгляды вам известны, откажется от своего предубеждения в отношении него лишь в том случае, если получит доказательства невиновности старика Фабиуса. Я скажу матери, что выбрал вас по собственной, заметьте, воле в качестве посредника между мною и банкиром, поскольку вы поддерживаете с ним доверительные отношения, так как, если она узнает, что вы являетесь его мандатарием, боюсь, вам будет оказан не самый теплый прием.

Он действительно уже понял, что на новые уступки мадам Кристиани пойдет едва ли. Хорошо было уже то, что она согласилась допустить участие представителя семейства Ортофьери в просмотре, который планировалось устроить в ее доме. Но о том, чтобы убедить ее принять у себя в качестве представителя другой стороны Люка де Сертея, который был ей омерзителен, невозможно было даже и помыслить.

– Все, что пожелаете, – ответил Люк. – Только прошу вас видеть во мне друга, настроенного добросовестно сделать то, что он должен, то есть не имеющего никакой другой заботы, кроме как беспристрастно выполнить возложенное на него поручение. Ситуация, как я понимаю, весьма деликатная. Я ничего не забыл из той беседы, которая недавно состоялась между нами в Сен-Трожане, когда мы будто соперничали в искренности… Или я не прав?

– Правы, – признал Шарль, но как-то вяло.

Люк продолжал как ни в чем не бывало:

– Можете себе представить, каково было мое удивление, когда господин Ортофьери ввел меня в курс происходящего и в конечном счете попросил стать его представителем. Сначала я хотел отклонить эту честь – по каким причинам, вы и сами знаете. Но затем я понял, что не имею возможности отказаться, не раскрыв в точности этих самых причин, и мне показалось, что джентльмен не имеет на это права. Надеюсь, вы со мной согласитесь.

Шарль переживал мучительные мгновения. Его соперник пользовался обстоятельствами, чтобы продемонстрировать свои рыцарские манеры. Он находился в выгодном положении, выказывая благородство и деликатность. Он добивался скорее даже не одобрения, но благодарности, и отказать ему в этом не представлялось возможным. И однако же, в его участии в контрдознании было нечто парадоксальное, нестерпимое, так как – и он сам прекрасно это осознавал – результат мог разрушить его самые дорогие надежды. С другой стороны, говорил ли он правду? Не прослышал ли он уже про люминит, слухи о котором ходили по всему дому? Не разболтала ли ему что-нибудь словоохотливая консьержка? Не сам ли он спонтанно предложил банкиру свои услуги, когда тот поставил его в известность о письме нотариуса? Как знать, не опередил ли Люк де Сертей само это письмо, рассказав мсье Ортофьери историю, которая была предметом оживленных пересудов жителей дома на улице Турнон? На этом, впрочем, подозрения Шарля заканчивались. Интуитивно он был уверен в том, что потенциальный жених Риты никогда и никому не сказал бы ничего такого, что могло хоть как-то навредить девушке. Рита этого ему никогда не простила бы, что означало бы для Люка немедленное крушение всех его мечтаний.

Тем не менее в данный момент Шарлю не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться необходимости, какой бы неприятной она ни казалась: иными словами, изобразив улыбку, впустить врага в свою цитадель, где бы тот имел возможность за всем наблюдать и создавать всевозможные помехи. Шарль не мог сейчас совершить оплошность, выпроводив посланника господина Ортофьери, поэтому должен был сделать вид, что поверил его заверениям. Данную партию следовало разыграть, блефуя и будучи постоянно начеку, а это все осложняло, и весьма некстати. Но что делать? Выход был лишь один: смиренно покориться, но сохранять бдительность.

– Не скажу вам, мой дорогой Сертей, – промолвил Шарль, пожимая ему руку, – что вся эта ситуация мне очень нравится, но я уверен, что вы и сами находите ее не слишком приятной. Так что приветствую в вашем лице того, кто вас делегировал, и – в подтверждение тех чувств, которые вы только что выразили и за которые я вам признателен, – говорю вам: добро пожаловать.

– Благодарю вас, – сказал Люк.

Он вложил в эту фразу столь совершенную доброжелательность, что Шарль на какой-то миг спросил себя, не может ли стоящий перед ним человек действительно быть абсолютно искренним и желать наилучшим образом выполнить свои обязанности?

– Вот портреты, которые вы просили.

Люк в самом деле опирался на большой плоский прямоугольник, упакованный и перевязанный. Он развязал легкую упаковку, явив взору Шарля четыре портрета, причем именно те, которые и описывала Рита: картину маслом, пастель, созданную в тюрьме, и две миниатюры, что свидетельствовало о том, что господин Ортофьери попросил дочь предоставить и ее собственную. К портретам был присоединен и экземпляр литографии, о которой мы уже упоминали.

Сначала Шарль испытал определенное удовлетворение. Интересно, подумал он, настоящие ли портреты Фабиуса Ортофьери принес Люк де Сертей? Хитрить на сей счет было бы весьма рискованно, однако в любом случае следовало проявлять неусыпную бдительность. Но уже через несколько секунд, удостоверившись в качестве импровизированного следователя в подлинности портретов, он ощутил разочарование – крайне неожиданное, хотя любой любитель старинных картин предупредил бы его об этом.

Портреты отнюдь не демонстрировали точного сходства; даже две миниатюры, произведения одного и того же мастера, созданные одновременно, немного различались. В общем, перед ним были четыре изображения вполне благопристойного крепкого мужчины с голубыми глазами и смуглым, обрамленным «заячьими лапками» лицом, но, рассмотрев одно из изображений, можно ли было сразу же узнать Фабиуса на другом? Все те, у кого имеются портреты предков, прекрасно поймут, что мы хотим этим сказать; зачастую даже фотографии разнятся, являя нам переменчивые черты одного и того же человека.

– Будем надеяться, – заметил Шарль, – что нам не понадобится абсолютная точность.

– О! – сказал Люк. – У этого Фабиуса чрезвычайно выразительное лицо: в жизни не встречал похожей физиономии.

– Да, черты весьма характерные, – согласился Шарль, переводя взгляд с холста на пастель и с пастели – на миниатюры. – И все равно мы должны, насколько это возможно, заполнить лакуны в свидетельствах. В материалах следствия последних было не так уж и много. В 1835 году еще не существовало тех замечательных средств идентификации, которыми правосудие располагает в наши дни. В деле вы не найдете описания обвиняемого. Мы даже не знаем, какого роста был Фабиус.

Сказав это, Шарль посмотрел на Люка: тот не был ни особенно внимательным, ни совершенно безучастным; лицо его выражало отнюдь не интерес или равнодушие, но глубокое изумление. Он выглядел так – и был не в силах это скрыть, – словно еще не пришел в себя от некой поразительной мысли, вдруг его осенившей, от некоего только что обретенного убеждения. В глазах его читалось что-то вроде: «Так это правда? Стало быть, это был не какой-нибудь ловкий ход? Но возможно ли это?»

– Не желаете ли взглянуть на люминит? – спросил у него Шарль с улыбкой.

– Так вот как вы называете эту необычную штуковину, которая… сохраняет прошлое?

– Которая замедляет свет, – поправил его Шарль. – Смысл, в общем-то, тот же, но так точнее.

– Потрясающе!

– Да нет же. Люминит существует, как существуют зеркала, призмы и линзы, как существует вода и все то, что преломляет свет, меняет его интенсивность или скорость. Он существует, как воздух, через который звук проходит гораздо медленнее, чем через почву. Он существует так же естественно, как ваш монокль или ваш глаз. Нет ничего более простого, более логичного. Напротив, было бы нелогично, если бы его где-нибудь не существовало.

– Да, – сказал Люк. – И все равно это поразительно!

– Как и все, что возникает неожиданно. Проходит час – и вас удивляет уже только то, что вы удивлялись. Меня пластины люминита, милейший Сертей, сами по себе уже не интересуют. Они теперь – как мой фонограф, телефон или аппарат беспроводной связи, которые нужны мне лишь для определенных целей!

Ему казалось, что он все еще видит в глазах Люка некое сомнение: мысль, пусть и почти уже стершуюся, о каком-то обмане.

– Полноте, пойдемте! – решительно произнес историк.

Пластины уже были перенесены в своеобразную студию, освещаемую через широкое окно и располагающую всеми удобствами для будущего просмотра.

В этой студии о чем-то нежно ворковали Бертран Валуа и Коломба.

Люк не рассчитывал обнаружить там мадемуазель Кристиани и ее жениха. Но, поразмыслив, он вспомнил, что, как и положено, предупреждал Шарля о времени своего предполагаемого визита, и понял, что его подпустили бы к люминиту лишь в присутствии нескольких человек, вежливых, но бдительных.

Выражая свое восхищение и издавая восторженные восклицания, он, однако же, испросил разрешения рассмотреть пластины со всех сторон. Услужливый и предупредительный Шарль не только Люку это позволил, но и облегчил ему данную задачу, поддерживая сильной рукой предмет его любопытства. Возможно, то была случайность, но пластины, которые они разглядывали, поворачивая то так, то этак, оказались теми, что столь долго служили «стеклами» окну «верхней комнатки».

Что до знаменитой пластины с бульвара Тампль, то она уже была подготовлена для осмотра. Стоявшая на прочной подставке, державшей ее строго вертикально и даже обрамляя, она являла наблюдателю ту свою поверхность, которую так и хотелось назвать «лицевой»; ту самую, которая показывала кабинет Сезара в 1833 году. Другую сторону («обратную», если угодно, и в данный момент демонстрировавшую стену) тоже было хорошо видно – благодаря зеркалу, установленному в глубине студии и отражавшему эту «обратную» сторону.

Прямо перед пластиной, направленный на нее, стоял аппарат кинематографической съемки (проще говоря – «камера»), готовый заработать по щелчку коммутатора. Другая же пластина люминита, удобно расположенная под камерой, должна была записать – для будущего – те последовательные изображения, которые на протяжении целого столетия таила в себе и теперь должна была продемонстрировать людям первая пластина. Эта безмолвная и невидимая передача, эта своеобразная непрерывная и объективная фотография ввергала в глубочайшее волнение, ведь один век словно передавал веку следующему то, что ему довелось увидеть.

Возникший на пластине Сезар – трубка в зубах, попугай на плече, – подошел к этой самой пластине. Встав на стул, он вытянул вперед руки; лицо его увеличилось, словно крупный план на экране кинотеатра. Затем все задергалось по всему периметру панели.

Судя по всему, Сезар снимал пластину, чтобы ее пролистать. Все это время были видны ткань и пуговицы его жилета, рядом с которым он держал пластину, тогда как другая ее сторона, прислоненная к подвижной доске бюро, демонстрировала в максимальном приближении, верхнюю и нижнюю части стола, украшавшего теперь, в 1929 году, комнату мадам Кристиани.

Наконец Сезар снова повесил пластину на стену, и лицо старого корсара не оставило ни малейшего сомнения в его полном удовлетворении. Его оптическое стекло, этот тайный агент, вероятно, не явило ему ничего, что могло бы его расстроить. И это стало еще более очевидным, когда, усадив на указательный палец мсье Питта, он завел с ним беседу, разобрать которую – увы! – не представлялось возможным, но которая, однако же, рассмешила Сезара до слез. Поболтав с попугаем, он направился в соседнюю комнату, где какое-то время своими гримасами и прыжками его развлекала уже обезьянка Кобург.

– Тот еще оригинал! – воскликнула Коломба.

Люк, охваченный восхищением, в которое люминит неизменно повергал наблюдателей, забывал демонстрировать аристократическое равнодушие и восторгался, как самый обыкновенный человек – терзаемый, однако же, беспокойством. Теперь он знал наверняка, что никаким мошенничеством или обманом тут и не пахнет. Через несколько дней станет ясно, действительно ли Сезара убил именно Фабиус. А ну как окажется, что это был не Фабиус? Вдруг Ортофьери были не виновны в этом преступлении – что тогда помешает Шарлю жениться на Рите, потому что они любят друг друга, потому что она любит его так сильно, что провела с ним на острове Экс целый день, а затем еще и телеграфировала ему, через Женевьеву Летурнёр, о том, что не разрешила пока Люку просить у господина и госпожи Ортофьери своей руки?

Шарлю казалось, что он насквозь видит мысли товарища, в чьих бесцветных глазах к удивлению примешивался страх.

– И чего же вам не хватает для начала вашего невероятного, удивительного контрдознания? – спросил Люк.

– Осталось лишь дождаться, когда будут готовы кинематографисты.

– А как же это? – сказал Люк, указывая на камеру.

– Ее недостаточно для торжественного большого показа событий 28 июля 1835 года. Я хочу запечатлеть на пленку все то, что люминит продемонстрирует наблюдателям, расположившимся напротив, сверху, снизу и по обе стороны от пластины. Таким образом, мне необходимы пять разнонаправленных камер: одна, установленная прямо перед пластиной, как эта, и четыре другие – направленные на ее четыре угла; две – влево, две – вправо, но так, чтобы верхние смотрели вниз, а нижние, наоборот, вверх, причем все эти аппараты, за исключением среднего, будут фиксировать все на цветную пленку.

– Но к чему это исключение?

– Дело в том, что цветной фильм всегда получается чуть более темным, а я хочу располагать хотя бы одной пленкой столь светлой, сколь это вообще возможно.

– Стало быть, вы начнете…

– Ровно через неделю. Мы «расслоим» пластину до 15 июля 1835 года и будем непрерывно ее просматривать вплоть до даты убийства, запланировав на весь этот день 28 июля съемку пятью камерами и приглашение в эту студию моих доверенных лиц, которые уже пообещали мне свою помощь. Приглашенных совсем немного. Тем не менее, несмотря на все мои усилия, новость уже распространилась. Меня буквально забросали просьбами; если бы я удовлетворил их все, даже большой амфитеатр Сорбонны не вместил бы всех желающих.

– Естественно! – заметил Бертран Валуа. – Столько развлечений в одном-единственном! Демонстрация доселе неизвестного чуда природы, «ретровидение» покушения Фиески на Луи-Филиппа и внезапное раскрытие таинственного убийства!

И тут он, проявив инициативу, внес предложение, которое вскоре привело к весьма любопытным и относительно важным последствиям.

– А почему бы, – сказал он Шарлю, – нам не заняться люминитом уже сегодня, чтобы приблизиться вплотную к 15 июля 1835 года? Быть может, те взгляды, которые мы бросим на предшествующий 15 июля период, окажутся полезными и сообщат нам что-то новенькое. Все необходимые приготовления уже сделаны: господин Ортофьери проинформирован; господин де Сертей, его представляющий, введен в курс дела; камера и ретрансляционная пластина установлены; портретами Фабиуса ты уже располагаешь… Думаю, нам не помешало бы посвятить ту неделю, которая отделяет нас от начала главной операции, определенным исследованиям.

– Не вижу никаких тому препятствий, – произнес Шарль после некоторого раздумья.

Он извлек пластину из рамы, попросил Бертрана держать ее в строго вертикальном положении на застланном толстой скатертью столе и, вооружившись тончайшим лезвием, принялся осторожно вбивать это лезвие молотком в толщу люминита почти по краю октября 1835 года, люминита, который в этот час демонстрировал комнату Сезара Кристиани в доме № 53 на бульваре Тампль.

Раздалось сухое потрескивание, и отделился первый лист, столь тонкий и твердый, что он напоминал чисто геометрическую плоскость.

Со всех сторон пробивались отблески далеких дней. Тончайший лист с тысячью предосторожностей был помещен в обитый войлоком ящичек, приготовленный специально для этой цели.

– Год 1834-й, – объявил Шарль, внимательно рассмотрев камин кабинета. – Взгляните на новый календарь. Да и судя по деревьям бульвара, уже зима.

– Какой месяц? Январь или же декабрь? – спросил Бертран.

– Январь, – уверенно произнес Шарль.

– Почему? – в один голос вопросили Люк и Коломба.

– Полноте! Я и сам уже догадался, – сказал Бертран. – Потому что в новом календаре, как и в старом, на каждой из сторон содержится по шесть месяцев, а сейчас мы видим первое полугодие. Сезар не стал бы переворачивать текущее полугодие лицом к стене – это же очевидно.

– Вот видите! – весело проговорил Шарль.

– В общем, – заметил Люк де Сертей, – сейчас, начав с 1833 года, мы движемся в направлении будущего, к году 1835-му.

– Совершенно верно, – подтвердил Шарль.

Опасаясь раздробить или расщепить экспонирующую бесценные изображения субстанцию, он с головой ушел в работу.

Удача ему благоприятствовала. Он смог продолжить свое требующее сноровки занятие с той же точностью, с какой эти необычные эфемериды когда-то отделял сам Сезар.

Прочитав при помощи бинокля дату во фрондёрской газете «Шаривари», которую заметно постаревший Сезар оставил на круглом столике из белого мрамора и акажу, Шарль, немало взволнованный, отложил нож в сторону:

– 30 июня 1835 года. Остановимся здесь.

И он снова вставил залитую солнцем пластину в закрепленную на станине раму.

В сравнении с окном, за которым лучился чудесный день, кабинет Сезара казался затененным. Расположенные напротив дома́ виднелись над густой зеленью вязов. Часы овальной формы, висевшие на стене под гидоном корсара, показывали без нескольких минут три.

Заканчивая завязывать под подбородком ленточки своего капора, вошла Анриетта Делиль. Сезар покрыл голову причудливой формы соломенной шляпой. Они обменялись парой слов. Старый корсар выглядел мрачным и сварливым, брюзгливым. Девушка, гораздо более гибкая, нежели в 1833 году, но столь же прекрасная (быть может, даже еще чуточку похорошевшая), казалась грустной, если не сказать – несчастной. С трогательным изяществом она прикоснулась рукой к руке Сезара и с мольбой во взгляде попыталась подбодрить его или, как говорил Бертран, «приподнять ему настроение». Что было дальше, Шарль и его товарищи уже не увидели, так как старик и девушка вышли, он – молчаливый, она – по-дочернему нежная.

Комната осталась пустой, окно – открытым ввиду прекрасной погоды.

Шарль с внезапной горячностью поднес бинокль к глазам и подкрутил колесико фокусировки.

– Фиески, – сказал он. – И его любовница, Нина Лассав.

Теперь уже и остальные вооружились биноклями, так как все было предусмотрено.

На противоположной стороне улицы, в окне третьего этажа красного дома, под приподнятыми жалюзи, худой, если не сказать – костлявый, мужчина пылко разговаривал с юной девушкой, скромно одетой в выцветшее платье. Свои слова Фиески сопровождал оживленной жестикуляцией, как это свойственно итальянцам; его черные глаза сверкали на землистого цвета лице с короткими бакенбардами. Окно, в котором они вырисовывались, не было снабжено подоконником. Они разглядывали оживленный бульвар, опершись о раму.

Шарль добровольно вызвался быть гидом в этом живом музее Гревен[96]:

– Фиески снял эту небольшую квартирку в марте, назвавшись мсье Жераром, механиком. Дом показался ему вполне подходящим для задуманного преступления. Выбирал он его не один, но со своим сообщником, Море́, который вернется туда лишь накануне покушения – чтобы зарядить двадцать четыре ружейных ствола адской машины. Нина Лассав со своим любовником не живет; она работает в больнице Сальпетриер. Взгляните на нее: она – кривая, ее левый глаз закрыт, на руке у нее отсутствуют три пальца; это бедное создание в детстве много болело.

– И однако же, – заметила Коломба, – ей не откажешь в неком очаровании: свежее лицо, красивые волосы, округлые формы и гибкий стан…

– Гризетка, несчастная бедняжка, которая после покушения Фиески едва не покончила с собой…

– Какое чудо и какой ужас! – пробормотала Коломба. – Видеть на плечах этого типа голову, которая падет, отрубленная ножом гильотины!

– Камера! – сказал Бертран. – Мы про нее совсем забыли. Сейчас, однако же, самое время ею воспользоваться. Снять на пленку эту печально известную пару!

Он опустил бинокль чуть ниже.

– Внимание! – воскликнул он вдруг. – Пока мы смотрели на Фиески, в кабинет Сезара кто-то вошел. Точно: там какой-то мужчина!

Все оставили Фиески и Нину ради вновь прибывшего.

Шарль запустил кинематографический аппарат.

Тот, кто возник в поле зрения, оставив приоткрытой позади себя дверь прихожей, приблизился к камину, словно обычный воришка. В левой руке он держал ключ, с помощью которого, вероятно, и пробрался в квартиру. Одет без особой роскоши: темный фрак, высокий белый воротничок перехвачен черным шейным платком; на голове цилиндр с округлым верхом; во всех движениях проглядывает явная поспешность. Но кто это был? Судя по всему, некий тайный визитер, проникший к Сезару для совершения чего-то недозволенного. В этом уже не оставалось сомнений. Его подозрительные повадки; та неуверенность, с какой он ступал по ковру в своих башмаках, под подошвами которых штрипки оттягивали края штанин; осторожная поступь, вызванная, очевидно, его нежеланием быть услышанным соседями; то, как он втягивал голову в плечи, – все это свидетельствовало о вторжении, заговоре, преступном деянии, предварительном ожидании за каким-нибудь деревом бульвара того момента, когда Сезар и Анриетта выйдут из дому.

Был ли это Фабиус? Нет, этот мужчина – лица которого они не видели ни сейчас, ни при его входе, так как упустили этот миг, – несомненно, был гораздо моложе Фабиуса Ортофьери. Он положил руку на бюст Наполеона, чуть приподнял его с одной из сторон. Было плохо видно, что именно он делает, – движение вышло быстрым. Затем он развернулся и начал удаляться тем же путем, каким и вошел.

Вот тогда-то они и смогли разглядеть его как следует.

– Ну и ну! – воскликнул Люк де Сертей. – Этот парень из прошлого похож на вас самым поразительным образом! Вы, случаем, не жили в 1835 году?

Обращался он к Бертрану Валуа.

Ошеломленный, тот не нашелся что ответить – лишь смертельно побледнел. Шарль и Коломба, затаив дыхание, пытались понять…

Таинственный незнакомец был двойником Бертрана: тот же возраст, то же умное лицо, тот же редчайший и неподражаемый нос, те же медного цвета волосы. Будь он веселым и занятным, вместо того чтобы выказывать столь загадочную озабоченность, можно было бы действительно поверить: там, на пластине люминита, – переодетый Бертран Валуа, играющий некую роль! Этот человек походил на него, словно брат – или же какой-нибудь предок.

Коломба схватила жениха за руку и сильно ее сжала.

Продолжая работать, монотонно урчала камера.

Люк взирал на молодого драматурга с иронией. А трое его спутников – вдруг как-то съежившиеся, с тревогой во взгляде – молчали, потому что мужчина из 1835 года, тот, который украдкой проник к Сезару домой в отсутствие последнего всего за месяц до убийства старого корсара, теперь повернулся к ним правым боком, а с этого бока он держал под мышкой длинную, заканчивающуюся серебряным набалдашником бамбуковую трость, похожую на ту, которую Бертран Валуа унаследовал от своих неизвестных предков, причем похожую настолько, что сомневаться не приходилось: речь шла об одной и той же трости.

Глава 13

Человек с тростью

– Да уж, занятное совпадение! – сказал Бертран Валуа для Люка де Сертея.

Последний, разумеется, заметил глубокое потрясение драматурга, его невесты и будущего шурина. Но, абсолютно ничего не зная ни о происхождении Бертрана Валуа, ни об истории с тростью и перстнем, он отнес их волнение на счет неприятного удивления, вызванного исключительно сходством Бертрана с незнакомцем. Теперь они над этим смеялись и, по мнению Люка, были правы. «Разве не естественно, что на протяжении веков многие люди бывают похожи друг на друга? Похожи даже более, чем Бертран походил на человека из 1835 года? И не уверены ли все мы, что имели нескольких двойников, если вести отсчет от первых дней человечества?»

Так думал Люк де Сертей.

Конечно, он не рассуждал бы так, если бы знал, что трость – та трость, которую он только что видел под мышкой у загадочного мужчины, – придавала сходству Бертрана Валуа с этим человеком совершенно определенное и драматическое значение.

К тому же у Люка имелись и более личные заботы, и если он и смеялся за компанию с другими, то отнюдь не потому, что ему было весело. Как и трое его спутников, но по другой – известной им – причине Люк изображал любезное равнодушие.

Да и мог ли он не встревожиться, пусть и самую малость? Появление человека с тростью привносило в дело убийства Сезара неожиданный элемент, и пока что он не видел никакой связи между этим элементом и Фабиусом Ортофьери. Более того, все это скорее даже говорило в пользу невиновности Фабиуса. Вполне возможно, Сезара убил именно человек с тростью. А вот это-то Люка де Сертея как раз и не устраивало. Для него, для успеха его дела нужно было, чтобы прапрапрадеда Шарля убил прапрапрадед Риты. Видеть, как уменьшаются, пусть и незримо, его шансы, – то было разочарование, вынуждавшее его скрывать свою задумчивость за фальшивой улыбкой.

Дверь кабинета осторожно закрылась. Незнакомец исчез.

Их взору вновь предстало пустое жилище Сезара, тишину которого, как легко можно было себе представить, нарушали лишь негромкие крики птиц в вольере да легкий шум прокатывавшихся по мостовой экипажей. Фиески и Нина уже отошли от окна, теперь от солнца его защищали опущенные жалюзи, которым вскоре предстояло стать историческими.

Шарль Кристиани остановил камеру, и та перестала урчать. Во времени настоящем установилась тишина еще более полная, нежели в прошлом.

Прошли полчаса, всем показавшиеся вечностью. Каждый прокручивал в голове мучительные мысли. Присутствие Люка вновь стало столь же неприятным, как в начале; для Шарля оно продолжало оставаться совершенно невыносимым. Сам Люк думал о чем-то своем; о чем думали Бертран и Коломба, догадаться несложно.

Мнение мадам Кристиани было им хорошо известно: никогда при ее жизни родственник убийцы Сезара не войдет в семью Кристиани. И вот по некой невероятной прихоти судьбы над Бертраном Валуа нависла угроза стать потомком этого самого убийцы! Так как тут уже сомнений быть не могло: человек с тростью – его предок; люминит нашел этого предка. Как его звали – это, возможно, узнать будет совсем не просто; быть может, люминит и вовсе ничего на сей счет не скажет. Одно несомненно: вскоре проклятая субстанция откроет им, действительно ли Сезара убил человек с тростью. И откроет она это в присутствии мадам Кристиани, которая не преминет – с ее-то проницательным взглядом и прозорливостью – опознать предка своего предполагаемого зятя. Если произойдет подобная катастрофа, о женитьбе Бертрану придется забыть.

Поэтому, как только Люк де Сертей ретировался, устав созерцать пустую комнату и в конечном счете заметив, какую неловкость вызывает у других его пребывание в студии, жених и невеста, чувствуя, что таковыми им, возможно, осталось пробыть лишь месяц, окончательно пали духом.

– Всего-то из-за одной плитки вот-вот рухнет вся крыша! – простонал Бертран.

– Это ужасно! Ужасно! – повторяла Коломба.

– Ох уж эти предки! – сказал Шарль. – Теперь понимаешь, что я имел в виду, старина?

Коломба уже плакала.

– Ну, будет тебе, будет! – произнес ее брат. – Не расстраивайся раньше времени. Не все еще потеряно, далеко не все! Более того, ничего и не доказано даже… Загадочное появление этого типа…

– Моего предка! – поправил его Бертран с ироничной улыбкой и трепетанием этого несравненного носа, выдавшего его в не меньшей степени, чем трость с серебряным набалдашником.

– Хорошо – твоего предка, – согласился Шарль. – Так вот, повторюсь: его загадочное появление не дает нам ничего определенного.

И так как разнервничавшаяся сестра продолжала заливаться слезами, он сказал ей мягко:

– Коломба, дорогая, успокойся. Можешь даже не сомневаться: убийца – Фабиус.

– Но я не хочу и того, чтобы им оказался Фабиус! – воскликнула Коломба и заплакала навзрыд, словно маленькая девочка. – Я хочу, чтобы ты женился на той, которую любишь, чтобы ты тоже был счастлив! Ах, Шарль, Шарль! Как я тебя теперь понимаю! В тысячу раз лучше, чем прежде! Хотя и тогда, как ты знаешь, я тоже тебя понимала…

Она уже икала, бедняжка. Шарль нежно ее обнял.

– По-видимому, одну из свадеб не суждено будет сыграть, – заметил Бертран. – Судя по всему, убийца – либо Фабиус, либо мой анонимный предок; иначе и быть не может.

– Увы! – пробормотала Коломба. Голова и плечи ее тряслись, руки дрожали. – У этого человека есть ключ от квартиры Сезара; он может входить к нему, когда ему заблагорассудится.

– Может, хватит уже предположений? – взмолился Бертран. – Терпение, вера, спокойствие – вот что нам нужно! Как знать, вдруг самые лучшие сюрпризы еще впереди? Как знать, милая моя Коломба, вдруг Сезара и вовсе никто не убивал?

– Вы просто хотите развлечь меня, чтобы я не плакала! «Никто»… Скажете тоже!

– Иногда происходят и столь странные несчастные случаи!

И Бертран перевел взгляд на пластину люминита, обводя глазами все то, что содержалось в давно канувшем в Лету кабинете: мебель, теперь рассредоточенную по разным местам, выброшенные за ненадобностью или отданные в чужие руки предметы. Пластина по-прежнему ретранслировала тишину пустых комнат, движение прохожих по улице, порхающие тени гостиной, где вдруг стали различимы и прыгающие тени, вероятно, ссорившихся обезьянок.

– А возможность самоубийства никто не допускал? – резко переменил тему Бертран, продолжая разглядывать пластину.

– Такая гипотеза рассматривалась адвокатом Фабиуса. Но она не имела никакой основы – ни моральной, ни материальной. У Сезара не было ни единой причины убивать себя…

– Как знать!

– Но что тогда могло статься с орудием убийства, с пистолетом – ведь причиной смерти была угодившая в грудь пуля?

– Открытое окно, деревья… Выброшенный в окно предмет могла задержать какая-нибудь ветка.

– Если помнишь, пуля поразила его, когда он стоял лицом к двери… К двери прихожей или же к двери гостиной… Как видишь, они располагаются рядом, в углу.

Коломба, вытерев слезы, тяжело вздохнула.

– Тебе уже лучше? – спросил Шарль.

– Да, – прошептала она с милой улыбкой.

– Ничего другого я и не желал! – признал Бертран.

– Какой вы славный и как я вас люблю, Бертран! – сказала девушка.

Не выпуская руки брата, она прислонилась щекой к груди жениха, когда тот вдруг предупредил:

– Внимание! Вернулись Сезар и его воспитанница!

Это объявление вынудило их снова подойти к пластине. Возобновив наблюдение, они постарались расположиться так, чтобы не оказаться между ней и «фотографическими» устройствами, к которым относилась не только камера, но и другая пластина люминита, вполне сравнимая с настоящей и перманентной камерой.

Надолго в кабинете опекуна Анриетта Делиль не задержалась. Она несла небольшие пакеты, наводившие на мысль о том, что она и Сезар ходили за покупками. Последний с рассеянным видом протянул ей причудливой формы соломенную шляпу и зеленый зонтик, который держал в руке, и девушка, аккуратно поставив зонтик в угол и повесив шляпу на крючок, закрепленный на двери, вышла из гостиной, чтобы вернуться к своим обязанностям домработницы.

Как только она исчезла, лицо Сезара, по-прежнему остававшееся хмурым и мрачным, оживилось от сильного возбуждения, которое он, несомненно, сдерживал в присутствии Анриетты. Было видно, как он замер в углу комнаты, рядом с дверьми, и прислушался, чтобы удостовериться в том, что его воспитанница действительно удалилась. Затем, заперев обе двери на ключ, он быстро направился к пластине люминита, висевшей тогда, как мы помним, над бюро с круглой крышкой. Именно пластина, вне всякого сомнения, являлась его целью: стремительно пересекая комнату, он не сводил с нее глаз.

Коломба, не совладав с нервами, отпрянула назад: и правда, могло показаться, что Сезар смотрит на них, а не на пластину, что именно к ним он приближается столь решительным шагом с ожесточенным лицом и горящим взглядом. Иллюзия была впечатляющей: старик будто в самом деле вышел из рамки и теперь находился среди своих прапраправнуков. Они уже и забыли, что он всего лишь изображение, передаваемое вечным светом, изображение давным-давно истлевшего тела, образ, подобный образу звезд, которые уже не существуют на протяжении многих столетий и изображение которых свет тем не менее до нас доносит, так как свету требуется еще больше столетий, чтобы достичь нашей планеты.

Сезар снял пластину со стены, вооружился кинжалом. В точности повторились те оптические эффекты, которые мы описывали чуть выше. Его пальцы, их тень, двигались по краю люминита, который он пролистывал.

Спустя десять минут пластина снова заняла на стене свой тайный наблюдательный пост, а Сезар решительно шагал к камину, обходя круглый стол. Он и сам уже – это было понятно – ретроспективно ознакомился со всей той сценой, в которой участвовал человек с тростью, и знал, что этот тип делал в кабинете в его отсутствие.

Теперь уже и он, в свою очередь, приподнял бюст Наполеона, вытащил из-под него сложенный вчетверо лист бумаги, поспешно нацепил свои роговые очки и подошел к окну, чтобы лучше видеть.

Там с дрожащими руками, взволнованным лицом и нахмуренными кустистыми бровями он прочел записку.

Шарль уже успел снова включить кинематографический аппарат. Схватив небольшую подзорную трубу, он попытался прочесть текст записки, однако же не преуспел в этом: Сезар держал лист лицом к себе, а на обратной стороне ничего написано не было.

Читая, старик разъярялся все больше и больше. Он гневно скомкал послание, скатал его в шарик, который сунул в карман, и принялся расхаживать вокруг стола, словно хищный зверь в своей клетке. Проходя мимо дверей, он отпер их, снова открыл дверь гостиной, которая никогда не закрывалась, и продолжил свой яростный обход.

– Что все это значит? – спросил Бертран.

– Человек с тростью действует либо от своего лица, либо от лица кого-то другого, – предположил Шарль. – Быть может, он чей-то посланник. А в таком случае напрашивается вывод, что он служит Фабиусу Ортофьери.

Бертран вытащил часы и встал со стула.

– Прошу тебя, – взмолился Шарль, – не уходи сейчас. Побудь еще немного.

– Да, останьтесь! – добавила взволнованным голосом Коломба. Бертран снова сел, не произнеся ни слова. Его ждали в варьете для репетиции. Но Коломба! Чего бы он только не пропустил ради любви Коломбы! Особенно теперь!

Так или иначе, он правильно сделал, что остался: как и предчувствовал Шарль, дальнейшие события стоили того, чтобы их увидеть.

Сезар неистово расхаживает по комнате. Вдруг он останавливается, над чем-то задумавшись. Ему определенно приходит в голову какая-то мысль; он явно что-то замышляет. Вот он кивает, соглашаясь с самим собой. Решение принято. К счастью, будучи южанином, он не скупится на жесты, и его мимика экспрессивна. Как бы мало она ни передавала его мысли, будь он северянином, в подобных обстоятельствах она бы не передала и этого.

Он берет зонтик и шляпу и прячет их в стол, для чего ему приходится опустить круглую, розового дерева откидную крышку бюро. Затем он резко открывает дверь прихожей, выходит, громко топая по паркету, хлопает дверью, но почти тут же возвращается – осторожно, на цыпочках – и аккуратно, без малейшего шума затворяет за собой дверь.

Очевидно, он только что разыграл уход, и можно поспорить, что и в прихожей он для этой же цели не преминул громко хлопнуть входной дверью.

Он быстро подходит к одной из занавесок окна и прячется за покрытой букетами синих и зеленых цветов материей. Теперь он невидим.

Долго ждать ему не приходится.

Тень пробегает по стене гостиной, что-то мелькает в зеркале, и на пороге появляется красавица Анриетта: чуть наклонившись, она кладет руку на наличник и обводит помещение беспокойным, вопрошающим взглядом.

На что он устремлен этот взгляд?

На вешалку. Соломенной шляпы на ней больше нет.

В тот угол, где стоял зонтик. Угол пуст.

Легкая и подвижная, Анриетта устремляется к бюсту Наполеона, приподнимает его… еще чуть-чуть, ищет что-то, чего не находит, нервничает, досадует, тщетно передвигает окружающие бюст предметы…

Ах! Можно поклясться, что она издает возглас изумления!

Прямо перед ней – Сезар, вышедший из-за занавески. Совершенно бледный, грозный, властный, он держит в руке скомканную записку, по которой яростно стучит другой рукой. Он что-то говорит. Но что именно?

А говорит он то, что уже сказали факты, и его мимика это лишь подтверждает.

«Ага, красавица! Пришла достать из-под бюста записку, которую там оставили для тебя в наше отсутствие? Так вот, я ее нашел! Вот она, твоя записка! Хорошенькое дельце!.. Стало быть, мадемуазель позволяет себе поддерживать отношения с господином, который проникает в мое жилище без моего ведома! И ты готова это сносить – чтобы какой-то мужчина проскальзывал при твоем потворстве под мою крышу и прятал в условленном между вами месте некое послание?»

Судя по жестам и физиономии Сезара, старый корсар сказал даже нечто большее. Знал ли он человека с тростью? Запрещал ли уже Анриетте видеться и переписываться с ним? Говорил ли о ключе и упрекал ли свою воспитанницу в том, что она обзавелась столь нежелательным ухажером? И вообще, рассматривал ли автора записки как «ухажера»? А если да, то перечислял ли все те меры, которые собирался принять, чтобы удерживать его на расстоянии? Касательно этих различных вопросов можно было строить разве что догадки.

Но ярость Сезара не ослабевала. Он негодовал. Он метал громы и молнии…

– Он страдает, – промолвил Бертран.

– Похоже на то, – согласился Шарль.

Старый корсар расправил широкие плечи и словно врос в пол своими короткими ногами, он снова обретал бодрость и горячность молодости. И несчастная Анриетта – съежившаяся, сгорбившаяся, облокотившаяся на камин в отчаянной позе – сносила грозу, даже не пытаясь оправдаться. Время от времени она приподнимала голову, протягивала руку в умоляющем жесте; но вид разъяренного опекуна лишал ее мужества, и, обессиленная, она вновь припадала к камину.

– Бедняжка! – пробормотала славная Коломба. – О боже! Что он собирается сделать? Как бы я хотела, чтобы все это закончилось!

Сезар рассвирепел настолько, что схватил свою воспитанницу за запястья и теперь тряс ее изо всех сил, бросая ей в лицо незнамо какие оскорбления. Она опустилась на колени, покорная, не оказывающая никакого сопротивления грубым толчкам, сотрясавшим ее столь хрупкое и грациозное юное тело.

Наконец вспыльчивый старик оттолкнул ее от себя в последнем приступе гнева. И пока она вставала на ноги, не осмеливающаяся поднять глаза, но не плачущая и ни в чем не раскаивающаяся, он заговорил с ней как господин, приказывающий исполнить его распоряжения.

Она не без труда распрямилась, словно божественная легкость ее восемнадцати лет вдруг ее покинула. Задумчивая, опечаленная, она стояла напротив опекуна, который теперь взирал на нее с мрачным видом, но молча. Лицо Анриетты заливал солнечный свет. Ее безжизненные глаза смотрели в никуда, изящные пальчики машинально собирали в складки ткань небольшого передника.

Сезар, внешне уже спокойный, с хмурым, но не таким возбужденным лицом, снова заговорил другим тоном, о чем свидетельствовали его преисполненные сдержанной укоризны пожатия плечами. Дав выход избытку своего гнева, теперь он перешел к упрекам, к коим примешивались определенные чувства. Судя по всему, он читал нотацию, взывая к здравомыслию и мягкосердечию девушки. Наконец, подойдя к ней вплотную, он взял ее за руки чуть ниже плеч, посреди пышных рукавов, и отечески заглянул в эти красивые отсутствующие глаза, смотревшие в какую-то только им одним известную точку. И с серьезным лицом, по которому снова и снова пробегали отблески беспокойства, он медленно проговорил какую-то фразу – должно быть, некий вопрос. Анриетта и бровью не повела. В ней виделись лишь грусть и кротость, решимость и твердость. В ответ она несколько раз покачала головой – неспешно, справа налево. Ее решение осталось неизменным.

Обескураженный, Сезар выпустил ее руки из своих, отступил на пару шагов и очень холодно, но спокойно, с сожалением и твердостью произнес несколько слов. Его поведение означало: «Раз уж все обстоит так…» Напряженная в своей отважной печали, девушка выслушала его и с удрученной улыбкой сказала «да» так, будто не отвечала покорно на приказ, но склоняла голову перед ударом судьбы. Она удалилась лишь после того, как Сезар разочарованно взмахнул рукой, отпуская ее.

Оставшись один, Сезар подошел к окну, прислонился лбом к стеклу и несколько долгих минут стоял так, держа руки за спиной, не двигаясь и о чем-то размышляя. Затем он резко развернулся, вскинул голову, потряс ею, потер виски, зажмуривая и снова открывая глаза, будто ситуация, в которой он внезапно оказался, душила его. «Да ну! – казалось, думал он. – Быть такого не может! И это все – я? Нужно взять себя в руки, черт побери!»

И, рухнув в кресло, он закрыл лицо дрожащими руками.

Вечерело.

Чтобы не сердить мадам Кристиани, Шарль не решился отсрочивать ужин, в котором принял участие и Бертран Валуа.

Когда они вернулись в студию, в которой давно уже угасли последние отблески октябрьского дня, пластина люминита все еще слабо светилась.

Чудесный вечер 30 июня 1835 года, один из самых долгих в году, наполнял умирающим светом кабинет Сезара Кристиани. В доме напротив желтоватыми огоньками светились несколько окон. Уличный фонарь проливал свой тусклый свет на мостовую и тротуары бульвара. По крышам и трубам скользили последние красноватые лучи сумерек. Погруженный в думы старик Сезар по-прежнему сидел в глубоком кресле.

* * *

– Что нового? – спросил Бертран Валуа, даже не пытаясь скрыть свое беспокойство и тот живой интерес, который теперь вызывали у него разоблачения люминита.

С момента вспышки гнева и отчаяния Сезара прошло чуть менее суток. Шарль находился в своей студии.

– Твой предок, – отвечал он, – то есть этот молодой человек, у которого твой нос и твоя трость, «забрал кое-что» этим утром, если можно так выразиться.

– Так он приходил снова?

– Да. И мне кажется, его вызвал сам Сезар. Полагаю, вчера в конце этой столь патетической сцены Анриетте было велено пригласить ее возлюбленного явиться для объяснений с Сезаром. И он тотчас же откликнулся на это настоятельное требование.

– Как все прошло?

– Ты сам все увидишь на кинематографическом экране, когда пленка будет обработана. Я «снял» встречу, которая вышла бурной. Или, если хочешь, мы можем сейчас же пролистать вторую пластину люминита, которая также все зафиксировала.

– Вот еще! Сначала расскажи сам. Не будем ничего усложнять. Но прежде всего: после этой встречи у тебя не сложилось впечатления, что обстоятельств, свидетельствующих о виновности моего предка, стало еще больше?

– Этот предполагаемый предок, быть может, вовсе и не прямой. Возможно, у человека с тростью есть сестра, очень на него похожая, и если ты ведешь род от нее… все будет в порядке!

– Я себе это уже говорил. И пока никакое другое доказательство не подтвердит моих опасений, надежда, пусть и слабая, у меня остается. Я также сказал себе, что твоя мать может и не заметить этого проклятого сходства.

– Это вряд ли, – проговорил Шарль.

– Но, – возразил Бертран, – даже если предположить, что Сезар был действительно убит человеком с тростью, а мадам Кристиани неизбежно почтит своим присутствием «ретровидение» данного преступления, – что, если у убийцы в тот день вдруг не окажется при себе трости?

– И что?

– А то, что твоей матери тогда будет неведома одна из основных причин, по которой мы полагаем, что этот человек – мой предок! Так как – будем искренни, не стоит лелеять тщетные надежды – мы ведь оба знаем: есть лишь один шанс из ста, что я не являюсь прямым потомком человека с тростью!

Шарль помрачнел.

– Хорошо, – сказал он. – Предположим, что у моей матери не будет полной уверенности. Предположим даже, что она и вовсе ничего не заподозрит, что, впрочем, маловероятно. Что дальше?

– Дальше, черт возьми, мы спасены! Мало того что ты женишься на Рите Ортофьери, так как ее прапрапрадед окажется невиновным, так еще и Коломбе ничто не помешает стать моей женой, так как твоя мать не узнает – в нашей гипотезе, – что убийцей был мой предок!

Молчание Шарля и его строгий взгляд немного охладили пыл Бертрана, тут же ему напомнив, что мадам Кристиани – не единственный член семьи, который ставит превыше всего фанатичную верность традициям и злопамятность.

– Ну да, – пробормотал Бертран, – есть ведь еще и ты…

После этих его слов в студии повисла тягостная тишина.

Затем Бертран протянул руку:

– Прошу меня извинить.

Он даже не стал приводить доводы или умолять в надежде воздействовать на Шарля и убедить его изменить точку зрения. Он прекрасно знал, что подобные суждения непоколебимы, и пусть они кажутся странными тем, кто их не разделяет, тем же, кто наследует их из поколения в поколение, они, напротив, видятся основами долга и морали.

– Покончим на этом с гипотезами, – сказал Шарль. – Все эти «если» ни к чему нас не приведут. Давай лучше будем исходить из предположений, основанных на вероятности; они не столь бесполезные. Ты спрашивал, не добавила ли встреча, состоявшаяся между Сезаром и человеком с тростью, улик против последнего. Отвечаю честно: да, добавила.

– Вот как! – пробормотал Бертран, и лицо его на миг исказила судорога.

– Настенные часы в кабинете показывали девять утра, – сказал Шарль. – Девять утра, 1 июля 1835 года. До убийства осталось двадцать восемь дней. Так или иначе, именно в этот день, незадолго до преступления, Сезар и наш незнакомец встретились лицом к лицу, и между ними состоялся весьма резкий разговор. Впрочем, слово «разговор» здесь едва ли уместно: Сезар почти не давал гостю отвечать на свои апострофы. Как и сейчас, он сидел и писал что-то на выдвижной доске бюро.

Бертран смотрел на пластину, от которой невозможно было оторвать глаз: то, что она демонстрировала, требовало полнейшего внимания.

– Дверь прихожей открылась, – продолжал Шарль. – Анриетта Делиль ввела в комнату молодого человека и тотчас же удалилась. На нее было больно смотреть: ее бледность, осунувшиеся черты, несчастное выражение тронули бы и самое черствое сердце. Но Сезар на нее даже не взглянул. Возможно, он опасался, что один лишь вид ее печали вынудит его смягчиться… Он крутанулся в кресле и с пренебрежением посмотрел на вновь прибывшего, который держался перед ним прямо, хотя и на почтительном расстоянии, – шляпа в руках, трость под мышкой. Разумеется, он тоже не отличался румяностью: кровь уже отлила от лица, нос недовольно морщился…

– Ну, уж на это-то способен и наш тоже! – заметил Бертран Валуа с лукавой гримасой.

– Тем не менее он улыбался, – продолжал Шарль, стараясь сохранять хладнокровие. – Сезар разглядывал его несколько секунд, которые этому человеку, должно быть, показались целой вечностью. Затем между ними произошла следующая сцена: сперва старик, белый как снег, сидел, бранясь и ругаясь, потом с налитым кровью лицом вцепился в подлокотник кресла и край стола, продолжая бесноваться, вскочил, чтобы прикрыть окно и приглушить тем самым взрывы своего голоса, в то время как молодой человек стоял перед ним, непреклонный и непоколебимый, дожидаясь, когда уляжется буря, – сначала сохраняя спокойствие, затем – когда старик подошел к нему, сунув руки в карманы и втянув голову в плечи, и начал отчитывать незнамо за что, будто какого-то слугу, – уже поигрывая тростью. Очевидно, Сезар требовал у него ключ, при помощи которого накануне он пробрался в его квартиру. Это я понял по тому, как развивались события: незнакомец вытащил этот ключ из кармана и протянул ужасному старику, который грубо схватил ключ и указал на дверь. Сей многозначительный жест, однако, не произвел того эффекта, на который он рассчитывал. Незнакомец даже не пошевелился. Сезар приблизился к нему с угрожающим видом. Человек с тростью, не теряя самообладания, миролюбиво поднял руку и сумел наконец вставить несколько слов – при этом он казался преисполненным кротости, достоинства и одновременно немалой энергии. Его небольшая речь, похоже, заставила Сезара задуматься. Ничего не ответив, он какое-то время простоял в позе человека, который изучает проблему, рассматривает со всех сторон предложение… Наконец он решился, открыл дверь и что-то прокричал. Явилась Анриетта. В этот момент нетрудно было понять, какая любовь связывает девушку с ее симпатичным сообщником. Я понял это по их взглядам… Дальше произошла драматичная сцена. Думаю, не ошибусь, если скажу, что Сезар позвал Анриетту – по просьбе незнакомца – для того, чтобы услышать, что она покидает его дом. До этого момента я не понимал, что молодой человек никоим образом не собирался отказываться от своей возлюбленной. Как мне кажется, он подчинялся воле опекуна, лишь пока воспитанница пребывала в его власти. И действительно, как только Анриетта оказалась рядом с ним, случилось нечто такое, чего Сезар, несомненно, уж никак не ожидал и что удивит и тебя тоже, Бертран, правда не самым приятным образом…

– Меня?

– Да, тебя. Я долго думал, рассказывать ли тебе все, от начала и до конца. Но не расскажи я сейчас, завтра ты бы и сам догадался, увидев…

– Ах! – воскликнул Бертран. – Не томи, говори уж!

– Ты бы и сам догадался, увидев на пальце Анриетты тот покрытый черной эмалью перстень, который носит Коломба со дня вашей помолвки!

– Мой перстень!

– Да, твой перстень, старина, еще одно доказательство того, чего ты так опасался!

– Но еще несколько минут назад ты и сам, похоже, сомневался…

– Я позволил себе ввести тебя в заблуждение…

– О! Но теперь, – сказал Бертран, не задерживаясь на упреках, – но теперь мне во что бы то ни стало нужно, чтобы этот человек с тростью не был замешан в убийстве! Этот человек – мой предок, теперь в этом уже нет сомнений! Если Сезара убил именно он…

– Доказательств у нас нет, – заметил Шарль. – Но пока все указывает на человека с тростью.

– Ах да, так и есть, ты уже говорил: изобличающих его обстоятельств стало еще больше. Но что же случилось?

– А вот что. Как я уже сказал, Анриетта вошла в кабинет Сезара. Незнакомец тут же взял ее за руку и прямо на глазах у старика, которого такая дерзость, должно быть, привела в замешательство, заговорил с ней нежно и торжественно. Перстень находился в его жилетном кармане; он извлек его и надел на палец девушки, одновременно и счастливой, и испуганной, и находящейся уже на грани обморока!

– А что Сезар?

– Сезар, к несчастью, не сдержался. Повторюсь: он, разумеется, не ожидал этой страстной помолвки, произошедшей вопреки его воле прямо у него под носом. Он снова разъярился. Ужасная была сцена! Среди прочих диких орудий фигурировала даже какая-то дубина: вот та – видишь? Сезар потом снова повесил ее на стену. Он схватил эту дубину и принялся размахивать ею над головой молодого человека, осыпая его любезностями, которых я не слышал, о чем даже жалею. Так, угрожая палкой, он и выставил его за дверь.

– Хотелось бы мне верить, что молодому человеку не изменило чувство собственного достоинства!

– Не изменило, – сам того не желая, улыбнулся Шарль. – Он удалился очень достойно, пятясь и все так же держа трость под мышкой, словно старик Сезар уже тогда был лишь бесплотным изображением. Он адресовал Анриетте взгляд, преисполненный нежности. А она, полумертвая, смотрела, как он уходит, подталкиваемый этим клоуном, и, поднеся ко рту руку с черным перстнем, посылала ему долгий воздушный поцелуй.

– Да это же – чистый Бомарше![97] В пантомиме.

– Увы! Это жизнь. И страдания сразу для трех человек. Точнее – страдания, оставшиеся в далеком прошлом.

– А теперь пришел наш черед страдать. Из-за них. Едва ли кто-то подозревал, что из всего этого выйдет целая драма.

– Да, едва ли. Но так уж устроена История. Мы ее не знаем даже наполовину.

– Подведем итог, – сказал Бертран. – Менее чем за месяц до своей гибели Сезар обзавелся смертельным врагом. И этим врагом был мой предок.

Шарль снисходительно возразил:

– Но у него больше нет ключа…

– Для столь сообразительного молодого человека – это мелочь.

– Столь сообразительного? Что ты под этим подразумеваешь?

– Мне представляется, что весьма разумно с его стороны спрятать записку под бюстом Наполеона, прямо в кабинете Сезара. Он мог сунуть ее в тысячу других мест, гораздо более доступных для девушки: в ее комнате, к примеру. На первый взгляд это кажется проще и рациональнее. Но, порывшись там как следует, старый корсар мог обнаружить их секрет. Тогда как вряд ли бы ему взбрело когда-либо в голову искать что-нибудь запретное в собственном кабинете, не просвети его тайно на сей счет люминит.

– А не могла, случаем, эта идея исходить не от человека с тростью, но от Анриетты?

– Да хоть бы и так! – воскликнул Бертран, шмыгнув лукавым носом. – Мне все равно…

– Потому что…

– Потому что Анриетта – моя прабабка, черт возьми! Нет ни малейшего сомнения в том, что она вышла замуж за человека с тростью… с перстнем!

– И стала графиней или маркизой! – рассмеялся Шарль.

– Разумеется! – сказал Бертран. – Человек с тростью – аристократ, это же видно. Я тебе всегда говорил! А человек благородный никого не убивает!

– Да услышит тебя Господь Бог, дорогой мой Бертран! Желаю этого от всего сердца!

Так кто же все-таки был убийцей? Человек с тростью?

Или же Фабиус Ортофьери?

Подтолкнет ли люминит Историю ко лжи?

А может, убийца – кто-то другой? Или, как уже намекали, Сезара и вовсе никто не убивал?

Глава 14

Великий день необычайного зрелища

Мы не станем здесь вдаваться в подробности тех шестнадцати дней, что предшествовали волнующему и трагическому «ретровидению» 28 июля 1835 года, то есть – в действительности – периода, который растянулся с 30 октября по 15 ноября года 1929-го.

Шарль и его друзья пережили тогда на улице Турнон две с небольшим напряженные недели, фазу приготовлений и постоянного наблюдения, которая в силу обстоятельств представляла для них исключительный интерес. Каждая минута приносила что-то увлекательное: благодаря чудесным свойствам люминита прошлое оживало, перед ними изо дня в день разыгрывались сцены из жизни и вскоре просмотр должен был пролить свет на многие тайны, что сулило в будущем радости или печали.

Но за все это время наблюдение за знаменитой пластиной дало повод лишь к общим констатациям, которые не внесли никакого существенного изменения в то, что было и так уже известно как в отношении самого Сезара Кристиани, так и касательно Жозефа Фиески, его соседа.

Кабинет Сезара в этот предшествующий его смерти период ни разу не стал театром какой-либо примечательной сцены. Жизнь старого корсара и его воспитанницы текла монотонно и безрадостно; из увиденного можно было сделать лишь тот вывод, что, судя по всему, Анриетта, как правило, выходила из дома не одна, но в сопровождении опекуна. Принятые Сезаром Кристиани визитеры не вызвали ни единой ремарки. Среди посетителей Шарль, как ему показалось, узнал родителей своего прадеда, Наполеона, которому к тому времени исполнился уже двадцать один год; Люсиль Лебуляр и ее мужа, дочь и зятя; их сына, Ансельма Лебуляра, двадцатилетнего юношу, которому предстояло стать отцом кузины Друэ. Их манеры отличались сердечностью и почтительностью; то были серьезные люди, которые выказывали глубокое уважение Сезару и были приветливы и учтивы с Анриеттой.

Фабиуса Ортофьери люминит не показал ни разу.

Что до человека с тростью, то он исчез.

Вот и все, что относится к Сезару Кристиани. Его последние дни выдались невыразительными, серыми, размеренными, разве что опечаленными размолвкой с Анриеттой Делиль.

В отношении Фиески наблюдение также принесло лишь второстепенные результаты – весьма ценные, конечно же, для Истории, однако же не способные изменить хронику покушения или же пролить хоть немного света на загадку убийства Сезара. Появления Фиески у окна или курящим трубку на пороге дома в компании консьержа Пьера, возникновения все в том же окне Нины Лассав, их ежедневные уходы и приходы – все это не представляло большого интереса. Куда более волнующим было наблюдать за тем, как оживают страницы прошлого: видеть, к примеру, как накануне преступления по бульвару проезжает верхом жестянщик Буаро, чтобы Фиески мог надлежащим образом направить двадцать четыре ствола своего дьявольского орудия, различимого за жалюзи разве что при помощи бинокля; как движется в тени силуэт этого человека, уже гордящегося тем, что ему предстоит стать убийцей короля; как в сумерках, зарядив адскую машину порохом, пулями и картечью, выходит из красного дома и садится в кабриолет кряжистый старик Море.

Все это подметил отнюдь не Шарль. Во избежание досадных последствий раздвоения внимания он определил себе, Бертрану и Коломбе отдельную задачу – отслеживать исключительно дело Сезара, тогда как ведение дела Фиески было доверено достойнейшему историку, мсье Кола-Дюнорману, который, как всем известно, также занимался изучением эпохи Реставрации и правления Луи-Филиппа. Кола-Дюнорман (либо один из его сотрудников) покидал студию уже далеко за полночь, чтобы снова вернуться в нее с рассветом, и каждый раз, когда происходил какой-либо примечательный факт, имевший отношение к Фиески, он не забывал сообщать об этом Шарлю, который тотчас же прибегал в студию, если в ней в тот момент отсутствовал, или же переключал свое внимание с одной камеры на другую, если находился рядом.

Словом, в студии на улице Турнон, да и во всей квартире мадам Кристиани, царило невообразимое возбуждение, немного спадавшее лишь с наступлением ночи, когда «ретротрансляция» становилась менее событийной.

Люк де Сертей, участвуя в просмотрах, проявлял сдержанность, которая, по правде сказать, была вполне естественной, но за которую, однако же – зная характер этого человека, – Шарль был ему глубоко признателен.

Строжайший запрет останавливал у двери квартиры всех тех любопытствующих граждан, которым удавалось преодолеть первый барьер в лице консьержа. Некоторых, впрочем, не впустить не представлялось возможным; то были персоны слишком значительные, чтобы можно было отказать им как в доступе к люминиту, так и в просмотре пролога покушения Фиески и убийства Сезара.

В последние дни, когда вокруг пластины уже разместили четыре разнонаправленные камеры, в студии постоянно находилось с дюжину в высшей степени докучливых посетителей, которые, расположившись более или менее в стороне, таращили – во имя науки, искусства, журналистики или же так называемого возвышенного любопытства – глаза на эту установленную на подставке «картину», где летнее небо 1835 года освещало комнату и бульвар давно минувших лет, в то время как пять кинематографических аппаратов нацеливали на нее свои объективы, а вооружившиеся биноклями, блокнотами и авторучками господа старались не пропустить ни единой фазы событий почти вековой давности.

Этих посетителей время от времени приходилось просить удалиться, так как они ничуть не уставали визуально наслаждаться столь новым представлением. На смену им приходили другие. Но по мере того, как приближалось 15 ноября, наплыв гостей увеличивался, а их настойчивость возрастала в той же прогрессии. Ввиду возникшей необходимости в страже порядка у двери дома появился непреклонный ажан, тогда как в самой квартире несколько человек специально следили за тем, чтобы никакой репортер, не приглашенный на основной сеанс, не спрятался где-либо в ожидании означенного времени.

Всем, что касалось прочих мер предосторожности, занималась лично мадам Кристиани. Паркет от прихожей и до студии был устлан холщовыми дорожками, а анфилада комнат, которые следовало пересечь на этом пути, внезапно лишилась всех безделушек, способных – благодаря своим малым размерам, легкости и очарованию – ввести в искушение любителей красивых вещиц. Человек плохо информированный, вероятно, задался бы вопросом: что за свадьба или же похороны здесь готовятся?

В сущности, именно такой вопрос задавали себе Шарль, Бертран и Коломба. Что готовится? Их свадьбы или же погребение их надежд? Они все еще ничего не знали. Ничего – и это накануне того дня, который должен был все прояснить.

Но им по крайней мере, чтобы развеять беспокойство, всегда было чем заняться. Они постоянно видели перед собой инструмент разоблачения, находились в атмосфере царившего вокруг возбуждения, были заняты тысячами хлопот. И Шарль думал о Рите, не имевшей даже такого развлечения или какой-либо иной возможности развеяться, ужасно одинокой и потому то и дело заходившей к Женевьеве Летурнёр, чтобы осведомиться о ходе контрдознания. Шарль взял за правило изредка позванивать Женевьеве, а та записывала, чтобы затем передать Рите, сообщения историка. Он знал, что мадемуазель Ортофьери проведет у подруги весь день 15 ноября, и заранее трепетал при мысли о звонке, который ему предстояло сделать мадам Летурнёр в начале двенадцатого утра.

Действительно, Сезар был убит ровно в полдень, 28 июля 1835 года, так как покушение Фиески произошло именно в это время. Но наблюдатели уже отметили небольшой сдвиг между временем настоящим и тем, каким его отображала тогда пластина люминита. В данный момент, учитывая изменения, внесенные с 1835 года в официальную французскую систему исчисления времени, пластина опережала солнце 1929 года примерно на один час. Как и во все прочие дни, часы Сезара показывали полдень, когда колокола церкви Сен-Сюльпис и стенные часы в квартире на улице Турнон пробили одиннадцать.

Вечером 14 ноября Шарль, почти уверенный, что ничего не забыл, сожалел лишь о том, что кузина Друэ не сможет занять в час этой двойной трагедии мягкого кресла, поставленного для нее прямо напротив пластины люминита. Благодаря разным аргументам и настойчивости он убедил-таки мать нанести визит старушке, посчитав, что, несмотря на более или менее беспричинное предубеждение, место правнучки Сезара, единственной и последней представительницы младшей ветви рода, в данных обстоятельствах – среди прочих членов семьи. К тому же, пусть он никогда и не верил в то, что кузина Друэ «так скверно обошлась с Мелани», он сказал себе, что наследница его прапрапрадеда, быть может, обладает некими ценными документами и, следовательно, отнестись к ней с почтением – значит совместить справедливость с пользой и совершить поступок столь же разумный, сколь и добродетельный. По прошествии какого-то времени мадам Кристиани ему уступила, побежденная в конечном счете духом рода и семьи, стоявшим для нее едва ли не на самой верхней ступени иерархии благородных чувств, и сказав себе ко всему прочему, что раз уж вскоре перед ней встанет необходимость приглашать кузину на свадьбу Коломбы, лучше увидеться со старушкой сейчас же. Вот почему, сопровождаемая дочерью, мадам Кристиани отправилась на улицу Риволи, где им был оказан самый любезный прием. К несчастью, малоподвижная в силу преклонного возраста кузина выразила свои сожаления относительно невозможности прибыть 15 ноября на улицу Турнон с вежливостью, присущей всем, кому довелось жить «при старом режиме». Она лишь надеялась, что ее недуг не помешает ей посетить – пусть всего лишь церковный обряд – свадьбу этого дорогого дитяти.

Пока же в ожидании этой свадьбы, которая все еще находилась под вопросом, Шарль вынужден был обойтись без кузины Друэ. Впрочем, мыслями он был далеко от нее, когда встал в три утра в день, который являлся для них всех судьбоносным.

До сих пор вахту нес Бертран Валуа.

– Ничего нового, – сказал он, увидев входящего в студию Шарля.

За окном стояла кромешная тьма. По стеклу надоедливо шуршал моросящий дождик. Но на пластине сквозь закрытые решетчатые ставни кабинета Сезара пробились первые лучи зари, в свете которых можно было различить восьмиугольный циферблат стенных часов. Они показывали начало пятого.

– Итак, – пробормотал Бертран, – в последнюю для Сезара ночь в этой комнате, где он будет убит, не происходит ничего необычного. Такие вот дела…

В этот момент прибыли Кола-Дюнорман и его секретарь, а также кинооператоры. Главные работники дня оказались пунктуальными. Почти тотчас же к ним присоединились остальные наблюдатели, в том числе и Люк де Сертей. Заботами мадам Кристиани все слуги также были уже на ногах. Мало-помалу студия заполнялась приглашенными (в количестве тридцати восьми человек – число строго ограниченное!), которых Шарль попросил явиться к этому утреннему часу. Он извинился перед ними за то, что не может уделить каждому должное внимание. Легкие стулья были расставлены полукругом. Ученые и техники присаживались на них, инстинктивно понижая голос, толпясь вокруг известного химика, произведшего анализ образчика люминита, «чем-то напоминавшего, – по его словам, – алюмосиликат калия». По совету хозяина дома гости захватили с собой бинокли. Все они уже приходили в студию прежде, чтобы ознакомиться со свойствами люминита, что избавило Шарля от необходимости давать дополнительные разъяснения. Они знали даже, что означают эти едва заметные цифры в углу пластины, оставшиеся вечным напоминанием о той хитрости, с помощью которой Сезар «превратил» эту пластину в грифельную доску.

У нескольких человек помимо бинокля имелся при себе и фотоаппарат.

Стоит ли говорить, что все эти важные наблюдатели интересовались в первую очередь покушением Фиески и для них трагедия загадочного убийства Сезара отодвигалась на второй план?

Кто-то попросил выключить в студии свет, чтобы лучше было видно, как в кабинете корсара занимается заря 28 июля 1835 года. Некто другой заметил, что было бы неплохо, если бы Кола-Дюнорман или же Шарль Кристиани кратко прокомментировали начало этого дня, которому предстояло остаться в Истории.

Шарль уклонился от данной миссии, желая ограничиться ролью наблюдателя. Но Кола-Дюнорман охотно согласился выступить в качестве гида и начал с того, что выразил сожаление по поводу закрытых в кабинете Сезара ставней.

– Будь они открыты, – сказал он, – мы бы, вне всякого сомнения, уже увидели Фиески. В то утро он проснулся с рассветом после очень скверной ночи и в пять часов – растерянный, колеблющийся – вышел, чтобы направиться к одному из своих соотечественников, некому Сорба́…

Он вдруг умолк, и по рядам присутствующих прокатился глухой ропот: через дверь гостиной в кабинет вошел Сезар.

Он пересек комнату, приблизился к окну, открыл его и раздвинул решетчатые ставни.

Старик был в домашнем халате и комнатных туфлях; облокотившись на перила, он стал смотреть на бульвар.

Начиналось чудесное утро. В окнах домов, расположенных напротив, множество трехцветных флагов уже заливал яркий солнечный свет. Бросалось в глаза, что их синяя и красная полосы были более светлыми, чем в наше время.

Прекрасная густая листва посаженных в четыре ряда вязов то тут, то там вздрагивала от пробуждения воробушков. Сквозь ветви и стволы деревьев проглядывали небольшие магазины и кафе, расцвеченные национальных цветов материями. Яркие флажки свешивались с уличных фонарей.

Между двумя утопающими в зелени бордюрами тянулась мощеная дорога, разделенная на боковые аллеи могучими каменными тумбами, отстоящими одна от другой на равное расстояние.

Повсюду открывались ставни. В этот день парижане предпочитали встать пораньше. Новые стяги добавлялись к уже вывешенным, оживляя окна, которые на ночь, как правило, затворяли деревянными заслонами.

– Должен ли я вам напомнить, – сказал Кола-Дюнорман, – что тремя славными днями июля 1830 года были 28, 29 и 30-е числа? Поэтому их и отмечают в соответствующие даты. Праздникам 1835 года предстояло укрепить эту традицию. Сейчас мы наблюдаем 28 июля; накануне, 27-го числа, был День поминовения; прошло несколько церемоний в память не только о тех, кто погиб в 1830 году, но и о жертвах мятежей 1832 и 1834 годов. Вот почему вы видите столько флагов; их вывесили еще накануне. Сегодня – уже не день памяти. Это день благодарственных молитв и военных торжеств. День большого парада национальной гвардии парижского региона и гарнизонных войск. На завтра намечены народные гуляния, всевозможные увеселения и состязания: бесплатные представления, шесты с призами, балы, иллюминации, фейерверки, подсветка общественных сооружений. Но ничего из всего этого не состоится. После покушения, свидетелями которого вы вскоре станете, все празднества будут отменены.

Сезар отошел от окна и направился в свою необычайную «гостиную», в которой стоял вольер с обезьяной и птичьи клетки. Блики позволили предположить, что он и там открыл окно, после чего на протяжении какого-то времени – судя по отблескам в зеркале и движению теней – занимался своими питомцами. Впрочем, такова была его привычка; установить это помогло наблюдение предыдущих дней.

В это время Кола-Дюнорман следил за входной дверью дома № 50, над которой висела табличка с фамилией «Поль». Он надеялся, что оттуда выйдет Фиески – с сундуком, который затем найдут и который его с сообщниками и погубит. Но это произойдет еще не скоро.

На самом бульваре Тампль с каждой минутой становилось все более и более оживленно. Тележки огородников сменялись городскими повозками, тильбюри и фиакрами с подножками в несколько ступенек. Мало-помалу росло и число празднично одетых прохожих, некоторые прикрепляли к лацкану красную гвоздику – знак для членов тайных обществ. В семь часов, стуча в барабаны, прошли два барабанщика Национальной гвардии, сопровождаемые ватагой мальчишек, старающихся идти в ногу. То тут, то там в окнах возникали горожане и приветственно махали вслед равномерно покачивающимся из стороны в сторону голубым спинам барабанщиков, украшенным широкой белой перевязью.

Затем прохожие, толпа которых все увеличивалась, смешивались с солдатами Национальной гвардии, при полном параде и с оружием в руках направлявшимися к месту сбора своего легиона.

Анриетта Делиль принесла Сезару на подносе небольшую супницу, тарелку и ложку. Старый корсар позавтракал на мраморном круглом столике, после чего удалился, позволив воспитаннице и присоединившейся к ней приходящей домработнице заняться уборкой кабинета.

В девять часов войска, поднимая тучи пыли, начали двигаться к тем местам, которые были определены им для парада. С этой минуты балконы и окна стали заполняться зрителями и даже крыши превращаться в трибуны, предназначенные для тех храбрецов, что собирались вокруг дымовых труб.

С сундуком вышел из дома Фиески и принялся искать носильщика. Кола-Дюнорман не без волнения указал на него любопытствующему собранию, заметив корсиканца уже в тот момент, когда он помогал носильщику Менье водрузить свою ношу на козлы.

Резюмируя одиссею этого сундука, заметим, что полиция впоследствии обнаружит его в доме Нины Лассав, которая будет тем самым скомпрометирована столь сильно, что попытается покончить с собой.

Далее на протяжении довольно долгого промежутка времени вид никак не менялся. 5-й легион национальной гвардии сначала располагался вдоль проезжей части, под деревьями – в две шеренги, спиной к боковой аллее. Вскоре по приказу подполковника Лавока его люди разбились на группы и неподвижно замерли в тени.

Напротив тот же маневр осуществили солдаты 14-го линейного полка.

Сезар Кристиани снова появился ближе к десяти часам. Он уже принарядился и теперь был в каштанового цвета сюртуке и серых брюках – костюме, в котором сутки спустя его и изобразит лежащим на ковре савонри художник Лами. Вероятно, он отобедал в столовой, так как на лице его играл румянец, а сам он провел языком по губам и закурил трубку с видом человека, только что вставшего от стола. На плече у него сидел попугай Питт, с которым он забавлялся; рядышком, выписывая пируэты, скакала обезьянка Кобург.

Старик выглядел немного повеселевшим. Он даже позволил себе улыбнуться, когда в комнату вслед за Анриеттой вошли две миловидные девушки. Все три были в простых, радующих взор платьицах, шляпках-капорах, перевязанных под подбородком лентами, очень легких шалях, наброшенных на плечи, и с изящными тафтовыми зонтиками.

– Ага! – произнес Шарль. – А вот и Анриетта, уходящая с подружками на Елисейские Поля смотреть парад!

Приветливо пообщавшись со спутницами своей воспитанницы, Сезар отечески обнял Анриетту, которая, приняв с улыбкой ту скромную часть любезностей, коей старик удостоил ее, терпеливо выслушала наставления опекуна.

Сезар отвел в вольер Кобурга. Когда очаровательное трио удалилось, он усадил на жердочку Питта (который из-за цепочки на лапке ходил немного вразвалку) и, вооружившись подзорной трубой, принялся разглядывать сгущавшуюся за окном толпу и выстроившиеся по обе стороны бульвара, насколько хватало глаз, батальоны.

Вся эта прелюдия внушительного парижского парада, должно быть, производила величественный и мирный шум. Ничто не выдавало того нервного возбуждения и беспокойства, которое, как мы знаем, уже подспудно нарастало в городе, где вот уже несколько дней ходили слухи о готовящемся покушении. Но гостям мадам Кристиани – находившимся в ее квартире, словно в театре или, скорее, даже в кинотеатре, – зловещий дом, выкрашенный в кричащий ярко-красный цвет, представлялся все более гнусным, лицемерным и предательским. Там, на третьем этаже, за жалюзи скрывалась засада. Присутствующие в студии испытывали некое тягостное ощущение оттого, что не могли прокричать горожанам и солдатам: «Там, наверху, на помосте установлены двадцать четыре ружейных ствола. Сообщите этим красавцам-полицейским, что расхаживают взад и вперед в синих мундирах и белых брюках, со шпагами на боку и в надвинутых на глаза треуголках. Скажите, пусть поднимутся…»

Из дымовой трубы на крыше красного дома вырвалось облачко сероватого дыма.

– Фиески только что разжег огонь, – пояснил Кола-Дюнорман. – Стало быть, уже вернулся…

– А вскоре снова уйдет, – добавил Шарль.

– Какой еще огонь? – спросил кто-то. – Огонь? В столь знойный солнечный день?

– Это для того, – сказал Шарль, – чтобы иметь под рукой горящую головню, при помощи которой можно будет воспламенить пороховую «дорожку», насыпанную заранее вдоль ружейных стволов, у тех отверстий, что были проделаны в патронниках, так называемых запальных каналов.

По всей видимости – как обычно, – дом Фиески ничуть не интересовал старика Сезара. Решив установить подзорную трубу на треногу, он теперь безмятежно закреплял на этом оптическом инструменте кожаные кольца деревянного желоба.

– Он явно не ожидает, что вскоре будет убит, – заметил Кола-Дюнорман.

Эти слова упали в весьма относительную тишину, царившую посреди монотонного гудения камер, потому что как минимум одна из них работала непрерывно, а бо́льшую часть времени по указанию Шарля чудесное и ужасное утро снимали, причем под разным углом, все пять аппаратов.

По мере того как время шло и крутились стрелки восьмиугольных часов под пурпурным гидоном корсара, все сильнее сжималась грудь зрителей. Коломба, заметно утомившаяся за столько проведенных на ногах часов, была бледна как мел. Бертран и Люк улыбались слишком часто, чтобы это выглядело естественно. Но в студии не было никого, кто бы не пребывал в замешательстве от фатального ожидания неизбежной драмы. Без четверти двенадцать (по показаниям люминита) солдаты взяли в руки оружие и встали по стойке смирно. Приближалась роковая минута.

Не в силах больше противиться охватившей ее слабости, Коломба вынуждена была удалиться. Мадам Кристиани проводила дочь, но почти тотчас же вернулась, к глубочайшему сожалению Бертрана, который, несмотря ни на что, предпочел бы, чтобы неумолимой корсиканки не было в комнате.

На пластине Сезар с трубкой во рту отошел от окна, не переставая, впрочем, блаженно наблюдать за происходящим на бульваре.

На деревья уже лезли гавроши. Толпа уплотнилась еще более; люди повсюду сбивались в кучки.

– Я пытаюсь, – проговорил Кола-Дюнорман, – разглядеть Фиески под навесом «Кафе тысячи колонн». На улице Фоссе-дю-Тампль он встретился с Море, который упрекнул его в том, что он все еще не на своем посту. В «Кафе тысячи колонн» он сейчас должен случайно наткнуться на Буаро, который сопровождает Мартино, главу отделения общества по правам человека… Он покинет кафе, чтобы вернуться к себе, чуть ли не бегом, лишь когда вдали забьют барабаны. Тогда он поспешно выпьет – для храбрости – стакан водки и… А! Вот оно, то движение войск, о котором говорит в своей книге Максим Дюкан.

Войска действительно начали смещаться вправо. На смену им приходили другие.

– Теперь, – добавил Кола-Дюнорман, – перед нами 2-й батальон 8-го легиона… Смотрите: вот полковник Рьёсек, которому суждено погибнуть.

Было без десяти двенадцать.

Батарея барабанщиков линейного полка, уже обнаживших палочки, заняла позицию на противоположной стороне улицы, напротив окна. Расположившийся чуть впереди тамбурмажор опирался на свой украшенный трехцветными галунами жезл.

Полковник Рьёсек при помощи шпор утихомирил коня и соскочил на землю. Сквозь листву проглядывали две шеренги киверов с красными помпонами, белые брюки, белое кожаное снаряжение, белые же металлические пуговицы на длинных темно-синих мундирах; то тут, то там в тени поблескивали штыки.

Внезапно – при том что войска стояли неподвижно – толпа в общей своей массе затрепетала, и все головы, все тела повернулись влево. Даже солдаты и гвардейцы вытягивали шеи, в то время как офицеры выравнивали строй. Полковник Рьёсек, живо запрыгнув в седло, поднял шпагу. Его люди, как и располагавшиеся напротив солдаты линейной пехоты, замерли по стойке смирно.

Сезар выглянул из окна и, как и все, посмотрел влево.

В студии голос Бертрана перекрыл гудение пяти камер:

– Там, должно быть, уже вовсю бьют барабаны. Наведите ваши бинокли на тот хрустальный бокал, что стоит на столе: он вибрирует.

Шарль в этот момент встал слева от пластины, чтобы полностью видеть обе двери кабинета, потому что через одну из них, вне всякого сомнения, должен был войти убийца.

– Вибрация бокала усиливается, – заметил Бертран.

Обступившая замерших солдат толпа, повернувшаяся при приближении короля, воодушевлялась все больше и больше. Уже – заранее – взмывали вверх руки, головные уборы, шарфы, носовые платки. Их движения ускорялись, множились; эти передаваемые жестами здравицы охватывали всю людскую массу, пробегая по этажам и взбираясь на крыши.

Стенные часы Сезара показывали полдень.

Тот, кому через несколько секунд предстояло умереть, смотрел в окно с интересом, со спокойной, судя по всему, душой и чистой совестью.

Внезапно тамбурмажор поднял свой украшенный гирляндами жезл, и позади него разразились приветственным барабанным боем его люди.

– Внимание! – ясным, отчетливым голосом произнес Шарль. – Вот и королевский эскорт!

Обнажив сабли, шагом приближался кавалерийский взвод: две шеренги солдат в медных касках с красными плюмажами; все их взгляды были обращены направо, на дома и зрителей с той стороны, где выстроились войска, смотр которых должен был произвести Луи-Филипп. В другую сторону, где, укрывшись за жалюзи, устроился у адской машины с горящей головешкой в руке Фиески, никто не смотрел.

Солдаты муниципальной гвардии прошли очень медленно. Замыкающий унтер-офицер постоянно поглядывал назад, чтобы сообразовать темп взвода с движением короля, все еще невидимого для Шарля и его гостей.

Сразу же за этим авангардом проследовали несколько человек, вооруженных дубинками, – в этих людях без труда можно было узнать ажанов в штатском. Эти тоже, не скрываясь, скользили испытующими взглядами по деревьям, людям и фасадам, располагавшимся по правую от них руку.

Приветственные возгласы достигли – судя по всему – пароксизма. Барабанщики еще воодушевленнее застучали в барабаны, отбивая шаг на месте обтянутыми белыми гетрами ногами.

– Маршал граф де Лобо, главнокомандующий национальной гвардией! – объявил Кола-Дюнорман, дрожа от волнения всем телом.

– Внимание! Внимание! – пробормотал Шарль сквозь зубы.

Маршал ехал верхом в одиночестве: расцвеченный мундир небрежно распахнут, правая рука пропущена за жилет, под широкую ленту ордена Почетного легиона. Чем-то походивший на бульдога, он хмурил брови и, пристально рассматривая дома, ничуть не скрывал своего беспокойства.

– Видите, как он встревожен? – заметил Кола-Дюнорман. – И однако же, уже не столь сильно, как несколькими минутами ранее: театр Амбигю, у которого ожидалось покушение, они миновали и задышали свободнее. Обманчивая безопасность!

Не успел он закончить, как все те, кому были адресованы эти слова, вскочили со своих стульев, поддаваясь порыву, и некоторые под влиянием целой гаммы эмоций воскликнули:

– Король!

Действительно, то было сродни настоящему чуду: видеть собственными глазами короля Франции – последнего из французских королей, – да еще в столь торжественный и кровавый день!

Сезар, стоя у окна, вскинул руки в знак одобрения.

Луи-Филипп приветствовал толпу широким жестом и поправил на голове надетую наискось треуголку с белыми перьями и трехцветной кокардой. На нем был синий, обшитый серебром мундир генерала национальной гвардии, широкая лента Почетного легиона, серебристые эполеты и белые брюки, выделявшиеся на ярко-красном бархате седла. Король ехал на восхитительном сером, в яблоках скакуне Режане, который шел гарцующей поступью; уздечка была золотой, с кокардами на суголовном ремне; седельная кобура и само седло сочетали позолоту и пурпур. Слева от монарха располагались – в форме бригадных генералов – герцоги Орлеанский и Немурский; справа, в форме капитана 1-го ранга, – принц Жуанвильский. То был его первый публичный выход.

Полковник Рьёсек, отсалютовав шпагой, встал справа от короля. Солдаты национальной гвардии бряцали ружьями, приветствуя своего государя. Один из офицеров, граф де Лаборд, объезжал их шеренги, собирая петиции. Вокруг Луи-Филиппа расхаживали полицейские в штатском.

Позади короля и принцев начала появляться импозантная кавалькада кортежа: маршалы и генералы в обшитых золотом нагрудниках, двое министров в нарядах не менее блестящих: господин Броли и – совсем маленький, посаженный на гигантскую лошадь и, казалось, раздавленный весом украшенной перьями шляпы – господин Тьер с его очками и крючковатым носом.

– Ах! – нечаянно воскликнул Шарль.

Стоявший у окна Сезар резко повернулся к внутренней части комнаты с лицом, выражавшим живейшее изумление и растерянность, и сделал три шага в направлении дверей. Внезапно та, что вела в прихожую, распахнулась. Шарль остановился в паре метров от этой двери. На пороге возник высокий смуглолицый, с бакенбардами, мужчина: на голове – цилиндр; сюртук, украшенный лентой Июльского креста, строго застегнут на все пуговицы, до самого подбородка. Он тяжело дышал, словно только что поспешно взбежал по лестнице. Было видно, как он с высоты своего роста произнес несколько коротких слов. Лицо его было суровым, в глазах полыхал огонь.

Сезар – а люминит демонстрировал лишь его спину – сделал неопределенный жест, который мог передавать массу бурных эмоций: возмущение, протест, удивление. Взмахнув руками, он что-то ответил на вопрос вошедшего, но что именно – никто так и не понял.

Непрошеный гость с быстротой молнии вскинул руку. Короткий пистолет удлинил его кисть, словно некий чудовищный указательный палец. Мелькнула вспышка. Сезар упал – плашмя, лицом вверх, без конвульсий. Но его убийца устремился к окну, так как…

Так как в ту же секунду, когда полыхнул пистолетный выстрел, другая вспышка вырвалась из-под жалюзи на третьем этаже красного дома. Густой черный дым поднимался от проклятого окна, и блестящий генштаб, обстрелянный косоприцельным огнем адской машины – убитые и раненые, лошади вперемешку с офицерами, – валялся на мостовой в лужах крови. Чуть впереди король пришпорил своего серого коня, который спотыкался, раненный пулей… Луи-Филипп то и дело подносил ко лбу руку в белой перчатке, словно был удивлен тем, что на перчатке не остается крови. Принцы били Режана по бокам плоскими частями своих сабель, вынуждая его двигаться вперед. Лошадь принца Жуанвильского повалилась на землю: пуля разворотила ей грудь. На тротуарах бульвара грудой обагренной кровью позолоты лежали маршалы и генералы. Маршал Мортье и полковник Рьёсек были убиты наповал; на генерала Эйме, лишившегося кончика носа и теперь пытавшегося подняться на ноги, было страшно смотреть. Один из скакунов, раненный в туловище, мчался в направлении Шато-д’О, унося с собой какого-то удержавшегося в седле офицера.

Смертельная траншея протянулась и среди солдат национальной гвардии и зрителей под вязами, где человеческий ураган, вызванный безудержным бегством обезумевшей толпы, также унес немало жизней.

Убийца Сезара, переступив через свою жертву, смотрел на все это несколько секунд, судорожно вцепившись руками в поручень. Затем – лицо его, сделавшись землистым, выражало несказанное изумление – с растерянным видом оглядел установленную на треноге подзорную трубу, машинально по ней похлопал и, вероятно приняв какое-то решение, выбежал из комнаты, не забыв закрыть за собой дверь.

Дымок от пистолетного выстрела медленно рассеивался, увлекаемый к окну, за которым и исчезал бесследно.

– Ортофьери, не так ли? – спросил Шарль у своих соседей.

– Несомненно, – твердо заявил Люк.

– Не сказал бы, что это бросается в глаза, – заметил Бертран. – Все эти граждане 1835 года одеты однообразно, по моде того времени, что делает их поразительно похожими друг на друга. Возможно, это и Фабиус Ортофьери. Но я бы в этом не поклялся.

– В любом случае сам ты можешь быть спокоен, – сказал Шарль, пожимая ему руку. – Это уж точно не человек с тростью.

– Ха! Что верно, то верно! Рад, что ты об этом подумал!

Этими словами они обменялись быстро и вполголоса. Историческая сцена завершалась в жутком беспорядке, резко контрастировавшем с церемонной тишиной рабочего кабинета, где с неподвижным взглядом и раскинутыми в стороны руками – почти такой, каким его запечатлела акварель Лами, – спал вечным сном Сезар.

Королю удалось двинуть лошадь вперед. Он приветственно помахивал треуголкой гвардейцам, сопровождая эти жесты теплыми, как можно было понять, апострофами. Смятение нарастало. В то время как Луи-Филипп продолжал свой путь в сопровождении выживших из эскорта и сотни с лишним украшенных султанами офицеров, имевших при себе грумов и конюхов, толпа, нахлынув к месту покушения, затаптывала массу утерянных при случившейся панике предметов: зонтики, головные уборы, шали, ружья, кивера, медвежьи шапки. Гражданские и военные поднимали убитых и раненых и уносили на импровизированных носилках. Мертвых лошадей оттаскивали в сторону. Вся эта ужасная работа осуществлялась в состоянии полнейшей подавленности. Медленно, семеня, мимо проходили мертвенно-бледные, с непокрытыми головами, женщины, поддерживаемые сострадательными гражданами.

Движимые чувством долга, с дубинками и саблями наперевес, к красному дому почти тотчас же устремились десятки полицейских. У рустованного кабачка, соседствовавшего с домом Фиески, собралась толпа: именно там, во внутреннем дворике, задержали убийцу.

Оставшийся на месте преступления маленький господин Тьер, затянутый широким белым поясом, отчаянно жестикулировал, раздавая приказы офицерам, солдатам и полицейским. Он подпрыгивал, топал ногами, расхаживал вправо и влево; его белые казимировые брюки были забрызганы кровью маршала Мортье. Некий бледный, с растерянным выражением лица мсье – по заверению Кола-Дюнормана, то был префект полиции Жиске – заговаривал с ним время от времени.

– Я знаю, что он говорит; это исторический факт! – заметил Кола-Дюнорман. – Он повторяет: «Но мне же сказали: у театра Амбигю!..»

– Да, – утвердительно кивнул Шарль. – Вечно их путают, старый Амбигю и новый!

Напряжение мало-помалу спадало. Драма была уже сыграна. Ужасный миг прошел.

Он не принес того результата, на который со всей убежденностью рассчитывал Шарль. Они видели убийцу Сезара в лицо, но утверждать наверняка, что им был Фабиус Ортофьери, не представлялось возможным. Этим человеком действительно мог быть тот, чьи портреты находились здесь, в студии; но полной уверенности в этом не появилось, так как абсолютного сходства между портретами не наблюдалось и ни на один из них убийца не походил в должной мере.

Совершенно разочарованный, Шарль ухватился за надежду, что сопоставление кинокадров с портретами Фабиуса даст лучший результат. Подобное сличение можно будет провести в гораздо более комфортных условиях, действуя медленно, спокойно, а не как сейчас, когда все пребывают в глубочайшем волнении от увиденного… Пока же они потерпели досадную неудачу, и Шарль был крайне огорчен невозможностью сообщить Женевьеве Летурнёр что-то определенное.

Он, однако же, позвонил ей и вкратце пересказал все факты, извинившись за такую лаконичность: день 28 июля 1835 года продолжался, и нужно было отслеживать его фазы – не только по долгу историка, но и потому, что убийца Сезара вполне мог вернуться на место преступления.

Догадавшись, что Рита, стоя рядом с Женевьевой, также слушает его, он постарался говорить о своих дальнейших действиях с оптимизмом, которого совсем не испытывал.

– Но, – спросила Женевьева, – кто еще это может быть, если не Фабиус, раз уж теперь мы точно знаем, что это не был человек с тростью?

Черт побери! Именно эта мысль и приводила Шарля в оцепенение. Сомневаться в том, что убийца – Фабиус, было неразумно.

Тем не менее ответил он так:

– Посмотрим. Возможно, люминит еще не сказал своего последнего слова.

– Ох! – уныло произнесла Женевьева. – А мы-то надеялись…

– Нет! – поспешно воскликнул Шарль. – Прошу вас: не отчаивайтесь! Пока остается хотя бы небольшой шанс, мы должны за него держаться!.. До свидания.

– Да, – слабо произнес, заставив его вздрогнуть, другой голос, печальный и волнующий. – До свидания!

– Рита! Рита! – пробормотал Шарль.

Но он услышал лишь, как на том конце провода кто-то мягко опустил трубку на рычаг телефонного аппарата.

В студии, куда он вернулся, ничего не изменилось: все то же внимание публики, страстно стремящейся не пропустить ни единого мгновения ретроспективного показа; на «мольберте» – все та же потрясающая картина Парижа 1835 года с его окнами, другой публикой, уже утратившей к этому времени всю свою веселость; изменившейся толпой, скованной медлительностью и серьезностью; мрачной расчисткой мостовой, покрытой осколками стекол и кровью; прибытием экипажей, в которые с трудом забирались перебинтованные офицеры.

Труп Сезара по-прежнему лежал на полу пустынного кабинета. Комнату уже наводнили мухи.

Спустя четверть часа Луи-Филипп и его эскорт, возвращаясь от площади Бастилии, прогарцевали в обратном направлении, на сей раз упорно глядя на войска, располагавшиеся на дальней стороне бульвара. Тут уж все взоры толпы обратились вправо, и люминит продемонстрировал беззвучные приветствия, адресованные монарху.

Восьмиугольные часы показывали час дня, когда полки́ принялись перестраиваться для торжественного прохода маршем.

Тогда же в закрытой повозке привезли Фиески, которого желали допросить в той самой комнате, где была установлена адская машина. У входа в красный дом образовалась давка; десятки зевак жаждали лично лицезреть преступника. Полицейские внесли внутрь наполовину мертвое существо, жалкое подобие человека, и вскоре сквозь тонкие пластины покосившегося жалюзи зрители смогли различить некое движение.

Вернувшаяся Коломба, которой придало сил укрепляющее средство, о чем-то тихо беседовала с Шарлем и Бертраном. Люк де Сертей переговаривался с Кола-Дюнорманом. Мадам Кристиани следила за сервировкой большого стола, который она распорядилась накрыть в конце студии и на котором расставлялись простые, но питательные закуски, коим каждый чувствовал себя расположенным оказать честь, так как на часах нынешних было уже двенадцать, а утро выдалось столь же долгим, сколь и волнующим.

Войска тем временем проходили колоннами, справа налево, от Бастилии к Вандомской площади. Солдаты национальной гвардии и пехотинцы линейных полков, стрелки и саперы шествовали вдоль противоположной боковой аллеи, несмотря на то что, поравнявшись с местом трагедии, левофланговым приходилось обходить лужи крови. Все, проходя с предписанной тогда медленностью, бросали взгляды по сторонам и ломали строй, заинтригованные, растерянные, еще больше замедляя шаг, чтобы как следует все рассмотреть.

Исчезли из виду последние солдаты. Фасады обезлюдели, перестав напоминать трибуны.

В кабинете Сезара над трупом роились мухи, а стрелки стенных часов продолжали накручивать минуту за минутой.

Шарль надеялся на чей-нибудь неожиданный визит в этот мортуарий, но дверь прихожей снова открылась лишь через несколько часов, в момент возвращения Анриетты Делиль.

Она буквально влетела в комнату – с перекошенным от волнения лицом, так как, несомненно, видела развернувшееся на бульваре мрачное зрелище, а быть может, даже и носилки, выносимые из Турецкого сада, где устроили своеобразный полевой госпиталь.

Взгляд ее тут же упал на труп, зрачки расширились от ужаса, и, пошатываясь, одну руку поднеся ко лбу, другой прикрыв рот, чтобы сдержать уже готовый вырваться крик – долгий крик отвращения, – она на пару шагов приблизилась к телу и, остановившись на некотором от него расстоянии, наклонилась, испуганная и потрясенная.

Но, не в силах больше выносить этот ужас, она развернулась и в смятении выбежала из комнаты, чтобы позвать на помощь, как она затем и сообщила об этом в своих показаниях комиссару полиции Дионне.

– Сейчас на лестнице она закричит, взывая о помощи, – напомнил Шарль, – и ее крики услышит господин Трип.

Действительно, не прошло и минуты, как Анриетта появилась вновь, остановилась, опершись рукой о наличник, и знаком пригласила кого-то войти.

Господин Трип – так как это был именно он – неспешно переступил через порог.

– Боже мой! – воскликнула Коломба.

На что Бертран отозвался приглушенным ругательством.

– Да, это забавно, – сказал Шарль.

Забавным было то, что вышеупомянутый Трип оказался отнюдь не незнакомцем, не каким-то обычным прохожим, которого инстинктивно они уже представляли себе как некого надувающего розовые щеки торговца.

Вовсе нет.

Мсье Трип, худощавый молодой человек в черном костюме, с тростью под мышкой и шмыгающим носом, был не кем иным, как возлюбленным Анриетты и, вне всякого сомнения, предком Бертрана Валуа – человеком с тростью!

– Ох уж эти женщины! – пробормотал Бертран. – Плутовка заверила Сезара, что проведет день с подружками, и…

– И вот почему, – продолжил за него Шарль, – она не вернулась раньше. Анриетта, вероятно, была со своим ухажером в одном из живописных ресторанчиков Медона, а не у Каре-Мариньи на Елисейских Полях. Потому-то и о покушении она узнала лишь по возвращении в Париж. Трип – а выходит, именно так звали человека с тростью – проводил ее до двери дома № 53, да что уж там – до лестничной площадки второго этажа! И выбежала она из квартиры так поспешно только потому, что знала: он еще не ушел далеко и она без труда его догонит.

– Да уж, это ясно как белый день! – сказал Бертран. – Вот только она не сочла нужным рассказать все это комиссару. Предпочла оставить его в неведении относительно того, что уже была знакома с этим мсье… гм! с этим мсье…

– Трипом, – насмешливо произнес Шарль.

Бертран – разочарованный, раздосадованный – смотрел на Коломбу несчастным взглядом.

Шарль продолжал:

– Быть может, даже бароном Трипом!

– Ах! Не надо! Прошу тебя! – простонал Бертран.

– Какой же ты злюка! – сказала Коломба.

– Полноте! – заявил ее жених, похоже на что-то решившись. – Пусть моего предка зовут Трип или как-то иначе, очевидно ведь, что он славный малый. Да вы сами посмотрите.

Положив трость и шляпу на белый мраморный столик, вновь прибывший опустился на колени перед трупом. Беглого осмотра оказалось достаточно, для того чтобы удостовериться в непоправимости случившегося несчастья. Бледный, он распрямился и, уронив худые руки, обвел девушку печальным взглядом, преисполненным нежности и верности, взглядом преданного пса.

Анриетта, зарыдав, бросилась ему на грудь. Он прикоснулся губами ко лбу девушки. Так, неподвижно и молча, они простояли несколько долгих минут.

Анриетта и Трип, человек с тростью, вернулись спустя какое-то время вместе с господином Дионне, комиссаром, господином Жоли, начальником муниципальной полиции, и каким-то полицейским.

Трип неплохо играл свою роль незнакомца, прохожего, незаинтересованного свидетеля.

Магистраты предались привычным для 1835 года констатациям, используя методы незамысловатые, но весьма эффективные. Результат вам известен.

За вечер множество господ, проникнутых осознанием собственной важности, множество людей менее значительных побывало в кабинете покойного Сезара Кристиани, чье тело было отправлено на вскрытие.

– Просто ужас, до чего они похожи! – заметил Бертран Валуа. – Выглядят так, будто все они – родственники.

– Ты преувеличиваешь, – сказал Шарль. – Но я готов признать, что все эти старомодно одетые люди, с одинаковыми бакенбардами и определенным выражением лица, соответствующим манере поведения, ощущениям их столетия, психологической моде их времени, кажутся нам гораздо менее непохожими, чем наши современники. Это крайне странно, а в интересующем нас случае еще и весьма прискорбно. Ах! И почему только фотографию не изобрели несколькими годами ранее! Располагай мы фотографиями – хотя бы одной-единственной – Фабиуса Ортофьери, я уверен, что, сравнив ее с кадрами снятого нами фильма, мы бы уже знали, на что именно во внешности убийцы нам следует обратить внимание. Мы бы уже знали, был это Фабиус или же кто-то другой. Но, имея под рукой лишь эти портреты, сможем ли мы вообще когда-либо достичь бесспорного результата?..

Портреты стояли в ряд перед ним: портрет маслом, пастель, две миниатюры.

Студию на улице Турнон окутали сумерки.

Затем во мрак погрузился кабинет на бульваре Тампль, навсегда лишившийся симпатичного и столь оригинального человека, который прожил там свои последние годы. Анриетта приняла в этой комнате – со всей сдержанностью и почтительностью, которые ей предписывало ее положение, – родных Сезара; мадам Лебуляр выплакала все глаза. Молодой Наполеон Кристиани долго смотрел с мрачным видом на большое кровавое пятно, чернившее теперь ковер савонри.

В последних лучах этого печально известного дня у дома Фиески по-прежнему царило оживление. На подступах к зданию были выставлены солдатские караулы. «Кафе тысячи колонн» превратилось в гауптвахту. И там, наверху, за знаменитым покосившимся жалюзи, яркий свет, которому предстояло погаснуть лишь на рассвете, освещал сцену допроса. Было произведено немало арестов, и при помощи бинокля легко можно было различить мертвенно-бледные лица этих застращанных бедняг, отстаивавших свою невиновность.

На следующее утро на месте убийства Сезара Кристиани в присутствии облаченных в траур Наполеона, Анриетты и семейства Лебуляр в полном составе высадился новый десант служителей закона. Воспитанницу старого корсара тщательно, но с доброжелательностью допросили. Судебный следователь и его секретарь устроились за небольшим мраморным столиком. Бюро с круглой крышкой, из которого предварительно вынули все бумаги, было опечатано. Полицейские осмотрели комнату сверху донизу. Они уже собирались скатать окровавленный ковер, чтобы забрать с собой в качестве вещественного доказательства, когда явился довольно молодой еще мужчина с артистическими манерами, несший под мышкой небольшой этюдник. Все без труда признали в нем Эжена Лами и поняли, что он просит разрешения сделать набросок кабинета в том виде, в котором тот пребывал в данный момент. Ему любезно это позволили, и, пока участники этой судебной сцены продолжали свою работу, обследуя вольер, Эжен Лами устроился в уголке между двумя дверьми, установил перед собой шаткий складной мольберт, и его голубые глаза завладели «интерьером», вид которого он намеревался запечатлеть для будущих поколений.

Глава 15

Необычные помощники

Теперь уже в студии на улице Турнон произошли некоторые изменения. Черный занавес, скользящий по длинному металлическому карнизу, мог закрыть оконный проем и погрузить просторный зал в темноту. У стены, напротив кинопроекционного аппарата, был установлен белый экран.

Они распечатали позитивы нужных кадров из фильмов, снятых во время большого сеанса. Увеличили несколько снимков убийцы. И Шарль снова и снова просматривал на экране сцену быстрого и жестокого преступления, сравнивая портреты Фабиуса и того, кто убил его прапрапрадеда.

И с каждым разом отчаивался все больше и больше. Сходство не было столь полным, чтобы можно было с уверенностью сказать: «Да, Фабиус и есть убийца». Различия не проявлялись до такой степени, чтобы можно было утверждать обратное. Если бы судьи 1835 года располагали этими фильмами, уж они бы, имея возможность пригласить к себе Фабиуса Ортофьери, наверняка извлекли из пленок огромную пользу, но теперь, когда обвиняемый был представлен лишь несколькими нечеткими и неодинаковыми изображениями, однозначный вывод – его изобличающий или же оправдывающий – сделать не представлялось возможным. Интересно было бы узнать, что сказал бы полицейский Карту́, будь в его распоряжении лишь столь сомнительного качества изображения убийцы, при том допущении, опять же, что убийцей был именно тот человек, которого он видел снующим туда и сюда по бульвару, – человек, которого он, в общем-то, видел только мельком. Имея перед собой только такие изображения, стал бы Карту́ настаивать, что Фабиус и тот мужчина похожи как две капли воды?

Лишь у одного участника просмотра появилась уверенность твердая и непоколебимая: у Люка де Сертея. Он продолжал придерживаться своего изначального мнения. На его взгляд, – но был ли он искренен? – очевидность представлялась неоспоримой. Фабиус и убийца – одно и то же лицо.

Впрочем, затем уже и Люк сделался менее категоричным. Шарль обратился за советом к специалистам по антропометрии. Они отказались дать однозначное заключение по причине значительных отличий, которыми характеризовались разные портреты Фабиуса. Доклад этих экспертов поколебал уверенность Люка. Или скажем так: после столь квалифицированного заключения он уже не осмеливался с такой настойчивостью утверждать, что просто невозможно не узнать Фабиуса Ортофьери в этом ладно скроенном, высоком смуглолицем мужчине, награжденном Июльским крестом. Теперь на экране Фабиус по двадцать раз в день убивал несчастного Сезара Кристиани, переступал через его безжизненное тело, подскакивал к окну, несколько мгновений ошеломленно смотрел на то, какой эффект произвела адская машина, бестолково крутил зрительную трубу и со всех ног убегал.

Был в этой ужасной и столь короткой драме один момент, который интриговал в первую очередь Шарля, а вместе с ним – и всех тех, кого увлекала загадка этого детективного фильма. Это был (как читатель уже понял) тот момент, когда убийца, возникнув напротив своего безоружного противника, с высокомерным, повелительным видом бросает ему в лицо несколько слов…

Что именно он сказал? Какое оскорбление, призыв, сентенция были произнесены?

Эта фраза, выговоренная с ударением, вне всякого сомнения, была четко артикулирована. Отсутствие усов позволяло прекрасно видеть, как движутся губы. Но – увы! – утверждать наверняка можно было лишь одно: убийца действительно что-то сказал, только и всего. Люминит не записывал звуки, он только задерживал изображения. Как немым было чудесное «ретровидение» 28 июля, так немым же оставался и фильм об этом трагическом дне, сохраненный пятью камерами.

И однако же, эта фраза, быть может, являлась ключом к разгадке! То, что говорит человек, намеревающийся убить, не может быть простой банальностью. Слова эти наверняка несут в себе глубокий смысл. Даже если они и не объясняют всего, то по крайней мере способны вывести свидетеля на путь важных открытий! Тогда-то Шарлю Кристиани и пришла в голову удачная мысль, которой позавидовал бы даже профессиональный сыщик. Он не поделился ею ни с одной живой душой. Но днем, когда он беседовал с Коломбой, глядя на пластину люминита, которая теперь показывала им лишь запертую комнату – с закрытыми ставнями и дверями, без ковра, чисто убранную и сохранявшую печать смерти, – появился слуга, доставивший визитную карточку.

– Прекрасно! – промолвил Шарль. – Проводите сюда, и поскорее!

– Я тебя покидаю, – сказала Коломба.

– Останься, останься, напротив!

– Но кто это?

– Тот, кого я просил прийти и ожидал.

– У тебя ужасно довольный вид… Это сюрприз?

Вернулся слуга, введя сначала одного юношу, затем – другого; оба были в форменной одежде некого учебного заведения. Последним в комнату вошел скромного и пристойного вида мужчина. Он выступил вперед, и, пока проходил мимо своих спутников, его руки исполнили серию движений, относительно которых невозможно было ошибиться. То был язык глухонемых.

Посетитель поклонился Коломбе и Шарлю.

– Вот, мсье, – сказал он, – молодые люди, к помощи которых вы изъявили желание прибегнуть. Я только что говорил с ними знаками, но благодаря обучению, которое мы проводим теперь в наших институтах, они могут говорить и великолепно читают по губам.

Коломба и Шарль обменялись рукопожатиями с глухонемыми юношами.

– Соблаговолите, мадемуазель, сказать им что-нибудь, и вы увидите, с какой легкостью они вас поймут.

Слегка смутившись, Коломба улыбнулась и произнесла:

– Здравствуйте, господа, и добро пожаловать к нам в гости.

Учитель, вместо того чтобы заговорить жестами, встал перед учениками, которые не переставали внимательно вглядываться в губы присутствующих.

– Повторите то, что только что сказала мадемуазель. Сначала вы, Эмманюэль. Затем вы, Марсьяль.

Он произнес это без спешки, совсем тихо, но – по профессиональной привычке – чуть акцентируя движения рта.

Коломба так не делала, однако же юный Эмманюэль, парень совершенно глухой, заговорил вслед за учителем – правда, голосом хриплым, металлическим, чем-то напоминающим искусственный голос автомата. Разделяемые им слоги, лишенные какой-либо интонации, больше походили на некое нечеловеческое жужжание.

– Ма-де-му-а-зель ска-за-ла: «Здрав-ствуй-те, гос-по-да, и до-бро по-жа-ло-вать к нам в гос-ти».

И Марсьяль идентичным голосом повторил ту же фразу.

– Чудеса, да и только! – сказала Коломба.

Но эта сугубо механическая передача звуков, похоже, стоила инвалидам определенных усилий и изрядно их утомила: все же они и их учитель гораздо чаще пользовались безмолвным языком рук и пальцев.

Шарль задернул окно черным занавесом, решив для анализа прошлого прибегнуть к новым технологиям.

Экран осветился. Механизмы кинопроектора с бряцанием завода пришли в движение. Появился кабинет Сезара. Старый корсар, облокотившись на подоконник, смотрел на полковника Рьёсека, который, отсалютовав шпагой, занял место справа от Луи-Филиппа.

Чтобы добиться максимальной резкости изображения, Шарль прокручивал черно-белый фильм, тот, который сняла центральная камера, располагавшаяся прямо напротив пластины люминита. Качество было великолепным, так как солнце не било напрямую в окно этого выходящего на север кабинета. Сразу же после своего впечатляющего входа убийца оказался хорошо освещенным. Едва он произнес свою реплику, в ту самую секунду, когда он поднял оружие, чтобы выстрелить, Шарль остановил демонстрацию и снова отдернул занавеску.

Двое немых оживленно заговорили на языке жестов.

– Ну что? – спросил Шарль у их учителя.

– Они сошлись во мнении, – заявил последний. – Человек с пистолетом произнес следующую фразу…

Брат и сестра слушали с невыразимым волнением, охваченные неким странным страхом, вдруг сковавшим их при мысли о том, что сейчас благодаря помощи восхитительных обстоятельств они услышат эхо слов, угасших почти сто лет назад, слов, которые, возможно, раскроют самую захватывающую, самую соблазнительную из тайн.

Учитель продолжал:

– Человек сказал: «Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?»

– И это все? – воскликнул Шарль, вынужденный в который уже раз расстаться с иллюзиями.

Коломба тоже заметно погрустнела.

– Не повезло! – сказала она. – Даже это ничего не дало…

– Да уж, продвинулись мы не сильно, – признал Шарль.

Тем, кто предстал перед Сезаром, бросив ему такую апострофу, вполне мог быть и Фабиус Ортофьери. Как знать: вдруг они давно не встречались?

– Мсье, – сказала Коломба, – а не могут ваши ученики сказать нам что-нибудь об акценте того, кто произнес эту фразу?

– Едва ли, мадемуазель, мы вправе требовать от них такого. Они улавливают форму слов, не больше. И слова эти должны быть сильно искаженными, чтобы выдать акцент.

Тот, которого звали Марсьялем, снова сделал несколько жестов. Он глазами следил за тем, что говорил учитель.

– Марсьяль подтверждает, что ничего более он сообщить нам не может. Чего-то необычного он не заметил. Он может лишь подтвердить, что эта фраза точная и ничего другого тот человек не говорил. Он произносил слова абсолютно нормально, не картавил и не шепелявил.

Шарль пояснил:

– Моя сестра задала вам этот вопрос потому, что, будь у убийцы южный акцент, этот факт дал бы нам ценное указание. Кое-кто предполагает, что данное преступление было совершено корсиканцем.

Учитель жестом выразил свою беспомощность.

Словом, им оставалось лишь сожалеть о том, что убийца оказался столь лаконичным и что Сезар повернулся к пластине спиной на те несколько мгновений, когда двое врагов очутились лицом друг к другу, так как, вполне возможно, Сезар тоже что-то сказал. Более того, учитывая обстоятельства происшедшего, даже жесты старика, движения его головы и плеч указывали на то, что он действительно что-то ответил на этот резкий вопрос: «Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?»

Правда, вполне возможно, последние слова Сезара были лишь восклицанием или же просто не смогли бы пролить свет на темную загадку его смерти. Зеркало, отражавшее лицо корсара, возможно, выявило бы лишь некий вскрик или же фразу столь же бесполезную, как и вопрос убийцы: «Вы ведь меня помните…»

Тем не менее было жаль, что на камине не стояло ничего стеклянного, хотя они на протяжении всего фильма пристально всматривались в экран в поисках какой-нибудь полированной поверхности, какого-нибудь стекла картины или открытого окна, даже покрытого лаком деревянного предмета обстановки, который мог бы сохранить лицо – а следовательно, и слова – того, кому предстояло умереть…

Ничего. Они ничего не заметили. Ни взгляды Шарля и Коломбы, обостренные желанием сердца, ни глаза глухонемых, более проницательные по некому закону природы, не смогли обнаружить и намека на отблеск.

Подумав, что лицо Сезара наверняка должно было отразиться в зрачках его убийцы, Шарль посредством несложного маневра увеличил на экране изображение его свирепых глаз, жестко смотревших в глаза Сезара. Но как только увеличение достигло того масштаба, который мог бы позволить разглядеть в круглом зеркале зрачка лицо старика, проекция сделалась расплывчатой, неясной, бледной; изображение стерлось, и Шарль тотчас же вынужден был отказаться от надежды, которая все же не была лишена некой дерзкой и необычной красоты.

Когда все уже совершенно выбились из сил, оператор-любитель отложил фильм об убийстве в сторону, перейдя к другим пленкам – тем, которые относились к дням, предшествовавшим 28 июля 1835 года, и, среди прочих, к драматическим сценам между Сезаром, Анриеттой и человеком с тростью, которого звали Трипом. Так был восстановлен весь проходивший на повышенных тонах разговор, который изменил, впрочем, первоначальное впечатление о его участниках. Из этого разговора следовало, что Сезар ни разу не произнес ничего такого, что могло бы свидетельствовать о его глубоких чувствах к Анриетте. Он противился ухаживаниям Трипа, потому что, по его словам, то был «совершенно никчемный парень, без единого су за душой, который только и умеет, что рифмовать всякую ерунду»; но старик ни разу не обмолвился о своих нежных чувствах, предпочитая скрыть свои страдания, и потому навсегда остался в глазах девушки опекуном властным, вспыльчивым, но безупречным.

– Так-то будет гораздо лучше, – сказал Шарль, подмигнув сестре. – Сезар был достойным человеком, чему я весьма рад.

– А Трип был поэтом! – заметила Коломба. – Вот ведь Бертран обрадуется!

– Дворяне – они все такие!

Глухонемые ушли, озвучив все, до последнего, слова фильмов, которые можно было прочесть по губам.

– Ну вот! – воскликнул Шарль. – Результат: ноль. «Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?» Кого Сезар должен был вспомнить? Да таких, кто мог бы обратиться к нему с подобными словами, – тысячи! Ты-ся-чи! Среди которых, это уж точно, и Фабиус Ортофьери, чьи приметы, в принципе, могли бы в точности совпасть с приметами преступника.

Коломба молчала.

– Я ожидал от этого дня большего, – продолжал ее брат. – «Вы ведь меня помните…» И что нам с этим делать?

– Добавить ко всей прочей собранной нами информации, ко всему тому, что нам удалось узнать с момента обнаружения люминита. А потом… ждать.

– Ждать чего? Что еще может показать нам люминит, теперь-то? Время открытий прошло! Ждать! Уж я-то знаю, кто ждать не будет! Родителям Риты и Люку де Сертею, как ты понимаешь, нет никаких резонов откладывать… сама знаешь что. Нет, все кончено!

– Ты и раньше это говорил, однако же начинал все сначала. Тебе ли, Шарль, не знать, что ничто никогда не кончается?

Глава 16

Приближение зловещей развязки

Свадьба Коломбы Кристиани и Бертрана Валуа была назначена на четверг, 12 декабря. Приготовления к этой торжественной церемонии отнюдь не остановили расследования, касавшегося «загадки бульвара Тампль». Напротив, оно в этот период велось еще более активно, чем прежде. Шарль воспрянул духом и принялся за дело с новым ожесточенным рвением, как все те, кто, ощутив накатывающее отчаяние, делает все, чтобы не дать ему завладеть душой. К тому же он чувствовал растущую необходимость умножить свои усилия, так как вскоре отъезд новобрачных должен был лишить его самых ценных сотрудников, и каждое утро он боялся – самого страшного – узнать об официальной помолвке Риты и Люка. Он прекрасно понимал, что Рита, находясь под всесторонним давлением, не могла вечно отсрочивать час своего окончательного отречения.

Бертран, выходя из себя из-за этих предрассудков, которые он полагал допотопными и которые, по его словам, отбрасывали Шарля на два века назад, изо всех сил трудился над раскрытием тайны преступления.

– Раз уж нам ничего другого не остается, – говорил он Шарлю, – вперед! Будем искать! Будем вкалывать! Но – честное слово! – с этими вашими великими принципами и прекрасными традициями вы просто разрываете мне сердце! Правда, – добавлял он, вскидывая свой хитрый нос, – потомок господина Трипа в данном случае не имеет права голоса. Нам, кроканам[98], остается лишь помалкивать! Так что – за работу!

И они работали. Тщательно и скрупулезно проводили все возможные наблюдения, все мыслимые сопоставления, какие только мог им подсказать этот ограниченный по времени просмотр фильмов, материалов дела, кучи самых разных документов и даже стереоскопического плана из музея Карнавале́, воспроизводящего вид бульвара Тампль во время покушения Фиески.

Почему убийца выбрал для совершения своего преступления тот самый момент, когда мимо проезжал король? Следствие по делу Ортофьери дает тому объяснение. Всем известно, что проезд монарха перед войсками всегда сопровождается оглушительным грохотом барабанов и музыкальных инструментов, усиленным бурей приветственных возгласов. Оказия этого шума была единственной в своем роде – другого такого случая могло и не представиться. И Бертран нашел доказательство того, что шум тогда действительно стоял очень громкий, раз уж они могли наблюдать вибрацию стоявшего на столе хрустального бокала. С одной стороны, этот шум, очевидно, мог в значительной степени приглушить произведенный в комнате выстрел, тем более что – деталь, о которой Шарль сперва даже и не подумал! – по всей видимости, убийца стрелял из пистолета, заряженного малым количеством пороха, раз уж пистолет этот был предназначен для выстрела в упор. Не менее очевидным, с другой стороны, был факт, что собравшаяся на бульваре толпа давала беглецу возможность быстро скрыться; ведь и Фиески, как известно, рассуждал так же.

Из этих умозаключений, к сожалению, не проистекало ничего такого, что могло бы указать на личность преступника. Фабиус Ортофьери, как и любой другой, мог быть очень изобретательным.

Они еще раз просмотрели материалы дела 1835 года, чтобы выяснить, был ли пистолет, фигурировавший в них в качестве «орудия преступления», похож на тот, который держал в руке стрелявший. Но и это ничего не дало, так как в результате обысков, производимых в квартире Фабиуса с 30 июля 1835 года, были обнаружены несколько пистолетов, различной формы и в хорошем состоянии, каждым из которых могли недавно пользоваться, хотя ничто на это и не указывало. К тому же ни один из этих пистолетов не был описан в протоколах.

Эти примеры наглядно демонстрируют, с какой предусмотрительностью и с какой тщательностью проводились поиски. К ним можно было бы добавить и множество других шагов, но в результате мы лишь напрасно затянули бы наше повествование.

Их усилия ни к чему не приводили. И приходящие из студии новости, которые каждый день получала Женевьева Летурнёр, были столь же неутешительными, как те, мучительное эхо которых молодая женщина передавала Шарлю. Рита, осаждаемая настойчивыми просьбами, одна, противостоявшая всей родне, ушедшая в себя, уже близка была к капитуляции, которая – в зависимости от атак и ее неспособности дать отпор – могла случиться в любой момент. Она передавала Шарлю через посредничество своей подруги безутешные воззвания. Уже готовая сдаться, она уныло сообщила Женевьеве, что вскоре больше не сможет выгадывать время; Шарль с мрачным отчаянием принял эту новость, за которой ему слышалась мольба о помощи: «Скорее! Скорее! Найдите! Завтра будет поздно! Силы у меня на исходе!»

Он больше не виделся с Ритой и боялся с нею видеться. Но мадам Летурнёр нарисовала ему печальный портрет девушки. Она опасалась, как бы все эти беспрестанно терзавшие Риту тревоги и муки не подорвали ее здоровья.

В такой вот атмосфере и прошла свадьба Коломбы. Теперь у Шарля оставался лишь совсем крошечный шанс на спасение, столь слабый, что он едва теплился.

Этот шанс заключался в документах, которые унаследовала от Сезара, своего прадеда, кузина Друэ.

Шарль знал, что в 1835 году бо́льшая часть семейных бумаг досталась не Люсиль, бабке кузины, а Наполеону, так как Наполеон представлял старшую ветвь и так как в этих вопросах лица мужского пола всегда имели преимущество перед женщинами ввиду того, что именно они являются носителями фамилии и на них лежит ответственность за ее увековечивание. Но какими бы скудными ни были семейные архивы кузины Друэ, быть может, в них все же обнаружился бы случайно какой-нибудь документ, который – каким-нибудь удивительным образом – пролил бы свет на один важный вопрос, до сих пор так и остававшийся без ответа: не имелось ли у Сезара Кристиани других врагов, помимо Ортофьери? Точнее даже, не питал ли к нему ненависть кто-то еще, помимо Фабиуса? Одно из двух: либо убийцей был Фабиус, либо преступник вовсе не принадлежал к роду Ортофьери, так как в 1835 году ни один из представителей семейства Ортофьери, кроме Фабиуса, не годился на роль убийцы в силу возраста. Словом, если убийцей был не Фабиус, его следовало искать либо среди сторонников Ортофьери, либо вообще неведомо где, по всему огромному миру.

Направляемый этой мыслью, Шарль приложил все усилия для того, чтобы обнаружить – особенно в переписке Сезара – некий след спора, разногласий, пусть даже мимолетной ссоры или любого инцидента, способного вызвать смертельную ненависть к Сезару, однако ни один из намеков не привлек внимания Шарля; самый определенный был слишком расплывчатым, так что и в этом отношении его расследования остались столь же неплодотворными, как и во всех прочих. Могли ли бумаги кузины Друэ оказаться более полезными, нежели документы, хранящиеся у старшей ветви? Подобное предположение представлялось весьма сомнительным, но его следовало проверить, поскольку неизвестность таила надежду, пусть и слабую. Шарль увидел кузину Друэ впервые в своей жизни уже в день бракосочетания, в гостиной на улице Турнон. Вид этой удивительной дамы заметно смягчил ту меланхолию, которую у него вызывала необходимость участвовать в подобном празднестве, тогда как все, казалось, способствовало тому, чтобы на неопределенное время отсрочить его собственное счастье.

Он пытался превозмочь свою скорбь и хотя бы внешне быть любезным с гостями, которые стекались рекой – свидетели, родственники, шаферы и подружки невесты, всюду черные фраки, изысканные туалеты, украшения, молодость, великолепие и цветы, – когда вдруг увидел Амели Друэ, казавшуюся посреди всего этого элегантного бомонда изумительной посланницей прошлого, к сожалению навсегда канувшего в Лету.

Как этой маленькой старушке удавалось не выглядеть смешной в давно вышедших из моды нарядах? Почему все в один голос заявляли, что она восхитительна в свои девяносто три года, несмотря на морщины и нетвердую походку? Дело в том, что все в ней происходило из той эпохи, красота которой, увы, уже забытая, была соткана из тончайших соблазнов. Амели Друэ вовсе не выглядела сморщенной старой каргой, вырядившейся в невиданные фалбалы, она все равно несла невыразимую печать былой учтивости и несравненного воспитания. Ее непринужденность и уверенность изумляли молодых девушек, которые не понимали, почему эта ведьма, вместо того чтобы вызывать у них смех, внушает им почтение. Великие века сменяли друг друга, чтобы наделить эту щуплую старушку неуловимой элегантностью, которая поддерживалась на протяжении многих поколений и теперь удивляла людей как некое чудо, секрет которого уже утрачен.

Шарль буквально бросился к ней – такие порода и стержень чувствовались в кузине Друэ, когда она представлялась (хотя она была всего-навсего зажиточной мещанкой). Ее выцветшие голубые глаза смотрели на вас словно со старинного портрета, выполненного пастелью Ла Туром или же Шарденом[99] и со временем немного поблекшего. Внезапно Шарль Кристиани в полной мере осознал, почему она ему так симпатична: кузина Друэ, бесспорно, походила на Сезара. Прихоти наследственности лишили этого внешнего сходства, по крайней мере – до сих пор, старшую ветвь; но лицо корсара вновь оживало, смягченное, под белым чепцом старушки-кузины, и для Шарля то была радость и облегчение – обнаружить от Сезара хоть что-то живое, ведь прежде он видел покойного корсара будто за стеклом потустороннего мира.

Церковная церемония была очень пышной: гости толпой стекались в сакристию Сен-Сюльпис, были среди них и уважаемые корсиканцы, проживавшие в столице, и актеры, как безвестные, так и знаменитые, а также историки, биографы и прочие ученые мужи, пожелавшие засвидетельствовать свое почтение брату новобрачной.

Последний отвел в сторонку кузину Друэ и заговорил с ней относительно бумаг, которыми она могла обладать.

Славная женщина не была тугой на ухо, но оказалась не очень сообразительной: сознание ее уже начинало затуманиваться. Тем не менее старые воспоминания еще сохраняли определенную ясность. Она заверила своего внучатого племянника в том, что не располагает ни одним сколь-либо важным документом. Мебель – да, у нее сохранилась мебель, доставшаяся ей от Сезара. Что до бумаг, то их у нее считай что вообще не осталось.

Шарль настоял на том, чтобы ему было дозволено просмотреть эти несколько листков. Они договорились, что он явится на улицу Риволи уже на следующий день. Однако же, не дожидаясь, пока древняя и любезная родственница откроет ему свою квартиру и ящики со всяким старьем, Шарль попросил ее открыть ему свою память. Замок и петли в ней проржавели, но если какие-то воспоминания уже обратились в прах, то другие еще держались, и их можно было изучить со всех сторон, словно хрупкие старые безделушки с этажерки.

Амели Друэ родилась в 1846 году. Ей было двадцать, когда умерла ее бабка, урожденная Люсиль Кристиани, и тридцать семь, когда этот мир покинул ее отец, советник Ансельм Лебуляр. Эти двое свидетелей жизни Сезара Кристиани, сыгравшие важную роль в судебном процессе Фабиуса Ортофьери, часто рассказывали Амели о ее прадеде и его трагической смерти. Но у них виновность Фабиуса не вызывала сомнений. И Шарль, столкнувшись со столь укоренившейся верой, которую к тому же и сама кузина Друэ разделяла с самого нежного возраста, счел безрассудным открывать ей, что пытается пересмотреть считавшиеся неоспоримыми истины. Он не собирался лишать ее этой веры: «ретровидение», на которое ее приглашали и на которое она не смогла прийти, позволяло лишь рассмотреть сквозь века событие, основные перипетии которого никто и не думал подвергать сомнению.

О Сезаре кузина Друэ говорила охотно. Она почитала его память, прекрасно осознавая, что похожа на корсара, и, если б это было в ее власти, скорее, предпочла бы полную приключений жизнь моряка судьбе городской мещанки, дочери и жены магистратов.

Много ли у Сезара было врагов? Известно ли ей это?

Об этом у Амели не сохранилось ни малейших воспоминаний.

Она позволила отвезти ее из церкви Сен-Сюльпис на улицу Турнон, не заставив долго себя упрашивать. Шарль показал ей люминит. Она поняла лишь половину его диковинных свойств, не придала ему особого значения и удалилась, обменявшись любезностями с мадам Кристиани. Обе, похоже, забыли те долгие годы, на протяжении которых одна сердилась на другую за мифическую провинность.

– Какая приятная великосветская старушенция! – заметил Шарль.

– Да, – согласилась его мать. – И если бы она не обошлась так скверно с Мелани…

Шарль рассмеялся, но в этот момент вернулся со своей молодой женой Бертран. Они вошли вдвоем, в дорожных костюмах, и если наш историк и продолжил смеяться, то лишь потому, что заставил себя это сделать.

* * *

С каким удивлением, с каким волнением Шарль Кристиани обнаружил у кузины столько предметов, которые благодаря свойствам люминита он видел в кабинете Сезара и полагал утраченными!

Госпожа Друэ проживала не в самой престижной части улицы Риволи. Она занимала чудесную квартиру, правда с довольно низким потолком, на третьем этаже здания, расположенного неподалеку от Шатле. Она жила там уже более двадцати лет с двумя пожилыми служанками, в окружении старой мебели, среди множества сувениров, напоминавших о характере Сезара.

Теперь уже возраст отягчал безразличием владелицу этого живописного старья, но было нетрудно понять, что в годы своей молодости она фанатично почитала память капитана каперного судна.

В ее гостиной времен Луи-Филиппа, куда сквозь решетку узкого балкона доносились шумы многолюдной улицы, Шарль обнаружил бюст императора, восьмиугольные стенные часы, карту мира, морские гравюры, небольшую модель корвета, подзорную трубу и оружие, висевшее 28 июля 1835 на стене квартиры на бульваре Тампль.

Короче говоря, можно было счесть удачей тот факт, что при разделе имущества Сезара пластина люминита, замаскированная под грифельную доску, отошла к Наполеону Кристиани, а не к его тете Люсиль. Не задерживаясь на предположениях о том, что могло бы воспоследовать из этой инверсии, Шарль стал разглядывать дорогие вещицы, которые он полагал навсегда утерянными, вдруг ощутив их очарование и осознав, что прошлое является вовсе не таким далеким, каким оно представлялось. И потом, в этой среде, у себя дома, кузина Друэ еще больше напоминала ему самого оригинального из их предков. Она обожала животных. Обезьянок у нее, правда, не было, но две маленькие откормленные собачки, потявкивая, сновали туда и сюда по ковру… (Господи! Да это же был тот самый ковер савонри, который обагрила кровью смерть Сезара! Темные кровавые пятна уже исчезли, а его арабески потерлись и выцвели.) Стоявшие рядом с окнами два больших вольера раскачивались от взлетов и подпрыгиваний: все их многоцветное и пестрое население свистело, чирикало, давая невероятный концерт, который, несомненно, порадовал бы слух покойного старика.

В этой обстановке жесты и движения кузины Друэ своей резкостью воскрешали в памяти образ их общего предка. Все это складывалось в картину, восхищавшую историка. Ему казалось, что Сезар упорно старается продлить свое существование, используя для этого все те скромные средства, которыми располагают умершие. Против воли Шарля тот фантазер, что живет в каждом из нас, от такой мысли заметно приободрился: и правда, не станут же мертвые так много хлопотать из-за пустяка!

Увы! Если Сезар Кристиани и передал правнучке некоторые черты своего лица, кое-какие из своих манер, любовь к животным и право собственности на целую кучу разрозненных вещиц, этим польза от его наследства и ограничивалась. Документы, оставшиеся после раздела 1835 года, оказались еще более незначительными, чем полагала кузина Друэ; то были счета, деловые письма. Шарлю хватило десяти минут, чтобы убедиться в их ничтожности.

Он скрыл свое разочарование, хотя и не без труда, так как уже осознавал теперь, что в глубине души возлагал на эту последнюю возможность гораздо больше надежд, чем подсказывало здравомыслие, и откланялся, пообещав кузине Друэ навестить ее снова в самое ближайшее время.

Однако же, как всем нам известно, «человек предполагает, а Бог располагает», и обещанного визита славной старушке пришлось ждать семь месяцев.

Действительно, в последующие дни Шарлю повсюду чудились зловещие предзнаменования. Мадам Летурнёр, которую он попросил позвать к телефону, не оказалось дома, и ее горничная сказала, что ее какое-то время не будет. С другой стороны, Люк де Сертей, с которым Шарль виделся теперь лишь по воле случая, выглядел каким-то смущенным, сконфуженным, когда дважды столкнулся с соседом в дверях дома. Неким совершенно загадочным образом изменилось даже поведение мадам Кристиани, которая вдруг сделалась сильно обеспокоенной и была с сыном то более строга, то более ласкова, чем обычно.

Шарль предчувствовал свое несчастье. От незаинтересованных лиц он уже получил подтверждение того, что Рита стала невестой Люка де Сертея. Заодно он понял и то, что матери известно о его прискорбной любви. Он ничего не сказал, не стал изливать душу. Он и мадам Кристиани не обменялись ни единым словом, разве что начали чаще проводить время вдвоем, в атмосфере теплой задушевности, которую они гордо объясняли себе исключительно отъездом Коломбы. И мать, терзаемая тайными муками, от всего сердца молилась об облегчении их двойного страдания.

Можно ли утверждать, что это облегчение наступило? Сказав так, мы бы, наверное, превратно передали их чувства. Однако же, когда до них дошла весть о том, что невеста господина де Сертея серьезно больна, разве к их потрясению и к ужасному беспокойству Шарля не примешалось и некое облегчение? Шарль хотел верить в то, что Рита выздоровеет; он отказывался допустить любой другой исход болезни, причины которой ему были известны и ввиду которой девушка становилась не менее дорогой ему, нежели какая-нибудь прославленная мученица. Но мог ли он не видеть поистине провиденциального вмешательства в этой страшной задержке, лишь немного отсрочивавшей событие, неизбежность которого приводила его в ужас?

Он тотчас же заставил замолчать в себе голоса, которые кричали: «Ничто не потеряно! Судьба выгадывает для тебя время! Крепись!» К тому же неделю спустя бюллетени о состоянии здоровья, которые ему ежедневно пересказывала Женевьева Летурнёр, стали столь угрожающими, что в сердце его воцарилась одна лишь тревога и он принялся жестко попрекать себя тем, что позволил себе думать о чем-то ином, кроме спасения Риты. И для того чтобы она выздоровела, чтобы природа продолжала числить среди живых ту, которая украшала ее таким изяществом и благородством, он принес миру жертву, согласившись потерять ее, лишь бы ее не потерял мир. Подобные решения, принятые в потаенных уголках нашего сознания, способны ли они изменять ход жизни? Силы, которые определяют будущее, управляют эпизодами и готовят развязки, восприимчивы ли они – как нам бы этого хотелось – к реакциям людей? Наше поведение, может ли оно предопределять будущее в том или ином смысле?

Пока еще не пришло время открыть читателю, как именно на эти силы должен был повлиять столь чистый и возвышенный зарок Шарля Кристиани. Прошли месяцы, в течение которых он даже мысленно ни разу не подверг сомнению это благородное решение. Он остался верен своей клятве даже после того, как ему сообщили, что Рита – вне опасности и после периода восстановления, который будет долгим, сможет вернуться к прежней жизни.

Пока существовала угроза жизни девушки, Шарлю, для того чтобы и дальше упорствовать в этом самоотречении, не приходилось бороться со своим влечением. Это стало сложнее, когда он узнал, что Рита поборола недуг, набралась сил и теперь, после нескольких недель балансирования на грани жизни и смерти, вернется в мир и вскоре выйдет за другого.

Вот тут-то действительно началось жертвоприношение. Желание исполнилось: нужно было платить, принимая со спокойной душой то, что принесет будущее.

За всю первую половину 1930 года оно не принесло ничего. Разве что грусть, которую подпитывало состояние неопределенности и отсутствие как проблеска надежды, способной развеять эту грусть, так и окончательной катастрофы, повергшей бы его в беспросветное уныние.

В феврале Рита уехала поправлять здоровье на Лазурный Берег.

В конце мая она оттуда вернулась, и снова пошли разговоры о скорой свадьбе. На сей раз мадам Летурнёр не сочла уместным развлекать себя посещениями Шарля Кристиани. В один из дней она ему заявила – одновременно, – что чувства Риты к нему остаются неизменными и что в доме Ортофьери уже начинают поговаривать о предстоящем бракосочетании и заключении контракта.

Именно этому обстоятельству кузина Друэ и была обязана визитом, который был ей обещан еще полгода назад.

Шарль узнал – весьма некстати, – что банкир Ортофьери пригласил его нотариуса на встречу со своим нотариусом и Люком де Сертеем. В тот день, 13 июля, ему не без труда удалось развеять грусть и напомнить себе о своем возвышенном решении. Коломба и Бертран, уже вовсю наслаждавшиеся семейным счастьем, посоветовали ему отправиться в какое-нибудь длительное путешествие. В тот момент, о котором идет речь, он находился у них дома; он часто туда захаживал, так как постоянно нуждался в перемене мест.

Ничто не удерживало его в Париже. Надеяться тоже уже было не на что. За эти семь месяцев люминит принес ему одни лишь разочарования и не дал ни малейшей подсказки. Судьба до сих пор отказывалась ему благоприятствовать.

– Так я и сделаю, – сказал он. – Уеду сразу же после национального праздника. Отправлюсь… куда глаза глядят. Трое моих друзей через несколько дней отбывают в Швецию и Норвегию; составлю им компанию. Все, решено… Но прежде я должен навестить кузину Друэ – попрощаться, да и попытаться хоть как-то загладить вину, а то она уже, должно быть, и не знает, как расценивать столь долгое мое молчание.

– Я поеду с тобой, – сказала Коломба. – Я от нее в полном восторге!

– Тогда прокатимся к ней все вместе, втроем, завтра же! – предложил Бертран.

Шарль сказал, что 14 июля, по его мнению, не самый подходящий день для визита вежливости.

– Визит вежливости, – усмехнулся Бертран, – ты нанесешь ей накануне отъезда. Завтра же она будет рада предложить нам посмотреть парад с ее балкона.

– Точно! – сказал Шарль. – Парад 1830 года.

– Думаю, такое ты, историк той эпохи, пропустить не захочешь! – добавила Коломба.

– О! Мы уже присутствовали несколько месяцев назад на параде гораздо более аутентичном и крайне волнующем! И когда у меня возникает охота, я прогоняю перед собой, в моем воображении, целые армии, причем воспроизвожу их проход – даю вам честное слово! – с безукоризненной точностью. Но, в общем-то, мысль неплохая. Пошлю-ка я кузине пневматическое письмо, чтоб наш визит не стал для нее сюрпризом… Как считаете?..

– Вот-вот, так и сделай! – сказал Бертран. – А завтра утром заходи за нами.

Читатель, безусловно, помнит военный парад, на который только что намекал Бертран Валуа. 14 июля 1930 года традиционный смотр войск парижского гарнизона сопровождался необычным зрелищем. Правительство республики решило показать парижанам офицеров и солдат, которые в униформе старой африканской армии недавно дефилировали в городе Алжире перед господином Думергом[100] во время празднеств, посвященных столетию завоевания. Это любопытное и торжественное мероприятие почтили своим присутствием бей Туниса, князь Монако и сорок арабских шейхов верхом на своих лошадях. Сам парад проходил на площади Инвалидов, после чего войска проследовали маршем – через площадь Согласия, улицу Руаяль, бульвары Мадлен и Капуцинок, авеню Оперы и улицу Риволи – до площади Ратуши.

Квартира кузины Друэ в силу своего великолепного расположения являлась самым удобным местом для созерцания этого масштабного военного представления, которое без помощи люминита должно было явить взору Шарля, Бертрана и Коломбы в самый разгар XX века зрелище, пусть и весьма отдаленно напоминающее знаменитый парад, состоявшийся 28 июля 1835 года, но уж наверняка не омраченное взрывом какой-либо адской машины.

– Завтра по крайней мере, – говорил Шарль, покидая сестру, – нам бояться нечего. Неожиданностей не предвидится!

– Как знать! – заметил Бертран, поведя носом.

– Дурачок! – пробормотала Коломба, порывисто его обняв.

Глава 17

Элегия

В тот самый час, когда Шарль покидал сестру и зятя, две молодые женщины, жгучая брюнетка и яркая блондинка, обе с охапкой роз в руках, шли по тихой аллее в одном из укромных уголков кладбища Пер-Лашез. Рита, сделавшаяся еще утонченнее и стройнее, казалось, стала старше после своего выздоровления. Легкая бледность все еще выдавала недавние круги под глазами, более блестящими и глубокими, чем прежде. Сейчас, шагая рядом с Женевьевой Летурнёр, она уже ничем – ни походкой, ни выражением лица, ни едва уловимыми приметами минувшего отрочества – не отличалась от своей подруги. Две «молодые женщины», сказали бы о них. Конечно, платья и головные уборы расставляли все по местам, но не все же разбираются в языке модисток и портних. Все было уже не так, как на мостике «Боярвиля». Разумеется, красота мадемуазель Ортофьери ничего не потеряла от этой тонкости, от этой строгой бледности и пылкой меланхолии. Но страдания и долгая битва со смертью навсегда изгнали из ее естества последние следы восхитительного детства.

– Это должно быть где-то здесь, – сказала она.

Аллеи переплетались между собою. Этот уголок кладбища Пер-Лашез тенист и романтичен. Памятники здесь выглядят древнее, чем они есть на самом деле, и даже деревья, как-то по-старинному печальные, стоят с поникшей, бледной листвой, словно ива поэта[101].

Женевьева и Рита прошлись взглядом между стелами, кипарисами и тисовыми деревьями. Женевьева остановилась:

– Вот она.

Одинокая могила вытянула свою покрытую мхом плиту на небольшом участке земли, обнесенном цепями. Под плакучим ясенем высилась стрельчатая стела, ровная и прямая, будто изголовье жесткой и холодной каменной кровати. На табличке, одно под другим, были выгравированы имена:

Первое:

Поль Максимилиан Гораций Кристиани

родился в Силазе (Савойя) 2 апреля 1792

умер в Париже 13 ноября 1832

Второе:

Луи Жозеф Сезар Кристиани

капитан корабля

родился в Аяччо 15 августа 1769

умер в Париже 28 июля 1835

Третье:

Эжени Кристиани, 1844–1850.

Далее: Люсиль Кристиани, супруга Лебуляра, 1795–1866; Ансельм Лебуляр-Кристиани, 1815–1883; Наполеон Кристиани, 1814–1899; Ашиль Кристиани, 1848–1923; Адриан Кристиани, умер за Францию, 1873–1915

Они читали молча, неподвижные, Рита – более благоговейно, но обе – порозовев от отблеска цветов, охапки которых они прижимали к груди.

Рита глубоко вздохнула.

– Печальная любовь! – промолвила она с мимолетной и преисполненной горечи улыбкой.

На смену унылому дню постепенно приходил вечер. Тусклые лучи заходящего солнца ложились на ветви старых кладбищенских деревьев. Птички, уже готовые исчезнуть на ночь, чирикали наперебой в бездонной тишине кладбища, и это было грустно.

Принесенные розы устлали плиту, поднявшись к стеле яркой и пышной горкой.

Бросив вопрошающий взгляд на Женевьеву, Рита сделала неопределенный жест.

– Да нет, все в порядке, – сказала подруга. – Раз уж тебе хотелось как-то выразить свои чувства, ничего лучшего ты и не могла сделать.

– Он никогда ничего об этом не узнает, – подумала Рита вслух.

И тут же с холодной иронией добавила:

– Как это сдержанно, поэтично – наконец, восхитительно!

– Замолчи! – взмолилась Женевьева.

– Ну вот! – продолжала Рита, шаг за шагом удаляясь, но продолжая смотреть на усыпанную цветами могилу. – Здесь покоится любовь Риты и Шарля, 1929–1930 годы.

– Хватит уже, пойдем, – пробормотала Женевьева Летурнёр.

– Да у нас же полно времени! Сама понимаешь: больше я сюда не вернусь. Ведь только это – приносить сюда розы, думая о нем, на прощание… только это и наполняло меня радостью… несравненной радостью… А теперь, когда всему этому пришел конец…

– Пойдем, – повторила Женевьева, мягко увлекая подругу за собой.

В сосредоточенном безмолвии сумерек ворох цветов походил на фигуру распростертой на земле девушки, так что, когда Рита, обернувшись, уже издали бросила последний взгляд на могилу, ей на мгновение показалось, что она оставила позади пленительного призрака ее грез, который молится, опустившись на колени.

Как знать? Возможно, молитва роз действительно оказала какое-то влияние на последующие события – ведь ни молитвы, ни розы никогда не бывают напрасными.

Глава 18

Парад 14 июля 1930 года

В старомодной гостиной пели птицы.

Кузина Друэ выплыла навстречу гостям, исполнив неглубокий, но любезный поклон.

– Ну здравствуйте! – пропела она самым приветливым тоном, какой только можно было себе представить.

Она была во всем черном: шелковая юбка с воланами, короткая велюровая блуза с аппликациями цвета черного янтаря, ажурный чепчик с английскими кружевами, завязки которого ниспадали по обе стороны ее старого, морщинистого, скукожившегося лица со следами растительности на подбородке и подернутыми поволокой глазами, похожими на два блеклых камешка бирюзы.

– Кузина!

– Кузина!

– Кузина! – поспешили поприветствовать старушку Коломба, Шарль и Бертран. Им было приятно снова видеть этот милый и комичный век, этот яркий образец хорошего настроения и бонтона. И потом, разве не должны они были почитать кузину в той же мере, в какой мадам Кристиани, урожденная Бернарди, ею пренебрегала?

– Ах! – воскликнула она, всплеснув дряхлыми руками. – Как же я рада вас видеть, мои дорогие дети, и особенно сегодня, когда перед нами пройдут солдаты моего времени, – ведь если верить газетам, они будут в форме пехотинцев Второй империи!

– С 1830 по 1913 год, кузина, – уточнил Бертран. – Но главным образом – именно 1830 года.

– Это еще до меня! Но какая разница! Женщина моего возраста гораздо ближе к Луи-Филиппу, нежели к мсье Гастону Думергу, не так ли, историк? Хе-хе! Что-то ты какой-то бледненький… Должно быть, слишком много работаешь? Ничего, сейчас освободим окна…

Она позвонила. Явилась одна из служанок.

– Дельфина, откройте нам это, – мадам Друэ указала на окно.

Затем она с удивительной бойкостью повернулась на пятке и неровной походкой направилась к изящному столику на веретенообразной ножке, на котором сверкали графин и многогранные хрустальные бокалы.

– Любите фронтиньянский мускат? Этот – урожая восемьдесят третьего года; говорят, хороший был год…

Она живо взяла графин, обтянутый своего рода нагрудником, перехваченным у горлышка цепочкой.

– Позвольте я сама, госпожа! – воскликнула служанка, подскакивая к столику.

Она уже отодвинула в сторону вольеры, вызвав тем самым ослепительный всплеск перьев и исступленное шуршание бьющихся крыльев. Распахнутые настежь окна открыли доступ к балкону, куда две маленькие упитанные собачки шустро устремились, несмотря на свою дородность.

Дельфина забрала из рук хозяйки изящный графин времен Карла Х.

– А то госпожа все тут перебьет! – громко проговорила она с почтительной и в то же время чуточку властной фамильярностью.

– Ха-ха! И то верно! Наливайте, девочка моя. Коломба, дорогая, плеснуть тебе немножко, на два пальца, муската?

Они чувствовали себя как дома, окруженные гостеприимством, которое в преддверии парада уже переносило их в прошлое. И Шарль, не в силах оторваться, снова рассматривал окружавших его – к сожалению, немых – свидетелей жизни и смерти этого оригинала Сезара, который словно бы проглядывал в чертах кузины Друэ.

К тому же в это утро – и многие из вас, мы надеемся, при чтении этих строк об этом вспомнят – в Париже стояла особенная погода, как нельзя лучше подходящая для ретроспекций. Было довольно тепло, атмосферное давление чуть превышало норму. Город окутывала неуловимая дымка, и время от времени ощущалась духота. Воздух, словно припудренный, приобретал сероватый, иногда сиреневый тон. Пространство казалось «замкнутым». Улицы походили на некий театр или выставочный павильон. Улица Риволи напоминала музейную витрину, бульвар Тампль – музей Карнавале́. Но изредка, совершенно неожиданно, эту серость, этот невесомый муслин пробивало тусклое солнце, и это белое солнце было столь призрачным и в то же время восхитительным, что его легко можно было принять за солнце времен завоевания Алжира, времен Константины или Исли, историческое солнце, извлеченное, по случаю, из шкафа Дома инвалидов[102].

Женщины вышли на балкон, и мужчины последовали их примеру. На улице наблюдалось невероятное скопление народа, и люди все прибывали. Фасады были украшены десятками сине-бело-красных флагов, многочисленные зрители вели себя сдержанно. Публика казалась гораздо более хладнокровной, искушенной и пресыщенной, чем публика 1835 года, с которой Шарль, не удержавшись, позволил себе мысленно ее сравнить. Плотность толпы, заполонившей тротуары, с каждой минутой возрастала. Уличное движение остановилось.

Как это все отличалось от королевского парада, облик которого восстановил люминит! Сегодня – какое спокойствие и какая дисциплина, гражданская и военная! Но также и сколько лиц, выражающих меньше пыла и больше равнодушия!

Тем временем раздался гул, поднимаясь от людской массы, скопившейся в двух параллельных толпах. Вдали конец улицы Риволи прорезала темная полоса, усеянная цветными точками и небольшими золотыми и серебряными вспышками.

Одобрительный гул толпы усилился, затем стал стихать, оставшись, однако же, более оживленным, чем прежде.

Волнообразная многоцветная полоса продвигалась вперед. Шум приветственных возгласов становился все громче. Приближались войска. По временам какими-то порывами доносились звуки труб и каденции барабанов.

Держа за длинную ручку перламутровый бинокль, кузина Друэ, поигрывая ноздрями и бровями, наблюдала за постепенным приближением колонн.

Прохождение войск сопровождалось громогласными криками «ура!».

Наконец, занимая почти всю ширину проезжей части, появился взвод республиканской гвардии: он шествовал по деревянной мостовой, чеканя шаг. Следом на значительном расстоянии медленно двигались, словно явившиеся из чудесного сна, музыканты, барабанщики и горнисты 14-го линейного полка, впереди которых, жонглируя своим жезлом, вышагивал тамбурмажор. И пока проходили эти призраки прошлого, солнце, действующее, будто ловко направляемый прожектор, вдруг залило их ярким светом, и на какой-то миг показалось, что они выпрыгнули из самих себя, внезапно сбросили с себя последние крепы смерти.

То было захватывающее зрелище! И спрессованная толпа взревела от восторга, аплодируя одновременно и световому эффекту, и замысловатому сюрпризу погоды, и прекрасной выправке живых манекенов, которые проходили в киверах былых времен, стуча в барабаны, дуя в трубы и играя величественный «Марш Моисея»[103], тот самый, которым сопровождалось победоносное вступление французской армии в Алжир.

В этот миг Шарль, сколь бы он ни был одержим зрелищем старых армейских подразделений, следовавших друг за другом колоннами и разделенных довольно значительными промежутками, заметил, что этот парад дает ему именно то, что оказался не способен воспроизвести люминит: шум – неистовый и разнообразный шум, который 28 июля 1835 года, во время проезда Луи-Филиппа, сочетался со звуками музыки, боем барабанов и этим необычайным гулким фейерверком, в котором слышны все здравицы, крики, приветствия, обращения и веселые шутки восторженного населения.

Музыка – особенно этот величественный марш – накладывала на слуховое представление впечатляющую печать древности. Закрыв глаза, прислушавшись к тому, как эта размеренная мелодия отбивает свой прецессионный ритм на фоне оглушительного шума, можно было легко представить себе, что ты находишься на бульваре Тампль 28 июля 1835 года и люминит замедляет уже не свет, а звуки.

Тогда-то и произошло то, что могло поразить, удивить, встревожить Шарля Кристиани, его сестру и Бертрана Валуа больше всего на свете. То, что представлялось самым невероятным. То, наконец, что покажется читателю наихудшим из всего возможного, хотя мы и преподнесем это ему со всей осмотрительностью. Короче, произошло следующее.

Пока Шарль закрывал, всего на мгновение, глаза, чтобы насладиться акустическим воспроизведением парада короля Луи-Филиппа, мысленно переносясь на бульвар Тампль, каким тот был за несколько секунд до ужасного взрыва адской машины Фиески, вдруг позади него, в этой квартире, украшенной вещами, оставшимися после смерти Сезара, декорированной на манер кабинета, в котором старый корсар погиб от пули своего убийцы, – да, внезапно где-то в тени прозвучал страшный голос:

– Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?

Шарль вздрогнул и резко повернулся к внутренней части гостиной. Но этот голос – возможно ли это? – этот голос прозвучал в его голове! То была… то была слуховая галлюцинация, дополнявшая его фантазию! Он лишь подумал, что услышал это! Его воображение вырвалось за пределы музыки и криков!..

Но нет! Бертран и Коломба – ошеломленные, окаменевшие – смотрели на него с округлившимися глазами и разинутым ртом! Как? Они тоже? Они тоже слышали этот ужасный голос, задавший не менее ужасный вопрос? Все отреагировали молниеносно. Не прошло и трех секунд с момента необычайной апострофы, как другой голос – раскатистый, колоритный и явно южный – воскликнул с испугом и удивлением:

– Боже правый! Жан Карту́!

Голос Сезара, черт возьми! Патетический голос Сезара, отвечающий на вопрос убийцы, произносящий слова, которые нельзя было прочесть по губам, так как в этот момент Сезар стоял, повернувшись к люминиту спиной! Но что это за феномен, какова природа этой звуковой магии? Как могли эти слова раздаться здесь? Каким, подобным люминиту, чудом этот диалог вдруг прозвучал среди вещей, оставшихся после Сезара, – вещей, когда-то принадлежавших жертве?..

Через два окна, словно сговорившись, Шарль, Бертран и Коломба одновременно устремились в гостиную кузины Друэ. Ничего. Лишь мебель, бюст Наполеона, корвет с развевающимися парусами, карта мира…

Кузина, в свою очередь, также заглянула в комнату. Она не теряла времени даром, но все это произошло так быстро!.. Впрочем, она безмятежно улыбалась.

И тут вдруг снова дрожащий корсиканский голос пропел:

– Да здравствует император!

– Ну надо же! – сказала кузина. – Проснулся. Давно он не произносил ничего подобного! Это всё солнце и весь этот шум, вероятно!

На сей раз Шарль и молодые супруги обнаружили источник голоса; этот голос шел не изо рта и не из громкоговорителя, но из клюва. И этот крючковатый клюв принадлежал попугаю столь облезлому, что, только когда они присмотрелись, им удалось понять, что его окрас когда-то был желто-зеленым.

И тут Шарля озарило.

– Питт? – спросил он, поворачиваясь к кузине. – Попугай Сезара?

– Естественно. Он еще не слишком престарелый для попугая. Полагаю, ему не больше ста сорока лет, и меня заверили, что, если повезет, он может дожить и до двухсот. Наделенные природой гораздо более щедро, чем мы, люди, эти птицы обладают очень высокой продолжительностью жизни. А ты что, забыл? Вид-то у тебя удивленный.

Питт, почти не двигаясь, словно почтенный бонза, продолжал голосить, с акцентом своего покойного хозяина:

– Да здравствует император! Боже правый! Жан Карту́!.. Да здравствует Хартия, ха-ха!..

Затем, на фоне невообразимого шума улицы, снова началось чередование двух голосов:

– Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?.. Боже правый! Жан Карту́!..

Потрясенные, трое молодых людей в полном молчании обменивались восторженными взглядами.

Шарль ликовал, и это ликование – такое неожиданное, такое необычное – переполняло его.

– В последние годы он говорит очень редко, – заметила кузина Друэ с балкона, куда она вернулась, чтобы не пропустить ничего из костюмированного парада. – Решается на это только при обстоятельствах вроде сегодняшних: завидев незнакомые лица, услышав непривычные шумы…

– Но, кузина, кузина, вы даже не знаете!.. – бормотал Шарль. – Вы даже не представляете себе, что именно он только что повторил!.. Это имя, Жан Карту́…

– О! Он всегда его говорил наряду с кучей самых разных вещей, которые мы не смогли понять.

– И вам никогда не приходила в голову мысль поискать объяснение…

– Конечно же нет. Я никогда не придавала им особого значения. А они что-то значат? Глядя на тебя, я уже начинаю думать, что да.

К попугаю постепенно возвращалась память, пробудившаяся от шока, вызванного шумом толпы и марширующих войск. Теперь он напевал, дергая своей маленькой плешивой головкой:

– Как выпью я винца,

Все кружится, все кружится,

Как выпью я винца,

Все кружится без конца!

– Уверяю вас, они очень важные! – восклицал Шарль. – Держитесь крепче, кузина! Питт только что открыл нам имя убийцы Сезара! Его убил Жан Карту́!

– То есть это был не Фабиус Ортофьери?

– Э-э… нет. К счастью, кузина, к счастью.

Оглядывая одно за другим эти радостные лица, старушка, похоже, во многом начала сомневаться, и в первую очередь – в собственном здравомыслии.

– Жан Карту́ – это имя вам ничего не говорит? – спросил Бертран.

– Абсолютно ничего.

– Ну как же? А процесс? Процесс Ортофьери?.. Ваш отец или ваша бабушка, однако же, рассказывали вам об этом процессе… Неужели вы не помните, что некий полицейский сыграл в нем решающую роль, засвидетельствовав, что он узнаёт в Фабиусе Ортофьери некоего человека…

– Ну да… Мне говорили, что какой-то инспектор полиции уверенно опознал Фабиуса. Он утверждал, что видел, как тот бродил вокруг дома по бульвару Тампль и даже вошел внутрь…

– Так вот: этого инспектора звали Жан Карту́!

– Этого мне не говорили.

– Что вполне естественно, – заметил Шарль, обращаясь к Бертрану. – Когда кузина достигла того возраста, в котором уже могла осознать всю драму – с ребенком на такие темы, как тебе известно, говорить не рекомендуется, – ей, вероятно, было уже лет шестнадцать-восемнадцать. То есть шел как минимум 1862 год; процесс давно стал историей, так как со дня убийства прошло более тридцати лет. Имена свидетелей уже не имели значения, особенно имя некоего полицейского, который именно как служебное лицо и давал свои показания.

– Совершенно верно, – сказала Коломба. – Но как так вышло, кузина, что Питт, повторяя это имя, Жан Карту́, не привлек внимания ваших родственников? Мне кажется, это должно было случиться, тем более что попугай придает этому имени интонацию Сезара, что доказывает со всей определенностью: он слышал, как его произносил именно хозяин – в ответ на по меньшей мере странный вопрос, который…

– Вы меня извините, славные мои дети, – промолвила кузина Друэ, – но не могли бы вы объяснить мне, в чем, собственно, дело? А то я пока как-то теряюсь, честное слово!

– А ведь и правда! – весело проговорил Шарль. – Вы ничего и не поймете, если мы не расскажем вам всю эту историю такой, какой знаем ее сами.

Он открыл кузине Друэ все, что им было известно, после чего та пролила свет на беспокоивший Коломбу вопрос. Сразу же после смерти Сезара попугай Питт – ввиду того что господин Лебуляр питал отвращение к этим птицам – был отдан одной славной женщине, которая чинила для госпожи Лебуляр одежду. Маленький товарищ Сезара оставался в семье этой женщины до того самого дня, когда Амели Друэ, интересовавшаяся всем, что когда-то принадлежало корсару, ее великому предку, почти случайно вспомнила о существовании попугая и сумела его разыскать.

Чудесная женщина так и не смогла спокойно насладиться зрелищем парада: ей удалось лишь краешком глаза взглянуть на гренадеров и пехотинцев, затем на зуавов, тюркос, спаги и, наконец, на кавалькаду восточных «нотаблей» – ага и башага. Но она от этого отнюдь не расстроилась, так как поняла, что попугай очень обрадовал Шарля, и втайне надеялась получить от историка объяснение столь бурного его веселья.

Устроившись на полудиване эпохи Реставрации, она подозвала к себе обеих толстеньких собачек, усадила рядом с собой и принялась их ласкать. Шарль, догадавшись о ее желаниях, рассказал то, что ей так хотелось узнать, и уже собирался заметить, что, оправдав Фабиуса Ортофьери, Питт открыл ему дорогу к будущей женитьбе, когда вдруг – к своему глубокому огорчению – понял, что беды его еще не закончились: пусть для него самого, как и для Бертрана с Коломбой, истина и была очевидна, едва ли родители Риты удовлетворились бы столь ненадежными показаниями, как свидетельства… попугая.

Конечно, доказать кому бы то ни было тот факт, что Питт находился в кабинете Сезара в момент убийства, мог люминит; да и кинопленки, как и вторая пластина, запечатлели его присутствие и его волнение, которые показались зрителям столь ужасной драмы не заслуживающими ни малейшего внимания (в комнате, где только что произошло преступление, попугай сразу становится чем-то незначительным, о чьем существовании тут же забывают). Но достаточно ли было этого? Нет. Обязательно нашлись бы и такие люди, по природе своей недоверчивые или придирчивые, которые отказались бы признать необходимую взаимосвязь между присутствием этой птицы в кабинете Сезара в момент его убийства и тем, что сегодня, спустя девяносто пять лет, попугай прокричал с южным акцентом: «Жан Карту́!» и «Да здравствует император!» Какой-нибудь клеветник и вовсе мог бы усомниться в том, что попугай кузины Друэ и есть тот самый Питт.

Нет-нет, показаний столетнего попугая было явно недостаточно. Он открыл правду, но не доказывал ее с должной неопровержимостью.

И однако же – к счастью, – какой путь преодолен! К данной минуте, Шарль знал это, основное было уже сделано. Сомнение, до сих пор сковывавшее все его действия, окончательно рассеялось. И раз уж правда была ему теперь известна – известна с поразительной точностью, – ему не должно было составить труда добраться до ее истоков… В каком направлении следует двигаться, он теперь знал. Им больше не нужно было блуждать в неведомой необъятности прошлого и людской толпы. Теперь у них имелась не просто зацепка: у них был убийца, выделенный жертвой среди миллионов людей того времени при помощи всего пары слов! Пары слов, которые уловил, сохранил и воспроизводил время от времени, по собственной прихоти, живой фонограф! Теперь, зная убийцу, Шарль мог легко – пусть даже и почти сто лет спустя – найти доказательства его виновности и опровергнуть его свидетельства. Вот только действовать нужно было быстро – ведь уже этим утром на авеню Ош нотариусы банкира Ортофьери и Люк де Сертей проводили встречу с заинтересованными лицами.

Стенные часы пробили полдень. Из-за приоткрытой двери выглянуло встревоженное лицо служанки.

– Все в порядке, Дельфина, – сказала кузина Друэ. – Я пообедаю позже…

Бертран, сунув руки в карманы, с задумчивым видом расхаживал взад и вперед по комнате.

– Жан Карту́! – говорил он. – Из всех действующих лиц той драмы, которые нам известны, он последний, кого бы я заподозрил! Какого черта этому человеку понадобилось убивать Сезара? И почему он убил его ровно в ту минуту, когда Фиески привел в действие свою адскую машину? Сплошные загадки, каких и в детективных романах не встретишь!

– Гм… – произнес Шарль. – Не забывай, что Сезар знал Карту́, ведь тот спросил: «Вы ведь меня помните?..» Однако же нам известно – или же только так кажется, – что Сезар никогда не совершал ничего такого, что могло бы привлечь к нему внимание органов правопорядка. Стало быть, он знал Жана Карту́ не как полицейского…

Коломба не преминула заметить:

– И потом, кто он вообще такой – этот странный инспектор, этот Карту́, который пошел на самое гнусное из лжесвидетельств, чтобы ввести следствие в заблуждение? Так подставить невиновного человека!.. Из-за его показаний Фабиуса Ортофьери, скорее всего, гильотинировали бы!

– Теперь понятно, – сказал Бертран, – почему вечером 28 июля он взял выходной. Дело было отнюдь не в усталости, на которую он сослался, он опасался, что его привлекут к осмотру квартиры Сезара. Ему совсем не хотелось снова предстать таким образом перед своей жертвой… Именно поэтому мы его – убийцу – больше уже и не видели; именно поэтому его не было среди тех полицейских, что выезжали на место преступления!

– Я думаю, Жан Карту́ решился на это из мести, – сказал Шарль. – Во всей его позе, когда он вошел, был какой-то холодный, торжествующий гнев…

– Мне тоже так показалось, – согласился Бертран. – Но все изменилось, как только он осознал, что на короля и его кортеж было совершено покушение.

– Вот это-то как раз объясняется просто. Разве он не покинул свой пост, чтобы подняться по лестнице дома № 53 и застрелить Сезара?.. О! Чем больше я об этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что это был заранее обдуманный акт возмездия. Эта служба, эта обязанность находиться в общественном месте в момент проезда короля и принцев – какое алиби для полицейского!.. Но подождите, подождите… Жан Карту́, уж не тот ли это, случаем…

Среди клохтанья молодых попугайчиков и оглушительного чирикания певчих птиц старый попугай бормотал, гнусавя, один, ставший очень известным куплет:

И, повернув чрез фордевинд,

Мы атакуем его с носу,

Пустив в ход секачи и сабли…[104]

– Замолчи, Питт! – воскликнула кузина Друэ. – Ох! Опять он запел эту мерзкую песню, которая заканчивается ругательством в адрес короля Англии!

Шарль улыбнулся:

– Эта песня пришлась весьма кстати, кузина. Я как раз думал о матросах, что составляли экипаж «Финетты» капитана Сезара. И насколько мне помнится, как в его «Воспоминаниях», так и в тайных мемуарах упоминается о частом неповиновении небольшой группы моряков, которые находились на борту корабля во время того самого плавания, когда был открыт неизвестный остров…

– И что с того? – спросил Бертран.

– По приказу Сезара этих неугомонных парней то и дело заковывали в кандалы, а то и вовсе пороли линьками… Если не ошибаюсь, был среди них и некий Жан Кару. По крайней мере тогда я именно так прочитал это имя. Но сегодня все заставляет меня думать, что наш корсар в спешке или же по невнимательности просто пропустил одну букву, из-за чего вместо «Карту́» у него и вышло «Кару́».

– То есть потом этот Жан Карту́ стал полицейским? – сказала кузина Друэ.

– Вероятнее всего. Кстати, кузина: даже Фиески, бывший солдат наполеоновской армии, после революции 1830 года сделался полицейским.

– Тогда, может, Жан Карту́ и с Фиески был знаком, раз уж тот когда-то являлся его сослуживцем? – заметила Коломба.

– Почему нет? Это вполне вероятно. Но, должен признаться, я пока не вижу никакой связи между этой возможностью и тем, что произошло 28 июля 1835 года. Зато, как мне кажется, мы совершенно верно установили истоки той ненависти, которая навела пистолет Карту́ на грудь Сезара. Бывший матрос хотел поквитаться со своим бывшим капитаном за те притеснения, коим он подвергался на борту «Финетты».

– Все это очень хорошо, – промолвил Бертран, отвечая на озабоченность шурина. – Очень хорошо. Но нужно, чтобы все это было подтверждено, доказано…

– Да, но как это сделать? Вот в чем вопрос. В сущности, так ли важны все эти гипотезы относительно мотива преступления? Все, что нам нужно, все, чего нам хватило бы, – так это получить доказательство того, что Жан Карту́ и есть убийца; такое доказательство, которое – предъяви мы его – никто не смог бы оспорить. Провести поиски касательно Жана Карту́ в архивах «Сюртэ женераль», узнать, что с ним стало… Да, это возможно. Но это столько работы!.. А времени у нас в обрез.

– К тому же, – заметила Коломба, – пора уж и честь знать: кузине нужно обедать.

– Если бы я знала, – сказала старушка, – распорядилась бы приготовить обед на всех.

Гости вежливо запротестовали, но Шарль ввиду своей озабоченности проявил лишь рассеянную учтивость.

– Вы уж его простите, кузина, – весело проговорил Бертран. – Он влюблен. Но он зря так расстраивается: уж теперь-то, я в этом уверен, его дело в шляпе!

– Да ну? – пробормотал Шарль, не удержавшись, однако же, от улыбки.

– Влюблен! Прекрасное чувство! – восторженно воскликнула кузина Друэ. – А можно узнать…

Упади ей даже луна на голову, она бы и то меньше изумилась. Имя Риты Ортофьери произвело на нее эффект разорвавшейся бомбы. Эти два семейства враждовали так долго, что она и представить себе не могла примирения даже в том случае, если бы старая ненависть утратила все резоны для дальнейшего существования. Ей казалось, что им суждено было ненавидеть друг друга веками, особенно на протяжении последнего столетия. Тем не менее кузина быстро признала весомость приведенных доводов, а так как она была из той эпохи, когда любовь была окружена красотой и изысканностью, охотно встала на сторону влюбленных.

– Да здравствует Хартия! – прокричал Питт под сурдинку. – Свистать всех на палубу! Отвязать бом-брамсели!

То было смешное и в то же время волнующее паясничание: попугай в точности копировал голос Сезара, теплый и мелодичный!

Бертран приблизился к птичке, которая, то низко опуская, то снова вскидывая головку, бегала от одного края жердочки к другому, и попытался вытянуть из нее еще что-нибудь, подбросив фразу:

– Вы ведь меня помните, капитан, не так ли?.. Ну же, Питт, продолжай?.. Вы ведь меня помните…

Попугай молчал. Он издал несколько отвратительных невнятных звуков, и на этом все закончилось.

– Ох! – сказала кузина. – Когда он не хочет говорить, его на это уже ничто не подвигнет. Теперь, наверное, снова неделями молчать будет.

– Черт побери! – пробормотал Бертран, бросив быстрый взгляд на Шарля.

Глава 19

Карту́

По выходе из этого дома, в котором все прояснилось таким удивительным образом, Шарль остановил такси, и все трое сели в машину. Бертрана и Коломбу такси высадило у их двери, тогда как историк доехал до улицы Турнон. Было уже около часа дня.

Во дворе, подняв глаза, он увидел камердинера, который выглядывал из окна, словно поджидая его возвращения, – вполне естественно в обеденный час.

Но он обнаружил слугу уже на пороге квартиры; тот ждал его у приоткрытой двери.

– В гостиной господин де Сертей, – сообщил он вполголоса.

– Что-что? – пробормотал Шарль, убежденный, что ослышался.

– Господин де Сертей здесь часов с двенадцати. Так как я сказал ему, что мсье наверняка вернется к обеду, он пожелал остаться.

«Что бы это могло значить? – спросил себя Шарль, крайне заинтригованный. – Сертей здесь? Сегодня? И в этот час? Сертей, желающий видеть меня во что бы то ни стало? Как так вышло, что Ортофьери не пригласили его вместе с нотариусами на обед к себе на авеню Ош? Странно, очень странно».

Он поспешил в гостиную. Люк де Сертей с улыбкой поднялся со стула. В руке он – необычная деталь! – держал кожаный портфель, что придавало ему новый вид делового человека.

– Вы уж извините меня, мой дорогой Кристиани, за то, что позволил себе явиться к вам в столь неподобающий час. Но я хотел сделать вам предложение, которое, несомненно, вас заинтересует.

Сертей говорил с присущей ему прямотой, но эта прямота, все такая же искусственная, возможно, была сыграна чуть менее умело, чем обычно.

Шарль – бесстрастный, сдержанный – выжидал.

– Быть может, присядете? – предложил он.

Не переставая улыбаться, бледный той меловой бледностью, которая сегодня еще более бросалась в глаза, Люк снова опустился на стул и поставил себе на колени большой кожаный портфель, слегка придерживая его сильной рукой, украшенной перстнем с печаткой в виде фамильного герба. Другой рукой он сделал широкий жест, приступая к теме:

– Дело вот в чем, мой дорогой Кристиани. Я пришел сюда предложить вам одну сделку. Представьте себе, что я располагаю, уже довольно давно, кое-какими бумагами… документами… которые, как я полагаю, имеют очень большую ценность… историческую ценность. И видит Бог, я готов с радостью их вам уступить. Повторюсь во избежание каких-либо недоразумений: это сделка, обычная сделка.

Воцарилась непродолжительная тишина. Шарлю потребовалось некоторое время для того, чтобы прийти в себя от изумления.

– Если я правильно вас понял, – промолвил он наконец, – вы предлагаете мне купить у вас некие исторические документы? Вы. Мне. Прошу прощения, Сертей, если я повторяюсь. Должен признаться, ваш демарш столь неожидан, если не сказать… удивителен… На нечто подобное вас могла подвигнуть разве что настоятельная необходимость. Давайте уж начистоту: вам крайне нужны деньги.

– Именно! – подтвердил Люк с веселой непринужденностью. – И я подумал – будем честны до конца, – что вы дадите мне за эти бумаги хорошую цену.

– И тем не менее, – продолжал явно озадаченный Шарль, – учитывая нынешние обстоятельства – не мне вам о них напоминать, Сертей, – я вынужден заключить, что раз уж вы обратились ко мне, то, вероятно, находитесь в положении не просто шатком, но даже… необычном. Ведь, даже если вы сами не можете представить гарантий, которые бы удовлетворили того или иного заимодавца, черт возьми, в вас ведь все равно все видят жениха мадемуазель Ортофьери, дочери банкира! А это то положение, которое должно настежь открывать вам все сейфы всех заимодавцев мира! Почему вы не желаете постучать в дверь одного из них? Да и среди ваших знакомых наберется сотня друзей, которые ссудят вам любые суммы, какие вы назовете, под приданое мадемуазель Ортофьери! К чему вам эта мелкая сделка? Должна же быть причина!

– Дело все в том, – ответил Люк, улыбаясь еще шире, – что я больше не являюсь женихом мадемуазель Ортофьери.

– Как! Ваша помолвка разорвана?

– Точно! Лучше и не скажешь!

– Ну и ну! – произнес Шарль, не сумев отказать себе в удовольствии посмотреть на Люка с пытливой иронией.

На бледном лице молодого человека отразилось легкое смущение.

– Отныне, – сказал он, – вот уже как час с лишним, мадемуазель Ортофьери совершенно свободна. Я вспомнил, что было время, когда она вам нравилась. «Но, – сказал я себе, – для того чтобы этот приятный молодой человек на ней женился, одной ее свободы едва ли будет достаточно; не мешало бы, чтобы еще и рухнули кое-какие преграды, препятствующие этому союзу…» Вы слышите меня, мой друг?

– Продолжайте, – промолвил Шарль, снедаемый любопытством и презрением.

– Ну так вот: все проще простого. Те бумаги, которые я принес вам, которые сейчас здесь, в этом портфеле, способны устранить любое препятствие…

– Вы невероятны, Сертей, просто невероятны! Да и вся эта история… Я не совсем понимаю… В общем, я хотел бы все прояснить, для чего, если позволите, задам вам несколько вопросов. Пойдем по порядку. Что такого произошло этим утром? Почему вы больше не жених?

– Полноте!.. Вы ведь помните, милейший, тот долгий разговор, что состоялся у нас с вами прошлой осенью в Сен-Трожане? Разве вы в тот день не заметили – когда рассказали мне, весьма, к слову, неосмотрительно, о своих чувствах к мадемуазель Ортофьери, – что сам я не сразу открыл вам тот факт, что я – ее жених?

– Насколько мне помнится, так оно и было.

– А все потому, что я пребывал в глубоком замешательстве. Я терзался вопросом: чем добиваться сомнительной женитьбы, не лучше ли будет тотчас же продать вам – и продать, естественно, недешево – способ жениться на той, которую вы любите. Ваши признания открывали мне новые перспективы, разумеется менее выгодные, чем эта женитьба, к которой я вот уже несколько месяцев всячески стремился, но гораздо более надежные. Так как – увы! – я боялся, как бы мои брачные надежды не разбились о какой-нибудь риф – как это случилось сегодня утром. Хорошенько все обдумав, взвесив все «за» и «против» (жестокая, скажу вам, альтернатива), я все же решил попытаться добиться руки мадемуазель Ортофьери, оставив вариант с продажей на тот случай, если жениться на ней не удастся. Не удалось – и вот, следуя выбранной линии поведения, я возвращаюсь к переговорам по этим бумагам. Конечно, знай я все наперед, я бы избавил вас от этих месяцев ожидания. Надеюсь, вы мне это простите: дела есть дела; и потом, при нынешних нравах семейство Ортофьери вполне могло и принять то, что сегодня воспламенило их всех благородным негодованием.

– Но что же, в конце-то концов, произошло?

– Как вы знаете, завоевать симпатию господина и госпожи Ортофьери мне главным образом позволило мое имя – мое имя и мои дворянские титулы, которые, впрочем, я никогда не выставлял напоказ… К несчастью, это не мое имя и никакими титулами я не обладаю, что и выяснилось в присутствии нотариуса не далее как сегодня утром. В наше время, когда встречается немало людей, которые вхожи в любые дома и носят фальшивые имена, я надеялся, что это сойдет мне с рук… Однако же не сошло. Что ж, так тому и быть!.. Теперь вы знаете, как Люк де Сертей, который на самом деле зовется Люсьеном Карту́…

Шарль вздрогнул.

– Карту́! – воскликнул он. – Так вас зовут Карту́!

– Ваше удивление мне понятно, – сказал Люк. – «Карту́», полагаю, сразу же напомнило вам о том отважном полицейском, который в 1835 году дал показания против Фабиуса Ортофьери. Да, так и есть: он был моим предком. Я этого не скрываю, и я спокойно признал это пару часов назад перед банкиром Ортофьери, которому не в чем было меня упрекнуть. Мой предок всего лишь исполнил свой долг, разве не так?

– Очень хорошо! Просто прекрасно! – усмехнулся Шарль Кристиани. – Вас зовут Карту́, ваш предок был Жан Карту́ из «процесса Ортофьери», и вы являетесь продать мне документы, которые – вероятнее всего – относятся к этому процессу? Документы, доставшиеся вам, как я склонен предположить, от вышеупомянутого полицейского?

– Вы совершенно правы, но у меня и не было намерения делать тайну из того, о чем совсем не сложно догадаться.

– Ха! Вот несчастный! Подумать только: целых десять месяцев вы заставляли нас страдать, ее и меня, и все для чего – для того, чтобы прийти в конечном счете к этому гнусному торгу! Подумать только: когда она была на волоске от смерти, вы могли спасти ее одним вашим словом, но даже и пальцем не пошевелили!

– Я и не претендую на добродетель, – промолвил Люк с мрачной твердостью.

– Оставим эту тему, – решил Шарль. – Не мне вас судить. Потолкуем о делах, как вы выражаетесь. Эти документы… они, разумеется, убедительны и неоспоримы?

– Естественно! Даю вам честное слово!

– Не смешите меня.

– Хорошо, обойдемся без этих высокопарностей. Уверяю вас, эти документы содержат неопровержимое доказательство того, что Фабиус Ортофьери не является убийцей Сезара Кристиани.

– Стало быть, через несколько лет после смерти Фабиуса, скончавшегося в камере предварительного заключения, ваш предок, полицейский Карту́, получил информацию о каких-то новых относящихся к убийству фактах?

– Все было не совсем так, но вы не слишком далеки от истины. Вы сами все поймете, когда документ станет вашей собственностью.

– Так он всего один?

– Да, один.

– И сколько вы за него просите? – поинтересовался Шарль.

– Миллион.

– Черт возьми! Миллион! Ну вы и загнули, милейший! Миллион за признание Жана Карту́, служившего на «Финетте» матросом под командованием Сезара Кристиани! Жана Карту́, инспектора Сюртэ, дежурившего 28 июля 1835 года на бульваре Тампль! Жана Карту́, убийцы своего бывшего капитана!

Люк вскричал, почти завопил:

– Но как вы узнали?

– Ваши расчеты оказались ошибочными, мой бедный Сертей. Вы слишком долго ждали. Сегодня утром я тоже кое-что выяснил. Это день открытий, не иначе! Прежде чем умереть, Сезар Кристиани совершенно определенно узнал своего убийцу и назвал его имя, и, помимо меня, об этом знают еще несколько человек.

– Не повезло! – вздохнул Люк, который пришел в себя с поразительной быстротой. – Скорее уж сегодня – день разочарований! Я потерял все. Знай я, как все сложится, тогда, в Сен-Трожане, даже не колебался бы!.. Но того, что было, уже не вернуть. До свидания, Кристиани. Раз уж вы все знаете, раз уж этот документ не имеет для вас никакой ценности…

– Постойте, – небрежно промолвил Шарль, – будучи историком, я интересуюсь всеми историческими документами и могу поспорить, что признание Жана Карту́ содержит весьма занимательные детали. Исключительно по этой причине я согласен у вас его купить.

– И сколько дадите? – спросил в свою очередь уже Люк.

– Я дам вам слово, что буду держать язык за зубами.

– Не очень-то и многого это стоит, – пренебрежительно бросил тот, кто еще недавно звался Сертеем. – Ладно, придется вам довериться. Держите, документ ваш. Я принимаю ваше предложение.

– Благодарю, – сказал Шарль, принимая пачку сложенных пополам и перевязанных обычной бечевкой листов пергамента.

Он бросил ее в ящик, который запер на ключ, тут же перекочевавший в его карман.

– А теперь – перейдем к оплате, – сказал он.

– Хотя бы франков пятьсот, если не жалко, – попросил Люк.

– Подождите.

Шарль вытащил авторучку и чековую книжку.

– Вы ведь совсем на мели, не так ли?

– Дело в том, что…

– Забудьте уже о тщеславии. Отвечайте честно.

– Да, – сказал Люк. – И даже хуже: иду ко дну.

– Если я помогу вам всплыть на поверхность, можете поклясться, что измените образ жизни?

– Черт возьми! Еще бы! – вскричал Люк.

– Поклянитесь.

– Клянусь, и от чистого сердца.

– Хорошо. Тогда – чтоб вам было с чего начать – я выписываю чек на имя Люсьена Карту́. Вы ведь не против?

– Но Карту́ – это ведь фамилия убийцы!

– Убийцы, которым вы не являетесь! Тогда как Сертей – это фамилия мошенника… которым вы были.

– Спасибо хоть за то, что употребили глагол «быть» в прошедшем времени. Чего уж там! Решено: Сертей, Люк Сертей – умер. Пишите: Люсьену Карту́.

– Мы начинаем понимать друг друга. Вот ваш чек.

Изумленный, Люк провел рукой по лицу:

– Великодушный вы человек, Кристиани!

– Да не особенно, – ответил Шарль, приобнимая его за плечо. – Во-первых, данное вами обещание бесценно, а во-вторых…

– И однако же, это немалая сумма! Даже чрезмерная!

– А во-вторых, – продолжал Шарль, – было правильно и необходимо, чтобы вы получили небольшое вознаграждение за свою жертву. Документ, который вы мне передали, значит для меня гораздо больше, чем я дал вам понять. Я не имел неопровержимого доказательства. Теперь благодаря вам оно у меня есть.

– Что ж, очень этому рад, слово Сертея! Ах да, пардон: слово Карту́!

– В добрый час!

– Мне не остается ничего другого, как только удалиться…

Незаметно вошедший в гостиную камердинер объявил:

– Мадам просила передать мсье, что обед…

– Ухожу, уже ухожу! – смущенно пробормотал Люк.

– Ступайте, – промолвил Шарль, – и займитесь своим спасением!

– До свидания, мой спаситель!

Шарль без особого желания пожал протянутую ему слегка небрежно руку и твердым тоном произнес:

– Прощайте.

Глава 20

Весь свет

Квартира на авеню Ош роскошью не уступала дворцу. Банкир Ортофьери приподнялся из великолепного кресла и через огромный стол времен Людовика XV, являвшийся истинным украшением его гигантского рабочего кабинета, протянул руку к старому манускрипту, который Шарль Кристиани передал ему с такими словами:

– Чтобы положить конец давнему делу, мсье: вот признание этого негодяя. Он написал его уже в глубокой старости, не набравшись, однако, смелости отдать себя в руки правосудия. Эта тетрадь, являйся она единственным свидетельством, не могла бы считаться бесспорным доказательством. Любой текст может оказаться не более чем подделкой. Но если мы присовокупим этот документ к тем свидетельским показаниям, о которых я говорил, то получим целый набор вроде бы не связанных друг с другом доказательств, совокупность которых неоспоримо подтверждает тот факт, что именно Жан Карту́ убил Сезара Кристиани. Сомнений быть не может. Прочтите это.

– Я думаю, – любезно промолвил банкир, – нам не следует откладывать что-либо в долгий ящик. Вот уже почти век досадная ошибка разделяет наши два семейства. Теперь, когда эта ошибка обнаружилась, мы не должны терять ни минуты. Почему бы нам не положить конец данному недоразумению прямо сейчас? Вы не могли бы, мсье, изложить мне содержание этих воспоминаний в нескольких словах? Все то, что вы мне поведали о тех событиях, о которых вам удалось узнать при помощи люминита, вплоть до восхитительного эпизода с попугаем, заставляет меня полагать, что у вас имеется для меня – должен ли я признаться, что очень на это надеюсь? – объяснение какой-то сокровенной тайны.

Шарль, весьма обрадованный оказанным ему приемом, удивленный тем, что ему удалось разговорить нелюдимого банкира, уже начал подозревать, что его визит к отцу Риты подготовила некая влиятельная третья сторона. В силу того что об утренних событиях была проинформирована по телефону госпожа Летурнёр, было совсем не сложно догадаться, что за волшебница превратила молчуна-корсиканца в приветливого бизнесмена. Так что с воодушевлением, очень украсившим рассказ, Шарль на несколько минут сделался биографом Жана Карту́.

– Этим утром, – сказал он, – мы – моя сестра, зять и я сам – сделали относительно этого полицейского кое-какие выводы, которые, как я смог убедиться, подтверждаются той рукописью, что находится сейчас у вас под рукой. Как мы и предполагали, Жан Карту́ служил на «Финетте» обычным матросом, марсовым, если быть точным. Уязвленный строгостью Сезара, судя по всему обоснованной, он преисполнился злобой и оставил море. О том, как из матроса он стал полицейским, после того как во время Трех славных дней поучаствовал в перестрелках на баррикадах, я и собираюсь вам рассказать. В конце 1830 года префект полиции, некто Бод, принял решение очистить Париж от толпы темных личностей, которые наводнили город во время Июльской революции. Для проведения необходимых облав он набрал людей, способных оказать вооруженную поддержку регулярной полиции. Фиески входил в их число. Как и Карту́.

– Ага! – произнес банкир. – Вот мы и подходим к главному!

– Это всего лишь иллюзия! – покачал головой Шарль. – До главного еще далеко. Слушайте, что было дальше. В то время как Фиески, бывший протеже господина Бода, по рекомендации последнего был назначен руководителем бригады рабочих, занимавшихся выправлением течения Бьевра, Жан Карту́, напротив, проявив необходимые качества, стал одним из тридцати двух агентов Сюртэ, перейдя тем самым из категории временных служителей правопорядка в категорию профессиональных полицейских. Когда Фиески начал готовить свое покушение, он был уже инспектором сыскной полиции. Если вы помните, мсье, один из сообщников Фиески, некто Буаро, накануне данного происшествия неосмотрительно проболтался, и полиция получила следующую информацию: покушение должно состояться во время парада и произойдет недалеко от театра Амбигю. Так или иначе, если бы префект полиции, коим в то время был господин Жиске, получил на руки весь расклад, если бы один из инспекторов не утаил от него факт случайного ареста этого человека, то господин Жиске знал бы, что, во-первых, речь идет не о новом театре Амбигю, но о старом, а во-вторых, что вероятным исполнителем покушения будет некий корсиканец. Этим инспектором был Жан Карту́. Почему, промолчав, он совершил столь серьезный служебный проступок? Из амбиций и из мести. Ему давно стало известно, что Сезар Кристиани живет в доме № 53 на бульваре Тампль. Вот уже много лет он с ненавистью следил за своим бывшим капитаном, который столь часто бросал его, закованного в кандалы, в темный трюм и на вечную память о котором на спине у него остались поперечные шрамы. Он подозревал Кристиани во всех пороках, во всех заговорах и выжидал первой возможности хоть как-то ему насолить, а при необходимости – и вовсе погубить. Сезар Кристиани был корсиканцем, его дом № 53 на бульваре Тампль располагался неподалеку от старого театра Амбигю, так что для Жана Карту́ тем человеком, на которого указывал информатор, был не кто иной, как Сезар Кристиани. Все опасались покушения со стороны легитимистов. Дудки! Жан Карту́ был убежден в том, что короля попытаются убить сторонники империи, и полагал, что заговорщика зовут Сезар Кристиани, ведь было известно, что старый капитан – бонапартист. Сколь бы поразительным это ни казалось, но старый слуга Наполеона, должно быть, поддерживал тайные отношения с племянником великого императора, Луи-Наполеоном, об амбициозных планах которого ходили невнятные слухи… В конечном счете, по мнению Карту́, ни на кого другого, кроме Сезара, донос, пусть имя Кристиани в нем и не значилось, и не мог указывать: он и Фиески были единственными корсиканцами, проживавшими в указанном месте, но Фиески Жан Карту́ подозревать не мог уже хотя бы в силу того, что тот, как и сам он, еще недавно был полицейским, хорошо справлявшимся со своей работой, спокойным, гуманным и впоследствии получившим (заботами самого префекта Бода) официальный пост. Правда, Фиески проживал там под фальшивой фамилией Жерар, но такова была злоба у Жана Карту́, таковы были его предвзятость и уверенность в том, что он не может ошибаться, слепая жажда мести и в то же время карьерного роста, что он не придал фальшивой фамилии Фиески никакого значения. Я сказал: карьерного роста. Так и есть: Жан Карту́ решил стать героем, в одиночку спасшим короля. Чтобы присвоить всю славу, он даже словом никому не обмолвился о том, что́ ему удалось выяснить. Упросив начальство назначить его на дежурство в район, где проживал Сезар, он собирался в ту минуту, когда король будет проезжать мимо, проникнуть в квартиру своего врага при помощи отмычки и стать орудием правосудия в тот самый миг, когда убийца монарха изготовится совершить свое злодеяние. Всего-то и нужно – ничего и никому не говорить о доносе и объяснить свой героический поступок божественным наитием. И тогда его ждет слава, продвижение по службе, благодарность августейших особ… К несчастью, точно так же, как полиция ошиблась с театром Амбигю, Жан Карту́ ошибся с корсиканцем. Вместо того чтобы бежать к Фиески, он вломился к Кристиани, убил его и незамедлительно осознал свою промашку, увидев то, что происходило на бульваре, ужасный эффект адской машины и клубы дыма, вырывавшиеся из расположенного почти напротив окна его бывшего коллеги. Телескоп, выглядывавший из окна Сезара, не был, как он сначала решил, подделкой; эта длинная медная труба отнюдь не таила в себе дула ружья. Горькое разочарование! И внезапный ужас. Жан Карту́ только что убил человека. Его преступлению нет оправданий. Более того: он оставил свой пост в момент беспрецедентного покушения. Что будет с ним, если его обнаружат здесь, рядом с жертвой, убийцу, полицейского, пренебрегшего своим долгом? В случае ареста его уже ничто не спасет; быть может, обнаружится и тот факт, что он знал и утаил информацию, касавшуюся театра Амбигю и корсиканца… Он убегает. Суматоха, царившая на бульваре, помогает ему скрыться: никто его не замечает. Остаток дня при арестах он проявляет особое усердие, что позволяет ему в тот же вечер получить выходной, о котором он не забывает ходатайствовать. Этот выходной, как мы и подозревали, преследовал лишь одну цель: избавить его от необходимости подниматься по лестнице дома № 53. Содеянное все еще переполняло его страхом. Сама мысль о том, что придется снова увидеть труп его жертвы, была ему невыносима. Тем временем ваш предок, господин Фабиус Ортофьери, был заключен под стражу. Именно тогда Жан Карту́ совершил свое второе преступление, присягнув, что видел подозреваемого рядом с местом преступления.

– И за потомка этого мерзавца я едва не выдал дочь! – промолвил господин Ортофьери с гримасой брезгливости.

Он взял рукопись и с пренебрежительным сожалением бросил ее на стол.

– А теперь я хотел бы представить вас моей супруге, – продолжал он. – А также… гм! гм!.. моей дочери… Полагаю, они сейчас дома…

– Моя мать будет счастлива засвидетельствовать свое почтение мадам Ортофьери, – поспешил ответить Шарль, заметно смутившись. – К тому же она желает от имени всех Кристиани принести вам наши извинения. Это наш долг перед наследником Фабиуса Ортофьери, коим вы и являетесь.

– Оставим мертвых в покое, – сказал банкир. – Как говорится, кто старое помянет… Главное, что между нами никогда не проливалась кровь, как не происходило и ничего такого, что могло бы оправдать кровопролитие. Извинения! Да прекратите!..

– В любом случае моя мать хотела бы…

– Пойдемте, господин Кристиани!

«Почему он смеется?» – спрашивал себя Шарль, подчиняясь Ортофьери, дружелюбно подталкивавшему его по направлению к двери просторного и роскошного кабинета.

Ответ на этот вопрос он получил уже через несколько мгновений.

– Дорогая, – промолвил банкир, открыв эту дверь, – позволь представить тебе господина Шарля Кристиани, выдающегося историка.

Выдающийся историк резко остановился.

Посреди гостиной, у чайного столика, стояли несколько весьма известных персон, которые при его появлении обернулись к двери и мгновенно замерли с улыбками на губах. В этой внезапной неподвижности было нечто такое, что наводило на мысль то ли о некоем сновидении, то ли о кабинете восковых фигур. Шарль автоматически подумал о господине Куртиусе, который некогда, в годы правления короля Луи-Филиппа, содержал подобное заведение в доме № 54 на бульваре Тампль, напротив особняка Сезара. Он едва не задался вопросом: а не являются ли эти люди, захваченные им врасплох, скорее бесчувственными манекенами, нежели мадам Ортофьери, мадам Кристиани (урожденной Бернарди), кузиной Друэ, рядом с которой застыли Мелани, Бертран и его нос, шатенка Коломба, такая печальная и белокурая Женевьева Летурнёр, наконец, несравненная Рита. Если так посмотреть, он бы мог даже удивиться, что не видит среди них фигур повелителя света, своего знаменитого предка, Фабиуса, прекрасной Анриетты Делиль, господина Трипа, человека с тростью, и злокозненного Жана Карту́.

Но перед ним – по крайней мере, в центре гостиной – стояли люди из 1930 года, живые и чрезвычайно симпатичные. Шарль, у которого, впрочем, и не было на сей счет ни малейших сомнений, лишний раз в этом убедился, когда все эти милые люди снова задвигались, когда мадам Ортофьери направилась к нему с протянутыми руками… и была остановлена неудержимым порывом быстрого, горячего, обезумевшего от радости и волнения маленького божества, устремившегося к нему так, словно его несли зефиры бога Амура: Риты, прилежной волшебницы, которая при помощи Коломбы и устроила столь очаровательное собрание.

Это дитя! Рита находилась во власти страсти и ничего не могла с этим поделать. И Шарль, не в состоянии вымолвить и слова, прижал ее, разрыдавшуюся от счастья, к своей груди. Она обнимала его так крепко, что он начал задыхаться.

– Рита! – не слишком убедительно пожурила дочь госпожа Ортофьери, которой пусть и не без труда, но все же удавалось сдерживать слезы.

Но даже все родители в мире не смогли бы помешать Шарлю и Рите соединить наконец свои уста. Они бы поцеловались и под огнем ста тысяч взглядов, перед всем человечеством – настоящим, будущим и умершим.

Полусмеясь-полуплача, Шарль в попытке восстановить всеобщее веселье бросил Бертрану:

– Жаль, что мы не подумали о люмините! Он ведь тоже часть нашей семьи. И потом, такая пластина – здесь, сегодня – весьма пригодилась бы.

– За кого ты меня принимаешь? – в шутку возмутился Бертран Валуа. – Разве драматург может упустить такую развязку? Смотри!

Шарль обернулся.

Одну из стен гостиной украшала так называемая вторичная пластина необычайного стекла, втайне поглощая озарявший комнату свет. На долгие, долгие годы она сохраняла «картинку» первого поцелуя Шарля и Риты, трогательного примирения семейств Кристиани и Ортофьери. И по мере того как Бертран, умелый постановщик, ее искусно пролистывал, эта пластина показывала, словно в окне прошлого, старого корсара Сезара Кристиани, который, зажав в зубах трубку и нежно поглаживая облюбовавшего его плечо желто-зеленого попугая, мягко улыбался молодым влюбленным.

1933

Новеллы

Оперная певица

Посвящается Луи Коше

Старик Говаль – который и сейчас является директором «Опера-Драматик» – провел узловатой рукой по своей длинной бороде и сказал нам:

– Значит, так.

В 189* году, в марте, в Монте-Карло давали «Зигфрида». Нетривиальная интерпретация должна была сделать из этой постановки главное событие сезона; я решил на ней присутствовать и потому выехал из Парижа вместе с кучей артистов, критиков и дилетантов, которые мчались, сами того не зная, на самый волнующий музыкальный спектакль из всех, какие только могут усладить слух.

Перипетии путешествия я, пожалуй, опущу, хотя таковых в нашем вояже хватало: остановки, опоздания, вынужденная двухчасовая стоянка в Марселе, вызванная какой-то аварией на железной дороге и позволившая мне бегло познакомиться с городом. Все это я, стало быть, опускаю и сразу перехожу к моему приезду в Монако и прибытию на спектакль.

Он как начался блестяще, так без малейшей задоринки и прошел. В программе была задействована масса знаменитостей. Лучшие певцы мира исполняли вагнеровскую драму.

Зигфрида пел Карузо; и мы пребывали в восторге от его тембра и мощи – до тех пор, пока не запела птичка.

Как вы помните, в «Зигфриде» есть певчая птичка, которую из-за кулис озвучивает женский голос.

Итак, внезапно запела некая невидимая певица. И тогда нам показалось, что все прочие лишь мяукали, рычали или ревели с момента поднятия занавеса, и звуки безупречного оркестра вдруг сделались неприятными и надоедливыми – столь волшебным был этот голос. С его чистотой могла сравниться разве что его сила. В нем были объединены все достоинства, какие только могут заключать в себе звуки, и притом столь несравненным, неслыханным, сверхчеловеческим образом, что у вас тотчас же возникал вопрос: действительно ли этот сказочный голос принадлежит кому-то из смертных, или же он неким непостижимым образом живет сам по себе? Но стоило к нему прислушаться – и вы понимали: нет-нет, за этим ласкающим сопрано определенно стоит женская душа, страстное сердце молодой девушки, которая поет с той же очаровательной естественностью, с какой благоухает цветок… Стоило к нему прислушаться – и вы догадывались, что исходит он из алых губ и белой трепещущей груди… Все слушали его с тем волнением, с каким смотрят на юную деву неземной красоты.

Кто же это так пел? В моей памяти зазвучали тогда один за другим голоса всех знаменитейших оперных певиц вселенной. Я знал их все до единого. На какое-то мгновение я решил, что одна из них приготовила нам сюрприз, согласившись на столь незначительную роль. Но никакая примадонна не смогла бы сравниться – ни по чистоте голоса, ни по исполнению – с той волшебницей, что заливалась птичкой за кулисами.

Она умолкла. Зал зашуршал программами, но та фамилия, которую искали все взгляды, была совершенно неизвестной: Борелли.

Публика со странным нетерпением ожидала нового вступления птички и того момента, когда незнакомка возобновит пение. Я и сам испытывал непреодолимое желание услышать ее голос… Наконец он зазвучал и пролился на нас легкой и чарующей волной, в которой хотелось купаться вечно…

Когда Борелли умолкла во второй, и в последний, раз за вечер, зрители, должно быть, снова ощутили досаду, граничащую со страданием, так как долгий мучительный вздох пробежал по всему залу, от партера до самых верхних ярусов.

Затем грянули аплодисменты, столь бурные, что оркестр остановился. Зрители, вскочив на ноги, хлопая в ладоши, вызывали диву. Но тщетно Карузо протягивал к кулисам просительную руку, мадемуазель (или же мадам) Борелли упорно отказывалась являть огням рампы свое, вероятно, ненарумяненное личико.

Воспользовавшись светской суматохой, я проскользнул за кулисы для знакомства с новоявленным чудом.

На пути у меня стоял Генсбур, директор. Лицо его лучилось счастьем.

– Нет, ну каково, а, милейший?.. Какое открытие!..

– Но кто это?.. Борелли, Борелли… Уж не псевдоним ли?.. Чудесное сочетание: голос молоденькой девушки и искушенность многоопытной артистки! Это было нечто! Какая уверенность в себе! Какой пыл! Какой…

– Нет, ну каково!.. Какое открытие!..

Генсбур все еще не мог прийти в себя. У меня же в голове крутилась лишь одна мысль: пригласить эту Борелли в «Опера-Драматик». И я искренне в этом признался. Но Генсбур с насмешливым видом покачал головой:

– Вот в этом, я, знаете ли, сильно сомневаюсь.

Я предположил, что он уже договорился с певицей о долгой серии выступлений. Он поспешил вывести меня из заблуждения, однако же – все тем же насмешливым тоном – поручился мне в том, что госпожа Борелли никогда не появится на сцене моего театра.

– Она что, совсем не умеет играть? – вопросил я. – Полноте! Уж этому она научится. Это все мелочи. К тому же ее дикция и так уже безукоризненна. Представьте меня, мой друг. Сейчас же. Остальное я беру на себя.

– Да вот, кстати, и она… Вон там, в конце коридора, со своим мужем… Ну так что, вы идете?..

Какая-то пара только что вышла в коридор через боковую дверь и теперь, повернувшись к нам спиной, удалялась. Я видел их всего несколько секунд, прежде чем они свернули за угол, – его внушительный силуэт в темном костюме и ее худенькую, неясную фигуру, поддерживаемую двумя костылями, которые ритмично приподнимали ее плечи и при каждом покачивании вбивались в подмышечные впадины.

Эта бесподобная певица была калекой!

Я испытал жесточайшее разочарование, глубине которого и сам удивился, когда вышел из ступора.

Борелли ушли. Генсбур все еще ждал.

– Да какая разница! – воскликнул я наконец в пылу энтузиазма. – Пусть она хромая – ну и что с того? После прослушивания ни один композитор не откажется от такой исполнительницы. Для нее будут писать особые роли – эпизодические, неподвижные или скрытые, роли восхитительно оригинальные, роли голосовые, а не игровые! Да почем мне знать… И потом, у нас имеется определенный запас концертов; с этой стороны поле свободно!.. В любом случае, милейший, ее должны услышать. Вы только подумайте! Быть может, пройдут века, прежде чем подобное вокальное чудо повторится – если вообще повторится! Как могло случиться, что ваша находка до сих пор не знаменита, даже несмотря на ее увечье? Где, черт возьми, вы отыскали этого соловья?

– Впервые я увидел ее с неделю назад. Как-то вечером она вошла в мой кабинет в сопровождении мужа, или человека, который называет себя ее мужем. К слову, он довольно подозрительный, мутный, как принято говорить, субъект – и внешне, и по повадкам. Оба они, одетые в неописуемое старье, показались мне людьми бедными и нуждающимися, однако их лица излучали здоровье бродяг, привыкших к свежему воздуху. Думаю, они перебрались сюда из Италии – возможно, прося милостыню… Впрочем, откуда они явились, никому доподлинно не известно. Условия ангажемента господин Борелли обсуждал с возмутительной ожесточенностью. Он живет за счет своей спутницы, это очевидно. Она же, своим напряженным личиком напоминающая какую-нибудь Лакме или Миньон[105], уж точно не стала бы петь, если б ее к этому не принуждали. Бедняжка! Вы заметили, сколько в ее голосе меланхолии?

Нет, этого я не заметил. Впрочем, в тот момент я и думать ни о чем другом не мог, кроме моего плана.

– Дайте мне их адрес, – порывисто произнес я. – Хочу забрать эту женщину с собою в Париж.

* * *

Скитальцы занимали две небольшие комнатушки в отеле четвертой категории, называвшемся – видимо, из-за открывавшегося из него вида на море – «Вилла Чаек». Так уж вышло, что я проживал неподалеку. Я отправился туда уже на следующий день утром.

Какой-то мальчуган без лишних вопросов проводил меня к их комнатам.

– Они живут на втором этаже, – сказал он, – из-за не́мощности дамы. Здесь мы обходимся без лифта, а на первом комнат нету.

Из глубин здания донеслись резкие звуки охотничьей трубы, и паренек добавил:

– Это как раз таки он и играет. Раза три уже просили угомониться.

Мы остановились перед дверью, которая дрожала от доносившихся из комнаты фанфар – оглушительных, диких, но не лишенных определенной грубой красоты.

Мой проводник постучал. За дверью сразу же установилась тишина. Я различил приглушенный диалог, удаляющийся шум передвигаемого по паркету стула, звук закрывающейся двери, затем – открывающегося окна… поворачиваемого в замке ключа…

И вот передо мною возник Борелли.

Очутившись лицом к лицу, мы оба попятились. Если говорить обо мне, то я – от удивления при виде этого бандитской наружности парня, поразительно толстощекого, загорелого и курчавого, опасного силача, все облачение которого составляли брюки да развевающаяся рубаха и который… По правде сказать, даже не знаю как выразиться… Я испытывал смутное ощущение, будто бы уже встречал этого человека, и совсем недавно, черт возьми! – но при таких обстоятельствах, вследствие которых никак не должен был увидеть его снова.

Понимаете? Тот факт, что мы встретились еще раз, казался мне – хотя я не мог понять почему – невозможным. Непонятное ощущение, настолько непонятное, что я почти тотчас же отнес его на счет безотчетного воспоминания о каком-то сне. Недоверие Борелли рассеялось не столь быстро. Его растерянный взгляд выражал беспокойство, причины которого я не понимал, и потому поведение хозяина квартиры еще более все запутывало, вместо того чтобы объяснить мое смутное воспоминание.

Я снял шляпу и поклонился. Лицо Борелли просветлело.

– Diamine![106] – бросил он, надув свои необычайные щеки. – Ну вы меня и напугали, с этой вашей длинной седой бородой! Perbacco, signore[107], надо предупреждать, когда так похож на другого!

Я протянул ему свою визитную карточку. Он разразился громким смехом, за которым, как я решил, скрывалось неумение читать.

Поэтому я назвал ему свое имя и должность.

Он тут же предложил мне присесть.

Я изложил ему цель моего визита, избегая говорить о костылях и хромоте и украдкой осматривая жилище. Движимый ложным стыдом, Борелли спрятал свой инструмент. Я обнаружил лишь скромную, безликую обстановку: два стула, железная кровать, комод-туалет; на каминной полке – дешевые часы, по обе стороны от которых лежали две большие, усеянные шипами раковины; на стенах – хромолитографии и патеры; в углу – самого удручающего вида дорожный сундук, столь обветшалый и заплесневевший, словно его подобрали на берегу после кораблекрушения. В общем, смотрел я на эту убогость и чувствовал, как меня охватывает сострадание. Видимо, оно выразилось и в моих предложениях. Они были… такими, какими и должны были быть.

Борелли выслушал их молча. Его пронзительный взгляд был устремлен на море за открытым окном; босые загорелые ноги поигрывали кончиками пальцев комнатными туфлями. Распахнутая рубаха открывала смуглый торс неаполитанского атлета… Ах!.. Он был весьма красив, этот парень!.. Но где же я его видел?..

Хмуря брови, сжимая кулаки, он проворчал:

– Вот лафа-то!

Губы его растянулись в саркастичной ухмылке.

– Я прекрасно знал, – продолжал он, – что мне будут предлагать кучи серебра и золота! Знал, что нам повезет!.. Но я не могу, perbacco, мы не можем согласиться. Видите ли, господин директор, мы просто не можем поехать в Париж. Так что я вынужден отказаться… Жизнь вообще сложная штука!

Порой я даже спрашиваю себя, как долго мы и здесь-то протянем… Вам ведь известно, что мадам Борелли – калека?

– Мне нет до этого никакого дела. И никому не будет. Когда она поет, ее слушают затаив дыхание… С таким голосом ей и не нужно, чтобы на нее смотрели.

– Да?.. Так вы, значит, такого пения никогда и не слышали, а?.. По-вашему, стало быть, у нее золотая глотка?.. О!.. Но все же ответьте: вы действительно полагаете, что я смогу заработать с ней целое состояние?.. Что, если давать концерты в полной темноте? Тьма и музыка – они так хорошо сочетаются. Ее никто не увидит… И потом, тем самым ведь можно будет сэкономить на освещении, не так ли?.. Что скажете, господин директор?.. Я вот подумываю, а не совершить ли нам турне по всему побережью: Ницца, Марсель…

Речи этого мужлана вызывали глубочайшее отвращение, он говорил о своей жене и великой певице как о некоей забавной безделушке, тем не менее я ответил:

– Но почему вы не желаете перебраться в Париж? Я вам гарантирую…

– Basta! Basta![108] – безапелляционно отрезал этот великан. – Я сказал: побережье, – значит, это будет побережье! Мы станем выступать лишь на курортах. По причинам здоровья, из прихоти мадам, в силу семейных тайн – думайте что хотите, но будет только так! Побережье – или ничего.

Он произвел на меня впечатление редкостного негодяя.

Я лишь укрепился в этом своем мнении, когда Борелли, услышав донесшееся из соседней комнаты хлюпанье – вероятно, жена его, мо́ясь, пролила воду на пол, – ринулся к ведущей в это помещение двери, приоткрыл ее и на языке варварском и мне незнакомом осыпал виновницу отборнейшей бранью, яростной и пылкой.

Ему ничего не ответили. Но госпожа Борелли продолжила втихомолку мыться в тазу. (По крайней мере, мне показалось, что там, за дверью, происходит именно это.) Успокоившись, ее муж повернулся ко мне:

– Конечно, жаль, perbacco, было бы упускать такую прибыль… И потом… Вы производите впечатление славного малого… Так что, возможно, мы как-то и договоримся…

Он смерил меня пренебрежительно-доброжелательным взглядом.

– Можете на меня рассчитывать, – вежливо ответил я.

Негодяй, вероятно, неверно истолковал смысл моих слов.

– Правда? – спросил он. Не сводя с меня бесцеремонного взгляда, он подошел ближе. – Правда-правда?..

Печальная участь певицы вызывала у меня такую жалость, что я кивнул в знак согласия.

– Что ж, тогда слушайте, – тихим голосом проговорил Борелли. – Вы можете оказать мне огромную услугу…

– Продолжайте, я весь внимание.

– Если… – Он окинул меня суровым взглядом и, удовлетворенный увиденным, продолжал доверительным, даже, быть может, слегка смущенным тоном: – Если заметите где-нибудь поблизости человека, который похож на вас как две капли воды, тотчас же скажите мне.

Я сделал вид, что согласен выполнить порученную мне миссию:

– Человека с длинной седой бородой? И столь же пожилого?

– Именно! – подтвердил Борелли с горькой улыбкой.

– Как он может быть одет?

Вопрос поставил его в тупик.

– Одет?.. Да кто его знает?.. Уж точно не по моде. Скорее даже причудливо. Да, и вот еще что: постарайтесь рассмотреть его лоб. На лбу у него должна быть отметина… какая остается после долгого ношения слишком жесткой шляпы… Когда вы сняли свою, я тотчас же понял, что вы – это не он… Впрочем, полагаю, вы его узнаете уже по одной бороде.

– Но что, если он ее сбрил?

Мой собеседник снова улыбнулся, на сей раз – без горечи. Представив себе моего таинственного двойника без бороды, он даже повеселел.

– Не волнуйтесь, господин директор. Есть бороды, которые не сбривают… И заранее вам благодарен… Это, так сказать, кредитор… не дающий мне покоя…

Он опять в задумчивости уставился на море.

Чтобы поддержать беседу и – чем черт не шутит? – войти в доверие к этому загадочному грубияну, я промолвил:

– Вижу, вы любите море.

Он пробудился от своих мечтаний, и его пурпурного цвета щеки надулись. Он выдохнул:

– Я? Море?.. Гм… А почему вас это интересует?.. Нет, я не люблю море. Оно же воняет, пахнет приливом. Вам не кажется, что даже здесь, в доме, стоит запах рыбы? Нет? Вы не на это намекали? Нет?.. А мне вот кажется! – Он уже почти кричал, и голосом весьма угрожающим. – Да, кажется! Здесь явно попахивает рыбой!

Его жгучие глаза сверкнули, встретившись с моими, и, сочтя разговор оконченным, я попрощался с раздражительным бродягой, попросив его передать госпоже Борелли заверения в моем полном восхищении и сожаление, что я не смог засвидетельствовать свое почтение ей лично.

– Она одевается, – заявил Борелли.

Не успел я выйти, как снова заиграла фанфара.

Щекастый великан закрыл окно. Но в следующем оконном проеме я заметил отчаявшееся лицо женщины, которая, плача, смотрела на море.

* * *

Вновь я увидел супругов Борелли тем же вечером в театре и за кулисами.

В зале было не протолкнуться: желающих услышать пение птички из «Зигфрида» оказалось хоть отбавляй. Наша парижская команда осталась в Монте-Карло в полном составе, вопреки первоначальному намерению вернуться обратно на следующий после спектакля день. Явилась на представление и вся вчерашняя публика, заметно увеличившаяся за счет меломанов. За неимением самого скромного откидного сидения Генсбур усадил меня на скамеечку позади стойки для софитов. Лучше способа приблизиться к госпоже Борелли невозможно было и придумать. Я с нетерпением ожидал ее появления.

Они прибыли. У меня и сейчас сердце кровью обливается при воспоминании об этой печальной калеке, передвигавшейся рывками на костылях посреди других актеров, представительных и излучавших надменность. Бедняжка была похожа на принарядившуюся нищенку. Я долго еще не забуду ее бесформенную и бесцветную шляпку, пережившую, судя по всему, десятки дождей, надетую как попало, но на чудесный шиньон, в котором рыжеватые косы сплетались в тяжелую «восьмерку», подавляя свою невероятную пышность… А ее корсаж! Несчастная! Сколько раз она стирала этот жакет, чтобы он приобрел такой желтоватый оттенок!.. А ее юбка! Ее умилительная, местами выцветшая, со старомодным панье, вся «украшенная» видавшими виды гирляндами и жирандолями юбка, завязанная сзади, словно мешок, и скрывавшая уродливость ног!..

Она передвигалась тяжело, ставя сначала этот мешок, затем костыли, потом снова мешок…

Я не могу вам сказать, была ли она красива; в глаза бросалась лишь ее печаль. Она выглядела так, будто родилась в День поминовения усопших.

Господин Борелли следовал за ней по пятам. Я заметил в них некое необъяснимое сходство, нечто семейное – рыжеватое, загорелое и нелюдимое, неуловимо присутствовавшее и у одного, и у другой. Брат и сестра?.. Кузены?.. Или же просто соотечественники?

Завидев меня, Борелли запнулся, но тотчас же продолжил движение, адресовав мне широкую улыбку.

– Меня чуть удар не хватил! Никак не могу привыкнуть к вашей бороде! – сказал он, пожимая мне руку. Затем – на ухо, очень тихо, очень быстро: – Никаких новостей? Старика не видели?.. Хорошо. – Он распрямился. – А это моя жена, господин директор.

Я попытался разговорить певицу. Она пробормотала несколько обескураживающих «да» и «нет». К тому же спектакль уже начался; времени беседовать не было.

Царила музыка.

Заиграл рог Зигфрида. Борелли впился пальцами в мое плечо и зашептал:

– Прекрасно, не так ли, просто прекрасно!.. Какая труба!.. Чудесное вступление, да и запоминается мигом!

Внезапно из уст калеки вырвался голос птички, так близко от меня, что от него завибрировало мое горло. Атмосфера словно насытилась неким ужасающим, звонким ароматом.

Ощутив головокружение, опьянение, блаженство, я едва не упал со скамеечки. Рабочие сцены, хористы, статисты и даже певцы – весь персонал театра столпился вокруг калеки. В ее голосе было нечто другое, нежели гениальность и приятность; он словно влек, манил слушателей.

И, стоя во мраке кулис, преображенная любовью к своему искусству, хромоножка с золотистыми волосами стяжала неотразимую красоту…

Она закончила. Продолжившаяся опера казалась набившим оскомину гвалтом. Я чувствовал себя так, будто еще пару минут назад пребывал в опиумном сне. Эта женщина, Борелли, снова превратилась в печальное и безвкусно одетое создание, которое не смогли заставить улыбнуться даже мои похвалы. Овации также оставили ее равнодушной.

Кавалер быстренько увел ее, как он выразился, «во избежание встреч с бестактными людьми на выходе». Я пожелал проводить их, но он этому воспротивился, и в весьма нелюбезной манере.

* * *

Как бы то ни было, примерно через час, не в силах успокоиться после столь краткого, но все же глубокого потрясения, я бродил по берегу моря, довольно далеко от домов, как вдруг из мрака, отделившись от скалы, возник мужской силуэт.

Новая луна слабо освещала морской пейзаж. Мне показалось, что я узнал Борелли. Раздираемый страхом и любопытством, я начал украдкой продвигаться вдоль прибрежных скал, каждую секунду теряя его из виду, но лишь для того, чтобы в следующий миг увидеть уже чуть ближе, неподвижного, словно статуя. Да, это точно был он.

Но где же я встречал его прежде?..

Помня об ужасе, в который его повергал мой необычный вид, я окликнул его еще издали и весело назвался.

Борелли, однако же, от этого вздрогнул, словно кипарис от порыва ветра.

Казалось, он просто созерцает ночное море. Благородный плащ, наброшенный на плечи, придавал романтизма его облику.

В ногах у него валялись какие-то предметы.

– Только не говорите мне снова, что не любите Амфитриту! – воскликнул я шутливым тоном. – Явиться сюда в такой час, чтобы полюбоваться…

– Ну и что же? – проворчал он. – Вам-то до этого какое дело, а?.. Да, я люблю море, но не так сильно, как одиночество, это ясно?

Я удивился тому, что он говорит так громко, его голос перекрывал шум прибоя, при том что я находился совсем рядом. Я приписал это его гневу. Внезапно он бросил:

– Почему же вы не осмеливаетесь спросить, что лежит на песке прямо передо мной?

– Но… – протянул я, растерявшись. – Я как-то даже не думал…

Борелли пожал плечами. Я заметил, что его интересует исключительно море: он беспрерывно обводил взглядом его зыбкую гладь. Залитое лунным светом, оно выглядело вполне спокойным. В его водах резвился дельфин; время от времени можно было уловить его вращение или мимолетный, с перламутровым отблеском, удар хвостом. Выстроившиеся в ряд маяки по-разному взмахивали своими мерцавшими бесконечными огнями-крыльями.

– Не думали? – усмехнулся Борелли. – Полноте! Вы просто боитесь. Я на дух не переношу навязчивых людей; и вы это отлично понимаете. Оставьте меня в покое, милейший!

Я был всего лишь немощным стариком…

– Послушайте, Борелли: так и быть, я уйду. Я вовсе не намеревался вам докучать, молодой человек. Но я хочу, чтобы вы знали: я ничего не боюсь. Так что это за вещицы валяются у ваших ног?

– Проваливайте! Уматывайте отсюда! – проревел великан. – Дайте мне побыть одному, не то…

Я удалился спокойным шагом, с трудом сдерживая дикое желание побежать, рвануть со всех ног.

По возвращении в Монте-Карло я спросил себя: а не воспользоваться ли мне отсутствием опасного чичисбея, чтобы попытаться переговорить с госпожой Борелли? Удержал меня от этого демарша поздний час. В обоих окнах этих искателей приключений уже не горел свет; сон бедняжки показался мне счастьем, которое можно было нарушить, разве что предложив взамен, что-нибудь действительно соблазнительное. Я прошел мимо.

* * *

В этом приключении было столько интригующих нюансов (к коим относился и пленявший меня голос, и возбуждавшая мое милосердие женщина, и вызывавший у меня подозрения мужчина), что я позволил своим спутникам отправиться в обратный путь без меня.

Вскоре после полудня мне доложили о приходе Борелли.

Я принял его в моей комнате. По его словам, он зашел ко мне исключительно как сосед к соседу. Никаких намеков на ночной инцидент он не делал. Но уже после нескольких малозначащих фраз он решительно попросил одолжить ему двадцать пять луидоров[109].

Весьма раздосадованный, я увильнул от прямого ответа, переведя разговор на другую тему и выразив восхищение стечением меломанов, которых певица привлекла в театр и в княжество. Благодаря ей все билеты на ближайшие две недели выступлений были распроданы, а гостиницы – переполнены.

В ответ супруг-импресарио заявил мне, что собирается потребовать от Генсбура серьезной надбавки, иначе его жена больше петь не будет. И я предполагаю, что он уже был готов повторить свое требование пятисот франков, но сделать это ему помешало неожиданное происшествие.

Лицо его изменилось. Весь обратившись в слух, он жестом призвал меня к молчанию. Прежде чем я услышал что бы то ни было, он, словно одержимый, ринулся на балкон.

Все прохожие, все гуляющие двигались в одном и том же направлении – торопливым шагом, той гипнотической и молчаливой походкой, которая с первого же взгляда наполняет вас тревогой. Внизу, у «Виллы Чаек», необычайный голос распевал нечто непонятное и неупорядоченное.

И именно на этот голос шли, словно сомнамбулы, все эти люди.

– Я же запретил ей…

Концовки фразы я не расслышал. В четыре прыжка он оказался в низу лестницы, также спеша на манящий голос.

То ли из неукротимого любопытства, которое возбуждала во мне их судьба, то ли поддавшись мелодическому магнетизму, но я последовал за ним.

На влекущий голос со всех сторон стекались люди.

То, что она пела, не было похоже ни на одну известную арию.

Это било ключом, хохоча и изливаясь в восхитительных криках. То была весна, воспевавшая любовь. Мужчины слетались на инфернальную песню, словно птички, загипнотизированные взглядом змеи.

Некоторые женщины пытались удержать своих благоверных, другие же и сами устремлялись на голос. Руки слушавших напрягались, глаза становились безумными, ноги сами по себе приходили в движение. Шумная орава доведенных до исступления автоматов толпилась у дверей «Виллы Чаек» и под открытым окном певицы.

Борелли бросился в это скопище в неистовом порыве, работая руками и ногами, продвигаясь в глубинах этой живой волны за счет ударов головой и разворотов плеч, жестов пловца и гибкости амфибии. Восторженная толпа позволяла ему буйствовать.

Стоя с открытыми ртами и раздувшимися ноздрями, люди слушали, втягивая в себя этот голос, дыша им, повинуясь его деспотическим нотам, казалось приказывавшим: «Ближе! Еще ближе! Вперед!»

Как и все прочие, я чувствовал себя порабощенным, затянутым в сети этого монотонного и протяжного пения и, сам того не желая, завороженный и оцепенелый, прорывался в эту человеческую кучу, чтобы любой ценой приблизиться к источнику сладострастных звуков… Они доносились со дна бездны, в которую летят все влюбленные.

Чары действовали до момента вмешательства толстощекого импресарио. Конец пению положил отвратительный реприманд…

Теперь, сокрушенные тишиной, казавшейся абсолютной, мы смотрели друг на друга глазами людей, только что очнувшихся от некоего восхитительного и постыдного безумия. Каждый продолжил свой прерванный путь, но уже с пустой головой и истерзанными нервами, преисполненный удивления и смущения. Те, кому удалось протиснуться к двери комнаты, удалялись с зардевшимися лицами. Некоторые плакали. Жизнь вернулась в обычное русло. И производимый ею шум вызывал зубовный скрежет.

* * *

Этот скандальный инцидент имел для моего друга Генсбура самые благоприятные последствия. Госпожа Борелли снова, как и накануне, исполнила арию птички в присутствии сливок местного бомонда, заполонившего ярусы и проходы; и музыка Вагнера в ее устах стала колдовством столь властным, чтобы загнать за кулисы легион поклонников.

Мне нашлось местечко в партере.

Подняв глаза, я заметил неподалеку от себя, в одной из лож, пожилого господина, чья длинная седая борода заставила меня вздрогнуть. Бинокль явил мне образ, который обычно я вижу в зеркалах, с той лишь разницей, что из нас двоих именно я был отражением, бесцветной и слабой копией этого величественного старца – именно я, тогда как он являлся оригиналом. С загорелым лицом морского волка, римским носом, двумя бирюзового цвета огоньками под кустистыми бровями, лбом, перечеркнутым красноватой полосой, какие остаются от ношения жестких шлемов, он казался почтенным адмиралом какой-нибудь давно канувшей в Лету эскадры, старым прославленным кондотьером, дожем Венеции, этой властительницы морей, – бессмертным или воскресшим. Широкая грудь его была туго обтянута фраком. Множество дам украдкой поглядывали на этого величественного патриарха-воителя. Перешептываясь между собой, зрители приписывали ему разные королевские имена.

Сомнений не оставалось: это и был враг сеньора Борелли – быть может, даже его предок и предок певицы, так как, следовало признать, всем трем лицам были присущи одни и те же уже отмечавшиеся мною фамильные черты.

Когда птичка запела, лицо старика приобрело выражение трагического благородства; морщинистую правую щеку исказила судорога, словно он что-то оплакивал…

Возгласы «браво!» и крики одобрения. Вызовы на «бис».

Всеобщая суматоха.

Я решил взглянуть на старика еще раз. Он исчез.

Должен ли я был предупредить об этом заинтересованное лицо? Я колебался до конца последнего акта, выбирая между спутником дивы и стариком, и в итоге понял, что мои симпатии – на стороне последнего. Противник Борелли мог быть только другом угнетенной, моим союзником; стало быть, именно ее, а не итальянца мне и следовало предупредить, и как можно скорее.

В надежде на то, что толстощекий импресарио снова занимается на пляже теми темными делишками, которые я помешал ему провернуть прошлой ночью и которые, судя по всему, и не позволяют ему покинуть побережье, я отправился на «Виллу Чаек».

Задремавший консьерж пролепетал, что ни господин, ни госпожа Борелли еще не возвращались из театра, что он в этом ручается, что, вообще-то, они никогда не приходят раньше трех-четырех часов утра, что он мне уже говорил об этом только что и что он не понимает, зачем мне понадобилось будить его дважды за ночь, чтобы спросить об одном и том же.

Мое сердце колотилось как бешеное. На душе было неспокойно.

Пасмурная ночь была не такой благоприятной для наблюдения, как предыдущая, и луне еще только предстояло появиться. Море, античное море, латинское море, убаюкивая свою вечную бессонницу, рассказывало во мраке свои языческие легенды и поэму своей мифологии. То здесь, то там белела пена. Тучи чуть разошлись, и при свете луны я увидел резвящегося в море дельфина, лишь на какие-то мгновения возникающего над водой в перламутровых переливах.

Но вот раздался громогласный призыв рога… рога, играющего фанфару Зигфрида.

Я остановился.

Чуть ниже моего поста, будто на некоем пьедестале, стояла статуя: Борелли, трубящий в рог столь маленький, что его даже не было видно… Борелли, один-одинешенек… Борелли, достойный резца ваятеля.

«А! – подумал я вдруг. – Боже! Какой же я глупец! Теперь все понятно. Он вовсе не похож на реального человека! Он похож на тритонов, с его-то толстыми щеками! На тритонов, столь любимых художниками и скульпторами! На тех двух декоративных тритонов, которых я видел когда-то на водонапорной башне марсельского дворца Лоншан! Забавно, право же! Вот почему мне казалось, что я мог встречать его разве что в стране сновидений!»

Протрубив фанфару, Борелли кого-то позвал. Но он по-прежнему был один. Я видел его со спины. Он стоял в своем широком плаще между морем и мною, на скале. Его призывы повторялись вновь и вновь, торопливые и настойчивые; казалось, он бранит само море. Но он действительно кого-то звал. Но кого?.. Кругом – лишь тьма. И ни единой живой души.

Он нагнулся, сбежал со скалы. Исчез из виду… Ха! Да нет же. Возник на берегу, у самой воды.

И рог зазвучал вновь, однако это была уже не тема Зигфрида, но протяжные завывания, напоминавшие сигнал «на драку» в псовой охоте. Затем снова послышалась резкая тирада, которую он прокричал в полном одиночестве и которая была обращена к темному Средиземному морю, к той водной пустыне, в которой резвился один лишь дельфин. Потом опять зазвучал рог – кричащий, настойчивый, ревущий…

И ничего более.

Лишь луна, затянутая облаками.

И Борелли, волочащий что-то к берегу моря. Что-то сопротивляющееся. Словно рыбак, вытягивающий свою сеть, – по крайней мере судя по его движениям (различить что-либо конкретное не представлялось возможным). Ах! Ноша выскользнула у него из рук или же оборвалась, словно рыба; упав на спину, он грязно выругался. Я уловил иностранные слова, проклятия…

Он бесновался, не двигаясь с места. Внезапно я увидел, что он абсолютно голый. В ту же секунду он бросился в воду и поплыл с быстротой тюленя, мощно работая плечами и поясницей точно так же, как пробивался в толпе…

Я уже дрожал от любопытства, сравнимого разве что со страстью. Самое невероятное, однако же, было еще впереди.

В то время как великан уплывал все дальше и дальше в море и растворялся в ночной мгле – примерно там же, где плавал дельфин, которого больше не было видно, – я вдруг услышал некое подобие ржания, доносившегося все оттуда же, из открытого моря… За первыми звуками последовали, смешиваясь воедино, другие; теперь это было громкое ржание, крайне странное и с необычным звучанием; хоровое пение жеребцов, имитирующих крики морских котиков; пение лошадей-тюленей, неких мифических созданий тьмы и моря…

В этот момент до меня снова донесся призыв Борелли, перекрывающий шум прибоя.

Ему ответил бесконечно далекий голос…

Я едва успел растянуться на земле и заткнуть уши: я почувствовал, что иду вперед, к краю скалы. Еще бы один шаг – и я был бы мертв, так как этим доносившимся издалека голосом был необычайный голос госпожи Борелли, но уже необузданный и торжествующий; голос, который выводил свою весеннюю песнь, словно гимн освобождения!

Я медленно разжал кулаки, будто тисками сжимавшие уши. Так я удостоверился в том, что человеческий голос и ржание смолкли.

Над плотной массой туч взошла луна.

В море некая подвижная точка двигалась прямо к берегу.

Другая точка – блестящая – следовала за ней в нескольких морских саженях. Двое мужчин. Первый подплыл к кромке прибоя.

То был Борелли. Мокрый и тяжело дышащий, он рванул в направлении Монте-Карло. Второй выбрался на сушу в том же месте и сразу же бросился вслед за беглецом…

Этим вторым был тоже великан – старик, чьей бесцветной уменьшенной копией казался я. Его длинная седая борода развевалась на ветру погони. Голову его украшала золотая корона. Даже без одежды он походил на Карла Великого, хотя, возможно, он был более могущественным властителем, чем император. Рукой грозной и сильной он потрясал, словно копьем или скипетром, чем-то вроде вил.

Погоня скрылась из виду.

Я остался наедине с бескрайним пространством.

Прождав больше часа при свете луны, я решил покинуть сцену этой двусмысленной драмы. Но прежде всего я спустился по тропинке к тому месту, где, как я знал, Борелли провел последние два дня и – предположительно – все дни до этого.

Я нашел там его фетровую шляпу и романтичный широкий плащ. В полуметре от них, на горке тряпья, которое я без труда опознал как одежду госпожи Борелли, лежали крест-накрест два костыля. Рядом с плащом валялась покрытая шипами морская раковина.

Осмотрев то место, где полуночник пытался вытянуть из воды то, что в итоге он упустил, словно сорвавшуюся рыбу, я наткнулся на основательно вбитый в песок столбик, на который была намотана тонкая и прочная проволока, уходящая в море. Когда я вытянул ее, то прикинул, что длина ее может составить около двухсот футов. Проволока заканчивалась широким кольцом, скорее даже поясом – кожаным поясом с висячим замком, совсем недавно срезанным.

Что до Борелли, то его тело нашли на дороге, что вела из Монте-Карло в Монако, примерно на полпути. Он лежал на животе, головой вперед. Смерть и лунный свет окрашивали в бледно-зеленый цвет его широченную спину, на которой зияли три одинаковые раны, равноудаленные и расположенные на одной линии, свидетельствуя об одном-единственном ударе карающего трезубца.

1912

Слава комаккьо

Посвящается Эдмону Пилону

«…и взаимно».

Геометрия

Все заканчивалось в великолепии: день, год, век, эпоха.

Осенний вечер украсил Феррару своими огнями, и величественное небо явило над позолоченным городом апофеоз форм и красок, достойных затухавшего Ренессанса.

Скульптор Чезаре Бордоне обитал у самой крепостной стены. Его жилище легко было узнать по высокой дощатой башенке, которую он недавно расширил и из которой в этот час доносился грохот разрушения.

Камергер герцога, сопровождаемый одним из подмастерьев, остановился на пороге барака и увидел в озаренном красными отсветами полумраке четырех человек, занимавшихся разборкой лесов, установленных вокруг большой белой статуи.

– Что там, Фелипе? – прокричал один из них.

– Кто-то из дворца.

– Мессир Чезаре Бордоне? – спросил камергер.

– Он самый!

Сгорбленный и коренастый, с мускулистыми ногами, обтянутыми белым от алебастра трико, Чезаре спрыгнул с помоста и горделиво застыл в нежных лучах вечернего солнца, явив камергеру свое высокомерное уродство: желтушное лицо, испещренное небольшими оспинами, седые волосы и столь же седую редкую бороду, из-под которой проглядывал рубец шрама, орлиные взгляд и профиль. Распахнутая рубаха обнажала волосатую грудь, закатанные по локоть рукава – еще более волосатые и мускулистые руки. В правой он держал клещи.

– Мессир, – начал посланник холодным тоном, – его светлость…

– Тихо вы там, наверху!

Подмастерья, сделав перерыв, с любопытством разглядывали чопорное лицо посетителя.

– Мессир, – повторил тот, – его светлость направил меня к вам напомнить, что завтра, в воскресенье, истекает ровно год со дня смерти мессира Миланелло – да упокоит Господь его душу! – являвшегося при жизни придворным скульптором…

Ваятель слушал государственного мужа с улыбкой. Последний в длинных официальных фразах излагал то, что всем было хорошо известно. Герцог Альфонсо д’Эсте, желая найти преемника Миланелло, «но так, по слухам, чтобы обойтись при этом выборе без малейших интриг и одолжений», устроил конкурс, победителю которого и досталось бы желанное место. Он сам определил тему: Андромеда, исполнение свободное. И именно завтра творения соискателей следовало выставить на площади, где его светлость вынес бы свое суждение перед народом Феррары.

– Вы – в числе соискателей, мессир Чезаре Бордоне. Надеюсь, работа уже закончена? Мне поручено осмотреть статуи. Нашему главному камергеру, мессиру Фрашино, предписано доставить их к месту состязания, для чего ему нужно знать их размеры. Каковы габариты вашей?

Ораторским жестом Чезаре указал на большую белую статую, наполовину освобожденную от лесов.

Камергер даже бровью не повел, лишь отметил:

– Пятнадцать ладоней. Прекрасно. Завтра в шестом часу наши люди будут здесь. Да хранит вас Господь!

Сказав это, он развернулся и вышел.

Чезаре адресовал его спине недвусмысленный жест, и его ученики громко загоготали. Скульптор невнятно пробормотал (он всегда говорил очень быстро, запинаясь):

– Чудесный декоративный мотив для тюремной двери! – Затем хрипловатым голосом он просипел: – Вы что, бездельники, собираетесь сидеть здесь до полуночи? За работу, Фелипе, Бартоломео, Горо, Арривабене! И поторапливайтесь! Солнце уже садится.

В мгновение ока он забрался на платформу.

– Завтра встанут целых два солнца, – заметил Бартоломео. – Феб и другое, сами знаете какое!

Чувствительный удар ногой заставил его умолкнуть.

– Довольно предсказаний, подхалим! А то удачу спугнешь. Фортуна не любит, когда ее обгоняют… Скинь-ка мне лучше эту балку, бесстыдник!

Полетели брусья и перекладины, нагромождаясь как попало на усеянной шпателями, скребками, резцами земле.

Наконец, чистая и обнаженная, показалась статуя. Она представляла молодую женщину, очень красивую и очень печальную. Она была сама гармония, и все в наклоне небольшой головки, в позе удлиненного тела указывало на благороднейшее смирение и необузданную гордыню.

Теперь в мастерской стало тихо, как в храме, где только что явилось божество. Никто из присутствующих не в силах был оторвать от статуи восхищенного взора.

– С ней не сравнится ничто на свете! – воскликнул Фелипе.

Чезаре, преисполненный радости и тщеславия, сокрушенно заметил:

– Вот еще! Это ведь всего лишь кусок гипса.

– Да какая разница! – бросил дрожавший от сладострастного волнения Горо. – Она просто чудесна, и вас, мэтр, ждет полный триумф! Святая Мадонна, да во всей Италии вряд ли кто способен создать обнаженное тело с такой мощью и нежностью, ей-богу!

Грудь скульптора непомерно раздулась. Могло показаться, что он собирается отпраздновать свой гений и свою победу какой-нибудь сверхчеловеческой фанфарой… Но, тяжело вздохнув, он заявил без особой убежденности:

– Нужно еще много чего доработать. Анатомия – в ней весь секрет!

– Считайте, что теперь вы богаты, – промолвил малыш Арривабене, почти еще ребенок.

Ему вторил Фелипе Вестри:

– Завтра вы побьете даже мертвых, и прежде всего – покойного Миланелло, головы у которого всегда выходили слишком тяжелыми, а модели – слишком гладкими! Не так ли, Горо?

– Черт побери! Да «Андромеда» Чезаре Бордоне прекраснее «Меркурия» Миланелло, прекраснее «Персея» Челлини, прекраснее…

– К чему столько сравнений, дурень! – сердито остановил его Чезаре. – Она прекрасна – этого довольно! Прекрасна, и всё тут.

– Нет-нет, мэтр, – поправил его Фелипе, – вовсе не всё, по крайней мере – не в нынешних обстоятельствах. Вы должны гордиться тем, что сделали «Андромеду», превосходящую бронзовые статуи Бенвенуто Челлини. Герцог Альфонсо давно уже завидует Медичи, у которых есть «Персей». Можете не сомневаться: если в качестве темы конкурса он выбрал «Андромеду» – Андромеду, супругу и, так сказать, пандан Персея, – то, по всей видимости, лишь для того, чтобы поддразнить соседей! Так что горе тому ваятелю, который превзойдет соперников, не перещеголяв при этом флорентийца!.. Но не волнуйтесь: по слухам, при торжественном открытии «Персея» на занавесе были вышиты двадцать сонетов. Завтра вечером на этом вот пьедестале вы прочтете вдвое больше!

– Как же приятно, мэтр, видеть вас улыбающимся, – сказал Горо. – Я уж думал, вы совсем разучились.

Малыш Арривабене подскочил к учителю с поднятыми руками, в одну секунду покраснев, а затем побледнев.

– Позвольте мне вас обнять, если можно, – проговорил он прерывистым голосом.

И когда растроганный Чезаре наклонился к нему и сжал в объятиях, паренек шепнул ему на ухо:

– Быть может, когда вы станете богатым и знаменитым, монна Кьярина вернется…

Чезаре Бордоне резко распрямился, и на щеках Арривабене отпечатались две пощечины.

– Я же запретил… Запретил говорить об этом! Здесь все должны меня слушаться, понял? Змееныш! Негодный мальчишка! Иуда! Поганец!

Но малыш проглотил слезы и взирал на статую с такой любовью, что Чезаре Бордоне в глубине души тут же его простил.

– Ну ладно, будет! – весело произнес он. – Ступайте, дети мои. Последний день не прошел даром. Вот только смотрите не болтайте! И помните: до самой последней минуты нельзя никому открывать что бы то ни было, иначе вмиг отсюда вылетите… Завтра, мои милые, чтобы в пятом часу все были здесь – будем разбирать стенку барака… Арривабене, подойди, сынок, дай я тебя обниму.

– А что, если мы проведем ночь здесь, приглядывая за статуей? – предложил Фелипе. – А то вдруг еще явится какой-нибудь завистник с молотком…

– Иди-ка ты лучше выпей, мой мальчик, – последовал ответ. – Мы, комаччинцы, ничего не боимся. Ступай выпей с товарищами. Вот тебе два пистоля; больше у меня нет. Но завтра…

– Завтра ваше имя прогремит на всю Феррару!

– Да-да. До завтра, Горо!

– Мы так вами гордимся, Чезаре Бордоне!

– До завтра, Бартоломео.

Фелипе Вестри повернулся в дверях и, потрясая своим фетровым током с ярко-красным пером, воскликнул:

– Слава Комаккьо!

Воодушевленные открытием, остановились и другие подмастерья и приветствовали Чезаре тем же восторженным воплем:

– Слава Комаккьо!

Комаккьо!..

Оставшись наедине с гипсовой великаншей, Чезаре слушал, как звуки здравицы прокатываются в его сознании, которое наполнилось воспоминаниями и надеждой, рисуя пейзаж его судьбы.

Он снова видел свое убогое и грязное детство на берегу адриатических лагун, среди рыбацкой детворы, все горести и остервенения своей жизни…

И вот его, сына комаччинского погонщика мулов, сына самого жалкого гражданина самого жалкого поселения, будут называть Комаккьо – по имени его родного города, как Перуджино, как Винчи!

Ох! Фелипе прокричал это в будущее! Мир будет повторять это до скончания веков!.. И потом, что может быть более резонным? Комаккьо! Как легко произносятся эти слоги!

И все это он – Чезаре Бордоне, который мог бы благодаря синьоре Андромеде прославить безвестный морской город, – всего-то и нужно, что несколько мешков искусно замешанной извести!

Чезаре Бордоне почувствовал, что растет соразмерно своей судьбе. Жалкий домишко уже исчезал перед его глазами.

Он был знатным синьором, жившим на средства государственной казны, во дворце – быть может, в том самом дворце Бельфиоре, в котором герцог приютил Челлини.

Но тут резкий запах ударил ему в нос, заставив повернуть голову.

Худой старик бесшумным видением проник в его лачугу, столь незаметно, что скульптор несколько секунд так и стоял, вскинув брови, прежде чем изумленно воскликнул:

– Клянусь двурогим дьяволом, да это же сир Джакопо Тюбаль!..

Вновь прибывший молча разглядывал монументальную статую, которая словно оживала в вечернем свете. Увесистый нос, борода Моисея – то был еврей. Он щурился за очками в роговой оправе с голубоватыми стеклами, толстыми и круглыми, словно лупы, которые окрашивали в фиолетовый цвет и деформировали его налитые кровью глаза. Фламандская шляпа была низко надвинута, а от его одежды за десять шагов несло шерстным по́том.

Он поклонился, изобразив что-то вроде реверанса, словно старуха.

– Что тебя принесло? – грубо спросил Чезаре.

– Вежливость, всего лишь вежливость, славный мессир! – Он поплевывал, ухмылялся, всем видом выражал предупредительность. – Да… Кхе-кхе! Гм… Я пришел напомнить вам (великие художники столь забывчивы!), что завтра вечером вы должны мне вернуть девятьсот дукатов, остаток по вашему небольшому займу за год 1576-й, от которого я получил пока лишь четвертую часть, а также… хе-хе-хе!.. двести пятьдесят дукатов за прошлый год, что вместе с процентами составляет… гм! гм!.. тысячу четыреста шестьдесят дукатов, не так ли?

Взгляд его ни на миг не отрывался от статуи. Он постоянно потирал руки и не переставал исполнять один поклон за другим. Речь его была слаще меда.

– Они же у вас имеются, мессир, эти тысяча четыреста шестьдесят дукатиков? Хе-хе!.. Вижу по вашему достойнейшему лицу, что имеются!

Чезаре взирал на него с такой свирепостью, что старик даже попятился.

– Имеются ли они у меня, господи Исусе!.. Нет! Но к сроку они у меня будут, и другие тоже, которые не упадут в твою мошну! Они у меня будут, твои дукатики! Ты это знаешь не хуже меня, презренный крокодил! Ты знаешь, почему в прошлом году я просил у тебя деньги. Для расходов на мою статую. Я хотел получить и больше, желая, чтобы она была мраморная, но того, что ты дал, хватило только на гипс. Впрочем, что уж вспоминать это!.. Ты прекрасно знаешь: если я назначил срок платежа на завтра, то потому, что уверен: завтра я стану победителем. Именно завтра эта известковая масса станет центром внимания всей вселенной! Именно завтра мне достанутся две тысячи флоринов премии – и, вероятно, какой-нибудь аванс из моего жалованья.

– О, мессир! Если вы станете скульптором его светлости, я подожду!

– Если… Ты в этом еще сомневаешься, старый козел? Ты разве не видишь мою Андромеду? Или она тебе не нравится?

Красные глаза сверкнули, щеки еврея зарделись. Он ответил все так же смиренно, но с неким пылом и будто говоря с самим собой:

– Разумеется, я ее вижу. И Тюбаль способен оценить ее по достоинству. Это прекрасный образчик и самая настоящая Андромеда. Я ее признаю́, даже если ее не признаю́т ни утес, ни цепи, ни морское чудовище, ни Персей верхом на его Пегасе. Все изгнанники с храбрым сердцем, все гонимые, что ждут спасителя, принадлежат к одной и той же расе. В жилах Андромеды течет кровь Иакова. И нет нужды тыкать в нее инструментом, чтобы я мог приветствовать в ее лице сестру Израиля… Восхитительная скульптура, мессир Бордоне, просто божественная!

– В добрый час!

Польщенный столь небанальной похвалой, Чезаре чванливо выпятил грудь.

– И, – продолжал заимодавец, – если добавить к ее достоинствам совершенство исполнения, произведение странным образом напомнит определенные фигуры из определенной гробницы…

– Я четыре года работал с Микеланджело Буонарроти, – заявил Чезаре Бордоне, – и чувствую, что моя Андромеда ему понравилась бы.

– И потом, признайтесь, мессир, у вас, несомненно, имелась несравненной красоты модель? Кто вам позировал? Хо-хо, но мне кажется… Уж не монна ли Кьярина?.. Боже всемогущий! Так ваша супруга вернулась, милейший? Слава Небесам!

Чезаре тотчас же показалось, что у него вскипает кровь, однако же было непохоже, что еврей издевался; к тому же этого господина следовало опасаться. Скульптор сдержался, опустил голову и сказал, уставившись на мыски своих туфель:

– Да, это она, но в то же время и не она. Понимаешь ли, будь она здесь, передо мною, моя статуя не получилась бы такой правдивой. Я ваял ее на основе прежних этюдов… Вот, смотри сам.

Он схватил набитые эскизами папки и продемонстрировал старику рисунки сангвиной, углем и пером, представляющие одну и ту же восхитительную девушку во всех возможных грациозных позах.

– А теперь вернемся к статуе. Видишь: у нее определенно не лицо безучастной модели. В нем отражено все мое отчаяние!

Он с силой ударил себя кулаком в грудь.

– Обманутая любовь? – полюбопытствовал еврей.

– Это еще был бы пустяк, Тюбаль!

– Невоплощенные амбиции?

– Да!.. – прохрипел Чезаре, однако тут же спохватился, просияв счастьем. – Но завтра!.. Ах! Завтра, мой дорогой друг, Провидение рассчитается с Чезаре по долгам, как и сам Чезаре – с Джакопо!

– Вы в этом уверены? – спросил старик с сомнением в голосе.

– А? Что?.. Ну конечно… Да и кто может одержать над ней верх? У меня есть лишь два конкурента: Пико Пиччи и Сципионе Триболо. Первый ваяет как каменотес, второй – как художник…

– Я видел их скульптуры.

– Да ну? Но как же приказ держать все в тайне?

– Я их видел, мессир. Пико Пиччи представляет фаянсовую статуэтку с тремя пальмовыми ветвями. Даже не поймешь, кто это: то ли Андромеда с драконом, то ли Ева со змеем-искусителем? Мне больше по душе творение Триболо, хотя его и можно назвать «Куртизанка, прислонившаяся к изразцовой стене». Отдаленно напоминает Империю, его нынешнюю любовницу. Слоновая кость и многоцветный мрамор, кабошоны, оправленные черной эмалью. Утес у него порфирный, цепи (скорее даже браслеты!) – серебряные. На лбу у героини – фероньерка! Чудесный фигурный торт, вполне аппетитный. Вы бы за него не дали и два каттрини.

Чезаре не смог удержаться от смеха.

– Ну что я тебе говорил! Вот видишь: мне нет нужды опасаться каменщика и золотых дел мастера!

– Мессир, вы только что произнесли ужасные слова. Сегодня эти люди – золотых дел мастера – являются законодателями моды.

Скульптор схватил его за руку:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что один лишь Триболо, раз уж он золотых дел мастер…

– Нет!.. Сеньор, отпустите, вы делаете мне больно!.. Нет! Между его Андромедой и вашей – разница слишком велика. Ошибиться тут невозможно. Ваша победит, пусть это и вызов преобладающему вкусу, признайте! Прежде всего, она кажется незаконченной, тогда как людям нравится завершенность. Вы на это ответите, что она похожа на утес, являя некое величие. Согласен! Но как быть с отсутствием атрибутов? Превосходнейший герцог, который желает получить нечто вроде «Персея», первым же примет вашу статую Андромеды за заготовку… Впрочем, сам материал, конечно, весьма скромный…

– Материалом был бы мрамор, пожелай ты этого! – проревел Чезаре Бордоне, выходя из себя. – Материалом был бы мрамор, назначь мне герцог жалование! Он еще больший дилетант, чем все ослы-евреи, которые только и могут, что брызгать слюной!.. Несовершенства моей статуи – ха-ха! просто умираю со смеху! – как раз таки и являются ее основными достоинствами! Да каждый это тут же заметит!.. Ах! Была бы она из белого мрамора!.. Очень скоро, уже завтра утром, Тюбаль, – слышишь? свиное ты рыло! – камергер Фрашино ее заберет, и завтра же казначей Джироламо Джилиоло выдаст мне две тысячи флоринов! Ха-ха! Слава и богатство – вот что меня ждет, кретин ты безмозглый!

– Держу пари на двадцать дублонов, что этого не случится, – спокойно промолвил еврей.

Чезаре в неистовстве набросился на него, и мощные пальцы ваятеля вонзились в тщедушные плечи.

– К чему ты, в конце концов, клонишь? – прорычал он. – Вот уже с четверть часа ходишь вокруг да около! Говори! Говори, не то задушу!

– Хе! Успокойтесь, славный мессир, успокойтесь! В моей шкуре – тоже живой человек! – вкрадчиво, словно побитый раб, балаганил старик.

– Так говори же!

Чезаре уже выпустил еврея из рук и теперь дрожал от гнева. Его собеседник, приведя себя в порядок, отошел для пущей безопасности на несколько шагов и начал:

– Вы ведь знаете, мессир, того молодого патриция из Феррары, кузена его светлости, который вздумал обрабатывать металлы, прошел обучение в Болонье, у золотых дел мастера Асканио Перуцци, и затем совершенствовался под вашим руководством?

Чезаре, заметно пожелтев, тяжело дышал, как человек, которому не хватает воздуха. Он возопил в крике боли и неистовой злобы:

– Баччо делла Такка!.. И что же? Что же?

– Это ведь с ним, если не ошибаюсь, сбежала ваша супруга?

– Не нужно об этом! Прошу тебя! – рычал Чезаре, словно под пыткой.

Тюбаль, слащавый, но мстительный, упорствовал:

– …это ведь с ним, не так ли, она состоит в греховной связи с ведома всей Феррары?

Незнакомый голос вопросил отрывисто:

– Так это Баччо должен получить приз?

Последовал утвердительный знак, и гроза разразилась вновь:

– Собака! Проваливай! Вон отсюда, свинья! Видеть тебя не желаю! Христопродавец! Проваливай, гнусное животное! Дышишь на ладан, а все насмехаешься… Проваливай, говорю тебе! – Но еще до ухода еврея Чезаре смягчился. – Нет-нет, останься. Объяснись. Как так вышло? Я и не знал, что он участвует…

Теперь уже разговор шел в спокойном русле.

– Этого не знал никто, мессир. Заговор был устроен умело, тайно. Он обо всем условился с герцогом.

– Но как же конкурс?

– Комедия для удовлетворения горожан и ваятелей. Все уже решено в пользу Баччо.

– О!.. Худшего из моих учеников! Изготовителя фермуаров и солонок! Ювелира!

– Именно!

– Бессердечного ремесленника! Фатоватого торговца бижутерией!

– Гм… Я бы сказал: парня лихого и дерзкого!

– Я бы давно его убил, если бы не предпочел славу мести!.. Ах! Баччо! Изменник! Ничтожный ученичишка!.. Но, Тюбаль, что-то мы расфантазировались. Он ведь не создал Андромеду, которая может сравниться с моей?

– Почему же? Создал. В определенном смысле.

– Тебе-то это откуда известно?

– Его дворец стоит по соседству с моим домом, там, внизу, рядом с Вратами Моря, и вот уже какое-то время я наблюдаю в саду суетливую беготню. Баччо приказал соорудить барак, из которого в последние дни беспрестанно валит дым. По ночам отблески большой печи окрашивают в красный цвет зелень. Никакого сомнения: он отливает нечто важное. Вчера я подкупил одну служанку, та открыла мне потайной ход, и я смог увидеть статую.

– И как она тебе?

– Значительно уступает этой, однако же замечательная. Каким-то чудом в вас двоих внезапно ожили двое титанов: Микеланджело Буонарроти и Бенвенуто Челлини… Но вы – не Микеланджело, которому была предназначена блестящая будущность, и статуя Баччо, принадлежа к школе Челлини-ювелира, больше соответствует как чаяниям герцога, так и пожеланиям простого народа.

Тут уж Чезаре встревожился не на шутку:

– Ба! Так ты полагаешь, что все: и простой люд, и великие мира сего…

– Полноте! Не мне вам объяснять, что ни одни, ни другие так и не поняли Микеланджело: стоя слишком далеко от них, он казался им маленьким… Черт подери! Да вы просто уничтожите Пико Пиччи и Сципионе Триболо! Но вот Баччо делла Такка, в свою очередь, уничтожит вас, тем более что все уже решено!

Бедняга Бордоне, еще более подурневший от ненависти, расхаживал взад и вперед по мастерской, движимый необходимостью действовать.

– Все! Он забрал у меня все. Любовь, богатство, славу!.. Ах, ты лжешь, еврей! Ты сбиваешь меня с толку, зарождаешь во мне подозрения, уж и не знаю, с какой целью, но, клянусь святым крестом, ты лжешь!

– Будь вы беспристрастны, я бы сейчас же доказал вам, что говорю правду.

– Каким образом?

– Я могу провести вас к Баччо.

С пару мгновений они просто смотрели друг на друга.

– Пойдем же скорее!

Прежде чем надеть камзол, скульптор натянул на себя кольчугу. Так было принято. К тому же у него было много недругов, вражду с которыми он не мог прекратить, так как никогда не располагал тремя-четырьмя сотнями экю, необходимыми для поручительства. Кольчуга Тюбаля не смутила.

Но когда Чезаре выбрал среди своих кинжалов вместо первого попавшегося смертоносное лезвие с двойной режущей кромкой, в остроте которого он не забыл убедиться, еврея охватило беспокойство.

– Постойте, мессир! Мы не выйдем отсюда, пока вы не пообещаете мне сохранять благоразумие, по крайней мере в палаццо делла Такка.

– Обещаю.

– Поклянитесь Девой Марией!.. Давайте, я жду, клянитесь…

– Тьфу ты! Черт бы побрал этого старого лиса! Хорошо: клянусь Девой Марией!

Он бросил неопределенный взгляд на статую, закутался в широкий плащ, надел берет и вышел вместе с евреем.

Они шагали теперь бок о бок по узким, расцвеченным мишурой улочкам. Небо вычерчивало над их головами красновато-розового цвета ящерицу; кое-где уже собирался синеватый морозный туман. От окрестных болот поднимались малярийные испарения. Они шли быстро, посреди народного оживления; Чезаре – стремительным шагом, еврей – семеня поблизости, словно шакал, следующий за львом.

– Так он изваял ее в бронзе? – спрашивал Бордоне, хмуря брови.

– И самым чудесным образом, – отвечал Тюбаль. – Даже в Падуе не сделали бы лучше!

– Какой она высоты?

– Около шести флорентийских саженей.

– Ах! Как «Персей»!..

Воцарилось молчание.

Внезапно Чезаре заворчал. Его заикание лишь усилилось под влиянием сильнейшего раздражения. Дрожа от разочарования, он цедил себе под нос, что-де был последним бараном; что ни одному достойному этого звания скульптору нет смысла надеяться на что бы то ни было в Ферраре, где можно стать разве что подмастерьем у местных архитекторов.

И так как они проходили неподалеку от церкви Святого Доминика, в подтверждение своих слов он указал на ее фасад и статуи Феррери:

– Вот чего от нас здесь требуют, если только это не орнамент алтаря или свода работы Бинделли и Марескотти! Наши герцоги д’Эсте ничего не понимают в скульптуре! Совершенно ничего! С тех пор как один из их предков покровительствовал Пизанелло (который был лишь медальером!), вот уже сто лет, как при этом дворе негодяев и в этом городе тупиц процветают одни лишь поэты! В Ферраре любой мадригал, любое concetto[110] вознесет сочинившего его рифмоплета на самую вершину. Здесь командуют трубадуры. Боярдо, капитан Модены! Ариосто, губернатор Гарфаньяны! Ну не смешно ли?.. «Ах! Вы поэт, милейший? Вот, возьмите этот трон!..»

– Тише, мессир, – промолвил еврей, хлопая ладонью по стене больницы Святой Анны, мимо которой они шли. – Вы забываете, что здесь содержится под стражей, как буйнопомешанный, Торквато Тассо…

– Это верно. Но толкни дверь этой церкви – и что ты увидишь? Могилу Пиньи, его соперника, которого похоронили как дожа, потому что он был закадычным другом Альфонсо!

– Герцог Альфонсо не пренебрегает и скульпторами, – осторожно намекнул Тюбаль, – так как именно Баччо теперь, после Пиньи, в милости у его светлости.

– Я был глуп! – ответил Чезаре. – Глуп и жалок, что добивался фавора этих распутных лицемеров. Они мне противны. Святоши из приапей, на что вообще они годны? Устроить па-д’арм[111], затравить быка, метнуть копье и следовать наставлениям Бальдассаре Кастильоне, жалкого систематизатора изысканных обычаев!.. Наш двор? Труппа комедиантов. Их жизнь, их крестины, их свадьбы? Мифологические представления! А кардинал тем временем пребывает в своем винограднике, где в окружении девушек наслаждается шербетом; дворянин поселяется у своего учителя фехтования, и если они с кардиналом покидают свои обиталища, то где, по-твоему, встречаются? В лавке золотых дел мастера! Ах! С каким бы удовольствием я плюнул им в лицо!

Герцогский замок, огромная квадратная глыба, цитадель, окруженная поясом заполненных водой глубоких рвов, накрывал их своей тенью. Чезаре сплюнул в ближайший ров.

– Мало ли они высмеивали меня в своих балаганных фарсах, когда я страдал, униженный, преданный, но проглатывавший желчь, в надежде на то, что вскоре зацветут лавровые деревья?.. Ах, дурья моя башка! Ах, подлецы!

Его горячность не иссякала. Мысль о поражении, опасная и яростная, заслоняла все прочие.

– И это бы еще ничего! Но все эти правящие фамилии – считай и сверяй сам, Тюбаль: Сфорца в Милане, Малатеста в Римини, Медичи во Флоренции, Эсте в Ферраре – имеют одну и ту же наследственную привычку: склонность к преступлениям! Его светлость или прелат, превосходнейший или преподобнейший – все они, «вылепленные» Макиавелли по подобию Чезаре Борджиа, обращаются с кантареллой или кураре не менее ловко, чем с корделеттой или стилетом. Они отравляют, удушают, перерезают горло, затем бормочут молитву – даже думать не могу об этом!.. И кстати, уж не полагаешь ли ты, что они используют лишь железо и огонь, шнуры и яды? Куда там! – Чезаре приблизился к своему наперснику. – Они не брезгуют и колдовством! Я в этом уверен. Двенадцать лет назад от чахотки умер мой покровитель – странная, скажу тебе, была смерть!

– И кто же это?

– Галеаццо Бисканти, проведитор.

– Да, достойный был человек! – с сожалением произнес еврей. – Помню такого…

– Только представь себе, Тюбаль, сколько могущественных людей сгинуло с тех пор, не говоря уже о прежних временах! Кардинал Джанфранческо Ториа, гонфалоньер святой церкви; Джисмондо Полеони, кондотьер; и множество, множество других…

– Хо! – возразил Тюбаль. – Но в этом году, как мне кажется, умирают не столь усердно…

– Действительно. Тем не менее подеста Борсо Строцци буквально вчера скончался во цвете лет, почти ничего не оставив наследникам. А пару недель назад Леонора д’Урбино – слишком красивая, полагаю, или же слишком суровая – зачахла от загадочной болезни, так что умирают у нас практически каждый день.

– Как! Женщина? – воскликнул Тюбаль. – Вы подозреваете, что кто-то решил умертвить молодую несчастную женщину?..

Еврей с любопытством изучал физиономию Чезаре. На лице ваятеля проявилось раздражение.

– Бог ты мой, да пол не имеет значения! Месть – она и есть месть. Я же твержу тебе о том, что это низко – действовать втайне, исподтишка, для удовлетворения столь жалкой злопамятности. Алчность, зависть, вожделение – ха! – благородные страсти, ничего не скажешь!.. Но у герцога хватает и других, и каждая, по сути, есть подражание тирану… Образно выражаясь, Альфонсо д’Эсте – образец всего герцогства! Забавно, право же! Сын француженки, внук нашего противника Людовика XII – стало быть, варвар, помноженный на врага! А его бабка? Лукреция Борджиа! То есть он, возможно, происходит от папы римского Александра VI или кардинала Бембо и потому является плодом инцеста или адюльтера! Как же ему не быть похотливым, завистливым, жадным…

Еврей ухмыльнулся:

– Как знать, заплатил бы он вам вообще ваши две тысячи флоринов? Похоже, казначеи его светлости рассчитываются по обязательствам лишь в случае его болезни. Это пожертвование, которое он делает небесам в обмен на выздоровление!

– Да, как знать! – согласился Чезаре, объятый праведным гневом.

Он задумался, но после нескольких размашистых шагов резко остановился и спросил:

– Но что, если ты ошибаешься?.. Вполне ведь мог стать жертвой какой-нибудь мистификации…

– Мы почти на месте, – сказал Тюбаль.

Чезаре двинулся дальше. На углу улицы уже виднелись дом ростовщика и начало палаццо делла Такка. Чезаре Бордоне обычно избегал здесь ходить – из-за Кьярины, с которой не хотел встречаться. Он признался в этой своей слабости еврею и спросил, часто ли тот ее видит.

– Очень часто. Будучи вашей законной женой, под одной крышей с любовником она жить не может, поэтому Баччо поселил ее в бельведере, неподалеку от Врат Моря. Но она постоянно приходит во дворец, как вы и сами, наверное, догадываетесь.

– Прибавим шагу! – предложил Бордоне.

– Вам нечего бояться, мессир. Она, конечно, придет и сегодня, но в более поздний час. У меня здесь свои шпионы. Вечером, за ужином, у моего соседа собирается восхитительная компания. Наберитесь мужества: сам герцог должен явиться туда инкогнито, вместе со своим окружением…

– Да ты брешешь!

– Вовсе нет. Речь идет о представлении его светлости статуи, после чего все намерены отпраздновать победу.

– Заранее?.. Вот ведь мошенники!

– …И единственная красавица, которой дозволено при этом присутствовать, именем искусства, – та, что послужила моделью, мессир: сеньора Кьярина.

Чезаре с трудом подавил в себе желание наброситься с кулаками на что угодно – да хоть на окружающую их пустоту.

– Черт! Так вы все еще ее любите? – усмехнулся Тюбаль, наблюдая за ним краем глаза.

– Знай, что в любом случае, – отвечал бедняга, – нет в мире женщины, ради которой Чезаре пожертвовал бы своей славой.

Дом Тюбаля, узкий, с остроконечной крышей, был украшен портиком, походившим на глубокую пещеру. Расположенный наискось дом казался насупившимся и как будто пытался отвернуться.

Мрак улицы лишь усугублял его черноту, в то время как палаццо делла Такка, возведенное напротив площади народных празднеств, сияло в последних огнях заката.

Наряду с палаццо деи Диаманти то была настоящая жемчужина Феррары: здание удивительное и гармонично многоцветное, его строгий силуэт в сочетании с тщательно проработанными деталями напоминал гигантский предмет мебели, украшенный деревянной инкрустацией, так как нигде в нем камень не остался в естественном состоянии, – он был превращен в колонны, уложен в арки, украшен ветвевидным орнаментом и граффити, превращен в полукруглые ниши для бюстов под старину. Это было так великолепно, что фасад дворца вполне мог поспорить с внутренним убранством. Вдоль террасы, прямо по небу, бежала балюстрада; внизу изящная аркада была завешана драпри. В дни карусели драпри убирали, и места эти наполнялись внимательными гордецами и облокачивающимися на поручни красавицами, которые теснили друг друга, чтобы лучше видеть игры, даже не догадываясь о том, что сами они – не менее красочное зрелище.

Чезаре пожал плечами:

– Ха! В таких домах живут скорее золотых дел мастера, нежели ваятели!

Под портиком, в темноте, уже лязгал ключ. Заскрипели дверные петли. Все еще ослепленный сверкающим фасадом, Чезаре Бордоне позволил провести себя по знакомому еврею зловонному лабиринту.

Через заднюю дверь они вышли к обнесенной оградой чаще. В самом ее конце Тюбаль, кряхтя, приставил к стене лестницу, спрятанную здесь же, в кустах, и поднялся наверх.

Чезаре последовал его примеру.

По другую сторону, прижав палец к губам, их ожидала берберка-служанка.

– Что там, Фатима?

– Хозяин переодевается, слуги заняты работой. Вы можете пройти.

Они находились в густой рощице акаций и апельсиновых деревьев, начинающейся у самой стены. Сквозь просвет в листве можно было разобрать ухоженный сад, выложенный мраморными плитами, где среди олеандров виднелись цветущие вазоны, алебастровые скамейки и участки газона.

Сумерки сгущались, и нужно было спешить. Служанка на цыпочках начала пробираться вдоль стены. Тюбаль и Бордоне, стараясь производить как можно меньше шума, двинулись за ней.

Так они достигли расчищенного пространства, прямо посреди которого располагалась печь – задымленный кирпичный домишко, полный золы и шлаков, лебедок и тросов.

Чезаре Бордоне хотел проникнуть внутрь, но еврей увлек его за собой, и все поплыло перед растерянным взглядом ваятеля, словно некая фантасмагория.

Сперва – задний фасад дворца, без украшений, но целиком облицованный цветной плиткой, создававшей тромплей столь искусный, что иллюзорные галереи, ветвясь, будто бы уводили внутрь ради услады глаз. Потом – loggia, поддерживаемая атлантами из глазурованной керамики. Затем – парадная лестница из разноцветного мрамора. Затем – залы, высокие и помпезные. В них вели двери с фронтоном, обрамленные пилястрами; над дверьми возвышались скульптуры непревзойденного качества. Камины выглядели столь декоративными под балдахинами колпаков, что каждый из них можно было принять за тронный зал. На кофры из кордовской кожи, выстроившиеся у стен, ниспадали тяжелые гобелены; на малахитовых столиках стояли шкатулки, кувшины и изделия из эмали. В венецианских зеркалах, висевших над инкрустированными слоновой костью и перламутром ларями, отражались несравненные картины.

Эбенового дерева кабинеты, украшенные статуэтками, открывали свои створки, демонстрируя ряды книг в драгоценных переплетах. Жесткие стулья, смягченные подушками, любовались своими отражениями в натертом до блеска паркете. Все это предназначалось для бесед и танцев, и все это пустовало.

Две белые левретки, соединенные поводком, подбежали обнюхать ноги чужаков; одна пожелала последовать за ними, другая, напротив, – от них удалиться. Так – тянущими одна другую в разные стороны – они этих собачек и оставили.

– Да благословенны будут дворцы художников! – процедил сквозь зубы еврей. Казалось, их слушают все стены, за ними наблюдают через все замочные скважины. – Разве богатство – не прекрасная штука, а, мессир?

Чезаре ответил уклончиво:

– Всегда прекрасно то место, где счастлив…

Фатима, приподняв гардину, пропустила их перед собой, жестом призывая к осторожности.

Они вышли во внутренний cortile[112].

В первые мгновения Чезаре различил лишь восхитительную композицию мирского «монастыря», прямоугольного в плане и обнесенного аркадой, образующей двухъярусную галерею для гулянья.

В галереях уже сгущался мрак. В верхней, выходящей на городскую площадь, царило беспокойное оживление. Там при свете нескольких ламп вокруг одного из столов суетились словоохотливые слуги, расставлявшие великое множество предметов сервировки для уже приготовленного ужина.

– Где статуя? – спросил Чезаре.

– Смотрите, – сказал Тюбаль. – Но оставайтесь в тени, за этими колоннами.

Вокруг центрального бассейна, украшенного султаном фонтана, стояли три статуи, каждая на своем постаменте; и ничто другое не украшало пустой, выложенный плитками двор. Чезаре в полном изумлении разглядывал приготовленные для герцога скульптуры, обводя алчным взором то одну статую, то другую, то третью.

Первая представляла собой старый шедевр Донателло, «Юдифь и Олоферна»; вторая – «Персея с головой Медузы» Челлини; третья – «Андромеду и дракона» работы Баччо.

Сезар понял. Под видом крашеных муляжей, подделок, ничего не стоящих вещиц, Баччо привез две жемчужины из Лоджии деи Ланци[113] – с целью убедить герцога в том, что его «Андромеда» им мало в чем уступает и, бесспорно, может считаться панданом «Персея».

И самое удивительное заключалось в том, что так оно и было.

Тюбаль слушал, как Чезаре выносит свое суждение голосом тихим и свистящим, каким изливают боль и страдания:

– Ах! Ты был прав: это почти совершенство. Эта статуя была бы бесценной, если бы не была так схожа с «Персеем» и с Кьяриной. Но это лишь пастиш, единственное достоинство которого в том, что он является хорошим портретом… Более того, сходство волнующе точное! Можно подумать, Тюбаль, что это она: Кьярина!

Еврей решил, что Бордоне мысленно уже видит, как его жена позирует его сопернику нагой – непреклонная и одновременно нежная, изящная и соблазнительная, такая, какой ее и представляло это бронзовое изображение. Но скульптор продолжал:

– Все те, кто получают ее в модели, тотчас же бросаются совершать геройства и подвиги. Ты еще полчаса назад восхищался нашими двумя шедеврами, говорил о воскрешениях и чуде… Так вот, это чудо зовется Кьярина… И теперь оно мне не принадлежит!..

Статуя мало-помалу исчезала в опускающейся темноте.

Чезаре наблюдал за тем, как она упрощается благодаря благодетельному покрову мрака, который иногда бывает великим художником, и становится лишь заготовкой, но заготовкой в некотором роде окончательной и совершенной, как его собственная «Андромеда». Мрачный восторг и бесконечное сожаление смешивались в глазах проигравшего. Лишь усилием воли он вырвался, словно из бездны, из своих раздумий.

– По правде сказать, – произнес он тоном безучастного критика, – даже не знаю, что это – дань уважения или же оскорбление памяти Челлини. Какой параллелизм! Да ты сам посмотри: утес «Андромеды» заслоняет лишь подушку «Персея» – ни больше ни меньше, а дракон, свернувшийся у ног девушки, – точь-в-точь распростертое у ног героя тело Медузы…

– Да и постамент весьма искусен в своей имитации, – заметил еврей.

Чезаре чуть наклонился вперед, чтобы рассмотреть детали.

Оба пьедестала имели одну и ту же композицию, тем не менее в творении Баччо скопления водорослей заменили собой гирлянды фруктов, а головы дельфинов – козьи головы. Тут кариатиды были представлены сиренами, там – кибелами. Да и в нишах в форме раковин Амфитрита вытеснила Палладу, а Нептун – Меркурия.

Но взгляд Бордоне непроизвольно возвращался к статуе, и ростовщик распознал в них столь ужасные чувства, что ему захотелось перевести разговор на другую тему.

– Похоже, мессир, ваш Баччо так жаждал добиться сходства, что приказал добавить в расплав оловянные тарелки, чаши и блюда, общим количеством около двухсот штук, – по слухам, именно так вынужден был поступить за неимением достаточного количества металла Бенвенуто.

Чезаре не отвечал. Казалось, его блуждающий взгляд что-то ищет. Еврей заметил в сторонке, в паре шагов от них, несколько ломов и молот, с помощью которых, судя по всему, и были установлены эти три группы. Он охнул в предчувствии страшного скандала…

– Вы мне поклялись! – с мольбой в голосе проговорил он, цепляясь за одежду Чезаре. – Поклялись Мадонной, синьор!

– Значит, Баччо повезло, – проворчал скульптор после непродолжительного колебания. – Сильно повезло, что я поклялся! Но если ты хочешь, чтобы я эту клятву сдержал, уйдем отсюда, ох! Уйдем сейчас же, Тюбаль!

Фатима провела их обратным путем, с испугом поглядывая на этого ошарашенного забияку, который с трудом подавлял рвавшиеся из его груди возгласы: «Бей! Жги! Громи! Вперед, на предателя! Смерть негодяю!» – и прочие сильные выражения, которые он любил выкрикивать в потасовке.

На сей раз еврей предложил ему проследовать в одну из комнат своего дома. Из окна открывался вид на зигзаги уже ночной улицы, где мерцали желтоватые огоньки. Тут, в уютной комнате, залитой мягким светом, Чезаре смог наконец свободно излить свой гнев в потоке слов. Тюбаль слушал его бормотание в полном молчании.

– Я убью его, этого Баччо, слышишь? До чего же ты был прав! Его статуя! Да, такую будут любить именно за ее недостатки, за все то, что в ней есть от мастерства ювелира, за то, что она выглядит столь тщательно доделанной!.. Черт возьми!.. Подумать только: меня обойдет какой-то малый в кожаном переднике!.. Да я его изничтожу! В муках будет у меня умирать. Доводилось мне убивать и менее скрытных, менее испорченных. Когда-то я и в налетах участвовал, в нападениях на разные лавчонки… Убивал и за меньшее, нежели это!.. Я убью тебя, Баччо, укравший мою славу!..

– И что это вам даст? – спокойно спросил Тюбаль. – Ему достанется еще больше славы, а вам – еще больше позора.

– Черт подери!.. Действительно, нужно было уничтожить статую. Тебе следовало позволить мне разбить ее на куски. Достаточно было бы и того, если б ее не оказалось завтра на площади…

– Согласен. Но если бы вы ее разбили, вас бы уже задержали. В галерее было полно народу.

– Тогда, может быть, ночью? Что скажешь? Как насчет ночи?..

– Ночи? Забудьте об этом! Они будут пировать до утра.

– Тюбаль, Тюбаль… Почему ты предупредил меня так поздно!

– Я не знал. Честное слово, клянусь головой моего отца, я не знал, совсем ничего не знал… Но, право же, мессир, отыграетесь в следующий раз. Вам еще повезет.

– Нет, – возразил Чезаре. Его голос снова сделался серьезным и глубоким. – Я слишком стар. Слава, она, как и Кьярина, девушка молоденькая. Им нужны столь же молодые любовники. Ставки были слишком высоки. Я сыграл – и проиграл. Моя «Андромеда» – лебединая песня, цветок алоэ![114] Теперь, когда она создана, мне остается только умереть… – Голос его дрожал. – И она всего лишь из хрупкого гипса! Едва ли она меня переживет. Последующие поколения не смогут воздать ей должное… Никакой тебе славы, Чезаре Бордоне!.. Так что все кончено. Я всегда мечтал умереть в объятиях статуи, как Петрарка, который ушел из жизни с пером в руке. Вот и настал момент.

Еврей аж подпрыгнул:

– Что?

– Совсем забыл, – продолжал Чезаре с печальной улыбкой. – Мои долги! Я должен их выплатить! Что ж, Тюбаль, успокойся. Я останусь жить, чтобы заплатить их.

– И как вы их заплатите? – спросил ростовщик. – Если завтра вечером я не получу мои тысячу четыреста шестьдесят дукатов, помимо ваших неудач мужа и скульптора, мой бедный мессир, вы, знаете ли, сможете познать и огорчения… тюрьмы.

Совершенно опешив, Чезаре содрогнулся:

– Да что такое ты говоришь? Что такое ты говоришь, Тюбаль?.. Я? В тюрьму?.. Ты смеешься?.. Не отвечаешь?.. О! Я вижу, у тебя в голове уже зреет некий скрытый покамест план…

– Да нет же, нет же…

– Неужто ты готов дать мне отсрочку? Я буду работать не покладая рук! Стану делать портреты обычных горожан… Нет?..

Тюбаль, чувствуя, что за просьбой вот-вот последует угроза, решился:

– Послушайте. Ответьте честно. Вы хотите, чтобы я аннулировал этот заем? Хотите не только порвать свои расписки, но еще и заработать столько же денег, сколько было у покойного Миланелло, для которого герцогское жалованье являлось самым незначительным из его доходов, у которого имелись огромные накопления, несмотря на его слишком тяжелые головы и скверную обработку материала?

– Что-что? – ошеломленно произнес Чезаре.

– Я слежу за вами с самой его смерти. Вы должны стать одним из первых в городе. Вы похожи на орла, эмблему Феррары; вы похожи на самого известного из феррарцев, на Савонаролу. Я хочу принять участие в вашей судьбе, дать вам лучшую часть наследия Миланелло, часть оккультную – золото.

Смеркалось. Бордоне молчал, пребывая в оцепенении.

Тюбаль неверно истолковал это молчание.

– Может, мессир, вы хотите, чтобы ваша «Андромеда» стала мраморной? Ха-ха!.. Только подумайте: чудесный вечный блок мрамора из Каррары или Пьетрасанты!

– На это уже нет времени, раз Баччо с его статуей должен завтра победить! – растерянно пробормотал Чезаре. В смятении своем он чувствовал, что речь идет о некоем тайном могуществе, которое можно было бы использовать. – От этой авантюры зависит мое имя. Я хочу славы, – произнес он слабым голосом.

– Я могу дать вам только богатство… Ну же, перестаньте изображать из себя ребенка! – Еврей подошел ближе. – Лудовико Ариосто, которому вы, мессир Бордоне, недавно завидовали, как-то попросил Доссо Досси пририсовать его к «Раю» работы Бонифацио Веронезе, украшавшему рефекторий церкви Святого Бенедикта. Знаете – зачем, мессир? Чтобы, как он говорил, всегда находиться в этом раю, не будучи уверенным, что попадешь в другой… Какого черта! Последуйте его примеру! Возьмите сначала богатство: уж лучше оно, нежели смерть или тюрьма. С ним вы сможете поухаживать и за славой. Она ведь молоденькая девушка, по вашим словам. Ее можно купить.

– Ее всегда покупают: ценой слез, ценой крови. Золото здесь не играет никакой роли… Но, как я вижу, дело весьма важное, Тюбаль, раз уж ты повел разговор издалека. Может, наконец, уже откроешь мне правду?.. Что нужно делать?

– Прошу вас, мессир, начните снова с небольшой клятвы!

– Я ничего никому не скажу. Я тебя не продам, еврей, слово христианина!.. Что нужно делать?

– Просто-напросто портреты – статуи, как можно более похожие на оригиналы. Вы сделаете их по памяти, точнее – по наброскам, в мастерской, которая находится здесь же.

Чезаре пришел в ужас. Он воскликнул:

– Статуи… Восковые статуи?..

Вместо ответа Тюбаль взял фонарь, зажег его.

– Пойдемте, – сказал он. – В погребе я храню вино, какого вы еще не пробовали.

Дверь оказалась отнюдь не потайной, да и лестница вовсе не походила на склеп, а сам погребок изобиловал пузатыми бочонками. Один из них крутанулся под рукой еврея, открыв проем и ступени еще одной лестницы. Эта уже уходила далеко вглубь, к холоду, влажности, вязкой тишине и непроницаемому мраку. Тюбаль поднял фонарь, и свет его отразился от блестящего свода. То было место столь укромное, столь удаленное от человеческих ушей, что Чезаре невольно перекрестился.

– У этого дома особое предназначение, – посмеиваясь, произнес Тюбаль. – Еще недавно он служил прихотям синьоры Лукреции Борджиа. Что все объясняет.

Фонарь опустился, тускло осветив очертания чего-то лежащего на столе. Чезаре, подхватив фонарь, направил на это подобие трупа уже более яркий поток света и признал подесту Борсо Строцци, умершего накануне. Но он ли это был?

Нет! Просто желтая восковая кукла, сделанная по его подобию, обряженная в его одежды и даже с кинжалом, торчавшим прямо из «сердца».

Он повернулся к Тюбалю. Голубые огоньки танцевали на покрытых влагой стенах. Еврей только что разжег нагреватель под другой восковой фигурой – совершенно голой, прекрасной и женственной.

– Я ее расплавляю понемножку почти каждый день, – пояснил старик.

Леонора д’Урбино!

Чезаре застыл на месте от ужаса. Стало быть, предчувствие его не обмануло. Апоплексический удар подесты, чахотка маркизы – все это результат порчи! О! Колдовство его отнюдь не удивляло. Он, как и все, верил в него и для защиты от сглаза даже носил в перстне правый глаз куницы-белодушки.

Нет, его ужасало, пробирая до мозга костей, то, что он находился в одной из тех лабораторий, о которой каждый говорил (хотя сам там и не бывал ни разу) как о настоящей преисподней; он словно прикоснулся к чему-то отвратительному, собственными глазами увидел тайный источник пагубных злодеяний, узнал, что Тюбаль – этот ничем не примечательный, будничный, часто приходивший к нему Тюбаль – является опасным помощником Бога: колдуном!.. Теперь он понимал. Будучи чародеем, еврей сошелся с Миланелло (манера покойного скульптора угадывалась в куклах благодаря присущим ему недостаткам).

И за все загадочные смерти, от которых содрогалась Феррара, за таинственные недуги представителей семейств Бисканти, Ториа, Полеони и многих других в ответе были эти заговорщики.

Словно угадав мысли Чезаре, еврей поспешил их дополнить:

– Это последние статуи Миланелло. Он сделал их заранее. Я ждал, пока мне прикажут их использовать. – Затем, наклонившись к уху скульптора, чтобы подчеркнуть важность откровений, коим предстояло скрепить их сообщничество, он произнес: – Видите ли, с воском нужно смешать крестильное масло и золу от сожженных частей просфор. Это не ритуальный воск, просто удобная субстанция, только и всего; что до масла и золы, то заменить их может каббалистическая церемония. Но сходство куклы должно быть максимальным. (Если бы не это, я бы не стал обращаться к лучшим из ваятелей!) Затем нужно одеть куклу в принадлежавшую приговоренному одежду; совершить ритуал; произнести над ней проклятия… И все готово. Начиная с этой минуты, что бы вы ни делали с копией, от этого страдает оригинал, и плоть умирает от ран, полученных воском. Это седьмая из семи порч, та самая, которая вызвала смерть короля Шотландии Дуффа, короля Франции Карла IX…

– И моего покровителя Галеаццо Бисканти, не так ли, мерзавец?

– Неужели, мессир, этот светлейший проведитор дал бы вам больше денег, чем Тюбаль?

– Гнусный колдун!

– Оскорбляя нас, вы оскорбляете двух пап и одного императора! И потом, мы мстим так, как можем.

Чезаре припомнил историю одного еврея, сожженного некогда неподалеку от церкви Санта-Мария-ин-Вадо за кражу и осквернение просфоры – освященного хлеба, из которого в результате сего кощунственного преломления выплеснулась кровь и забрызгала потолочный свод над алтарем. Так вот, подумал он, откуда идет это ожесточение иудеев.

Тюбаль продолжал:

– Как я уже понял из ваших слов, устранение – уж простите мне это слово – женщины не вызывает у вас отвращения. Стало быть, вот ваша первая задача: завершить это.

Избавленный от влажных покровов, «эмбрион» статуи демонстрировал свое зачаточное состояние. Любой скульптор сравнил бы такой акт с осквернением могилы. Бордоне склонился над рудиментом. Лицо, уже в достаточной мере «отделанное», воспроизводило детские черты Маргариты де Гонзага, герцогини д’Эсте, второй супруги герцога Алонсо, на которой он только что женился.

– Получите за это десять тысяч флоринов! – объявил еврей.

– Но кто это оплачивает, боже правый?

– Ха! Кто оплачивает? Кто оплачивает?.. Ха-ха-ха!

Чезаре погрузился в раздумье. Его равнодушный взгляд пробегал по диковинам подземелья: написанным повсюду формулам; двадцати одному фаянсовому горшку (три ряда по семь), которые были соединены между собой медной проволокой; агонизирующей жабе, посаженной на кол в магическом круге; горке красной глины на дне наполненного водой кувшина.

Внезапно, закатав рукава, он вытащил этот глиняный ком и начал его замешивать. Глина быстро приняла форму лица, немного поработав над которым своими искусными большими пальцами, Чезаре, держа ее словно Персей, помахал наконец головой Баччо делла Такка.

Тюбаль лишь рассмеялся. Только тут Чезаре, уже занесший длинную иглу над зрачками жертвы, вспомнил их недавний разговор.

– Действительно, – сказал он. – Что это мне даст?

Его кулак взлетел, ударил – и расплющившееся глиняное лицо сделалось уродливым и гротескным.

Приступ нового безудержного смеха сотряс тощее тело колдуна. Увидев это, Чезаре вспылил и заявил, что всего этого, мол, хватит для того, чтобы повесить и сжечь всех до единого евреев Феррары, и пригрозил донести на Тюбаля властям.

Старый еврей, однако, продолжал хихикать с надменным видом.

– Впрочем, – добавил он, – любого, кто попытается нанести мне визит, поразит молния, прежде чем он обнаружит скрытую среди бочек потайную пружину. Да и не боюсь я инквизиции – с моей-то протекцией! Вы, кажется, хотели узнать, кто оплатит устранение герцогини? Так вот, это…

Судя по всему, за евреем стояла некая крайне влиятельная персона. Чезаре даже показалось, что он прочел ее имя по губам старика.

– Замолчи! – взмолился он.

– Вы не ошиблись, мессир. Он хотел бы получить возможность заключить третий брак… Но у вас какой-то отсутствующий вид. О чем вы думаете? Что за мысли скрываются за этим вашим взглядом?

Чезаре, не говоря ни слова, продолжал буравить его страшным взором. Момент был сопряжен с риском; просчитать шансы не представлялось возможным. Съежившийся воск, капля за каплей, падал с фигурки в огонь. Чезаре шагнул вперед. Еврей живо опрокинул фонарь и задул нагреватель.

Их накрыл подземный мрак.

– Должен вас предупредить, что дверь заперта, – произнес суховатый голос, – и лишь я один в силах ее открыть.

– Так открывай давай, – ответил покорный голос. – С чего ты взял, что я хочу с тобой что-то сделать?.. Открывай.

– Прежде поговорим.

– Не здесь. Наверху. На свободе.

– Будь по-вашему.

Они поднялись наверх.

Чезаре в задумчивости прошел к окну. Ночь уже вступила в свои права. В комнате с трудом можно было различить очертания мебели. Снаружи змеилась улица, пустынная и мрачная.

– Так мы договорились? – спросил еврей.

В конце улицы из сумрака появился человек и направился к площади. Чезаре не отрывал от него взгляда. Он прошел мимо, скрытый до самых глаз элегантно драпированным плащом; на его берете, как это было модно в то время, сверкала золотая медаль.

Один из гостей Баччо, подумал скульптор.

– Ну так как? – настаивал Тюбаль.

– Я хочу славы, – небрежно обронил Чезаре.

Еврей откашлялся, чтобы скрыть возглас нетерпения:

– Я вас не понимаю! Не понимаю этой вашей ненасытной потребности в славе! В конечном счете – что такое слава? Набитое соломой чучело! Кем сейчас являются Пракситель, Фидий, Лисипп? Мумиями! И ничем бо́льшим!..

Весело прошествовали мимо несколько прохожих. Чезаре удалось различить пышные перья, сияющие медали…

– Я хочу славы! Ради нее я согласен умереть в зловонии кощунства. Если нужно отказаться от Бога, потерять надежду на спасение – я готов! Хочешь мою душу? Я отдам ее тебе.

– Вы принимаете меня за кого-то другого, – горько промолвил Тюбаль.

Чезаре продолжал с нарастающим возбуждением:

– Я хочу ее, живым и уже превратившимся в прах! Быть такого не может, чтобы у тебя не нашлось способов мне ее дать, у тебя, который с такой легкостью раздает смерти!.. Решайся! Время поджимает. Ты только взгляни на этих фатоватых красавцев, что идут к Баччо! Завтра весь город увидит его «Андромеду». Будет уже поздно!.. Тюбаль, я сделаю тебе столько восковых фигурок, сколько ты пожелаешь, но одари меня славой! В противном случае я предпочту умереть – подумал вот и решил!

Тюбаль содрогнулся:

– Я не настолько влиятелен, мессир Бордоне… Что, по-вашему, я могу сделать? Кроме колдовства и наведения порчи, я ничего не умею.

– Этого должно хватить! С подобным оружием можно устранить любые препятствия… Вот только как поступить?

На мостовой раздались шаги еще одного спешащего человека. Чуть отклонившись от прежнего курса, он быстро прошел мимо по самой середине улицы – подальше от подозрительного портика, благоприятствующего ночной засаде.

– Если вы не желаете видеть монну Кьярину, вам лучше покинуть ваш пост, мессир. Она вот-вот должна появиться.

Чезаре тотчас же отошел от окна. Он повторял:

– Вот только как поступить? Ха! Располагать сверхъестественной силой – и тупо стоять здесь, ничего не делая… Как же поступить?

И он засы́пал еврея сотней вопросов относительно сглаза и порчи. Тюбаль отвечал на них сухо и вяло, позволяя честолюбивому Бордоне изнурять себя тщетными поисками.

– Найди же! Найди же хоть что-нибудь! – восклицал время от времени скульптор. – Уверен: ты отнюдь не до конца знаешь возможности своей магии. Ха! Да я сам найду, пусть я и не колдун! Черт подери! Обязательно найду!

Грубиян и забияка, он колотил кулаками один о другой, словно двумя таранами. Вдруг он посмотрел как-то странно на свои руки и неожиданно рассмеялся.

– Что с вами? – обеспокоенно спросил еврей.

– Что со мной, милейший? Ха-ха! А то, что если моя правая рука начинает болеть от ударов руки левой, то левая начинает болеть от ударов правой!.. То, дражайший Тюбаль, что мы не протираем только левый глаз, чтобы лучше видеть правым, но протираем также и правый, чтобы лучше видеть левым!.. То…

«Да он сошел с ума!» – подумал еврей.

На улице возникло оживление: с десяток дворян шествовали позади несшего фонарь слуги; все – в черном, с плюмажами на головных уборах и масками на лицах.

Они что-то обсуждали с важным видом, а один, весьма впечатляющей наружности, буквально нависал над соседями и шел, приобнимая их за плечи.

Но Чезаре и Тюбаль их не могли видеть – они уже покинули комнату.

Группа в плюмажах переступила через порог палаццо делла Такка. Маски тут же были сорваны, плащи отброшены в сторону, явив кавалеров в галантных облачениях – господина д’Эсте и его друзей, людей, преданных герцогу душой и телом.

Баччо, весь в золотисто-розовом, уже шел навстречу гостям. Его шевелюра ниспадала тяжелыми локонами. У него была изящная, гибкая шея и нежное девичье лицо. В Ферраре некоторые насмехались над его женоподобностью, но другие, вспоминая Рафаэля, относились скорее с симпатией к этой гермафродитной грациозности.

Он обратился к самому могучему из кавалеров, в этот момент поправлявшему свои рукава-буфы:

– Рад приветствовать в моем скромном жилище свободомыслящего покровителя искусств! Монсеньор, ваш раб почтен более, нежели имеет слов выразить это…

– Поменьше пустой болтовни, кузен! Статуя – вот что меня интригует!

– Пожалуйте сюда, ваша светлость!

Баччо сам выбрал время визита, памятуя об анекдоте, который ходил по поводу «Юпитера» Челлини[115], и полагая, что «Андромеда» только выиграет от искусной подсветки. Более сотни больших канделябров освещали cortile, каждый – способствуя этой цели.

При входе вновь прибывших в галерее заиграла музыка, и явившиеся раньше приветствовали их. Тут же вокруг статуй образовалось наиучтивейшее и наигалантнейшее столпотворение; украшенные медалями токи смешались с плюмажами, шелка тканных золотом симарр зашуршали от соприкосновений с тафтой камзолов, и прекрасные шпаги в их кожаных ножнах ощутили на себе ласки сильных мужских рук.

Почти тотчас же установилась тишина. Все замерли в ожидании суждения его светлости. Герцог мешкать не стал.

Несколько раз обойдя все три статуи, он произнес:

– Belissima! То, что и требовалось! Браво! Рад, что ты в точности следовал моим указаниям. Завтра на площади она произведет настоящий фурор. Повторюсь: belissima!

Не скрывавший своего удовлетворения Баччо поцеловал ему руку.

Это стало сигналом к дальнейшим славословиям. Каждый счел необходимым отметить тонкую идею скульптора выставить на всеобщее обозрение три статуи вместо одной; а что касается «Андромеды», то, как только герцог высказал свое одобрение и стал известен тот факт, что он сам так или иначе вдохновил автора на этот шедевр, суперлатив belissima прозвучал еще столько раз, что можно было подумать, что все находятся в церкви Святого Франциска, где эхо шестнадцать раз повторяет одно сказанное слово.

– Belissima! – смаковал кардинал Помпео Малатеста, папский комиссар.

– Belissima! – решал Фальчиеро-младший, придворный художник.

– Belissima! – соглашался Эрколе Торриджани, неизменный щитоносец Альфонсо.

– Belissima! – заключал резчик Фалиеро Белли, чьи камеи пользовались ошеломляющим успехом.

– Belissima! – подхватывали Ганнибал Стекки и Лапо де’Платти, личные спадассины герцога, злобные сторожевые собаки, не ведавшие страха.

Сияющий, словно молодой бог, Баччо ликовал. Время от времени он с блаженным видом поглядывал на звездное небо.

Но герцог, изображая безучастность, уже отвел в сторонку Ипполито Малеспини, главного конюшего, и теперь беседовал с ним о конном параде, которым он хотел сопроводить свой въезд в Модену. Гости фланировали по дворику, болтая о том о сем. Соединенные попарно карликовые спаниели и левретки сновали между ног, подозрительные и боязливые.

А наверху, в отведенной под банкет галерее, выстроившиеся вдоль балюстрады слуги готовились к приему гостей. Эта часть дворца была освещена очень ярко; фрески словно выступали из стен, а фламандские ковры, коими были завешены аркады, манили своими сине-зелеными пейзажами, населенными эпическими героями. В том месте, где должно было пройти собственно пиршество, они создавали фон невероятного изобилия, на котором были видны музыканты, дующие в волынку, рожок и флейту, скребущие лютню и теорбу или пиликающие на виоле д’аморе… Ночь расточала благодушие.

После непродолжительного периода всеобщей праздности Баччо услышал окликнувший его голос герцога:

– Ну что, единственный? Ужинать будем?

– Сию же минуту, ваша светлость!.. Ваше высочество изволили предвосхитить тот час, когда… Но, полагаю, мы и так уже в полном составе…

– Хе! Любезный кузен, вижу, ты не слишком доволен – уж и брови нахмурил… Но черт возьми! Мессир скульптор, где же божественная модель твоей божественной статуи: эта драгоценная Кьярина, которую я просил тебя показать мне?.. Или, по твоему замыслу, она должна выскочить из торта, имея на себе не больше покровов, чем «Андромеда», – и все это для того, чтобы мы смогли объективно и безошибочно оценить их сходство? Если так, то bravissimo! И давай тогда уже созывать всех к столу!

– Ничего не понимаю, монсеньор… Кьярина до сих пор не пришла… – пробормотал Баччо, теребя вышитый кончик своего воротничка. – Через минуту-другую, вероятно…

– Я голоден, – отрезал герцог.

– Тогда поднимаемся, поднимаемся! Если ваша светлость изволит возглавить нашу скромную процессию…

Мажордом пару раз кашлянул – разумеется, нарочно, – и музыка тотчас же стихла, но три гитариста заиграли ритурнель карнавальной песни, сочиненной самим герцогом, а певец Бредоне затянул первую строфу. Поэты из кортежа принялись припоминать стихи, которые им предстояло декламировать одному за другим во время пирушки.

Баччо пребывал в наимрачнейшем своем настроении.

– Хватит уже! – сказал ему герцог. – Не накручивай себя, успокойся. У женщин всегда находится какое-нибудь украшение, которое никак не желает становиться на место, из-за чего они постоянно опаздывают…

Несмотря ни на что, молодой человек оставался угрюмым и хмурым. Блеск стола, заставленного светильниками, чеканными вазами, хрустальными графинами и кубками с ножками в виде дракона, казался ему до безобразия тусклым. Слуги, эти тупицы и бездельники, несли уже кувшины с фриульским вином. Праздничные изыски, должным образом сервированные на украшенных гравировкой блюдах, имели для него вид совершенно бурлескный. Несмотря на то что повар изощрился воспроизвести симпатичную часовню, наподобие той, какую можно увидеть в соборе города Лукка, Баччо пренебрег этим восьмигранным, с куполом и колоннами, храмом, коим оказался пирог. «Неаполитанская крестьянка», прелести которой были выложены кусочками хорошо прожаренного молочного поросенка, вызвала у него чуть больше интереса, однако жареный каплун в форме небольших человечков показался ему «безобразным и отвратительным».

Из цукатов, имитировавших грот, в котором отдыхала миндальная Калипсо, он приказал убрать нимфу, чтобы она не раздражала глаз, так что корабль Улисса с его корпусом из павлиньих грудок, парусами из теста, ванильными веслами и грузом специй дальше плавал уже без какой-либо определенной цели.

Гости уселись на стулья с высокими спинками.

– Оставьте место справа от меня свободным – для Кьярины, – сказал герцог. – Я намерен насладиться подобным сокровищем и преподнести ей вот это колье с изумрудами.

Эрколе Торриджани, щитоносец, сел по левую от герцога руку.

– Ваша статуя просто восхитительна, мессир Баччо, с какой точки на нее ни смотри! – заметил кардинал Помпео Малатеста. – Даже отсюда она производит грандиозный эффект! Вам не кажется, что сейчас, в рыжеватом свете ламп, она пользуется одиночеством для того, чтобы полюбоваться своим отражением в бассейне? Но от этого фонтана, от этих струй воды ее зеркало затуманивается – и вот она уже как настоящая Андромеда, возвышающаяся над морской волной, которая никогда не бывает зеркальной!.. Так познакомимся мы все же сегодня с монной Кьяриной или вы опасаетесь ухаживаний Альфонсо и потому задумали какую-то хитрость?

Бредоне перестал петь. Над праздничным столом закружилось жужжание разговоров…

Вскоре к этому гудению примешался гул более хриплый и назойливый, который шел с улицы.

– Что это? – встрепенулся герцог.

Поднялся легкий переполох, нарушивший размеренный ход пиршества. Эрколе Торриджани, вскочив на ноги, исчез за гобеленами, чтобы взглянуть на площадь. Ганнибал Стекки и Лапо де’Платти, схватившись за шпаги, изготовились проявить свое легендарное мужество. Но Фальчиеро-младший одним взглядом остановил бретеров и, наклонившись к стулу Альфонсо д’Эсте, успокоил герцога:

– Пустяки, монсеньор. Согласно вашим указаниям и чтобы возбудить всеобщий интерес, я распустил слух, что статуя Баччо является одним из чудес Божьих. Наше объявление произвело, если позволите мне так выразиться, эффект разорвавшейся истины, сдержать которую не могла уже никакая человеческая защита. Результат всего этого – перед вами. Ведомые нашими людьми, сюда – приветствовать вашего кузена – явились все дилетанты и знатоки Феррары!

Эрколе, возникнув из-за гобеленов, проворчал:

– На площади черным-черно от простолюдинов. Требуют показать им статую… В любом случае, ваша светлость, бояться нечего: как обычно, все необходимые меры уже приняты. – Он похлопал рукой по рогу из слоновой кости, что висел у него на поясе. – И все же такие скопления людей мне как-то не по нраву, – закончил щитоносец.

Сквозь фламандские гобелены и через открытый дворик в галерею доносился глухой шум, приправленный отчетливыми апострофами, которые были будто зарницы в лучах заката:

– Баччо! Баччо! Статую! «Андромеду»! Покажи нам свое творение, Баччо! Оно принадлежит всем нам, всему городу!

Сделавшийся вдруг белее мела, Баччо вопрошающе смотрел на герцога округлившимися от испуга глазами.

– Вот и известность, дорогой кузен! – промолвил герцог. – Ступай! Покажись! Поговори с ними! Скажи, что увидят статую завтра, а сейчас пускай расходятся… Ха! Да не сию же минуту, черт возьми! Пусть еще немного понадрываются!.. Могучая серенада, клянусь Аполлоном! Слушай, Баччо, слушай во все уши. Едва ли на этом свете найдется такой хор, который мог бы сравниться с подобной какофонией!

Хмель славы уже начинал ударять в голову…

Тем временем мажордом Эрнандо подошел к хозяину и принялся с таинственным видом нашептывать ему что-то на ухо.

Резко повернувшись к нему, Баччо затараторил, словно неистовый автомат:

– Она вышла?.. Уже вышла?.. И гонец не встретил ее по пути?.. Тогда она должна была бы прийти!.. Простите, монсеньор… Даже не знаю… Кьярина, вероятно, уже где-то среди нас… Позвольте мне осведомиться…

Одолеваемый дурными предчувствиями, он тут же покинул свое место.

– Факел мне!

Нетерпение толпы усиливалось. В глубине вестибюля бодрые кулаки уже барабанили во входную дверь; в такт им среди песен, которые обычно звучат в ателье и мастерских, стучал дверной молоточек.

– Наверное, из-за этого сборища она и не может войти, – заметил Фалиеро Белли.

– Держу пари, – отозвался герцог, – она уже во дворце и просто не осмеливается предстать перед нами!

– Дай-то бог!.. Эрнандо, пойдем!

Баччо удалился, держа перед собой, словно связку факелов, канделябр с несколькими рожками. Мажордом последовал за хозяином, и они скрылись за воротами. Было слышно, как несчастный бегает по своему роскошному жилищу, переворачивая в нем все вверх дном. Застучали двери, с треском порвалась занавеска. Бесценные вещи со звоном полетели на пол, словно посуда. Каждая новая катастрофа сопровождалась мольбами мажордома Эрнандо.

Но грохот безумия и смятения становился лишь еще более оглушительным, и имя Кьярины звучало во всех помещениях дворца, то ясное, то неразборчивое, то близкое, то далекое.

Оно пронеслось по всему саду, затерявшись в самом его конце, после чего вернулось во дворец, звуча все тревожнее.

Эти призывы, несмотря на их громогласность, порой тонули в нарастающем с каждой минутой крике толпы.

– Кьярина! Кьярина! – звал Баччо.

– «Андромеду»! «Андромеду»! Покажи нам «Андромеду»! – настойчиво требовал своим разномастным голосом властный народ.

С другой стороны, уже и участники этой прерванной тайной вечери начинали обмениваться растерянными взглядами.

Эрколе Торриджани перекладывал из одной руки в другую свой рог из слоновой кости. Другие крошили хлеб, вертели так и сяк кубки… Лишь герцог, находя царящее вокруг смятение забавным, с огромным трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться. В голову ему пришла мысль, которая привела придворных в полный восторг.

– Музыку! – скомандовал он. – Музыку!

Оркестр мэтра Бредоне заиграл любимый паспье его светлости, и толпа ответила на него шумом веселого возмущения.

Вновь показался Баччо – в дальнем конце дворика, с уже погасшим канделябром. Он шел быстрым шагом, почти бежал в направлении ворот. Внезапно все те, кто наблюдал за ним с верхней галереи, услышали изумленный вскрик; Баччо резко остановился рядом с «Андромедой» и выронил канделябр, который, прокатившись по плиточному полу, упал в бассейн. Следовавший за хозяином мажордом завопил так, что все поняли: случилось нечто непоправимое.

Но как такое оказалось возможным? Одна из рук статуи отломилась и теперь валялась на земле.

Слуги, знатные вельможи, музыканты – все поспешно, вперемешку, спустились во дворик… И в едином порыве отпрянули: кисть другой руки, отделившись от бронзового запястья, упала на плиты.

Никто не мог понять, что происходит. То было чудо, чудо непонятное и отвратительное. На глазах у всех длинные борозды побежали по телу Андромеды, разрушая его словно забавы ради. Затем внезапно некий невидимый инструмент ударил благородную материю по локтевому сгибу уцелевшей руки. И самое ужасное заключалось в том, что, как показалось всем и каждому, удар этот пришелся не по металлу, а по плоти, так как никто и никогда не видел, чтобы бронза разрушалась подобным образом. Да, по плоти, разрезаемой лезвием, причем лезвием, ведомым злодейской рукой! И не только злодейской, но и весьма искусной, так как художник Фальчиеро-младший, в ужасе следивший за тем, как расширяется рана, решил было, что операцию эту производит некий искушенный в тонкостях препарирования анатом, конкурент Амбруаза Паре или Микеланджело…

Отвалилось предплечье… И однако же, то оказался действительно лишь кусок бронзы!..

Так или иначе, лишившись рук, Андромеда отнюдь не утратила красоты, разве что стала напоминать одну из статуй древности. Ее неподвижное и безмятежное лицо резко контрастировало с теми муками, которые, как казалось, ей только что пришлось вынести… Баччо обнял ее, отчаянно и безнадежно. Несмотря на это его объятие, почти тут же у статуи отвалилась голень – срезанная чисто, словно настоящая голень, отрубленная топором. И Баччо ничего не почувствовал, ничего не увидел, никак этому не помешал!

Теперь деструкция неистовствовала – с какой-то эротической яростью! – уже в нижней части живота.

– Тут явно не обошлось без магии! – заметил кардинал и, перекрестившись, начал произносить формулы экзорцизма. Теперь уже горло Андромеды получало порез за порезом.

– Барджелло![116] – вскричал герцог, всю веселость которого как рукой сняло. Теперь он выглядел скорее даже растерянным. – Приведите его! Будем вершить правосудие! Ганнибал! Лапо!

Подбежали спадассины. Ганнибал был бледен, Лапо дрожал.

– Разыщите барджелло!

Те бросились исполнять приказ, в то время как неутомимая толпа грянула с новой силой:

– «Андромеду»! «Андромеду»! Баччо!

Тысячи криков слились в свистящий шквал. Опасная буря требовала статую и ваятеля.

Баччо пошатнулся… На него наконец начало нисходить озарение… Мало-помалу одна за другой устанавливались связи… «Андромеда», портрет, изображение Кьярины… и… исчезновение все той же Кьярины… и… и… боже, колдуны!.. Он уже представлял себе, хотя пока еще и смутно, эту перевернутую гнусную практику, КОЛДОВСТВО НАОБОРОТ! Ах!.. В этот момент он сделался похожим на привидение, а его вопли зазвучали столь мрачно:

– Где ты, Кьярина? Душа моя! Любовь моя! Ответь мне! Кьярина! Кьярина! Держись! Я здесь, я иду к тебе!..

Никто не осмелился задержать его, уносящегося прочь.

Он распахнул парадную дверь дворца и увидел перед собой всю Феррару, бушующий океан людских голов и факелы, пламенеющие над этим океаном.

Его встретила овация:

– А-а-а!.. Статую! Статую! «Андромеду»!

Но первые ряды умолкли при виде Баччо, который был уже вовсе не Баччо.

Его безумные глаза прощупывали живое пространство, проклятую ночь.

– Позвольте мне пройти! – умолял он.

– Статую!

– Нет больше статуи! Нет ее больше!.. Я ищу монну Кьярину!.. Ее сейчас истязают!.. Кьярина!.. – завопил он во весь голос.

При виде его слез люди в ужасе и жалости начали расступаться. Он выбежал на соседнюю улицу, и вскоре его хриплые крики затихли вдали.

Кто-то уже сменил его на ступенях крыльца – силуэт молодой и мужественный, руки сложены рупором:

– Граждане Феррары! Вас пытаются обмануть! «Андромеды» Баччо делла Такка никогда и не было! Настоящее чудо света – я клянусь в этом перед лицом Бога – это статуя моего учителя, «Андромеда» Чезаре Бордоне!..

То был Фелипе Вестри, решивший не упускать представившийся ему возможности.

Резкий, гнусавый звук оборвал его выступление. Во дворце кто-то трубил в рог. Условленный сигнал! Сбиры, смешавшиеся с горожанами, повыхватывали кинжалы и шпаги.

Появился ночной патруль, и аркебузиры начали разгонять толпу. Благодаря воцарившейся жуткой сутолоке неизвестным в масках удалось улизнуть из дворца под вооруженным эскортом. Едва они испарились, снова установились порядок и спокойствие.

– Вас обманывали! – выкрикнул уже с другой стороны упрямый оратор. – Пойдемте смотреть статую Чезаре Бордоне, шедевр из шедевров!

Его поддержали разрозненные голоса:

– Так и есть!

– Он прав!

– Да здравствует Чезаре Бордоне!

То были ученики и друзья Чезаре.

Фелипе Вестри оттеснили под портик соседнего дома.

Он заметил в тени белое пятно… бледное лицо… Он приблизился…

– Постойте! – закричал он, вытаскивая человека к толпе. – Вот он! Да здравствует Чезаре Бордоне из Комаккьо! Да здравствует Комаккьо!

Люди, простые люди явились на площадь, чтобы устроить овацию – бурную овацию самим себе в лице одного из представителей городской элиты. После того разочарования, в которое поверг их Баччо, они терзались насущной необходимостью реванша. Гений Чезаре спасал их гордость. В едином и зычном порыве вдохновения тысячи криков приветствовали скульптора по имени его родного городка – Комаккьо. Многие тут же предложили: «Пойдемте к статуе! – К нему! – К Бордоне! – Вперед!» И толпа хлынула в направлении жилища героя.

Он почувствовал, что нужно идти, вести за собой эту людскую массу, поэтому зашагал вперед в зыбкой красноте факелов. И, словно бурная река, подчиняющаяся указаниям волшебника, его восторженная родина двинулась следом.

Он позволил этому потоку подхватить его и унести вдаль.

Окруженный учениками, каждый из которых желал притянуть его к себе и обнять, он шел словно пьяный, пытающийся собраться с силами. Арривабене поддержал его, покачнувшегося, Фелипе взял под руку:

– Так вы тоже были там, мой бедный учитель? Тоже пришли, чтобы присутствовать при короновании Баччо?

Чезаре Бордоне зашевелил губами, но вымолвить ничего не смог.

Они находились в самом сердце толпы, где каждую секунду каждый натыкался на каждого. Особенно в этом усердствовали женщины, желавшие взглянуть на бессмертное лицо с орлиным профилем.

– Как он бледен! – звучали голоса.

– Это все радость, perbacco! Такая глубокая и внезапная!

– Он давно ее заслужил!

– Ах! Сумасшедший! Он еще и где-то подраться успел: вы только взгляните на его щеку!

– Ей-богу, а ведь правда! Никудышный бабник, но прекрасный скульптор! Кто-то оцарапал его в стычке…

Щеку его действительно рассекали четыре багровые полосы, но великий комаччинец не обращал на это внимания, как не слышал он и ничего кругом – разве что бурный триумфальный прилив, которому суждено было нести его имя до скончания веков. Он пытался улыбаться и сохранять степенное выражение лица. Ему казалось, что, шагая по улице, он движется к будущему. Благодаря факелам эта улица походила на туннель во мраке, полный экарлата и черноты, расцвеченный золотом и усеянный ямами. И Чезаре Бордоне смотрел перед собой как человек, которого преследуют видения славы и ужаса.

1913

Господин де Трупье, дворянин-физик

Посвящается Лео Ларгье

ОТРЫВОК ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ» ГОСПОДИНА ДЕ ЛА КОММАНДЬЕРА, ДАТИРОВАННЫЙ 15 ИЮЛЯ 1911 ГОДА

Утренние газеты пестрят сообщениями о поразительной драме, произошедшей вчера не без участия одного моего очень хорошего знакомого, маркиза Савиньена де Трупье.

Он был моим однокурсником в Высшей политехнической школе, где мы и познакомились. Мы довольно быстро сдружились вследствие нашего дворянского благородства, которое заключалось не в титулах и знатности, как это зачастую бывает, но в убеждениях, наружности и происхождении.

К тому же я полагал себя единственным другом господина де Трупье. Зловещая фамилия, которую он носит, сразу же как-то отдалила его от наших товарищей, да и сам он не располагал к тесному общению. Безусловно, он был красив, но красотой особенной, одновременно и жестокой, и ангельской. У него был лик разгневанного серафима, одним словом – Азраила, ангела смерти. До преклонного возраста ему предстояло жить с лицом эфеба и тем же выражением поборника справедливости, которое являла нам его физиономия в двадцать лет; и теперь, в свои шестьдесят, он, казалось, выглядел точно так же, как и тогда, – мрачным и молчаливым юношей.

Вероятно, именно на счет суровой внешности следует отнести то непривычное, с примесью некоторого страха почтение, которое вскоре он уже внушал каждому из нас и которое я мог бы сравнить разве что с уважением, коим обычно окружают себя те, кому доводится быть активными участниками важных событий.

Тем не менее – я узнал об этом от него самого – он никогда в жизни не совершал ничего необычного, как не совершал такового и ни один из его предков. Да и их фамилия, добавлял он, отнюдь не происходила от какого-либо старинного приключения и своим нынешним звучанием была обязана всего лишь фонетической погрешности, поскольку именно так произносили фамилию Трубье жители маркизата.

Это признание никоим образом не ослабило моего восхищения господином де Трупье, и, так как мое уважение к нему отнюдь не уменьшилось после того, как мне стала известна обыденность его прежней жизни, я взял привычку видеть в нем своеобразного баловня судьбы, которому фортуна благоволит самым поразительным образом. Как Бонапарту в Бриенне, если хотите.

Однако же, вопреки моим предчувствиям, господин де Трупье всю свою жизнь прожил в безвестности; и я даже сейчас сомневаюсь, что он познает славу, так как этим словом невозможно обозначить ту эфемерную, ужасную и странную репутацию, которую он приобрел и причина которой в конечном счете вполне может стать причиной его предстоящего конца.

Самое забавное заключается в том, что только от него самого, вероятно, зависело, быть ему или не быть одной из знаменитостей нашего века. Если позволите, я объяснюсь.

По окончании Школы, в то время как моя склонность привела меня в Финансовую инспекцию, господин де Трупье, будучи обеспеченным внушительными рентами, занялся частными исследованиями в области физики. Ориентированные главным образом на электричество, они привели к примечательным открытиям. По правде сказать, похоже, именно господину де Трупье мы обязаны принципами «телемеханики». Сам я не слишком сведущ в этом вопросе, но меня ввели в курс дела. Под «телемеханикой» следует понимать науку управлять машинами на расстоянии, без проводов и исключительно за счет так называемых волн Герца.

По мнению людей компетентных, все это могло поднять до небес реноме изобретателя, если бы он только понял всю важность своего открытия и возможность практического его применения, а не обнародовал бы его исключительно в виде формул. Почему мой друг оставил другим инженерам заботы по внедрению своего изобретения? Как мне сказали, в наши дни уже существуют телемеханические торпеды, которые можно запускать на расстоянии в несколько километров. Уж не господин ли де Трупье их создал? И почему тогда не указал другие способы применения своей теории, которые даже мне, полному профану, приходят в голову легко и в больших количествах?

Господин де Трупье всегда был со странностями. Десять веков дворянства всю жизнь давят тяжестью своего непосильного наследства на него, последнего представителя рода, уходящего корнями в темное Средневековье. Десять веков дворянства, иначе говоря: тысяча лет жизни утонченной и изысканной; тысяча лет тревог, опасений, честолюбивого пыла; целое тысячелетие спеси, страстей и разврата. Каждое поколение Трупье делало шаг к тому, что некоторые называют совершенством бытия, но большинство – дегенерацией, так как, даже изучив весь последовательный ряд их брачных союзов, вы не обнаружите среди них ни одного из тех славных мезальянсов, которые время от времени столь кстати обновляют слишком старую родовую кровь. Никаких побочных детей, родившихся от связи с любовницами-сельчанками или любовниками-плебеями, – только дворяне, происходящие от дворян! Это большое несчастье для любого семейства. В отличие от нас, Коммандьеров, Трупье не избежали подобных подводных камней, почему маркиз Савиньен, мой товарищ, и унаследовал от предков склонную к крайностям и чувствительную душу, в которой гениальность иногда соседствует с бредом, вызывая душевные расстройства.

С ним самое высокомерное генеалогическое древо Вогезов окончилось ветвью ценной и больной, причудливым побегом или уродливым суком; интерес, который эта ветвь вызывает, и поныне остается двусмысленным – вы никак не можете понять: то ли вам восхищаться ее редкостью, то ли оплакивать ее дефект.

Вследствие этого Трупье, как ни один другой французский род, одержимы духом сословного высокомерия. Хотя это ощущение поддерживалось за счет порядка вещей довольно необычного и ни в чем другом не проявлявшегося.

Насколько об этом позволяют судить летописи, в роду Трупье всегда существовали разногласия между сеньорами, носившими эту фамилию, и их вассалами. История данного фьефа представляет собой безудержный поток крестьянских восстаний и репрессий, мятежей и наказаний, бесконечную драму, самым трагическим актом которой может считаться то, что случилось в 1793 году с послом Франсуа-Жозефом де Трупье и его сестрой-канониссой, прапрапрадедом и двоюродной прапрапрабабкой Савиньена.

Слишком высокомерные, чтобы эмигрировать, как их сын и племянник Теофан, двое стариков, не покинув отцовского замка, продолжали заниматься: один – его управлением, другая – благотворительностью, среди жестокостей провинциальной революции. И годы террора стали для семейства Трупье просто ужасными – даже более ужасными, чем в любом другом месте республики. После стольких мятежей хозяином положения в стране был Жак Боном[117]. Кроканы не знали жалости. Их вел за собой некто Улон, яростный патриот, игравший здесь ту же роль, что и Каррье в Нанте.

По его указу местные санкюлоты и «вязальщицы»[118] явились во владения посла и канониссы и схватили их. Маркизу и его сестре пришлось снести тысячи насмешек и издевательств.

В конечном счете их вздернули на фонаре фронтона, на деревенской площади, неподалеку от их родового имения. Ночью один верный слуга снял трупы и похоронил их на территории замка. В эпоху Консульства этот благородный человек передал удел маркизу Теофану, вернувшемуся из Кобленца, где, вполне возможно, маркиз пересекался с Людовиком де ла Коммандьером, предком автора этих строк.

Трупье даже юношей не мог рассказывать обо всем этом без горечи. Его голос дрожал от гнева, когда он описывал казнь посла и канониссы. Он то и дело погружался в задумчивость, подолгу, может быть, даже слишком подолгу размышляя о гибели своих предков, о неприязни, а порой и открытой враждебности всякого сброда ко многим поколениям владевших этим имением Трупье.

Это наваждение, однако же, довольно долго оставалось на втором плане, поскольку до смерти его отца, маркиза Фюльбера, первостепенное значение для господина де Трупье имела любовь к науке.

Маркиз Фюльбер! Он был лишь егермейстером, но исполнял свои обязанности – вы уж извините за выражение – по максимуму. Мне и сейчас помнится его нелепая внешность мелкопоместного дворянина, крепкого, грубоватого и ворчливого, всегда расхаживавшего в гетрах из кожи и кизячной шерсти, всегда пахнувшего порохом и перьями.

Ничто не занимало его так, как охота. Он уделял ей все время, когда не пережевывал снова и снова свое отвращение к демократии и сожаление о королях. Его егеря, которых отбирали, словно кулачных бойцов, были предельно жесткими по отношению к мародерам; на то у них имелся приказ, не исполнявших который ждало немедленное увольнение. Их хозяин изливал на браконьеров свой гнев аристократа, затаившего обиду на победителей из числа всякого рода отбросов общества. Однажды вечером лет пятнадцать назад егермейстера нашли мертвым где-то в лесной глуши; вся грудь его была изрешечена мелкой дробью.

Я присутствовал на его похоронах. Он упокоился рядом с послом и канониссой, среди других предков в округлой крипте, расположенной под часовней имения.

Савиньен тяжело перенес этот новый удар судьбы. Он готов был на все, лишь бы смерть отца не осталась неотомщенной. За неимением доказательств их вины убийцы, однако же, были выпущены на свободу, а мой друг сделался ипохондриком. Начиная с этого дня он заточает себя в четырех стенах своего владения и больше его уже не покидает. Отныне он прекращает любое активное участие в научном движении; по крайней мере если он и продолжает трудиться, то втайне, так как академии больше не получают сообщений о его работах. Одни считают, что он навсегда покончил с научными изысканиями, другие обвиняют его отнюдь не в праздности, но просто-напросто в молчании, говоря, что он лишает родину результата своих опытов исключительно назло правящему режиму. Мало-помалу о нем забывают.

В 1884 году, если меня не подводит память, он женился на своей кузине д’Аспреваль, которая уже в следующем году умерла при родах. Их сын, граф Сириль, скончался три года тому назад. Мой последний визит в имение Трупье был как раз и обусловлен желанием отдать ему последний долг. Вот, кстати, обстоятельство, заслуживающее упоминания и довольно зловещее: встречались с маркизом мы в основном на похоронах.

Тогда шел 1908 год. Господин де Трупье покидал свой замок не чаще, чем папа – Ватикан; но, опасаясь его чудачеств, я уже не искал с ним встречи. Он предстал передо мной во всем совершенстве своей мрачности и странности. Его рафаэлевское лицо вполне могло бы послужить моделью для какой-нибудь восковой маски Злобы; да что я говорю! – он весь казался воплощением злобы. Сам он относил недавнее несчастье на счет ненасытного коварства сельских жителей и, полагаю, был прав. Покойный молодой граф Сириль, спортсмен и любитель приключений, обожал гонять с ветерком на машине. Нескольких задавленных кур и спаниелей, пары-тройки едва не сбитых местных жителей вполне хватило для того, чтобы его темно-красный автомобиль, который наши конструкторы нарекли дубль-фаэтоном и на котором он носился по макадаму республики, приобрел в окру́ге дурную славу. Однажды ночью, когда он возвращался в замок, в горло ему вонзилась проволока, натянутая между деревьями, стоявшими по обе стороны от кратчайшей проселочной дороги. Проволока лопнула, благодаря уж и не знаю какому капризу Провидения, которое, однако же, в своей защите молодого графа не пошло дальше этого. И действительно, порез вызвал осложнения. Вкупе с обедненными гуморами этого семейства, которые еще больше подпортил новый родственный брак, они убили всяческую надежду на продолжение рода.

Сколько дворянских колен приходило к этому несчастному концу, к этой жалкой омеге!.. Савиньен остался один, и, по некоему поразительному совпадению, в крипте также осталось место всего для одной могилы.

Когда все поднялись наверх, господин де Трупье задержал меня у своего саркофага, и волей-неволей мне пришлось выслушать его сетования. По мере развития этого монолога он возбуждался все больше и больше. Сцена быстро стала откровенно театральной.

Мы находились внутри просторного склепа, сырого и холодного. В ниши его стен были замурованы гробы, а шаги Савиньена по погребальным плитам отдавались глухими звуками. Он расхаживал взад и вперед. Снабженная решеткой отдушина, проделанная над нами в мощеном полу клироса часовни, проливала на это место сероватый сумеречный свет, столь характерный для подземелий; фимиам вился здесь едва заметной волнистой полосой, словно длинная и живая паутина, и его аромат смешивался с землистым и тлетворным запахом, стоявшим в крипте. Жалобы маркиза глухо поднимались в этой могильной атмосфере, бывшей средоточием тишины, и столь же глухо звучали имена усопших, которые он перечислял одно за другим. Я наблюдал, как он бродит в полумраке вокруг ротонды, указывая эпитафии в порядке кончин, беря в свидетели своего несчастья шевалье, коннетаблей, щитоносцев и командиров полков, камергеров, фрейлин, маршалов, посла, канониссу, егермейстера и графа Сириля и клянясь их душам в том, что он за них отомстит, отомстит даже ценой своего спасения.

Мне тем временем казалось, что я их вижу – всех этих окружающих меня мертвецов, помещенных в гробы в доспехах или в униформе, в придворном платье либо в мантии сановника ордена Святого Духа. От этого видения мне стало дурно, меня пробил холодный пот, и я постарался как можно скорее погасить порыв маркиза… Наконец его возбуждение спало, сменившись полнейшим ступором. Мы покинули крипту, и в тот же вечер я улизнул, сохранив о господине де Трупье самое тяжелое впечатление.

Могильный эпизод, при котором я присутствовал, не раз повторялся и после того, как разъехались приезжавшие на похороны гости. Мне стало известно, что господин де Трупье отныне делит свою жизнь между криптой и мастерской. С озлобленностью в сердце и с наукой в душе он переходил, как поговаривали, из одной в другую, размышляя здесь, работая там, при том что никому не удавалось проникнуть ни в предмет его исступленных раздумий, ни в цель его исследований. Он переходил из крипты в мастерскую, словно от невыразимой печали к безрадостной надежде; и дедовское имение, в котором его роду предстояло угаснуть вместе с ним, никогда еще не выглядело столь скорбным.

Впрочем, это жилище всегда имело унылый вид. Трупье одиннадцатого столетия возвели его на горе, в самом центре своих владений. Представьте себе стоящую посреди мрачного леса темную гигантскую скалу, вершину которой венчает крепость, – именно таков этот замок, заметно возвышающийся над своим основанием. Этот холм, оканчивающийся архитектурным сооружением, этот базальт, украшенный множеством остроконечных башенок, – все это наводит на мысль о циклопических сталагмитах. То был замок, погруженный во мрак, феодальный и огромный, элегический и романтичный, в чем-то (уж и не знаю, в чем именно) даже невообразимый – рейнский, если попытаться описать его одним словом, – из тех, какие могут родиться разве что в воображении Гюстава Доре, решившего проиллюстрировать самую зловещую из сказок Перро; или даже лучше, быть может: оригинал одного из тех ошеломляющих кроки́, которые Виктор Гюго набрасывал чернилами, кофейной гущей и сажей в зависимости от своей ужасной фантазии и который он бы назвал «Геппенефф» или «Корбю»[119].

Если экстерьер этого вогезского замка кажется геологическим, то его интерьер выглядит монашеским. Поддерживаемые малыми арками галереи, напоминающие монастырские, ведут в комнаты со сводчатыми потолками. Едва ли какое-то другое обрамление подошло бы лучше задумчивым прогулкам обремененного знаниями и меланхолией отшельника; своим декором этот замок напоминает дом Ашеров Эдгара По, в котором обитает одно из созданий Гофмана.

Господин де Трупье часто принимал меня у себя в годы нашей молодости, еще при жизни охотившегося в этих краях маркиза Фюльбера. Мне не очень нравились эти визиты, и, покидая замок, я всякий раз испытывал необъяснимое облегчение, будто избегал тем самым большого несчастья. Близость множества умерших предков наполняла все вокруг атмосферой неприкаянности и тревоги. Мне казалось, что вся цитадель – это крипта и затхлый запах церкви и катакомб поднимается до самого чердака. Я отклонил без каких-либо других на то причин с полдюжины приглашений поохотиться в окрестных лесах на оленей и старался никогда не ночевать в этом доме, где нет ни одной кровати, на которой кто-нибудь когда-нибудь не умер бы.

* * *

Таким мне помнится это место. Таким мне вспоминается его поразительный хозяин, который в XX веке вел анахроническое существование богатого вельможи-алхимика, существование римское и современное, романтическое и трудовое – словом, почти легендарное.

Ранее я уже упоминал о деревне, которая располагается неподалеку от замка; она зовется Бурсей. В настоящее время она – главное поселение кантона, но когда-то была жалкой деревенькой, подавляемой соседством огромного имения Трупье. Разрастаться она начала (и продолжает по сей день) с XVII века – прямо под носом у владельцев поместья, которые не без раздражения наблюдали за тем, как под их стенами сосредоточивается злоба всей округи. Ничего с этим поделать они не могли.

Бурсей процветал. Его власти возобновили борьбу против сюзеренитета, который они окрестили тиранией. В этом ультрареспубликанском поселении кровожадный Улон разместил свой генеральный штаб и после повешения посла и канониссы торжественно открыл единственную на весь район гильотину.

Полагаю, с учетом вышесказанного читателю несложно будет представить, какие эмоции испытал господин де Трупье, когда ему недавно сообщили о том, что на площади все того же Бурсея намереваются воздвигнуть скульптурное изображение Улона, которое, предположительно, будет видно прямо из замка, и что уже объявлен сбор подписей в поддержку данной инициативы.

Похоже, с этой минуты господин де Трупье – с которым я больше не встречался – превзошел сам себя в том, что касалось личностного совершенствования и крайнего индивидуализма. Он с головой ушел в работу и созерцание. Тем не менее слуги отметили, что теперь его больше привлекала мастерская, нежели крипта. Он увеличил ее до размеров огромного гаража, в котором две почтовые кареты и один тильбюри отныне соседствовали с машиной егермейстера Фюльбера и красным автомобилем графа Сириля. Оттуда то и дело доносились скрежет напильника и удары по наковальне – это господин маркиз выступал в роли слесаря и кузнеца, истощая свою боль и выковывая свою решимость… То, что он изготавливал, по правде сказать, не имело значения; он доводил себя до изнеможения исключительно ради самого изнурения, без какой-либо другой цели, – он, этот ученый, отец телемеханики!.. Тогда-то и стало очевидно, что господину де Трупье удалось-таки убить свою слишком измученную душу: по ночам из гаража вместе со звуками напильника и звонкими ударами молота доносился его громкий, довольный смех.

Слуги любили его за поразительную снисходительность.

Они опасались фатального исхода, который могло вызвать торжественное открытие статуи, намеченное на 14 июля, день национального праздника.

Из своих окон господин де Трупье, вероятно, видел, как помещают на высокий пьедестал этого каменного демагога в сюртуке с узкими фалдами и в головном уборе, который всем виделся красным, несмотря на свой белый цвет, – уж простите мне эту плоскую фразу. Улон стоял в ухарской, молодецкой позе. Глаза этого наглеца с пренебрежением глядели на замок. Он был подлинным олицетворением мужлана-победителя.

Наблюдавший за праздником господин де Трупье рассмотрел статую в бинокль и улыбнулся. Это подтверждено его камердинером Назером, человеком весьма преклонных лет, но крайне преданным маркизу; по его словам, хозяин никогда не был столь улыбчив, как 11, 12, 13 и 14 июля 1911 года.

Из этого он заключил, что господин маркиз Савиньен, образно выражаясь, проглотил сию горькую пилюлю не поморщившись и что безумие иногда даже идет на пользу. Убежденный в этом (а господин де Трупье приказал ему и прочим слугам пойти смешаться с толпой, чтобы доложить ему затем, о чем говорят в народе), Назер спустился в Бурсей примерно в час дня, тогда как сама церемония была назначена на два часа.

Его сопровождала вся челядь.

В деревне в тот день невозможно было и шагу свободно ступить: согласно данным статистики, пять тысяч человек толпилось в этой коммуне численностью в девятьсот душ.

Это отчетливо свидетельствует о том, какую важность придавали в тех краях данной анархистской демонстрации, и передает всю степень той пылкой «гражданской доблести», которая и по сей день воодушевляет потомков прежних ленников маркизата. Несмотря на зной, весь этот люд заполонил площадь вокруг статуи, покрытой более или менее чистым куском белой материи. Легкая трибуна выглядывала из толпы, словно понтон из неспокойного водоема. Четыре орифламмы свешивались с четырех столбов; окна, у которых толпились зрители, были расцвечены флагами; бумажные фонарики уже скрещивались гирляндами для вечернего бала. Подобное возбуждение царило на всей главной улице, в конце которой замок Трупье стоял молчаливым подобием Бастилии, взятие которой как раз таки и собирался отметить народ.

Из глубин своей цитадели господин де Трупье поневоле разобрал звуки «Марсельезы», открывшей празднество. Под всеобщие аплодисменты с Улона сорвали покров. Слово взял некий депутат от крайних левых. Его речь, однако, вышла отнюдь не социалистической – скорее якобинской. Сам родом из Бурсея, он отлично представлял, какими цветистыми высокопарностями можно воодушевить соотечественников.

Прозрачные и беспощадные намеки депутата-социалиста касались главным образом маркиза де Трупье. Разделявшая ликование оратора аудитория слушала его с благоговением; некоторые из местных жителей даже начали коситься на замок со зловеще-веселым видом. Они-то и увидели в окне караульного помещения некоего человека, никоим образом их не встревожившего, – с такого расстояния различить, что это за любопытствующая личность, не представлялось возможным.

Что до Назера, то у него на сей счет не было ни малейших сомнений. Пока остальные слуги выпивали в деревенском трактире, он тщательно выполнял полученные наказы и, навострив уши, держался неподалеку от подстрекателя. Но стоило старику заметить в окне караульни господина де Трупье, как он тут же понял: ничего хорошего это не сулит, и решил вернуться в замок.

Пробираясь сквозь людскую толпу, заполонившую главную улицу и время от времени бросавшую хмурые взгляды в сторону замка, он вдруг обратил внимание на нечто такое, что заставило его побледнеть: подъемный мост был опущен, решетка поднята, а ворота – раскрыты настежь. Охваченный тревогой, Назер ускорил шаг. Впрочем, господин де Трупье оставался на своем посту, и это успокаивало. Более того, казалось, его и вовсе не интересует далекое зрелище сельского праздника; как теперь, с приближением к замку, представлялось старому слуге, хозяин корпел над каким-то новым прибором… Да, это успокаивало…

Как бы то ни было, выбравшись из давки, честный камердинер побежал.

Внезапно он остановился и издал пронзительный вопль, который благодаря тишине, вызванной речью оратора, услышали даже на площади.

Пять тысяч голов повернулись в направлении имения Трупье.

Никакой угрозы не было видно. Все вокруг выглядело совершенно безмятежным. Разве что выехавший из замка автомобиль спускался по наклонной, в три поворота, горной дороге, что ведет от подъемного моста до въезда в Бурсей.

В машине сидели четверо. Позади извилистой змейкой поднималась пыль.

С чего тут было кричать? Большинство решило, что причин для паники нет.

По красному цвету бурсейцы узнали дубль-фаэтон, скорость которого так их возмущала три года назад. В том, что господин Трупье решил снова воспользоваться этой машиной, о которой никто уже и не вспоминал, им виделся определенный вызов. Очевидно, это было сделано для того, чтобы испортить им удовольствие. Однако же в то, что нахальная машина прикатит к ним в такой день, они не верили. В самом низу склона она свернет на большую дорогу и исчезнет вместе с четырьмя слугами, которым было поручено исполнить этот жалкий акт протеста.

Сенатор Коллен-Бернар, руководивший церемонией, встал, чтобы вновь обратить внимание собравшихся на статую. Но все глаза продолжали следить за спуском этого дерзкого автомобиля – и каменный Улон, казалось, следил за ним тоже. Машина уже подъезжала к основанию скалы.

В этот момент солнце заиграло на ее боках необычным переливчатым светом.

Господин Трупье, по-прежнему никем не узнанный, также наблюдал за авто из окошка караульни.

Машина повернула не на большак, как полагали собравшиеся, но на ту дорогу, которая плавно перетекает в главную улицу. Стало быть, она ехала в Бурсей, и ехала быстро! Быть может, в ней вместе со своими сторонниками сидел даже сам маркиз, вознамерившийся поизгаляться над простолюдинами? Какие еще дерзкие аристократы вылезут из машины?

Пыльный смерч приближался. Бурсейцы не верили своим глазам и ушам!.. Удивительное дело: автомобиль двигался почти бесшумно, а ведь прежде он буквально рычал!.. Да и скорость его заметно увеличилась… Однако же… Ах!..

Озарение снизошло на всех почти одновременно.

Машина неслась прямо на толпу!

Улица судорожно задвигалась; то здесь, то там люди быстро уплотнились, образовывая свободное пространство.

В мгновение ока открылась пустая дорога сквозь сжатую человеческую материю. Какая бы она ни была, она давала проезд транспортному средству, принадлежащему сеньору, как в былые времена, когда по королевским мостовым тряслись гремящие кареты! Осторожнее! Берегись! Сторонись!

Автомобиль влетел в пустоту. Настоящий метеор! И – ни единого гудка! Ни единого предупреждающего сигнала водителя! Ни единого жеста со стороны четырех человек в прорезиненных плащах со скрытыми очками лицами, хранивших пугающее молчание!

Болид едва не задел стоявших справа, затем, резко повернув в сторону, – сгрудившихся слева, потом снова вильнул вправо; так оно и продолжалось. Жуткие крики сопровождали каждый поворот автомобиля, и люди падали рядами, потому что он скашивал их большими, насаженными на оси колес серпами наподобие тех, которыми были снабжены в древности боевые колесницы…

Мгновенной, стремительной молнией автомобиль пронесся вдоль всего этого людского рва, буксуя местами и оставляя после себя ужасную бойню. (Кровь текла ручьями, как вода в проливной дождь.)

Так он достиг площади, но там, вместо того чтобы продолжить движение по прямой линии, где ему оставили свободное пространство, совершенно неожиданно повернул в сторону и вклинился в самую гущу толпы.

Так или иначе, набранная им скорость и его мощь были таковы, что он снова преодолел приличное расстояние, прежде чем остановился. Его ход напоминал покачивание шлюпки на волнах бурного моря: он поднимался и вновь погружался, метался из стороны в сторону. Вялые удары слегка сотрясали капот. Из-под колес вырывались алые брызги.

Автомобиль двигался вперед сквозь страдания и боль орущего люда. Ужасающий жнец человеческого поля, он проделывал в нем отвратительную дыру. Такой кровавой резни не помнил ни один из присутствующих; но главное, никогда еще более страшной бойни не устраивали столь хладнокровные убийцы. Руководил сей гекатомбой бесстрастный водитель.

Его одежды напоминали те, в каких ходил граф Сириль де Трупье, тот самый, которому «помогли» отправиться в мир иной жители деревни.

Когда эта деталь обнаружилась, страх вырос в разы. Все бросились наутек. Спасайся кто может!

Обратившуюся в беспорядочное бегство толпу разбросало во все стороны.

Однако множество зевак забилось в угол площади, откуда вел лишь один тупичок; их же туда загнала опасность. В этом месте собралась плотная толпа обезумевших людей, которые топтали и теснили друг друга, взбирались друг другу на плечи…

Автомобиль устремился на них.

Последнее усилие бросило полуразвалившегося, покрытого отвратительными пятнами монстра в глубины безудержной паники. Он проре́зал эту кучку людей насквозь и разбился о трепещущий отбойник, созданный вдавленными в стену жертвами.

Смерть гадине!.. Распростертые тела четырех палачей лежали среди обломков машины. Тотчас же свирепые, опьяненные ненавистью парни подбежали, чтобы их прикончить.

Один из них, механик по профессии, увидел под грудой железа мотор и сильно удивился, не обнаружив в нем четверного силуэта цилиндров; их привычный блок заменяло большое «динамо». Но этому мстителю было чем заняться и без дальнейшего осмотра электрической системы: его приспешники уже вытащили из-под обломков убийцу-шофера, сорвали очки, скрывавшие лицо этого бандита, – и тут же все как один отдернули от него руки…

Так как сама Смерть управляла этой машиной-косилкой.

Честное слово: то был ужасный ухмыляющийся скелет, с костей которого свисали зеленоватые клочья плоти.

В то же время обнажились, лишенные плащей, три других скелета, гораздо более древние: первый – в охотничьем, с фамильным гербом на пуговицах костюме маркиза Фюльбера; второй – в шелковом полукафтане, коротких кюлотах и со шпагой, почти горизонтально закрепленной на перевязи; третий – в пышном панье, стянутом на талии голубой тесьмой.

Как уж тут было не поверить, что граф Сириль, явившийся из загробного мира, вышел на тропу мести, прихватив с собой егермейстера, посла и канониссу!

Все взгляды в который уже раз обратились на мрачный замок, откуда вырвались умершие. В большинстве своем то были взгляды как никогда пристальные и суровые: многие ожидали виде́ний Иосафатовой долины…[120]

Но замок был неподвижен; лишь кто-то спокойно закрывал в нем окно караульни.

1913

Шум в горах

Посвящается Э. Фийяру

Лишь на второй день Флоран Макс действительно услышал этот шум – услышал и прислушался к нему.

Накануне утром, проходя мимо, он уловил его, но оставил без внимания; гул этот смешивался для него с журчанием воды и бесчисленными шорохами горы. Вечером, на обратном пути, он смутно вспомнил о нем; его уши уловили этот шум… Он чем-то походил на тот, что производит рой мух или же подземный ручей.

На этот раз он остановился.

Флоран Макс покинул свой горный домик еще до зари. С коробкой красок, которую он носил на цепочке на груди, и складным мольбертом под мышкой, он поднимался по высокогорным тропинкам к знакомому месту, чтобы завершить начатое.

Пейзажист шел медленно. Уже начало светать.

В незаметном крещендо утренних лучей снова проявлялось все великолепие окрестностей. Сутулый и усталый, Флоран Макс смотрел себе под ноги, стараясь ставить башмаки между камнями.

Он шагал вперед без радости, из необходимости, по привычке. Искусство? Красота? Природа? Вздор!..

Ему было сорок пять; вот что его удручало. «Старик! – думал он. – Старик!» Он стал таким как-то вдруг, разом. Красивая девушка в ответ на комплимент бросила ему этот возраст во взгляде, которым она окинула его с головы до ног. И тут же, словно взгляд этот был пагубным, он ощутил себя седым и морщинистым, заплывшим жиром и закоснелым – словом, таким, каким и был на самом деле.

Он, он – и старик? Но он еще ничего не сделал, никого не успел полюбить, ни в чем не преуспел!

В ужасе от этого недавнего открытия, он незаметно рассматривал различные его стороны. Колени утратили прежнюю гибкость; он чувствовал тяжесть в пояснице – особенно слева – и прекрасно сознавал, что с утра его лицо, как говорится, «нуждается в хорошей глажке».

«Ну вот, – думал он. – Добиться чего-то в жизни: дудки! Любовь: дудки!.. А все из-за этой войны. Говорят, она длилась пять лет? Ну да, как же! Да это все равно что одна ночь Рипа[121]. Ночь длиною в столетие. На войну мы уходили еще молодыми, но каждый день там стоил четырех, так что возвращались оттуда уже стариками. Старик!»

Переполняемый негодованием, он остановился и уставился в одну точку перед собой. Стояло утро, осыпанное светлым золотом; в самом разгаре была весна. Primavera, gioventù…[122]

Громогласно поднималось солнце. Далеко внизу розовые горы, затянутые утренней дымкой, становились бархатистыми и нежными, словно девичьи щеки.

«Теперь уже я живу в дисгармонии со всем этим. Но как же так вышло?.. Чем я успел насладиться?.. Неужели это и есть жизнь? Две ее половинки: одна, состоящая из планов, другая – из сожалений? И смысл ее в том, чтобы пройти, почти без переходного периода, от одного стыда – что ты мал, до другого – что ты уже стар?.. Будь я хотя бы известен! Слава заменяет многое. Известный человек не имеет возраста. Но…»

Складка горечи, довольно театральная, очертила его губы.

«Но я неудачник, черт возьми! Старый неудачник – по всем пунктам! Даже живопись мне безразлична, хотя… Но вот все остальное!.. Один-одинешенек. Предки – в могиле. Наследники – отсутствуют. А любовь! С Мари я только попусту тратил время. Вот уже двадцать пять лет, как мы вместе. Она моя ровесница. Для женщины – это глубокая старость. Она теперь не более чем ужасная реликвия забытой идиллии…»

Затем его мысли приняли такой оборот: «Неужели отныне я буду жить, постоянно обращая взор в прошлое? Неужели мне предстоит восторгаться тем, чем я был? Моя молодость одновременно и терзает меня, и восхищает. Она во мне… словно сияющая раковая опухоль, не иначе. Какую чудесную страну я пересек вслепую! Я слишком высоко установил для себя линию горизонта. И теперь, поднявшись на вершину, я вижу, вижу… А что, собственно, я вижу? Есть люди-овощи, люди-фрукты и люди-цветы… Если так все и обстоит, то это конец».

И он снова остановился. В этом уединенном, глухом месте он походил на обвиняемого с горящими глазами, пытающегося пункт за пунктом что-то оспорить…

«И однако же, однако же…»

Но, помотав головой в знак отрицания, он благоразумно прервал самого себя: «Нет уж, старина. Будь честен. Недостаточно желать, чтобы быть желанным, любить, чтобы быть любимым… Конечно, я всегда жил по совести! Но я неверно рассчитывал время. Дряхлый старец? Еще нет. Но старик, как оно прозвучало из уст той девушки, – это еще хуже! Старик… без детей, без миллионов, без лавров, без веры, которая тебя поддерживает, без чего-то, что создано твоими собственными руками и останется после тебя. И уже – это органическое истощение, которое начинается с седых волос, чтобы закончиться прахом, так как смерть – всего лишь акселерация…»

Занимался день. В прозрачном горном воздухе ясно вырисовывался пейзаж. Тени стали четкими, словно лунной ночью. Природа выглядела даже слишком совершенной. Казалось, ты смотришь на нее глазами ребенка, красивыми и столь чистыми, что их фаянсовая белизна отливает синевой.

Флоран Макс поднимался по тропинке между густыми зарослями по краю склона. Слева от него головокружительно уходило вниз ущелье, и из глубины этой пропасти в восхитительном порыве поднимался склон, покрытый лесом, словно некой сине-зеленой ширмой.

Погруженный в свою меланхолию, художник оставил тропу, свернув на едва проложенную стежку, ведущую к утесам и кустарникам.

– Как вы великодушны, ваша светлость, даже чрезмерно! – воскликнул он.

И, возгордившись сей псевдошекспировской формулировкой, он смаковал ее еще пару мгновений, но тут его ушей снова достиг этот странный шум.

Как и накануне, то было лишь мимолетное гудение, которое прекратилось сразу же, как только он его уловил. Будто дверь открылась и тут же закрылась – так по крайней мере показалось Флорану Максу. Но на этот раз на фоне гудения слышался некий шум, некое отчетливое звучание, более громкое и музыкальное…

«Вот те на! – сказал он себе. – Надо бы узнать, что это: рой мух или ручей?»

Он не слишком спешил достичь цели своего восхождения. В этот день даже самая незначительная неожиданность казалась преисполненной привлекательности, и потому приветствовалось все, что могло его хоть как-то развлечь.

«Должно быть, это какой-то подземный ручей, – подумал он, – который слышно лишь у одной из расселин».

Шум доносился откуда-то справа. Там обнаружился овраг, где участки скальной породы сменялись полосами растительности. Тропка, по которой следовал Флоран Макс, проходила по самой кромке расщелины, ограниченной с другой стороны могучей глыбой отвесной стены, сероватой и голой.

Положив на землю свои принадлежности, Флоран Макс спустился на дно оврага и прислушался. Неподвижность лишь усиливала тишину. Тут казалось, будто ты внезапно оглох. Ни малейшего стрекотания насекомого. Ни единой мушки, кружащей над чашечкой цветка.

Пейзажист еще больше напряг слух и повертел головой из стороны в сторону.

– Ну надо же! – пробормотал он. – Я, однако, уверен, что это был не просто шум в ушах. Скорее, это напоминало шелест клеверного поля в ясный солнечный день.

Он принялся рыскать во всех направлениях.

Но овраг, более широкий и длинный, нежели казалось с первого взгляда, преграждал ему путь беспорядочным нагромождением совершенно непроходимых лиан и колючих кустарников. Уж лучше было оставить эти исследования и снова подняться к тому месту, где он услышал шум, чтобы уже оттуда с точностью определить, откуда он идет.

Флоран Макс так и сделал. Методом проб и ошибок он вскоре снова обнаружил этот гул, не без удивления констатировав незначительность того пространства, где он был слышен. Полшага вперед, назад или в сторону – и он исчезал из слухового поля. Сколь узкой ни была тропинка, стоило Флорану Максу пойти по одному или же другому ее краю, как шум пропадал совершенно.

В общем, сперва он почему-то сравнил его с неким предметом, находящимся позади нескольких препятствий, между которыми существует лишь незначительный зазор. Такое сравнение весьма неточно, но это уже не имеет никакого отношения к нашей истории.

Установив столь любопытную особенность, художник немного приободрился. Словно изображая клоуна, он поднял одну бровь и театрально повел из стороны в сторону вытянутыми «дудочкой» губами.

Но как только Флоран Макс перестал гримасничать, лицо его приняло выражение самого искреннего удивления. Буквально в один миг случилась перемена сколь полная, столь же и неожиданная. Представьте физиономию человека, который полагал все случившееся шуткой и вдруг осознал свою ошибку.

Машинально он поднял глаза, прекрасно, однако же, зная, что никакая телеграфная линия не проходит по этим горам. Разинув рот, прислушиваясь изо всех сил к необыкновенному шуму, он обвел пристальным взглядом небо, стену… Никаких электрических проводов кругом тоже не было!

То, что он слышал, походило тем не менее на громкий гул проводов, натянутых между телеграфными столбами. Он знал, что если приложить ухо к деревянному столбу, то покажется, будто слышишь далекий шум, крики волнующейся толпы, собравшейся на какой-нибудь огромной городской площади, неведомо где. Эта иллюзия всегда казалась очень впечатляющей.

Итак, здесь не было ничего такого, что могло бы заменить небесную арфу или орга́н. Здесь присутствовала исключительно их музыка, зависшая в воздухе, в одной, казавшейся незыблемой точке.

Шум этой эоловой арфы повторял непрерывный и плавный аккорд, состоявший из бесконечного множества приятных трелей. Да, сомнений быть не могло: он шел откуда-то справа. Он шел от стены…

Флоран Макс вытянул голову на несколько сантиметров в этом направлении, прислушался; шум сделался тише. Он отвел голову назад; шум расцвел, словно волшебный цветок тишины.

Флоран Макс осмотрел стену более тщательно. Его отделяло от нее около сорока метров. Лучи восходящего солнца наискось падали на вертикальную горбатую циклопическую поверхность. Художник подумал, что она возвращает эхо.

Вероятно. Но эхо весьма своеобразное. Эхо, улавливаемое лишь в одной-единственной точке, как это бывает в криптах или базиликах.

Только тут он заметил, что стена прямо перед ним, как и во многих других местах, заметно вдается внутрь, образовывая большую округлую нишу, внутренность сферического купола, своего рода вогнутый отражатель, довольно обширный. То был свод, расположенный спереди, а не сверху.

Эта округлость, вероятно, обладала способностью сосредоточивать звуковые волны в одной определенной точке, и именно в центре этого акустического зеркала сформировался, если можно так выразиться, этот шум. К такому по крайней мере выводу пришел Флоран Макс.

В этом случае скалистая впадина проецировала до того места, где он стоял, звуки, шедшие с противоположной стороны… Но напротив находился лес, где – в чем он был уверен – не было ничего такого, что могло бы издать подобный шум, так как речь уже не шла ни о рое мух, ни о ручье, ни о телеграфных проводах, ни о клеверном поле, ни о завываниях ветра, пусть даже и среди пихт…

По мнению художника, происходило вот что: противоположный склон (тот, на котором рос лес) всего лишь перенаправлял к стене эту необычную гармонию, получая ее из неизвестного источника… Этот шум шел издалека… Он мог идти лишь из очень далеких далей – за счет серии рикошетов, отражений, эхо, в конце концов.

Путем воздушным или же наземным, но определенно из очень далеких далей.

То были голоса, шушуканья, дуновения, звуки легких шагов, шелест муслина… или же взмахи крыльев, живой говор, гул счастливой и подвижной толпы.

«Это прекрасно, – подумал Флоран Макс. – Столь же прекрасно, как какое-нибудь воспоминание».

Его глаза сощурились. Низкая и мелодичная, очень нежная нотка добавилась к жужжащему гулу, но тут же и умерла в патетических вибрациях. Художник узнал в ней ту же музыку, что звучала в прошлый раз, когда он проходил здесь.

Словно кто-то перебирал пальцами струны кифары. Или же звонил в колокольчик.

Шум не стихал, и ничто не нарушало его плавного журчания. Теперь Флоран Макс отчетливо различал планы в этой полифонической перспективе. Ему уже слышались голоса, причем одни из них казались более близкими, чем другие. На фоне этой музыки проявлялся какой-то гул, но, опять же, гораздо ближе…

Гораздо ближе к чему?

Гораздо ближе, черт возьми, к тому месту, к тому закутку, к тому аппарату (как знать?), из которого собранные звуки исходили, чтобы стихнуть здесь в результате странного стечения обстоятельств… Все выглядело так, словно в уголке некоего просторного зала, некоего форума, некой переполненной людьми агоры был установлен микрофон – беспроводной микрофон, приемное устройство которого – невидимое, неосязаемое и крошечное – находилось здесь, где-то в этой пустоте, напротив этой вогнутой скалы.

Но как объяснить, что все это стало поистине беспрерывной симфонией, а не смешением обычных шумов, которые и являются звуком жизни людей?..

Сначала Флоран Макс предположил, что благодаря какому-то физическому чуду ему удалось установить необъяснимую связь с неким привилегированным местом.

Вроде Венеции. Отсутствие какого-либо грохота подразумевало отсутствие лошадей и автомобилей; и потом, в свое время ему довелось побывать в Венеции, и поскольку то, что он слышал сейчас, смутно совпадало с его воспоминаниями об этом городе, из головы у него никак не шла площадь Сан-Марко. Вскоре он отказался от этой мысли; его память ею не ограничивалась. То расплывчатое воспоминание, которое так настойчиво всплывало в сознании, происходило не из города дожей. К тому же в этом шуме присутствовал периодический чуждый Венеции звон, наподобие колокольного. Наконец, голоса говорили не на итальянском…

– Это прекрасно, – повторял Флоран Макс. – Столь же прекрасно, как моя молодость.

Он почувствовал, как сжалось горло; почти болезненная судорога свела его брови; он уже готов был заплакать и сделал бы это с удовольствием.

В этот момент приблизились и другие голоса. На сей раз обман был столь полным, что Флорану Максу показалось, будто он находится в паре шагов от говоривших.

В голову ему пришла одна мысль. Он крикнул, однако же стараясь не вспугнуть гармоничных чужестранцев. Но ничто не указало на то, что они его услышали и что феномен, коему он являлся свидетелем, оказался реверсивным.

С этого момента он стал только прислушиваться – прислушиваться как можно более чутко.

Необычное зрелище являл собой этот дородный мужчина, остановившийся на краю оврага, на склоне величественной пропасти, с приложенной к уху ладонью, стоящий совершенно неподвижно в этом пустынном месте и обводящий пейзаж отсутствующим взглядом человека, полностью обратившегося в слух.

«Мне не помешал бы, – думал он, – какой-нибудь инструмент, позволяющий задействовать оба уха…»

Пока же, с помощью свернутого в трубочку листа бумаги верже, он смастерил импровизированный слуховой аппарат, который – не без пользы для дела – и пустил в ход.

Он был пленен, околдован, счастлив! Чары уже действовали, и он был не в силах от них избавиться.

В тот день о живописи Флоран Макс даже не вспоминал, весь его проведя на краю оврага. Он съел холодный обед, который Мари сунула в его сумку, а после полудня только тем и занимался, что вслушивался в этот шум да отдыхал, растянувшись на щебне или же задумчиво прохаживаясь по окрестностям, чтобы вскоре с новым воодушевлением приступить к осаде тайны.

Наступил вечер, нужно было уходить. Флоран Макс спустился с горы в сильнейшем возбуждении – глаза его блестели, щеки пылали.

Он не мог не вернуться домой; Мари сошла бы с ума от беспокойства! Но завтра…

А что, если к завтрашнему дню шум исчезнет? Ведь эту серию эхо способен нарушить даже малейший пустяк…

Флоран Макс сказал себе, что необходимо раздобыть какой-нибудь трактат по акустике…

Где зарождались эти звуки – в атмосфере? Или же они шли из-под земли?..

Одно он знал точно: данный шум со всей определенностью указывал на то, что это место, это собрание, эта городская площадь где-то существуют. Нужно узнать. Найти этот форум блаженства. Именно там он и должен жить. Только там. В другом месте он жить не сможет. Нет, не сможет…

Но почему ему все время кажется, что он уже где-то слышал этот шум? С чем связано это воспоминание?..

Возбуждение художника достигло предела.

В этот вечер он был воплощением радости, что живет, перемещаясь из одного тела в другое, и на правах богини почтила его своим чудесным присутствием.

И однако же, он еще не слышал в глубинах этого шума самого прекрасного голоса!

Он спускался по каменистым дорожкам, не видя, не слыша ничего, кроме воспоминания об этом несказанном эхо.

Жизнь играла ему свою веселую песню. Мир изменился.

И радость в соответствии со своей привычкой рвалась из его груди, словно любая людская форма была слишком тесной для божества.

– Что с тобой? – спросила его Мари. – Уж не заболел ли? А то красный как рак! Да и поздно уже.

Флоран Макс словно пробудился ото сна. Собирался ли он рассказать? Собирался ли он, спустившийся с горы, словно легендарный герой – с гор Гарц, он, побывавший едва ли не в гостях у фей, собирался ли он поделиться этой восхитительной новостью?

Опыт советовал молчать, ревность это ему приказывала.

Сокровище, которое он обнаружил, – им он не поделится ни с кем. Этот шум принадлежит только ему. Никто, кроме него, не вкусит его прелестей.

Он ответил неразборчивым ворчанием.

Мари смотрела на него исподлобья.

Поужинали в тишине, за столом, накрытом скатертью в сине-белую клетку. Но хотя физически Флоран Макс находился там, мысленно он переносился то к краю обрыва, то в неведомое ему место, где зарождался этот шум, место, которое он рисовал в своей голове исключительно за счет силы воображения.

Внезапно он вскочил на ноги и принялся расхаживать взад и вперед.

– Да что это с тобой? – ужаснулась Мари.

– Помолчи!

Воспоминание, оно не давало ему покоя! Этот феерический город, который он только что мысленно создал, эти купола, эти минареты, эти террасы, это безмятежное изобилие сверкающих сквозь туман дворцов и колонн – виде́ние всего этого возникло из его детства! Он вспомнил! Вспомнил!

Он смутно припоминает следующее. Ему десять лет. Он сидит на обтянутом гранатового цвета бархатом, с каймой из гобеленовой ткани стуле. Он смотрит куда-то вдаль, в пустоту, и видит сказочный город. На коленях у него книга в кожаном переплете, рассказывающая какую-то фантастическую историю, что-то там про путешествия. Но что это за книга – серьезная или сборник сказок? Этого уже и не вспомнишь… Просто подержанная книжка, вытащенная из отцовской библиотеки, которую впоследствии сожгли немцы… Текст он и сегодня, спустя тридцать пять лет, видит отчетливо. Да и как такой забудешь? То было одно из очарований детства!

Вот что написано в той книге, как это помнится Флорану Максу:

«…Часа в два пополудни караван снова двинулся в путь.

В знойном мареве дня воздух так дрожал, что пески пустыни походили на колышущиеся воды моря. Вследствие преломления света на границе между разными слоями воздуха в небе ежесекундно возникали обманчивые картины. Появлялись оазисы, поднимались и тут же исчезали горные хребты. Эти миражи были то перевернутыми, то прямыми; и, будучи иногда двойными, они являли нам химеру берега и его отражение в безмятежной волне.

Один из них был так красив, что нам показалось, будто мы наблюдаем спектакль в Оперном театре. Представьте себе божественный пейзаж, совершенно внезапно возникший на горизонте и убедивший нас в том, что там находится один из самых прекрасных городов в мире, – мы вошли в него при ослепительном свете луны, даже более яркой, чем солнце. Мы заметили просторную террасу, стены и балясины которой отражались в озере; и по обе стороны от этой террасы располагались здания архитектуры гармоничной и поразительной, при том что зданий этих, громоздившихся одно над другим в глубине миража насколько хватало глаз, было бесчисленное множество. Здесь же мы увидели купола и чрезвычайно тонкие башни, стрелами взметнувшиеся ввысь по всему городу; их было не меньше, чем корабельных мачт в забитом судами порту. Нечто вроде колокольни возвышалось над террасой; заканчивалась эта постройка блестящим диском, который заискрился, когда по нему ударило, как нам показалось, что-то вроде молоточка. Почти все мы сошлись во мнении, что то был какой-то тимпан.

По причине волнения, царившего по всей длине балюстрады, мы подумали, что различаем расхаживающих взад и вперед людей; но нужно заметить, что видение дрожало, словно было нарисовано на подвижном холсте, и что мы даже не успели как следует его рассмотреть – столь поспешно оно улетучилось.

Но самое занятное заключалось в том, что этот иллюзорный город, несомненно, был призраком какого-то реального города; однако же никто из нас его не узнал.

И это несмотря на то, что все мы, входившие в этот отряд путешественников, могли похвастаться тем, что объехали весь земной шар. Возможно, решили мы, этот прекрасный город из миража является столицей некоей империи, скрывающейся в неизведанных глубинах Африки, и где-то, отдельно от нашей цивилизации, существует другая.

Но подобные предположения противоречат здравому смыслу, и наши ученые спутники предпочли не согласиться с данной гипотезой, отвергнув задним числом это видение и заявив, что жажда, усталость и солнце вызвали у всех нас галлюцинации».

В памяти Флорана Макса отчетливо звучала исключительно эта последняя фраза. Он прикидывал, мог ли «тимпан» быть тем гонгом, периодическое звучание которого задает направление шуму горы, и две уверенности слились в убежденность: тот рассказ не был сказкой, мираж не был галлюцинацией; город на самом деле существует. Существует потому, что один человек видел его отражение, а другой – слышал его эхо.

Он существует! Но где?

Стиль того повествования был не слишком архаичным. Он мог быть написан в начале XIX века, самое давнее – в конце века XVIII. Было ли в ту эпоху открыто какое-то королевство, какая-нибудь столица? Нет, лишь негритянские племена, небольшие местечки, состоявшие из саманных построек, вроде Абомея или Тимбукту. И разве не все уже было открыто ранее?

Однако же он существовал где-то, этот город, как бы далеко это ни было! Законы физики являлись тому свидетельством! Но тогда…

Флоран Макс был уверен, что книги ему уже не найти – ни той, которую он читал в детстве и которая затем погибла, ни другой такой же. Ему просто не от чего было отталкиваться в своих библиографических поисках…

В то же время интуиция ему подсказывала, что город находится вне досягаемости, что найти его не в силах человеческих и от этой мысли нужно отказаться, не стоит терять время в погоне за фортуной, когда она рядом; и, не имея возможности обнаружить источник этого восхитительного шума, нужно довольствоваться возможностью слушать его в любое время.

Тогда-то ему впервые и пришла в голову мысль – приобрести этот овраг, эту скалу и построить в том месте, где пробегает тропинка, павильон с божественно изысканной комнатой и обложенной подушками кушеткой, установленной именно там, где и слышится шум. И он, возлежащий на атласных тканях, будет слушать эти чудесные звуки, покуривая сигарету…

– Дорогой, умоляю, ответь мне, скажи, что с тобой…

Он уже собирался ответить: «А то, Мари, что я попросил бы тебя заткнуться. У тебя такой визгливый голос, будто тебя режут, бедняжку!» Но тут он увидел ее. Она все еще сидела, облокотившись на стол, и выглядела такой любящей и несчастной… А потом он подумал, что и его голос, когда он заговорит, будет звучать столь же неприятно, как и голос Мари. Ему стало жаль ее, потому что стало очень жаль себя, он подошел к ней, обвил руками и, прижавшись щекой к ее щеке, сказал:

– Прости меня, Мари, малышка. Я сегодня немного не в духе… Видишь ли, дело в том, что я старею, а так не хочется…

Но теперь он был согласен стареть.

* * *

На следующий день он, как и всегда, вышел из дома еще до того, как рассеялась мгла. Но он предупредил Мари, что вернется, вероятнее всего, уже глубокой ночью, так как хочет попробовать сделать этюд при лунном свете.

До оврага он добрался с первыми лучами рассвета. На небе еще мерцала Венера. Сердце его стучало, мускулы внезапно похолодевших рук и ног то и дело сводила судорога, как у влюбленного, который идет к девушке, не зная наверняка, откроют ему или нет.

Он поводил головой из стороны в сторону, побледнел, улыбнулся…

Шум раздался там, где и должен был. Флоран Макс прислушался к нему, глядя на звезду, и решил, что между ними существует некое особенное и очаровательное сходство. Но Венера исчезла, размытая зарей, и он, оставшись с шумом наедине, заметил, что утром тот почти не отличается от вечернего, – никакого впечатления пробуждения, никакого временного затишья, ни одной из тех звонких флуктуаций, которые указали бы на чередование дня и ночи пожелавшим прислушаться к тому, как живет то или иное поселение Земли. То было нечто вечное.

Раздался гонг. Флоран Макс вытащил часы. Гонг звучал в его ушах с поразительной регулярностью и тут же затихал, словно красная звезда, которая возникает в небе и сразу же угасает в медленном диминуэндо. Семь минут и три секунды пробегали между каждым ударом. Каким бы ни был тот мир, время для него существовало. Тот мир и наш не были неизмеримыми. Тот мир, возможно, и был нашим миром.

Но наслаждение художника было нарушено неприятными звуками, которые раздались по ту сторону ущелья, в лесу.

Он вспомнил, что там прокладывали проселочную дорогу, и если вчерашний день ему удалось провести в тишине, то лишь потому, что это было воскресенье. Он подумал, что только ночи будут ему благоприятствовать, и вдруг замер, уловив – совсем близко – хруст гравия под железной набойкой башмака.

Уж не последовала ли Мари за ним?

Кто-то поднимался по тропинке… Флоран Макс заметил между двумя кустами крестьянина, шедшего с сумой через плечо.

Он быстро установил мольберт на том месте, где раздавался шум, и уселся на камень, будто работал. Этот человек вынужден будет его обойти. Он не сможет ничего услышать…

Незнакомец, к несчастью, оказался любителем поболтать. Воспользовавшись нежданной встречей, он немного отдышался, опустил сумку на землю, скрутил сигаретку, встал в паре шагов от художника и принялся наблюдать за его работой.

Флоран Макс дрожал. В ответ на вопросы он лишь угрюмо молчал, сидя, скрестив руки, перед чистым холстом… Придя в полнейшее замешательство, крестьянин удалился, сказав: «Извините».

Это что же получается: первый же прохожий может различить этот чудесный шум, расслышать его среди прочих, насладиться им, раструбить на всех перекрестках, что в горах происходит необъяснимый феномен!.. Разнервничавшийся Флоран Макс мысленно уже представлял разбитый прямо здесь шатер для прослушивания, удобно устроившихся в креслах, кружком, туристов, прижимающих к ушам небольшие слуховые трубки, соединенные с центральным устройством, конденсором-усилителем, установленным в той самой точке, где этот таинственный город проявляется за счет звуков.

Он купит этот овраг! Он станет владельцем этого эха!

Ближе к полудню чей-то голос украсил шум новой и бесподобной розой. Художник только что подкрепился; закончив смаковать восхитительный холодный кофе, сдобренный многолетней выдержки виноградной водкой, он раскуривал трубку. Голос пел так, как если бы какая-то женщина положила голову на плечо Флорана Макса и что-то мурлыкала ему на ухо. И, говоря «пел» и «мурлыкала», мы выражаемся весьма приблизительно, так как голос этот на самом деле и не пел, и не мурлыкал, и не говорил, и не вздыхал… Даже непонятно, какие тут можно подобрать слова. То была речь бессловесная, но однако столь же понятная, как звуки виолончели, то была нюансированная и тонкая поэма, не обращавшаяся к разуму… Этот голос обладал необычайными качествами. Он буквально ласкал, что было сущим пустяком по сравнению с той бесконечной нежностью, которую он распространял.

Он удалился, но каким-то чудом Флоран Макс не перестал улавливать его среди других голосов; и каким бы далеким ни казалось его пение, художник всегда распознавал его в общем хоре, где, в сущности говоря, голос этот был одним из многих.

Наступила ночь. Восторг достиг своего апогея. Небо сделалось звездным куполом, поднимавшимся все выше и выше. На самом деле, если бы они пели, вместо того чтобы только сверкать, небосвод издавал бы точно такой же шум, какой пейзажист сейчас слышал.

«Гармония сфер…» – подумал Флоран Макс.

Тем не менее город из миража не покидал его грез, и каким он его выдумал в своем прекрасном детстве, таким этот город и сейчас вставал перед ним – бледным и позолоченным, колышущимся и отсвечивающим, стоящим в том воздушном краю, где наши глаза способны видеть то, что создано Воображением.

Начиная с этого приключения жизнь Флорана Макса полностью изменилась. Он стал вести себя словно школьник, обнаруживший в горах тайный разлом, микроскопическую расселину ярко освещенной пещеры, где чудесным образом живут великолепные игрушки. Теперь он если где и был способен дышать воздухом, то лишь на краю этого оврага. Овраг был единственным в мире местом, где он смог бы поселиться, не испытывая желания оказаться где-либо еще. Уходя оттуда, художник, казалось, оставлял там лучшую часть себя и возвращался в деревню обычным автоматом.

Досадные неприятности преследовали его по пятам.

Овраг располагался на территории общинных земель и потому не подлежал продаже. Это оказалось горьким разочарованием.

Затем так случилось, что шум изменился.

Климат, температура, влажность значительно его ослабили. Зачастую его было едва слышно; но вероятно, ему приходилось преодолевать такие расстояния, обходить столько препятствий на своем пути к этой конденсирующей скале, что удивляться этому не следовало. Однажды во время грозы шум приобрел поразительную интенсивность. Зажмурившему глаза Флорану Максу казалось, что он находится посреди некоей ярмарки, развернувшейся по всей горе. Гонг звенел, словно большой соборный колокол, и дорогой его сердцу голос сделался похожим на легкий поцелуй. В другой день без видимой причины шум удалился и стал едва различим, и Флорану Максу, который всегда видел в нем город из миража, почудилось, что он рассматривает это неведомое поселение, ставшее вдруг лилипутским, в подзорную трубу.

Он часто медитировал. Его воображение создавало зрительный образ для этого феномена. Он представлял себе шум в виде пучка лучей. Скальная ниша немного накренялась, поворачивая к небу свою шероховатую раковину. Флоран Макс видел, как лучи прорезают ущелье, словно дерзкий мост, спускающийся к этой впадине прямо от леса.

Но до леса? Каким путем они следовали до того, как срикошетировать туда, на зеленую вершину? Откуда они доносились?

Как бы то ни было, но именно то место в лесу, откуда чудесное эхо отскакивало к скале, и стало фатальной точкой разрыва.

Прокладка проселочной дороги предполагала устранение нескольких кубов горной породы, для чего в скале были проделаны шурфы, в которые был заложен динамит.

Как-то утром Флоран Макс, слушавший шум с неутомимой радостью, содрогнулся, когда один за другим прогремели три взрыва.

Он обернулся, увидел в лесу светлую дыру, над которой поднималось небольшое облачко дыма, и тотчас же понял, что случилось несчастье.

Весь день Флоран Макс искал шум в окрестностях равнины, надеясь на то, что эхо всего лишь ушло в сторону. Подобные ожидания были лишены логики, но он уже не мог рассуждать здраво. Мертвенно-бледный, шатающийся, с потухшим взглядом, он остервенело продолжал свои тщетные поиски с обезумевшим лицом человека, навечно приговоренного к ссылке и одиночеству.

Чего бы это ему ни стоило, но он убежит от этой тишины!

Он обнаружит шум! За неимением самого города шум стал смыслом его существования. Он не мог уже жить без этой блаженной музыки, без этого любимого голоса!

Взрывы продолжались. Куски гранита взлетали в воздух, расшвыривая осколки, которые стрекотали, словно шрапнель. Наконец вместе с вечером пришла тишина. Флоран Макс продолжал лихорадочно рыскать по оврагу.

Восход луны застал его на вершине стены. Он ползал вдоль края пропасти, над округлой нишей, то и дело наклоняясь и прислушиваясь.

Сотней футов ниже овраг растягивал свой светлый ковер, усыпанный черными точками деревьев и кустарников.

Мари знала этот овраг вдоль и поперек.

Она явилась туда в четыре утра вместе с женщиной, которая засиделась вечером у нее в гостях.

Флоран Макс лежал в кустах малины, ничуть не смягчивших его ужасного падения. Он выглядел благообразным манекеном, залитым ярким лунным светом. Его поза казалась очень естественной и простой.

К счастью, в ней не было ничего отвратительного, но, к сожалению, и ничего красивого.

Он только что покинул мир, где не бывает вечного праздника. Быть может, теперь, в этот час, он уже знал все? Быть может, он уже знал, в каком месте вселенной переживает пору высшего своего расцвета тот город из миража? Или же он нашел его на берегах иного мира?

Но отыскал ли он свой шум, «столь же прекрасный, как какое-нибудь воспоминание»?

Некоторые сочтут, что да, – те, для кого воспоминание не так прекрасно, как надежда.

1920

Примечания

1

Круглый столик на одной ножке (фр.).

2

Мы не изменили в тексте «Доктора Лерна», продиктованном столом Кардайяку, ни единой буквы – некрасиво было бы менять текст совершенно неизвестного автора, которого и печатаешь к тому же без его разрешения, – поэтому просим читателя не возлагать на нас ответственность ни за определенную напыщенность слога мсье Вермона, ни за некоторую чисто библейскую смелость описаний. Впрочем, мы надеемся, что читатель охотно простит ему все, когда узнает, сколь ужасные испытания доведется перенести этому молодому человеку к тому времени, как он сядет писать свои воспоминания. – Примеч. переписчика.

3

Для данного случая (лат.).

4

Институт анатомии (нем.).

5

Имеется в виду философ из басни Жана де Лафонтена «Зверь на Луне» (фр. Un Animal dans la lune).

6

Мадемуазель Бенуатон – персонаж комедии Викторьена Сарду́ «Семья Бенуатон» (1867), рассказывающей о моральных ценностях нуворишей.

7

Престольный праздник – праздник в память события священной или церковной истории, а также святого, во имя которого освящен храм или придельный престол храма.

8

Брассери́ – тип кафе, где, как правило, есть напечатанное меню, а столы накрыты белыми скатертями (в отличие от бистро, где обычно нет ни того ни другого), но при этом еда относительно недорогая, а атмосфера непринужденная.

9

Из-за вас! Из-за вас! (фр.)

10

В последний момент жизни (лат.).

11

Паренхи́ма – главная функционирующая ткань внутренних органов, отвечающая за поддержку жизненно важных процессов пищеварения, кровообращения, обмена веществ.

12

Образ жизни (лат.).

13

Напротив (лат.).

14

Вперед! (нем.)

15

Эй! Нелли! Где Нелли? (англ.)

16

Нелли мертва! (англ.)

17

Бедняжка Нелли! (англ.)

18

Здесь: Давайте! (нем.)

19

Скорее! Скорее! (нем.)

20

На малоценном организме (лат.), то есть на подопытных животных.

21

Ли́ктор (лат. lictor) – лицо, сопровождавшее высших магистратов в Риме.

22

Речь идет о Сейселе, расположенном в департаменте Эн и, следовательно, стоящем на правом берегу Роны, а не о том Сейселе, что в Верхней Савойе, на противоположном, левом берегу. – Примеч. автора.

23

Луи Мандрен (1725–1755) – французский разбойник и контрабандист, живший в Дофине и ставший персонажем французского фольклора.

24

Целиком, полностью (лат.).

25

Будем радоваться (лат.).

26

Шутка, розыгрыш (ит.).

27

Гипатия Александрийская (370–415) – женщина-ученый греческого происхождения; философ, математик, астроном.

28

Николь-Рэн Лепот (1723–1788) – первая французская женщина-ученый, математик и астроном.

29

Габриэль Эмили Ле Тонелье де Бретёй, маркиза дю Шатле (1706–1749) – французский математик и физик; муза и вдохновительница Вольтера.

30

Жан-Батист Грёз (1725–1805) – французский живописец-жанрист.

31

В четвертую долю листа (лат.).

32

И так далее (лат.).

33

Макферлейн (англ. macfarlane) – однобортное мужское пальто без рукавов с большой пелериной и отложным воротником.

34

«Скрипка Энгра» – буквальный перевод французской идиомы violon d’Ingres, не имеющей аналога в русском языке. Своим происхождением это выражение обязано великому французскому художнику Жану Огюсту Доминику Энгру (1780–1867), хорошо игравшему на скрипке (Энгр даже выступал в составе известных французских оркестров и музицировал вместе с Ференцем Листом). По-русски столь серьезное увлечение уместно назвать «второй натурой» или «вторым призванием».

35

Игра слов: французское слово serin, «канарейка», имеет и другое значение – «глупец», «простофиля».

36

Истина Ла Палиса – самоочевидная, неоспоримая истина; источник выражения – солдатская песенка, воспевающая доблесть маршала Франции Ла Палиса (1470–1525), погибшего в битве при Павии; в ней есть фраза: «За четверть часа до смерти он был еще жив». Первоначальный смысл «Ла Палис сражался до самой смерти» утратился, что привело к возникновению выражения «истина Ла Палиса».

37

Адриан ван Остаде (1610–1685) и Ян Стен (1626–1676) – голландские живописцы.

38

Организация французских роялистов.

39

В ночь с 18 на 19 мая 1910 года прохождение Земли через хвост кометы Галлея должно было сопровождаться «светопреставлением» – гибелью мира. Нужно ли напоминать, сколько самоубийств вызвало это пророчество? – Примеч. автора.

40

Пьер-Симон де Лаплас, маркиз (1749–1827) – французский математик, механик, физик и астроном; известен работами в области небесной механики, дифференциальных уравнений.

41

Неожиданно (лат.).

42

По аналогии с базиликой Сакре-Кёр (фр. Basilique du Sacré Cœur в буквальном переводе означает «базилика Святого Сердца», то есть Сердца Христова), автор называет Обсерваторию «Cerveau-Sacré» (буквально – Святой Мозг).

43

Здесь: в небе (лат.).

44

Уран – в древнегреческой мифологии бог, олицетворяющий небо.

45

Через (о пути следования – лат.).

46

Леопольдо Фреголи (1867–1936) – итальянский артист варьете, мастер сценических перевоплощений, фамилия которого при жизни сделалась нарицательной.

47

Здесь: тотчас же, немедленно (ит.).

48

Неопалимая купина – горящий, но не сгорающий терновый куст, в котором Бог явился Моисею, пасшему овец в пустыне близ горы Синай (Исх. 3: 2–5).

49

Жаками в старину во Франции называли крестьян.

50

Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Рэ (1404–1440) – маршал Франции и алхимик, участник Столетней войны, сподвижник Жанны д’Арк. Был арестован и казнен по обвинению в серийных убийствах, хотя достоверность этих обвинений в настоящее время оспаривается. Послужил прототипом для фольклорного персонажа Синяя Борода.

51

В некоторых европейских странах с давних времен в ночь с 10 на 11 августа поминают страдания святого Лаврентия, одного из семи дьяконов Древнего Рима, которые были подвергнуты пыткам по приказу римского императора Валериана в 258 году, и звездный дождь олицетворяет собой льющиеся слезы святого во время невыносимых страданий. Звезды блуждают по небесам вечно и спускаются на землю только в тот день, когда умер Лаврентий, создавая атмосферу волшебства и чуда.

52

Документ 657. Будет ли читатель нам признателен за то, что мы воспроизводим его дословно? Очень на это надеемся. Этот черновой документ показался нам священным в той сумбурной форме, которую ему придал его лихорадочно возбужденный автор. Не будь мы обязаны подготовить книгу стоимостью не более чем 3,50 франка, мы бы даже издали факсимиле. – Примеч. автора.

53

Лютеция – древнее поселение на месте современного Парижа.

54

Пригород Парижа.

55

«Кони Марли» – две скульптурные группы «Укротители коней» (скульптор Кусту), установленные в 1795 году при въезде на Елисейские Поля по предложению художника Давида. Ранее эти статуи украшали дворец Людовика XIV в парижском пригороде Марли.

56

С самого начала (ит.).

57

Адольф Кетле (1796–1874) – бельгийский математик, астроном, метеоролог, социолог.

58

В некоторых европейских странах «русскими горками» принято называть аттракцион, который в России именуется «американскими горками».

59

Гигес – лидийский царь, родоначальник династии Мермнадов. Гигес был пастухом и однажды в пещере нашел волшебное кольцо, делавшее своего обладателя невидимым и доставившее ему престол Лидии.

60

Словно (лат.).

61

Петер Шлемиль – герой повести Адельберта Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемиля» (1813), бедный молодой человек, продавший дьяволу свою тень.

62

Речь идет о картине французского художника Франсуа Луи-Жозефа Ватто (1758–1823) «Садовник».

63

Имеется в виду Альбер I, князь Монако (1848–1922), основавший в 1889 году в Монте-Карло Музей океанографии.

64

Николя Лебель – подполковник, начальник стрелковой школы, в 1886 году разработавший первый в мире патрон, в котором применялся так называемый бездымный порох.

65

Наоборот (лат.).

66

Надар (Гаспар Феликс Турнашон, 1820–1910) – знаменитый французский фотограф, карикатурист, романист и воздухоплаватель.

67

Ирида – в древнегреческой мифологии богиня радуги, вестница богов.

68

Магдебургские полушария – эксперимент немецкого физика Отто фон Герике (1602–1686) для демонстрации силы давления воздуха и изобретенного им воздушного насоса.

69

Возможно, ученые не обратили должного внимания на запах муравьиной кислоты. Уж не являлся ли он указанием на то, что невидимые и превращенные в машины лягушки черпали в самих себе свою бычью силу? Всем известна необычная сила и выносливость самых крошечных муравьев. Читатель бы определенно удивился, узнай он, какие тяжести способен был бы переносить муравей, будь он величиной с морскую свинку. А ведь наши лягушки были размером с морских свинок… – Примеч. автора.

70

Выше голову (лат.).

71

Тримурти (санскр., буквально – три образа), в индуизме проявление единства сущностей трех главных богов – Брахмы, Шивы и Вишну, его иконографическое изображение – одна голова с тремя лицами.

72

Жан-Эжен Робер-Уден (1805–1871) – французский иллюзионист, прозванный отцом современной магии.

73

Белуар – парижский предприниматель, поставщик стульев для вечеринок, празднеств, собраний.

74

Бон-Нувель (фр. Bonne-Nouvelle) – буквально: добрая весть (фр.).

75

В описываемое время телеграммы и письма, посылаемые почтой в Париже, имели голубой цвет.

76

Согласно свидетельству Плутарха, римский полководец и государственный деятель Катон Старший (234–149 до н. э.), непримиримый враг Карфагена, заканчивал все свои речи в сенате (вне зависимости от их тематики) фразой: «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен».

77

Анри Фюрси (Анри Дрейфюс; 1866–1929) – французский шансонье; владел несколькими кабаре, в том числе знаменитым «Черным котом».

78

В глубинах (лат.).

79

Имеется в виду так называемый заговор в Ла-Рошели, где в 1821 году четыре сержанта 45-го линейного полка – Бори, Помье, Губен и Рау – организовали ячейку общества карбонариев, провозглашавших своей целью свержение Людовика XVIII и Бурбонов. Заговор был раскрыт, и в 1822 году по приговору суда все четверо были казнены.

80

Отсылка к повести Проспера Мериме «Коломба» (1840). Коломба делла Ребиа – дочь корсиканского дворянина, наполеоновского полковника, который после падения Наполеона вернулся на Корсику и был там убит при неясных обстоятельствах. Коломба уверена, что виновник преступления – враг ее семьи адвокат Баррачини, ставший после реставрации Бурбонов местным мэром. Вся жизнь Коломбы пропитана ненавистью к семейству Баррачини и дикой, отчаянной жаждой мести.

81

Этьен Франсуа Шуазёль (1719–1785) – выдающийся французский государственный деятель эпохи Просвещения.

82

Здесь: дальняя родственница.

83

Премьер-министр Великобритании Уильям Питт (1759–1806) и командующий войсками Габсбургов принц Фридрих Саксен-Кобург (1737–1815) – одни из главных участников европейской коалиции против революционной Франции.

84

Жё-дё-грас (фр. jeu de grâces; букв. «игра изяществ») – игра, для которой необходимы обруч и палочки, якобы развивающая изящество.

85

Старое название Индийского океана.

86

Отсюда и название: «Финетта» (Finette) – легенькая, тоненькая (фр.).

87

Понтон – старое судно, обращенное в плавучую тюрьму.

88

Играю, готов (англ.).

89

Зеленый цвет символизирует (помимо прочего) надежду.

90

Французы в то время, как правило, ограничивались двумя трапезами в день: завтраком и обедом, причем обед и завтрак подавались довольно поздно.

91

Имеются в виду «Три славных дня» Июльской революции 1830 года.

92

Луи-Адольф Тьер (1797–1877) – французский политический деятель и историк. При Июльской монархии – несколько раз премьер-министр Франции; впоследствии – первый президент Третьей республики. В момент покушения на Луи-Филиппа находился в должности министра внутренних дел. Отличался очень маленьким ростом и хрупким сложением.

93

Июльский крест (фр. Croix de Juillet) – почетный знак отличия, вручавшийся участникам французской Июльской революции 1830 года, в результате которой к власти пришел Луи-Филипп. Всего было вручено 1789 крестов.

94

Приняв титул «короля французов», Луи-Филипп продемонстрировал, что взошел на престол по народной воле, а не по праву помазанника Божьего. В народе его за это прозвали «король-гражданин».

95

Валантэн Конрар (1603–1675) – французский писатель XVII века. Считался авторитетом в области французского языка, но не опубликовал при жизни ни одного значимого труда, чем и объясняется строка Николя Буало в первом из его стихотворных «Посланий»: «Подражаю Конрару с его осторожным молчанием» (J’imite de Conrart le silence prudent), ставшая во Франции поговоркой.

96

Музей Гревен – парижский музей восковых фигур на бульваре Монмартр, открывшийся 5 июня 1882 года.

97

В «Севильском цирюльнике» Пьера Огюстена Карона Бомарше (1732–1799) влюбленный дворянин отвоевывает невесту у старика-опекуна.

98

Крокан (фр. croquant) – бедняк, босяк. Во Франции XVI–XVII веков: участник антифеодального крестьянского движения.

99

Морис Кантен де Ла Тур (1704–1788) и Жан-Батист Симеон Шарден (1699–1779) – французские художники.

100

Думерг Гастон (1863–1937) – французский государственный деятель, президент Франции с 1924 по 1931 год.

101

Имеется в виду стихотворение Альфреда де Мюссе «Ива» (1861).

102

Парижский Дом инвалидов, строительство которого было начато по приказу Людовика XIV от 24 февраля 1670 года в качестве дома призрения армейских ветеранов («инвалидов войны»), принимает инвалидов и в наши дни. Также в нем располагаются несколько музеев и некрополь военных.

103

Фрагмент из оперы Джоаккино Россини (1792–1868) «Моисей и фараон».

104

Куплет известной морской песни середины XVII века «31-го числа августа месяца», в которой прославляются победы французского корсара Робера Сюркуфа (1773–1827), а именно захват в Бенгальском заливе «Кента» судном «Конфьянс» 31 августа 1800 года.

105

Главные героини одноименных французских опер конца XIX века.

106

Черт возьми! (ит.)

107

Ей-богу, сеньор (ит.).

108

Хватит! Довольно! (ит.)

109

Луидор – двадцать франков.

110

Здесь: вычурная метафора, неожиданный художественный образ (ит.).

111

Средневековый рыцарский турнир-спектакль (особенно популярный в XV веке) по мотивам какой-либо истории, где собственно схватка составляла лишь часть представления.

112

Дворик (ит.).

113

Лоджия Ланци – аркадное сооружение на площади Синьории во Флоренции, в котором размещаются произведения скульптуры.

114

Алоэ издревле символизирует горечь, несчастье, разочарование в любви и дружбе.

115

Подробно об этом случае рассказывается в романе А. Дюма «Асканио», гл. 19.

116

Здесь: капитан полицейской стражи.

117

Жак Боном (Jacques Bonhomme, шутл., ирон. Жак-Простак) – собирательный образ французского крестьянина.

118

Женщины-революционерки из народа, вязавшие на заседаниях Конвента или Революционного трибунала во времена Французской революции XVIII века.

119

Рейнские замки, о которых Виктор Гюго упоминает в книге путевых заметок «Рейн» и сборнике поэм «Легенда веков».

120

Книга Иоиля (3: 2).

121

Имеется в виду Рип ван Винкль, персонаж одноименный новеллы (1819) Вашингтона Ирвинга, проспавший 20 лет в горах и спустившийся оттуда, когда все его знакомые умерли.

122

Весна, молодость (ит.).

Content

Морис Ренар
Повелитель света

Доктор Лерн, полубог

Посвящение

Вместо предисловия

Глава 1 Ноктюрн

Глава 2 Среди сфинксов

Глава 3 Оранжерея

Глава 4 Жара и холод

Глава 5 Сумасшедший

Глава 6 Нелли, сенбернар

Глава 7 Рассказ мадемуазель Бурдише

Глава 8 Безрассудство

Глава 9 Западня

Глава 10 Цирцейская операция

Глава 11 На пастбище

Глава 12 Лерн меняет тактику

Глава 13 Опыты? Галлюцинации?

Глава 14 Смерть и маска

Глава 15 Новый зверь

Глава 16 Волшебник умирает окончательно

Синяя угроза

Пролог

Часть первая Где?.. Как?.. Кто?.. Зачем?

Глава 1 Предыстория таинственных событий

Глава 2 Сельские проделки призраков

Глава 3 Летучие воры

Глава 4 Мирастель и его обитатели

Глава 5 Тревога

Глава 6 Первые поиски

Глава 7 Ожидание и прибытие подкрепления

Глава 8 Тибюрс

Глава 9 На вершине горы Коломбье

Глава 10 Совещание

Глава 11 Урок шерлокизма

Глава 12 Наводящие ужас

Глава 13 Сарваны в Мирастеле

Глава 14 Орел и флюгер

Глава 15 Другие противоречивые факты

Глава 16 Опять дирижабль

Глава 17 Предположение

Глава 18 Письмо, каблограмма

Глава 19 Трагедия в Грабовой аллее

Глава 20 Безумие

Глава 21 Синяя угроза

Часть вторая Где. Как. Кто. Зачем

Глава 1 Квадратное пятно

Глава 2 Квадратное пятно (Продолжение)

Глава 3 Штурмуя небо

Глава 4 Послание тибюрса

Глава 5 Дождь… Град…

Глава 6 Приманка

Глава 7 С 11 августа по 4 сентября

Глава 8 Красная тетрадь

Глава 9 Дневник Робера Коллена

Глава 10 Удивительная пятница 6 сентября

Глава 11 Продолжение дневника

Глава 12 Продолжение дневника

Глава 13 Конец дневника

Глава 14 Разбившийся корабль сарванов

Глава 15 Правда о сарванах

Глава 16 De Profundis Clamavi

Глава 17 Новое послание Тибюрса

Глава 18 Появление невидимого

Глава 19 Тибюрс признает себя побежденным

Глава 20 Исчезновение видимого

Глава 21 Триумф абсурда

Эпилог

Повелитель света

Глава 1 Трогательное и романтичное приключение

Глава 2 Ураган в сердце

Глава 3 В кругу семьи

Глава 4 Призрак замка Силаз

Глава 5 Удивительная действительность

Глава 6 Сто лет

Глава 7 «Камень, который помнит»

Глава 8 Несчастье минус пять

Глава 9 «Любовная клятва»

Глава 10 Ответная телеграмма

Глава 11 Давнее преступление

Глава 12 Сюрпризы в настоящем и в прошлом

Глава 13 Человек с тростью

Глава 14 Великий день необычайного зрелища

Глава 15 Необычные помощники

Глава 16 Приближение зловещей развязки

Глава 17 Элегия

Глава 18 Парад 14 июля 1930 года

Глава 19 Карту́

Глава 20 Весь свет

Новеллы

Оперная певица

Слава комаккьо

Господин де Трупье, дворянин-физик

Шум в горах

Примечания