Лора Себастьян

Звёздная пыль в их венах

Laura Sebastian

Stardust in Their Veins

© 2023 by Laura Sebastian. Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC.

© Ускова К., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается всем девушкам с непростой судьбой

Беатрис

Беатрис меряет шагами маленькую келью, расположенную в затерявшемся среди Ольховых гор селларианском Сестринстве. От стены до стены – всего десять шагов. Прошло пять дней с тех пор, как ее привезли сюда и заперли в этой полупустой комнате с узкой кроватью, потертым одеялом и маленьким деревянным табуретом с кувшином воды на нем. Прошло пять дней с тех пор, как она слышала в своей голове голоса сестер так ясно, словно они стояли в комнате рядом с ней. Пять дней с тех пор, как она услышала о смерти Софронии.

Нет, она не может знать наверняка. Беатрис находила дюжины оправданий случившемуся, дюжины причин, чтобы поверить, что ее сестра все еще где-то там, жива и невредима. Всякий раз, когда Беатрис закрывала глаза, она видела Софронию. Слышала в тишине комнаты ее звонкий смех. Всякий раз, когда ей удавалось несколько часов поспать, ее начинали преследовать кошмары – в них она слышала слова, которые последними слетели с уст ее сестры:

Они приветствуют мою казнь… Все намного сложнее, чем мы предполагали. Я до сих пор не все понимаю, но, пожалуйста, будьте осторожны. Я так сильно люблю вас обеих. Я люблю вас до самых звезд. И я…

И больше ничего.

Беатрис не понимает, что за волшебство помогло им услышать друг друга, но все это случилось благодаря Дафне, которая однажды уже провернула подобное, чтобы поговорить с Беатрис один на один. Тогда их разговор тоже оказался прерван, но в тот раз все было по-другому. Словно после того, как Софрония замолчала, Беатрис еще несколько секунд могла ощущать присутствие Дафны. Ее ошеломленное молчание эхом отдавалось в голове девушки, а затем и их связь прервалась.

Но Софрония не могла быть мертва. Эта мысль непостижима. Они пришли в этот мир вместе – Беатрис, Дафна и Софрония – и просто не могли покинуть его по отдельности.

Однако, сколько бы раз Беатрис этим ни утешалась, в глубине души она сама себе не верит. Ведь тогда ей показалось, словно у нее из груди вырвали сердце. Она почувствовала, что потеряла что-то жизненно важное.

По келье разносится эхо от скрежета открываемого замка, и она поворачивается к двери, решив, что кто-то из сестер снова принес ей еду. Однако гостья прибыла с пустыми руками.

– Мать Эллария, – говорит Беатрис. В последние дни она так мало разговаривала, что начала хрипеть.

Мать Эллария – это сестра, которая встретила Беатрис по прибытии и отвела ее в келью. В тот день она дала ей сменную одежду – точно такую же, как у самой женщины. Из всей этой одежды Беатрис надела только серое шерстяное платье. Ее платок все еще лежал на кровати.

В Бессемии для сестер было большой честью надеть свои платки. Для этого организовывались церемонии – Беатрис и сама присутствовала на нескольких. Это было празднество в честь женщины, сделавшей серьезный выбор и решившей посвятить свою жизнь звездам.

Но Беатрис ничего не выбирала, поэтому оставила своей платок на кровати.

Мать Эллария, очевидно, замечает это, потому что переводит взгляд со спутавшихся рыжевато-каштановых волос Беатрис прямо на него. Нахмурившись, она вновь смотрит на Беатрис.

– У тебя посетитель, – говорит она, не скрывая неодобрения.

– Кто? – спрашивает Беатрис.

Но мать Эллария, так и не ответив, разворачивается и молча выходит из комнаты. У Беатрис не остается другого выбора, кроме как следовать за ней по темному коридору, давая волю своему воображению.

На мгновение Беатрис в голову приходит мысль, что это Софрония. Что ее сестра приехала из Темарина и сейчас предстанет перед ней живой и здоровой. Но гораздо вероятнее, что это вновь пришла позлорадствовать ее бывшая подруга Жизелла. Или брат-близнец Жизеллы, Нико, пришел проверить, не передумала ли Беатрис насчет его предложения после того, как провела несколько дней в Сестринстве.

Если это так, то он уйдет разочарованным. Хоть Беатрис и ненавистно это место, она скорее останется здесь, чем вернется во дворец Селларии, пока Паскаль доживает остаток своей жизни в Братстве на другом берегу реки Азина.

Ее сердце сжимается при мысли о Паскале, лишенном наследства и заключенном в тюрьму лишь из-за того, что она убедила его доверять не тем людям.

Это не последняя наша с ними встреча, – сказал Паскаль после того, как им вынесли приговор за государственную измену. – И достаточно скоро они пожалеют, что не убили нас, когда у них был шанс.

Она позволяет этим словам эхом отдаваться в ее голове, пока следует за матерью Элларией по тускло освещенному коридору, прокручивая в голове все способы, которыми она могла бы одолеть хрупкую пожилую женщину и сбежать… но куда сбежать? Ольховые горы коварны даже по отношению к тем, кто к ним готов. Если Беатрис решит бежать одна, одетая лишь в платье и хлопчатобумажные тапочки, у нее нет ни единого шанса пережить эту ночь.

Ее мать всегда призывала девушку к терпению, и хотя выдержка никогда не была сильной стороной Беатрис, она понимала, что сейчас это необходимо. Поэтому, держа руки по швам, она продолжает идти за матерью Элларией. Та поворачивает за угол, затем еще раз и наконец останавливается у высокой деревянной двери и устремляет на Беатрис такой пронзительный взгляд, словно почуяла запах чего-то гнилого. Беатрис знает, что женщина ее недолюбливает, но все же ей показалось, что на этот раз дело было в чем-то еще.

– Из-за… статуса твоего гостя я разрешила использовать для вашей встречи мой кабинет, но я вернусь через десять минут и ни секундой больше.

Беатрис кивает, еще более уверившись в том, что за дверью ее ждут Жизелла или Николо. Николо, в конце концов, теперь король Селларии, и статус Жизеллы, как его сестры, тоже повысился. Хотя это не мешает матери Элларии испытывать к ним столь же сильное неодобрение, какое она испытывает по отношению к Беатрис.

Игнорируя эти мысли, Беатрис берет себя в руки и, толкнув дверь, заходит внутрь. Но почти сразу замирает как вкопанная и начинает моргать, будто стоящая перед ней фигура может вот-вот исчезнуть.

Но сколько бы раз она ни моргнула, Найджелус остается на месте. Эмпирей ее матери устроился в кресле Элларии, как у себя дома, и пока Беатрис заходила в кабинет, наблюдал за девушкой поверх сложенных домиком пальцев. В ее собственной келье окон нет, и вскоре после прибытия Беатрис потеряла счет времени. Но теперь она смогла видеть, что на улице ночь – полная луна светит в окно позади Найджелуса, а звезды горят ярче обычного.

За эти пять дней она видит их впервые и наконец может почувствовать на своей коже легкий танец света. От этого у Беатрис начинает кружиться голова, и она сжимает руки в кулаки. Она понимает, что в ней просыпается магия, но все еще не может до конца в это поверить, хотя уже дважды ненароком использовала свою силу и снимала с неба звезды.

Найджелус замечает, как побелели костяшки ее рук, но ничего не говорит. Дверь за Беатрис закрывается, оставляя их наедине. Какое-то мгновение они просто смотрят друг на друга и молчат.

– Софрония мертва, так ведь? – спрашивает Беатрис, первой нарушив молчание.

Найджелус отвечает не сразу, но спустя, казалось бы, целую вечность он кивает:

– Королева Софрония была казнена пять дней назад, – говорит он ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций. – Вместе с большей частью темаринской знати. Армия твоей матери уже ждала на границе, и когда в Темарине воцарился хаос, они захватили столицу. У страны даже не было правителя, который мог бы сдаться, так что императрица просто объявила эту землю своей.

Беатрис опускается в кресло напротив письменного стола. В этот момент жизнь словно покидает ее. Софрония мертва. Она должна была быть готова, должна была ожидать этого. Разве их мать не говорила им, что никогда нельзя задавать вопрос, на который заранее не знаешь ответа? Но то, что ее самый большой страх подтвердился, опустошает. Беатрис – пустая оболочка прежней себя.

– Софи мертва, – снова повторяет она, забыв обо всем остальном. Забыв о матери, ее армии, о новой короне, которую она добавила в свою коллекцию.

– То, что вы с Дафной еще живы, – чистая случайность, – говорит Найджелус, вырывая ее из раздумий.

Она смотрит на него снизу вверх, гадая, сможет ли он защититься, если она бросится через стол и ударит его. Однако прежде, чем она успевает это сделать, он продолжает:

– Это не совпадение, Беатрис, – говорит он. – Восстания, заговоры, мертвые короли. Хаос.

– Конечно нет, – говорит Беатрис, вздергивая подбородок. – Мать вырастила нас, чтобы сеять хаос, строить заговоры, разжигать огонь восстания.

– Она вырастила вас, чтобы погубить, – поправляет Найджелус.

У Беатрис перехватывает дыхание, но через мгновение она кивает:

– Да, похоже, что так, – говорит она, потому что его слова и правда имеют смысл. – Она, должно быть, ужасно разочарована тем, что ее план сработал только в одном случае из трех.

– Твоя мать ведет долгую игру, – говорит Найджелус, качая головой. – Она ждала семнадцать лет. Она может подождать еще немного.

Беатрис сглатывает.

– Зачем ты мне это рассказываешь? Чтобы подразнить меня? Я заперта в этом ужасном месте. Разве этого недостаточно?

Найджелус тщательно обдумывает свои следующие слова.

– Ты знаешь, как я сумел прожить так долго, Беатрис? – спрашивает он, но не дает ей времени на ответ: – Я не недооцениваю людей. Никогда. И ты не будешь исключением.

Беатрис смеется.

– Может, я и не умерла, но могу тебя заверить, что моя мать взяла верх. Я повержена.

Даже произнося эти слова вслух, Беатрис в них не верит. Она пообещала Паскалю, что они найдут выход из этого положения, и она знала, что так оно и будет. Но гораздо лучше, чтобы Найджелус и, следовательно, императрица считали ее безнадежно сломленной.

Найджелус улыбается и качает головой:

– Ты не повержена, Беатрис. Я думаю, мы оба это знаем. Ты ждешь подходящего момента, чтобы нанести удар.

Беатрис поджимает губы, но ничего не отрицает.

Он продолжает:

– Я бы хотел тебе помочь.

Беатрис на мгновение задумывается над его словами. Она не доверяет ему, и он никогда ей не нравился. Какая-то ее часть в его присутствии все еще ощущает себя ребенком, маленьким и испуганным. Но она заперта в глубокой яме, а он предлагает ей веревку. И она ничего не потеряет, ухватившись за нее.

– Почему? – спрашивает она его.

Найджелус перегибается через стол, опираясь на локти.

– Знаешь, у нас одинаковые глаза, – говорит он. – Уверен, ты знаешь, что в Бессемии ходят слухи, будто бы на самом деле мать родила вас с сестрами от меня.

Если такие слухи и были, то они никогда не доходили до ушей Беатрис. Но он прав – его глаза были такими же, как у нее, Дафны и Софронии: чистое, дистиллированное серебро. Глаза детей, которых коснулись звезды. Детей, которые появились на свет, потому что их родители загадали желание с помощью звездной пыли. Или, куда реже, потому что ради их рождения эмпирей загадал желание, сняв с неба звезду. Когда Беатрис отправили в Селларию, мать дала ей капли, скрывающие цвет ее глаз. Глаз, из-за которых ее сразу бы нарекли еретичкой в стране, где звездная магия считается богохульством. Когда ее отправили в Сестринство, ей не разрешили взять с собой вообще никаких вещей, даже те капли, поэтому ее глаза вернулись к своему естественному серебристому цвету. Но очевидно, что после того, как она использовала магию, чтобы вызволить человека из тюрьмы, серебристые глаза – наименьшая из ее проблем.

Словно прочитав ее мысли, Найджелус кивает.

– Нас коснулись звезды, тебя и меня. В какой-то мере мы оба созданы звездами. Твоя мать загадала желание, чтобы ты и твои сестры родились, и я снял с неба звезды, чтобы ее желание сбылось. Я полагаю, что и моя мать использовала звездную пыль, чтобы я появился на свет, но она умерла прежде, чем я смог ее об этом спросить.

Твоя мать загадала желание, чтобы ты и твои сестры родились. Конечно, Беатрис слышала об этом. Люди часто исполняли свои желания с помощью звездной пыли. Но желания, которые эмпиреи загадывали на звездах, снимая их с неба, создавали магию столь сильную, что могли случаться чудеса. Чудеса, подобные тому, что ее мать забеременела тройней, хотя ее отец, как известно, в свои восемьдесят лет никогда прежде не имел детей, даже незаконных, даже с помощью немалого количества звездной пыли. Но даже несмотря на то, что эмпиреи, люди, которые могут загадать желание на звезду в небе, встречаются редко – и звезды сами по себе являются ограниченным ресурсом, – Беатрис не удивилась, узнав, что ее мать перешла эту черту. Во всяком случае, на фоне всего остального, что она совершила, это – сущий пустяк.

– И, – продолжает Найджелус, пристально наблюдая за ней, – коснувшись кого-то, звезды могут наделить его даром.

Беатрис заставляет себя сохранить бесстрастное лицо, но в голове у нее роятся мысли. Уже дважды она загадывала желание у звезды, и оба раза желания сбылись, оставив в напоминание о себе звездную пыль. Лишь один из десяти тысяч человек может с помощью магии снимать с неба звезды, и Беатрис никогда не думала, что станет одной из них. А теперь она была в этом уверена. Но они находились в Селларии, где магия считалась преступлением, наказуемым смертью, и Найджелус сам признался, что мать хочет ее смерти. Она не собирается помогать ему себя потопить.

– Если бы каждый ребенок с серебряными глазами был эмпиреем, мир стал бы безумным местом, – говорит она через мгновение.

– Не каждый ребенок с серебряными глазами, – говорит он, качая головой. – Не каждый ребенок, которого коснулись звезды, – у большинства талант дремлет, как у твоих сестер, и никогда не пробуждается. Но у тебя все иначе.

Когда выражение лица Беатрис не меняется, он приподнимает брови.

– Ты знаешь, – спрашивает он, откидываясь на спинку стула и оценивающе глядя на нее. – Сколько раз ты это сделала?

– Дважды, – призналась она. – Оба раза случайно.

– Так всегда поначалу, – говорит он. – Магия накатывает волнами, и зачастую это связано с сильными эмоциями.

Беатрис вспоминает, как впервые обратилась к звездам. В тот миг тоска по дому одолевала ее так сильно, что казалась ей невыносимой. И во второй раз, в миг, когда больше всего на свете она желала, чтобы Николо поцеловал ее. Как бы ни было больно это признавать сейчас, в свете его предательства, она понимает, что тогда ее тоже переполняли эмоции. Какой же она была дурой.

– Не имеет значения, какими талантами я обладаю или не обладаю, – говорит она, поднимаясь на ноги. – Они подозревают о моих способностях и поэтому ночи напролет держат меня в комнате без окон. Если только у тебя нет способа вытащить меня из этого места…

– Способ есть, – перебивает он, наклоняя голову в ее сторону. – Если ты согласишься на мое предложение, завтра же вечером мы покинем это место. Ты можешь вернуться в Бессемию всего через пару дней.

Беатрис наклоняет голову и в течение пары мгновений задумчиво смотрит на него, взвешивая это предложение. Не то чтобы оно было недостаточно хорошим, но она подозревает, что может получить больше.

– Нет.

Найджелус фыркает.

– Ты даже не знаешь, чего я хочу, – говорит он.

– Это не имеет значения. Я не хочу сбегать отсюда одна. Если ты хочешь вытащить меня, то тебе нужно вытащить и Паскаля.

Беатрис не знает, видела ли она когда-нибудь Найджелуса удивленным, но ее слова определенно его ошарашили.

– Селларианского принца? – спрашивает он, нахмурившись.

– Моего мужа, – говорит она, потому что, хотя брак так и не был скреплен – и никогда не будет, – они дали друг другу клятвы, как на свадьбе, так и после нее. И эти клятвы Беатрис намерена сдержать.

– Его удерживают в Братстве на другом берегу реки Азина, так же как меня удерживают здесь. По тем же самым сфабрикованным обвинениям в государственной измене.

Найджелус бросает на нее понимающий взгляд.

– Насколько я слышал, обвинения были обоснованными.

Беатрис сжимает челюсти, но ничего не отрицает. Они замышляли свергнуть безумного отца Паскаля, это было правдой. Обвинение в измене можно было счесть весьма скромным, ведь, помимо прочего, они принимали участие в побеге из тюрьмы другого предателя короны, а Беатрис к тому же была виновна в нарушении религиозных законов Селларии, потому что использовала магию.

– Это неважно. Если ты сможешь вытащить нас обоих, то, может быть, мы сможем обсудить твои условия.

Мгновение Найджелус молчит, а затем кивает.

– Хорошо. Я доставлю тебя и твоего принца в безопасное место, далеко от Селларии.

Она смотрит на Найджелуса, пытаясь разгадать ход его мыслей, но это кажется невозможным. Найджелуса не раскусить, и она была бы дурой, если бы не понимала, что он уже на два шага впереди нее в игре, правил которой она даже не знает. Он с ней не заодно, они преследуют разные цели.

Она не должна ему доверять. Но выбора нет.

– По рукам.

Дафна

Завтра Дафна выходит замуж, и есть примерно тысяча вещей, о которых ей нужно позаботиться. Свадьба и так уже была отложена, чтобы дать ей возможность поправиться после того, как в нее стреляли в лесу недалеко от дворца. Но теперь ее рана прошла – с небольшой помощью эмпирея, Аурелии, и звездной магии. Теперь всем не терпится увидеть, как они с Байром поженятся. И, пожалуй, больше всего не терпится самой Дафне.

Она написала своей матери сразу же, как только вернулась во дворец, рассказав ей об откровениях Байра и Аурелии, но все же умолчала о моментах, которые она, Беатрис и Софрония провели в мыслях друг друга. Как и о мучительном подозрении, что Софрония мертва. Она словно почувствовала это на себе. Она понимает, что это глупо, но ей кажется, что пока она не облекает мысли в слова, они не становятся реальными.

Сейчас нужно доработать схему рассадки гостей и провести последнюю примерку платья. К тому же во дворце полно гостей со всего Фрива, с которыми Дафне нужно пообщаться. У нее совсем нет времени думать о своей, возможно, умершей сестре.

О, Софрония постоянно проникает в ее мысли. То цветочница предложит добавить в ее букет маргаритки – любимые цветы Софронии; то один из горных лордов расскажет ей такую историю о привидениях, которая наверняка бы привела Софронию в ужас; то горничная достанет для Дафны из ее шкатулки изящное опаловое ожерелье, которое подарила Софрония на их пятнадцатилетие. По меньшей мере дюжину раз в день Дафна ловит себя на том, что мысленно составляет письмо своей сестре, но каждый раз кровь леденит воспоминание об их последнем разговоре.

Она не может знать наверняка, что Софрония мертва. Вот что сказал ей Байр, когда связь с ее сестрами оборвалась и она снова оказалась в доме Аурелии вместе с ним. Он так старался успокоить ее, что она притворилась, будто ему удалось. Но когда она встретилась взглядом с Аурелией, стало очевидно, что женщина все прекрасно поняла.

Пролилась кровь звезд и величия. Софрония, которую коснулись звезды и в жилах которой текла кровь императоров, была мертва, как и было предсказано.

Но Дафна не может думать об этом сейчас. Как и о том факте, что на нее трижды совершалось покушение. Она не может думать о Байре, у которого полно собственных секретов и который теперь знает несколько ее тайн, но все равно остается с ней. Она не может думать о Беатрис, по уши увязшей в собственных проблемах в Селларии. Стоит ей подумать о чем-либо из этого, и она рискует разрыдаться, поэтому вместо этого она должна сосредоточиться на том, что ей подконтрольно, – на завтрашнем дне. Дне, когда она наконец достигнет того, ради чего ее растили, и выйдет замуж за наследного принца Фрива.

– Я никогда не видела невесту такой взволнованной, – говорит ей Клиона.

Девушка практически вынудила Дафну пойти на прогулку по заснеженным садам Элдевальского дворца – Дафна предпочла бы остаться внутри, обдумывая каждую деталь завтрашнего дня и с тревогой ожидая каких-либо известий из Темарина, Селларии или Бессемии. Это странно – знать, что ее сестра мертва, но все еще не иметь возможности ее оплакать.

– Нет? – спрашивает Дафна, глядя на девушку и приподняв брови. – Мне кажется, я еще не встречала невест, которые бы не были взволнованы.

Она не может удержаться, чтобы не оглянуться через плечо туда, где стоят шесть стражников, следящих за каждым ее движением. В прошлый раз их было двое, а до этого они и вовсе гуляли без сопровождения. Но поскольку свадьба уже на носу и кто-то так решительно настроен убить Дафну, король Варфоломей приказал усилить ее охрану.

Дафна знает, что она должна быть благодарна за это, но постоянное присутствие стражников ее раздражает. Кроме того, у Клионы есть не менее весомая причина желать ей смерти, чем у кого-либо другого, и, конечно, она могла бы вонзить кинжал меж ребер Дафны прежде, чем кто-то из шести стражников успеет сделать даже шаг. И это при условии, что они вообще потрудятся ее спасти, потому что Дафна готова была поспорить – по крайней мере половина из них работает на отца Клионы, лорда Панлингтона, лидера повстанцев.

Эта мысль должна была бы встревожить Дафну, но ей все равно. В конце концов, враги повсюду, и есть некоторое утешение в том, что она знает о том, кто такая Клиона: дочь лидера восстания, такая же смертоносная и хитрая девушка, как и сама Дафна.

Может быть, именно поэтому она ей так нравится.

Кроме того, Дафна знает, что повстанцы не хотят ее смерти – по крайней мере, пока. Ведь на их стороне сам Байр, так что они думают, будто Дафна тоже с ними заодно.

– Возможно, невестам и положено волноваться, – признает Клиона. – Но ты словно заболела – бледная, как привидение.

– Это все фривийская погода, – говорит Дафна, поднимая взгляд к серому небу. Теперь, когда зима полностью вошла в свои права, в нем нет и намека на синеву. – Прошло так много времени с тех пор, как я чувствовала солнечный свет на своей коже, что я забыла, каково это.

Клиона смеется, и ее голос остается легким и беззаботным, даже когда она понижает его, сжимая руку Дафны.

– Ну, я уверена, скоро ты вернешься в Бессемию.

Дафна бросает на нее косой взгляд – Клиона не может не понимать, что такое не следует говорить в присутствии стражников. На самом деле Клиона и правда не может этого не понимать. И это подтверждает подозрения Дафны о том, что по крайней мере большинство из них находится на стороне повстанцев.

– В таком случае, – говорит Дафна, подражая интонации и громкости голоса Клионы, – свадьба рискует завтра не состояться.

Клиона улыбается.

– О, чем меньше ты будешь знать, тем лучше, принцесса, – говорит она. – Постарайся все же немного больше походить на краснеющую невесту, ладно? Это не должно составить тебе большого труда, учитывая, насколько близкими стали отношения между тобой и Байром.

При этих словах Дафна и правда почувствовала, как к ее щекам прилила кровь, но сказала себе, что дело в порыве фривийского зимнего ветра и что это никак не связано с воспоминанием о том, как губы Байра коснулись ее губ, или с тем, как он произнес ее имя – с благоговением и крошечным намеком на страх.

На самом деле за последние несколько дней у них не было времени поговорить ни о поцелуе, ни о чем-либо другом. Обычно их окружают стражники, а это не тот разговор, который кто-то из них хочет заводить в присутствии слушателей.

Она удивилась, что Клиона сумела уловить изменение в их отношениях и с растущим ужасом задалась вопросом, не обсуждали ли они это с Байром. В конце концов, Байр работал с повстанцами, и, наверное, они с Клионой нередко обсуждали Дафну. Хорошо еще, если этот поцелуй – худшее из того, о чем они говорили.

– О, не нужно так сердито смотреть, – говорит Клиона, закатывая глаза. – Попробуй немного улыбнуться. Я обещаю, что это тебя не прикончит.

При этих словах Дафна кривит губы в насмешливой ухмылке:

– Сомнительный выбор слов, Клиона. Учитывая все обстоятельства.

Клиона пожимает плечами:

– О, после того, что я видела в лесу, я могу только пожалеть того, кто попытается тебя убить. Похоже, это опасное занятие.

– Прости, напомни-ка мне, кто из нас перерезал горло тому мужчине? – спрашивает Дафна.

– Я лишь хочу сказать, что недооценила тебя, Дафна, – говорит Клиона. – Я не думала, что ты продержишься во Фриве и недели, но вот ты здесь, жива-здорова.

Это похоже на комплимент, и от этого Дафне становится не по себе.

– Ну, как ты и сказала, я довольно скоро уеду.

– Да, – соглашается Клиона. – И, кажется, я буду по тебе скучать.

Девушка произносит эти слова легко, но быстрый взгляд подтверждает, что она говорит серьезно. В груди у Дафны что-то сжимается, и она понимает, что тоже будет скучать по Клионе. У нее никогда раньше не было настоящих друзей, только сестры.

Прежде чем Дафна успевает ответить, начальник ее стражи что-то выкрикивает, и остальные мужчины вытаскивают оружие. Их внимание сосредотачивается на приближающейся фигуре в капюшоне. Дафна едва может разглядеть человека между телами окружившей ее охраны, но все равно понимает, кто это.

– Это всего лишь принц, – говорит она как раз в тот момент, когда Байр откидывает капюшон, открывая длинные темно-каштановые волосы и столь необычные, резкие черты лица. Стражники расступаются, и Байр делает шаг к Дафне. Все еще не сводя с нее глаз, он быстро кивает Клионе в знак приветствия.

– Дафна, – говорит он, и что-то в его голосе сразу же выбивает землю у нее из-под ног. – Пришло письмо.

Сердце Дафны уходит в пятки.

– Из Темарина? – спрашивает она. – О Софронии?

Ей кажется, что она не сможет его прочитать. Не сможет посмотреть на написанные в нем слова. Какая-то часть ее уже знает, что сестра мертва, но увидеть, как кто-то с небрежным сочувствием нацарапал эти слова на бумаге? Это выше ее сил.

Байр качает головой, но складка на его лбу не разглаживается.

– От твоей матери, – говорит он.

Это должно бы ее успокоить, но по интонации его голоса она понимает, что юноша уже прочел письмо. И там нет ничего хорошего.

– Где оно? – слышит она свой вопрос.

– В твоей спальне, – говорит он ей, оглядываясь на стражников. – Я решил, ты захочешь прочесть его в одиночестве.

Моя дорогая Дафна,

С тяжелым сердцем я должна сообщить тебе, что наша дорогая Софрония была казнена повстанцами в Темарине. Не бойся – эта ужасающая несправедливость была отмщена, я уже захватила темаринский трон и лично наблюдала, как каждый человек, причастный к этому отвратительному деянию, был казнен. Я знаю, что это принесет тебе мало утешения, но мне сказали, что она умерла быстро и не мучилась.

Как для матери, для меня нет большей печали, чем похоронить собственного ребенка, хотя я понимаю, что ты сейчас чувствуешь почти то же самое. Я знаю, что в утешение буду еще больше полагаться на тебя и Беатрис.

Мне сказали, что королю Леопольду удалось бежать из дворца до того, как мятежники смогли казнить его вместе с Софронией, но с тех пор о нем не было никаких новостей. Если до тебя дойдет известие о нем, пожалуйста, дай мне знать. Я уверена, что он захочет вернуть свой трон.

Твоя преданная мать,

Императрица Маргаро

Дафна перечитывает письмо три раза, все время держа в уме, что Байр и Клиона наблюдают за ней. В первый раз она просто смотрит на текст письма – Софрония мертва, казнена повстанцами, Темарин под властью Бессемии, и повстанцы, которые убили ее, мертвы. Во второй раз она начинает искать признаки того, что письмо зашифровано, но так ни одного и не находит. При третьем прочтении она сосредотачивается на истинном смысле слов своей матери.

Я уже захватила темаринский трон.

Что ж, в этом и заключался ее план, не так ли? Нельзя не признать, что все получилось куда быстрее, чем Дафна считала возможным. Софрония должна была быть там, чтобы приветствовать армию своей матери. От этой мысли у Дафны сводит живот, но она отбрасывает эту мысль в сторону, чтобы сосредоточиться на письме.

Я знаю, что в утешение буду еще больше полагаться на тебя и Беатрис.

В этом Дафна уверена, хотя и сомневается, что утешение – подходящее слово. Нет, без Софронии Дафне и Беатрис придется работать гораздо усерднее, чтобы помочь планам императрицы воплотиться в жизнь. Дафна вспоминает о Беатрис, оказавшейся под арестом во дворце Валлона. Судя по тому, что она слышала, во многом это случилось по вине самой Беатрис. Она, как и Софрония, пошла против воли их матери. Если ее мать не знала об этом тогда, когда писала это письмо, то к этому моменту ей уже определенно все известно, а это значит, что на плечах Дафны лежит еще большая ответственность. Она обращает свое внимание на ту часть, где говорится о короле Леопольде.

Мне сказали, что королю Леопольду удалось бежать из дворца до того, как мятежники смогли казнить его вместе с Софронией, но с тех пор о нем не было никаких новостей.

Итак, Леопольд сбежал. Дафна ненавидит его за это. Как он мог выжить, если ее сестра умерла? Девушка вспоминает, что Софрония упомянула его в своем последнем разговоре, сказав, что придут ее друзья – Леопольд и Виоли. Но, конечно, учитывая кровные узы, связывающие Леопольда с селларианской королевской семьей, они скорее пойдут к Беатрис, чем к ней. Возможно, ей следует написать об этом своей матери, но она не знает, как сделать это так, чтобы не раскрыть самых последних слов Софронии и того факта, что она вообще смогла их услышать. От перспективы разделить этот момент с кем-то еще Дафне становится не по себе.

Однако в одном Дафна уверена: что бы ни говорила ее мать, она не намерена возвращать Леопольду его трон. Дафна заметила, что в письме нет упоминания о братьях Леопольда, хотя она помнит, что у него их двое. Если он погибнет, трон по праву должен перейти к одному из них, а Дафна знает, что ее мать этого не допустит.

Девушка поднимает глаза от письма и переводит взгляд с Байра на Клиону.

– Моя сестра мертва, – говорит она.

Она произносит эти слова вслух уже не впервые. То же самое она сказала Байру и Аурелии, как только очнулась после разговора с Софронией и Беатрис, и тогда от слез у нее сдавило горло. На этот раз она произносит их спокойно, хотя все еще чувствует, как они ее душат.

Байр не удивлен, но Клиона – да. Нахмурив брови, она делает шаг к Дафне, как будто собирается ее обнять. Дафна поднимает руку, и девушка резко останавливается. Дафна не хочет, чтобы к ней сейчас прикасались, чтобы ее утешали. Если кто-нибудь это сделает, она не сможет больше сдерживать свои слезы, а этого допускать нельзя. Вместо этого она выпрямляется и комкает письмо в руке.

– Была казнена повстанцами, – добавляет она. Должно быть, ее слова прозвучали резко, потому что Клиона отступает на шаг назад.

Это была деталь, о которой Дафна до этого не знала и которая ранит ее еще сильнее. Потому что здесь и сейчас она сама вступила в сговор с мятежниками. Она понимает, что в этом нет логики и что Клиона, Байр и другие фривийские повстанцы не имеют никакого отношения к смерти Софронии, но единственное, в чем она сейчас может найти хоть каплю утешения, – это разгорающаяся ярость.

– Темаринские повстанцы, – уточняет Байр, как всегда призывающий к логике. Но Дафне это не нужно.

– Софрония была легковерной натурой, – говорит она, расправляя плечи. – Она доверяла тем, кому не должна была доверять.

Дафна не знает, сколько в этих словах правды, но стоило произнести их вслух, как она сама начинает в них верить. В этом есть смысл. Это нечто почти осязаемое, то, за что она может ухватиться. Софрония доверилась не тем людям. Теперь эти люди тоже мертвы. Ее мать была права, и это осознание приносит ей утешение, пусть и совсем небольшое.

– Дафна, – говорит Байр настороженно.

– Я сожалею о твоей потере, – говорит Клиона. – Но эти темаринские радикалы – просто опрометчивые идиоты. У них не было никакого плана, они лишь хотели казнить тех, кто был так или иначе связан с королевской властью. Ты же знаешь, это совсем другой случай, – добавляет она, склонив голову набок. – Кроме того, уже поздновато поворачивать назад.

Минутная нежность прошла, и голос Клионы возвращается к своей обычной резкости. Дафна благодарна ей за это.

– Пора оставить эту тему, – говорит Дафна. – Но ты все же должна понимать, что я – не моя сестра.

Дафна чувствует, как у нее начинают дрожать руки, как сжимается горло. Она в шаге от того, чтобы разрыдаться, но она не собирается делать это у них на глазах. Она не переживет такого унижения.

Спустя мгновение Клиона коротко кивает.

– Тебе нужно время, чтобы оплакать сестру, – говорит она. – Мы с Байром передадим королю новости и извинимся за твое отсутствие на ужине.

Дафна кивает, но не решается заговорить. Она не уверена, что может произнести хоть слово. Клиона выскальзывает из комнаты, но Байр не двигается и не сводит глаз с Дафны.

– Я в порядке, – выпаливает она. – Это не было неожиданностью, так ведь? Я знала, что она… я знала, что она ушла.

Байр качает головой.

– Я знал, что Киллиан умирает, – говорит он, и Дафна вспомнила, что они впервые встретились всего через несколько дней после того, как он потерял своего собственного брата. – Я знал об этом задолго до его смерти. Но когда он и правда ушел, от этого знания мне не было ни капли легче.

Дафна сжимает губы в тонкую линию. Часть ее хочет сократить расстояние между ними и броситься в его объятия. Сделай она это, он бы обнял ее и утешил. Но поступить так – значит проявить слабость, а Дафне невыносима сама мысль об этом.

– Спасибо, – говорит она вместо этого. – Я не думаю, что твой отец захочет снова отложить свадьбу, учитывая, что здесь уже собрались все горные лорды. Пожалуйста, заверь его, что к завтрашнему дню я буду в порядке.

Мгновение Байр выглядит так, словно хочет что-то сказать, но в конце концов передумывает. Он еще раз кивает и выскальзывает через ту же дверь, через которую вышла Клиона, и плотно закрывает ее за собой.

Но даже когда он уходит и Дафна остается совсем одна, она не может заплакать. Вместо этого она лежит в постели и смотрит в потолок, слушая, как последние слова Софронии снова и снова эхом отдаются в ее голове.

Я люблю вас до самых звезд.

Виоли

За время пребывания в темаринском дворце, пусть и на должности служанки, Виоли успела привыкнуть к комфорту. Ее кровать всегда была мягкой и достаточно большой, чтобы она могла с легкостью растянуться на ней в полный рост. Ее одежда всегда была свежевыстиранной, и ванну она принимала через день. После пяти дней, проведенных в Амивельском лесу, она поняла, что больше никогда не будет воспринимать ту крохотную роскошь как должное.

Но она, по крайней мере, справляется с положением лучше, чем король Леопольд. Виоли почти уверена, что он никогда в жизни не испытывал даже легкого неудобства.

Что ж, это несправедливое суждение, отвечает она мысленно сама себе. Вряд ли ему было комфортно, когда Ансель держал его в плену, когда дворец захватили. Когда он только появился – возник из неоткуда – в пещере в гуще Амивельского леса, где Виоли и Софрония договорились встретиться, его натертые веревкой запястья кровоточили. Виоли пришлось оторвать от своего платья полоску ткани и намочить ее чистой водой из реки Мерин, которая протекала неподалеку. Пока он рассказывал ей, что произошло, девушка накладывала повязки.

Софрония солгала ей – солгала им обоим. Она изначально не собиралась спасать себя, только Леопольда. Виоли даже не могла заставить себя по-настоящему разозлиться из-за этого – в конце концов, она сама лгала Софронии чаще, чем говорила правду. Виоли лишь хотела, чтобы Софи хоть раз в жизни побыла эгоисткой, но это было бы сродни желанию, чтобы звезды перестали светить.

И вот Виоли наблюдает, как Леопольд спит неподалеку от нее, расположившись на тюке сена. Они в маленьком пустом сарае рядом с домом, который показался им заброшенным. Наверное, когда-то это была ферма, но теперь здесь нет никаких признаков жизни – ни животного, ни человека.

Но, по крайней мере, сарай неплохо сохранился, и несколько оставшихся внутри тюков сена послужили самой удобной постелью, какая была у них за последние несколько дней.

Смотря на спокойное лицо Леопольда, Виоли думает о том, как сильно Софрония была очарована этим юношей. Сейчас его взъерошенные бронзовые волосы грязнее, чем когда-либо прежде, а под глазами появились темные круги. Он спит, слегка приоткрыв рот. Софрония была так влюблена, что отдала за него свою жизнь.

Винить его в этом было бы несправедливо, но Виоли ничего не может с собой поделать. И теперь этот бесполезный мальчишка стал ее собственным бременем. Король, за голову которого назначена немаленькая награда и о чьей смерти мечтает множество людей.

Уже не в первый раз Виоли думает о том, чтобы оставить его и продолжить путь в одиночку. Она может улизнуть до того, как он проснется, и Леопольд никогда не сможет ее найти. Если вообще потрудится поискать. Тогда у нее не осталось бы вообще никаких обязательств и она могла бы вернуться к своей матери.

Обещай мне, что бы ни случилось, ты позаботишься о Леопольде.

Голос Софронии возвращается к ней, напоминая о данном обещании. Виоли никогда не думала, что ей и правда нужно будет исполнять обещанное. Но все же она дала слово.

Леопольд медленно открывает глаза и хмурит лоб. Так происходит каждое утро, когда он осматривает окружающую обстановку. Его взгляд останавливается на Виоли, и она снова наблюдает, как к нему возвращаются воспоминания о последних шести днях. Она видит, как округляются его глаза, напрягается челюсть. Как разрывается его сердце. Так происходит каждое утро, когда он вспоминает, что Софрония мертва.

Но Виоли не нужно напоминать себе об этом. В своих кошмарах она видит, как это происходит снова и снова. Наблюдает, как Софронию, грязную и бледную после стольких проведенных в заключении дней, ведут по ступенькам на эшафот. Наблюдает, как палач кладет ее голову на деревянную колодку, мокрую от крови всех тех, кто оказался на этом месте до нее. Наблюдает, как серебряное лезвие гильотины опускается и отделяет голову Софронии от ее тела, а толпа вокруг Виоли и Леопольда заходится в ликовании.

Софрония даже не закричала. Она не заплакала и не стала умолять сохранить ей жизнь. В тот момент она, казалось, была за много миль отсюда, и это, как говорит себе Виоли, было тем единственным маленьким благословением, что дали ей звезды.

Нет, Виоли никогда не забудет о случившемся. Даже когда спит.

– Сегодня мы доберемся до Ольховых гор, – говорит она, понимая, что Леопольд и так это знает. Ей просто нужно что-то сказать, чтобы заполнить неловкое молчание, которое так часто их окутывает. На прошлой неделе они были незнакомцами – Виоли сомневается, что он хоть раз взглянул на нее, пока она была горничной Софронии. Теперь каждый из них – это все, что есть у другого, и они двое связаны вместе последней волей Софи.

Леопольд кивает, но ничего не говорит, поэтому Виоли чувствует себя обязанной продолжить, чтобы заполнить тишину.

– По морю проходит оживленный торговый маршрут, – говорит она. – Нам будет куда проще проплыть по нему, чем пытаться взобраться на сами горы. Однако прежде, чем мы отправимся в дорогу, нужно заглянуть в дом. Сомневаюсь, что в последнее время здесь кто-то бывал, но, возможно, внутри осталась какая-нибудь еда или что-то еще, что мы сможем продать…

Увидев испуг на лице Леопольда, она замолкает.

– Ты хочешь, чтобы я украл у своего собственного народа? – спрашивает он.

Виоли стискивает зубы.

– Они не твои люди, по крайней мере теперь, – говорит она. – И если ты умрешь в Ольховых горах, то никогда больше не будешь править Темарином.

– Мне все равно, я не могу просто…

– Я обещала Софронии, что позабочусь о тебе, – говорит она. – Ты собираешься позволить ее жертве пропасть даром ради соблюдения принципов, которые – уж прости за грубость – сейчас совершенно бесполезны?

Это удар ниже пояса, но он достигает цели, и Леопольд напрягает челюсть. За последние несколько дней Виоли поняла, что упоминание о Софронии – верный способ заставить его замолчать, пусть это и вынуждает ее чувствовать себя неловко.

Девушка решила было извиниться, но прежде, чем она успевает это сделать, ее внимание привлекает звук снаружи сарая – шаги.

Виоли быстро хватает кинжал, который всегда держит на расстоянии вытянутой руки, – на этот раз он воткнут в тюк сена рядом с тем местом, где она спала. На цыпочках она подходит к двери сарая и слышит низкий гул голосов, говорящих… на селларианском?

Она знает этот язык не так хорошо, как бессемианский или темаринский, но узнает его звучание.

Она хмурится, поглядывая на Леопольда, который, должно быть, тоже расслышал голоса, потому что выглядит не менее озадаченным. Хотя они и находятся недалеко от Ольховых гор, которые служат южной границей между Темарином и Селларией, мало кто путешествует из одной страны в другую, если не считать торговцев. А они находятся далеко от любых крупных дорог, по которым те могли бы проезжать.

Шаги и голоса приближаются, и Виоли прижимается к стене рядом с дверью, в то время как Леопольд низко пригибается за тюком сена, держа в руках большую палку – импровизированное оружие.

Дверь со скрипом открывается, и внутрь входят двое мужчин, один из которых пожилой, а другой примерно того же возраста, что и Виоли с Леопольдом. Они оба выглядят потрепанными, хотя Виоли отмечает, что их скрытая под слоем грязи одежда выдает их высокий статус.

Не имеет значения, кто они такие, думает Виоли. Все в Темарине ищут Леопольда, беглого короля, за голову которого назначена награда. Если эти люди поймут, кто он такой, они с Виоли все равно что мертвы. Она крепче сжимает свой кинжал и готовится к прыжку, но голос Леопольда останавливает ее.

– Лорд Савель? – спрашивает он, выпрямляясь.

Пожилой мужчина поворачивается к Леопольду, быстро моргая, как будто думает, что тот сейчас исчезнет.

– Ваше… Ваше Величество? – спрашивает он. – Этого просто не может быть… Король Леопольд? – спрашивает он, как будто, произнеся это имя вслух, разрушит иллюзию.

Леопольд роняет палку и трясет головой, словно пытаясь прийти в себя.

– Это я, – говорит он. – Я думал, вы в тюрьме или казнены.

– А я думал, вы будете в своем дворце, – говорит лорд Савель, нахмурив брови и оглядывая Леопольда. – И к тому же намного чище.

– Вскоре после того, как мы получили известие о вашем заключении, произошел переворот – нам едва удалось сбежать из дворца. Мы направляемся в Селларию, чтобы найти убежище у моего двоюродного брата.

Молодой человек качает головой.

– Паскаль и Беатрис были арестованы за государственную измену, – говорит он. – Нам тоже едва удалось сбежать.

– Звезды над головой, – ругается Виоли, глядя на Леопольда, который в это время прочищает горло.

– Лорд Савель, это…

– Не нужно представляться, я слышу этот бессемианский акцент, – говорит лорд Савель, стараясь улыбнуться Виоли. – Королева Софрония, полагаю. Ваша сестра заплатила высокую цену, чтобы спасти мне жизнь, и я в глубочайшем долгу перед ней.

Сердце Виоли замирает. Она знает, что они с Софронией похожи и что это одна из причин, по которым императрица завербовала именно ее, но от его слов у нее все равно сводит живот.

– Похоже, у девушек из этой семьи много общего, – говорит она. – К сожалению, королева Софрония тоже не избежала ареста. Я Виоли, и я была ее служанкой.

– Королеву Софронию тоже заключили в тюрьму? – спрашивает молодой человек на темаринском с сильным селларианским акцентом. Он красив той редкой нынче аристократичной красотой, что сочетает в себе мягкие черты лица и добрую улыбку.

Виоли и Леопольд обмениваются многозначительными взглядами.

– Нет, – выдавливает Леопольд через мгновение. – Нет, ее казнили.

Они ни разу не говорили об этом с тех пор, как в тот роковой день бросились обратно в Кавелле, поняв, что Софрония солгала им о своих планах.

Глаза лорда Савеля и его спутника округляются.

– Вы, должно быть, ошиблись, – говорит лорд Савель.

Виоли сглатывает. И снова она видит, как лезвие падает, а белокурая голова Софронии откатывается от ее тела. Как же много крови…

– Нет, – говорит она и снова поворачивается к молодому человеку.

– Кто ты? – спрашивает она.

– Эмброуз, – говорит он. – Я… я… Паскаль и я… друзья, – удается сказать ему.

– Он помог мне сбежать из Селларии, – объясняет лорд Савель. – Принцесса Беатрис использовала магию, чтобы вытащить меня из тюрьмы, а в гавани меня встретили Эмброуз и принц Паскаль. Когда наша лодка уже почти скрылась из виду, мы увидели, что принца Паскаля арестовали стражники.

Виоли бросает взгляд на Леопольда.

– Тогда нам нужен другой план, – говорит она.

– И нам тоже, – говорит лорд Савель. – Мы направлялись к вам, хотя, полагаю, сейчас у вас нет армии, готовой вторгнуться в Селларию, – добавляет он.

– Нет, – говорит Виоли. – Но у императрицы Бессемии – есть.

Лорд Савель хмурится, переводя взгляд с Леопольда на Виоли.

– Какое отношение к этому имеет мать принцессы Беатрис?

– Это довольно долгая история, – говорит Виоли. – И прежде чем ее рассказать, мне не помешало бы немного перекусить.

Эмброуз поднимает свою сумку.

– У нас оставалось немного денег, и мы купили еду, – говорит он. – Угощайтесь.

– О, мы не… – начинает Леопольд, но Виоли слишком голодна, чтобы сохранять вежливость.

– Спасибо, – говорит она.

Сидя на кухне заброшенного дома и уплетая завтрак из хлеба и сыра, Виоли рассказывает им все, на что осмеливается. Рассказывает, что принцесс Бессемии растили шпионками и что они должны были помочь их матери достигнуть ее главной цели – завоевания всего континента. Рассказывает, что она и сама была завербована два года назад, чтобы шпионить за Софронией, потому что императрица подозревала ее в слабости и сомневалась, что девушка сможет довести дело до конца. Софрония действительно пошла против своей матери, и тогда императрица вступила в сговор с матерью Леопольда, королевой Евгенией, решив свергнуть Леопольда с Софронией и казнить их обоих.

– Я пыталась помочь Софронии сбежать, но она сказала, что не уйдет без Леопольда, – говорит Виоли, когда они доедают последний кусок хлеба с сыром. – Мать дала им с сестрам по желанию, и план состоял в том, чтобы она его использовала и переместилась вместе с Леопольдом в пещеру далеко-далеко от дворца, где их уже ждала бы я…

– …но она с самого начала знала, что в этом желании недостаточно силы, чтобы спасти нас обоих, – заканчивает Леопольд, – и прежде, чем я смог ее остановить, она использовала его, чтобы спасти меня.

– Желание… оно было в браслете на ее запястье? – спрашивает лорд Савель.

Леопольд и Виоли кивают.

– Принцесса Беатрис использовала свое, чтобы спасти меня.

– Получается, мы не можем рассчитывать на защиту в Селларии, – говорит Леопольд. – Мы не можем оставаться в Темарине, и в Бессемии нас ждет не меньшая опасность. Может, мы отправимся во Фрив? Сестра Софронии, Дафна, поможет там.

Виоли сдерживается, чтобы не поморщиться, но все, что она знает о принцессе Дафне, подсказывает ей, что девушка вряд ли пойдет против императрицы. Но Леопольд прав – больше ему негде искать защиты. Однако Виоли в защите не нуждается.

– Вам троим следует отправиться во Фрив, – говорит она, прижимая палец к деревянному столу, чтобы собрать все до последней крошки. В конце концов, кто знает, когда получится поесть в следующий раз. – Я буду искать Беатрис в Селларии.

Все трое потрясенно смотрят на нее, но Виоли этот план кажется идеальным. Если о Леопольде будет заботиться лорд Савель, ей больше не придется нянчиться с ним самой, и отчасти ее долг перед Софронией будет погашен. Если она сможет спасти и Беатрис, то они с Софронией будут квиты.

Лорд Савель первым нарушает молчание, прочищая горло:

– Когда мы пришвартовались в Темарине, то от нескольких моряков узнали, что ходят слухи, будто бы принцессу Беатрис и принца Паскаля отправили в Сестринство и Братство в Ольховых горах, – говорит он. – Мы надеялись заручиться поддержкой темаринских сил и попытаться их освободить. Пытаться сделать это без армии – это… ну…

– …смертный приговор, – заканчивает Леопольд. – Ольховые горы сами по себе уносят по меньшей мере дюжину жизней в год, а селларианские Сестринства и Братства – это почти что тюрьмы. Нельзя просто так прийти туда или уйти оттуда.

– Я пойду с тобой, – говорит Эмброуз, застав Виоли врасплох. Но, встретив его пристальный взгляд, она понимает, что его не переубедить. Девушка кивает.

– Без обид, Эмброуз, но это не очень обнадеживает, – говорит Леопольд.

Эмброуз пожимает плечами.

– Я бы развернулся и вернулся за ними в тот же день, когда до нас дошел слух, но мне нужно было доставить лорда Савеля в безопасное место, как я и обещал. Виоли права – вам двоим следует отправиться во Фрив. Мы вернемся в Селларию.

– И что именно вы предпримете? – спрашивает Леопольд.

Виоли бросает взгляд на Эмброуза.

– Я не знаю, но туда по меньшей мере несколько дней пути. Уйма времени, чтобы разработать план.

Леопольд смотрит на Виоли, нахмурив брови. Через мгновение он быстро кивает:

– Хорошо, я тоже с вами.

Виоли фыркает.

– Ты, должно быть, шутишь, – говорит она.

– Я так же серьезен, как и ты, – говорит он. – Ты не единственная, кем движет долг.

В глубине души Виоли знает, что он прав и что она не единственная, кого мучает чувство вины и преследуют мысли о смерти Софронии. Несмотря на все многочисленные недостатки Леопольда, он и правда любил свою жену.

– У тебя много долгов, – возражает она, отбрасывая всякое сочувствие. – Тебе не кажется, что их было бы лучше вернуть монетами?

Леопольд выдерживает ее взгляд, но не начинает спорить, как она того ожидает. Вместо этого он тяжело вздыхает.

– Нет, – говорит он. – Я не знаю. Софрония хотела, чтобы мы отправились в Селларию и нашли Беатрис и Паскаля. Нынешние обстоятельства не изменили бы ее мнения, и я не изменю своего.

Он поворачивается к лорду Савелю, задумчиво нахмурившему лоб.

– Вы сможете добраться до Фрива в одиночку?

– Меня не разыскивают, и раз я поеду один, будет несложно избегать лишнего внимания, но во Фриве меня никто не ждет. У меня есть дальний родственник на Сильванских островах. В Альтии, – добавляет лорд Савель, называя один из небольших островов. – Я буду там, и если кому-нибудь из вас понадобится помощь или убежище, приходите и найдите меня.

– На какие деньги? – спрашивает Виоли. – Я думала, вы сказали, что потратили все до последней астры.

Лорд Савель одаривает ее полуулыбкой.

– Я не настолько стар, чтобы быть не в состоянии отработать за проезд, моя дорогая, – говорит он. – Если понадобится, я помою палубы или почищу рыбу.

– Вот, – говорит Леопольд, роясь в кармане пальто и доставая украшенную драгоценными камнями булавку – ту, что он носил в ночь, когда захватили дворец. Это одна из немногих вещей, которые у него остались. Еще были перстень с печаткой, бриллиантовые запонки и бархатный плащ с рубиновой пряжкой. Все это стоило достаточно, чтобы они могли прокормить себя в течение года или и того больше, но продавать их в Темарине – слишком рискованно. И все же лорд Савель прав – его самого никто не разыскивает, а путешествие, которое он совершил, так изменило его облик, что никто не догадается о его принадлежности к знатному роду. Они решат, что он украл булавку, и навряд ли осудят за это.

Лорд Савель берет булавку и кладет ее в карман.

– А вы трое? – спрашивает он.

– Если вы можете работать, то и мы сможем, – говорит Леопольд, пожимая плечами.

– По пути сюда мы останавливались в гостинице у подножия гор, – говорит Эмброуз. – Хозяйка разрешила нам мыть посуду и убирать конюшни в обмен на ужин и постель.

– По-моему, звучит неплохо, – говорит Леопольд, и Виоли не может не фыркнуть. Она сомневается, что Леопольд вообще знает, что значит убирать конюшню. Ему нечего делать в этом путешествии. Он только замедлит их и, скорее всего, все время будет жаловаться. Она открывает рот, чтобы снова запротестовать, но так же быстро закрывает его.

Она пообещала Софронии, что будет охранять этого человека. Чем дольше он остается с лордом Савелем в Темарине – стране, где его разыскивают, – тем в большей опасности он находится. Селлария – лучший вариант.

– Тогда нам не стоит задерживаться, – говорит она, отодвигаясь от стола и вставая. – Дом, может, и заброшен, но я не хочу рисковать встречей с кем-либо еще – сомневаюсь, что они будут такими же дружелюбными, какими оказались вы двое.

Беатрис

Беатрис вернулась в свою келью и теперь сидит на кровати, скрестив ноги и закрыв глаза. Юбка ее длинного серого платья раскинута по одеялу. У Найджелуса было не так много времени, чтобы рассказать ей все, что нужно было знать об этой новой, пробуждающейся в ней силе, но он подчеркнул важность концентрации и терпения – двух вещей, в которых Беатрис никогда не была сильна.

Но, по крайней мере, если она сидит совершенно неподвижно и держит глаза закрытыми, у нее мало шансов пропустить сигнал Найджелуса. В одной руке она сжимает флакон со звездной пылью, который он передал ей перед уходом, – стекло теплое, она почти не выпускала его из рук.

В любой момент Найджелус подаст сигнал. Когда он это сделает, она должна быть готова.

В любой момент.

В любой момент.

Она открывает глаза ровно настолько, чтобы, прищурившись, иметь возможность мельком оглядеть комнату. Что, если она пропустила сигнал? Может быть, он был слишком тихим, чтобы проникнуть сквозь каменные стены ее камеры. Может быть…

Прежде чем она успевает закончить собственную мысль, раздается столь сильный раскат грома, что кувшин с водой падает с края ее стола и разбивается о каменный пол.

Беатрис вскакивает на ноги, откупоривает флакон со звездной пылью и высыпает ее на руку, вспоминая желание, которое Найджелус заставил ее запомнить слово в слово, чтобы исключить возможность ошибки.

Желания – штука хитрая, сказал он ей, хоть и знал, что в детстве она не раз пользовалась звездной пылью. Беатрис понимает, что ключ к успешному исполнению желания – правильная формулировка. Магия подобна воде в ведре: если в нем есть дыры, магия выльется через них.

– Я бы хотела, чтобы молния ударила в стену моей камеры и проделала дыру размером с мой кулак, – говорит она в спешке. Как только слова слетают с ее губ, снаружи раздается еще один раскат грома и на пол в облаке пыли падает отломившийся от стены камень.

С бешено колотящимся сердцем Беатрис спешит к образовавшемуся проему. Она уже слышит удивленные возгласы сестер, и ее наверняка скоро придут проверить – это только вопрос времени. Она вглядывается в дыру в стене, быстро перечисляя созвездия, которые видит – Одинокое Сердце, Вороново Крыло и Фальшивая Луна. Одинокое сердце символизирует жертву, Вороново Крыло символизирует смерть – ни одно из этих созвездий она не хотела бы использовать ни сегодня, ни когда-либо еще. Фальшивая Луна символизирует двуличие – может, это в чем-то сходится с ее целями? Она уверена, что сестры сочли бы ее поведение двуличным.

Однако прежде, чем она успевает принять это решение, с севера появляется другое созвездие, и Беатрис с облегчением вздыхает – это символизирующая удачу Чаша Королевы. Она видит очертания бокала – слегка наклоненного, как будто его содержимое рискует пролиться.

Что ж, ей, конечно, сейчас нужна вся удача, какая только может выпасть на ее долю. Она находит звезду в центре созвездия – маленькое мерцание света, которое исчезает, если смотреть прямо на него. Найджелус заверил ее, что мало кто заметит пропажу, но так как это маленькая звезда, желание тоже будет слабее.

Она была удивлена, что Найджелус позволил ей намеренно снять звезду с неба – даже за пределами Селларии это считается кощунственным, и к таким методам прибегают только в самых крайних случаях. Но Найджелус заверил, что это чрезвычайная ситуация: она заперта в Сестринстве в Селларии, в то время как мать полна решимости ее убить. Беатрис не собиралась с ним спорить. Однако часть ее подозревала, что Найджелус, вероятно, мог бы освободить ее куда более простым способом. Например, дав ей больше звездной пыли. Также она думала о том, что в какой-то мере все это служит для нее испытанием.

Если это так, Беатрис может только надеяться, что она его пройдет. Те несколько раз, когда она использовала звездную магию, все происходило само собой из-за переполняющих ее эмоций. Найджелус заверил ее, что со временем она сможет лучше контролировать свою силу, но сейчас проще всего будет сделать все, как прежде, и направить свои эмоции в нужное русло. На этот раз она не чувствует ни тоски по дому, ни вожделения. На этот раз она испытывает лишь гнев.

Он вспыхивает внутри нее в одно мгновение, горячий на ощупь и готовый разгораться еще сильнее. Она думает о Софронии, казненной за сотни миль отсюда; она думает о Жизелле и Николо, которым она доверилась и которые предали их с Паскалем; она думает о Дафне, которая отказалась помочь ей и Софронии и оставила их на произвол судьбы. Гнев приходит легко, но этого недостаточно. Беатрис уже почти чувствует силу на кончиках пальцев, но не может дотянуться.

Ее сердце бешено колотится в груди – не время для полумер, не время сдерживаться.

Не отрывая взгляда от созвездия, Беатрис представляет, что произойдет, когда она снова увидит свою мать. После двух месяцев в Селларии воспоминания о Бессемии уже стали размытыми, но она так ясно видит лицо матери в своем сознании, как будто та стоит перед ней – идеально причесанная и напудренная и с той самодовольной улыбкой, которая не сходит с ее лица.

Улыбалась ли она так же, когда замышляла убить Софронию? Когда она пыталась сделать то же самое с Беатрис? Девушка сжимает руки в кулаки. Она представляет, как предстанет перед своей матерью с этим знанием и кинет к ее ногам все ее грехи. Императрице, конечно, будет все равно, Беатрис прекрасно это понимает. Но она заставит ее ответить. Она заставит ее пожалеть.

Сила поднимается в ней, наполняя грудь жаром, который кажется смутно знакомым. Но это первый раз, когда она осознает его природу. Беатрис делает глубокий вдох.

Очисти свой разум от всего, кроме своего желания, сказал ей Найджелус, и Беатрис пытается сделать именно это. Она цепляется за свое желание, крепко держит его и забывает обо всем остальном.

Я бы хотела, чтобы Найджелус, Паскаль и я оказались вместе в Ольховых горах, далеко отсюда.

Она снова и снова прокручивает это желание в уме, бормочет его себе под нос. Она закрывает глаза и видит слова на внутренней стороне своих век. Они словно выжжены в ее душе.

В лицо вдруг дует холодный ветер, и она снова открывает глаза, но видит вовсе не келью в Сестринстве. Вместо этого она стоит под открытым, усыпанным звездами небом. Ее босые ноги утопают в свежем снегу, а шерстяное платье развевается по ветру.

Ей очень холодно, но она свободна.

– Триз, – произносит голос позади нее.

Едва сдерживая подступающий к горлу смех, она оборачивается, и вот ее уже крепко обнимают и прижимают к себе знакомые руки – руки Паскаля.

– Пас, – говорит она, обнимая его в ответ. – Это сработало! Это действительно сработало!

– Что… – начинает Пас, но прежде, чем он успевает сказать что-нибудь еще, их прерывает другой голос:

– Да, молодец, – говорит Найджелус, поднимая два плаща. – Но если ты замерзнешь до смерти, это будет пустой тратой звезды.

Он передает каждому из них по тяжелому, подбитому мехом плащу, а затем лезет в сумку и вытаскивает две пары ботинок, которые, кажется, вполне подойдут по размеру.

– Поторопитесь, у нас впереди большое путешествие. Я все объясню по дороге, принц Паскаль.

Паскаль натягивает плащ, но смотрит прямо Беатрис в глаза. Его брови нахмурены, как это часто бывало прежде. Только сейчас Беатрис понимает, насколько сильно она скучала по нему и его нахмуренному лбу.

– Кто?.. – спрашивает ее Паскаль.

– Найджелус, – говорит она ему. – Эмпирей моей матери.

Он раскрывает рот от удивления – не то чтобы Беатрис могла винить его за это. В Селларии звездная магия запрещена, и, скорее всего, он никогда раньше не встречал эмпирея. Ну, кроме нее, думает она, хотя этот статус все еще кажется ей неподходящим. Она сомневается, что когда-нибудь это изменится.

– Он помог нам сбежать, – говорит она.

– Ты доверяешь ему? – спрашивает он, и Беатрис знает, что Найджелус все прекрасно слышит, хоть и притворятся безучастным.

– Нет, – говорит она совершенно отчетливо. – Но у нас нет выбора, правда?

Дафна

Дафна представляла свою свадьбу столько, сколько себя помнит. Ее фантазии начинались как грезы наяву, которые с годами становились все более осязаемыми – особенно после того, как она сама посетила несколько свадеб, – и приобретали еще больше цветов и оттенков по мере того, как девушка больше узнавала о Фриве и его обычаях. Она представляла себе свое свадебное платье, и его облик менялся вместе со сменой моды от сезона к сезону. Она представляла церемонию под звездами, толпу незнакомцев и принца, ждущего ее в конце длинного прохода. Лицо принца тоже изменилось с годами – неузнаваемое пятно приобрело черты принца Киллиана с тех самых пор, как они начали обмениваться портретами.

Однако, сколько бы она ни думала о своей свадьбе, столько же времени она проводила, размышляя обо всем, что будет после. О планах ее матери. О ее приказах. О триумфальном возвращении в Бессемию, доказывающем, что она достойна стать следующей императрицей Вестерии. Дафна думает о своем будущем – обо всем, не только о свадьбе, – но сейчас, когда она стоит здесь, в часовне дворца, сквозь стеклянную крышу которой видны звезды, чувствует себя совершенно неподготовленной.

Ее платье совсем не похоже на те пышные бессемианские платья, которые она видела у портних и в модных журналах. Ее платье – бархатное, светло-зеленое, без украшений и в целом довольно простое, за исключением отделки из серого горностая на подоле и рукавах. Без нижних юбок и кринолина, оно облегает ее фигуру. Толпа – не незнакомцы, по крайней мере не все. Она видит короля Варфоломея и стоящего рядом с ним отца Клионы. Сама Клиона сидит прямо за ними, рядом с Хеймишем, которого она старательно игнорирует. Друг Байра, Руфус, тоже сидит там со своими пятью братьями и сестрами. Она узнает и других гостей. Некоторые из них даже успели ей понравиться.

А еще есть Байр, который ждет ее в конце длинного прохода – не безликое лицо и уж точно не Киллиан. Когда его глаза находят ее, он слегка улыбается, и она улыбается в ответ, еще крепче сжимая букет из лилий и маргариток, который несет, пока медленно, шаг за шагом, подходит к нему.

Она лишь на мгновение отводит взгляд от Байра, чтобы снова посмотреть на Клиону, но девушка ничем себя не выдает. У Дафны скручивает живот.

Во всех своих фантазиях об этой ночи она всегда точно знала, что произойдет. Она должна была подойти к алтарю. Эмпирей должен был сказать несколько слов. Она и ее принц должны были обменяться клятвами. И все.

Но Дафна знает, что Клиона и повстанцы чего-то ждут. Она знает, что не покинет эту часовню замужней. Она лишь надеется, что вообще выйдет отсюда живой.

О, чем меньше ты будешь знать, тем лучше, принцесса, сказала Клиона, когда Дафна спросила о планах повстанцев, и как бы ни было досадно оставаться в неведении, она знает, что Клиона права. Что бы ни произошло, Дафна и Байр должны быть вне подозрений.

А что-то произойдет.

Так ведь?

Дафна подходит к Байру. Он берет ее за руку, но она едва это чувствует. Ее разум затуманивается, и она смутно осознает, что Фергал, фривийский эмпирей, начинает говорить о звездах и их благословениях. В любую минуту что-то может случиться. Мятежники ворвутся в часовню. Ударит молния. Начнется пожар. С минуты на минуту.

Но пока Фергал продолжает бубнить, ничего не происходит, и у Дафны в душе начинает теплиться надежда.

Что, если ничего не случится? Что, если повстанцы изменили свои планы и больше не хотят препятствовать этой свадьбе? Что, если они поняли, что письма Дафны, якобы от короля Варфоломея и императрицы Маргаро, стремящихся объединить Фрив и Бессемию через Дафну и Байра, были подделками? Что, если…

Байр дергает Дафну на себя так сильно, что ей кажется, будто ее рука вырывается из сустава. Она врезается в него, опрокидывая их обоих на каменный пол, как раз в тот момент, когда в часовне раздается взрыв, наполняя ее уши звоном и осыпая их обоих дождем осколков. Что-то твердое ударяет ее по затылку, – голову пронзает боль, и зрение теряет фокус.

– Дафна! – кричит Байр, и хотя она распласталась у него на груди, а его губы находятся на расстоянии дыхания от ее уха, голос юноши звучит словно издалека.

– Я в порядке, – говорит она, пытаясь перестать думать о боли в голове, чтобы обратить внимание на остальные части тела – ее плечо кровоточит, а в ушах все еще звенит, но, по крайней мере, кажется, что ничего не сломано. Она приподнимается, чтобы посмотреть Байру в лицо. Какой-то осколок порезал ему висок, но в остальном он выглядит невредимым, хотя, конечно, могут быть такие повреждения, которые невозможно увидеть.

– А ты?

– Все хорошо, – говорит он, хотя и морщится, когда произносит это.

Дафна скатывается с него. В голове пульсирует боль, но она заставляет себя игнорировать ее и осматривает столпотворение в часовне – гости сбились в кучу, их одежда окровавлена и порвана, потолок над их головами разрушен, а по земле разбросаны осколки стекла и металла. Она находит глазами короля Варфоломея, но он в порядке – присел на корточки рядом с Руфусом и его братьями и сестрами и проверяет, как там дети. Клиона и Хеймиш тоже кажутся невредимыми, хотя Дафна должна признать, что они оба весьма успешно притворяются испуганными. Отец Клионы тоже здесь, он быстро обходит часовню, проверяя, нет ли раненых.

Дафна выдыхает. Все в порядке, этот ход нужен был лишь для того, чтобы потянуть время…

В нескольких дюймах от ее лица лежит рука Фергала. Она вся в крови, но ее легко узнать по кольцу эмпирея, которое он носит на большом пальце правой руки.

Кольцо, которое он носил на большом пальце правой руки, поправляет себя Дафна, заставляя себя поднять глаза. Она видит ногу, затем ухо и, наконец, его голову.

Последнее, что помнит Дафна, – это крик.

Дафна приходит в себя от слабых предрассветных лучей солнца, проникающих в ее окно, и ей требуется мгновение, чтобы вспомнить, что произошло – день ее свадьбы; Байр, который оттащил ее в сторону за мгновение до взрыва, как будто знал, что произойдет; боль в ее голове; разорванное на куски тело Фергала.

Она почти не знала Фергала и, конечно, не будет по нему горевать, и все же…

Только на прошлой неделе она, Байр и Клиона отправили на тот свет полдюжины потенциальных убийц, и Дафна ничего не почувствовала.

Но когда она закрывает глаза, то видит окровавленную руку в паре дюймов от своего лица. Она видит отделенную от тела голову Фергала и его безжизненные серебряные глаза – тронутые звездами, такие же, как у нее и у Байра.

Она вздрагивает и заставляет себя сесть, замечая, что головная боль прошла. Вообще вся боль прошла. Стеклянный потолок разлетелся вдребезги, осколки дождем посыпались вниз, порезав ее кожу, но теперь на ней нет даже царапины.

Комната пуста, и ей требуется всего секунда, чтобы понять, почему это выбивает ее из колеи – последние два раза, когда она просыпалась после тяжелых травм, рядом с ней был Байр.

От страха у нее сводит живот, она тянется к кнопке звонка рядом с кроватью и резко дергает ее. Дафна слышит слабый звон в конце коридора и заставляет себя сохранять спокойствие. С Байром все было в порядке, он был в сознании и разговаривал. С ним должно было все быть в порядке. Он должен быть…

Дверь в ее комнату распахивается. Когда Байр заходит, Дафна чувствует, как ее тело расслабляется от облегчения. Мгновение спустя это облегчение сменяется яростью. Когда он закрывает за собой дверь и она убеждается, что они одни, то тянется за одной из подушек, сложенных вокруг нее, и бросает ему в лицо.

– Ты знал, – шипит она, стараясь говорить тихо.

Слегка вздрогнув, Байр ловит подушку, но ничего не отрицает.

– Я не мог тебе сказать, – говорит он. – Это было для твоей же безопасности, чем меньше ты знала…

– Да, Клиона сказала то же самое, – перебивает Дафна. – Но мы оба знаем, что дело в другом – ты мне не доверяешь.

Она ожидает, что он будет отнекиваться, но этого не происходит. Это ранит сильнее, чем Дафна могла ожидать.

– У тебя тоже есть секреты, Дафна, – замечает он. – Даже не притворяйся, что ты сама мне доверяешь.

Сколь бы ей ни было неприятно, она не может отрицать его правоту.

Дафна стискивает зубы. Она раскрыла ему несколько фрагментов плана своей матери, но все же о многом умолчала. О том, о чем никогда не собирается ему рассказывать, – потому что, в конце концов, она верна не ему, а своей матери и Бессемии.

– Я чуть не умерла, – говорит она, стараясь сдержать свой гнев.

– С тобой все в порядке, – говорит он. – Я об этом позаботился.

– О, я должна благодарить тебя за это? – огрызается она. – Фергал мертв. Есть еще жертвы?

– Нет, – говорит Байр без малейшего проблеска вины. – Мы были осторожны, когда размещали бомбу. Несколько человек поранились, но новый эмпирей уже исцелил все раны, включая твои.

– Новый эмпирей? Как вам удалось так быстро его найти? – спрашивает Дафна, изо всех сил пытаясь переварить информацию. – Подожди, вы хотели убить Фергала. Почему?

Дафна мало что знает о Фергале, но, судя по тому, что она знает о Фриве – в том числе из разведданных, предоставленных шпионами при фривийском дворе, – у нее сложилось впечатление, что Фергал не играл совершено никакой роли. Она не понимает, кому может быть выгодна его смерть.

Прежде чем Байр успевает ответить, дверь снова открывается, и в комнату заходит мать Байра, Аурелия, с кольцом эмпирея Фергала на большом пальце правой руки и жизнерадостной улыбкой на лице.

– Рада видеть тебя на ногах, принцесса. Честно говоря, такое чувство, что у меня уже вошло в привычку исцелять тебя.

Дафна снова смотрит на Байра и теперь видит у него во взгляде намек на вину. Дафна понимает, чего именно добились мятежники: они не только сорвали свадьбу, но и убили придворного эмпирея, и теперь место по правую руку от короля заняла одна из них. Та, которая когда-то давно была с ним близка.

Беатрис

Гостиница «Этельдейс Инн» находится у самой границы с Темарином, объяснил Найджелус, хотя, если они и пересекли какую-то границу, Беатрис этого не заметила. Может, она сумела бы узнать больше, но, несмотря на то, что на протяжении их часовой прогулки Найджелус говорил почти без умолку, зубы Беатрис стучали так громко, что она едва его слышала.

Паскаль продолжал обнимать ее за плечи, но к тому времени, когда они наконец достигли огромных дубовых дверей гостиницы, Беатрис уже почти не чувствовала своей кожи. Она смутно осознает, что Найджелус заказывает им комнаты и горячие ванны, что Паскаль помогает ей подняться наверх, что незнакомая горничная раздевает ее и помогает залезть в воду, такую блаженно горячую, что от нее поднимается пар.

Должно быть, в какой-то момент она засыпает, потому что следующее, что она помнит, – это то, что она зарыта под гору одеял, в кровати, намного большей, чем ее койка в Сестринстве, но все же меньшей, чем кровать, которую она делила с Паскалем во дворце. Пас.

Беатрис садится, оглядывая темную комнату, но она одна. Девушка шевелит пальцами на руках и ногах, с облегчением обнаруживая, что прогулка по снегу не причинила ей вреда. Но часть ее задается вопросом, была ли в этом заслуга магии Найджелуса и, соответственно, увеличился ли долг, который ей предстоит ему выплатить. Но об этом она подумает позже.

Беатрис встает на ноги, полная решимости найти Паскаля. Пока они шли сюда, едва ли смогли обменяться парой слов. Она уверена, что им есть что обсудить, но больше всего ей хочется убедиться, что он в безопасности.

Словно по зову ее мыслей, дверь открывается, и внутрь заходит Паскаль. Их глаза встречаются, и он делает долгий вдох.

– Я думал, мне все это приснилось, – говорит он, прислоняясь к дверному косяку. – Я был в своей камере в Братстве, выковыривал личинок из каши, которую они мне дали. А потом вдруг оказался там, в снегу, рядом с тобой.

Он не задает вопроса, но Беатрис знает, что все равно должна дать ответ. После всех секретов, которыми они поделились, это не должно даваться ей так тяжело, но Паскаль родился и вырос в Селларии, и другой жизни он не знает. Однажды он сказал ей, что, в отличие от большинства селларианцев, не считает магию богохульством. Но одно дело – просто говорить об этом, и совсем другое – столкнуться напрямую.

– Закрой дверь, – мягко говорит она ему, снова садясь на кровать.

Паскаль делает так, как она просит, и неуверенными шагами подходит к ней.

– Я не идиот, Триз, – говорит он ей, прежде чем она успевает заговорить снова. – Я знал, что ты что-то скрываешь, – и я догадываюсь, что ты использовала магию, чтобы помочь лорду Савелю сбежать.

– Желание, – говорит она ему, качая головой. – Моя мать дала мне его перед отъездом, на случай крайней необходимости. Магия, да, но не моя. По крайней мере, не в тот раз.

Он обдумывает это.

– А звездная пыль на нашем подоконнике? – спрашивает он.

Беатрис вспоминает, как ее притащили к королю Чезаре, обвинив в использовании магии. Тогда она все отрицала и даже сама готова была себе поверить. Хотя теперь, конечно, все это предстает перед ней в ином свете. Она вспоминает служанку, которую казнили вместо нее.

Она кивает.

– Это было впервые. Тогда я даже не собирался этого делать. Мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что у меня есть дар. Когда я говорила тебе, что это была не я, то и сама верила, что говорю правду. Но в этот раз я действовала осознанно.

Она думает о звезде, которой загадала желание. О той, которую она сняла с неба. Из-за нее на одну звезду теперь стало меньше. Еще меньше, добавляет она, если учесть те две, у которых она загадала по ошибке.

– Это была чрезвычайная ситуация, – говорит она ему и самой себе. – Я должна была это сделать.

Она ожидает, что он осудит ее, но юноша лишь кивает.

– Я рад, что ты сделала это, Триз, – говорит он, прежде чем взглянуть на закрытую дверь за его спиной, а затем снова на нее. – А эмпирей? Найджелус? Ему можно доверять?

– Звезды! Нет, – говорит Беатрис с усмешкой. – Он был комнатной собачкой моей матери еще до моего рождения, и я, конечно, ни капли ему не верю.

Она рассказывает ему про смерть Софронии и про слова Найджелуса о том, что это все было спланировано императрицей, которая собиралась убить и саму Беатрис.

– Но зачем тогда спасать тебя? – спрашивает он. – Если твоя мать хочет твоей смерти…

Он замолкает, нахмурив брови.

– Возможно, в Сестринстве тебе было безопаснее. Это может быть ловушкой.

– Я думала об этом, – говорит Беатрис. – Но смерть Софронии была публичной, прилюдной, и это дало моей матери возможность вторгнуться в Темарин. Если бы меня убили где-то в Ольховых горах, это не помогло бы в достижении ее цели. Да, у нее может быть план, но его пока не привели в действие. А к тому времени, как она решит это сделать, мы будем готовы.

Она делает паузу.

– Он хочет научить меня контролировать свою силу, и мне это нужно. Быть эмпиреем непросто.

Он кивает, но все еще выглядит встревоженным.

– Соболезную по поводу Софронии, – говорит он, спустя мгновение.

Он добр, но его слова ножом вонзаются в сердце Беатрис. Она коротко кивает.

– Она не была глупа, – говорит она ему. – Моя мать всегда говорила, что она глупая, но Софрония была умной. Просто она была добра, слишком добра, и это ее убило.

Паскаль должен услышать предупреждение в ее последних словах – она надеется, что он все понял. Она не знает, что будет делать, если потеряет и его тоже.

Она прочищает горло.

– Нам нельзя забывать о Нико и Джиджи. Не думаю, что они будут в восторге, узнав, что мы сбежали.

Паскаль издает что-то похожее на смех.

– Я бы все отдал, чтобы увидеть их лица, когда они обо всем узнают, – говорит он.

Беатрис тоже улыбается, но она все еще чувствует себя опустошенной. Даже мысли о красном от ярости лице Жизеллы или виноватых глазах Николо недостаточно, чтобы наполнить ее душу радостью или хотя бы чем-то похожим.

Улыбка сходит с лица Паскаля, и он отводит от нее взгляд.

– Ты не спрашивала меня, что было в Братстве.

– О, – говорит Беатрис, хмурясь. – Я думала, что там примерно так же, как и в Сестринстве. Одиноко и скучно. Хотя, признаюсь, какой бы пресной ни была еда, которую они подавали, у меня в тарелке никогда не было личинок.

– Личинки были наименьшей из проблем, – говорит Паскаль, качая головой.

Он не вдается в подробности, и Беатрис не давит на него. Когда он снова заговаривает, его голос звучит мягко:

– Но в самые трудные моменты я думал о том, что буду делать, когда выйду на свободу. И, честно говоря, я не думал о Нико и Джиджи, не думал о мести, не думал о Селларии или о том, чтобы стать королем. Я думал только об Эмброузе.

Он делает паузу, обдумывая свои следующие слова.

– Пусть Нико будет королем. Я никогда не мечтал о троне.

– Они предали нас, Пас, – говорит Беатрис, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. – Они сослали нас в горы умирать – они бы казнили нас, если бы могли.

– Я не уверен в этом, – говорит Паскаль мягким голосом. – Если я правильно помню, Нико пытался заставить тебя выйти за него замуж.

К щекам Беатрис приливает кровь. Николо так вскружил ей голову, что за это заплатили они оба – и она, и Паскаль.

– И я ответила «нет», – говорит она.

Паскаль долго и пристально на нее смотрит.

– Мы никогда это не обсуждали, – говорит он. – То, что именно между вами было.

Беатрис не хочет отвечать на этот вопрос. Не имеет значения, что между ними было и что она теперь об этом думает, потому что даже до того, как он ее предал, у них не было будущего. Она знает, что Паскаль не поверит ей, если она заявит, что не скучает по Николо или даже по Жизелле, поэтому она прячет свое разбитое сердце в шипах гнева.

– Единственное, что было между Нико и мной, – это ложь, – огрызается она.

– Триз, я не заинтересован в том, чтобы защищать его, но ты тоже ему лгала, – отмечает Паскаль.

Беатрис не хочет это признавать, но он прав.

– Моя ложь никогда не подвергала его опасности, – отвечает она.

– Нет, – соглашается он. – Только меня.

Она прикусывает губу.

– Что теперь? Ты хочешь просто… простить его? Простить их обоих?

Паскаль пожимает плечами.

– Не простить, нет. Но я не хочу тратить свою жизнь на попытки отомстить людям, которые забрали то, чего я не желал. Честно, Триз? Если я больше никогда не окажусь в Селларии, то умру счастливым. Я не хочу возвращаться.

Это резкое заявление, но Беатрис и не удивляется, услышав его. Паскаль никогда не хотел быть королем, и, откровенно говоря, эта роль ему не подходит. Но если он отказывался от Селларии и трона, то они лишались того единственного, что их связывало.

– Куда же ты тогда пойдешь? – спрашивает она, пытаясь игнорировать беспокойство, скручивающее ее внутренности. – Я уверена, что ты хочешь найти Эмброуза.

Он обдумывает ее слова.

– Если бы я знал, где он, то ушел бы сию же минуту, – говорит он. – Но это не так, и я прекрасно понимаю, что не смогу путешествовать в одиночку.

Он колеблется.

– Кроме того, Эмброуз сейчас во мне не нуждается. Чего нельзя сказать о тебе.

Беатрис ощетинивается – ей не нужен ни он, ни кто-либо еще. Сама мысль об этом унизительна.

– Если ты вдруг забыл, это я тебя спасла, – говорит она ему.

– Я не забыл, – говорит он. – Но мы обещали присматривать друг за другом, помнишь? Это работает в обе стороны. Если ты собираешься в Бессемию, я буду рядом с тобой. Научись использовать свою магию, разгадай планы своей матери. И когда придет время нанести удар, я тебе помогу.

Грудь Беатрис сжимается, и все, что она может сделать, – это быстро кивнуть.

– Тогда мы ударим вместе, – говорит она.

Виоли

Виоли, Леопольду и Эмброузу требуется еще один день в дороге, чтобы добраться до гостиницы, о которой упоминал юноша. За это время Виоли узнает об их новом компаньоне больше, чем смогла узнать о Леопольде почти за неделю совместного путешествия. Хотя она готова поспорить, что Леопольд думает о ней то же самое – их дни в основном проходят в молчании. Они друг другу не нравятся и не доверяют, и поэтому обсуждать было особо нечего.

Однако Эмброузу они оба, кажется, сразу понравились. Можно подумать, что он уже безоговорочно им доверяет – причуда, которую Виоли не может до конца понять. Всего за один день Виоли узнала не только историю детства Эмброуза – он провел его в сельской местности Селларии, – но и имена его родителей и их трех собак, а также все подробности того, что именно он испытывал, когда его дядя назвал двенадцатилетнего мальчика своим наследником и привел его ко двору, где он и встретил принца Паскаля.

Хотя как раз об этом Эмброуз ничего не сказал, Виоли подозревает, что они не просто друзья. Об этом несложно догадаться. Виоли понимает, что он не слишком хорош в сохранении секретов, и с удивлением обнаруживает, что это вызывает у нее зависть.

У Виоли не было другого выбора, кроме как стать хорошей лгуньей. Она сомневается, что в ином случае вообще прожила бы так долго.

Когда из-за деревьев выглядывает труба гостиницы, Виоли вздыхает от облегчения. Ей все равно, сколько конюшен нужно почистить и сколько посуды перемыть, – она что угодно бы отдала за сон в мягкой кровати и полный живот еды.

– Мы должны придумать тебе имя, – говорит Эмброуз Леопольду. – В конце концов, технически мы все еще в Темарине. Нужно убедиться, что тебя никто не узнает.

Леопольд хмурится, обдумывая его слова.

– Я мог бы быть Леви, – говорит он.

Виоли вздрагивает, и он бросает на нее косой взгляд.

– Что не так с Леви? Это имя похоже на мое, его легко запомнить.

– С именем все в порядке, – говорит она. – Но стоит тебе открыть рот, они поймут, что ты из знатного рода. Постарайся вообще ничего не говорить.

Леопольда сжимает челюсти. Виоли понимает, что еще неделю назад Леопольд никому бы не позволил так с ним разговаривать, особенно простой служанке. Но после недолгого колебания он кивает.

– Хорошо, – говорит он. – Хотя твой бессемианский акцент тоже может вызвать удивление.

Виоли знает, что это справедливое замечание, хоть ее акцент уже почти исчез. Она очень устала, так что не хочет рисковать.

– Хорошо, – вторит она. – Тогда Эмброузу нужно взять все на себя.

Эмброузу, кажется, не по себе от этой идеи, но все же он кивает в знак согласия.

Гостиница «Этельдейс Инн» небольшая, но очень ухоженная. Как только Виоли ступает внутрь, ее обдает волной тепла, и только тогда она понимает, как сильно замерзла, весь день пробираясь по снегу. Полы устланы разноцветными коврами, которые дорожкой ведут в гостиную, а стены увешаны яркими картинами с изображением заснеженных гор. На маленьком столике у двери расположилась глиняная ваза, в которой стоят те самые цветы, в честь которых названа гостиница, – этельдейсы. Виоли делает шаг вперед. Она никогда раньше не видела свежих этельдейсов, только сушеные гроздья, с которыми стояли торговцы бессемианских рынков, но они ей всегда нравились. Нежные белые цветы кажутся хрупкими, но могут пережить самые свирепые метели.

По коридору торопливо идет женщина, отряхивая руки о пыльный фартук. При виде Эмброуза с ее лица сходит заготовленная жизнерадостная улыбка, и она хмурится.

– Не ожидала увидеть тебя так скоро, – говорит она на темаринском, но с небольшим селларианским акцентом. – Я же тебя предупреждала, что в Темарине сейчас работу не найти.

Эмброуз смотрит на Леопольда, затем снова на женщину.

– По-видимому, теперь дела еще хуже. Король Леопольд свергнут, королевство захвачено Бессемией.

Женщина задумывается.

– Ну, судя по историям, которые я слышала за последний год про короля Леопольда, это только к лучшему.

На этот раз и Виоли бросает взгляд на Леопольда, но если слова женщины его и задели, он этого не показывает, сохраняя безмятежное выражение лица.

– Я вижу, ты обменял своего старого друга на двух новых, – говорит женщина, и ее взгляд перемещается на Виоли и Леопольда.

– Наши пути разошлись, когда мы услышали эти новости, – осторожно говорит Эмброуз. – Но я встретил Виоли и Леви – они идут тем же путем, что и я. Ты же знаешь, безопаснее путешествовать группами.

– В это время года безопаснее вообще не путешествовать, – поправляет женщина, и по тому, как она хмурится, Виоли подозревает, что она искренне беспокоится о благополучии Эмброуза.

Эмброуз, должно быть, тоже это видит, потому что мягко улыбается.

– Лучше скажи мне вот что, Мерра, – говорит он. – Есть ли какой-нибудь шанс, что мы сможем поработать в обмен на комнату и ужин?

Женщина окидывает каждого из них взглядом.

– Мне бы снова не помешала помощь в конюшне, – признается она. – И может, кто-то из вас умеет печь? Одна наша новая гостья любит сладкое, я бы хотела ее порадовать.

Виоли моргает. Она пару раз помогала Софронии с выпечкой, и этого было достаточно, чтобы Виоли научилась некоторым основам.

– Я могу помочь, – отвечает она, стараясь говорить без акцента.

Взгляд женщины падает на Виоли, и она кивает.

– Кроме вас здесь сейчас только одна группа постояльцев – девушка и юноша примерно вашего возраста и мужчина…

Она оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, а затем понижает голос до шепота:

– Верите или нет, это бессемианский эмпирей.

Желудок Виоли резко сжимается, и прежде чем она успевает обдумать свои слова, его имя слетает с ее губ:

– Найджелус?

Женщина прищуривается.

– Насколько я слышала, другого в Бессемии нет, – говорит она.

Виоли чувствует пристальный взгляд Леопольда и беспокойство Эмброуза, но заставляет себя улыбнуться.

– До меня доходили слухи. О нем много шепчутся. Говорят, к нему прислушивается сама императрица, – ответила она.

Еще на мгновение женщина задерживает взгляд на Виоли, затем быстро кивает.

– Держитесь от него подальше – все трое. Он не из дружелюбных, и я не хочу, чтобы вы его беспокоили.

Виоли быстро кивает. Последнее, что ей нужно, – это чтобы ее увидел Найджелус. Хотя они встречались всего один раз, она сомневается, что он из тех, кто забывает лица, и у него наверняка найдутся к ней вопросы.

С другой стороны, у Виоли и у самой есть несколько вопросов о том, что именно королевский эмпирей Бессемии делает так близко к Селларии, где в любой момент может лишиться головы.

Мерра показывает им троим комнатку с узкой койкой, умывальником и маленьким столиком, на котором стоит кувшин. Хотя комната скудно обставлена, в ней тепло, и это все, что нужно Виоли.

– Это лучшее, что я могу сделать, – говорит женщина. – Эмпирей и его спутники разместились в трех других моих комнатах.

– Все замечательно, – говорит Эмброуз. – Спасибо тебе, Мерра. Дай нам знать, что нужно сделать.

– Сегодня вечером – ничего, – говорит она. – Вы голодные и уставшие, от вас не будет никакой пользы. Обсудим все утром. Примерно через час можете спускаться на ужин.

Когда она уходит и они остаются только втроем, Виоли испускает долгий выдох.

– Найджелус знает меня, – говорит она. – Он не должен меня видеть.

Эмброуз и Леопольд обмениваются взглядами и кивают.

– Не уверен, что он меня не узнает, – признается Леопольд. – Думаю, он видел портреты.

– Если Мерра попросит помочь с работой, из-за которой вы окажетесь на виду, я все сделаю сам, – говорит Эмброуз.

– И все же должна признать, мне любопытно, что он здесь делает, – говорит Виоли. – Он верен императрице – я не представляю, что могло привести его в Селларию, кроме принцессы Беатрис.

Когда она произносит эти слова, глаза Леопольда округляются.

– Если императрица спланировала убийство Софронии…

– …он может быть здесь для того, чтобы расправиться с Беатрис, – заканчивает Виоли. – Мерра упоминала, что с ним двое примерно нашего возраста. Я знаю, у императрицы много шпионов помимо меня. Возможно, с ним путешествуют именно они.

Эмброуз бледнеет.

– Самый главный вопрос в том, собираются ли они в Селларию, чтобы прикончить Беатрис, или уже сделали это и теперь возвращаются домой?

Дафна

Весь день после своей несостоявшейся свадьбы Дафна проводит, отдыхая в постели. Каждому, кто спрашивает о самочувствии, она говорит, что с ней все в порядке, ведь Аурелия залечила все синяки и царапины. Но никто не слушает, и все настаивают на том, что небольшой отдых ее не убьет. Дафна не так в этом уверена – ужасная скука делает перспективу смерти весьма привлекательной, но зато ей удается написать и зашифровать письмо своей матери. Она пишет о том шаге, что предприняли повстанцы, и рассказывает ей все, что она знает об Аурелии, биологической матери Байра, которая обрела во Фриве печальную известность тем, что помогла Варфоломею занять трон и положить конец войнам кланов. Она подумывает рассказать матери о пророческом даре Аурелии, в том числе о том, как она предрекла смерть Софронии – пролилась кровь звезд и величия, – но сдерживается. Эта информация все равно не поможет императрице, а Дафна не хочет даже писать эти слова.

Однако на следующее утро, когда Клиона спрашивает Дафну, не хочет ли она присоединиться к ней в походе по магазинам на Уоллфрост-стрит, у девушки не получается быстро встать с постели. Хотя их последняя поездка на Уоллфрост-стрит закончилась тем, что Дафне приставили нож к горлу, это лучше, чем еще один день в этой забытой звездами комнате.

Пока они бок о бок едут через лес, отделяющий дворец от города Элдеваля, Клиона говорит ей, что на этот раз они едут туда не просто в поисках платьев или украшений.

– Король Варфоломей хочет дать понять, что нападение на свадьбе не напугало ни его, ни кого-либо из его семьи, – говорит Клиона.

Дафна бросает взгляд на десяток стражников, которые окружают их по бокам – на достаточном расстоянии, чтобы обеспечить девушкам уединение, но все же достаточно близко, чтобы прийти на помощь при первой же необходимости.

– Такое количество стражи может помешать донести до людей это послание, – указывает она.

Клиона пожимает плечами.

– Ну, король хочет казаться смельчаком, а не идиотом, – говорит она. – В конце концов, кто-то подорвал бомбу на твоей свадьбе.

– Ты подорвала бомбу на моей свадьбе, – шипит Дафна.

– Не говори глупостей, я ни черта не смыслю во взрывчатке, – говорит Клиона, после чего делает паузу. – Это была работа Хеймиша. И кроме того, целью была не ты. Тебе никогда не угрожала опасность.

Дафна закатывает глаза. Она верит, что Клиона говорит правду, но это не приносит ей особого утешения.

– Взрывчатка непредсказуема, – отмечает она. – Если бы Байр не оттащил меня за секунду до взрыва, полагаю, мы сейчас не разговаривали бы. Кстати, надеюсь, больше никто этого не заметил.

Клиона ощетинивается.

– Никто не заметил, – говорит она. – Взрыв послужил неплохим отвлекающим маневром.

– И не только, – говорит Дафна. – Вы убили Фергала.

Она внимательно наблюдает за Клионой, но на ее лице нет и намека на вину. Она снова пожимает плечами.

– Вынужденная жертва, – говорит она. – Но нам нужна была лазейка.

От этих слов у Дафны сводит желудок, хотя она знает, что такого быть не должно. Да, Клиона хладнокровно описывает убийство, которое она помогла организовать, но ведь все то же самое могла бы сделать и сама Дафна. Но когда девушка закрывает глаза, то снова видит отделенную от тела голову Фергала. Неужели не было другого выхода? Поступила бы она на месте Клионы точно так же?

Дафна знает ответ, и это раздражает ее так же сильно, как и все остальное.

– Скажи мне, – говорит она, выбрасывая эту мысль из головы, – как именно вы убедили короля Варфоломея назначить его бывшую любовницу и мать Байра на освободившийся пост эмпирея?

– У него не было выбора, – говорит Клиона. – Эмпирей – большая редкость, и Варфоломей не может просто сидеть и ждать, пока здесь появится еще один. Кроме того, о происхождении Байра ходят разные слухи, и ты – одна из шести человек, которые знают правду.

Дафна быстро подсчитывает – если правду знают она, Клиона, Варфоломей, Байр и Аурелия, то остается один человек. Дафна совершенно уверена, что это, должно быть, отец Клионы.

– Остается вопрос – зачем вам это? – спрашивает Дафна.

Клиона смотрит на нее, и уголок ее рта приподнимается в ухмылке.

– В прошлый раз, когда мы это обсуждали, принцесса, ты сказала, что не доверяешь мне. Так почему же я должна доверять тебе?

Она подгоняет свою лошадь, оставляя Дафну позади. Отпустив тихое ругательство на бессемианском, Дафна продолжает сердито смотреть в спину Клионе.

После того как они спешиваются и передают своих лошадей конюху, Дафна внимательно наблюдает за Клионой. Им предстоит продолжить путь по Уоллфрост-стрит пешком, чтобы пройтись по магазинам, но что самое важное – чтобы быть замеченными. Дафна понимает, что горожане наблюдают за ними, выглядывают в окна и выходят поприветствовать их на улицу. Некоторые достаточно смелы, чтобы позвать ее по имени и помахать рукой. С застывшей улыбкой Дафна машет в ответ.

Но все это время она держит Клиону в поле своего зрения. В последний раз, когда они приезжали сюда, Клиона использовала прогулку как предлог, чтобы встретиться с миссис Наттермор, портнихой, которая хранит в своей кладовой оружие и боеприпасы. Но если у Клионы и есть скрытый мотив для сегодняшней поездки, Дафна его еще не нашла. Проходя по магазинам, они ведут праздную болтовню – Дафна уверяет любого, кто спросит, что у них с Байром все в порядке, что они ничуть не напуганы и с нетерпением ждут возможности провести свадьбу как можно скорее.

Клиона тратит деньги направо и налево, покупая изумрудные сережки, серые бархатные сапоги и горностаевую накидку, но в этом нет ничего необычного.

Они возвращаются во дворец как раз к ужину.

Ужин во дворце проходит в молчаливой обстановке. Дафна не находит в этом ничего удивительного, учитывая недавнее убийство и разрушение дворцовой часовни. Пару дней до этого она ела, не вставая с постели, так что впервые может лицезреть последствия нападения. Разъехались почти все гости, кроме крошечной горстки горных лордов. Настроения очень далеки от тех, что были на балу по случаю ее помолвки, где эль лился рекой, а гости были шумными и буйными. Теперь атмосфера больше напоминает похороны. Разговоры сводятся к простому бормотанию, и, похоже, почти никто не пьет алкоголь.

Сама Дафна сидит с Руфусом Кадрингалом по левую руку и Аурелией по правую, а Байр расположился прямо напротив. Однако сейчас он увлечен беседой с отцом Клионы, лордом Панлингтоном. Наблюдая за ними, Дафна задается вопросом о предмете их разговора.

Она бросает взгляд на короля Варфоломея, сидящего справа от Аурелии, во главе стола. Чувствует ли он меч, нависающий над его головой? Знает ли он, что та же женщина, что сняла звезду, чтобы он заполучил трон, теперь стремится его отнять?

Дафна до сих пор не понимает, почему Аурелия вообще присоединилась к повстанцам. Женщина сказала ей, что это из-за пророчеств, что дали ей звезды. Пророчеств, которые предупреждали о грядущей войне. Но она так и не сказала Дафне, что именно она в них услышала, кроме того, что будет пролита кровь звезд и величия. Но это пророчество уже исполнилось, когда Софронию казнили.

При этой мысли у Дафны сводит живот, и она опускает взгляд на свою полупустую тарелку.

– С тобой все в порядке? – спрашивает сидящий рядом с ней Руфус Кадрингал. – Ты выглядишь какой-то… зеленой.

На пару секунд он замолкает.

– Тебя же не отравили снова, правда?

Дафна заставляет себя улыбнуться Руфусу, потому что он выглядит искренне встревоженным. Она не может винить его; однажды он уже видел, как ее отравили – и это сделала его сестра.

– Я в порядке, – уверяет она его.

Она решает, что самое лучшее сейчас – просто сказать правду.

– Просто думаю о своей сестре Софронии.

Взгляд Руфуса смягчается.

– Я еще не выразил своих соболезнований, но я очень сожалею о твоей потере, – говорит он.

За последние несколько дней Дафна слышала подобные слова чаще, чем может сосчитать. Вежливые и небрежные соболезнования, на которые она отвечает вежливыми и небрежными благодарностями.

Но в словах Руфуса нет ни показной вежливости, ни небрежности. Дафна чувствует их тяжесть, чувствует, как они проникают ей под кожу. Ее это ужасно злит.

– Когда я приехала сюда, то думала, что никогда больше не увижу ни одну из своих сестер, – говорит она ему то, во что он должен верить, хоть и не то, во что верила сама Дафна. – Мы пошли разными путями, в разные жизни. В некотором смысле Софрония умерла для меня в ту секунду, когда наши экипажи покинули Бессемию.

– И все же вы писали друг другу, – говорит он.

Дафна пожимает плечами.

– Это не одно и то же. Я смирилась с тем фактом, что никогда больше не увижу ее улыбки, никогда не услышу ее смеха. Я не думаю…

Она замолкает.

– Мне все еще кажется, что это неправда. Что этого просто не могло случиться.

Дафна думает о Беатрис, и внезапно ей в голову приходит мысль о том, что Беатрис тоже может умереть. Возможно, она уже мертва. Могло ли это произойти? Что, если она действительно никогда больше не увидит своих сестер?

Внезапно она вспоминает ночь их шестнадцатилетия, когда они сбежали с вечеринки и спрятались наверху, в своей комнате, передавая друг другу бутылку шампанского и споря о том, кто из них первой осуществит планы своей матери и вернется домой.

– За семнадцать лет, – сказала Софрония, поднимая свой бокал с шампанским.

Дафна помнит, что засмеялась.

– О Софи, ты уже напилась? Нам по шестнадцать.

Но Софрония только пожала плечами.

– Я это знаю, – сказала она. – Но в шестнадцать мы должны попрощаться. К семнадцати мы снова вернемся сюда. И снова будем вместе.

Дафна подносит кружку с элем к губам, чтобы скрыть ту боль, которая могла отразиться на ее лице. Не то чтобы кому-то могло показаться странным ее состояние, учитывая все, что произошло за последние несколько дней. Но Дафна все равно считает это признаком слабости и не хочет демонстрировать свою уязвимость, особенно тогда, когда она окружена волками.

Она отбрасывает все мысли о Софронии в сторону. Сосредоточься, думает она и затем поворачивается к Аурелии, которая едва притронулась к еде или элю. Вместо этого пожилая женщина оглядывает стол своими проницательными серебряными глазами. Когда их с Дафной взгляды пересекаются, Аурелия приподнимает бровь.

– Поделишься со мной своими мыслями, принцесса Дафна? – спрашивает она.

– Боюсь, мои мысли вам не по карману, – отвечает Дафна, заставляя Аурелию рассмеяться.

– Приятно видеть, что после стольких бед ты не теряешь бодрости, – говорит она.

Натянутая улыбка не сходит с лица Дафны.

– Расскажите, как вам живется при дворе эту пару дней? – спрашивает она. – Едва ли вы чувствуете здесь себя как дома. И насколько я знаю, раньше вы специально держались отсюда подальше.

Аурелия пожимает плечами и делает маленький глоток своего эля. При этом взгляд Дафны приковывается к кольцу королевского эмпирея, которое она теперь носит на большом пальце – тому самому кольцу, которое Дафна видела на отрубленной руке Фергала.

– Я думаю, что ты, принцесса, как никто другой, понимаешь: мы должны идти туда, куда нас направляют, – говорит она. – Я уверена, что, будь у тебя право голоса, ты бы тоже не захотела приехать сюда.

Дафна не может с этим спорить – она часто завидовала судьбам своих сестер. Селлария с ее прекрасным климатом и пляжами и Темарин с его роскошной богатой столицей казались гораздо более интересными вариантами, чем скучный, холодный Фрив.

– Я выполнила свой долг, – говорит Дафна.

По правде говоря, теперь-то она знает, что, возможно, ей повезло больше, чем сестрам. Во Фриве тоже есть люди, которые хотят ее смерти, но они, похоже, гораздо менее талантливы.

– Как и я, – спокойно отвечает Аурелия.

Но в мои обязанности не входили убийства, думает Дафна. Но она не уверена, что это правда. Она убила нескольких наемных убийц в лесу, хоть это и было в целях самообороны. И все же если бы она получила от матери приказ кого-то убить, то сделала бы это.

Даже если бы это был Байр? – спрашивает голос в ее голове. – Даже если бы это была Клиона?

Этот голос похож на голос Софронии.

Дафна не хочет отвечать на эти вопросы, поэтому она задвигает их на задворки своего сознания. До этого не дойдет, говорит она себе. Дафна оглядывает стол, но все поглощены разговорами. На мгновение их с Байром взгляды пересекаются, но он отводит глаза и возвращается к разговору с лордом Панлингтоном.

– Скажите мне, – говорит Дафна, снова переводя взгляд на Аурелию. – Звезды рассказали вам что-нибудь новое?

Дафна видит, как опускаются уголки рта Аурелии и как ее глаза начинают бесцельно бегать по сторонам.

– Нет, – осторожно говорит она. – Ничего нового.

– Вы не очень хорошая лгунья, – говорит ей Дафна.

Выражение лица Аурелии меняется, взгляд становится свирепым.

– Это не ложь. Я не услышала ничего нового.

– Но все же что-то вы услышали, – говорит Дафна.

– Я слышала то же самое, что и всегда, принцесса, – говорит Аурелия, выдерживая взгляд Дафны. – Пролилась кровь звезд и величия.

У Дафны скручивает живот, и хотя она сегодня почти не ела, ей все равно кажется, что ее может стошнить.

– Это про Софронию, – говорит она. – Пророчество уже осуществилось.

– Кажется, звезды расходятся с тобой во мнениях, – говорит Аурелия, но как бы небрежно ни звучали эти слова, Дафна видит напряженность на ее лице. В конце концов, в жилах самого Байра течет кровь звезд и величия. Как и в крови Дафны. И Беатрис. Когда Дафна разговаривала с ней в последний раз, она находилась во дворце Селларии под арестом.

Пролилась кровь звезд и величия.

Насколько Дафне известно, они трое – единственные из ныне живых людей, кто одновременно принадлежит к королевскому роду и кто был тронут звездами. Байр, Беатрис и Дафна. Дафна не допустит, чтобы с кем-то из них что-то случилось.

– Звезды могут спорить со мной сколько угодно, – говорит Дафна Аурелии. – Но в этот раз они будут неправы.

Аурелия долго рассматривает Дафну.

– Ну, – говорит она наконец, – полагаю, все когда-нибудь случается в первый раз.

Беатрис

В общем зале гостиницы, куда спустились на завтрак Беатрис и Паскаль, нет никого, кроме них, и она этим очень довольна. Они с Найджелусом не разговаривали с тех пор, как приехали, и она не до конца понимает свой собственный статус. Принцесса в изгнании? Ученица эмпирея? Просто никто?

Только рядом с Паскалем ей не нужно никем притворяться.

– Я почти с нетерпением жду встречи с твоей мамой, – говорит ей Паскаль, откусывая кусочек тоста с маслом.

Должно быть, она бросает на него испуганный взгляд, потому что он фыркает. Юноша делает паузу, пока пережевывает и глотает еду.

– Не пойми меня неправильно – я в ужасе от этой перспективы, но после всего, что я услышал, будет интересно встретиться с ней лично.

Беатрис смеется и делает большой глоток кофе.

– Интересно. Забавный выбор слова. Она не станет приказывать тебя убить – ты все еще нужен ей, чтобы захватить Селларию, – но я сомневаюсь, что ты будешь чувствовать себя особенно желанным гостем во дворце.

Паскаль качает головой.

– Да. Но и в Селларианском дворце я тоже никогда не чувствовал себя желанным гостем. На самом деле у меня были только ты, Эмброуз и…

Он замолкает, и Беатрис понимает, что он собирался сказать о Николо и Жизелле. Двоюродные брат и сестра были одними из его немногочисленных друзей, но они отвернулись от него.

– Ну, у тебя есть я, – весело говорит она, допивая свой кофе.

Хозяйка гостиницы все утро хлопочет по хозяйству, но она оставила на столе колокольчик на случай, если Беатрис и Паскалю что-нибудь понадобится. Беатрис тянется к нему, чтобы позвонить. Она не хочет беспокоить женщину, но после пары дней, проведенных в Сестринстве, ей мало одного завтрака.

– А у тебя – я, – говорит ей Паскаль с кривой улыбкой. – Но в чем, собственно, заключается план? Мы все равно что идем в логово ко львам.

– Отчасти, – со вздохом признается Беатрис. – Но мне нужно узнать, что она замышляет, но, похоже, ответа на этот вопрос нет даже у Найджелуса. В опасности не только я, но и Дафна, пусть даже она не верит…

Беатрис обрывается на полуслове. Все внимание Паскаля вдруг сосредотачивается где-то за ее плечом. Его глаза широко распахнуты, челюсть отвисла. Он выглядит так, словно там стоит привидение.

Беатрис оборачивается, чтобы посмотреть, на что он так уставился. В одно мгновение весь воздух словно покидает ее легкие. Там, в дверях, с тряпкой в одной руке и кофейником в другой стоит Эмброуз. Его волосы немного отросли, лицо явно нуждается в бритье, но он прямо перед ними, живой и невредимый.

Прежде чем Беатрис успевает сказать хоть слово, Паскаль вскакивает со стула, и они с Эмброузом сталкиваются посреди комнаты. Они просто обнимают друг друга, но Беатрис чувствует, что вторгается во что-то личное, поэтому обводит взглядом комнату до тех пор, пока они не отрываются друг от друга. Раскрасневшийся Эмброуз прочищает горло.

– Принцесса Беатрис, – говорит он, низко кланяясь.

Взгляд Беатрис возвращается к нему, и она улыбается.

– Я просила тебя называть меня Триз, Эмброуз, – упрекает она, поднимаясь на ноги и обнимая его. – Рада тебя видеть. Но где лорд Савель?

– На пути к Сильванским островам, – объясняет Эмброуз. – Когда я видел его в последний раз, он был в полном порядке, и у меня есть все основания полагать, что это не изменилось. Но Темарин бал захвачен…

– Я знаю, – говорит Беатрис, морщась при мысли о Софронии.

– Но король Леопольд здесь, со мной, – добавляет Эмброуз, понижая голос, хотя они и единственные люди в комнате. – Мы столкнулись друг с другом в дороге, и…

– Леопольд? – одновременно спрашивают Беатрис и Паскаль.

– Где? – добавляет Беатрис.

– В конюшне, – говорит Эмброуз, хмурясь. – Но…

Беатрис не дает ему шанса закончить и поспешно выходит за дверь, устремляясь прямо по коридору на улицу и не заботясь о кусающем кожу холоде. Король Леопольд здесь – он точно знает, что случилось с ее сестрой. И если он жив, тогда, конечно, есть шанс, что…

Когда Беатрис приближается к конюшням, ее сердце замирает. Король Леопольд с граблями в руке стоит, прислонившись к дверному проему. Он выглядит совсем не так, как на последнем портрете, который она видела, – старше, да, но и грубее, и он явно нуждается в ванне и стрижке. Но внимание Беатрис привлекло совсем не это.

Он увлечен разговором с девушкой, которая стоит к Беатрис спиной, но волосы которой того же светлого оттенка, что и у Софронии. Она такого же роста, с такой же фигурой. Впервые с тех пор, как Беатрис почувствовала, что ее сестра может быть мертва, в ее сердце загорается надежда.

– Софи! – кричит она, ускоряя шаг до бега. Ее сестра жива, она здесь, и Беатрис распахивает объятия, готовясь крепко обнять Софронию, чтобы никогда больше не отпускать, и…

Девушка поворачивается к ней, и Беатрис резко останавливается, безвольно опуская руки по бокам. Ее сердце снова разбито. Это не Софрония. Сходство есть, но это точно не она. Беатрис сглатывает.

– Я… прошу прощения, – с трудом выговаривает она. – Я думала, ты…

Она смутно осознает, что Паскаль и Эмброуз идут следом за ней и что Леопольд и девушка смотрят на нее с зарождающимся пониманием.

– Принцесса Беатрис, – говорит девушка с бессемианским акцентом. Она выглядит такой же ошеломленной, как и Беатрис была удивлена, увидев ее, прежде чем поняла свою ошибку.

– Кто ты такая? – спрашивает ее Беатрис, придавая своему голосу стальные нотки и поднимая подбородок кверху, чтобы скрыть уязвимость, которую она только что случайно продемонстрировала.

– Это Виоли, – говорит Эмброуз, который уже оказался прямо у нее за спиной. – И, ну, я думаю, ты знаешь короля Леопольда или, по крайней мере, о нем.

Беатрис едва слышит его слова, едва чувствует, как Паскаль проходит мимо нее, чтобы поприветствовать своего кузена объятием и рукопожатием. Ее взгляд остается прикованным к Виоли, которая, кажется, с каждой секундой чувствует себя все более неуютно.

– Я видела тебя раньше, – говорит Беатрис. – Ты из Бессемии?

Виоли выглядит еще более смущенной, но кивает.

Фрагменты воспоминаний встают на свои места – Беатрис уже не в первый раз думает о том, что эта девушка похожа на Софронию.

– Ты была в борделе, – говорит она наполовину себе, наполовину этой девушке. – Том, что сразу за дворцом. «Красный лепесток».

– «Алый лепесток», – тихо поправляет Виоли. – Да. Моя мать была… есть… она одна из куртизанок, что там работают.

В рамках своего обучения – обучения флирту и соблазнению – Беатрис посетила несколько борделей. Но даже несмотря на то, что она была в «Алом лепестке» всего один раз, тот визит был особенным, потому что ее сопровождала мать. Императрица не участвовала в уроке, и Беатрис так и не узнала, почему она решила пойти с ними и почему выбрала именно этот бордель.

Но это не может быть совпадением – ни тот визит, ни то, что Виоли оказалась сейчас здесь. И даже тот факт, что Виоли поразительно похожа на ее сестру.

– Ваша мать наняла меня, – выпаливает Виоли, прежде чем Беатрис успевает сказать это сама. – Меня направили в Темаринский дворец, чтобы я шпионила за Софронией.

Беатрис думает о последнем письме своей сестры к ней. О том, как Софрония призналась, что пошла против их матери, но что та была на шаг впереди нее, подделав письмо об объявлении войны Селларии. Тот, кто подделал и отправил это письмо, должен был находиться в Темарине.

Беатрис подходит на шаг ближе к Виоли, затем еще. Она сжимает руку в кулак и изо всех сил ударяет ее по лицу.

Виоли

Удар у принцессы Беатрис хорошо поставлен. Виоли, спотыкаясь, отступает на шаг. В глазах у нее темнеет, лицо пронзает острая боль. Леопольд протягивает руки, чтобы поддержать Виоли, но она отмахивается от него, поднимает руку к своему носу и морщится, потому что при малейшем прикосновении боль усиливается.

– Кажется, ты сломала мне нос, – ошеломленно говорит она.

– А мне кажется, что ты убила мою сестру, – отвечает Беатрис.

Какой-то юноша обхватывает Беатрис за плечи, и Виоли понимает, что он – единственное, что удерживает девушку еще от одного удара. Виоли почти уверена, что это принц Паскаль.

– Она этого не делала, – вмешивается Леопольд.

Виоли сплевывает в грязь у своих ног и замечает, что слюна почти полностью состоит из крови. Рот наполняется привкусом железа. Наконец, она снова переводит взгляд на Беатрис.

– Я этого не делала, – соглашается она. – Но я – причина, по которой она умерла.

Беатрис выглядит так, будто своими словами Виоли нанесла ей физический удар, а затем снова пытается вырваться из рук принца Паскаля.

– Тебе станет легче, если ты снова меня ударишь? – спрашивает Виоли и, несмотря на то, что все ее тело протестует, подходит на шаг ближе.

– Может быть, и нет, – выпаливает Беатрис. – Но я хотела бы выяснить наверняка.

Беатрис удается вырваться из хватки Паскаля, и она снова бросается к Виоли, но та все равно не двигается с места.

– Тогда продолжай, – говорит Виоли, собираясь с духом.

Может быть, Беатрис станет от этого легче. Может быть, от этого станет легче и самой Виоли. Может быть, это хотя бы немного притупит то острое чувство вины, в котором она утопает с тех пор, как лезвие гильотины опустилось на шею Софронии.

Виоли закрывает глаза и ждет, но нового удара не следует. Леопольд бросается между девушками и мягко, но твердо отталкивает Беатрис назад.

– Прекрати, – говорит он ей. – Если ты решила вершить правосудие, прибереги немного и для меня.

– Не думай, что я о тебе забыла! – рычит на него Беатрис. – Я слышала, что ты идиот и трус, но почему-то ты сейчас стоишь здесь, а она…

Беатрис замолкает и подносит ко рту дрожащую руку. Как будто она может сохранить это слово запечатанным внутри и, не произнеся его, не позволит этому стать правдой.

Мертва.

– Потому что Софрония хотела, чтобы он остался жив, – тихо говорит Виоли. – И она доверила мне убедиться, что он таковым и останется.

Беатрис сглатывает, и Виоли видит, что ее ярость постепенно стихает. Хотя гнев все же читается в глазах девушки, когда она переводит взгляд с Виоли на Леопольда. Виоли думает о том, что глаза у Беатрис серебряные – точно такие же, как у Софронии. Такие же, как у нее самой, теперь, когда глазные капли, которые она использовала в Темарине, перестали действовать. Леопольд не заметил перемены, но это не удивительно, учитывая, что он на нее почти не смотрит.

– Что ты вообще тут делаешь? – огрызается Беатрис.

Виоли пожимает плечами, изо всех сил стараясь не обращать внимания на свой нос – он определенно сломан.

– Вообще-то, мы собирались спасать тебя.

Беатрис фыркает.

– Как видишь, мне не нужна ваша помощь.

Виоли не совсем в этом уверена.

– Ты путешествуешь с Найджелусом? – спрашивает она.

Беатрис бросает взгляд на Паскаля. В ее глазах вспыхивает неуверенность, но она быстро берет себя в руки.

– Мы, – говорит она, поднимая подбородок.

Виоли, как ни старалась, никогда не могла разглядеть в Софронии императрицу Маргаро. К лучшему или к худшему, но она была полной противоположностью своей матери во всех отношениях. Но с Беатрис все не так. Под ее взглядом Виоли начинает казаться, что она снова оказалась на приеме у императрицы. Но Софрония любила своих сестер, и Виоли не может допустить, чтобы их постигла та же участь, что и ее.

– Ты не должна ему доверять, – говорит ей Виоли. – И твоей матери тоже.

Беатрис пронзительно смеется.

– Могу тебя заверить, я никогда в жизни не доверяла своей матери, – говорит она. – И не собираюсь начинать.

Она смотрит на Виоли еще мгновение.

– Вы ведь знаете, что это она ответственна за смерть Софронии, – говорит Беатрис.

Стоящий рядом с Виоли Леопольд кивает.

– Софрония тоже это знала, – говорит он. – Прежде чем она… прежде чем мы расстались, один из повстанцев рассказал ей, что он работал с императрицей и что все это было организовано ею задолго до того, как мы поженились. Все, включая казнь Софронии.

Мгновение Беатрис выглядит так, словно ей плохо, но затем ей удается кивнуть:

– Найджелус сказал мне то же самое. И что, если бы заговоры, которые она плела в Селларии, увенчались успехом, я бы тоже уже была мертва.

– Найджелус рассказал тебе? – спрашивает Виоли, нахмурившись. – Зачем ему это делать? Он тоже участвовал в ее заговорах.

– Как и ты, – добавляет Беатрис.

В ее голосе больше нет обжигающей ярости – только холод. Виоли вдруг понимает, что предпочла бы вернуть прежний вариант.

– Я еще не нашла ответа на этот вопрос, но найду.

– Но ты не можешь ему доверять, – говорит Виоли.

Беатрис бросает взгляд на Паскаля, и кажется, что они ведут безмолвный разговор. Очевидно, они близки, но в воздухе между ними не ощущается никакого напряжения – в отличие от Софронии и Леопольда. Если Виоли права – а она редко ошибается, – сердце Паскаля принадлежит Эмброузу.

– На данный момент он мне нужен, – говорит Беатрис, и Виоли понимает, что она очень аккуратно подбирает слова. – Доверие тут ни при чем.

Она делает паузу.

– Как видите, мы вряд ли нуждаемся в спасении, – добавляет она, бросая взгляд на Паскаля, прежде чем снова повернуться к Виоли и Леопольду. – Так что вы будете теперь делать?

Виоли пожимает плечами и смотрит на Леопольда, который выглядит еще менее уверенно.

– Отправимся во Фрив, – говорит он. – Не уверен, что могу быть в безопасности где-то еще.

– Не можешь, – соглашается Беатрис. – Моя мать хочет твоей смерти, а власть Николо на селларианском троне еще не прочна. Если, казнив тебя, он сможет ее укрепить, то сделает это без колебаний. Но я не уверена, что рядом с Дафной ты будешь в безопасности. Она – целиком и полностью подобие нашей матери.

В ее словах сквозит горечь, но прежде чем Виоли успевает спросить, что она имеет в виду, Беатрис поворачивается к ней.

– А ты что будешь делать? – спрашивает она. – Последуешь за королем Леопольдом во Фрив?

Виоли натянуто улыбается.

– Похоже, у меня нет выбора, – говорит она. – Я дала Софи обещание и намерена держать его до конца.

Она колеблется, но с ее губ все же срывается просьба, на которую она, очевидно, не имеет права.

– Я не сомневаюсь, что нахожусь в самом низу списка людей, которым ты могла бы оказать услугу, – осторожно говорит она.

Беатрис поднимает брови.

– Смело предполагать, что ты вообще есть в этом списке, – холодно говорит она.

Виоли игнорирует колкость.

– Я начала работать на твою мать, потому что она пообещала, что исцелит мою. У нее вексис. Найджелус использовал звездную магию, чтобы ее вылечить, но твоя мать ясно дала понять, что, если я пойду против нее…

Она замолкает, но Беатрис прекрасно понимает, что девушка имеет в виду.

– Ее зовут Авалис Бланшетт. Последнее, что я слышала, – это что она все еще в «Алом лепестке».

– Зная мою мать, очевидно, что за мной установят слежку, – говорит Беатрис, и, несмотря ни на что, в ее голосе слышится искреннее сожаление. – Она не должна знать, что наши пути пересеклись.

– За мной следить не будут, – говорит Эмброуз, кивая Виоли. – Я разыщу ее, как только смогу. Ты хочешь, чтобы я передал ей что-нибудь от тебя?

Если она все еще жива, думает Виоли прежде, чем успевает себя остановить. Ее желудок сжимается при мысли о женщине, которая ее вырастила, которая каждую ночь заплетала ей волосы, которая научила ее петь, танцевать и лгать. Она не может думать о жизни в мире, где нет ее матери, о том, что могла позволить ей умереть в одиночестве. Она сойдет с ума, если будет об этом думать. Девушка прочищает горло:

– Просто… что я люблю ее. И что скоро мы снова увидимся.

Беатрис

Тем же днем за ужином Беатрис говорит Найджелусу, что завтрашним утром Эмброуз отправится в путь вместе с ними. Он этому не рад, но и не выказывает недовольства. Кажется, его удовлетворила история о случайном появлении Эмброуза в той же гостинице, но Беатрис никогда не могла до конца понять, о чем думает эмпирей. Его взгляд перемещается с Беатрис на Паскаля, затем на Эмброуза и снова возвращается к Беатрис.

– Полагаю, тебя не отговорить? – мягко спрашивает он.

– Нет, – отвечает Беатрис. – Еще мне нужен один флакон звездной пыли и пятьдесят астр.

Найджелус хмурится и поджимает губы.

– Зачем? – спрашивает он.

Беатрис лишь улыбается.

– Эмброуз много задолжал, так ведь? – спрашивает она, взглянув на него.

Мгновение Эмброуз выглядит смущенным, но затем кивает:

– Да, это так. Я в долгу перед Меррой… э-э-э… хозяйкой гостиницы.

– Пятьдесят астр – это большие деньги, – замечает Найджелус ровным голосом, и Беатрис снова не может догадаться, какие мысли на самом деле сейчас посещают его голову. – Не говоря уже о звездной пыли. Сколько же ты пробыл в этой гостинице, Эмброуз?

– Он играет в азартные игры, – выпаливает Паскаль. – Заядлый игрок. Я пытался заставить его прекратить, но с тех пор, как наши пути разошлись, он успел снова попасть в беду.

Он изображает тяжелый вздох, и хотя великим лжецом его не назовешь, Беатрис вынуждена признать, что получилось неплохо. Во всяком случае, все уже не так безнадежно, как раньше. Эта мысль приносит ей облегчение, но в то же время навевает грусть.

– Это не составит для тебя большого труда, – с улыбкой говорит Беатрис Найджелусу. – Я уверена, что денег у тебя полно, пусть даже конкретно эта поездка и не финансируется моей матерью.

Глядя на нее, Найджелус слегка прищуривается и качает головой.

– Хорошо, я рассчитаюсь с долгами хозяйке перед отъездом завтра утром.

– В этом нет необходимости, – вмешивается Беатрис и, хотя кроме них в комнате никого нет, понижает голос: – Хозяйке гостиницы не пристало играть в азартные игры. Она ужасно смущена этой привычкой и попросила, чтобы я принесла ей оплату сегодня вечером, когда ее мужа и детей не будет рядом.

Найджелус долго смотрит на девушку, и теперь у нее нет сомнений, что он видит ее ложь насквозь – в конце концов, история не слишком хороша. Но при данных обстоятельствах на большее она не способна. И в конце концов не имеет значения, верит ли он ей. Он все равно даст Беатрис деньги и звездную пыль, потому что ему нужно, чтобы она продолжала играть в его игру – по крайней мере, пока что.

Спустя, казалось бы, целую вечность он лезет во внутренний карман своего плаща и достает бархатный мешочек на шнурке. Беатрис наблюдает, как он отсчитывает пять серебряных монет – каждая достоинством в десять астр.

– А звездная пыль? – спрашивает она. – У тебя ведь еще осталось?

По правде говоря, в этом нет острой необходимости, но она чувствует себя немного виноватой из-за сломанного носа Виоли.

Найджелус тяжело вздыхает, но затем лезет в другой карман и вытаскивает маленький стеклянный флакон с мерцающей серебристой пылью. Эмпирей протягивает монеты и флакон Беатрис, но когда она тянется за ними, он кладет другую руку поверх ее руки и ловит в ловушку.

– Считай это одолжением, принцесса, – говорит он.

Беатрис выдерживает его взгляд.

– Как и все остальное, Найджелус, – говорит она ему. – Ты спасаешь меня, спасаешь Паскаля, помогаешь нам добраться до Бессемии, тренируешь меня. Это все одолжение. Мы оба это знаем. Просто добавь это к моему долгу.

Найджелус не отвечает, но отпускает ее руки и позволяет ей собрать монеты и звездную пыль. Она засовывает их в карман собственного платья и отодвигает свой стул.

– А теперь прошу меня извинить, но я неважно себя чувствую и хотела бы хорошенько выспаться, прежде чем мы продолжим наше путешествие на север.

Прежде чем выйти из-за стола, она бросает взгляд на Эмброуза и Паскаля, и они почти незаметно ей кивают – они знают, что нужно делать: любыми средствами удержать Найджелуса за столом в течение следующих двадцати минут.

Когда Виоли открывает дверь, Беатрис быстро окидывает взглядом комнату, чтобы убедиться, что они одни.

– Где Леопольд? – спрашивает Беатрис, не дожидаясь приглашения и протискиваясь мимо Виоли в комнату.

– Помогает мыть посуду, – говорит Виоли, закрывая дверь. Они погружаются в неловкое молчание. Ее нос покрыт черно-синими пятнами, но какой бы сильной ни была боль, она хорошо ее скрывает. У Беатрис складывается впечатление, что это далеко не самое худшее, что пережила девушка.

– Все это рискованно, – продолжает она. – Но со мной Найджелус встречался лично, а Леопольда он знает только по портретам. Мы подумали, будет лучше, если я не буду выходить.

– Уверена, твой нос тоже вызвал бы несколько вопросов, – мягко говорит Беатрис.

Глаза Виоли сужаются.

– Пришла насладиться этим? – спрашивает она, осторожно дотрагиваясь до носа и вздрагивая. – Признаю, удар получился хорошим.

– И вполне заслуженным, – выпаливает Беатрис в ответ, прежде чем залезть в карман своего платья и вытащить пузырек со звездной пылью и монетами.

– Для вашего путешествия на север, – говорит она, вкладывая монеты в руку Виоли. – Вы можете взять билет до Фрива в Эвеленской гавани.

Беатрис подозревает, что, если бы она попыталась отдать монеты Леопольду, гордость вынудила бы его отказаться, но Виоли легко принимает деньги из ее рук.

– Спасибо, – говорит она. Ее взгляд устремляется к пузырьку со звездной пылью, но она не пытается его забрать.

– Как я и сказала, твой нос может привлечь внимание и вызвать ненужные вопросы, – говорит Беатрис. – Ты раньше пользовалась звездной пылью?

Когда Виоли качает головой, Беатрис вздыхает.

– Важно правильно сформулировать желание, иначе оно не сработает. Я помогу тебе.

Виоли, нахмурив брови, смотрит на Беатрис еще секунду.

– Почему? – спрашивает она.

Это не тот вопрос, на который Беатрис хочет отвечать.

– Ты пыталась спасти ее, – говорит она через мгновение. Это не вопрос, но Виоли все равно отвечает.

– Да, – говорит она хриплым голосом. – Но она не хотела быть спасенной без Леопольда.

Беатрис так сильно прикусывает нижнюю губу, что боится, как бы не пошла кровь.

– Знаешь, она была от него без ума еще до их встречи, – говорит принцесса, посмеиваясь. – Я уверена, что ты в курсе. Моя мать наверняка дала тебе всю необходимую информацию.

Виоли ничего не отрицает.

– Я слышала, что он вел себя как идиот, – продолжает Беатрис. – Он довел Темарин до обнищания.

– Да, – неуверенно соглашается Виоли. – Но на самом деле все было немного сложнее. Его мать…

– Да, я знаю, – перебивает Беатрис. – Софи рассказала мне о том, как Евгения использовала Леопольда, чтобы разорить страну. Софи думала, что королева работает сообща с королем Чезаре, но на самом деле это были двоюродные брат и сестра Паса. И все же Леопольд не безупречен, не так ли?

Виоли на мгновение задумывается над ее вопросом.

– Нет, – говорит она. – Но, как бы то ни было, я верю, что он любил Софи так же сильно, как она любила его.

Она делает паузу.

– Когда он появился в той пещере, где мы должны были встретиться, то без конца выкрикивал ее имя. Несмотря на всю опасность, он настоял, чтобы мы вернулись в Кавелле, и был полон решимости ее спасти. Мы прибыли как раз в тот момент, когда все случилось.

Беатрис крепко закрывает глаза, с усилием переводя дыхание.

– Значит, ты все видела, – тихо говорит она.

– Да, – говорит Виоли.

Беатрис заставляет себя открыть глаза и посмотреть на девушку. Она не хочет задавать следующий вопрос, но ей нужно услышать ответ.

– Я все еще не могу поверить, что она действительно мертва. Я продолжаю думать, что, возможно, это уловка, что она сбежала, что они казнили не ту девушку, приняв ее за Софи. Полагаю, это нелогично, но я этого не видела, поэтому не могу не думать, что, может быть…

Она делает паузу.

– Но ты все видела. Она действительно мертва? Чуда не случится?

– Нет, – тихо говорит Виоли, ее пробирает дрожь. – Нет, она… Я видела, как она умерла. Тут сложно ошибиться.

Плотно сжав губы, Беатрис кивает. Она не будет плакать. Не здесь, не перед этой незнакомкой, которая, по ее собственному признанию, отчасти виновна в смерти Софронии.

Через мгновение Беатрис продолжает:

– Моя мама всегда говорила, что Софи – самая слабая из нас, но она была самой лучшей, – говорит она тихим голосом. – И я не остановлюсь, пока моя мать не заплатит за то, что она сделала.

Виоли медленно кивает.

– Я помогу, – говорит она. – И Леопольд тоже. Когда мы доберемся до Фрива и поговорим с Дафной…

Беатрис прерывает ее холодным и жестоким смехом.

– Я уже просила Дафну о помощи, – говорит она ей. – И Софи ее просила. Но Дафна – безжалостная стерва, и она предана нашей матери. Да, вы можете искать у нее убежища, потому что она – единственная надежда, которая у вас осталась, но, ради всех звезд, не доверяйте ей.

Она делает паузу, вертя в руках флакон со звездной пылью и тщательно взвешивая свои следующие слова.

– Моя мать завербовала тебя не просто так, – говорит она. – Очевидно, ты умеешь собирать информацию, оставаясь незамеченной. Ты умеешь шифровать письма?

Виоли кивает.

– Я прошла все те же уроки, что и вы с сестрами, хоть и в сокращенном варианте, – говорит она.

– Хорошо, – говорит Беатрис, поджимая губы и откупоривая флакон со звездной пылью. Ничего не добавив, она размазывает черную пыль по тыльной стороне ладони.

– Я хочу, чтобы нос Виоли больше не был сломан. Постарайся не кричать.

– Что… – начинает Виоли, но затем резко замолкает. Поднеся руки к носу, она выпаливает ругательства и на бессемианском, и на темаринском. Беатрис ничего не говорит, просто ждет, пока девушка возьмет себя в руки. Довольно быстро Виоли замолкает и убирает руки от лица, открывая нос, который, хотя и покрыт фиолетовыми пятнами, теперь выглядит прямым.

– К завтрашнему дню все должно прийти в норму, – говорит Беатрис. – И теперь ты работаешь на меня. Я хочу, чтобы ты следила за моей сестрой. Я хочу знать все, что она делает. Самый лучший вариант – это если ты сможешь перехватывать письма между ней и моей матерью.

Беатрис сглатывает, думая о Дафне, которую она знала всю свою жизнь. Да, порой сестра сводила ее с ума, но она все равно всегда ее любила. Беатрис всегда верила, что в конце концов сестра будет на ее стороне, но она не помогла им и позволила Софронии умереть.

– Но если со временем она станет угрозой, ты остановишь ее. Любыми средствами, – добавляет она холодно.

Виоли выглядит удивленной.

– Ты хочешь, чтобы я убила ее? – спрашивает она. – Она же твоя сестра.

– Да, – говорит ей Беатрис. – Я люблю ее, но ей нельзя доверять, и было бы ошибкой ее недооценивать.

Сейчас на карту поставлена не только жизнь Беатрис, но и жизни Паскаля, Леопольда, Эмброуза, Виоли и многих других.

– Моя мать превратила нас в оружие, ты знаешь это лучше прочих. Я не позволю ей использовать Дафну, чтобы причинить вред еще кому-то, кто мне дорог.

Дафна

Дафна выпускает еще одну стрелу и с растущим разочарованием наблюдает, как она попадает в край мишени. С ее губ почти срывается очень неприглядное ругательство, но ей удается себя сдержать. В конце концов, она здесь не одна. Девушка оглядывается назад, туда, где ее ждут шестеро стражников. Трое наблюдают за ней, трое стоят к ней спиной и наблюдают за окружающим их лесом в поисках любых признаков угрозы.

Она понимает, зачем они здесь, и после нескольких покушений на ее жизнь даже рада их присутствию. Но она знает, что так плохо стреляет сегодня именно потому, что находится под их внимательными взглядами. В отличие от Беатрис, Дафне неуютно в присутствии публики.

Снова подняв лук, Дафна заставляет себя сделать глубокий, успокаивающий вдох и пытается полностью игнорировать присутствие стражников. Их там нет. Есть только она, лук в ее руке и мишень перед ней. Ничего другого не существует. Ничего…

Пока она выпускает стрелу, один из стражников что-то выкрикивает, и выстрел проходит мимо цели.

– Звезды над головой, – огрызается она, поворачиваясь к стражнику. Однако ее раздражение проходит, как только она видит, кто к ним приближается. Это Байр, и он выглядит встревоженным.

На какое-то мгновение Дафна решает, что он, возможно, собирается к ней присоединиться. Прошло несколько недель с тех пор, как они тренировались вместе, и она обнаружила, что скучает по его компании. Его компания никогда не влияла на ее меткость. Но когда он останавливает свою лошадь рядом с ней и ее охраной, то не спешивается.

– Мой отец просит тебя вернуться во дворец, – говорит он ей с таким непроницаемым взглядом, что у Дафны сжимается сердце.

– Все в порядке? – спрашивает она его, пока ее разум прокручивает множество вещей, которые могли пойти не так с тех пор, как она покинула дворец всего час назад.

– Прекрасно, – быстро заверяет он ее. – Все в порядке. Но у нас посетитель.

– Посетитель? – спрашивает Дафна, еще более озадаченная. Многие из горных кланов уехали после неудавшейся свадьбы, и едва ли они захотели вернуться так скоро. А что касается гостей с юга… ну… никто не приезжает во Фрив.

– Из Темарина, – говорит он ей.

Воздух покидает легкие Дафны. Софрония. Нет. Этого не может быть. Софрония мертва. Но на самую малую долю мгновения сердце Дафны наполняется надеждой. Байр, должно быть, это замечает, потому что выражение его лица смягчается.

– Нет, – говорит он, качая головой. – Нет, не… это кое-кто другой.

В сердце Дафны впиваются когти смущения. Конечно, это не Софрония. Она была дурой, надеясь, что это может быть она, и еще большей дурой, потому что позволила кому-либо увидеть в ее глазах проблеск надежды. Она прячет свое разочарование за холодной маской и поднимает подбородок.

– Так кто это? – спрашивает она.

Байр прочищает горло, бросая взгляд на стражников, которые только притворяются, что не слушают.

– Королева Евгения и двое ее сыновей, – говорит он ей, понижая голос до шепота. – Они пришли просить политического убежища.

Дафна крепче сжимает лук в руке.

– Ее сыновья, – вторит она. – И король Леопольд тоже?

Дафна знает, что у вдовствующей королевы Темарина есть трое сыновей, и если бы король Леопольд был среди них, Байр наверняка упомянул бы его отдельно, но все же она должна спросить. Она должна быть уверена.

– Нет, – говорит Байр. – Двое младших – дети, которые выглядят так, словно увидели, как погасли звезды.

«Увидели, как погасли звезды» – это фривийское выражение, происхождение которого Дафна не до конца понимает, но все же его смысл стал ей почти понятен. И оно вполне уместно для описания детей, переживших государственный переворот.

Как же они смогли его пережить, удивляется Дафна. И почему из всех мест выбрали именно Фрив, ведь он никогда не был известен своим гостеприимством. Несомненно, Евгении повезло бы больше на ее родине, в Селларии.

Что ж, есть только один способ выяснить, что она здесь делает. Дафна убирает лук обратно в колчан и, подойдя к Байру, протягивает ему руку. Одной рукой он хватает ее за ладонь, а другой – за локоть и помогает подняться, чтобы она села перед ним. Седло не предназначено для дамы в платье, но Байр надежно обнимает ее рукой за талию, так что они вполне смогут доехать до дворца.

Когда Дафна и Байр возвращаются во дворец, он ведет ее по лабиринту залов, в которых она, наконец, начинает ориентироваться. Когда на одной из развилок он поворачивает налево, Дафна понимает, что они идут не в тронный зал, и замедляет шаг. Байр замечает это, но легонько тянет ее за руку, призывая следовать за ним.

– Это частная аудиенция, – говорит Дафна, заметив, что он ведет ее к крылу королевской семьи. – Твой отец не хочет, чтобы двор знал об их прибытии. Во всяком случае, пока.

Байр не отвечает, но Дафна понимает, что она права. В этом есть смысл. Фрив гордится своей независимостью, и король Варфоломей знает, что многие из его подданных осуждают его за слишком тесные отношения с другими странами. Особенно с Бессемией, учитывая помолвку Дафны и Байра. Поэтому он, конечно, не хочет, чтобы люди узнали, что у него ищет убежища вдовствующая королева Темарина.

Дафна отодвигает эти мысли в сторону, но задается вопросом, сможет ли она как-то использовать эту информацию.

Байр подходит к библиотеке, толкает дверь и пропускает ее внутрь.

Библиотека – любимая комната Дафны в дворце – уютное помещение с окнами от пола до потолка и мягкими диванами, расположенными вокруг самого большого из трех каминов. Это любимое место и короля Варфоломея тоже, и она часто встречает его здесь ранним утром или вечером. Обычно он читает какой-нибудь томик стихов или роман – книги, которые мать Дафны назвала бы бесполезными и не стоящими внимания.

Варфоломей стоит у большого окна, но плотные бархатные шторы задернуты, погружая комнату в темноту, которую смягчают только три горящих камина. В комнате достаточно тепло, но у женщины, которая сидит на мягком диване, на коленях лежат меховые одеяла, а по обе стороны от нее приютились мальчики. Королева Евгения и ее младшие сыновья, понимает Дафна.

Она перебирает в памяти все, что знает об этой женщине. Евгения – младшая сестра короля Чезаре, родилась принцессой в Селларии и вышла замуж за темаринского короля Карлайла в возрасте четырнадцати лет. Этот союз положил конец долгой войне между двумя странами и на какое-то время обеспечил мир. Судя по всему, брак не был консумирован, пока ей не исполнилось шестнадцать, а королю Карлайлу – восемнадцать, и даже после этого они с королем никогда не были особенно близки, хоть он и относился к ней с толикой уважения. Однако толика уважения – это уже гораздо больше, чем готова была предложить ей большая часть темаринского двора.

Но Евгения пережила это, и когда король Карлайл умер, оставив пятнадцатилетнего принца Леопольда своим преемником, Евгения правила вместо него. Дафна вспомнила, что императрица называла Евгению самым могущественным человеком в Темарине.

Софрония должна была заменить ее в этой роли, сделать так, чтобы Леопольд перешел под ее влияние.

Окидывая взглядом королеву Евгению, Дафна задается вопросом, как так получилось, что Софрония мертва, а Евгения здесь, жива и невредима? Ну, почти невредима – на левом виске женщины расплылся большой синяк.

У Дафны столько вопросов, но она пока не может их задать. Вместо этого она натягивает на лицо улыбку и подходит к королеве Евгении, протягивая руки, чтобы взять женщину за пальцы и сжать ее ладони в своих.

– Ваше Величество, – говорит Дафна, присаживаясь в реверансе. – Это такое облегчение – видеть, что вы благополучно выбрались из Темарина. Весть о восстании достигла Фрива, и мы все были ужасно обеспокоены.

– Принцесса Дафна, – говорит королева Евгения, пока ее глаза изучают лицо девушки. – Вы – точная копия вашей дорогой сестры, да благословят звезды ее душу.

Это ложь. Единственное заметное сходство между Дафной и Софронией – это их серебристые глаза. Волосы Дафны черные, а у Софронии они были светлыми; черты лица Дафны – резкие, у Софронии – мягкие; фигура у Дафны прямая, как палка, в то время как Софрония была обладательницей пышных форм. Любой, кто их не знал, мог бы решить, что они вообще не связаны родством.

– Спасибо, – говорит Дафна, опуская глаза и делая вид, что сдерживает слезы. – А это, должно быть, мои новые юные братья, – говорит она, глядя на двух мальчиков, стоящих по бокам от королевы. Одному около четырнадцати, другому – примерно двенадцать. Гидеон и Рид. Они оба смотрят на нее широко раскрытыми глазами, но не говорят ни слова. Дафна делает мысленную пометку найти их позже и поговорить наедине – дети, как она знает, служат главными источниками информации, потому что часто не имеют ни малейшего представления о том, что они должны хранить в секрете.

Стоящий позади нее король Варфоломей прочищает горло.

– Королева Евгения ищет убежища здесь, во Фриве, – говорит он. – Она считает, что, если вернется в Темарин, ее тоже казнят.

Так же, как и Софронию, думает Дафна. Она ценит, что король Варфоломей не говорит этого вслух.

– О, – говорит Дафна, хмуря брови и поглядывая на Варфоломея. – У меня сложилось впечатление, что Темарин сейчас под властью моей матери. Разве это не так? Она написала мне, что передаст трон Леопольду, как только он будет найден. Вы знаете, где он?

Вот оно – ноздри Евгении слегка сужаются, и Дафна понимает, что она что-то скрывает.

– Боюсь, он мертв, – говорит Евгения, крепко прижимая к себе своих младших сыновей. – Я писала вашей матери. Ее армия захватила главных мятежников, но она считает, что нам еще небезопасно возвращаться. Императрица предложила нам приехать во Фрив, пока все не успокоится.

– Неужели? – спрашивает Дафна, изо всех сил пытаясь скрыть свое замешательство – почему мать не написала ей об этом?

– На самом деле у меня даже осталось ее письмо, – говорит королева Евгения, доставая из кармана своего платья свернутый лист и передавая его Дафне, которая разворачивает бумагу и бегло просматривает слова. В письме всего несколько коротких строк, выведенных рукой ее матери – она узнала бы этот почерк где угодно, – но оно вызывает больше вопросов, чем ответов.

Дорогая Евгения,

мы должны действовать осторожно – разыщите мою голубку Дафну во Фриве. Я верю, что она даст вам приют столько, сколько вы будете в нем нуждаться. Дайте мне знать, если услышите что-нибудь от короля Леопольда – он должен вернуться на трон, а до тех пор я за всем прослежу.

Ваша подруга,

императрица Маргаро

Даже если бы Дафна не узнала почерк своей матери, то поняла бы, что письмо подлинное. Мать называла Дафну, Беатрис и Софронию своими голубками только наедине. Но в письме, которое она получила, ни слова о том, как она поступит с Евгенией. Она обдумывает это, передавая письмо обратно в руки женщине.

– Дафна, – говорит король Варфоломей низким ровным голосом. – На пару слов, если можно.

Дафна кивает и, отвернувшись от королевы Евгении, следует за королем Варфоломеем в тихий уголок библиотеки, вне пределов слышимости королевы и принцев. Байр следует за ними, и морщина на его лбу пролегает глубже, чем обычно.

– Дафна, – снова говорит король Варфоломей. – Фрив издревле воздерживается от конфликтов с другими странами, и на то есть веские основания.

– Да, конечно, – быстро говорит Дафна, пока наводит порядок в своих мыслях. Возможно, она не знает, как поступать с Евгенией, но, очевидно, мать хочет, чтобы та осталась здесь. А это значит, что ей нужно убедить короля Варфоломея дать на это разрешение.

Она быстро продумывает свою тактику. У Варфоломея нет причин помогать Евгении, ведь это не принесет пользы ни Фриву, ни ему самому и, скорее всего, лишь вызовет всеобщее недовольство, а в текущей ситуации Варфоломей не может позволить себе потерять еще больше союзников. Евгении и самой нечего ему предложить. Но король Варфоломей – хороший человек, и этой слабостью Дафна уже пользовалась ранее, причем весьма успешно.

Поэтому Дафна прикусывает нижнюю губу и бросает взгляд через плечо на королеву Евгению и ее сыновей.

– Простите, Ваше Величество, я знаю, что прошу многого, но я… я не могу не думать, что моя сестра наблюдает за мной со звезд и что она хотела бы, чтобы я помогла уберечь Евгению от той же участи, что постигла ее, и…

Она замолкает, сглатывает и снова переводит взгляд на встревоженного короля Варфоломея.

– И вы слышали – ее собственный сын, скорее всего, мертв. Я понимаю, что ситуация сложная, но мне невыносима мысль о том, чтобы бросить скорбящую мать на растерзание волкам, ведь на самом деле мы в силах предложить ей и детям хотя бы какую-то защиту.

Это жестоко – использовать в качестве рычага давления то, что у короля тоже умер сын, но эта жестокость срабатывает. Дафна видит вспышку ужаса в его глазах. Он смотрит на королеву Евгению с жалостью и пониманием.

– Конечно, я бы так не поступил, – быстро говорит он.

Байр смотрит на Дафну так, словно впервые ее видит, но ему удается оторвать от нее взгляд и посмотреть на своего отца.

– Я не уверен, что это хорошая идея. Последнее, что нужно Фриву, – это ввязываться в невыгодную для себя войну, – говорит он.

Король Варфоломей качает головой.

– Конечно, ситуация не из простых, – говорит он со вздохом. – Но я не вижу здесь другого выхода. Мы будем держать их присутствие в секрете. Никто не должен знать, кто они такие. Мы можем придумать историю, рассказать людям, что она темаринская вдова какого-нибудь горного лорда.

– Никто в это не поверит, – говорит Байр. – Достаточно скоро все узнают правду.

– Надеюсь, к этому времени у нас будет чуть больше представления о том, что делать дальше, – говорит король Варфоломей. – Но они останутся, и точка, Байр.

Не давая Байру возможности ответить, король Варфоломей возвращается к королеве Евгении и, улыбаясь, обещает ей защиту Фрива.

Дафна выскальзывает из библиотеки в коридор, Байр следует за ней по пятам. Он тянется к ее руке, но она вырывается ее из его хватки и продолжает идти. Ее взгляд устремляется на стражников, которые собираются сопровождать ее обратно в ее комнату.

– Дафна, – говорит Байр, и его взгляд тоже мечется между стражниками. Почему он смотрит так внимательно? Неужели пытается понять, кто из них на стороне мятежников – на его стороне?

– Не сейчас, – огрызается она, и он замолкает. Когда они добираются до ее комнаты, Дафна не удивляется, что он идет следом и закрывает за собой дверь, загораживая их от любопытных глаз и ушей стражи.

– Ты не должен этого делать, – говорит она ему с тяжелым вздохом, снимая плащ и вешая его на спинку кресла у камина. – Последнее, что нам нужно, – это чтобы поползли сплетни о том, как мы оставались наедине.

– Меня не волнуют сплетни, – говорит он, и Дафна фыркает от смеха.

– Конечно, не волнуют, – говорит она. – Они повредили бы моей репутации, а не твоей.

Он отвечает не сразу, но Дафна видит, как у него на лице дергается мускул. Он наконец понимает, что она имеет в виду.

– Тогда мне стоит уйти? – спрашивает он.

– Уже ничего не исправить, так что можешь присоединиться ко мне за чаем, – говорит она, садясь за маленький деревянный столик, на котором стоят оставленные служанкой послеобеденный чай и выпечка. Она жестом приглашает Байра сесть.

– Конечно, если бы свадьба не была прервана, мы могли бы оставаться наедине сколько угодно и когда нам заблагорассудится.

Даже для ее собственных ушей эти слова звучат резко и язвительно, совсем не так, как их могла бы произнести Беатрис. Та наверняка с кокетливой улыбкой взглянула бы на Байра из-под опущенных ресниц, а ее голос напоминал бы мурлыкание. Но какими бы невразумительными ни были эти слова, Байр садится к ней за стол покрасневшим.

– Что за игру ты ведешь, Дафна? – спрашивает он, наливая чай сначала ей, потом себе. – К ужину все во дворце будут знать, кто такая Евгения, а мой отец…

– Потеряет еще больше уважения, – говорит Дафна, делая глоток чая. – Разве не этого хотят повстанцы?

Он качает головой.

– Это не… Знаешь, мы не просто так не вмешиваемся в дрязги других стран, – говорит он. – И я не думаю, что новый удар по его репутации стоит того, чтобы навлекать на Фрив беду.

Дафна думает о том, что именно к этому и стремится ее мать. Но сама девушка, как и ее мать, верна только Бессемии.

– Как бы ты поступил? – спрашивает она. – Выпроводил бы эту женщину и ее сыновей на холод, отправил их обратно в Темарин, где их сразу же убьют, как мою сестру?

Байр качает головой.

– Есть и другие варианты – у нее семья в Селларии, а твоя мать предложила ей остаться под твоей защитой, но почему бы не приютить ее у себя?

Оба предложения хороши, и в обоих гораздо больше смысла, чем в том, чтобы отправить королеву во Фрив. И все же ее мать решила, что Евгения должна оказаться именно здесь. Императрица не поступает опрометчиво. Она наверняка продумала все варианты, тщательно их взвесила. И Евгения приехала во Фрив не просто так.

– Я не знаю, – признается она. – Но я уверена, что моя мать не отправила бы ее ко мне, если бы думала, что есть вариант получше.

Байр долго смотрит на нее.

– Ты не рассказываешь мне всей правды, – говорит он наконец.

Дафна выдерживает его взгляд.

– Как и ты мне, – отвечает девушка, но ее голос звучит мягче, чем она намеревалась.

Какое-то время они потягивают чай в полной тишине. Дафна несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, но нужные слова так и не приходят. Она чувствует, как накопившиеся секреты создают между ними пропасть, которая становится шире с каждым вдохом.

Хватит, – шепчет в ее голове голос, похожий на голос ее матери. – Держи дистанцию. Используй его привязанность, используй его, но не позволяй ему использовать тебя.

Байр тянет руку через стол, чтобы взять руку Дафны, и на этот раз она не отстраняется. Вместо этого она переплетает свои пальцы с его и притворяется, что простого прикосновения достаточно, чтобы преодолеть расстояние между ними, – всю ту гору тайн и лжи, которую они сами воздвигли.

Дафна – не Софрония, и она прекрасно понимает, что у них с Байром не будет счастливого конца. Они не будут восседать на соседних тронах и править вместе – тем более что Байр не хочет себе такого будущего. А в том будущем, которое хотят построить Дафна с матерью, для него вообще нет места. Значит, ее чувствам нет места в настоящем. Она знает, уже скоро он перестанет смотреть на нее так, как сейчас, – с нежностью и обожанием, хоть и с крупицей разочарования. Вскоре, когда он поймет, над чем на самом деле они с матерью работают, в его взгляде останется лишь ненависть.

Дафна все это знает, но прямо сейчас он смотрит на нее так, будто по ее просьбе зажег бы звезды. Кажется, он готов отдать ей что угодно, кроме правды, но внезапно правда перестает иметь для них обоих такое уж большое значение. Да, скоро все вернется на свои места, но это будет потом.

Она отставляет свой чай и, продолжая держать его за руку, встает на ноги и идет к юноше. Не говоря ни слова, он отодвигает свой стул и мягко тянет ее за руку. Она позволяет усадить себя к нему на колени. Ее руки обвиваются вокруг его шеи, а он обнимает ее за талию, крепко прижимая к себе.

Она не знает, кто из них начинает поцелуй, но, откровенно говоря, это не имеет никакого значения. Он целует ее, и она целует его, и когда его язык обводит линию ее губ, она открывается ему, углубляя поцелуй. Но этого ей мало. Даже когда пальцы Дафны запутываются в его длинных темных волосах, даже когда он издает низкий стон, который она ощущает в собственном горле, этого все еще мало.

Дафна прижимается к нему еще сильнее и чувствует, как его пальцы сминают юбку ее платья.

Вдруг раздается стук в дверь. Он рассеивает туман в сознании Дафны, и она заставляет себя отстраниться. Она чувствует себя так, словно только что вернулась с часовой прогулки верхом. Байр, похоже, тоже запыхался, а его серебристые глаза – темнее, чем обычно, – пристально смотрят на нее.

Не говоря ни слова, она протягивает руку, чтобы пригладить его волосы, растрепавшиеся под ее пальцами, и он наклоняется навстречу ее прикосновению.

Снова раздается стук, и Дафна опускает руку, заставляя себя встать с его колен и вернуться на свое место. Байр неохотно отпускает ее из объятий.

– Войдите, – зовет Дафна, в равной степени удивленная и довольная тем, каким спокойным был ее голос.

Дверь открывается, и один из стражников просовывает внутрь голову. Обыскав глазами комнату, он останавливает взгляд на Дафне и Байре.

– Прошу прощения, что прерываю, Ваши Высочества, но лорд Панлингтон послал гонца за принцем Байром.

Байр отпускает проклятие и поднимается на ноги.

– Я должен был встретиться с ним, чтобы прокатиться в город, – говорит он. – Прости, Дафна, но я должен идти.

Лорд Панлингтон – отец Клионы и глава фривийских повстанцев – ближайший друг и злейший враг короля Варфоломея. Его имя возвращает Дафну в реальность – она вспоминает о том, кому Байр на самом деле предан. В конце концов, собственному отцу он предпочел лорда Панлингтона и мятеж. У нее нет иллюзий, что когда-нибудь он примет ее сторону. Но она напоминает себе, что это к лучшему.

– Все в порядке, – говорит Дафна, заставляя себя улыбнуться. – Я все равно должна написать письмо матери.

Она смотрит, как меняется его взгляд, чувствует, как между ними снова разверзается широкая пропасть.

– Тогда с твоего позволения я пойду, – говорит он, отвешивая чопорный поклон. Не сказав больше ни слова, он выходит, плотно закрыв за собой дверь.

Виоли

Когда первые лучи солнца освещают горные пики, Виоли и Леопольд покидают гостиницу «Этельдейс Инн». Уже к полудню Виоли начинает не хватать Эмброуза – хотя бы по той причине, что он мог с легкостью заполнить то молчание, что нависает над Виоли и Леопольдом, когда они одни.

Сначала она думала, что всему виной разница в положении: она была служанкой, а он – королем, хоть и в изгнании. Едва ли он когда-нибудь разговаривал со слугами больше необходимого. Но в гостинице ему и самому пришлось прислуживать, и хотя хозяйка была ниже его по статусу, в общении с ней у него не было никаких проблем.

Значит, проблема была в самой Виоли, и, скорее всего, она гораздо глубже.

– Давно ты не видел своего двоюродного брата? – спрашивает она его, когда солнце стоит высоко над головой и тишина начинает казаться невыносимой. Если они не будут много времени тратить на отдых, то к сумеркам доберутся до гавани.

Леопольд какое-то время молчит, и она думает, что, должно быть, он так ничего и не скажет. Но в конце концов юноша, глубоко вздохнув, отвечает:

– Около десяти лет, – говорит он.

– Это очень долго, – говорит Виоли, бросая на него косой взгляд, но выражение лица Леопольда не выдает его мыслей.

– Да, – говорит он, и их снова окутывает тишина.

Виоли уже почти совсем сдалась, как вдруг он сам с ней заговаривает:

– Что случилось с твоим носом?

Рука Виоли взлетает вверх, и она аккуратно дотрагивается до носа. Он еще болит, но уже не так сильно, как вчера или даже сегодня утром. Утром Леопольд не затрагивал эту тему, и она решила, что в типичной мужской манере он даже не заметил изменений. Точно так же, как он не заметил, что уже на следующий день после того, как он оказался в пещере, ее глаза из голубых превратились в серебристые – тронутые звездами.

– Принцесса Беатрис исцелила его звездной пылью, – говорит она. – Тогда же, когда передала мне астры.

По крайней мере, про астры он знает, хоть сам и не спрашивал. Прежде чем они покинули гостиницу, Виоли объяснила ему, что они отправятся в гавань и купят билеты до Фрива.

– Как великодушно с ее стороны, учитывая, что это она его и сломала, – говорит он, и Виоли кажется, что она слышит в его голосе веселые нотки.

– Я не держу на нее зла, – отвечает Виоли, пожимая плечами. Это правда, но, конечно, она уклонилась бы, если бы предугадала действия Беатрис и знала бы, какой крепкий у нее кулак. – И не говори мне, что не хотел сделать то же самое, когда я рассказала тебе о том, что работала на императрицу.

Леопольд смотрит на нее, округлив глаза.

– Я бы никогда не ударил леди, – говорит он в ужасе.

– К счастью для тебя, я не леди, – отмечает она. – Правда в том, что я виновата в смерти Софронии. Я это понимаю, ты это понимаешь, а теперь и принцесса Беатрис это понимает. Уверена, что, когда мы встретимся с принцессой Дафной, она тоже пустит в ход кулаки.

Леопольд снова замолкает, и Виоли думает, что на этом разговор закончился. Она сосредотачивается на дороге. Если прищурится, то сможет разглядеть на горизонте реку Илливан – голубую ленту, прорезающую серые горы.

– Нет, не понимаю, – говорит Леопольд так тихо, что она почти его не слышит. Озадаченная, она искоса смотрит на него. Он прочищает горло: – Я не думаю, что это твоя вина. По крайней мере, твоей вины в этом не больше, чем моей. Если бы я не был таким ужасным королем, восстание не разрослось бы до таких масштабов. Если бы я не доверял своей матери, ее предательство не сокрушило бы нас с Софи так сильно. И если бы я смог остановить Софи, прежде чем она… – Он замолкает, снова качая головой. – Львиная доля вины за все случившееся лежит именно на мне, Виоли.

Виоли отвечает не сразу, но когда она заговаривает, то ее голос звучит мягко:

– Ты не смог бы остановить ее, Леопольд, – говорит она, запоздало осознавая, что впервые назвала его по имени. – Когда мы разрабатывали наш план, Софи уже знала, что собирается пожертвовать собой, чтобы спасти тебя. Она продумала все заранее, а если я и узнала что-то о Софи и ее сестрах, так это то, что, если они решили придерживаться какого-то плана, сами звезды не смогут встать у них на пути.

Леопольд на мгновение задумывается.

– Если бы ты отказалась помогать императрице – в самом начале или когда она приказала тебе подделать письмо, – думаешь, она бы просто сдалась?

Над этим вопросом Виоли никогда раньше не задумывалась. Она открывает рот, но быстро снова закрывает его. Она понимает, что не может найти слов, хотя Леопольд, похоже, и не ждет от нее ответа.

– Готов поспорить, ты не была ее единственным и неповторимым секретным оружием. Моя мать тоже была на ее стороне. Ты правда думаешь, что больше никого не было?

И снова Виоли не отвечает, хотя от его слов волосы у нее на затылке встают дыбом. Леопольд продолжает:

– Софи кое-что рассказала мне до того, как она… В общем, она успела рассказать, что императрица все спланировала еще до их рождения. Это целых семнадцать лет. Семнадцать лет для наблюдений, планирования и расстановки фигур на шахматной доске. Неужели ты думаешь, что она позволила бы своему плану провалиться из-за одного человека?

Виоли сглатывает.

– Я не думала об этом с такой стороны, – отвечает она.

– Ты сама сказала – если Софи и ее сестры решили придерживаться какого-то плана, сами звезды не смогут встать у них на пути. Как ты думаешь, у кого они этому научились? – спрашивает он.

Пусть вопрос и риторический, по крайней мере на него она знает ответ.

Виоли солгала бы, сказав, что слова Леопольда ни капли не облегчили чувство ее вины – хотя бы на долю секунды. Но они еще больше выбивают ее из колеи. Она никогда не считала, что пойти против императрицы будет простой задачей, но по мере того, как они подходят все ближе и ближе к гавани – все ближе к принцессе Дафне и Фриву, – Виоли начинает думать, что эта задача вообще невыполнима.

Виоли и Леопольд добираются до гавани вовремя, но лишь благодаря встретившемуся им фермеру. В своей телеге он вез пшеницу на торговое судно. В этой телеге они и доехали. Виоли могла бы заплатить мужчине, но он не спросил с них платы, и она придержала язык. Путешествие во Фрив будет нелегким, и им понадобится все до последней астры, что дала им Беатрис.

Леопольд позволяет Виоли самой позаботиться о том, чтобы найти им корабль до Фрива, и девушка этому только рада. Она сомневается, что Леопольд умеет торговаться или что он вообще знает цену астре, к тому же его аристократичный акцент может сам по себе осложнить ситуацию.

Она поспрашивала у людей о судне, отплывающем во Фрив, и все до единого ответили одинаково – «Астрал», корабль капитана Лихая. Она узнала, что это грузовой корабль, который перевозит различные товары между Селларией, Темарином, Бессемией и Фривом. В одном из пабов недалеко от гавани они с Леопольдом нашли капитана Лихая, уже выпившего несколько пинт эля. Капитану за пятьдесят, у него круглое румяное лицо и густая рыжая борода. Когда Виоли спрашивает его о корабле, он прищуривает глаза, и его взгляд мечется между ней и Леопольдом.

– И по какому делу вы едете во Фрив? – спрашивает он с фривийским акцентом.

Виоли пожимает плечами.

– Семья, – говорит она, что, как ей кажется, достаточно близко к истине. Просто семья – не ее. Она решает, что технически это семья Леопольда, пусть он и приобрел ее, только когда женился.

– Что-то не похожи вы на фривийцев, – замечает капитан Лихай.

– Я бессемианка, – признается она. – Мой муж – темаринец, – добавляет она, кивая в сторону Леопольда. – Но ни один из нас не горит желанием рисковать своей шеей или средствами к существованию, оставаясь в стране, где творится такая суматоха. Моя сестра замужем за фермером из Фрива, они живут недалеко от реки Эстер, – добавляет она, вспоминая карты, которые ее когда-то заставляли изучать. – На наш взгляд, это хорошее место, чтобы начать все сначала. В целом сейчас нас утроило бы любое место, лишь бы подальше отсюда.

Капитан Лихай долго ее рассматривает, но его взгляд слишком остекленел от эля, чтобы его можно было назвать проницательным.

– Пятнадцать астр, – говорит он ей. – С каждого.

Беатрис дала ей пятьдесят астр, а это значит, что у них останется всего двадцать астр, чтобы потом добраться от гавани до дворца. Виоли допускает мысль, что это возможно, но не хочет рисковать. Она решается на блеф.

Девушка качает головой.

– Не берите в голову, – говорит она ему, отодвигаясь от стола. – Один корабль предложил отвезти нас всего за пятнадцать. Он не так хорош, как, по слухам, хорош «Астрал», но…

Капитан Лихай хватает ее за запястье, и Виоли замирает. Стоящий рядом с ней Леопольд напрягается.

– Двадцать за обоих, – говорит он. – Это мое последнее предложение.

Виоли вырывает свою руку из хватки капитана Лихая – это проще, чем она ожидала. Он сразу ее отпускает. Прежде чем кивнуть, она делает вид, что обдумывает его предложение.

– Договорились, – говорит она.

– Деньги вперед, – отвечает он, протягивая руку ладонью вверх. Сбоку на его большом пальце вытатуирован якорь – Виоли слышала, что у капитанов есть суеверие, будто это спасет их корабль от гибели.

Виоли лезет в карман своего платья, вытаскивает одну монету в десять астр и бросает ее ему в руку.

– Десять сейчас, остальное – когда мы благополучно доберемся до Фрива.

Капитан Лихай, похоже, хочет продолжить спор, но в конце концов передумывает.

– Мы отплываем на рассвете. Если вы к тому времени не успеете подняться на борт, мы сделаем это без вас.

Не дожидаясь ответа, он машет рукой официантке и заказывает еще выпивки. Виоли понимает, что диалог окончен.

Беатрис

Беатрис, Паскаль, Эмброуз и Найджелус покидают гостиницу «Этельдейс Инн» с гораздо большим комфортом. Они едут в личной карете Найджелуса, укутавшись в меховые одеяла и грея ноги о заранее прокаленные камни, расставленные по полу повозки. Когда Найджелус посещал Сестринство в горах, то прибыл туда в этом самом экипаже, запряженном двумя белыми лошадьми. Оставив эмпирея там, возница долго ехал длинными извилистыми дорогами и благополучно добрался до гостиницы всего через несколько часов после отъезда Виоли и Леопольда. Кучер предложил им всем остаться в гостинице еще на ночь, чтобы дать лошадям отдохнуть.

На следующее утро, когда солнце начало подниматься из-за гор, они пускаются в путь. Первые несколько часов путешествия они проводят за непринужденной беседой, обсуждая пронизывающий холод и восхищаясь завтраком, который хозяйка гостиницы упаковала в корзину и дала им в дорогу. Беатрис с облегчением отмечает, что Паскаль и Эмброуз в присутствии Найджелуса не говорят ничего лишнего.

Найджелус со своей стороны не обращает ни на кого из них особого внимания. Пока они едут по извилистой дороге, он либо устремляет свой серебристый взгляд в окно, либо листает потрепанный прошлогодний номер «Звездного альманаха».

Когда приходит время обеда, они останавливаются в придорожной гостинице. Найджелус ведет их в общий зал и кивает приближающемуся к ним хозяину, на этот раз – мужчине средних лет, который, несмотря на лысину, может похвастаться весьма впечатляющими усами.

– Джентльмены будут обедать здесь, но нам с девушкой нужна отдельная комната – всего на час, – мягко говорит он.

Беатрис напрягается и устремляет взгляд на Найджелуса. Тот, конечно, не имел в виду близость с ней, но неужели он не понимает, как это звучит и что подумает хозяин гостиницы? И действительно, хозяин беспокойно переводит взгляд с одного на другую.

– Леди желает того же? – осторожно спрашивает он.

Найджелус хмурится и открывает рот, но Беатрис, одарив мужчину лучезарной улыбкой, успевает ответить первой.

– О да, – уверяет она его, беря Найджелуса под руку. – Видите ли, я боюсь находиться в людных местах, а мой дорогой дядя всегда заботится о моем комфорте.

Хозяин гостиницы с видимым облегчением кивает.

– Тогда я посмотрю, есть ли у нас свободная комната, – говорит он и поспешно удаляется по коридору. Как только он оказывается вне пределов слышимости, Паскаль поворачивается к Беатрис и Найджелусу.

– Куда идет Беатрис, туда иду и я, – говорит он Найджелусу, и его голос звучит куда увереннее, чем Беатрис могла ожидать. Хоть девушка и тронута тем, что он за нее заступился, она не боится Найджелуса. Правда, Беатрис и сама не знает, храбрость это или глупость. Она отпускает руку Найджелуса и протягивает пальцы, чтобы коснуться тыльной стороны ладони Паскаля.

– Все в порядке, – уверяет она его, улыбаясь. – Нам с Найджелусом нужно кое-что обсудить.

Паскаль, кажется, не удовлетворен ее ответом. Он хмурится, но, оглянувшись на Найджелуса, кивает.

– Если ты до нее хоть пальцем дотронешься…

– Могу тебя заверить, что дети меня не интересуют, – отвечает Найджелус таким ледяным тоном, что холод за окном может показаться летним зноем.

– Я вернусь через час, – говорит Беатрис, когда видит, что Паскаль нахмурился еще сильнее. – Иди, насладись приятным обедом с Эмброузом.

Хозяин гостиницы ведет Беатрис и Найджелуса в маленькую комнату – скудно обставленную, с узкой кроватью и круглым столом с двумя стульями. Пообещав принести им обед как можно быстрее, он уходит, оставляя их наедине.

– Я так понимаю, настало время для первого урока? – спрашивает Беатрис, кружа по комнате, как будто осматриваясь, хотя осматривать здесь особо нечего. Просто движение всегда ее успокаивает.

– Да, – говорит Найджелус, наблюдая за ней своими усталыми глазами. – Надеюсь, ты не думала, что я планирую тебя соблазнить.

Беатрис смеется.

– Нет, – уверяет она его. – Ты же знаешь, какое обучение я прошла в Бессемии. Я всегда знаю, чего от меня хотят. Но я рада, что хозяин гостиницы не подумал лишнего, а Паскаль…

Она замолкает, думая об отце Паскаля, короле Чезаре, который не скрывал своих попыток уложить ее в постель. Мысль о его руках заставляет ее содрогнуться. Этот человек теперь мертв, и Беатрис не собирается его оплакивать. Миру будет лучше без него.

Ничего из этого она не произносит вслух, но глаза Найджелуса внимательно следят за выражением ее лица.

– Вряд ли ты удивишься, узнав, что у твоей матери есть шпионы при селларианском дворе, – говорит он спустя мгновение. – Судя по их рассказам, принц Паскаль раньше и не пытался тебя защитить.

Услышав колкость в адрес Паскаля, Беатрис стискивает зубы.

– Мне это и не требовалось, – говорит она. – В конце концов, меня воспитали так, что я в состоянии сама за себя постоять.

Она говорит себе, что это правда, но на самом деле слова Найджелуса ее задели.

– Я и не подозревала, что ты так интересуешься моими проблемами и невзгодами, – говорит она, стараясь сохранять невозмутимый тон. – Хочешь заслушать отрывок их моего личного дневника или мы наконец приступим к уроку?

Найджелус смотрит на нее достаточно долго, чтобы успело повиснуть неловкое молчание, но в конце концов он приподнимает уголок рта.

– Ну же, Беатрис, мы оба знаем, что твоя мать учила тебя никогда не записывать свои мысли на бумагу, ведь их может прочитать кто угодно.

Он лезет в карман своего плаща и достает «Звездный альманах», который изучал в карете. Он поднимает книгу так, чтобы Беатрис могла видеть обложку – на васильково-голубой коже красуются золотые буквы.

– Тебе это знакомо? – спрашивает он.

Беатрис пожимает плечами.

– Немного, – признается она. – Дафна и Софи всегда больше меня интересовались астрологией, а изучать ее прошлое я вообще не видела смысла.

– Вот как, – говорит Найджелус, садясь за стол и жестом предлагая ей сесть напротив него, что она и делает. – Но именно так мы находим закономерности. И как только ты разберешься в закономерностях прошлого, ты сможешь предсказать, что произойдет в будущем. Конечно, это был бы более поучительный урок, если бы мы могли изучать ночное небо, но придется приберечь это для другого раза. А пока…

Он перелистывает страницы и, найдя нужную, передает книгу ей.

– Что ты здесь видишь?

Беатрис берет томик и рассматривает его – не только страницу, но и саму книгу, которая, будучи выпущенной всего год назад, уже успела сильно поизноситься. Открытая страница содержит описание того, как были расположены созвездия, которые можно было наблюдать на небе одной из летних ночей. Здесь же приведены различные версии того, как это можно интерпретировать. Беатрис прищуривается.

– Шипастая Роза – одно из моих созвездий рождения, – говорит она ему, когда замечает созвездие в списке.

Она и ее сестры родились под Шипастой Розой, Голодным Ястребом, Одиноким Сердцем, Короной Пламени и Тремя Сестрами.

– Шипастая Роза символизирует красоту, но здесь говорится, что она появилась рядом с перевернутой Чашей Королевы, которая предвещает несчастье. Их близость должна указывать на какую-то связь, так? – спрашивает Беатрис, взглянув на Найджелуса, который все это время пристально за ней наблюдает. – Что произошло в тот день?

Найджелуса поднимает брови.

– Ты не помнишь? – спрашивает он ее.

Беатрис роется в своей памяти. Середина лета прошлого года. Она все еще была в Бессемии, все еще проводила каждый день в компании своих сестер, а ее мир ограничивался дворцом и окружающим его городом. Все эти дни слились воедино в ее сознании.

– Ты сломала свой нос, – говорит ей Найджелус.

Беатрис моргает. Она действительно сломала нос прошлым летом, во время тренировки по рукопашному бою с Дафной. Это было не впервые, когда тренировка закончилась травмой, а Найджелус так быстро вылечил ее с помощью щепотки звездной пыли, что событие не произвело на нее особого впечатления.

– Несчастье, которое повлияло на мою красоту, пусть и ненадолго, – криво усмехается Беатрис, возвращая ему книгу. – Признаюсь, я чувствую себя весьма польщенной тем, что звезды сочли нужным обратить внимание на это событие.

Если Найджелус и понял ее шутку, он никак не показывает этого.

– Я уверен, что многие люди в тот день пострадали, хоть и по-разному. К тому же, как ты и сказала, это одно из твоих созвездий рождения, так что на тебя его присутствие в небе влияет больше, чем на других.

– Для моих сестер это тоже созвездие их рождения, но что-то я не припомню, чтобы с ними тогда случились подобные инциденты, – говорит она, но затем делает паузу. – Это неправда. Дафна тогда проснулась с огромным прыщом на подбородке. А Софи…

– Это был день, когда прибыл последний портрет короля Леопольда. Как ты можешь помнить, твою сестру это сильно взволновало.

Так и было. Весь тот день Софрония почти ни о чем другом не говорила. К тому времени как солнце село, Беатрис казалось, что если она услышит еще хоть слово о его красивом лице и добрых глазах, то вонзит в холст кинжал.

– И очевидно, ее увлечение кончилось несчастьем, – заканчивает Беатрис, хотя, говоря это, она вспоминает слова Виоли. Как бы то ни было, я верю, что он любил Софи так же сильно, как она любила его. Трудно было представить, что ее сестра влюбится в незадачливого короля – Беатрис не думала, что это может быть чем-то большим, чем простое увлечение. Беатрис, конечно, не была слепой, так что даже за слоем недельной грязи разглядела красоту Леопольда. Но любовь – это нечто большее, так ведь?

Сама того не желая, она вспоминает о Николо. Это была не любовь, так что она не повторила ошибку Софронии. Но Беатрис не может не думать, что ее заслуги в этом нет, и виной всему предательство Николо. Ведь затянись все еще на пару недель, и она, возможно, тоже решила бы, что влюблена.

– Итак, на всех нас это повлияло по-разному, – говорит Беатрис, выбрасывая Николо из своих мыслей и сосредотачиваясь на сидящем перед ней Найджелусе. – Да простят меня Дафна и ее несчастный прыщ, но разве это сравнимо со сломанным носом? И я сомневаюсь, что в смерти Софронии виновата пара созвездий, – это дело рук моей матери.

– Все взаимосвязано, Беатрис. Особенно когда дело касается звезд, – мягко говорит Найджелус. – Но ты права. В тот день, как и в прочие, Шипастая Роза повлияла на тебя сильнее, чем на твоих сестер, и на то есть причина. Между тем, как ты сделала свой первый вдох, и до того момента, как Софрония сделала свой, прошло не меньше двух часов. Вы тройняшки, но роды длились долго, поэтому я отметил каждое созвездие, что появлялось над головой за это время. Когда ты сделала свой первый вдох, Шипастая Роза достигла своего пика. Когда появились твои сестры, она все еще оставалась на небе, но ее положение уже не было так сильно.

Возможно, Беатрис не слышала этого раньше, но его слова ее не удивляют. Ей всегда говорили, что красота – ее самое большое достояние, и чаще всего это говорила ее мать. Она, как никто другой, разбирается в розах и их шипах.

– А мои сестры? – спрашивает она. – Какие созвездия светили над ними?

Как только этот вопрос слетает с ее губ, она почти жалеет, что задала его.

– Я хотел бы услышать твои догадки, – говорит Найджелус, откидываясь назад.

Беатрис стискивает зубы.

– Понятия не имею, – говорит она.

Но она лжет, и он, кажется, это понимает.

– Твоя мать никогда не считала нужным давать тебе те уроки чтения по звездам, которые были у твоих сестер, – говорит он ей. – Она думала, что чем больше ты будешь знать, тем больше вероятность того, что в Селларии ты скажешь лишнего и тебя казнят.

– Но разве это не то, чего она хочет? – спрашивает Беатрис.

Еще один колкий комментарий, на который Найджелус не обращает внимания.

– Ради ее цели, а не из-за пары случайных слов в твой первый же день во дворце, – отвечает он. – Я имел в виду, что ты не обучена чтению по звездам, поэтому мне любопытно, что подсказывает тебе твоя интуиция.

Беатрис закатывает глаза.

– Думаю, Дафна родилась под Голодным Ястребом, – говорит она. – Это уж слишком буквально, но, откровенно говоря, в ней и правда есть что-то ястребиное. И она более амбициозна, чем Софи и я.

Найджелус не спорит с ней, но и не соглашается.

– А Софрония?

Беатрис сглатывает.

– Она родилась под Одиноким Сердцем, так ведь? – спрашивает она. – Оно символизирует жертвенность.

На этот раз Найджелус кивает.

– Еще два созвездия, – Корона Пламени и Три Сестры, – не сияли прямо над вашими головами, но все же в тот момент они тоже были на небе, – говорит он. – Так что все они оказали на вас влияние.

Беатрис смеется.

– Под Шипастой Розой рождается полно некрасивых детей, – говорит она ему. – Все знают, что к созвездиям рождения следует относиться с недоверием.

– При обычных обстоятельствах – да, – говорит ей Найджелус. – Но мы уже выяснили, что обстоятельства твоего рождения были какими угодно, но только не обычными.

– Потому что мать загадала желание, чтобы мы родились? – спрашивает Беатрис.

– Потому что было загадано не одно желание, – говорит Найджелус. – Да, сначала она пожелала забеременеть тройней, и это желание я загадал на Руках Матери.

Руки Матери – это созвездие, напоминающее пару рук, держащих младенца.

– Но главные желания должны были быть загаданы в тот момент, когда каждая из вас сделала свой первый вдох. Нужно было связать ваши судьбы с судьбами стран, которые однажды станут вашим домом.

Беатрис моргает.

– Если эмпиреи могут так легко завоевывать страны, почему никто другой не делал этого раньше? – спрашивает она.

Найджелус качает головой.

– Все не так просто, одних желаний недостаточно, – говорит он. – Но твоя мать не полагалась лишь на звезды, чтобы достигнуть своих целей. В течение семнадцати лет она тщательно планировала и следила за тем, чтобы каждая деталь встала на свое место. Желания, которые мы загадали в день, когда вы с сестрами родились, не могут воплотить эти планы в жизнь, они лишь дают больше шансов на успех.

Какое-то время Беатрис молчит, обдумывая его слова.

– Однако это не сработало. Не в моем случае. И, по-видимому, не в случае Дафны.

– Потому что желания требуют жертв, а ваши жертвы еще не принесены, – говорит Найджелус. – Но, как я уже говорил, для каждой из вас при рождении была загадана отдельная звезда. Чтобы желание вашей матери сбылось, мне пришлось вытащить по звезде из нескольких созвездий. В Дафне есть частичка Голодного Ястреба, а в Софронии была частичка Одинокого Сердца. Это маленькие звездочки – наподобие тех, какие я учил тебя искать. Мало кто заметил бы их отсутствие, а те, кто заметил, не стали бы задавать вопросов.

– Так из какого созвездия ты взял мою звезду? – спрашивает она. – Из Шипастой Розы?

Это открытие разочаровывает. Хоть красота Беатрис – это первое, на что обращают внимание при встрече с ней, самой девушке кажется, что это наименее интересная ее черта.

Найджелус откидывается на спинку стула, складывает руки на коленях и разглядывает ее.

– Нет, – говорит он через мгновение. – Из другого созвездия, которое проходило по небу, когда ты родилась. Его тогда было едва заметно, к тому же оно исчезло прежде, чем родились твои сестры.

Сердце Беатрис замирает.

– И что это было за созвездие? – спрашивает она.

Найджелус улыбается.

– Посох Эмпирея.

Посох Эмпирея, магическое созвездие.

У Беатрис внезапно пересыхает во рту.

– Значит, ты все знал с самого начала, – медленно произносит она. – Ты сам все и спланировал.

– Да, – просто говорит он.

– Почему? – спрашивает Беатрис.

Какое-то мгновение он не отвечает.

– Звезды не просто благословляют и рушат судьбы, Беатрис, – говорит он наконец. – Им нужен баланс. Как эмпирей, ты и сама сможешь понять это, когда придет время. Ты услышишь их требование так же ясно, как сейчас слышишь мой голос. И ты поймешь, о чем они тебе говорят. Когда в миг твоего рождения на небе появился Посох Эмпирея, я понял, что звезды послали мне требование.

По коже Беатрис бегут мурашки. Ей хочется рассмеяться над тем, как драматично это прозвучало, – над самой мыслью о том, что звезды чего-то могут требовать, – но во рту у нее все еще сухо. Она не сразу находит в себе силы говорить и в конце концов произносит лишь одно слово:

– Почему?

– Потому что звездам нужен баланс в мире. Вот почему желания сопровождаются жертвами, вот почему ты чувствуешь себя так плохо после того, как снимаешь с неба звезды. Есть древнее пророчество, – его оставил эмпирей, имя которого давно забыто. Вывести мир из равновесия – значит погасить звезды.

Нахмурившись, Беатрис повторяет эти слова себе под нос.

– Что-то не похоже на пророчество, – говорит она.

– Учитывая, сколько раз слова переводились с одного языка на другой и обратно, это неудивительно. Но смысл остается прежним. Звезды добры к нам, но они требуют равновесия. Ваше с сестрами появление на свет вывело звезды из равновесия – я должен был тогда понимать, что твоя мать просила чересчур многого, а я был молод, глуп и слишком любопытен. Но когда звезды предъявили свое требование, я понял, что мы зашли слишком далеко. Твоя мать создавала оружие, чтобы использовать его против всего мира, и поэтому звезды тоже потребовали оружие.

– И этим оружием должна быть я? – спрашивает Беатрис, не потрудившись скрыть сомнения в своем голосе.

Найджелус прищуривается.

– Эти уроки пойдут намного быстрее, если ты не будешь пытаться оспаривать каждое мое слово, – говорит он.

Беатрис хочет возразить, но понимает, что это было бы лишь доказательством его правоты.

– Прекрасно, – говорит она. – Я – оружие, созданное звездами. И что я должна сделать? Уничтожить свою мать? Если звезды действительно хотели ее остановить, семнадцать лет назад достичь этого было бы куда проще.

– Ах, ты опять не слушаешь, принцесса, – говорит он, качая головой. – Звезды ни на твоей стороне, ни на ее, и если уж на то пошло, ни на моей. Звезды не солдаты на чьей-то войне – они и есть поле битвы, и они стремятся уровнять его настолько, насколько это возможно.

Дафна

Не то чтобы Дафна хотела отравить королеву Евгению, но особого выбора у нее не осталось.

За время чаепития, которое Дафна устроила для них двоих спустя пару дней после приезда Евгении, вдовствующая королева утаила о случившемся в Темарине гораздо больше информации, чем открыла. И то немногое, что она рассказала, было очевидной ложью.

Самое примечательное, что Дафна точно знает – Софрония была казнена девять дней назад, и все же королева Евгения утверждала, что путь из Кавелле до Фрива занял у нее неделю.

На самом деле с экипажем такая поездка не должна была занять больше четырех дней, но поскольку большую часть пути им, возможно, приходилось скрываться от посторонних глаз, Дафна допускает, что путешествие и правда могло затянуться дня на три.

Но это не объясняет еще два потерянных дня.

К тому же у Евгении была рана, которую она пыталась скрыть с помощью косметики и пышных темно-каштановых волос. Но в ярком послеполуденном свете, проникающем через высокие окна, Дафна смогла разглядеть кровоподтек на ее левом виске. Судя по размеру и форме раны, Дафна предположила, что удар был нанесен рукояткой пистолета.

Учитывая, как тщательно Евгения пыталась скрыть этот синяк, Дафна готова поспорить, что королева не даст честного ответа о том, как она его получила. Да и сам вопрос об этом едва ли обрадует Евгению, а Дафне нужно убедиться, что женщина на ее стороне – по крайней мере пока.

Поэтому, когда королева Евгения повернулась, чтобы попросить слугу принести еще пирожных к чаю, Дафна протянула руку через маленький столик и высыпала Евгении в чай немного порошка из своего «кольца с секретом», а затем взяла стоящие рядом сливки и налила немного себе в чашку.

Этого недостаточно, чтобы причинить Евгении какой-либо вред или даже вызвать у нее подозрения. Такая маленькая доза, какую дала ей Дафна, лишь приведет королеву в изнеможение, что легко можно будет объяснить столь тяжелым путешествием на север.

Через час после чаепития Дафна возвращается во временные покои Евгении и ее сыновей под предлогом того, что принесла книгу об истории Фрива, о которой она вскользь упомянула за чаем. Когда горничная говорит ей, что Евгения спит, Дафна изображает удивление и разочарование.

– Ну, я могу оставить книгу здесь. Передай ее королеве, когда она проснется, – говорит Дафна, прежде чем демонстративно заглянуть через плечо горничной в гостиную, где принцы Рид и Гидеон играют с деревянными мечами. Горничная даже отодвинула мебель в сторону, чтобы освободить для них место.

– Не лучше ли принцам поиграть на улице? – спрашивает Дафна достаточно громко, чтобы привлечь их внимание.

– А можно? – спрашивает старший, Гидеон. Ему четырнадцать, он долговязый, со светлыми волосами и веснушками на носу и щеках. Рид, которому на два года меньше, стоит рядом с братом. Его волосы немного темнее, а кожа чуть бледнее. Оба они похожи на своего брата, короля Леопольда, – или, по крайней мере, на картины и иллюстрации, которые Софрония получала от своего жениха.

– Ваша мать сказала, что вам следует оставаться внутри, – говорит горничная, качая головой, прежде чем снова повернуться к Дафне: – Простите, Ваше Высочество, но они еще не привыкли к здешней погоде и легко могут заболеть.

– О, еще бы, – говорит Дафна, округлив глаза. – Когда я только сюда приехала, мне тоже было сложно адаптироваться. Но все не так уж плохо, если должным образом утеплиться. Я уверена, что мы сможем достать что-нибудь из старой одежды принца Байра и одеть мальчиков по погоде.

– Даже не знаю… – говорит горничная, хмурясь.

– О, прошу, это не доставит никаких хлопот. Я сама собиралась пойти прогуляться и уверена, что у тебя еще полно дел.

Она снова смотрит на Гидеона и Рида:

– Вы когда-нибудь видели снег? Прошлой ночью его выпало столько, что можно играть в снежки.

Глаза Рида становятся круглыми, словно монеты.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Женевьева, – умоляет он горничную. – Мы будем хорошо себя вести. Правда, Гидеон?

– Очень хорошо, – обещает Гидеон, прежде чем снова взглянуть на Дафну: – А Байр тоже может пойти?

Дафна поморщилась бы, если бы могла. Впрочем, она совсем не удивлена. Конечно, мальчик возраста Гидеона будет равняться на Байра. Возможно, было бы даже лучше, чтобы он пошел с ними. Тогда мальчики чувствовали бы себя комфортнее и легче делились информацией. Но она не видела Байра уже два дня, со времени их последнего чаепития, и, честно говоря, ей страшно снова столкнуться с ним лицом к лицу.

– Мы сможем у него спросить, – говорит Дафна и снова оглядывается на горничную Женевьеву. – Последние несколько дней были для них тяжелыми, так ведь? Они покинули свой дом, потеряли брата. Тебе не кажется, что им нужно немного повеселиться?

Служанка колеблется и через плечо оглядывается на закрытую дверь, которая, должно быть, ведет в спальню королевы.

– Хорошо, – говорит она, поворачиваясь обратно. – Но вы оба должны делать все, что скажет принцесса Дафна, и вернуться к ужину.

Дафна одаривает горничную своей самой милой улыбкой.

– Я уверена, что они будут вести себя просто идеально.

Байр соглашается помочь ей показать юным принцам окрестности. В глубине своего гардероба он находит для них несколько теплых пальто и сапог. Они немного великоваты для мальчиков, но, по крайней мере, в них им будет тепло.

– Я обещала им поиграть в снежки, – говорит Дафна, когда они вчетвером выходят на улицу. Снегопад прекратился ранним утром, – когда Дафна проснулась, за окном лежал толстый слой свежего снега.

В сопровождении шести стражников они поднимаются на холм на краю леса, и Гидеон и Рид восхищаются глубокими следами, которые они оставляют за собой в снегу. Рид с особым удовольствием топает что есть сил.

– Вы что, никогда раньше не видели снега? – спрашивает их Байр, и они оба качают головами.

– В Темарине не бывает снега, – отвечает Гидеон.

– О, вам понравится, – говорит им Дафна. – В Бессемии снег шел очень редко, но каждый раз, когда он выпадал, мы с сестрами начинали кидаться друг в друга снежками. И я, конечно, всегда была в этом лучшей.

– Конечно, – вторит Байр, одаривая ее кривой улыбкой.

– Вы с Софи играли в снежки? – спрашивает Рид, морща нос. – Я не могу себе этого представить.

– О да, – говорит Дафна, улыбаясь воспоминанию о юной Софронии со снежком в руках, с красным лицом и мокрым от холода носом. – Я уверена, ты думаешь, что Софи была слишком доброй, чтобы кидаться в меня снежками, но при желании она бывала той еще злюкой.

Гидеон выглядит так, словно не верит ее утверждению, а Рид громко вздыхает.

– Я скучаю по ней, – признается он.

Дафна прикусывает нижнюю губу.

– Я тоже, – говорит она, чувствуя на себе взгляд Байра. Она больше не позволит себе поддаться эмоциям у него на глазах, как делала это уже слишком много раз. Она сосредотачивается на своей основной задаче.

– Вы, должно быть, скучаете и по своему брату тоже, – говорит она, оглядываясь на стражников. Они слишком далеко, чтобы слышать этот разговор, и большая часть их внимания сосредоточена на территории за холмом – они выслеживают потенциальную угрозу.

Рид кивает.

– Мама сказала, что он мертв, – говорит он.

– Это не так, – резко отвечает ему Гидеон.

– Нет? – спрашивает Дафна, взглянув на старшего принца. – Значит, вы получили от него весточку?

– Нет, – говорит Гидеон, хмурясь. – Я просто знаю, вот и все. Ты поняла, что Софи умерла? Ты это почувствовала?

Дафна хмурится, открывает рот и снова закрывает его, пытаясь подобрать слова. Байр ее опережает.

– Я почувствовал, когда умер мой брат, – говорит он. – Киллиан долго болел, но я до последнего не мог поверить, что он умрет, пока это не произошло.

Дафна бросает на него косой взгляд, и вдруг ее застает врасплох желание взять его руку в свою. Вместо этого она сжимает ладонь в кулак.

– Видишь? – торжествующе говорит Гидеон. – Я бы знал, если бы Леопольд умер. А это не так.

Дафна не думает, что на чувства можно всецело положиться, но она убеждается, что, если даже Леопольд жив, его мать и братья об этом не знают.

– Должно быть, это было очень страшно, – говорит она через мгновение. – Бежать из дворца в разгар мятежа. Я была бы просто в ужасе. Вы очень храбрые.

Гидеон и Рид обмениваются взглядом таким коротким, что Дафна едва его замечает.

– Да, – говорит Гидеон, поднимая подбородок. – Это было ужасно.

Больше он ничего не говорит. Возможно, события той ночи так сильно их потрясли, что о них невозможно вспоминать. Или же…

Она останавливается перед Ридом и слегка наклоняется, чтобы поправить воротник его пальто. Дафна встречается с ним взглядом и тепло улыбается.

– Ах, если бы вас вообще не было во дворце той ночью, – беспечно говорит она. – И к тому времени вы уже были бы далеко от опасности. Где-нибудь в совершенно другом месте.

Рид хмурится.

– Я…

– Нет, мы были во дворце, – перебивает Гидеон. – Как я и сказал, это было ужасно. Мы будем играть в снежки или нет?

Дафна еще секунду изучает глазами лицо Рида, а потом наклоняется, набирает пригоршню снега и с усмешкой бросает ее прямо в плечо Гидеону.

– Попался! – кричит она, и Рид с Гидеоном уже смеются вместе с ней и наклоняются, чтобы бросить снежки в ответ.

После получаса метания друг в друга снежков Дафна и Байр сдаются, и братья, толкая друг друга, убегают глубже в лес. Их смех эхом отлетает от стволов деревьев. Пятеро из шести охранников остаются с Дафной и Байром, еще один следует за мальчиками.

– Держитесь поближе! – кричит им вслед Дафна. Когда она снова поворачивается к Байру, то обнаруживает, что он внимательно на нее смотрит.

– Ты думаешь, они лгут? – спрашивает он ее. – Насчет той ночи, когда захватили дворец?

– Уверена, что да, – говорит Дафна, прислоняясь спиной к стволу огромного дуба. – Из них не очень хорошие лгуны. Будь мы с Ридом наедине, я бы его расколола, но Гидеон казался… напуганным.

– Но зачем лгать? – спрашивает Байр. – Они что, пытаются защитить Леопольда?

Дафна качает головой:

– Нет, я поверила им, когда они сказали, что не получали от него никаких известий. Они лгут, потому что так велела им их мать. Я не имею ни малейшего представления почему. И прежде чем ты спросишь, да, я правда не знаю.

Дафна не уверена, что Байр ей верит, но спустя секунду он быстро и решительно кивает.

– Если она подруга твоей матери, разве ты не можешь спросить у нее? – говорит он, и хотя на первый взгляд его голос достаточно мягок, это не праздный вопрос.

– Я не уверена, что они подруги. Но когда Софи вышла замуж за Леопольда, они стали семьей, – говорит Дафна, и это, по крайней мере, правда. – И письмо, с которым она прибыла, было написано рукой моей матери. Если подумать, у них есть что-то общее. Обе правили странами, народ которых относился к ним враждебно.

– Но ведь власть твоей матери в Бессемии крепка, – указывает он.

Дафна кивает.

– Так было почти всегда. Но когда я была ребенком, сразу после смерти моего отца, многие не хотели поклоняться женщине, которая родилась дочерью портного. И нашлось немало тех, кто сам хотел занять трон.

– Но твоя мать одержала победу, – указывает он. – Она не сбежала в чужую страну с тобой и твоими сестрами под мышкой.

Дафна никогда не думала о таком ходе событий, хотя в какой-то момент все могло обернуться именно так. Тогда ее жизнь была бы совсем другой и, вероятно, продлилась бы куда меньше.

Вдалеке она слышит смех Гидеона и Рида, играющих друг с другом.

Она отбрасывает мысли о них в сторону.

– Моя мама всегда побеждает, – с улыбкой говорит она Байру. – Она выбрала правильных союзников, и на ее стороне всегда был и будет ее эмпирей, Найджелус. К сегодняшнему дню каждый человек, который пытался ее свергнуть, или мертв, или в тюрьме, или заплатил каким-то иным образом. Последние шестнадцать лет правления моей матери подарили Бессемии процветание.

– Возможно, дочерям портных должны чаще давать возможность занять трон, – говорит Байр, бросая на нее косой взгляд. – Ты скучаешь по ней, – продолжает он. – Знаешь, это не должно меня удивлять, но когда ты говоришь о ней, то у тебя в глазах словно загорается огонь.

Дафна кивает. Она всегда знала, что покинет Бессемию, оставит своих сестер и свою мать. Императрица, конечно, никогда этого не скрывала. Она вырастила их, чтобы они оставили ее. Но теперь, когда смерть Софронии все еще кажется открытой раной, Дафна готова отдать что угодно, лишь бы оказаться в объятиях своей матери.

– Она удивительная женщина, – говорит она Байру. – Я всегда хотела быть такой же, как она.

Рука Байра находит ее руку, и их пальцы переплетаются. Он открывает рот, чтобы заговорить, но прежде чем он успевает произнести хоть слово, воздух пронзает крик, за которым следует еще один.

У Дафны кровь стынет в жилах, и она отпускает руку Байра.

– Принцы, – говорит она и поворачивается на крик.

То же самое делают Байр и стража, и они начинают бежать. Дафна быстро осматривает окружающий их лес, но не видит никаких признаков присутствия мальчиков, если не считать следов на свежевыпавшем снегу.

– Они не могли уйти далеко, – говорит Байр, хотя его голос звучит так, будто он убеждает скорее себя, а не ее. – Эти леса патрулируются с тех пор…

С тех пор как на нас напали убийцы, думает Дафна. Эта мысль не слишком обнадеживает.

– Гидеон! – зовет она. – Рид!

Но в ответ – тишина. Они с Байром продолжают бежать, выкрикивая имена принцев. Следы петляют между деревьями, кружат, пересекаются и в конце концов заканчиваются посреди небольшой поляны. Там же, где лежит тело сопровождавшего их стражника. Снег вокруг него весь красный от крови. К нему подбегают еще два стражника, но Дафна понимает, что он уже мертв.

– Лошади, – говорит Байр, указывая на следы копыт на снегу. – Их по меньшей мере пятеро.

Дафна вполголоса отпускает проклятие. Сердце вот-вот выпрыгнет у нее из груди. Принцев похитили.

Виоли

Достаточно одного дня на борту «Астрала», чтобы Виоли забыла, каково это – чувствовать себя здоровой. Ее постоянно тошнит, и, несмотря на прохладный воздух, все ее тело покрыто каплями пота. Девушке невыносимо думать о том, чтобы встать с узкой кровати в маленькой каюте, где они с Леопольдом разместились, но даже лежа в постели, она чувствует себя просто ужасно. Каждая клеточка ее тела истощена, но, как бы Виоли ни старалась, ей не удается поспать больше часа. Рядом с кроватью стоит ведро, в которое она часто опорожняет свой желудок, хоть и не может заставить себя съесть больше одного-двух кусочков черствого хлеба.

Виоли не может думать ни о чем другом, кроме своих страданий, но она осознает, что кто-то время от времени протирает ее лицо прохладной влажной тряпкой. Кто-то заставляет ее пить маленькими глотками воду из стакана и откусывать хлеб.

Кто-то выливает ведро, в которое ее тошнит. Очевидно, что этот кто-то – Леопольд, но даже с затуманенным сознанием ей трудно представить короля Темарина в роли ее няньки.

Когда Виоли просыпается, то по слабому свету, проникающему через один-единственный иллюминатор, понимает, что сейчас рассвет. Два дня. Она на этой лодке уже два дня, а кажется, что прошла вечность. Ей требуется мгновение, чтобы распознать висящий в воздухе аромат.

– Имбирь, – бормочет она, переворачиваясь на бок.

Леопольд сидит на деревянном полу у ее кровати с кружкой дымящегося чая в руках.

– В том числе, – говорит он, глядя на кружку. – Повар приготовил тебе напиток – он говорит, что это надежное лекарство от мыорской болезни. Ты можешь сесть?

Это дается с трудом, но у Виоли получается приподняться, опираясь на тонкую подушку. Леопольд передает ей кружку с чаем, но ее руки так ослабели, что она едва может ее удержать. Он помогает ей поднести кружку к губам, и хотя напиток горячий, она делает три маленьких глотка.

Виоли отрывисто кашляет, опускает кружку и морщится.

– Повар сказал, что на вкус не очень, но тебе должно полегчать.

– Лекарство порой может быть хуже болезни, – говорит Виоли, но ей удается самостоятельно поднять кружку и сделать еще один глоток. – Спасибо.

Леопольд кивает.

– Дует попутный ветер, – говорит он ей. – Капитан Лихай говорит, что звезды и погода на нашей стороне. Завтра к заходу солнца мы должны добраться до порта в Гленакре.

– Думаю, что смогу дожить до этого момента, хоть и с трудом, – говорит Виоли.

Она просто пошутила, но Леопольд хмурится.

– Тебе что-нибудь нужно? Хочешь еще раз попробовать поесть хлеба?

При мысли о еде Виоли начинает тошнить, но она просто качает головой.

– Я в порядке. Ну, во всяком случае, жить буду.

– Еще повар сказал, что тебе может стать лучше на свежем воздухе, – говорит Леопольд. – Когда ты допьешь чай, я мог бы помочь тебе подняться на главную палубу.

Виоли качает головой.

– Я не хочу мешать экипажу делать их работу.

Леопольд смеется.

– Поверь мне, после такой гулянки, какая была прошлой ночью, они еще не скоро вылезут из своих постелей.

– Гулянки? – спрашивает Виоли, делая еще один глоток.

– День рождения капитана Лихая, – объясняет он. – Уверяю, сегодня ты здесь не самая несчастная.

Виоли старается улыбнуться и делает еще глоток чая, а потом еще. Она понимает, что напиток и правда помогает. Да, ей все еще не слишком хорошо, но хотя бы желудок успокоился. Она приподнимается еще чуть выше и умудряется осушить чашку всего за несколько глотков.

– Свежий воздух – это прекрасно, – говорит она Леопольду.

Главная палуба почти пуста, если не считать нескольких членов экипажа, которые следят за кораблем, пока все остальные спят. Чистое небо над головой начинает светлеть, но звезды все еще видны – они рассыпаны по розовеющему небу, как те бриллианты, что Виоли полировала для Софронии. Она примерно понимает, что представляет собой то или иное скопление звезд, но никогда не бывает полностью уверена, что верно определила созвездие.

– Это Падающая Вода, – говорит Леопольд, когда Виоли спрашивает его, знает ли он, что это за созвездие виднеется на востоке. – Оно напоминает водопад.

Виоли прищуривается, но не может разглядеть в скоплении звезд очертаний водопада. Но она верит ему на слово. Он рос принцем, так что получал уроки от лучших учителей.

– Падающая Вода… она символизирует неизбежность? – спрашивает Виоли, нахмурившись.

– Вроде того. Неизбежность, судьбу, – говорит Леопольд, пожимая плечами. – Вода не может перестать течь туда, куда ей предназначено.

Они останавливаются у края палубы, и Виоли всем телом прислоняется к борту. Девушка пробыла на ногах буквально пару минут, но кажется, что она пробежала много миль.

– Помогает? – спрашивает он. – Свежий воздух.

– Честно говоря, да, – признает она. – Спасибо. За чай и… ну… за то, что так обо мне заботился.

– Не думаю, что у меня так уж хорошо получилось, – признается он, прислоняясь к борту рядом с ней. – Честно говоря, я никогда долго не находился рядом с больными людьми.

– Неудивительно, ты же был наследным принцем, потом королем – отмечает она. – Что случилось бы со страной, если бы ты заболел и умер?

Он бросает на нее косой взгляд.

– Предполагаю, дела Темарина пошли бы в гору, – говорит он.

Виоли не знает, что на это ответить. Она понимает, что должна уверять его, будто это неправда, но сейчас у нее нет сил его успокаивать. Прежде чем она успевает что-нибудь сказать, тишину нарушает третий голос:

– Эй, Леопольд!

У Виоли на затылке волосы встают дыбом – не потому, что она узнает этот голос. Совсем наоборот. Леопольд никогда не знал, каково это – бояться звука собственного имени, поэтому без задней мысли оборачивается на голос.

Всего в нескольких футах от них стоит мужчина, одетый как член экипажа – в брюки грубой выделки и тунику, на которой масляных пятен больше, чем чистых мест. Его румяное лицо покрыто щетиной, а темные глаза-бусинки устремлены на Леопольда. В правой руке он держит пистолет, который направляет прямо на них.

– Кажется, я тебя узнал, – говорит мужчина, подходя на шаг ближе. – Хотя ты-то меня наверняка не помнишь.

– Сэр, я думаю, вы меня с кем-то путаете, – говорит Леопольд и двигается в сторону, чтобы встать между пистолетом и Виоли. Она это весьма ценит – не потому, что нуждается в его защите, а потому, что у нее появляется возможность дотянуться до маленького ножа, пристегнутого к бедру. Чтобы ее не заметили, она двигается очень медленно, надеясь, что Леопольд сможет отвлечь незнакомца еще ненадолго.

Мужчина смеется.

– Ты действительно думаешь, что я забуду лицо человека, который выгнал мою семью из собственного дома? Уверяю, Ваше Величество, я точно знаю, кто ты такой.

Виоли старается двигаться быстрее, ее пальцы судорожно возятся с ремешком. Теперь ей видится куда более вероятным, что мужчина выстрелит – жажда мести окажется важнее награды, которую дали бы за живого Леопольда. Она оглядывает палубу, но поблизости больше никого нет. Должно быть, пока они с Леопольдом разговаривали, ночная смена ушла спать, а дневная команда еще не вышла на палубу.

– Я никогда не… – начинает Леопольд, но обрывается на полуслове. – Ты жил в той деревне. Хебблсли.

– Хевелсли, – шипит Виоли. Хевелсли – так называлась деревня, которую Леопольд велел снести, чтобы построить новый охотничий домик. Виоли помнит, потому что это случилось сразу после того, как она только прибыла во дворец, и ее первое зашифрованное письмо императрице Маргаро было именно про этот случай.

– Хевелсли, – исправляется Леопольд. – Мне жаль, правда жаль. Этому нет никакого оправдания. Мне сказали, что там почти не было людей, а остальные согласились переехать за щедрую компенсацию. Но это была ложь, так ведь? – спрашивает он.

Виоли удивлена, что его голос звучит так спокойно, даже когда на него наставлен пистолет. Она не думала, что избалованный король способен на такую храбрость. Сжимая пальцы вокруг ножа, она выпрямляется. У нее всего один бросок – один шанс попасть в человека, направившего на них пистолет. Шансы невелики, а учитывая, как плохо она себя чувствует, они близятся к нулю. Нож кажется невероятно тяжелым, и она не представляет, где найти силы на бросок.

– Ложь, – говорит мужчина, фыркая. Его рука дрожит, но Виоли не находит этот факт утешительным. Он эмоционален – значит, нестабилен. Его поведение непредсказуемо, и в этом нет ничего хорошего.

– Нам не дали никаких денег. Мою семью и всех наших соседей выгнали на улицу, отвезли в Кавелле и бросили на произвол судьбы. Я взялся за эту звездами забытую работу, потому что другой не нашлось. Сомневаюсь, что мои дети проживут достаточно долго, чтобы дождаться моего возвращения.

Виоли крепче сжимает нож и собирается с духом. Она представляет бросок, который ей нужно сделать, и выбирает, куда нанести удар.

– Мне жаль, – снова говорит Леопольд, и Виоли понимает, что он искренен. Понимает, что при других обстоятельствах он мог бы просто позволить этому человеку застрелить себя. Но Виоли дала Софронии обещание защищать Леопольда, и она намерена сдержать свое слово. Даже если ей придется защищать его от него самого.

Она бросает нож изо всех своих сил, и, замерев, они с Леопольдом наблюдают, как лезвие вонзается в горло мужчины. Он падает на палубу и роняет пистолет с таким грохотом, что слышится эхо. К счастью, пистолет не выстреливает. Мужчина умирает быстро и тихо, как и планировала Виоли.

Леопольд падает рядом с ним на колени. Крик застревает у него в горле. Он вытаскивает нож из шеи мужчины и пытается своими руками остановить кровь.

– Он собирался тебя убить, Леопольд, – говорит Виоли ровным голосом.

– И вместо этого ты решила убить его? – спрашивает Леопольд, оглядываясь на нее через плечо с застывшим в глазах ужасом. Виоли старается убедить себя, что ей нет дела до этого взгляда. Она повторяет себе, что чем раньше он поймет, кто она такая и на что способна, тем лучше.

– Если бы я ударила его по руке и заставила бросить пистолет, что произошло бы потом? – спрашивает она Леопольда, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие, ведь с минуты на минуту команда закончит завтракать и поднимется на палубу.

– Он бы рассказал капитану и всем остальным, кто я такой, – отвечает Леопольд хриплым голосом.

– Они бы пошли на все, чтобы доставить тебя обратно в Темарин и получить награду, – говорит Виоли, кивая. – Я не могла позволить им сделать это. Был только один верный способ решить проблему, и я им воспользовалась.

– Ты убила его, – снова говорит Леопольд, поворачиваясь к мужчине. – Он имел право злиться на меня. Имел прямо отомстить мне. Ты должна была…

Он замолкает.

– Я должна была что? – спрашивает Виоли, потому что ей нужно, чтобы он понял, что у этой ситуации не было шанса на хороший исход. Все хорошее они оставили позади еще в тот день, когда увидели казнь Софронии.

– Если ты хочешь стать мучеником, это твое дело, Леопольд. Но сейчас мы с тобой в одной связке. Если тебя поймают, то меня казнят следом. Я не собираюсь становиться мученицей ради того, чтобы облегчить твою вину.

Он не отвечает, но на палубе так тихо, что она слышит, как он сглатывает. Наконец, он поднимается на ноги и поднимает тело мужчины на руки. С отсутствующим выражением лица он подносит тело к краю палубы и выбрасывает его за борт. Они слушают, как тело ударяется о воду с всплеском, едва слышным за шумом волн, разбивающихся о корпус корабля.

Виоли поворачивается к тому месту, где остался кровавый след. Она наклоняется, чтобы забрать свой нож.

– Нам нужно ведро воды, и быстро, – говорит она Леопольду. – Похмелье у них или нет, моряки все равно скоро поднимутся.

Леопольд кивает. Лицо у него все еще пепельно-серое, но он уже начал приходить в себя.

– А что будет, когда они заметят пропажу одного из своих? – спрашивает он.

Виоли качает головой.

– Очевидно, он выпил слишком много эля и упал за борт, – говорит она. – Давай не будем давать им повода искать менее правдоподобное объяснение.

Он быстро кивает.

– Я видел ведро и швабру на камбузе, – говорит он ей, разворачиваясь, чтобы уйти.

– Леопольд, – зовет она мягким голосом. Но, когда он оборачивается, Виоли не может найти подходящих слов. Она открывает рот, но тут же закрывает его.

– Я… – начинает она, но не может сказать ему, что это не его вина. Все же он не невинен. Сознательно или нет, но он сделал выбор, который разрушил жизнь этого человека. Виоли тоже сделала свой выбор, положив всему этому конец.

– У нас не было выбора, – говорит она, и это, по крайней мере, правда.

Беатрис

Беатрис даже не замечает, что карета въехала в Бессемию, пока Найджелус не говорит ей об этом. Нет никаких знаков, обозначающих границу, никаких отличий в ландшафте, никаких изменений в воздухе – ничего, что могло бы приветствовать ее возвращение домой. Дом. Она не ожидала, что вернется сюда в ближайшие несколько месяцев, и всегда представляла, что путешествие будет наполнено триумфом и волнением и что она воссоединится со своими сестрами.

Но сейчас ее сестер в Бессемии нет, и ее возвращение сложно назвать триумфальным. Единственное, чего она могла бы с нетерпением ждать, – это воссоединения с матерью, которая желает ей смерти, и новых тренировок с эмпиреем, которому она не доверяет. Ну, ее хотя бы ждет удобная кровать. По крайней мере, эта мысль искренне радует Беатрис.

– Паскалю и Эмброузу небезопасно ехать с нами, – говорит девушка, когда они въезжают в Немарийский лес – то самое место, где она в последний раз видела Софронию и Дафну. Она помнит Софронию такой, какой видела ее тогда. Одетая в желтое платье с оборками, она сидела среди незнакомцев в открытой карете и, кажется, выглядела испуганной. Беатрис задергивает занавеску у своего окна и поворачивается к Найджелусу:

– Уверена, что ты сможешь найти для них безопасное жилище. И это не вопрос.

– Тебе ехать тоже небезопасно, – отмечает Паскаль. – Если ты не забыла, твоя мать хочет твоей смерти.

– На селларианской земле, руками селларианцев, – говорит Найджелус. – Иначе желание не сработает.

Когда Беатрис, Паскаль и Эмброуз разом поворачиваются к нему, он хмурится.

– Я об этом не упомянул?

– Именно, – говорит Беатрис.

Эта новость заставляет ее почувствовать себя немного лучше, хотя, конечно, нет никаких гарантий, что мать не захочет ей навредить. Например, заковать в цепи, чтобы доставить обратно к Николо, у которого теперь не будет иного выхода, кроме как ее убить.

– И ей невыгодно, чтобы принц Паскаль умер в Бессемии, – продолжает Найджелус, настолько не обеспокоенный своим упущением, что Беатрис искренне верит, что он просто забыл об этом упомянуть. – Он ее козырь в отношениях с Селларией и ее королем, и она не упустит шанс его использовать.

Король Селларии. При этих словах Беатрис до сих пор думает о короле Чезаре, а не о Николо. Она пытается представить мальчика, которого она когда-то целовала, с тяжелой короной на голове, но у нее не получается. Вот бы эта корона раздавила его под своей тяжестью.

– Этот вариант мне тоже не нравится, – говорит она.

– Ну, я и сам не в восторге, – говорит Паскаль, и в тоне его голоса куда больше уверенности, чем Беатрис могла ожидать. – Но раз ты собралась следовать этому безумному плану, я не позволю тебе действовать одной.

Он смотрит на нахмурившего лоб Эмброуза.

– Вы оба слишком важны, чтобы вас убивать, – отмечает Эмброуз. – Но только не я.

Беатрис понимает это так же четко, как и то, что Паскалю будет тяжело предпочесть ее ему. Но, как ей кажется, он все равно остался бы с ней – в конце концов, Паскаль дал ей обещание.

– Тогда надо сделать так, чтобы тебя вообще не заметили, – говорит она, глядя на Найджелуса. – Он может быть слугой – твоим слугой. Например, лакеем или камердинером.

Мгновение Найджелус ничего не отвечает, но в его взгляде, пристально устремленном на Беатрис, читается вызывающая беспокойство напряженность. Наконец он кивает, и Беатрис представляет, как он мысленно записывает в большой гроссбух еще один долг.

С отъезда Беатрис Хапантуаль ни капельки не изменился – город все тот же, как и стоящий посреди него дворец – те же сверкающие стены из белого камня, те же золотые ворота, инкрустированные множеством драгоценных камней, те же развевающиеся на башнях небесно-голубые флаги. Ей следовало бы обрадоваться, что место, где она выросла, не изменилось за время ее отсутствия, но Беатрис чувствует себя сбитой с толку. В конце концов, она сама уже совсем не та, кем была, когда покинула это место.

Когда ворота открываются и карета въезжает внутрь, Беатрис делает глубокий вдох. Она смотрит не на мраморные ступени, ведущие к главным дверям дворца, и не на толпу знакомых ей дам и господ, собравшихся поприветствовать ее. Она смотрит на одинокую фигуру, которая, сложив руки поверх юбки, стоит на верхней ступени. Теперь Беатрис это, конечно, кажется комичным, но с головы до ног фигура облачена в черное.

Императрица Маргаро. Ее лицо скрыто вуалью, но Беатрис узнала бы ее где угодно. Она знает, что под черным кружевом скрываются глаза обманчиво теплого янтарного оттенка и поджатые губы, накрашенные красной помадой. Наверняка она смотрит на Беатрис так же, как часто бывало прежде. Так, словно она – проблема, которую никак не получается решить.

Лакей открывает дверцу экипажа, и Найджелус ступает на землю. За ним следует Паскаль, который протягивает руку Беатрис. Она бросает последний взгляд на Эмброуза, который должен остаться в экипаже и не давать о себе знать до тех пор, пока карета не вернется в частную резиденцию Найджелуса. Пусть они с Эмброузом не слишком близки, но он одаривает ее легкой, ободряющей улыбкой, и Беатрис благодарна ему за это.

Она берет руку Паскаля и позволяет ему помочь ей выйти из экипажа. Кажется, что стук каблуков о землю – единственное, что нарушает тишину. Она поднимает взгляд на свою мать, стоящую на дюжину ступеней выше нее, и приседает в глубоком реверансе. Паскаль и Найджелус следуют ее примеру.

– О, дитя мое, – говорит ее мать достаточно громко, чтобы все собравшиеся могли это услышать. Она приподнимает подол платья, чтобы спуститься по ступеням. – О, как я рада, что ты наконец-то в безопасности.

Принцесса едва успевает подняться с реверанса, как императрица заключает ее в объятия, крепко прижимая к себе. Беатрис считает, что рыдания – это немного чересчур, но, прижимаясь к матери и утыкаясь в ее плечо, она все же старается выдавить из себя поддельные слезы. В конце концов, это спектакль, а уж устраивать шоу Беатрис умеет.

– Мама, – всхлипывает она, стараясь говорить так же громко, как императрица. – О, как же там было страшно, как страшно.

– Ну, ну, моя дорогая, теперь ты со мной, дома, в безопасности, – говорит мать, убирая непокорную прядь рыжевато-каштановых волос с лица Беатрис. Продолжая держать дочь за руку, она поворачивается обратно к наблюдающей и перешептывающейся публике. – После трагической потери моей дорогой Софронии Найджелус смог вернуть принцессу Беатрис и ее мужа, принца Паскаля, в целости и сохранности, за что я ему бесконечно благодарна.

Она берет руку Найджелуса в свою и поднимает ее вверх, вызывая аплодисменты толпы, хотя иначе как вялыми их не назовешь. И все же Беатрис не может не признать, что это самое теплое приветствие, которое когда-либо оказывали Найджелусу, и он, кажется, этим весьма встревожен.

– Пойдем, моя голубка, – говорит императрица, ведя Беатрис вверх по лестнице и не оставляя Паскалю и Найджелусу иного выбора, кроме как следовать за ней. – Я уверена, что у вас было трудное путешествие, но нам многое нужно обсудить.

В считаные мгновения императрица лишает Беатрис единственной защиты, приказав слуге проводить Паскаля в его покои, чтобы он мог отдохнуть. Она отсылает и Найджелуса, но Беатрис не уверена, что рада этому – он, конечно, не был ей защитой, но по крайней мере мог смягчить удар.

И вот, когда императрица отводит дочь в тронный зал и закрывает за ней дверь, Беатрис оказывается один на один с женщиной, которая убила ее сестру, – женщиной, которая убила бы и саму Беатрис, если бы ее планы не разрушила парочка коварных, нацелившихся на трон близнецов.

– Итак, ты потерпела неудачу, – говорит императрица, откидывая вуаль с лица. Представление окончено, и в ее глазах нет ни капли скорби. Императрица поднимается на возвышение и опускается на свой трон, скрестив лодыжки.

Беатрис думала, что мать отведет ее в какое-то другое место – более уютнее, например гостиную. Но, с другой стороны, императрица намерена сделать ей выговор, а для этого не найти лучшего места, чем трон.

– Нас перехитрили, – говорит Беатрис, вздергивая подбородок.

– Мальчишка и девчонка, да еще и такие незначительные, что я до сих пор не могу заставить себя вспомнить их имена, – говорит ее мать ледяным тоном.

– Жизелла и Николо, – подсказывает Беатрис, хотя понимает, что это был не вопрос. – Теперь, видимо, король Николо, – добавляет она.

– Ты сутулишься, Беатрис, – отвечает мать, но Беатрис даже не пытается выпрямиться. Императрица закатывает глаза: – Почему это вообще произошло?

Потому что я доверяла им, хотя и не должна была. Потому что Софрония попросила меня о помощи, и я ей помогла. Потому что я саботировала планы, которые ты строила семнадцать лет.

Но Беатрис не может сказать ничего из этого – ее мать не знает правды о том, что именно произошло в Селларии. О том, как Беатрис обратилась за помощью к Жизелле и Николо, чтобы освободить лорда Савеля из тюрьмы и предотвратить начало войны между Темарином и Селларией. Говори она всю правду, и этот разговор перешел бы в совершенно иное русло. Если бы это вообще был разговор. После секундного раздумья Беатрис решает приблизиться к правде настолько близко, насколько это возможно.

– Король Чезаре был безумцем, – говорит она со вздохом. – Как я потом узнала, Николо и Жизелла регулярно травили его небольшими дозами цианида из молотых яблочных семечек. В конечном счете это его и убило.

Все это было правдой, но теперь Беатрис придется от нее отклониться.

– Однако, несмотря на безумие, он решил не казнить лорда Савеля – насколько я знаю, это решение он доверил лишь нам с Паскалем. Я пыталась убедить его в обратном, но, общаясь с сумасшедшим, сама начала потихоньку сходить с ума. Поэтому я собралась навестить лорда Савеля в темнице и использовать желание, которое ты мне дала, чтобы он окончательно себя оклеветал. Тогда у короля не осталось бы иного выхода, кроме как его казнить, – говорит она, поднимая обнаженное запястье и демонстрируя то место, где когда-то висел ее браслет.

По правде говоря, она использовала желание, чтобы помочь лорду Савелю сбежать. Она переместила Савеля на пристань, где он встретил Эмброуза, который ждал его в лодке своего дяди.

Беатрис не знает, поверила ли ей мать; выражение лица императрицы остается раздражающе бесстрастным. Но у девушки не остается иного выбора, кроме как продолжать свою выдуманную историю.

– Я не могла пробраться в темницу сама, поэтому обратилась за помощью – боюсь, это и стало моей роковой ошибкой. Как и ты, я думала, что Жизелла безобидна, и сказала ей, что хочу поговорить со своим… любовником.

Трудно не подавиться на слове «любовник», но именно в такой роли мать послала ее к лорду Савелю, и, насколько должно быть известно императрице, ей это удалось.

– Она сказала, что поможет мне, но вместо этого привела стражников, которые арестовали меня за государственную измену. Я пыталась использовать желание, чтобы спастись, но лорд Савель каким-то образом о нем узнал и, отобрав у меня, использовал для побега.

Холодно глядя на Беатрис, императрица откидывается на спинку трона.

– Как интересно, Беатрис, – говорит она. – Из того, что я слышала, это Николо был твоим любовником.

Беатрис пытается скрыть свое удивление – они с Николо не были любовниками. Они поцеловались всего дважды, и оба раза Беатрис была уверена, что их никто не видел. Так как же новость об этом дошла до ушей ее матери? Лицо принцессы расплывается в лучезарной улыбке.

– Но, мама, ты же не говорила, что у меня может быть только один любовник, так ведь?

Императрица смотрит на Беатрис так, словно видит ее насквозь.

– Я не думала, что вырастила дуру, Беатрис, и уж точно отказываюсь верить, что вырастила двух.

Намек на Софронию заставляет Беатрис сжать руки в кулаки, хотя, к счастью, они скрыты в ее пышной юбке.

– Софрония не была дурой, – говорит она, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно, чтобы в слова не просочился яд. Она не может раскрыть карты так рано, тем более – в первые же минуты пребывания во дворце, один на один с матерью. Она не может обвинить императрицу в смерти Софронии, пока нет. Беатрис сменяет тему:

– Найджелус сказал, что твоя армия смогла очень быстро захватить Темарин. Я надеюсь, все причастные к смерти Софи уже убиты?

Ее мать так безупречно изображает на лице скорбь, что Беатрис, не знай она правды, была бы этим одурачена.

– Все, кроме одного, – говорит она, хмуря свой неестественно гладкий лоб – результат немалых порций звездной пыли. – Королю Леопольду каким-то образом удалось сбежать.

Беатрис хмурится, как будто не знала об этом раньше – как будто своими глазами не видела убитого горем короля Леопольда.

– Какое отношение Леопольд имеет к смерти Софи? – спрашивает она, заранее понимая, что ответ ее матери будет ложью.

Императрица морщится, как будто даже одна мысль об этом причиняет ей боль.

– У меня есть достоверные сведения, что мальчишка пожертвовал Софронией, чтобы спасти свою шкуру. Конечно, если бы она послушала меня с самого начала, он бы не смог этого сделать, но твоя сестра всегда питала к нему слабость. Я сделала все, что было в моих силах, чтобы предотвратить это, но…

Издав скорбный вздох, она замолкает.

Беатрис требуется все ее самообладание, чтобы не броситься через всю комнату и не сдавить руками шею матери.

– Но все же, – говорит императрица, поднимая подбородок, – хоть король Леопольд до сих пор на свободе, мои люди уже работают над этой проблемой. У меня все под контролем. А вот с Селларией нет никакого прогресса.

Беатрис пожимает плечами, складывая руки перед собой и стараясь казаться невозмутимой – дерзкой, непокорной принцессой, какой мать ее и считает.

– Я сомневаюсь, что правление Николо будет долгим – двор не на его стороне, уж поверь, – и как только ты возьмешь под свой контроль Фрив, то с помощью новой, большой армии сможешь в считаные дни подчинить Селларию. Нужно лишь набраться терпения.

Ее мать фыркает.

– Смешно слышать о терпении от тебя, Беатрис, – говорит она, качая головой. – Нет, я не собираюсь ждать. Неважно, что провозгласил безумный король на смертном одре, – Паскаль – его наследник и законный король Селларии. Вам двоим придется туда вернуться, чтобы заявить права на трон. Казните узурпатора и его сестру вместе с каждым, кто попытается их поддержать.

Беатрис долго, не моргая, смотрит на свою мать.

– Это, – медленно произносит она, – было бы самоубийством.

Императрица закатывает глаза.

– Ты, как всегда, драматизируешь, Беатрис. Я растила тебя не для того, чтобы ты проигрывала.

Она вырастила вас, чтобы погубить, эхом отдается в голове Беатрис голос Найджелуса. Если у нее и были какие-то сомнения в том, что он говорит правду, то теперь они рассеялись.

– Не могу поверить, что ты серьезно, – говорит она. – Ты, как никто другой, знаешь, что наши права на престол не помогут нам одержать победу.

Мать словно ее не слышит.

– Конечно же, я отправлю вам в помощь часть своего войска, – добавляет она, немного подумав. – Сейчас часть армии находится в Темарине, и Бессемию тоже нельзя оставить без защиты, так что отряд будет небольшим. Но я уверена, что вы справитесь.

Значит, вот какие у матери на нее планы. Отправить ее обратно в логово львов и, когда те съедят ее, убить их за это. Если императрица твердо решила следовать этому плану, спорить бесполезно. Только вот, пока на небе остается хоть одна звезда, Беатрис не ступит на землю Селларии.

Она делает долгий выдох, как будто и правда обдумывает слова матери.

– Нам понадобится время, чтобы собраться с силами, – говорит она наконец.

– Две недели, – отвечает императрица. – А теперь, если ты не возражаешь, мне нужно подготовиться к ужину с послом Фрива. Я уверена, ты сможешь найти дорогу обратно в свои комнаты.

И вот так просто их разговор оказывается окончен. Беатрис уже почти дошла до двери, как вдруг до нее доходит смысл последних слов матери, и она останавливается.

– Я замужняя женщина, – говорит Беатрис. – И должна жить в комнате вместе с мужем.

Императрица смотрит на нее с такой кривой ухмылкой, что Беатрис понимает – поцелуи с Николо – это малая часть того, что известно ее матери.

– Беатрис, прошу, не оскорбляй меня так. Если ты продолжаешь вести себя как ребенок, то и спи в своей детской комнате.

Дафна

Во дворце царит хаос. Во всех близлежащих лесах и в городе Элдевале ищут хоть какие-то следы пропавших принцев. А то, что большинство людей во дворце и знать не знают, что Рид и Гидеон – принцы, делает их исчезновение еще более странным. У кого мог быть мотив для похищения сыновей умершего фривийского лорда и его жены-иноземки?

Сама королева Евгения в отчаянии. Или, по крайней мере, так говорят Дафне, потому что женщина не выходит из своей комнаты, а ее горничная сказала, что королеве нужно успокоительное с настойкой ежевики и молотым корнем ветреницы.

Спустя ночь и день поисков у них до сих пор нет никаких зацепок, кто и зачем похитил принцев. Следы копыт, которые заметили Дафна и Байр, казалось, лишь водили их кругами, а после очередного сильного снегопада исчезли совсем, так что теперь от принцев не осталось и следа.

Дафна не спрашивает Байра о причастности повстанцев к похищению – она уже достаточно хорошо его знает и не сомневается, что юноша никогда бы не подверг детей опасности. К тому же очевидно, что его шок и ужас после их похищения были абсолютно искренними. Однако это не означает, что повстанцы здесь ни при чем. Байр мог рассказать им об истинном происхождении принцев, и едва ли кому-то могло понравиться, что Фрив вмешивается в дела другой страны.

У нее нет возможности спросить его, знает ли он хоть что-нибудь, потому что Байр в компании группы следопытов почти сразу отправился обыскивать окрестные деревни в поисках любой зацепки, которая могла бы раскрыть местонахождение мальчиков.

Когда Дафна спрашивает о Клионе, ее направляют в конюшню, где она и находит девушку. Она вычесывает свою кобылу – высокую и полностью черную, если не считать белой отметины на лбу, которая напоминает Дафне корону. Клиона, кажется, не удивлена появлению Дафны. Она едва отрывается от своего занятия, чтобы кивнуть в знак приветствия.

Дафна не видит смысла тратить время на светскую беседу – больше в конюшне никого нет, она заранее в этом убедилась.

– Это ваши люди похитили принцев? – спрашивает она.

Выражение лица Клионы не меняется.

– Принцев? – повторяет она, но голос звучит слишком невинно, чтобы ей можно было поверить. По крайней мере, для Дафны ее ложь очевидна. Значит, Байр действительно рассказал Клионе об истинных личностях принцев. Или же это сделал кто-то другой.

– Из тебя и правда ужасная лгунья, – говорит Дафна, проходя в конюшню и протягивая руку, чтобы почесать кобылу за ухом. Лошадь откликается на прикосновение Дафны и издает низкое ржание. Не то чтобы Дафна сказала правду – Клиона прекрасно умеет лгать, просто принцесса хорошо разбирается в людях.

И все же ее слова явно задевают Клиону, и она поджимает губы.

– Хорошо, тогда позволь мне сказать все предельно ясно, – говорит она, поднимая взгляд, и ее карие глаза встречаются с серебристыми глазами Дафны. – Ни я, ни другие повстанцы не имеем никакого отношения к похищению этих мальчиков.

Дафна еще мгновение смотрит в глаза девушке, но та говорит правду – по крайней мере, сама Клиона верит сказанному. Она всегда утверждала, что ей известно о каждом шаге повстанцев, о каждом готовящемся ими заговоре, но Дафна понимает, что отец Клионы – глава повстанцев и есть вещи, которыми он, возможно, не хотел бы терзать совесть своей дочери.

– Но ты же знала, кто они такие, – говорит Дафна.

Клиона фыркает.

– Конечно, – говорит она. – Может, король и недооценивает свой народ, но я не думала, что и ты тоже.

– Тогда у вас, должно быть, был план, как избавиться от них и их матери, – говорит Дафна. – Что вы собирались сделать?

Клиона закатывает глаза.

– Уверяю, что все не так подло, как ты себе представляешь, – говорит она. – Мы просто хотели рассказать людям о том, кто такие наши гости на самом деле, и позволить народу Фрива самому высказать свое мнение, заставив короля отправить их обратно в Темарин.

– А если бы он все равно отказался это сделать, то к повстанцам присоединилось бы еще больше людей, – добавляет Дафна.

Клиона пожимает плечами.

– Нас устроил бы любой из этих вариантов, – говорит она. – У нас не было причин похищать этих мальчиков из дворца.

Она делает паузу, и ее взгляд останавливается на Дафне.

– Так же, как у нас не было и причин желать твоей смерти, принцесса, – добавляет она.

– Ты говоришь это после того, как однажды пригрозила убить меня, – напоминает ей Дафна, хоть и понимает, что девушка права. Дафна так и не узнала, кто покушался на ее жизнь, и это точно были не Клиона или другие повстанцы. Очевидно, что если на их шахматной доске есть еще один игрок, то он мог быть ответственен не только за покушение на ее жизнь, но и за похищение мальчиков.

– Твои убийцы заманили нас в тот самый лес, где были похищены принцы, – говорит Клиона, словно читая мысли Дафны.

– Больше никаких покушений на мою жизнь не было, – отвечает Дафна, качая головой. – Мы отправили на тот свет всех убийц, которых тогда встретили, – почему ты думаешь, что их больше?

– Потому что за последние несколько лет я немало узнала о заговорах. В них всегда вовлечено больше людей, чем ты можешь подумать, и чаще всего они находятся прямо у тебя под носом.

Это не обнадеживает, но слова Клионы вообще редко бывают обнадеживающими.

– Кстати говоря, – продолжает Клиона, – я так и не спросила, где ты научилась драться. Никогда не встречала принцессу, которая умела бы так владеть ножом, как ты.

– До меня ты вообще никогда не встречала принцесс, – отмечает Дафна. – И, к твоему сведению, я уверена, что вы с Байром не задавали вопросов только потому, что не хотели, чтобы я задавала вам свои, – добавляет она, поворачиваясь к двери и направляясь к выходу. Ей почти удается это сделать, но Клиона заговаривает снова:

– Рано или поздно тебе придется начать доверять хоть кому-то, Дафна, – говорит она.

Дафна на мгновение замедляет шаг и борется с искушением ответить. Она доверяет своей матери, и это все, в чем она когда-либо нуждалась и когда-либо будет нуждаться. Она не повторит ошибок своих сестер. Но слова замирают у нее на языке, и она уходит, оставив их висеть в воздухе.

Тем вечером во дворец возвращается Байр с отрядом следопытов, и когда после ужина Дафна идет в свою комнату, юноша ждет ее, сидя в том самом зеленом бархатном кресле, в котором уже провел немало ночей, пока она была больна или ранена. Таких ночей было слишком много, думает принцесса.

По приезде Байр, видимо, принял ванну, так что его каштановые волосы все еще влажные, и в воздухе витает густой запах мыла – Дафна чувствует запах бергамота.

– Есть какие-нибудь следы их присутствия? – спрашивает она, закрывая за собой дверь. Дафна уверена, что если бы отряд нашел принцев, то за время, пока Байр мылся, этот слух уже разнесся бы по всему дворцу, но она просто не может не спросить. И все же, когда он качает головой, у нее падает сердце.

– Моя мама говорит, что сегодня вечером снова попробует прочесть звезды, но они еще не говорили с ней о принцах, – отвечает он.

– Мы должны были внимательнее за ними следить, – сокрушается Дафна, качая головой и прислоняясь спиной к закрытой двери. – Я просто даже не думала…

– Никто не думал, – говорит Байр, поднимаясь на ноги и направляясь к ней. В нескольких шагах от девушки он резко останавливается, как будто боится подойти слишком близко.

Дафна понимает, что так и должно быть, но ей все равно хочется, чтобы он сократил расстояние между ними и заключил ее в объятия.

– Когда мы с Киллианом были детьми, то все время играли в этих лесах, и нам никогда не угрожала опасность, хоть весь Фрив знал, что мы с ним принцы. Лес всегда был безопасным местом, – говорит он.

– Но мы не впервые сталкиваемся там с опасностью, – отмечает она, вспоминая свой разговор с Клионой. – Я не могу не думать о том, что два этих случая связаны. Клиона клянется, что повстанцы не имеют к этому отношения…

– Конечно нет, – говорит Байр, качая головой. – Я бы никогда не позволил им причинить вред детям.

Дафна даже не знает, что на это ответить, – не потому, что его героизм ее трогает, а потому, что она поражена его наивности. Неужели он думает, что у него было бы право голоса? Байр, может, и наследный принц Фрива, но он не указывает повстанцам, что им делать. Даже близко.

– Но убийство эмпирея – это допустимо? – спрашивает Дафна. – Скажи мне, чем провинился Фергал? Должно быть, он сделал нечто действительно отвратительное, раз погиб так ужасно.

Ее слова заставляют Байра нахмуриться. Он открывает рот, чтобы заговорить, но передумывает.

– Ты можешь быть одним из них, Байр, но не ты устанавливаешь правила, – мягко говорит она и делает паузу, чтобы он осмыслил ее слова. – Но повстанцы непричастны к похищению принцев, в этом ты прав. Было время, когда я думала, что это они организовали на меня покушение.

Дафна ожидает, что он снова начнет яростно спорить, но этого не происходит. Видимо, он все же понимает, на что готовы пойти мятежники ради успеха.

– В общем, теперь мне ясно, что это не так, – говорит она. – Очевидно, мы должны признать, что во Фриве есть некая группа людей, которая хочет нам навредить – хотя я не до конца понимаю, кому «нам». Но мне – точно. То, что и та драка с убийцами, и похищение принцев случились в лесу, не кажется мне простым совпадением.

– Отравили тебя тоже в лесу, – отмечает Байр.

Дафна хмурится. Как раз это должно быть простым совпадением, разве нет? В конце концов, когда Зении приказали отравить Дафну, то дали ей яд задолго до того, как они отправились в лес. И то, что девочка решила использовать его именно там, чистая случайность. Вот только…

– Когда у седла моей лошади порвалась подпруга, я тоже была в лесу, – говорит она. – Убийца, который ее перерезал, не знал, что я встречаюсь с Клионой. Он думал, я окажусь там одна.

– Тот самый убийца, за которым мы следили и который сказал, что ты должна была пойти за ним одна, без меня и Клионы? – спрашивает он.

Дафна, которой от этого разговора становится все хуже и хуже, кивает. Тот убийца мертв – она видела, как он умирал, видела его безжизненное и холодное тело. Но есть кто-то еще. Дафна не знает, где он и кто он, но теперь она не сомневается, что Гидеон и Рид именно у него.

– В случае с Зенией все не так, – говорит она. – Когда она меня отравила, рядом было еще шестеро людей.

– Зения просто выполняла приказ, – отмечает Байр. – Ей десять – возможно, она неправильно поняла, что должна была сделать.

Дафна обдумывает его слова.

– Может, так, а может, ей просто было все равно, – говорит она. – Зения все еще в дворце?

Байр кивает.

– Руфус с остальными членами его семьи должны уехать завтра днем, – говорит он. – Зения все еще очень боится. Она чувствует себя такой виноватой, что вряд ли сможет открыто говорить на эту тему.

– Со мной она поговорит, – отвечает Дафна. Мать всегда говорила ей, что она и змею сможет уговорить проглотить свой собственный хвост. Байр, похоже, не удивлен ее уверенности.

– Ты хорошо умеешь добывать из людей информацию, – говорит он ей, понижая голос.

Дафна смотрит на него долгим взглядом. Сначала Клиона решила спросить про ее боевые навыки, теперь это. Она бы заподозрила, что они это спланировали, но слишком хорошо знает Байра, и ей очевидно, что он бы так не поступил. Он слишком прямолинеен, интриги и манипуляции – не в его стиле. Но она думает об их предыдущем разговоре, о том, как много между ними секретов. Возможно, она могла бы рассказать ему хоть чуть-чуть.

– Моя мать считала, что этот талант очень важен, и старалась развивать его в нас с сестрами. Особенно с тех пор, как было решено, что мы отправимся в страны, где далеко не все будут нам рады. В самом начале своего правления она оказалась именно в такой ситуации и всегда говорила, что смогла выжить только потому, что умела вытягивать секреты из своих врагов или тех, кто был к ним близок. И, как она думала, по тем же причинам мы должны уметь постоять за себя. Вряд ли я первая в истории иноземная принцесса, которую хотят убить.

Байр кивает, но она не уверена, что он ей поверил. Он вообще не смотрит на нее, но ей почему-то отчаянно хочется, чтобы он это сделал. Она хочет, чтобы он смотрел на нее так, как смотрел в доме своей матери – когда воздух между ними пронзали молнии, – или хотя бы так, как он смотрел на нее за прошлым чаепитием. Как раз перед тем, как поцеловал ее. Она чувствует, что пространство между ними снова кажется пропастью, которая заполнена секретами – и ее, и его. Она говорит себе, что это хорошо, что так и должно быть. Из-за привязанности к Леопольду Софрония повела себя глупо, и ее убили. Нет, Дафна не совершит той же ошибки, но все же она начинает понимать Софронию. Внезапно сестра кажется не такой уж глупой.

– Будет лучше, если я поговорю с Зенией наедине, – продолжает она, отгоняя эту мысль. – Я уверена, что Руфус не захочет выпускать ее из виду.

– Я отвлеку его, – говорит Байр, после чего делает паузу. – Дафна… – начинает он, но снова замолкает. Она слышит океан слов в этой тишине. Тысячу вопросов, на которые она не может ответить. Тысячу признаний, которые она одновременно и хочет, и не хочет слышать. Причем хочет так отчаянно, что не может мыслить здраво.

И именно в этом вся проблема с Байром – когда дело касается него, она никогда не может мыслить здраво.

– Ты не должен быть здесь, – говорит она ему, придавая лицу строгое выражение. – Благодаря твоим друзьям-повстанцам мы еще не женаты, и если тебя здесь увидят…

– То что? Заставят меня на тебе жениться? – спрашивает Байр, делая к ней один шаг, а затем еще и еще, пока они не оказываются лицом к лицу и запах бергамотового мыла Байра не угрожает полностью ее захлестнуть. Он так близко, что стоит ей наклонить голову всего на дюйм, и их губы встретятся.

– Думаю, уже слишком поздно, – говорит он. Его дыхание скользит по ее щеке, и он касается ее губ своими.

Поцелуй очень нежный – такой легкий, что его вообще едва ли можно назвать поцелуем, но у Дафны все равно перехватывает дыхание. Она подносит руку к груди Байра, разрываясь между желанием оттолкнуть его и притянуть ближе к себе. Ее здравый смысл побеждает, по крайней мере на этот раз, и она отталкивает его, судорожно пытаясь найти причину тому, что хочет держать его на расстоянии.

– И правда, – говорит она ему. – В смысле – уже слишком поздно. Ты не собираешься на мне жениться. Ты совершенно ясно дал это понять, Байр.

Мгновение Байр колеблется.

– Это не значит, что я не…

– Что? – спрашивает она. У нее получилось вывести его из равновесия, и надо закончить начатое. – Что ты не прочь поцеловать меня? Переспать со мной?

Он отступает еще на шаг.

– Дафна, я… – начинает он, но даже если ему есть что еще ей сказать, слова так и не слетают с его языка.

– Тебе не нужен трон, Байр. Но мне – нужен. Да, Фрив оказался неподходящим вариантом, но это еще не значит, что я собираюсь тратить время на бастарда-повстанца, маскирующегося под принца.

В какой-то момент Дафне хочется взять свои слова обратно, но уже поздно. Она наблюдает, как их смысл доходит до Байра, как меняется выражение его лица – шок, сменяющийся яростью. Наблюдает, как он проходит мимо нее к двери, даже не обернувшись.

А потом он уходит, и слова, сказанные Дафной, эхом отдаются у нее в голове. Все эти слова – правда, но они все равно режут ей горло, словно бритва.

Виоли

Следующие полтора дня Виоли и Леопольд стараются по возможности не выходить из своей каюты, хотя Леопольду приходится дважды пробираться на камбуз за едой. Когда он вернулся во второй раз, то сказал Виоли, что подслушал, как повар советовал матросу не напиваться перед сменой, чтобы с ним не случилось то же, что и с Эйланом.

Хотя то, что смерть этого человека сочли несчастным случаем, становится для них большим облегчением, Виоли не хотела бы, чтобы Леопольд вообще слышал его имя. Он произнес его таким срывающимся голосом, что девушка понимает – эти два слога еще долго будут преследовать его во снах.

Виоли не знала имени первого убитого ею человека, она даже едва видела его лицо. Однажды ночью, через несколько месяцев после того, как императрица ее завербовала, она шла домой со своих уроков – из дворца Бессемии, как вдруг из тени выскочил мужчина и напал на нее. Она ударила его спрятанным в сапоге перочинным ножом – протянула руку, чтобы вонзить лезвие в заднюю сторону шеи, повредив спинной мозг и в считаные секунды превратив того человека в неподвижную гору плоти у ее ног. В тот раз ее рука дрожала, но все же ей удалось его убить. Она помнит мертвые глаза мужчины и кровь, которая растеклась по земле под его телом.

Тогда она заподозрила, что это подстроила императрица, чтобы проверить навыки Виоли и убедиться, что она способна на насилие. Теперь же она уверена в этом.

Когда корабль причаливает к порту в Гленакре, расположенному на юго-восточном побережье Фрива, Леопольд и Виоли сходят на берег, заплатив капитану оставшуюся часть того, что они ему были должны. Виоли ведет праздную беседу, рассказывая о вымышленной сестре, у которой они планируют остановиться, и обещая попробовать пироги с малиновым джемом из городской пекарни, которую рекомендовал капитан. Леопольд помалкивает, но Виоли полагает, что, учитывая его акцент, это к лучшему.

На краю Гленкара они находят гостиницу для ночлега, но для экономии средств им приходится взять один номер. За ужином они начинают обсуждать свои планы на следующий день.

– Я нашел почтовую телегу, которая отправляется в Элдеваль на рассвете. Возница говорит, что он не должен принимать пассажиров, но сделает исключение, если мы сможем заплатить по пятнадцать астр за каждого. Я пыталась торговаться, но он не пошел на уступки.

Желудок Виоли сжимается. После того как они заплатили за гостиницу в Темарине, за корабль и, наконец, за комнату и ужин в гостинице этим вечером, у них осталось всего двадцать астр. Кроме того, от Гленакра до Элдеваля целый день пути, и Виоли сомневается, что к путешествию в почтовой телеге прилагается бесплатный обед.

– Есть какой-нибудь другой способ туда добраться? – спрашивает она.

Леопольд качает головой.

– Частный экипаж будет стоить дороже. Есть общий, по восемь астр с человека, но он отправляется только через пять дней.

– За это время мы все равно потратим все наши астры на гостиницу и еду, – говорит Виоли со вздохом.

Леопольд кивает.

– Но мы уже не в Темарине, – говорит он. – Я мог бы продать свое кольцо или плащ.

– Твое кольцо все еще слишком легко узнать, – говорит она. – Особенно в портовом городе, куда быстрее всего доходят новости. А насчет плаща… не уверена, что здесь кто-нибудь им заинтересуется.

– Почему? – спрашивает Леопольд, нахмурившись. – Это хороший плащ.

– Слишком хороший плащ, – говорит она. – Непрактичный. Он совсем легкий, и рубиновая пряжка вряд ли делает его теплее. Во Фриве живут практичные люди. Тебе лучше пока оставить свои вещи у себя.

Она не добавляет, что, каким бы тонким ни был плащ, стоит им усесться в почтовую телегу, и Леопольд наверняка будет благодарен даже за него.

– И что тогда? – спрашивает Леопольд, пока Виоли осматривает общий зал гостиницы. Она бросает взгляд на компанию пьющих моряков, затем на сидящих близко друг к другу и тихо перешептывающихся молодых мужчину и женщину и, наконец, на четырех игроков в кости.

– Ты можешь попытаться поторговаться с возницей, но он кажется упрямым…

– В этом нет необходимости, – говорит Виоли, когда ее взгляд задерживается на последней компании. Они играли в кости еще тогда, когда Виоли с Леопольдом только сели за стол, и, если судить по коллекции пустых бокалов из-под эля и румянцу на их щеках, игра идет уже довольно давно. Судя по загорелой коже и обветренному лицу, один из них – моряк. Другой мужчина постарше, у него седые волосы и длинная борода. С ними две женщины – куртизанки, понимает Виоли. Она не может знать наверняка, но Виоли провела достаточно времени среди куртизанок, чтобы понять, что эти две – на работе.

– Как у тебя с игрой в кости? – спрашивает она, не отрывая глаз от стола. Одна из женщин наклоняется ближе к мужчине постарше и начинает что-то шептать ему на ухо, причем нечто такое, что сильно его отвлекает. Так сильно, что он не замечает, как другая женщина достает из кармана кубик – копию того, что на столе, – и меняет их местами.

– Я хорошо играю, – говорит Леопольд, проследив за ее взглядом. – Я все время выигрываю.

Виоли подавляет желание рассмеяться над уверенностью в его голосе. Если и есть что-то, что она знает об игре в кости, так это то, что в них нельзя играть «хорошо», и если Леопольд действительно все время выигрывал, то дело вовсе не в его таланте, а в желании придворных побаловать своего короля.

– Тогда давай применим эти навыки на практике, – говорит она, передавая ему мешочек с астрами.

Леопольд колеблется.

– Но если я проиграю… – начинает он.

– Ты не проиграешь, – говорит она с улыбкой, направляясь к столу и приглашая Леопольда следовать за ней.

– Есть ли шанс, что мой муж может присоединиться к вашей игре? – спрашивает она, и хотя Виоли адресует вопрос мужчинам, ее глаза задерживаются на женщинах, которые в этот момент обмениваются настороженными взглядами. – Мы даже купим выпивку, – добавляет она. – Кто-нибудь из вас поможет мне принести стаканы?

Мужчины довольно легко соглашаются, приветствуя Леопольда за столом громкими, но невнятными возгласами. За Виоли, нахмурив лоб, следует молодая женщина. Она представляется как Эфелия.

– Мы не хотим неприятностей, – говорит ей Виоли, пока они стоят за стойкой в ожидании шести пинт эля. – У вас хорошо поставлена игра. Сколько у тебя взвешенных кубиков?

Женщина пристально смотрит на нее.

– Четыре, – признается она.

– Отлично, – говорит Виоли с улыбкой. – Тебе стоит менять их местами, чтобы избежать подозрений. Даже у пьяниц время от времени появляется проблеск здравого смысла.

– Так чего же ты хочешь, если не неприятностей? – спрашивает Эфелия.

– Я хочу в долю, – говорит Виоли, пожимая плечами. – Много мне не надо, всего пятнадцать астр – хотя, раз уж я покупаю выписку, пусть будет двадцать.

– Не думаю, что у нас есть выбор, – говорит Эфелия. – Если я откажу, то, полагаю, ты нас сдашь.

Отчасти Виоли хочет это отрицать, но не может. Она прислоняется бедром к стойке и пристально смотрит на женщину долгим взглядом.

– Да, – говорит она ей. – Но я могу предложить и немного больше. За беспокойство. Рубин, вот такой большой.

Она поднимает руку, чтобы продемонстрировать размер камня. Виоли не знает, почему она это делает – шантажа более чем достаточно, чтобы получить нужные ей астры, – но ей не нравится мысль о том, чтобы отбирать деньги у женщин, которые в них нуждаются. Таких же женщин, как и ее мать. Еще она полагает, что на ней сказывается общение с совестливым Леопольдом, и это прискорбно, ведь совесть – это то, чего ни один из них больше не может себе позволить.

– Я что, должна верить тебе на слово? И вообще, насколько я знаю, это не более чем блестящий камушек. Если он у тебя вообще есть, – говорит Эфелия.

– Может быть, – говорит Виоли, пожимая плечами. – Но это все же больше, чем вы получите, если я подойду к столу и расскажу тем мужчинам, что вы их обирали.

– Прекрасно, – отрезает женщина.

Официант ставит перед ними поднос с шестью стаканами эля. Виоли передает ему астру и подходит, чтобы забрать поднос.

– Подожди, – говорит женщина, доставая из сумки, висящей у нее на поясе, маленький пузырек с бледно-зеленым порошком. Виоли нужно получше его рассмотреть, чтобы знать наверняка, но в ее голову уже закралось подозрение.

– Порошок корня адеттеля? – спрашивает она. В то время как листья адеттеля съедобны и широко используются по всему континенту в супах и рагу, корни растения при попадании в организм в больших количествах могут быть токсичными. Однако если дать человеку небольшую щепотку, то ему просто станет дурно на ближайшие несколько часов. Хотя большую часть своих знаний о ядах Виоли получила из уроков императрицы, порошок корня адеттеля был знаком ей и до этого. С его помощью мать разбиралась с проблемными клиентами, когда не хотелось лишаться оплаты.

Эфелия пожимает плечами и смотрит Виоли прямо в глаза, словно провоцируя ее сказать что-нибудь по этому поводу. Однако Виоли придерживает язык и просто наблюдает, как Эфелия насыпает порошок в два из шести стаканов.

– Убедись, что ты и твой муж не будете из них пить, – говорит ей Эфелия. – Или тебя ждет тяжелый вечер. Порошок подействует через полчаса – надеюсь, этого времени хватит, чтобы выиграть ваши астры.

Не желая рисковать, Виоли берет два других стакана и возвращается к Леопольду, передавая один ему.

Он поднимает на нее взгляд, и Виоли замечает, что его щеки покраснели.

– Возможно, я не так хорош в игре в кости, как думал, – шепчет он. – Я никогда раньше не проигрывал, но…

– Раньше тебе позволяли выигрывать, – шепчет она в ответ. – Сколько ты потерял?

– Пять астр, – говорит он ей.

Виоли кивает. Она делает глоток эля, и ее чуть не тошнит. Он теплый и горький.

– Не волнуйся, удача скоро повернется к тебе лицом.

К тому времени как один из мужчин, прижав руку ко рту, бежит за дверь, Леопольд сумел выиграть двадцать три астры. Он успевает кинуть кости еще два раза, но затем и другой мужчина следует примеру товарища.

– Вам лучше уйти прямо сейчас, – говорит им Эфелия. Она и ее спутница, Гертель, пересчитывают свои монеты. – Если они заподозрят, что их обманули, то, скорее всего, обвинят в этом двух иноземцев, а не пару девиц.

Виоли подозревает, что она права, но на мгновение задерживается.

– С вами все будет в порядке? – спрашивает она. Она снова не знает, почему говорит то, что говорит. Женщины, кажется, не менее удивлены. Они переглядываются между собой.

– Не лезь не в свое дело, – отвечает Гертель твердым голосом. – Позаботься лучше о себе.

Виоли открывает рот, чтобы возразить, но быстро снова его закрывает, еще раз обдумывая свои следующие слова.

– Фривийские девушки – редкость в бессемианских борделях, – говорит она через мгновение. – Если вы сможете туда добраться, от клиентов отбоя не будет. «Алый лепесток» – безопасное место, а его хозяйка – хорошая женщина, она заботится о своих девочках. Скажите ей, что вы от Виоли.

– Не лезь не в свое дело, – снова говорит Гертель, уже более резким тоном, но Эфелия с любопытством встречает взгляд Виоли. Виоли не уверена, что этого будет достаточно, чтобы убедить женщину покинуть свой дом, но это уже не в ее власти.

– Дай мне плащ, – говорит она Леопольду, который слушал их разговор, нахмурив брови. Она задается вопросом, насколько уже пробит тот пузырь наивности, в котором он был заключен с рождения. Он без слов отдает плащ, и Виоли, срезав своим кинжалом рубиновую пряжку, передает ее Эфелии.

– Он настоящий, – говорит она. – Но подождите какое-то время, прежде чем пытаться его продать.

У женщины нет причин ей доверять, так же как и у Виоли нет причин верить, что Эфелия не попытается продать драгоценность в течение часа – хотя уже достаточно поздно, и Виоли подозревает, что большинство магазинов закрыто. Но когда Эфелия кивает, Виоли решает, что по крайней мере в этом ей можно доверять.

Они с Леопольдом поднимаются наверх в свою комнату – небольшое помещение с узкой кроватью, умывальником и потертым ковриком. Леопольд уже сказал, что будет спать на полу, и Виоли знает, что спорить с ним бесполезно.

– Они отравили их, – медленно произносит он.

Виоли кивает и садится на кровать, чтобы снять туфли.

– Совсем немного, – говорит она. – Через несколько часов они будут в порядке.

– Но зачем? – спрашивает он.

Виоли не знает, как это лучше всего объяснить.

– При темаринском дворе было множество куртизанок, – говорит она. – Ты когда-нибудь…

– Нет! – восклицает он, краснея. – Нет, я бы никогда.

– В этом нет ничего постыдного, – говорит она, пожимая плечами. – Моя мать – одна из них. Большинство ее клиентов порядочные люди, некоторые из них ей даже нравились. Но некоторые… ну, в общем, в таких случаях приходит на помощь порошок корня адеттеля. Берешь плату за ночь, наливаешь ему чай и добавляешь в него каплю порошка… Вскоре оказывается, что клиент слишком болен, чтобы продолжать встречу, и ему не до того, чтобы просить деньги обратно.

Леопольд смотрит на нее так, словно она ляпнула какую-то чушь и он не улавливает смысл ее слов. Виоли не удивлена, что он не понимает – как он может понять, учитывая, какую жизнь он вел? – но ей не нравится мысль о том, что он осуждает Эфелию и Гертель, ее мать и в каком-то смысле ее саму.

– Это выживание, – говорит она ему низким голосом. – Это некрасиво, аморально, несправедливо. Иногда лучшее, что ты можешь сделать, – это просто оставаться целым и невредимым.

На следующее утро, едва солнце поднимается над горизонтом, Виоли и Леопольд выходят из гостиницы. Леопольд ведет их по извилистым узким улочкам Гленакра к почтовой телеге, оставленной у небольшого белого здания, деревянная вывеска на фасаде которого гласит: «Главное почтовое отделение». Рядом с дверью стоит высокий деревянный ящик с прорезью для писем.

Леопольд платит кучеру тридцать астр, и они с Виоли забираются в телегу, окруженные стопками писем и коробок так, что едва остается место для движений. Виоли ставит между ними корзину с черствым хлебом, вяленым мясом и сыром, который она купила в гостинице на последние деньги.

Возница предупреждает, что по дороге в Элдеваль он сделает несколько остановок, но ни Виоли, ни Леопольд не возражают. К этому вечеру Виоли встретится лицом к лицу с принцессой Дафной.

Беатрис

Беатрис не сомневается – мать поселила ее в детскую комнату, чтобы наказать. И ей это удается, пусть и не совсем так, как предполагалось изначально. Отчасти Беатрис рада находиться среди привычных ей кремовых стен, розовых вещичек и изысканной мебели – особенно после гостиниц, в которых она останавливалась во время путешествия, и уж тем более после ее кельи в Сестринстве. Возможно, она даже предпочла бы эту комнату своим покоям в селларианском дворце, где так и не смогла почувствовать себя как дома.

Но ее угрожают свести с ума бесконечные напоминания о Софронии. Все началось с пятна на ковре в гостиной – его сложно заметить, если не знать, где искать. Но Беатрис знает. Она помнит, как Дафна, открывая бутылку шампанского в ночь их шестнадцатилетия, пролила немного на ковер и Софрония поспешила все вытереть.

Стоит ей закрыть глаза, и начинает казаться, что она вернулась туда, в ту ночь. Она чувствует запах духов Дафны. Она слышит мягкий голос Софронии: Но в шестнадцать мы должны попрощаться. К семнадцати мы снова вернемся сюда. И снова будем вместе.

Всякий раз, когда Беатрис садится на диван, ей кажется, что сестры тоже здесь, по обе стороны от нее. Как будто они могут прижаться друг к другу достаточно близко, чтобы их никогда не разлучили.

Но их разлучили, и даже если Беатрис доживет до своего семнадцатилетия, то без Софронии. И почему-то ей трудно представить, что этот день они с Дафной смогут встретить вместе, и такая мысль отдается в ее сердце новой болью.

Она не разговаривала с Дафной с тех пор, как они почувствовали смерть Софронии. Беатрис даже не знает, что сказала бы Дафне. Всякий раз, когда она пытается представить этот разговор, он получается полным гнева, злобы и обвинений. Если бы Дафна помогла им, если бы она набралась мужества и хоть раз в жизни выступила против их матери…

Но в глубине души Беатрис знает, что, даже если бы Дафна сделала все это, Софронии все равно бы уже с ними не было.

Когда на второй день Беатрис просыпается в своей детской спальне, то знает, что ей нужно сделать – что сказала бы ей Софрония, будь она рядом. Она откладывает это столько, сколько может: завтракает у себя в комнате, а затем встречается с Паскалем, чтобы показать ему дворец. Только после обеда она возвращается в свои полные призраков покои.

Она пересекает комнату, подходит к письменному столу, который теперь кажется слишком маленьким, и пишет письмо единственной сестре, которая у нее осталась.

Дафна,

я в безопасности – во всяком случае, настолько, насколько это возможно – в Бессемии, во дворце. Я знаю, мы по многим вопросам не сходимся во мнениях, и ты можешь мне не верить, но тебе нужно быть осторожной. Ты, наверное, скажешь, что я драматизирую, но у меня есть все основания полагать, что смерть Софи была организована внешней силой и тот, кто за это ответственен, теперь придет за тобой. Вопреки тому, что тебе нравится думать, ты не неуязвима, и нашего противника нельзя недооценивать. Софи сказала нам, что нас найдут ее друзья. Я их встретила, но не могу обеспечить им безопасность, поэтому отправила их к тебе. Пожалуйста, защити их – если не ради меня, то ради Софи. Вернувшись в этот дворец, в наши старые комнаты, у меня бесконечно болит сердце – так сильно скучаю я по вам с Софи. Все еще не могу поверить, что никогда больше не увижу ее лица. Я никогда не прощу себе, если тебя постигнет та же участь.

Беатрис

Письмо получилось сентиментальным, и Дафна наверняка закатит глаза, когда его прочтет, но Беатрис оставляет все как есть. Пусть Дафна издевается над ней за это, если хочет. Есть много вещей, которые Беатрис хотела бы сказать Софронии, но уже никогда не сможет этого сделать, и второй раз она такую ошибку не совершит.

Возможно, ей следует более открыто рассказать об угрозе, с которой теперь столкнется Дафна. Она подумывает прямо назвать императрицу ответственной за смерть Софронии, но вовремя себя останавливает. Дафна ей не поверит – по крайней мере, без доказательств. Но вполне вероятно, что и с ними она отказалась бы принять правду. Нет, если Беатрис укажет на их мать, Дафна воспримет в штыки вообще все написанное. Пусть угроза остается неизвестной, но она будет начеку.

Беатрис складывает письмо в конверт и запечатывает его воском, давая ему застыть, после чего кладет конверт в карман. Если императрица прочтет письмо, то никогда не позволит ему покинуть дворец, а принцесса никогда не сможет придумать такого шифра, который мать не смогла бы разгадать. Но она может отдать его Паскалю, а тот – Эмброузу, чтобы юноша отправил его из городского почтового отделения, где куда меньше любопытных глаз.

Она входит в гостиную, и ее взгляд падает на каминную доску, ту самую, где изображены все их созвездия рождения: Шипастая Роза, Голодный Ястреб, Одинокое Сердце, Корона Пламени и, наконец, Три Сестры. Она подходит к нему и поднимает руку, чтобы провести кончиками пальцев по Трем Сестрам – звездам, которые расположены так, что напоминают фигуры трех танцующих дам. Хотя большинство созвездий всегда казались Беатрис слишком абстрактными, непохожими на то, что подразумевали их названия, Трех Сестер она всегда видела совершенно ясно. Она всегда видела в них себя, Дафну и Софронию.

Глядя на часы, висящие на стене над каминной полкой, она качает головой и опускает руку.

Сейчас почти закат. Через несколько часов настанет время для нового урока с Найджелусом.

Едва солнце заходит за горизонт, Беатрис входит в лабораторию Найджелуса, расположенную в самой высокой башне дворца. Она откидывает с лица капюшон позаимствованного у Паскаля плаща и оглядывает комнату – одно из немногих мест во дворце, куда ее нога никогда не ступала. Рядом с огромным окном стоит телескоп, а потолок сделан из стекла, чтобы отсюда можно было увидеть все звезды на небе. Стол, занимающий немалую часть комнаты, завален самыми разными вещами. Некоторые из них, например микроскопы и весы, Беатрис узнаёт, но есть и другие вещи, о предназначении которых она не догадывается: уложенные друг на друга сверкающие серебряные диски разных размеров; соединенные между собой кольца из золота и бронзы; десятки мензурок и флаконов с мерцающей жидкостью, которой она никогда раньше не видела.

– Принцесса Беатрис, – раздается голос за ее спиной, и когда она оборачивается, то видит Найджелуса, стоящего в дверном проеме, через который она только что переступила.

Он наблюдает за ней.

– Ты опоздала.

– Всего на несколько минут, – говорит она, пожимая плечами. – В этом нет ничего удивительного, учитывая, что мать за мной следит. Чтобы незаметно пройти мимо ее шпионов, потребовалось больше времени, чем я ожидала.

– Видимо, по той же причине ты так одета? – спрашивает он.

Беатрис опускает взгляд на плащ, бриджи и рубашку, которые она позаимствовала у Паскаля, чтобы не привлекать внимания по дороге сюда.

– Это казалось благоразумным, – говорит она.

Хотя в ее покоях был полный гардероб вещей, шкатулки с драгоценностями и прочие предметы роскоши, которые только могла пожелать Беатрис, одной вещи явно не хватало – туалетного столика. Да, у нее не было особой необходимости в косметике, так как девушка почти не выходила из своей комнаты и в ее расписании не было балов или других светских мероприятий. Но она уверена – у матери свои причины убрать из ее комнаты всю косметику. В конце концов, Беатрис всегда была очень хороша в искусстве маскировки, и императрица не хотела, чтобы этот талант был использован против нее же самой.

В каком-то смысле это приятно – знать, что ее мать боится ее настолько, что пытается вставлять ей палки в колеса, но это все равно раздражает.

– Что все это значит? – спрашивает она Найджелуса, кивая в сторону стола, заваленного склянками и оборудованием. Когда она раньше представляла себе лабораторию Найджелуса, то ей казалось, что это просто такое место, где он мог бы общаться со звездами, при необходимости – снимать их с неба и, возможно, изготавливать разные вещи со спрятанными в них желаниями, которыми он так известен. Как те браслеты, которые императрица подарила Беатрис и ее сестрам, когда они покидали Бессемию.

Теперь браслет Беатрис исчез. Она использовала желание, чтобы помочь лорду Савелю сбежать из Селларии. Софрония перед смертью тоже использовала свое. Но у Дафны, скорее всего, до сих пор осталось ее желание. Она всегда была самой благоразумной из них троих – наверняка она сохранит его до тех пор, пока в прямом смысле не окажется на волоске от смерти. Хотя, учитывая ее упрямство, даже тогда она может так его и не использовать.

Найджелус бросает взгляд на стол, на который указывает Беатрис, и хмурит брови.

– Мои практики могут отличаться от практик других эмпиреев, но я уверен – чтобы понимать звезды, их нужно изучать, – говорит он.

– С этим вряд ли кто-то спорит, – отвечает Беатрис.

– Вопрос в методах, – говорит он, протискиваясь мимо нее, чтобы подойти к столу и взять один из флаконов с мерцающей жидкостью. – Обычно изучение звезд воспринимают как духовную практику.

– Разве это не так? – спрашивает Беатрис, хмурясь.

Найджелус пожимает плечами.

– В том числе. Но я верю, что изучение звезд – это еще и наука.

Он смотрит на нее.

– Уверен, науки не входили в перечень уроков, которые ты проходила под руководством своей матери.

Беатрис ощетинивается:

– Вообще-то мы изучали химию.

– Но только в том, что касается механизма действия различных ядов, – говорит он, и как бы Беатрис ни хотелось, она не может этого отрицать.

– Полагаю, нет особого смысла давать всестороннее образование жертвенному барашку, – говорит она вместо этого, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно. Шутить тут не о чем, но на мгновение ей становится лучше.

Однако Найджелус, даже не улыбнувшись, молча протягивает ей один из флаконов. Она берет ее в руку.

– Что это? – спрашивает Беатрис, разглядывая плещущуюся внутри жидкость.

– Чтобы это объяснить, мне нужно вернуться на несколько шагов назад, – говорит он. – Ты, конечно, знаешь, что такое звездная пыль.

– Упавшие звезды, – повторяет она то, что слышала много раз.

– Да, – говорит Найджелус, но затем делает паузу. – Но все не совсем так, как мы можем себе представлять. Да, она появляется после звездного дождя, но после него звезд на небе не становится меньше, в отличие от тех случаев, когда эмпирей снимает с неба звезду. Но, исследовав звездную пыль и часть звезды, которую снял сам, я убедился, что они состоят из одной и той же материи. Более или менее.

– Я предполагаю, что менее, учитывая, насколько сильнее магия снятой с неба звезды.

Найджелус наклоняет голову в знак согласия и поворачивается, чтобы подойти к телескопу у окна. Не зная, что еще делать, Беатрис следует за ним.

– Последние полтора десятилетия я потратил на то, чтобы преодолеть этот разрыв, – говорит он. – Я считаю, нам крайне важно найти способ в полной мере использовать возобновляемую магию звезд. Я добился успехов, и пример тому – твой браслет с желанием, но все же он слабее, чем снятая с неба звезда.

– Ты так и не сказал, что такое звездная пыль, – напоминает ему Беатрис. Найджелус, похоже, не слишком привык разговаривать с людьми. Он все время теряет нить разговора и путается в собственных мыслях.

Найджелус моргает и поворачивается к Беатрис, и кажется, будто он забыл, что она вообще здесь.

– У нас выпадают волосы, – говорит он.

Беатрис хмурится. Уж что-что, а это она никак не ожидала услышать.

– Правда? – спрашивает она.

– Да, по несколько за день. Ты наверняка замечала это, когда расчесывалась. То же самое – с клетками кожи. И еще обрезки ногтей, ресницы, слезы, слюна…

– И? – перебивает Беатрис, уверенная, что, если его не остановить, он мог бы продолжать несколько дней кряду.

– И, – говорит он, выглядя слегка раздраженным ее вмешательством, – все эти вещи содержат частичку нас, так ведь? У меня есть теория, что для звезд звездная пыль – это то же самое, что для нас – выпавшие волосы, клетки кожи и все прочее.

Мгновение Беатрис переваривает услышанное.

– Итак, звездная пыль, – медленно произносит она, – на самом деле – звездная слюна?

– В некотором роде. Это объясняет, почему она намного слабее, хотя и обладает теми же свойствами.

Это действительно многое объясняет, но хоть слова Найджелуса имеют смысл, Беатрис не приходит от них в восторг. Мир внезапно кажется не столь волшебным.

– Я уверен, ты и сама прекрасно понимаешь, что о моих теориях нельзя никому рассказывать, – говорит он, и хотя его голос звучит непринужденно, в нем слышатся жесткие нотки. – Твоя мать о них знает, но немало людей готовы будут отправить меня на костер уже за то, что я произнес эти вещи вслух.

– Я провела два месяца в Селларии, будучи обладательницей серебряных глаз и неконтролируемой магии, – отмечает она. – Я умею хранить тайны.

Найджелус поднимает бровь.

– Ты была арестована за государственную измену. А до этого, насколько я знаю, тебя обвиняли в колдовстве.

Беатрис закатывает глаза.

– Я усвоила оба этих урока, – говорит она. И это правда – больше ни одно сладкоречивое милое личико не заставит ее потерять голову.

– Будем надеяться, что это так, – говорит Найджелус. – Сегодняшний урок мы начнем с наблюдения за звездами. Посмотри в телескоп и скажи мне, что ты видишь.

Беатрис подходит к телескопу, пытаясь подавить раздражение при мысли о предательстве Николо. Каждый раз они приводят ее в ужасное смущение. Если их пути когда-нибудь пересекутся, она заставит его за все заплатить.

Она наклоняется, чтобы прижаться глазом к телескопу, и моргает, фокусируясь. Ей требуется еще мгновение, чтобы отрегулировать телескоп, покрутив ручки, и наконец Беатрис видит созвездие целиком.

– Сверкающий Бриллиант, – говорит она Найджелусу. – Знак силы и процветания. Уверена, что моя мать будет рада, услышав, что оно сегодня на небе.

– Как и остальная часть Бессемии, – указывает Найджелус. – Что еще ты видишь?

– Ползущую Змею, – говорит она ему, перемещая телескоп. – Неудивительно, учитывая, что мы с мамой сейчас живем под одной крышей. Мы видим друг в друге змею, и предательство, которое сулит это созвездие, так или иначе кажется неизбежным.

– Не все вертится вокруг тебя, принцесса, – говорит Найджелус. – Предательство может грозить каждому. Присмотрись к змеиному языку. Ты замечаешь что-нибудь странное?

Беатрис хмурится и крутит ручки телескопа, чтобы рассмотреть поближе, но все, что она видит, – это звезды, которые чем-то напоминают раздвоенный язык змеи.

– Не думаю, что я так хорошо знаю созвездия, что могу заметить какие-то изменения, – признается она. – Я никогда раньше не обращала на это особого внимания.

Найджелус берет с полки книгу и листает ее до нужной страницы, после чего передает Беатрис.

– Вот как обычно выглядит Ползущая Змея.

Беатрис отрывается от телескопа, чтобы посмотреть на иллюстрацию. Она хмурится, затем снова смотрит на небо.

– Вокруг языка есть лишние звезды, – говорит она. – Три. Откуда они взялись?

– Более точный вопрос заключается в том, кому они принадлежат, – отвечает Найджелус.

Беатрис хмурится еще сильнее и снова возится с ручками.

– Это ветвь Переплетенных Деревьев, – говорит она. – Переплетенные Деревья – это созвездие из двух деревьев с переплетенными ветвями – символ дружбы. Значит, эти двое связаны? Дружба и предательство?

Против собственной воли она думает о Паскале и Эмброузе – единственных друзьях, которые у нее остались в этом мире. Она не уверена, что смогла бы пережить их предательство.

– Так говорят звезды, – говорит он. – Я отмечу это в заметках. А ты продолжай искать.

Беатрис снова наклоняет голову к телескопу и ищет, какие еще созвездия сегодня проходят по небу. Ее сердце замирает в груди, потому что она вдруг замечает Одинокое Сердце. Найджелус сказал ей, это созвездие Софронии. То, с которого он снял звезду, когда она родилась. Созвездие похоже на сердце, каким его обычно рисуют, а не в своем анатомическом виде. Форма настолько простая, что Беатрис может разобрать ее без труда.

Но…

Она хмурится и приглядывается внимательнее. Что-то не так. И хотя на Ползущую Змею она никогда не обращала особого внимания, Одинокое Сердце красовалось на каминной полке все ее детство. Она знает его звезды так же точно, как линии на своей руке. И одной из них там быть не должно. Она снова крутит ручки, пытаясь увидеть, какое созвездие оказалось с ним связано, но все они расположены слишком далеко.

– В Одиноком Сердце есть еще одна звезда, – говорит она, выпрямляясь.

– Какое созвездие находится поблизости? – спрашивает Найджелус, не отрываясь от записей в блокноте.

– Никаких, – говорит Беатрис. – Просто еще одна звезда, там, внизу. Смотри.

Найджелус хмурится и жестом просит Беатрис отойти в сторону, чтобы он мог сам посмотреть в телескоп.

Беатрис замечает, как напрягается его спина, и когда он отходит от телескопа, его лицо бледно.

– Это невозможно, – говорит он. Впервые в ее жизни его голос звучит взволнованно.

– Что невозможно? – спрашивает она, чувствуя себя неуютно.

Найджелус смотрит на нее, но колеблется.

– О, просто скажи мне, – говорит она. – Я и так уже храню множество твоих секретов.

Но он лишь молча смотрит на небо, где до сих пор можно видеть Одинокое Сердце. Однако без телескопа новая звезда почти незаметна.

– Я говорил тебе, что взял звезду из Одинокого Сердца, когда родилась Софрония, – ответил он хриплым голосом. – Это та звезда, которую я выбрал. Она упала с неба более шестнадцати лет назад, и я держал ее в руках, словно тлеющий уголек.

Беатрис чувствует, как по ее спине пробегают мурашки, и она снова смотрит на небо, на созвездие Софронии. Звезды не могут снова появиться на небе – это всем известно. Как только их снимают, они исчезают навсегда. Вот почему эмпиреи должны делать это только в условиях чрезвычайной ситуации. Так почему звезды начали возвращаться на небо? Почему именно эта звезда?

Вопрос вертится на губах Беатрис, но, глядя на Найджелуса, она понимает, что он не может дать ей ответа. Найджелус, который, кажется, знает о звездах все, впервые на памяти Беатрис выглядит растерянным, и это осознание ее пугает.

Дафна

На следующий день, прогуливаясь с Зенией по Тревайльскому лесу, Дафна не может сдержать волнения. Она внимательно следит за девочкой, и на этот раз ее даже не раздражают шесть стражников, которые следуют за ними на почтительном расстоянии. После того как она не уследила за двумя детьми, кажется безумием приводить сюда еще и третьего, но Дафне нужны ответы, и она подозревает, что у Зении они есть.

Сама Зения выглядит настороженной. Пока они пробираются через лес, она продолжает бросать на Дафну косые взгляды. Ее светлые волосы заплетены в косы, свисающие по обе стороны от ее круглого веснушчатого лица, и она выглядит еще младше своих десяти лет.

Дафна прочищает горло.

– Я знаю, что ты и твоя семья сегодня возвращаетесь на север, Зения, но я надеюсь, что мы сможем расстаться друзьями, – говорит она, улыбаясь девочке. – Я хочу, чтобы ты знала, что я не виню тебя за тот случай.

– Правда? – спрашивает Зения, и ее настороженность сменяется замешательством. – Но я пыталась тебя убить!

– Да, и я бы предпочла, чтобы ты не пробовала сделать этого снова, но не думаю, что ты бы стала. Потому что на самом деле ты не собиралась меня убивать, так ведь? – спрашивает Дафна.

Она уже знает, что ее отравить велела Зении няня, которая пообещала взамен использовать звездную магию, способную воскрешать мертвых.

– Думаю, что собиралась, – тихо говорит Зения.

– Возможно, – говорит Дафна, бросая быстрый взгляд на стражников, которые их окружают, но все они слишком далеко, чтобы услышать их разговор. И все же Дафна понижает голос. – Но я думаю, ты уже тогда понимала, что это неправильно, и именно поэтому ты не последовала всем инструкциям, которые дала тебе твоя няня.

Зения сглатывает.

– Я уже рассказала своему брату все о том дне, – говорит она.

Дафна знает, что она что-то скрывает, но разговорить ее будет нелегко. Раз она не рассказала это даже своему собственному брату, то едва ли расскажет Дафне.

– Тот день для нас обеих выдался сумасшедшим, – говорит Дафна. – Я не удивлюсь, если ты что-то забыла.

– Я ничего не забыла, – огрызается Зения.

– Могу я сказать тебе то, что, как я надеюсь, может освежить твою память? – спрашивает Дафна.

Зения бросает на нее скептический взгляд, но не протестует.

– Я думаю, твоя няня велела дать мне отравленную воду только тогда, когда мы окажемся одни. Но в компании Байра и всех твоих братьев и сестер это было бы почти невозможно. Я понимаю, почему ты не стала ждать.

Долгое время Зения ничего не говорит.

– Зения, – подсказывает Дафна, протягивая руку, чтобы коснуться плеча девочки. – Ты знаешь, что в этом лесу похитили двух мальчиков, так ведь?

Зения оглядывается вокруг и быстро кивает.

– Я думаю, что те, кто причастен к этому, – это те же люди, которые передали инструкции твоей няне. Я хочу найти мальчиков прежде, чем они пострадают, но мне нужно точно знать, что тебе велели сделать.

Зения смотрит на нее еще несколько секунд.

– Это не поможет, – говорит она.

– Возможно, – отвечает Дафна.

Зения прикусывает нижнюю губу.

– Я не хочу больше попадать в неприятности, – тихо говорит она.

– Это будет нашим секретом, – обещает Дафна, хотя ни на секунду не верит, что сдержит это обещание.

Зения, кажется, все еще не уверена.

– Что, если в ответ я открою тебе свой секрет? – спрашивает Дафна. – Тогда нам придется хранить тайны друг друга.

После минутного раздумья Зения кивает.

– Ты первая, – говорит она.

Дафна не намерена раскрывать ребенку, которого она едва знает, свой настоящий секрет, но Зения явно не дура, поэтому все должно звучать правдоподобно. Она решает поделиться той информацией, которая, даже будучи раскрытой, может принести ей пользу.

– Те мальчики, которых похитили, – шепчет она. – Они принцы из Темарина.

Зения закатывает глаза.

– Это не так, – говорит она.

– Клянусь звездами, это они.

Глаза Зении теперь напоминают блюдца. После некоторых колебаний она все же решается заговорить:

– Я должна была подружиться с тобой, а потом сказать, что устала, и попросить тебя посидеть со мной, пока остальные продолжат охоту, – говорит она Дафне так тихо, что ее слова еле слышны. – Но я должна была сделать это в определенном месте, там, где ручей встречается со звездными камнями.

– Звездные камни? – спрашивает Дафна, нахмурившись. – Ты знала, что это значит?

Зения качает головой:

– Нет, но няня показала мне карту и заставила ее запомнить, – говорит она. – Закрыв глаза, я могла увидеть карту в точности, как на бумаге. Но как только мы оказались в лесу, все оказалось гораздо запутаннее.

– Я уверена, – говорит Дафна, мысли которой начинают немного путаться. – Ты все еще можешь представить ту карту? – спрашивает она.

Зения колеблется, но кивает.

Дафна останавливается посреди небольшой полянки, там, где земля в основном покрыта грязью.

– Почему бы нам не порисовать? – спрашивает она достаточно громко, чтобы ее услышали стражники. У основания дуба она находит упавшую ветку и еще одну – в нескольких футах от него. Одну из них она протягивает Зении, которая, хоть и смотрит неуверенно, берет палку и вдавливает ее острый конец в грязь.

– Вот куда мы поехали из дворца, – говорит она Дафне, ставя крестик. Над ним, от нижнего левого края к верхнему правому, она рисует извилистую линию. – Это ручей Стилвелл.

Дафна кивает. Во время своих поездок в лес она уже пересекала этот ручей. Стилвелл тянется на многие мили, но ручей такой узкий, что во многих местах его довольно легко перепрыгнуть.

– А здесь, – говорит Зения, рисуя еще один крестик в правом верхнем углу, над ручьем, – звездные камни.

Дафна изучает карту.

– А что такое звездные камни? – спрашивает она.

Зения пожимает плечами.

– Я сама никогда их не видела, – говорит она. – Но так их называла няня. Она сказала, что они острые, так что я должна быть осторожна и не пораниться.

Дафну удивляет забота, которую няня проявила к девочке, которую послала на убийство. В любом случае эта женщина уже мертва. Дафна не уверена, знает ли Зения об этом, но сама Дафна не собирается ей об этом рассказывать.

Дафна смотрит на карту, нарисованную Зенией, и старается запечатлеть ее в своей памяти. Она точно не поведет туда Зению сейчас, когда сама не знает, что найдет. И скоро девочка уедет домой со своими братьями и сестрами.

Она проводит носком ботинка по грязи, стирая карту Зении.

Вернув Зению на попечение брата, Дафна заявляет, что у нее болит голова, и уходит в свою комнату, оставив стражу за дверью. Однако вместо того чтобы лечь отдохнуть, она переодевается в пару мужских бриджей для верховой езды и тунику, спрятанные в глубине ее гардероба как раз для такого случая, как этот. Потом она берет свои кинжалы, обвязывая один вокруг икры, другой – на левой руке. Одевшись, она подходит к окну в дальнем конце своей комнаты, тому самому, где Клиона однажды оставила ей письмо. Она подозревает, что повстанцы не раз использовали именно это окно, чтобы пробраться в ее комнату, и на то есть причина – большой дуб, растущий прямо рядом с ним. Его ветки прекрасно подходят для того, чтобы за них уцепиться, и в то же время служат хорошим укрытием. И то и другое Дафне сейчас пригодится.

У нее большой опыт в лазании по стенам – они с сестрами достаточно часто делали это в Бессемии, при том их комната располагалась куда выше. Всего через несколько коротких минут ноги Дафны почти бесшумно касаются твердой земли. Она замирает. Еще только полдень, и высока вероятность того, что по территории дворца бродят придворные или стражники. Минуту Дафна проводит, выжидая, но ничего не слышит, так что быстрыми шагами она направляется к опушке леса.

Судя по карте Зении, звездные камни расположены на северо-востоке. После часа пути она наконец слышит шум ручья. Некоторое время Дафна продолжает следовать на восток, вглядываясь в несущийся впереди поток в поисках чего-нибудь, что можно было бы назвать звездными камнями. Когда она видит их, то резко останавливается.

Над ручьем возвышается груда камней, на первый взгляд ничем не отличающаяся от любых других. Но когда она приближается и солнечный свет проникает сквозь навес из листьев деревьев, камни начинают искриться и сиять, словно звездная пыль. Как и сказала Зения, их края достаточно острые, чтобы пораниться. Должно быть, это и есть звездные камни, но после того, как Дафна смотрит на них некоторое время, ей становится не по себе.

Она вдруг понимает, что уже была здесь прежде, хотя и не может вспомнить подробности. Она вспоминает, как ее несли сюда, как она слышала шум ручья, как руки Байра обнимали ее, как колотилось его сердце, пока он бежал. Когда она смотрит на север, то замечает над кронами деревьев трубу.

Дом Аурелии, понимает она. Звездные камни находятся всего в нескольких ярдах от его входной двери.

Беатрис

Когда императрица посылает гонца с сообщением, что Беатрис и Паскаль немедленно должны прибыть в тронный зал, первое ее побуждение – не спешить. Паскаль, однако, торопится и почти волочет принцессу за собой по коридору, пока они следуют за гонцом. Она полагает, что он привык потакать прихотям своего собственного отца – в любой момент Чезаре мог бы вспылить так сильно, что решил бы казнить даже его. Беатрис достаточно хорошо знает свою мать, чтобы понимать, как далеко она может зайти, прежде чем та сорвется, а простой медлительности всегда было достаточно, чтобы вызвать у императрицы раздражение.

– Будет разумным делать вид, что мы на ее стороне, – говорит Паскаль с извиняющейся улыбкой, когда она пытается сказать ему об этом.

Беатрис знает, что он прав, но она ничего не может поделать с желанием позлить мать при каждом удобном случае. Каждый раз, когда ей удается сбросить с императрицы ее маску, пусть даже на мгновение, Беатрис воспринимает это как личную победу. Но разумом она понимает, что, поступая так, не делает лучше ни себе, ни Дафне.

Гонец проводит их через двери тронного зала, но дальше путь закрыт. Тронный зал так переполнен людьми, что Беатрис едва может разглядеть макушку своей сидящей на троне матери. На ее черных как смоль волосах красуется серебряная с жемчугом корона. Глаза императрицы всего на мгновение находят Беатрис, после чего вновь фокусируются на том, кто стоит перед ней.

Беатрис хмурится – зачем матери вызывать их с Паскалем сюда лишь для того, чтобы ничего не сказать? Она открывает рот, чтобы заговорить, но императрица опережает ее.

– Позвольте мне уточнить, правильно ли я поняла вас, леди Жизелла, – говорит ее мать. Ее голос раскатистый, достаточно громкий, чтобы его было слышно по всему тронному залу. Услышав имя, Беатрис ахает, а стоящий рядом с ней Паскаль напрягается и вытягивает шею, чтобы получше рассмотреть. Беатрис завидует его росту – сама она ничегошеньки не может увидеть.

– Вы говорите мне, – продолжает императрица, – что моя дочь, принцесса Беатрис, и ее муж, принц Паскаль, были… охвачены внезапным приступом благочестия и решили отказаться от своих притязаний на трон короля Чезаре, чтобы добровольно посвятить себя служению звездам в Сестринстве и Братстве в Ольховых горах. Должна признаться, мне трудно в это поверить.

– Я не виню вас, Ваше Величество, – отвечает Жизелла, и одного лишь звука ее голоса достаточно, чтобы руки Беатрис сжались в кулаки. Даже сейчас, когда она лжет прямо в глаза императрице Бессемии, голос Жизеллы звучит ровно и мелодично. Беатрис уверена, что девушка улыбается.

– Но Селлария оказала на принцессу сильное влияние. За несколько недель, проведенных в стране, она стала совершенно другим человеком. И, если вы простите мне эти слова, она очень тяжело перенесла заключение лорда Савеля. После этого она уже не была прежней. Я и мой брат, король, не хотели, чтобы они с Паскалем покидали двор, но, как ни старались, мы не смогли их переубедить. Я уверена, вы знаете, какой упрямой может быть принцесса, когда принимает решение.

По толпе проносится ропот, хотя несколько человек, стоящих рядом с Беатрис и Паскалем, уже обратили на них внимание и теперь выглядят такими же смущенными, как и сама принцесса. Итак, это история, которую Жизелла и Нико сочинили в попытке избежать гнева Бессемии. Она обнаруживает, что немного разочарована – даже ни окажись здесь самой Беатрис, она сомневается, что кто-нибудь поверил бы такому рассказу. Мысль о том, что Беатрис решила жить в Сестринстве, смехотворна. Однако вместо того чтобы сразу обвинить Жизеллу во лжи, ее мать поджимает губы, будто обдумывает свои следующие слова.

– Беатрис. В Сестринстве, – говорит она.

Из толпы раздается несколько смешков.

– Конечно, леди Жизелла, вы верно подметили. Она упряма. Но если они с принцем выбрали этот путь, нам ничего не остается, кроме как принять его. И какие же планы у вашего брата после такого… развития событий?

Когда Жизелла заговаривает снова, Беатрис слышит, что в ее голосе сквозит самодовольство. Есть что-то комичное в том, в каком неведении она находится относительно той ловушки, в которую попала. Будь она кем-то другим, Беатрис могла бы даже ее пожалеть.

– Король Николо будет рад, если договоренности между нашими странами останутся в силе. Он знает, что вы взяли под контроль Темарин, и готов предложить свою поддержку – в отличие от короля Чезаре, он не заинтересован в расширении своего влияния.

– Предполагаю, что молодому выскочке, едва успевшему окончить школу, будет достаточно трудно управлять одной страной, не говоря уже о двух, – говорит императрица, вызывая еще больший смех толпы, и Беатрис думает, что отдала бы что угодно, чтобы увидеть сейчас лицо Жизеллы. – Как бы то ни было, весьма великодушно с его стороны. Возможно, мне следует подумать об этом.

Она делает паузу, и ее глаза снова находят Беатрис в толпе. По взмаху ее руки толпа перед Беатрис расступается, и она впервые видит стоящую перед императрицей Жизеллу. Девушка одета в пышное платье из красно-золотой парчи, а ее белокурые волосы заплетены в замысловатую, перекинутую через плечо косу.

– Что думаешь, дорогая? – обращается императрица к Беатрис.

Пусть она и не доверяет своей матери, но прямо сейчас ей преподносят подарок, и она не собирается от него отказываться. Под стук каблуков ее атласных туфель по каменному полу принцесса пробирается сквозь толпу к Жизелле, а Паскаль следует прямо за ней.

– Я думаю, – говорит Беатрис, наслаждаясь тем, как напряглись плечи Жизеллы при звуке ее голоса еще до того, как она поворачивается и смотрит на Беатрис, широко раскрыв темно-карие глаза и скривив рот, – леди Жизелле очень повезло, что наша дворцовая темница удобнее, чем келья в селларианском Сестринстве.

Хоть Жизелла выглядит так, словно почувствовала запах гниющего мяса, она, не сводя глаз с Беатрис, приседает в реверансе.

– Ваше Высочество, – говорит она, прежде чем ее взгляд устремляется на Паскаля. – Ваше Высочество, – повторяет она ему, не вставая. – Я вижу, что произошло… недопонимание.

– О? – говорит императрица, приподнимая одну бровь. – Тогда, во что бы то ни стало, леди Жизелла, пожалуйста, объясните, почему вы считаете, что моя дочь и ее муж добровольно отправились в Сестринство и Братство, в то время как они утверждают, что вы с вашим братом отправили их туда силой, чтобы украсть трон, который принадлежит им по праву?

Глаза Жизеллы мечутся между Беатрис, Паскалем и императрицей. Она открывает рот, затем снова закрывает его, но не произносит ни слова.

– Я так и думала, – говорит императрица, снова махнув рукой. Стражники подходят к Жизелле, у которой не остается выбора, кроме как позволить им сковать ей руки за спиной золотыми кандалами.

Беатрис наслаждается видом того, как девушку уводят, и быстрый взгляд на Паскаля подтверждает, что ему тоже это нравится. С мыслями о том, что сейчас им достаточно даже такой маленькой радости, она снова поворачивается к матери.

– С ее стороны было очень любезно прийти к нам прямо в руки, – говорит Беатрис. – Из нее получится отличная заложница – они с Николо очень близки. Уверена, он пойдет почти на все, чтобы вернуть свою сестру.

Императрица машет рукой, и придворные гуськом выходят из тронного зала. Когда остаются только она, Беатрис и Паскаль, императрица встает со своего трона и спускается с помоста на каменный пол.

– Это дар звезд, который мы не упустим, – говорит императрица. – Я напишу этому самозванцу-королю, пусть обо всем узнает.

– О, позвольте мне, – говорит Беатрис, не в силах скрыть усмешку.

Ее мать прищуривается.

– Пожалуйста, – добавляет Беатрис. Она не может вспомнить, когда в последний раз умоляла свою мать о чем-либо. Но за это она готова умолять.

– Это не любовное письмо, Беатрис, – говорит императрица.

Беатрис бросает взгляд на Паскаля, понимая, что раз ее мать упоминает об этом при нем, то имеет еще более четкое представление об их браке, чем думала Беатрис.

– Ты всегда учила, что важно знать слабые стороны врага, – говорит она своей матери. – Я знаю слабости Николо.

Я одна из них, мысленно добавляет она, вспоминая, как он стоял у окна ее спальни после того, как его назвали королем, и умолял ее стать его королевой.

Но она не скажет об этом своей матери. Это значило бы, что ей для победы больше не нужно сохранять жизнь Паскалю, и Беатрис не собирается этим рисковать.

– Хорошо, – говорит императрица. – Может, после этого ты навестишь нашу новую заключенную? Посмотрим, сможешь ли ты вытянуть из нее несколько секретов.

Дорогой Николо,

я уверена, что к настоящему моменту ты уже получил известие о том, что мы с Паскалем сбежали из Ольховых гор. Жаль, что эти новости не дошли до твоей сестры прежде, чем она попросила аудиенции у моей матери. Не волнуйся – я окажу ей ту же любезность, что и вы оказали нам: тюрьма вместо смерти.

Однажды я сказала тебе, что в самые мрачные часы своей жизни я буду вспоминать тебя таким, каким видела в последний раз, – пьяным, отчаявшимся и разочарованным, и будь уверен, что это принесло мне огромную радость. Но я полагаю, что вид Жизеллы, уводимой дворцовой стражей, может запросто занять место того воспоминания. Наслаждайся своим троном, пока ты еще на нем.

С уважением,

Беатрис

Беатрис передает письмо матери, чтобы та его одобрила, и ведет Паскаля в темницу. Перед тем как навестить Жизеллу, она предупредила слуг, чтобы им принесли чай. Как бы ей ни хотелось лишить Жизеллу всякого человеческого утешения, как это было в Сестринстве, она знает, что доброта выведет девушку из равновесия гораздо сильнее, чем жестокость. Беатрис понадобится все возможное преимущество, каким она только может воспользоваться.

И действительно, Жизелла не может до конца скрыть своего недоумения, когда слуги входят в ее камеру, неся стол, стулья, шелковую скатерть и расписной фарфоровый чайный сервиз. Пока они возятся, Беатрис оглядывает помещение – оно больше, чем ее комната в Сестринстве, но тоже без окон. Здесь есть узкая кровать с тонким стеганым одеялом в изножье, умывальник и письменный стол с хлипким деревянным стулом. Скудновато, думает Беатрис, но, учитывая все обстоятельства, Жизелле не на что жаловаться.

– Полагаю, вы пришли, чтобы вытянуть из меня информацию, – говорит Жизелла, когда слуги уходят. Беатрис и Паскаль садятся за стол, и после минутного колебания Жизелла делает то же самое.

– Кажется, нам еще многое предстоит наверстать, – говорит Беатрис, протягивая руку через стол, чтобы налить чай в три чашки. – Я написала Николо, чтобы проинформировать его о твоей… ситуации.

– Меня удерживают ради шантажа? – спрашивает Жизелла.

– Не совсем, – говорит Паскаль. – Как бы Николо ни любил тебя, все мы знаем, что он не откажется от трона Селларии, чтобы вернуть тебя в целости и сохранности. И я боюсь, что мать Беатрис не согласится ни на что меньшее.

– Так меня казнят? – спрашивает Жизелла, и, несмотря на легкость, которую она пытается придать тону своего голоса, Беатрис слышит скрытые нотки страха.

– Это не исключено, – лжет она, просто чтобы держать Жизеллу в напряжении. Беатрис делает глоток чая и ставит чашку на блюдце. – Чай довольно хорош, – говорит она.

Жизелла хмуро смотрит на чашку перед собой.

– Полагаю, он отравлен? – спрашивает она.

Беатрис смеется так, будто сама мысль об этом нелепа.

– Я же пила тот же чай, разве нет?

– Отравлена может быть именно чашка, – указывает Жизелла. – Красите дно тонким слоем ядовитой пасты, даете ей высохнуть, наливаете в чашку горячий чай, и яд растворяется.

– Боже, у тебя явно был такой опыт, – говорит Беатрис с усмешкой, прежде чем посмотреть на Паскаля. – Возможно, нам следует взять это на заметку.

Паскаль улыбается в ответ, а затем тянется через стол, чтобы взять чашку Жизеллы. Он смотрит на Беатрис всего секунду, давая ей возможность его остановить, а затем делает глоток.

– Видишь? – говорит он, возвращая ей чашку.

Беатрис застигнута врасплох тем, как безоговорочно Паскаль ей доверяет, но она понимает, что и сама доверяет ему не меньше. Пугающая мысль.

Жизелла переводит взгляд с одного на другую, все еще неуверенно хмурясь.

– О, брось, Джиджи. Ты, должно быть, устала в путешествии, и мы уже выяснили, что не хотим твоей смерти.

– Пока, – добавляет Жизелла, но все же подносит чашку к губам и делает большой глоток.

Беатрис видит, как она держит чай во рту, ища привкус чего-нибудь, что могло бы указать на яд. И когда ничего подобного не обнаруживается, то делает еще глоток.

– Как долго ты пробыла в Селларии после того, как нас отослали, прежде чем выехать на аудиенцию к моей матери? – спрашивает Беатрис.

– О, мы сразу перешли к допросу? – говорит Жизелла, делая еще один глоток. – Я уехала через неделю после тебя. Сначала мы думали отправить письмо, но решили, что личный визит к императрице будет отличной демонстрацией доверия и доброй воли.

– Это была осечка, – бормочет Паскаль, вызывая ухмылку Беатрис и сердитый взгляд Жизеллы.

– И всю ту неделю, – продолжает Беатрис, – как двор принял Николо в качестве короля? Не могу поверить, чтобы все остались этим довольны.

Жизелла сжимает челюсть, но выдерживает взгляд Беатрис.

– О, его очень любят, – говорит она, но прерывается, чтобы прокашляться. Закончив, она продолжает: – Он потратил годы на то, чтобы завести как можно больше друзей, а наш отец потратил на это десятилетия. Селлария счастлива, что Нико стал королем.

Она снова кашляет, и Беатрис придает своему лицу озабоченное выражение.

– О, похоже, ты заболеваешь, Джиджи, – к счастью, у тебя будет достаточно времени, чтобы отдохнуть и восстановиться.

Жизелла сердито на нее смотрит и делает еще один глоток чая.

– У меня есть вопрос, – говорит Паскаль, удивляя Беатрис.

Он смотрит на свою кузину, но Беатрис не видит в его глазах враждебности, хоть это уже и не тот ясный взгляд, каким он смотрел на Жизеллу раньше.

– Когда вы решили отвернуться от нас?

Жизелла моргает. Очевидно, вопрос застает ее врасплох. Беатрис тоже интересуется ответом – не то чтобы это что-то меняло, напоминает она себе. Но все же ей любопытно.

– Ты собственноручно предоставил нам такую возможность, – говорит Жизелла. – Я не буду извиняться за то, что мы ею воспользовались.

Беатрис хмурится:

– Ты хочешь сказать, что вы не планировали предавать нас, пока мы не рассказали о нашем плане по вызволению лорда Савеля из тюрьмы? – спрашивает она.

– Это был глупый план, – говорит Жизелла. – Мы были бы дураками, если бы не воспользовались случаем.

– Но вы с Николо начали травить короля Чезаре задолго до этого, – говорит Паскаль.

– Ну да, – говорит Жизелла, пожимая плечами. – И не притворяйся, что оплакиваешь его, – я же тебя знаю.

– Тогда твой план не имеет смысла, – говорит Беатрис. – Вы планировали убить короля и вступить в сговор с королевой Евгенией… Для чего?

– О, вы разгадали и эту часть, да? – спрашивает Жизелла невозмутимым тоном. – Нас не особенно заботил финал – если бы на троне оказался Паскаль, то мы, его любимые кузены, тоже поднялись бы в статусе. Если бы у Евгении получилось осуществить свой замысел и втянуть Темарин и Селларию в войну, то, заняв трон, она наверняка вознаградила бы нас за помощь.

– Значит, вы играли за обе стороны, – комментирует Паскаль. – Как благородно.

– Мы выживали, – поправляет его Жизелла, и в ее голосе слышатся резкие нотки. – Беатрис, ты провела при селларианском дворе едва ли пару месяцев, но даже ты знаешь, как это непросто. Да, мы отравили жестокого короля. Да, нам пришлось наступить вам на горло, чтобы подняться немного выше, чтобы стать неприкасаемыми и жить в безопасности. Знаешь, на самом деле ты злишься совсем не за это.

– Я позволю себе не согласиться, – огрызается Беатрис, но Жизелла игнорирует ее.

– Ты злишься на себя за то, что позволила нам это сделать… за то, что позволила Нико.

Беатрис никак не реагирует, но лишь потому, что подозревает – Жизелла права. Она допивает чай и встает из-за стола. Паскаль делает все то же самое.

– Не забудь мой совет, Жизелла, – говорит она с приторно-сладкой улыбкой. – Я сказала тебе, что ты забралась так высоко, что падение может тебя убить. Полагаю, что сейчас самое время подготовиться к удару.

Покинув камеру Жизеллы, Беатрис и Паскаль возвращаются в комнату Беатрис, стараясь не говорить ни слова, пока не оказываются в безопасности за закрытыми дверями.

– Чай был отравлен? – спрашивает Паскаль, глядя на Беатрис с таким смятением в глазах, что ей становится не по себе.

– Разве что сывороткой правды, – говорит она, качая головой.

Он хмурится:

– Я так и думал. Но разве она ни разу не солгала?

Беатрис фыркает и качает головой.

– О, несколько раз, – говорит она. – Но попробуй солгать прямо сейчас.

Паскаль выглядит встревоженным.

– Я доверяю Жизелле.

Едва произнеся это, он заходится в приступе кашля. Беатрис ухмыляется:

– Ну вот, понял?

– Кашель, – говорит Паскаль, приподнимая брови. – Он следует за ложью. Неудивительно, что она так раскашлялась.

– Именно. Если бы я дала ей сыворотку правды, из-за которой невозможно солгать, она бы это поняла. А так она даже не догадалась. Тут все более тонко – мы не знаем, в чем правда, но мы знаем, о чем она точно лжет.

– Двор настроен против Николо, – говорит Паскаль. – Это, конечно, интересно.

Беатрис кивает.

– Хотя в этом нет ничего удивительного, – добавляет она. – Селларианский двор, мягко говоря, темпераментен. То, что Николо унаследовал трон, наверняка у многих вызвало возмущение. Я уверена, что уже есть несколько семей, планирующих переворот.

– Твоя мать будет рада это услышать, – говорит Паскаль, морщась.

– Уверена, что так, но от нас она этого не узнает, – говорит Беатрис. – Я не горю желанием давать ей еще больше информации, которая побудила бы ее при первой же возможности отправить нас обратно в Селларию. Есть еще кое-что, чему мне нужно научиться у Найджелуса, и если она попытается выступить против Дафны…

– Я понимаю, – говорит Паскаль. – Но сможешь ли ты скрывать от нее правду?

Беатрис хмурится. Возможно, несколько недель назад она без колебаний сказала бы «да», но теперь она знает, что лучше не недооценивать свою мать. И она понимает, что именно поставлено на карту в случае неудачи.

– Мне придется, – говорит она, качая головой. – У нас нет другого выбора.

Дафна

Дафна возвращается во дворец за час до ужина и проникает в свою комнату тем же путем, каким она ее покинула, – через окно. Оказавшись внутри, она спешит переодеться в свое платье и запихивает мужскую одежду обратно в шкаф, все это время обдумывая свои подозрения.

Если Зения, прежде чем отравить Дафну, должна была подвести ее почти к двери Аурелии, то это дает больше вопросов, чем ответов. Но Дафна даже не удивится, если Аурелия окажется ответственной за покушения. Она сама сказала, что предвидела смерть того, в ком течет кровь звезд и величия, и боялась, что это будет Байр. Дафна почти готова поверить, что Аурелия, возможно, пыталась убить ее, лишь бы это пророчество не коснулось ее сына.

Но какое это имеет отношение к принцам? Аурелия сказала, что она слышит все то же пророчество, но это не имеет никакого отношения к Гидеону и Риду – в их жилах течет кровь королей, но звезды их не коснулись.

Возможно, две эти вещи не связаны, говорит она себе. Возможно, то, что Зения должна была привести Дафну именно в то место, тоже было совпадением. Но, по мнению Дафны, даже одного совпадения уже слишком много.

Когда Дафна возвращается после ужина, то понимает, что в спальне кто-то есть. Окно открыто, хотя на улице снова идет снег. Она и слуги всегда держат его закрытым. А на коврике прямо под окном виднеется вмятина, как будто кто-то в этом месте спрыгнул с подоконника вниз.

Может быть, убийцы все-таки орудуют не только в лесу. Может быть, они становятся смелее. Или ленивее. Или, возможно, просто отчаяннее.

Несмотря на искушение вернуться в коридор и позвать на помощь, Дафна не уверена, что может доверять стражникам, расставленным по всему королевскому крылу. И кроме того, если убийца работает на тех же людей, что похитили принцев, у нее есть к нему несколько вопросов, и задать их лучше без постороннего вмешательства.

Она останавливается в дверном проеме, наклоняясь, чтобы поправить ботинок и вытащить кинжал из тайника, после чего выпрямляется и закрывает за собой дверь. Она ждет, воспользуется ли убийца возможностью напасть, но он этого не делает. Она осматривает комнату в поисках потенциальных укрытий – под ее кроватью достаточно места, чтобы туда мог поместиться человек, но такое положение сделало бы его более уязвимым по сравнению с ней, что делает этот выбор сомнительным. Занавески колышутся ветром, и Дафна видит, что за ними никто не прячется. Остается шкаф – единственное место, где мог бы спрятаться взрослый человек.

Она на цыпочках подходит к нему, тихая, как кошка, с кинжалом наготове и готовая нанести удар. Кровь стучит в ушах, заглушая все мысли, кроме мысли о грозящей ей опасности. Сомнений быть не может: она либо нанесет удар, либо ударят ее, а она провела уже слишком много дней на волосок от смерти с тех пор, как прибыла в эту забытую звездами страну.

Быстрым движением она распахивает дверцу и с яростным криком выбрасывает руку вперед. Она наносит удары снова и снова, только с четвертой попытки понимая, что не пронзает ничего, кроме висящих там платьев. В некоторых теперь появились дыры, и миссис Наттермор наверняка будет недовольна.

Дафна снова поворачивается лицом к комнате, прислоняется к шкафу спиной и пытается отдышаться. Рука с кинжалом безвольно опускается, а другая, свободная рука тянется к сердцу, как будто она может успокоить его бешеный ритм.

Здесь никого нет. Качая головой, она решает, что впадает в паранойю. Девушка отталкивается от шкафа и подходит к окну, с грохотом закрывая его.

В этот момент она чувствует, как к ее горлу прижимается холодный металл.

– Брось кинжал, принцесса, – говорит голос. Женский голос, голос бессемианки. Дафна так поражена этой последней деталью, что делает, как ей велят, и позволяет кинжалу упасть на пол.

– Я не желаю тебе зла, но мне нужно было поговорить с тобой наедине, – говорит голос. – Я собираюсь убрать свой кинжал, но в тот момент, когда ты потянешься за своим, я верну его на место. Договорились?

Голова у Дафны уже идет кругом, но она кивает. Как только этот кинжал окажется подальше от ее горла, она бросится к своему ножу. Как только она его схватит…

– Меня прислала твоя сестра, – говорит убийца, опуская клинок, и в это мгновение план Дафны рушится. Она поворачивается лицом к убийце и обнаруживает, что смотрит на девочку примерно своего возраста, и на малейшее мгновение ей вспоминается Софрония. У них одинаковые светлые волосы, одинаковый рост, но это не Софи.

– Которая из них? – спрашивает Дафна, внимательно следя за тем, куда упал ее нож. Она не доверяет девушке, но очевидно, что она не убийца. Будь это так, Дафна уже истекала бы кровью.

– Сначала Софрония, – говорит девушка, выдерживая взгляд Дафны. Ее глаза тоже напоминают глаза Софронии. Впрочем, и глаза самой Дафны – серебристые, тронутые звездами. – Затем, совсем недавно, Беатрис.

– Ты лжешь, – говорит Дафна.

Девушка, похоже, ожидала такой реакции. Она пожимает плечами:

– Беатрис левша – я знаю, потому что она меня ударила, хотя потом была достаточно добра, чтобы исцелить меня звездной пылью. Еще она назвала тебя безжалостной стервой.

Это определенно была Беатрис, думает Дафна.

– А Софрония?

Девушка колеблется, ее взгляд устремляется в сторону. Это идеальный момент, чтобы нырнуть за своим кинжалом, но Дафна не двигается. Она ждет, не сводя глаз с девушки.

– Когда Софрония не могла заснуть, она пробиралась на темаринскую кухню, чтобы заняться выпечкой, – говорит девушка через мгновение. – Думаю, в Бессемии у нее была такая же привычка.

Дафна чувствует себя так же, как, должно быть, себя ощущает парус, в который вдруг перестает дуть ветер. Сколько раз она заставала Софронию на кухне в фартуке, повязанном поверх ночной рубашки, которая, вся перепачканная в муке, с сияющей улыбкой вытаскивала противень из духовки.

– Кто ты? – спрашивает она, изо всех сил стараясь сохранить самообладание.

– Меня зовут Виоли. Твоя мать послала меня сопровождать Софронию в Темарин, – говорит девушка, после чего делает паузу. – И шпионить за ней.

Виоли. Дафна знает это имя – Софрония произнесла его незадолго до своей смерти. Она сказала Дафне и Беатрис, что придут ее друзья – Леопольд и Виоли. Дафна знала, кто такой Леопольд и как он выглядит, но о Виоли она слышала впервые. Но несмотря на то что Софрония считала эту девушку подругой, Дафна прекрасно знает, какой доверчивой могла быть ее сестра.

– Моя мать не стала бы… – начинает Дафна, но останавливает себя. Конечно же, мать послала бы кого-нибудь шпионить за Софронией. Это было бы благоразумно. – А Беатрис? – спрашивает Дафна. – Ты сказала, что она ударила тебя?

Девочка – Виоли – протягивает руку, чтобы коснуться своего носа, хотя, насколько Дафна может видеть, с ним все в порядке. Ее взгляд устремляется в сторону, и Дафна сразу понимает, что всей правды она сейчас не услышит.

– Это было заслуженно, – осторожно говорит она. – Мы наткнулись на нее, когда она бежала из Селларии с принцем Паскалем. Насколько я понимаю, новый король, узурпатор, отправил ее в Сестринство.

Дафна хмурится.

– Это вообще возможно? – спрашивает она.

– Все возможно, когда король безумец. А насколько я знаю, именно таким был Чезаре, – говорит она. – Они направились в Бессемию, но нам она велела направиться к тебе.

– Мы? – спрашивает Дафна. – Кто это «мы»?

Виоли колеблется, вертя кинжал в руке, – Дафна понимает, что это своего рода навязчивая привычка.

– Король Леопольд, – говорит она наконец.

Дафна смеется – она ничего не может с собой поделать. В этой ситуации нет ничего смешного, но тот факт, что король Леопольд, самый разыскиваемый человек на континенте, только что сам попал к ней в руки, поистине смехотворен.

– Где он? – спрашивает она, уже мысленно составляя письмо, которое напишет своей матери. Императрица будет так довольна, так горда Дафной за то, что та принесла ей окончательную победу над Темарином.

– Не думаю, что Софрония хотела бы, чтобы я тебе это рассказывала, – говорит Виоли.

Дафна ощущает себя так, словно ее только что ударили в живот.

– Что? – спрашивает она, качая головой. – Ты пришла сюда за моей помощью, не так ли? Позволь мне помочь…

– И как же ты поможешь? – спрашивает Виоли. – Напишешь своей матери? Как только ты это сделаешь, его дни сочтены. Софрония отдала свою жизнь, чтобы сохранить жизнь ему, и я намерена чтить эту жертву.

Дафна старается не дать Виоли понять, насколько близко та подошла к разгадке ее мыслей.

– Я любила свою сестру, но иногда она была сентиментальной дурочкой, – говорит она, сохраняя ровный голос. – Насколько я понимаю, Леопольд был ужасным королем. Моя мать считает, что она может лучше править Темарином…

– Она считает, что может лучше править всей Вестерией, – перебивает Виоли.

В панике Дафна обводит взглядом комнату, убеждая себя, что они одни, и продолжает успокаивать Виоли:

– Я не знаю, что ты надумала…

– Я знаю лишь то, что сказала мне твоя мать, – перебивает ее Виоли. – Сказала, когда посылала шпионить за Софронией.

Дафна стискивает зубы.

– Прекрасно, – огрызается она. – Но суть в том, что Леопольд не должен был быть королем. Да, моя мать хочет утвердиться в роли правительницы Темарина, но если он просто откажется от своих притязаний…

Виоли снова прерывает ее, но на этот раз смехом, резким и совсем не веселым.

– Пожалуйста, только не говори мне, что ты искренне в это веришь, – говорит она.

Дафна кривится в горькой улыбке.

– Я вижу, Беатрис достала тебя своими теориями заговора. Она всегда любила драматизировать.

– Беатрис не нужно было ничего мне рассказывать, – говорит Виоли. – Это уже сделала Софрония. Она бы и сама тебе все это поведала, но твоя мать приказала ее убить.

Дафне кажется, что ее окатили ведром ледяной воды, но она старается держать себя в руках.

– Софи убили темаринские повстанцы, – говорит она сквозь стиснутые зубы.

Мгновение Виоли вглядывается в лицо Дафны, поджав губы. Наконец, она кивает.

– Ладно, – говорит она, поднимая кинжал Дафны и пятясь к окну. – Беатрис была права. Нам больше нечего обсуждать.

– Я позволю себе не согласиться, – говорит Дафна, следуя за ней к окну и поворачиваясь плечом вперед, преграждая путь к отступлению. Пусть Виоли забрала оба кинжала, но Дафна уверена, что девушка не причинит ей вреда. – Где король Леопольд?

– В безопасности, – говорит Виоли, пытаясь оттолкнуть Дафну, но та твердо стоит на ногах.

– Если он действительно с тобой – в чем я начинаю сомневаться, – то уверена, что его мать рада будет узнать, что с ним, по крайней мере, все в порядке, – говорит Дафна.

Она и не надеялась, что такая сентиментальность подействует на Виоли – Дафна уже поняла, что эта девушка другого сорта, – но точно не ожидала увидеть вспышку ярости.

– Евгения здесь? – спрашивает та низким голосом.

– Прибыла несколько дней назад с братьями Леопольда. Но потом их… похитили, – признается Дафна.

Взгляд Виоли заставляет Дафну пожалеть, что не утаила эту деталь.

– Она потеряла двух сыновей, неужели ты не дашь ей встретиться с третьим?

Виоли снова смеется.

– А мне сказали, что ты умна, – говорит она. – Ты повелась на уловку якобы скорбящей матери? Она забыла упомянуть тот факт, что работала с повстанцами и твоей матерью, чтобы казнить Софи и Леопольда. Евгения не почувствует облегчения, узнав, что он выжил, лишь будет разочарована.

– Ты лжешь, – говорит Дафна, хотя какая-то часть ее знает, что это правда. Она видела, что с Евгенией что-то не так, и новая информация вписывается в пробелы, которые оставались в истории беглой королевы. Но как она может поверить в то, что ее мать тоже приложила к этому руку?

– Правда? – спрашивает Виоли. – В следующий раз, когда увидишь Евгению, упомяни мое имя и посмотри на ее реакцию.

Дафна открывает рот, чтобы заговорить, но прежде, чем она успевает это сделать, Виоли протягивает руку и хватает ее за запястье. Дафна чувствует резкий укол и, посмотрев вниз, видит, что Виоли носит ее кольцо – то самое, в котором хранится доза снотворного яда.

– Как ты смеешь… – начинает она, но прежде, чем успевает закончить мысль, мир погружается во тьму.

Виоли

Спустившись из окна дворца на землю, Виоли направляется в окружающий его лес, крутя на ходу кольцо с ядом, которое она украла из шкатулки с драгоценностями принцессы Дафны. Хорошо, что у нее была возможность в ней порыться, пока она ждала возвращения Дафны с ужина, – и еще более хорошо то, что она решила спрятаться над шкафом, а не внутри, как изначально планировала сделать. В этом случае ей уже пришлось бы собирать себя по кусочкам.

Принцесса Беатрис была права, Дафне нельзя доверять, и, что еще хуже, королева Евгения сейчас находится во дворце. Виоли не смогла бы такого представить даже в самых смелых своих фантазиях. Она предполагала, что Евгения сбежала на юг, в Селларию, где она родилась и выросла и где, вероятно, имеет союзников.

Но, по-видимому, вместо этого она приобрела союзницу в лице Дафны. Эта мысль обескураживает.

И все же когда Виоли сказала Дафне, что за убийством Софронии стоит их собственная мать, то увидела в глазах принцессы вспышку сомнения. Дафна, конечно, ей не поверила, но какая-то ее часть не посчитала эту идею нелепой. И это только начало.

Но было очевидно, что Дафна без колебаний передаст Леопольда своей матери при первой же возможности. Виоли твердо решила, что у нее не будет возможности увидеть Леопольда, пока Виоли не убедится, что ей можно доверять.

Путь через лес занимает у нее немало времени – приходится использовать упавшую ветку дерева, чтобы скрыть следы, которые она оставляет на снегу, – но в конце концов она подходит к пещере, которую они с Леопольдом нашли после того, как почтовая телега высадила их в Элдевалье несколько часов назад. Она надеялась, что это будет временное пристанище и что вскоре они поселятся во дворце, но планы изменились.

Леопольд появляется из темноты пещеры с вопросом в глазах, но, должно быть, что-то понимает по выражению ее лица, потому что опускает плечи.

– Беатрис была права насчет своей сестры? – спрашивает он, уводя ее в глубь пещеры, подальше от глаз любого, кто мог бы пройти мимо.

– Все еще хуже, – говорит ему Виоли, качая головой. – Твоя мать поселилась во дворце у короля Варфоломея в качестве беженки.

Леопольд резко останавливается и поворачивается к ней. Виоли не может видеть его лица, но чувствует искру ярости, горящую так жарко, что ее почти можно ощутить.

– Моя мать? – спрашивает он. Слова звучат тихо, но опасно.

– Да, так мне сказала Дафна. Она думала, что это побудит тебя приехать во дворец, воссоединиться с ней.

– О, мне и правда хочется отправиться во дворец, хотя бы для того, чтобы схватить ее за горло, – рычит он. – Мои братья с ней?

Виоли сглатывает.

– Они прибыли с королевой, но…

Она замолкает. Она знает, что, рассказав это, разобьет ему сердце, а в последнее время он и так познал слишком много горя. Она понимает, что не хочет причинять ему еще больше боли, и эта мысль приводит ее в замешательство. Она проходит мимо него.

– Несколько дней назад они были похищены.

– Похищены, – вторит он.

Виоли кивает и лишь затем понимает, что он не увидит этого в темноте.

– Да. Очевидно, твоя мать в отчаянии.

– Держу пари, моя мать имела к этому какое-то отношение, – отвечает Леопольд. – Она уже пыталась убить меня, так что вполне может пойти на убийство моих братьев.

– Это возможно, – соглашается Виоли, хотя в глубине души подозревает, что это похищение – дело рук императрицы Маргаро. Но Леопольду сейчас не нужны объяснения. Он в ярости, и она не будет мешать ему выплескивать гнев.

– Мы не можем остаться здесь на ночь, – говорит она ему. – Я слышала достаточно историй о размерах фривийских медведей, чтобы они начали преследовать меня в кошмарах. К тому же у меня такое чувство, что Дафна отправится на наши поиски, как только проснется.

– Проснется? – спрашивает Леопольд.

Виоли поднимает руку с кольцом.

– Я украла это из ее шкатулки с драгоценностями вместе с мешочком астр. У Софронии было такое же – в нем находятся снотворное и маленькая игла, чтобы уколоть человека. Она проспит до утра.

Она ждет, что Леопольд начнет причитать по поводу того, что Виоли использовала яд, но, должно быть, юноша уже начинает привыкать, поэтому не ведет и глазом.

– Куда мы пойдем? – спрашивает он вместо этого.

– В городе у нас больше всего шансов избежать внимания, – говорит она ему. – Вокруг будет много людей, и надеюсь, два путешественника со странным акцентом не будут слишком выделяться. И я украла достаточно астр, чтобы снять нам комнату в гостинице, по крайней мере, на несколько ночей.

– А потом? – спрашивает Леопольд.

Виоли прикусывает губу.

– Я не знаю, – признается она. – Но я сказала Беатрис, что буду шпионить для нее за Дафной, а для этого мне нужно быть во дворце.

Виоли и Леопольд направляются в гостиницу «Уоллфрост Инн» на окраине Элдеваля. Все это время Виоли лихорадочно соображает, придумывая план. После того как она оплачивает комнату астрами, которые украла у Дафны, они садятся ужинать в общей комнате.

– Ты хорошо говоришь по-фривийски, – говорит она ему. – Но у тебя ужасный акцент.

Леопольд выглядит слегка оскорбленным.

– Да будет тебе известно, мой фривийский наставник сказал, что я лучший ученик, который у него когда-либо был, – говорит он.

Виоли фыркает.

– Да, но ты был его будущим королем. Я уверена, он просто тебе льстил.

Леопольд хмурится, хотя и не выглядит пораженным этой идеей. Она понимает, что с тех пор, как они бежали из Темарина, он постоянно сталкивается с суровой реальностью – Леопольд ничуть не подготовлен к той жизни, в которой он никогда не должен был жить.

– Я полагаю, ты можешь лучше? – бросает он ей вызов.

Виоли ухмыляется и машет рукой официантке, заказывая еще по порции горячего сидра, который им с Леопольдом успел понравиться – в нем столько корицы, что он напоминает жидкий огонь, а это как раз то, что нужно после проведенного в снегу вечера. Официантка улыбается, и прежде чем она уходит за сидром, они с Виоли коротко беседуют о погоде.

Леопольд смотрит на нее так, словно никогда раньше не видел.

– Как ты это сделала? Ты разговаривала, как местная.

Виоли пожимает плечами.

– Я же говорила тебе, что моя мать была куртизанкой, – говорит она. – Многие девушки, что с ней работали, выросли в других странах. Раньше мне нравилось подражать тому, как они говорили.

Она на мгновение замолкает.

– Раньше я думала, что это был бы полезный навык для актрисы.

– Ты хотела играть? – спрашивает Леопольд, поднимая брови.

Виоли пожимает плечами. Теперь та, старая версия ее, стала словно чужой.

– Я была ребенком – моя актерская фаза началась после того, как только закончилась фаза желания стать принцессой, и закончилась, когда я решила стать танцовщицей. Но в шпионаже нужны те же навыки, что и в актерском мастерстве, например – уметь разговаривать без акцента.

– У тебя есть план, правда же? – спрашивает он, глядя на нее поверх края своей кружки. – Вот почему ты хочешь, чтобы я сошел за фривийца.

– Ну, во всяком случае, это поможет нам здесь вписаться. Фрив – страна затворников, они не доверяют чужакам. И если принцесса Дафна пошлет кого-нибудь на поиски темаринца, тебя будет легко найти.

Нахмурив брови, Леопольд кивает:

– Верно, – говорит он. – Ты можешь помочь мне научиться?

Возвращается официантка и передает им кружки со свежим сидром.

– Что-нибудь еще? – спрашивает она их.

Виоли секунду обдумывает свой план – может быть, это слегка безумно, но тем не менее это какой-никакой план.

– Ты, случайно, не знаешь, где мы можем купить звездную пыль?

Официантка поднимает брови.

– У сестры друга моего брата есть магазин. Сейчас он закрыт, но я могу попросить, чтобы флакон принесли к вам в комнату сегодня вечером.

Виоли роется в мешочке с астрами и, достав десять штук, передает их официантке.

– Я надеюсь, этого будет достаточно?

Официантка пересчитывает монеты и кивает.

– Я принесу флакон через несколько часов, – говорит она, прежде чем вернуться к работе.

– Звездная пыль? – спрашивает Леопольд. – Ты же понимаешь, за час и за десять астр она не достанет ничего достаточно сильного.

Виоли пожимает плечами.

– Нам и не нужна сильная магия, – говорит она. – Нужно просто изменить цвет твоих волос.

– Моих волос? – встревоженно спрашивает он, проводя по ним рукой.

– Когда Дафна проснется, то может отправить людей на поиски юноши, соответствующего твоему описанию. Нам нужно убедиться, что ты будешь сам на себя не похож, особенно если мы собираемся получить работу во дворце.

Леопольд поднимает бровь.

– Разве это не то же самое, что идти в логово львов, переодевшись кусками мяса?

– Дафна и твоя мать – единственные люди, которые могут нас узнать, а Дафна даже и не видела тебя лично. С другими волосами она, может, тебя и не узнает, хотя я не горю желанием проверять эту теорию. Если мы сможем найти работу где-нибудь вроде кухни, я смогу узнать достаточно о делах Дафны, чтобы держать Беатрис в курсе, но при этом избежать внимания.

Леопольд, кажется, на мгновение задумывается. Он смотрит на кружку с сидром, который держит в руках, и на поднимающуюся струйку пара.

– Затея все еще кажется слишком рискованной, – говорит он.

Виоли фыркает и делает еще один глоток.

– На данный момент, Леопольд, мы рискуем уже тем, что дышим.

Тем же вечером Виоли и Леопольд сидят, скрестив ноги, на двуспальной кровати, которая занимает большую часть их гостиничной комнаты. Леопольд уже соорудил себе импровизированную постель на полу рядом. Но пока они не ложатся спать, потому что нужно поработать с акцентом Леопольда.

Виоли замечает основную проблему – он говорит отрывисто, как это делают темаринцы, но у фривийцев одно слово перетекает в другое. От этой привычки трудно избавиться, но к тому времени, как около полуночи официантка появляется у их дверей с обещанным флаконом звездной пыли, его акцент становится почти сносным.

– Ты не должен говорить без необходимости, – говорит ему Виоли, когда официантка уходит. Она закрывает дверь и возвращается к кровати со звездной пылью в руке.

– Я мог бы притвориться немым, – предлагает он, но Виоли качает головой.

– Последнее, чего мы хотим, – это чтобы в ком-то из нас было нечто примечательное. Это была одна из первых вещей, которым я научилась, работая на императрицу, – как быть невидимой. И нет никого более невидимого, чем слуга.

Леопольд фыркает.

– Это неправда. Я всегда обращал внимание на слуг.

Виоли смеется.

– Ой, прошу. Когда ты только появился в той пещере и увидел меня там, то даже не узнал.

– Ну, ты была горничной Софи. Наши с тобой пути не пересекались.

Виоли пристально смотрит на него.

– Леопольд, мы почти каждый день оказывались в одной и той же комнате, обычно – по нескольку раз. Ты нередко обращался ко мне, хотя никогда и не называл по имени.

– Нет, такого не было, – говорит он, нахмурившись. – Я уверен, что запомнил бы.

– Но не запомнил, – говорит она ему. – Потому что никто не замечает слуг.

Леопольд хмурится еще сильнее, и она чувствует, что он хочет поспорить с ней еще, но в данный момент она не очень озабочена тем, чтобы смягчить чувство его вины.

– Но сейчас нам это только на руку, – говорит она.

Леопольд выглядит так, будто хочет что-то сказать, но через секунду он кивает.

Виоли поднимает флакон со звездной пылью.

– А теперь давай займемся твоими волосами.

Дафна

Дафна просыпается как раз в тот момент, когда лучи рассветного солнца проникают в ее все еще открытое окно. Голова раскалывается от боли. Ей требуется мгновение, чтобы вспомнить причину. Головная боль – последствие снотворного яда из ее кольца. Кольцо, которое было украдено девушкой из Бессемии, утверждающей, что она знала ее сестер. Виоли.

В следующий раз, когда увидишь Евгению, упомяни мое имя и посмотри на ее реакцию.

Дафна садится в постели, откидываясь на груду мягких подушек, осознавая, что она все еще одета в платье, в котором была вчера вечером на ужине. Виоли укрыла ее одеялом до самого подбородка, чтобы, когда горничная придет помочь ей раздеться, казалось, что она уже сделала это сама и рано уснула. Весьма продуманный план, учитывая, что Виоли действовала импульсивно. Она не могла предвидеть, что найдет кольцо с ядом в шкатулке Дафны.

Отсюда возникает вопрос: как она узнала, что в кольце содержится яд? Оно было сделано так, чтобы не отличаться от любого другого кольца, хотя Дафна знает, что у Софронии и Беатрис были точно такие же. Она верит не всему, что рассказала ей Виоли, но она, по крайней мере, говорила правду о том, что знала ее сестер – любовь Софронии к выпечке едва ли можно назвать широко известной, а слова «безжалостная стерва» точь-в-точь повторяют первоисточник. Кроме того, у Беатрис действительно есть подлый удар слева – его мишенью несколько раз становилась сама Дафна.

Но остальное? То, что за убийством Софронии стоит императрица? Это было ложью. И вопрос в том, верит ли в это сама Виоли или у нее есть какой-то скрытый мотив для того, чтобы настроить Дафну против ее матери.

Остается еще Евгения, которой Дафна не доверяет, но из-за того, что случилось с ее детьми, просто так найти ответы не получится – ситуация требует деликатности.

Не обращая внимания на пульсирующую головную боль, Дафна встает с кровати и снимает свое помятое платье, оставляя его на полу у кровати так, чтобы горничная подумала, что не заметила его прошлой ночью в темноте. Она звонит в колокольчик у своей постели, и когда через мгновение появляется служанка, чтобы помочь ей подготовиться к предстоящему дню, она велит ей послать приглашение Евгении на чай.

– Насколько я знаю, леди Юнис отклонила все светские приглашения после исчезновения своих сыновей, – говорит горничная, используя вымышленное имя, которое король Варфоломей дал Евгении, чтобы во дворце не узнали, что он укрывает вдовствующую королеву Темарина.

– Конечно, – говорит Дафна, широко раскрыв глаза и стараясь всем своим видом показать сочувствие. – Но, признаться, я беспокоюсь за ее благополучие. Если леди Юнис желает отказать мне, я должна настоять, чтобы она сделала это с глазу на глаз.

Чай подается на зимней террасе, стеклянные стены и крыша которой позволяют посетителям наблюдать за падающим снегом, не замерзая от холода. Вокруг маленького столика, в центре, установлены три жаровни, чтобы в помещении было тепло и уютно, хотя Дафна, едва ступив на террасу, понимает, что Евгении все равно будет слишком холодно.

Дафна с удивлением осознает, что ей самой вполне комфортно, и эта мысль приводит ее в замешательство. Она не хочет привыкать к фривийскому климату.

Едва она садится за стол, как на террасу врывается Евгения. Когда ее взгляд падает на Дафну, в нем вспыхивает ярость, но через мгновение ей удается скрыть его под маской дружелюбия.

– Ваше Высочество, – говорит Евгения, приседая в коротком реверансе, прежде чем сесть напротив Дафны, которая жестом приказывает слугам принести чай и пирожные.

– Я так рада, что вы смогли ко мне присоединиться, – говорит ей Дафна, улыбаясь.

– Похоже, у меня не было выбора, – говорит Евгения, едва скрывая яд в своем голосе. – Я не останусь надолго – сейчас мне сложно находиться в чьем-то обществе. Уверена, вы понимаете.

– Конечно, – мягко говорит Дафна. – Когда я получила известие о смерти Софронии, то едва могла встать, чтобы выйти из своей комнаты.

– Тогда вы понимаете, – говорит Евгения, делая вид, что это ее успокаивает.

– Ну, – говорит Дафна, все еще улыбаясь, – мою сестру убили. Насколько всем известно, все трое ваших сыновей все еще дышат. Если только у вас нет причин думать иначе?

Евгения, должно быть, чувствует подвох, потому что на мгновение она теряется, но затем берет себя в руки.

– Вы молоды, – говорит она. – Я завидую силе вашей надежде. Если бы негодяи, похитившие Рида и Гидеона, намеревались сохранить им жизнь, они бы уже попытались получить выкуп, а Леопольд, вероятно, не пережил ту ужасную ночь.

Однако он пережил. Это еще одна вещь, которую сказала Виоли, и Дафна уверена, что это правда. Она подумывала послать разведчиков в Элдеваль на его поиски, но многие из них, несомненно, верны повстанцам, и она не может им доверять. Однако сегодня днем она напишет своей матери, чтобы сообщить ей, что Леопольд поблизости.

Она думает о совете Виоли упомянуть ее имя при Евгении и продолжает речь, над которой работала все утро:

– Знаете, мне было бы интересно узнать об одном человеке из Темаринского дворца – подруге, которую моя сестра упоминала в своих письмах, – говорит она.

Евгения в замешательстве хмурится.

– Простите меня за то, что я так говорю, Ваше Высочество, но у Софронии не было друзей. Это не ее вина. Софрония была милой девушкой, но Темарин всегда был враждебен к иноземными королевам на престоле, а Софрония позволила власти ударить ей в голову.

Это совсем не похоже на Софронию, но Дафна прикусывает язык и сосредотачивается на своей задаче. Она не может позволить Евгении отвлечь ее.

– На самом деле это была бессемианская девушка, – говорит она. – Горничная, кажется. Ее звали Виоли.

Дафна внимательно изучает реакцию Евгении – раздутые ноздри, внезапную скованность в позе. Она знает это имя, и, услышав его, ей становится не по себе.

– Я и правда помню, что Софронии нравилась ее горничная, – осторожно говорит она. – Но если вы хотите знать, что случилось с ней после того, как дворец захватили, я, признаться, понятия не имею. Хотя я всегда подозревала, что… Нет, я не должна такое говорить.

– Скажите же, – подбадривает Дафна, но ее голос звучит резче, чем она намеревалась.

Евгения делает вид, что колеблется, но Дафна понимает, что это не что иное, как представление.

– Я всегда подозревала, – продолжает Евгения, понижая голос, – что она работала с повстанцами, которые захватили дворец. Ходили слухи, что у нее… что у нее был роман с их главарем – кажется, его звали Ансель. Должна признаться, из ряда весьма надежных источников я узнала, что это он схватил Софронию, когда та бежала из дворца.

Сразу после этого Евгения уходит, даже не допив свой чай и не доев пирожные, но прежде чем Дафна успевает сделать то же самое, на террасу выходит Байр. Он проводит рукой по волосам, оглядывается, и при виде Дафны в его взгляде что-то меняется. Судя по его растрепанным ветром волосам и грязной одежде для верховой езды, он был вместе с одной из поисковых групп, которые были отправлены на поиски принцев.

– Есть какие-нибудь следы? – спрашивает Дафна, поднимаясь на ноги, но Байр качает головой, и она со вздохом опускается обратно в кресло.

Байр занимает кресло, которое только что освободила Евгения, но Дафна предпочла бы, чтобы он этого не делал. Она знает, о чем он собирается ее спросить.

– Ты вчера узнала что-нибудь от Зении?

Несмотря на весь этот хаос с Виоли, Дафна не забыла свой разговор с Зенией, но она ничуть не приблизилась к пониманию того, что делать с полученной информацией.

– Мы были правы, – нерешительно говорит она ему. – Зении велели еще кое-что, о чем она нам не рассказала с самого начала.

– Что это было? – спрашивает Байр, наклоняясь вперед через стол.

– Прежде чем дать мне яд, она должна была остаться со мной наедине. Но не где-то, а в конкретном месте. Это место няня показала ей на карте. Я сама ходила туда вчера, чтобы посмотреть, не найдется ли зацепок.

– Очевидно, ты ничему так и не научилась, раз отправилась в лес одна, – говорит Байр, но Дафна игнорирует его.

Она прикусывает губу.

– Место, куда она должна была меня отвезти, оказалось рядом с домом твоей матери, – говорит она ему.

Байр замирает, его лоб прорезает морщина.

– Этот лес огромен, – говорит он, качая головой.

– Так и есть, – соглашается Дафна. – Но именно туда няня Зении велела ей отвести меня, прежде чем дать яд.

– Зения ошиблась местом, – говорит Байр, качая головой. – Или ты ошиблась.

– Тебе это кажется более правдоподобным? – спрашивает его Дафна. – Что я неправильно прочитала нарисованную Зенией карту и в лесу, который ты сам только что назвал огромным, я каким-то образом оказалась у дома твоей матери? Каковы шансы, что это так?

– Это более вероятно, чем альтернатива, – огрызается Байр. – Ты забыла, что моя мать спасла тебе жизнь?

– Конечно нет, – говорит Дафна, сохраняя спокойствие в голосе. – Но я все же задаюсь вопросом, стала бы она это делать, если бы не ты попросил ее об этом, а я, появившись на ее пороге в одиночестве.

Байр молчит, сжав челюсти. Дафна заставляет себя продолжить:

– Она знала, что человек, принадлежащий к королевской семье и тронутый звездами, умрет. Возможно, она хотела убедиться, что это будешь не ты, – говорит она так мягко, как только может.

– Она бы не… – начинает Байр, но замолкает, нахмурившись. Дафна понимает, он знает, что так его мать бы и сделала. Возможно, две недели назад он бы в это не поверил, но его мать и повстанцы убили Фергала. Почему бы ей не решить убить Дафну, если она думала, что это защитит Байра?

– Она не причинила бы вреда этим мальчикам, – говорит он вместо этого. – Ты все еще думаешь, что покушения на тебя и это похищение связаны?

– Я не уверена, что это не так, – осторожно говорит Дафна. – Но в этой головоломке не хватает слишком многих кусочков.

Байр подносит руки к голове, потирая виски.

– Мы все еще их ищем. Говорят, что возле озера Олвин видели двух похожих на них мальчиков.

– Озеро Олвин? – встревоженно спрашивает Дафна. – Это на самом востоке.

– Как бы то ни было, путешествие вполне осуществимо, – отвечает Байр. – Настоящий вопрос заключается в том, зачем посылать их на озеро Олвин. Там ничего нет.

Это справедливый вопрос, но она не знает ответа.

Виоли

Найти работу во дворце оказалось проще, чем ожидала Виоли. На следующее утро они с Леопольдом приходят на дворцовую кухню и рассказывают убедительную историю, которую они выдумали. Историю о своем путешествии из маленькой деревни в Крискийских горах – местности слишком отдаленной, чтобы кто-нибудь смог опровергнуть их рассказ. Виоли даже подделала письма из вымышленной гостиницы, где ее рекомендовали для работы на кухне, а Леопольда – для работы в конюшнях. Два места, где они лучше всего смогли бы избежать внимания принцессы Дафны и королевы Евгении.

Насколько Виоли знает, в Бессемии принцесса Дафна нередко посещала конюшни, совершая по меньшей мере одну прогулку верхом каждый день, но королевские конюшни во Фриве достаточно велики, чтобы Леопольд мог остаться незамеченным. И даже если их пути случайно пересекутся, Дафна помнит Леопольда лишь по старому портрету, а поскольку его волосы теперь практически черные, маловероятно, что она его узнает – если вообще станет на него смотреть.

Однако, как выясняется, все это не требуется. Как только Виоли и Леопольд появляются у черного хода кухни, главная повариха – женщина лет шестидесяти с вьющимися седыми волосами и темно-карими уставшими глазами – предлагает им работу. Виоли должна помогать на кухне, а Леопольд – привозить продукты из города.

– Я уверена, что такому рослому парню, как ты, в конюшне тоже были бы рады, – говорит она Леопольду. – Но я в полном отчаянии после всей этой катастрофы со свадьбой, и если ты будешь работать на меня, то сможешь жить вместе с женой и работать в одни и те же смены.

Вот так Виоли и Леопольд оказываются на кухне. К сумеркам своего первого рабочего дня они уже измучены, но они прекрасно понимают, что им не стоит жаловаться на труд и спрашивать, в чем именно заключалась катастрофа со свадьбой, о которой упомянула повариха. Леопольд ходит туда и обратно, перенося в кладовую из стоящей снаружи телеги большие мешки с зерном и мукой и катя бочки с элем. Виоли не спускает глаз с большой кастрюли с тушеным мясом, которое приготовила повариха. Она должна помешивать ее содержимое и добавлять специи. Сначала она сочла эту задачу простой, но уже спустя час у нее заболели руки. Хотя, как ей кажется, Леопольду приходится еще тяжелее.

Юноша как раз заносит два больших ведра с молоком, когда повариха роняет скалку, которой раскатывала песочное тесто.

– О Ваше Высочество! – восклицает она, и Леопольд с Виоли замирают. На мгновение Виоли пугается, что та обращается к Леопольду; но затем ее мысли обращаются к двум другим людям того же титула, которых Виоли и Леопольду следует избегать. Но, оглянувшись, Виоли вздыхает с облегчением: повариха обращается к молодому человеку примерно ее возраста с темно-каштановыми волосами и угрюмым выражением лица.

Виоли понимает, что это, должно быть, принц Байр – незаконнорожденный сын короля Варфоломея, который волею судеб стал наследником фривийского трона. Жених принцессы Дафны.

– Нелли, я же просил не называть меня так, – говорит он поварихе, хотя его голос мягок, а улыбка добра. – Ты знаешь меня с тех пор, как я под стол пешком ходил.

– Так-то это так, но теперь вы принц. Что я могу для вас сделать, Ваше Высочество? – отвечает повар.

Принц Байр закатывает глаза, но на его лице по-прежнему читается нежность.

– Ты видела… – Он замолкает, бросая взгляд на Виоли и Леопольда, которые притворяются, что сосредоточены исключительно на своих задачах. – Ты видела Аурелию?

Из услышанной на кухне болтовни Виоли успела понять, что Аурелия – это новый эмпирей. Она слышала, что эмпирей Фрива – Фергал, но, похоже, недавно все изменилось.

– Сегодня не видела, – говорит поварих. – Но моя знакомая, которая работает в конюшне, говорит, что вчера она уехала в высокогорье – сказала, что почувствовала приближение звездного дождя.

Принц Байр раздраженно вздыхает и качает головой.

– Ну хорошо, я все равно утром собирался ехать в ту же сторону.

– Очередная поисковая группа? – спрашивает повариха. – Вы простите меня за эти слова, принц Байр, но до сих пор не обнаружилось ни следа мальчишек. Я не уверена, что завтра что-то может измениться.

Виоли смотрит на Леопольда, и хотя он стоит к ней спиной, ей видно напряжение в его плечах и то, как он ловит каждое слово. Но, конечно, он притворяется, что не обращает на разговор никакого внимания.

– Уже несколько человек сказали, что возле озера Олвин видели двух похожих на них мальчиков, – говорит Байр.

Кухарка не отвечает, но Виоли уверена – она думает о том же, о чем думала Виоли с тех пор, как услышала об исчезновении принцев. Раз их до сих пор не обнаружили и никто не потребовал за них выкуп, то, скорее всего, они мертвы. А то, что слышал Байр, может быть не более чем слухами. Но если принцы действительно оказались у озера Олвин, это вызывает еще больше вопросов. Так далеко на востоке нет ничего, кроме Вистельского моря.

– Это не ваша вина, принц Байр, – вместо этого мягко говорит кухарка. – Похоже, похищение было спланировано – это произошло бы независимо от того, как хорошо вы за ними следили.

– У них должно было быть больше охраны, – отвечает Байр, и его голос начинает звучать грубее.

– У двух маленьких высокогорных лордов? – спрашивает кухарка, в то время как ее глаза скользят в сторону Виоли и Леопольда. Байр улавливает ее предупреждение и быстро кивает.

– Конечно, это может быть лишним, – оживленно говорит он. – Но так получилось, что я все равно еду на озеро Олвин по другому делу. Мой отец сейчас не может покинуть Элдеваль, но кто-то должен отвезти прах Киллиана на восток.

Виоли хмурится. Киллиан, как она знает, – это умерший фривийский принц, брат Байра. Но он умер еще несколько месяцев назад. Признаться, она ничего не знает о фривийских траурных традициях, но слишком уж долго они ждали, прежде чем развеять прах.

– Нам понадобится провизия, если это возможно, – продолжает Байр.

– Конечно, я обо всем позабочусь, – говорит кухарка, и ее голос смягчается. – А теперь идите, нам нужно подать ужин.

Байр слегка улыбается поварихе и после слов благодарности выходит за дверь. Леопольд колеблется всего секунду, прежде чем последовать за ним, и Виоли понимает, что он собирается сделать что-то безрассудное. Она собирается последовать за ним, но повариха преграждает ей путь.

– У тебя не будет перерыва до конца ужина, – говорит она стальным голосом.

После секунды раздумий Виоли подносит руку ко рту, делая вид, что ей плохо.

– Прошу, мне нужно…

Она симулирует тошноту, и повариха тут же отскакивает с ее пути, позволяя Виоли пробежать мимо нее и догнать Леопольда.

Однако к тому времени, как она добирается до коридора, уже слишком поздно. Леопольд и принц Байр уже начали разговор.

– Я вырос к северу от озера Олвин, – говорит Леопольд принцу Байру, стараясь сохранять произношение, над которым они так усердно работали. Оно не идеально, но этого достаточно, чтобы Байр мог списать недостатки на региональные различия. – Для меня было бы честью сопровождать вас в звездном путешествии принца Киллиана.

Слова «звездное путешествие» отдаленно знакомы Виоли, и хотя она уверена, что они как-то связаны с прахом принца Киллиана, большее ей неизвестно. Но Леопольд, похоже, знает больше.

– Я ценю твое предложение, но мы путешествуем налегке. Нам не нужны слуги.

Когда Байр начинает уходить, Леопольд снова заговаривает с ним:

– А как насчет следопытов? – спрашивает он.

Байр делает паузу, оглядываясь через плечо и нахмурив брови.

– Вы сказали, что поиски тех мальчиков продолжаются, – я всю свою жизнь охотился и хорош в выслеживании.

– Дичи, – говорит принц Байр. – Не людей.

– Но суть та же, разве нет? Искать следы, прислушиваться и все такое, – говорит Леопольд. – Если рядом с озером Олвин есть их следы, я найду их.

Виоли хочется его встряхнуть. Она знает, что Леопольд жаждет найти своих братьев, она это прекрасно понимает. Но она не может позволить ему рисковать собственной безопасностью. Хотя как только она об этом думает, то понимает, что отправить Леопольда подальше от дворца может быть разумным решением. Это снижает вероятность того, что его пути пересекутся с матерью или принцессой Дафной, и дает Виоли шанс присматривать за ними обоими, не беспокоясь о нем. Если бы она смогла найти какие-то доказательства причастности Евгении к смерти Софронии, то к тому времени, когда Леопольд вернется, уже завоевала бы доверие Дафны.

– Как я уже сказал, мы отправляемся завтра утром из конюшни, – говорит Байр, протягивая руку, которую Леопольд крепко пожимает.

Кухарка, конечно, расстроена тем, что Леопольд так скоро уезжает, но она скорее измучена, чем сердита.

– Не буду грозить, что к тому времени, как ты вернешься, для тебя уже не найдется работы. Сомневаюсь, что успею найти кого-то на это место, – говорит она со вздохом.

Когда они возвращаются в комнату для прислуги, которую делят в ту ночь, Виоли стоит лицом к Леопольду и наблюдает, как он складывает в дорогу свою единственную сменную одежду.

– Это опасно, – говорит она ему. – Ты же понимаешь, как сильно рискуешь.

Мгновение Леопольд не отвечает и просто продолжает собирать вещи. Наконец, он вздыхает:

– Они мои братья. Единственная семья, которая у меня осталась. Если есть хоть шанс найти их…

– Твоя мать жива. Она здесь, – напоминает Виоли, хотя и знает, что это не выигрышный аргумент. Она колеблется еще секунду. – Леопольд, ты действительно думаешь, что это она могла организовать их похищение?

Леопольд, к его чести, не отвергает эту идею так быстро, как мог бы, но через мгновение качает головой.

– Я не понимаю, зачем ей это может понадобиться, – говорит он. – Если бы она хотела их смерти, то оставила бы их со мной во дворце, когда его захватили. Она приложила немало усилий, чтобы заранее вывезти их оттуда. Зачем делать все это, тащить их всю дорогу во Фрив лишь для того, чтобы в конце концов их… похитили?

Виоли обдумывает его слова.

– Она в сговоре с Маргаро, – напоминает она ему. – Похищение двух темаринских принцев, – которые, по мнению большинства, являются последними оставшимися в живых наследниками престола, – может быть достаточным поводом для Бессемии объявить войну.

– Из-за иноземных принцев? – с сомнением спрашивает Леопольд.

– Уже не иноземных. Не совсем так. Маргаро ведь «спасла» Темарин от повстанцев, и она утверждает, что твердо намерена передать трон тебе, как только найдет. А если нет – то Гидеону. Но сейчас и Темарин, и Бессемия находятся под ее властью. Если ей будет нужно, она может представить нападение на твоих братьев как нападение на Бессемию. Раз они направились далеко на восток, к озеру Олвин, возможно, она хочет попытаться посадить их на корабль, направляющийся куда-то далеко. Но, признаю, для нее это выглядит чересчур милосердным.

Леопольд обдумывает ее слова, и его лицо становится еще бледнее. Виоли знает – он думает, что его братья, скорее всего, мертвы. Возможно, он не готов признать этот факт, но в глубине души знает, что шансы найти их живыми невелики.

Виоли с трудом удерживается, чтобы не протянуть руку и не коснуться его плеча. Вместо этого она сжимает ладонь в кулак и придвигает ближе к себе.

– Что такое звездное путешествие? – спрашивает она его.

Он прочищает горло.

– Кажется странным, что я знаю что-то, чего не знаешь ты, – язвит он. – Кажется, что ты постоянно чему-то меня учишь.

– О Фриве я знаю не так много, – говорит Виоли, пожимая плечами. – Вряд ли Маргаро могла предвидеть, что я когда-нибудь здесь окажусь.

– Звездное путешествие – это часть траурного ритуала, которая должна быть проведена во время северного сияния, – объясняет Леопольд.

Виоли слышала о северном сиянии, но никогда не могла себе представить. Любые картины или иллюстрации, которые она видела, всегда казались чересчур фальшивыми. Что-то настолько прекрасное просто не могло существовать в природе.

– Они случаются только поздней осенью и зимой, хотя заранее нельзя предугадать точное время, – продолжает Леопольд. – Но во Фриве принято развеивать прах потерянных близких над водоемами, и именно во время северного сияния. Это их способ отправить потерянную душу обратно к звездам, с которых она и пришла. Я слышал, что эти церемонии прекрасны, хотя, конечно, сам я никогда ни на одной из них не был.

– Почему озеро Олвин? – спрашивает Виоли. – Ближе к дворцу есть множество других водоемов.

Леопольд пожимает плечами.

– Из того, что я слышал, северное сияние лучше всего видно на самом севере. А возможно, дело в самом озере, – говорит он, прежде чем сделать паузу. – Я обменялся несколькими письмами с Киллианом в детстве, прежде чем он…

Он снова делает паузу.

– Честно говоря, я не очень хорошо его знал. Письма, которые родители заставляли меня писать ему, Паскалю и даже Софи, поначалу вызывали у меня скуку. Я уверен, что они чувствовали то же самое. Но он казался добрым и умным.

Леопольд пожимает плечами.

Виоли не знает, что сказать, – она совсем не знала Киллиана, и для нее не имеет никакого значения, был он добрым или умным.

– Пока тебя не будет, я займусь Дафной, – говорит она через мгновение. – Я не уверена, что даже все доказательства в мире убедят ее в причастности императрицы к смерти Софи, но, возможно, получится доказать хотя бы причастность Евгении.

Леопольд не отвечает, и Виоли продолжает:

– Она твоя мать, и, конечно, ты знаешь ее лучше, чем кто-либо другой, – говорит она, но замолкает, когда Леопольд фыркает.

– Учитывая все обстоятельства, мне кажется, что я вообще ее не знаю, – говорит он, пожимая плечами. – Будь это так, Софи все еще была бы жива и мы не замерзали бы до смерти в снегах Фрива.

Виоли прикусывает губу.

– Но она твоя мать. Неужели нет слабости, которой можно было бы воспользоваться? Секрета, который я должна знать? Хоть чего-нибудь, что может пригодиться?

Мгновение Леопольд ничего не говорит и продолжает затягивать шнурки на своей дорожной сумке.

– Она суеверна. Они с отцом часто спорили на эту тему – она верит в призраков, духов и проклятия, а он насмехался над ней за это.

Он делает паузу.

– И как бы то ни было, я верю, что она действительно любит меня и моих братьев. Возможно, я для нее уже потерян, но я верю, что она пошла бы на многое, чтобы защитить Гидеона и Рида.

Виоли кивает, прокручивая в голове его слова. Довольно жестоко играть на страхах Евгении, и отчасти она удивлена словами Леопольда. Видимо, когда дело касается матери, его моральные принципы ослабевают.

– Тебе следует сблизиться с принцем Байром, если получится, – говорит она ему. – Я мало что о нем знаю, но поскольку с Дафной все обстоит непросто, нам, возможно, стоит сделать ставку на него. Он, по крайней мере, может что-нибудь рассказать о ней.

– Я попробую, – говорит Леопольд. – Но я не так хорош в этом, как ты. Имею в виду манипуляции, ложь и использование людей.

Виоли не знает, что на это ответить, и не уверена, был это комплимент или оскорбление.

– Тебе никогда и не нужно было этому учиться, – говорит она через мгновение. – Но ты знаешь, что сейчас поставлено на карту. Не только твоя и моя жизни, но и жизнь твоих братьев, не говоря уже обо всем Темарине. Я не верю, что с таким грузом на плечах ты будешь готов легко сдаться.

Леопольд сглатывает, но через несколько секунд кивает.

– Тебе тоже следует быть осторожнее, – говорит он. – Недооценить мою мать было бы ошибкой.

Виоли думает о Софронии, которая уже так ошиблась.

– Недооценить меня тоже было бы ошибкой, – говорит она Леопольду. – И надеюсь, что твоя мать ее совершит.

Дафна

Дафна читает письмо Беатрис и закатывает глаза, понимая, что в очередной раз ее сестра не потрудилась закодировать текст так, как следовало бы. В отличие от предыдущего это письмо даже не несет в себе никакого скрытого смысла. Хотя Дафне кажется, что раз сестра писала из Бессемии, то нет причин думать, что кто-то его уже вскрывал. Это вполне могли сделать фривийцы, но, насколько она может судить, это не так. Впрочем, она не удивлена. Как она уже могла заметить, безопасность – слабое место Фрива.

Это вполне в духе Беатрис – беспокоиться о безопасности Дафны, но после трех покушений на убийство и взрыва ее предупреждение немного запоздало.

У меня есть все основания полагать, что смерть Софи была организована внешней силой. Из-за этой фразы Дафна колеблется. Смерть Софронии была организована толпой, которая ее и казнила. Дафна считает, что это не что иное, как внешняя сила, но в ее сознании эхом отзываются слова Виоли. Слова о том, что это императрица виновна в смерти Софронии. Конечно, Беатрис не может иметь в виду именно это – даже по ее меркам это смешно.

Но в письме и правда упоминается Виоли, хотя и не по имени. Софи сказала нам, что нас найдут ее друзья. Я их встретила, но не могу обеспечить им безопасность, поэтому отправила их к тебе. Это могут быть только Виоли и Леопольд. Пожалуйста, защити их – если не ради меня, то ради Софи.

От этих слов желудок Дафны скручивается в узел, и она думает о письме, которое уже отправила своей матери, сообщая ей, что, по ее мнению, Леопольд прибыл во Фрив. Она говорит себе, что это было правильно, но подозревает, что Беатрис, возможно, права. Софрония бы этого не хотела.

Софрония мертва, напоминает она себе. Она доверяла не тем людям, и вполне возможно, что среди них были Виоли и Леопольд. Дафна не собирается повторять те же ошибки.

И все же она снова и снова перечитывает последний абзац.

Вернувшись в этот дворец, в наши старые комнаты, у меня бесконечно болит сердце – так сильно скучаю по вам с Софи. Все еще не могу поверить, что никогда больше не увижу ее лица. Я никогда не прощу себе, если тебя постигнет та же участь.

Смаргивая подступающие слезы, Дафна комкает письмо в кулаке. Она бросает бумагу в угасающий огонь и смотрит, как она чернеет и скручивается. Слова ее сестры превращаются в пепел и дым, но их эхо раздается в ее голове.

Только тогда ее взгляд падает на другое лежащее на ее столе письмо. Оно без пометки, но Дафна знает, от кого оно, еще до того, как ломает простую печать и вытаскивает из конверта одну-единственную страницу.

Моя голубка,

Я очень надеюсь, что тебе тепло во Фриве в это время года. Если ты обнаружишь, что простудилась, то я слышала, что отдых на озере Олвин прекрасно укрепляет здоровье. Напиши мне поскорее, твоя бедная мама очень о тебе беспокоится. Ты всегда была моей главной опорой.

Больше там нет ничего, кроме подписи ее матери, но Дафна знает, что это не всё. Озеро Олвин, думает она, проходя через комнату к своей шкатулке с драгоценностями и роясь в ней в поисках кулона с желтым сапфиром размером с перезрелую клубнику. На ее взгляд, он слишком большой, но на самом деле оно никогда не было предназначено для ношения.

Вернувшись к своему столу, она разглаживает письмо и подносит кулон ближе. Она наклоняется над столом так, что ее лицо оказалось всего в нескольких дюймах от письма, и, закрыв левый глаз, подносит желтый сапфир к правому.

Сквозь желтый камень слабо проступают слова, также написанные рукой ее матери. Когда Дафна читает их, ей начинает казаться, что она тонет и в конце концов погружается под воду с головой.

Я получила известие, что похитители, схватившие темаринских принцев, намерены бежать с Вестерии на судне из залива Тэка, но из-за непогоды корабли не отплывают еще неделю. До тех пор они должны прятаться где-то возле озера Олвин.

Мятежники Темарина снова начинают поднимать головы, и я боюсь, что некоторые из злодеев, которые казнили нашу дорогую Софронию, все еще на свободе. Они намереваются найти и использовать принцев в качестве оружия против нас, чтобы вернуть Темарин себе. Единственный способ защитить себя, Беатрис и меня – это сделать так, чтобы принцы окончательно исчезли.

Ты должна не оставлять это на волю случая и добраться до них первой. Сделай это так, как считаешь нужным, но если ты склонна к милосердию, лучше всего использовать сфеллу.

Дафна читает сообщение три раза, уверенная, что она что-то неправильно поняла, но в конце концов убеждается, что ее мать действительно велит ей убить Гидеона и Рида. Если ты склонна к милосердию, лучше всего использовать сфеллу. Если у нее и были какие-то сомнения относительно намерений ее матери, то после этих слов они исчезли.

Сфелла – один из самых щадящих ядов, о которых Дафна узнала на своих уроках, и один из самых простых в применении. У него нет ни вкуса, ни запаха, и стоит смешать его с водой и дать кому-то сделать глоток, смерть наступала почти моментально. Достать его нелегко, но Дафна помнит, что под фальшивым дном ее шкатулки для драгоценностей есть целый флакон. Этого, конечно, достаточно, чтобы убить двух мальчиков.

Она не сомневается в обоснованности слов матери касательно того, что мальчики находятся недалеко от озера Олвин. Она бы не послала весточку Дафне, если бы не была абсолютно уверена. Дафна знает, что, отправившись на поиски, легко смогла бы их найти.

Да, учитывая все обстоятельства, найти и отравить их будет достаточно легко, но мысль об этом так на нее давит, что она начинает чувствовать подступающий обморок.

Убить Гидеона и Рида.

Она пытается это представить: мальчики, которых она видела лишь мельком, мертвы. Погибли от ее же руки.

Она напоминает себе, что для этого ее и растили. И едва ли это впервые, когда она идет на убийство, но в этот раз все по-другому.

Единственный способ защитить себя, Беатрис и меня – это сделать так, чтобы принцы окончательно исчезли.

От этих слов по спине Дафны пробегает дрожь. Ее мать никогда не была склонна к излишнему драматизму. Если она так написала, значит, это правда. Дафна уже потеряла одну сестру – сможет ли она вынести потерю другой? Неужели есть что-то, на что она отказалась бы пойти ради этого?

Этот вопрос вызывает у Дафны тошноту. Она уже готовится бросить письмо в огонь – точно так же, как она сделала с письмом Беатрис, – но останавливается. Протянув руку к слабому пламени, она наблюдает, как листок бумаги болтается между ее пальцами.

Дафне до сих пор сложно поверить, что мать велела ей сделать это. Если она сожжет письмо, ей будет легко убедить себя, что она никогда его не получала и что мать никогда не просила ее убить двух невинных мальчиков. Ей нужно напоминание о том, что это реально.

Вместо того чтобы сжечь письмо, Дафна сворачивает его так сильно, как только может. Она возвращается к своему столу и, найдя сургуч, нагревает его над свечой, капая на сложенное письмо. Прежде чем он успевает высохнуть, она открывает один из маленьких ящичков на правой стороне стола и прижимает письмо к его верхней части, удерживая, пока воск не высыхает и письмо не приклеивается, навсегда скрытое от глаз.

За ужином Дафна старается не думать о письме своей матери, вместо этого сосредотачиваясь на том, чтобы внимательно следить за Евгенией, хотя и делает это очень осторожно. Она замечает, что несколько лордов-вдовцов уделяют Евгении чрезмерное внимание, постоянно предлагая подлить ей эля и выказывая беспокойство, когда она дрожит.

Это неудивительно, думает Дафна. Евгения довольно мила, и наверняка фривийцы находят очаровательным ее селларианско-темаринский акцент. Удивительно лишь то, насколько все это поражает Евгению. Каждый раз, когда мужчина делает ей комплимент, женщина выглядит так, словно готовится, что он в любой момент окатит ее ледяной водой.

Дафна обдумывает информацию, которую она узнала о Евгении еще в Бессемии. Она не была посвящена в ее жизнь так глубоко, как Софрония, поскольку, конечно, ее мать не предвидела, что их пути когда-либо пересекутся. Но что-то она помнит, – хотя бы потому, что ее мать часто использовала историю Евгении как предупреждение Дафне и ее сестрам.

Евгения была при темаринском дворе с четырнадцати лет, но ее брак с королем Карлайлом был консумирован только в шестнадцать. Она так и не смогла полностью приспособиться к жизни в тех краях, и во многом это случилось потому, что местная знать ее не приняла. Они по-прежнему считали Селларию – и, соответственно, Евгению – врагом. Чем больше Дафна думает об этом, тем больше видит в этом смысл. Дафна совершенно уверена, что даже после смерти короля Карлайла ни один мужчина не осмеливался флиртовать с вдовой, которую тот оставил.

Дафне не жаль Евгению, – по крайней мере, из-за этого, – но она начинает понимать женщину чуть лучше.

Однако это не дает ей более ясного представления о том, следует ли ей доверять. По всей вероятности, следует. О ней писала мать, и Евгения не врывалась в ее спальню, угрожая жизни, и не использовала против нее кольцо с ядом. Евгения говорит, что Виоли причастна к смерти Софронии, и у Дафны нет причин ей не верить.

И все же. Что-то здесь не так, какой-то части головоломки Дафне не хватает, и это лишь усугубляется письмом ее матери с указанием убить младших сыновей Евгении. Вдобавок ко всему в своем письме Беатрис дает понять, что она должна доверять Виоли и защищать ее. Дафна не знает, что со всем этим делать.

– Ты слышала хоть одно слово из того, что я сказал? – спрашивает сидящий рядом с ней Байр.

Дафна моргает, понимая, что он разговаривает с ней, и, по-видимому, уже довольно давно. Она одаривает его виноватой улыбкой.

– Прости. Боюсь, сегодня вечером я витаю в облаках, – говорит она.

– Похоже, это вошло у тебя в привычку, – бормочет он, но прежде чем Дафна успевает ответить, он заговаривает снова: – Я говорил тебе, что завтра утром я отправляюсь в звездное путешествие Киллиана.

– О? – спрашивает Дафна, сосредотачиваясь на том, что говорит Байр.

Она узнала о звездном путешествии, когда изучала традиции Фрива. Это траурный ритуал, в ходе которого прах умерших развеивается во время северного сияния. Фривийские придания гласят, что северное сияние – это духи, спускающиеся со звезд. Есть истории о том, как мертвые вступали в контакт с живыми, но эти истории обычно приводились в одном ряду со сказками о феях и говорящих животных, поэтому Дафна не придает им особого значения. Тем не менее традиция есть традиция. К тому же, по слухам, северное сияние – это неописуемое зрелище, которое ей было бы любопытно увидеть самой.

– Мой отец не сможет поехать, – говорит он. – Здесь слишком многое нужно сделать. Но я должен быть там.

– Уже наступил сезон северного сияния? – спрашивает Дафна, моргая. Однако, как только она это произносит, сразу же понимает, что это, конечно, так. Она находится во Фриве уже более двух месяцев, и зима вступила в полную силу.

– Я должен был поехать еще раньше, но из-за свадьбы это было невозможно. Хотя, отправившись завтра, я успею вернуться до того, как церемонию попробуют организовать вновь.

Судя по тому, как он это говорит, юноша даже не утруждает себя тем, чтобы звучать серьезно. Он знает, что свадьбы никогда не будет, а Дафна до сих пор не придумала, как это изменить.

– Куда ты поедешь? – спрашивает она, гадая, чем будет для нее его отъезд – благом или проклятием.

– На озеро Олвин, – говорит Байр, и Дафна от удивления чуть не роняет свой бокал.

– Озеро Олвин? – вторит она, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Каковы шансы на такое совпадение?

– Обязательно ли ехать так далеко?

– Киллиан и я часто бывали там во дворце. Ему нравилось это место, так что оно подходит, – говорит он, пожимая плечами, прежде чем сделать еще один глоток своего эля. – И, – добавляет он, понижая голос, – у поездки есть еще одна цель. Я уже говорил тебе, что ходят слухи, будто бы принцев видели возле этого озера. Сейчас я все больше начинаю им верить.

Дафна, стараясь не меняться в лице, делает еще один глоток из бокала.

Он ошибочно истолковывает ее молчание как недоверие.

– Не могли же они просто раствориться в воздухе.

Дафна не до конца с ним согласна. В конце концов, существует множество способов избавиться от тел, и среди них немало таких, которые не оставляют после себя ничего, кроме пыли, пепла или экскрементов животных. И все же, если и ее мать, и Байр получили информацию о том, что принцы находятся недалеко от озера Олвин, скорее всего, так оно и есть.

– Ты планировал пригласить меня отправиться с тобой? – спрашивает она, стараясь говорить спокойно.

Байр хмурится и бросает на нее косой взгляд.

– Тебе бы не понравилось, – говорит он, качая головой. – Ты постоянно замерзаешь даже здесь, а на озере Олвин в это время года намного холоднее. И кроме того, Киллиан…

– Был моим женихом, – перебивает она. – А тебе не приходило в голову, что я и сама хотела бы как следует попрощаться?

– Нет, – говорит Байр, чем вызывает у Дафны раздражение. Хотя она должна признать, что, если бы ее мать не велела ей отправиться на озеро Олвин, в мире не нашлось бы достаточно звездной пыли, чтобы убедить ее сделать это добровольно.

– Ну, я бы этого хотела, – говорит она ему.

Байр все еще качает головой.

– Северное сияние непредсказуемо, – говорит он и на время делает паузу. – Никто не знает, как долго нас не будет – день, неделю, месяц.

– Боже мой, – говорит Дафна, выдавливая из себя настолько кокетливую улыбку, что ее одобрила бы даже Беатрис. – Ты хочешь сказать, что мы целый месяц могли бы провести одни в пустом дворце, вдали от любопытных глаз.

Щеки Байра вспыхивают, он отводит от нее взгляд и прочищает горло.

– Не одни, – говорит он. – Со мной едет небольшая группа. Руфус, Клиона, Хеймиш – люди, которые хорошо знали Киллиана.

Это не все, что общего есть у этих людей. Дафна уверена, что Клиона уже пыталась переманить Руфуса на сторону повстанцев, и она знает, что девушка может быть весьма убедительной. Она задается вопросом, есть ли у них еще причина ехать на озеро Олвин, кроме как ради звездного путешествия – или ради принцев.

Она поворачивается, чтобы посмотреть в лицо Байру.

– Я бы хотела поехать, – говорит она ему.

Юноша пристально изучает ее.

– Почему? – спрашивает он, и в его голосе слышится искреннее недоумение.

Дафна заставляет себя небрежно пожать плечами, стараясь не думать о письме своей матери, о Гидеоне и Риде и о том, что она должна сделать.

– Когда еще я увижу северное сияние? – спрашивает она его.

Байр тяжело вздыхает и качает головой.

– Тогда тебе лучше пойти собирать вещи, – говорит он ей. – Мы уезжаем с первыми лучами солнца, и я не стану всех задерживать, чтобы дождаться тебя.

Беатрис

Беатрис вспоминает, как ей и ее сестрам впервые разрешили войти в кабинет их матери. В то время им было по четырнадцать, и до тех пор вход в эту комнату был строго-настрого запрещен. Казалось, императрица не пускала туда вообще никого, кроме Найджелуса. Однажды Беатрис даже вынашивала план, как проникнуть внутрь, но в конце концов она не осмелилась пробовать.

Как бы то ни было, когда их наконец пригласили в ту комнату, это стало в какой-то мере разочарованием. Там не было ни секретных документов, ни королевской сокровищницы, ни даже секретного сада с редкими орхидеями – ничего, что они успели придумать за годы догадок. На самом деле кабинет оказался довольно простым, без того вычурного декора, который можно было найти в любой другой комнате дворца. В центре стоял простой дубовый стол, а книжные полки были заполнены историческими текстами. Единственным украшением оказалась висящая на стене карта Вестерии, окаймленная множеством созвездий.

Прошло два года, и вот Беатрис снова стоит в этом кабинете, но уже без сестер. Она изо всех сил старается не сводить глаз с матери – ее взгляд то и дело скользит на карту за головой императрицы. Внимание Беатрис привлекает не только то, что Темарин теперь окрашен в тот же синий цвет, что и Бессемия, и что в то место, где находится столица Фрива, Эльдевейл, воткнута серебряная булавка, – которая, по ее мнению, обозначает Дафну, – так же, как золотая булавка, воткнутая в Хапантуаль, обозначает саму Беатрис. И дело не в том, что ей интересно, какого цвета была булавка Софронии и что именно мать с ней сделала. По крайней мере, это не единственное, что притягивает ее взгляд. В большей мере ей интересны созвездия, которые окружают Вестерию.

Кто-то другой мог бы сказать, что это просто совпадение, выбор картографа. Но Беатрис знает, что ничто из того, что делает ее мать, не бывает случайным.

– Беатрис, полагаю, ты знаешь, что я привела тебя сюда не для того, чтобы ты пялилась на карту, которую ты наверняка и так прекрасно знаешь, – говорит императрица Маргаро, и Беатрис заставляет себя снова посмотреть туда, где за огромным дубовым столом сидит ее мать.

– Полагаю, ты привела меня сюда, чтобы спросить, что я узнала вчера от Жизеллы, – отвечает она, придавая своему голосу достаточно легкомысленности, чтобы мать раздраженно прищурилась. Каким бы ничтожным ни было это достижение, Беатрис чувствует, что заработала еще одно очко.

Императрица откидывается на спинку стула и разглядывает Беатрис.

– Было умно дать сыворотку правды, вызывающую кашель, – говорит она.

Беатрис пожимает плечами.

– Жизелла не новичок в ядах, она бы обнаружила что-то более простое. К тому же, вполне возможно, что она, – как и мы с Дафной и Софронией, – уже научилась лгать даже под ее действием.

– Главный вопрос заключается в том, был ли этот способ достаточно эффективен, учитывая, что он позволил ей утаить часть правды, – говорит ее мать.

– Достаточно эффективен, – говорит Беатрис, ощетинившись. Она уже успела обдумать, как много ей следует рассказать своей матери. Конечно, следует рассказать то, что императрица и так узнает сама, от своих шпионов в Селларии. Но она не должна дать матери возможность решить, что брак Беатрис с Николо – лучший путь к ее конечной цели и что Паскаль ей больше не нужен. Что бы еще ни случилось, Беатрис защитит его от императрицы и ото всех, кто желает ему зла.

– Николо не очень любят при дворе. Его коронация была внезапной. Не секрет, что Паскаль тоже не был популярен при дворе, но он был единственным живым законным ребенком короля Чезаре, поэтому они готовы были его принять. Но, полагаю, нашлось немало тех, кто считает самих себя куда лучшими кандидатами на роль короля, чем Николо или Паскаль.

– Хм, – говорит ее мать и так долго молча смотрит на Беатрис, что та чувствует, как начинает потеть. Она сказала слишком много? Или, наоборот, недостаточно? Как раз в тот момент, когда Беатрис собирается заговорить снова, императрица продолжает:

– Мои селларианские шпионы передают то же самое, но это не все, что они говорят о юном короле Николо.

Судя по тому, как императрица произносит эти слова, Беатрис понимает – она расставляет ловушку, надеясь увидеть, как дочь проявит слабость или подаст какой-то признак того, что она волнуется о Николо больше, чем следовало бы. К счастью, этой ловушки она может легко избежать. Девушка использует против матери ее же собственный женский трюк – молчание и просто смотрит на нее и ждет, что та скажет дальше.

– Они говорят, – продолжает императрица через мгновение, растягивая слова, – что он тоскует.

Когда Беатрис по-прежнему не реагирует, она продолжает:

– Многие говорят, что он тоскует по тебе.

Однажды, когда Беатрис и ее сестры были маленькими, они улизнули с уроков, чтобы забраться на крышу дворца, и по очереди прогуливались по краю, осторожно балансируя. Один неверный шаг или порыв сильного ветра – и они бы разбились насмерть. Этого не произошло, но теперь, оглядываясь назад, Беатрис считает это не чем иным, как чудом. Здесь и сейчас она чувствует себя так же, как тогда, – словно она стоит на огромной высоте, балансируя между жизнью и смертью.

Она заставляет себя рассмеяться так, как ее учили куртизанки – уж они умели убедительно смеяться над несмешными шутками.

– Подозреваю, что это не столько из-за тоски, сколько из-за чувства вины.

– О? – спрашивает императрица, приподнимая одну бровь.

Беатрис вздыхает, прикусывая губу.

– Признаюсь, мама, ты была права: между нами действительно был… флирт, который перешел все границы. Из того, что я слышала, в Селларии внебрачные связи довольно распространены, и я не придавала этому большого значения. Но Николо буквально сходил с ума от переживаний. Уверена, ты знаешь, что они с Паскалем были близки.

– Хм, – говорит императрица, но Беатрис не знает, что означает это «хм» – интерес или недоверие. – Однако весьма любопытно, что он так мучается из-за нескольких поцелуев с женой своего кузена, но не переживает из-за кражи его трона.

Беатрис пожимает плечами.

– Если ты надеешься, что я смогу объяснить, как работает мужской разум, мама, то, боюсь, ты будешь разочарована, – говорит она. – Хотя, насколько я понимаю, за переворотом стояла прежде всего Жизелла. Николо едва ли был чем-то большим, чем марионеткой, которой она управляла.

– Если это правда, – говорит императрица, – то будет интересно посмотреть, как ведет себя марионетка с перерезанными нитями. И раз уж об этом зашла речь, я прочитала письмо, которое ты написала, чтобы уведомить короля Николо о положении леди Жизеллы. Я полагаю, это его разозлит?

Беатрис улыбается.

– Да, я на это надеюсь, – говорит она.

– Ну, это не имеет особого значения, – говорит ее мать, пожимая плечами. – Как мы и договаривались, ты скоро уедешь в Селларию.

Беатрис напрягается.

– Ты не можешь до сих пор намереваться отправить нас с Паскалем обратно в Селларию. Не сейчас. Не было бы разумнее посмотреть, как Николо отреагирует на то, что Жизелла у нас? У нас есть все рычаги влияния.

– Я никогда не думала, что услышу, как ты, Беатрис, призываешь к благоразумию, – сухо отвечает ее мать.

Беатрис сжимает челюсти, чтобы не сказать чего-нибудь, о чем потом пожалеет. Она делает глубокий вдох и берет себя в руки.

– Отправить нас с Паскалем обратно в Селларию без поддержки всей бессемийской армии – это смертный приговор, – говорит она.

Она знает, что в этом и заключается план, знает, что ее смерть от рук селларианцев – это именно то, что нужно ее матери, чтобы напасть на страну, но все же она должна была это сказать. Ей нужно увидеть реакцию своей матери. Но, конечно, та вообще никак не реагирует.

– Только если ты потерпишь неудачу, – говорит она ледяным тоном. – Ты намерена потерпеть неудачу, Беатрис?

– Конечно нет, но…

– Значит, этого не случится, – говорит она, как будто все так просто.

Беатрис открывает рот, чтобы возразить – скорее по привычке, чем в надежде, что она заставит мать передумать, – но прежде, чем успевает это сделать, раздается стук в дверь.

– Входи, Найджелус, – говорит ее мать, не спрашивая, кто это. Кто еще мог бы осмелиться постучать в кабинет к императрице?

Дверь открывается, и в комнату с озадаченным видом влетает Найджелус. Когда он видит Беатрис, то резко останавливается.

– Все в порядке, – говорит императрица Маргаро, махнув рукой. – Мы с Беатрис уже закончили. Присматривай за своим мужем, моя голубка. Возможно, он питает к своей кузине более нежные чувства, чем ты.

Беатрис решает не отвечать, – в значительной степени потому, что она не уверена, ошибается ли ее мать насчет Паскаля. Она поворачивается к двери и проходит мимо Найджелуса, который, как обычно, коротко кивает в знак приветствия. Они не разговаривали с тех пор, как он обнаружил, что звезда, которую он снял с созвездия Софронии – Одинокого Сердца, – вернулась на место. Сегодня вечером Беатрис должна встретиться с ним в лаборатории для очередного урока. Она одновременно и боится этого, и ждет с нетерпением.

Беатрис уже подходит к двери, как вдруг мать снова обращается к ней:

– О Беатрис, я чуть не забыла. Пришло письмо от Дафны.

Беатрис поворачивается обратно к матери и видит, что она протягивает ей сложенный кусок кремовой бумаги.

– Дафна написала мне? – спрашивает она, разглядывая письмо.

– О, вообще-то нет, – говорит императрица, хмурясь. – Письмо адресовано мне, но я подумала, что тебя может заинтересовать его содержание.

Скрывая разочарование, Беатрис возвращается к столу матери и протягивает руку к письму. Императрица не сразу выпускает его из рук.

– Должна признать, это большое облегчение – иметь по крайней мере одну дочь, которая не стала разочарованием.

Императрица, наконец, отпускает письмо, и Беатрис требуется все ее самообладание, чтобы не смять его в руке.

С губ Беатрис готова сорваться дюжина резких слов, хоть она и знает, что потом ей придется о них жалеть. В глубине души она понимает, что мать ее провоцирует, чтобы Беатрис в гневе сказала лишнего и раскрыла все свои карты. Девушка уже готова открыть рот, но прежде, чем она успевает заговорить, Найджелус прочищает горло:

– Прошу прощения, Ваше Величество, но нам необходимо поговорить немедленно. Я принес весточку от вашего друга с севера.

Императрица Маргаро отрывает взгляд от Дафны и переводит его на Найджелуса.

– Иди, – говорит она, и хотя мать не смотрит в ее сторону, Беатрис знает, что эти слова предназначены ей. Она поспешно выходит из комнаты, но ее продолжают мучать два вопроса: что за друг у ее матери есть на севере и почему у Беатрис возникло ощущение, что Найджелус только что спас ее от самой себя?

Добравшись до своей комнаты, Беатрис садится за стол и разворачивает письмо Дафны. Она ощущает легкое чувство вины, читая слова, которые предназначались не ей. И все же мать сама дала ей это письмо, хотя Беатрис понимает, что у нее для этого были свои собственные мотивы. И все же, смотря на элегантный и аккуратный почерк Дафны, ей становится не по себе.

Письмо написано скрытыми чернилами, которые становятся видны только тогда, когда на бумагу нанесен правильный раствор, но мать уже сделала это сама.

Дорогая мама,

прибыла королева Евгения с письмом, которое, как я полагаю, написано твоей рукой. Если это подделка, пожалуйста, сообщи мне об этом. Вскоре после того, как она прибыла со своими двумя младшими сыновьями, мальчики были похищены, но принц Байр и король Варфоломей делают всё возможное, чтобы найти их. Я дам тебе знать, если они добьются успеха.

Что касается короля Леопольда, то до меня дошли слухи, которые, однако, еще не подтвердились. Я буду держать тебя в курсе этой ситуации по мере ее развития. Полагаю, что он во Фриве, хотя я уверена, ты представляешь, как много за последние недели появилось домыслов о его местонахождении. Я знаю – важно найти его как можно скорее – и не хочу отвлекать тебя ложными зацепками.

Твоя послушная дочь,

Дафна

Когда Беатрис заканчивает читать письмо, то жалеет, что не может протянуть руку через бумагу и встряхнуть свою сестру за плечи. Хотя Дафна этого не упомянула, Беатрис готова поспорить на свою любимую пару туфель, что слухи о местонахождении Леопольда, о которых она писала, исходили от Виоли. Что ж, Беатрис испытывает облегчение от того, что Виоли, по крайней мере, оказалась достаточно умна, чтобы не привести к Дафне самого Леопольда, особенно когда по двору разгуливает королева Евгения.

А то, что юные принцы были похищены… Беатрис уверена, что ее мать в этом замешана, по крайней мере частично. Найджелус сказал о друге на севере, и теперь у Беатрис есть несколько подозрений относительно того, кто это может быть – либо королева Евгения, либо тот, кто похитил ее сыновей.

Ей в голову приходит еще одна мысль: что, если подруга ее матери на севере – это Виоли? Это возможно, ведь Виоли раньше работала на императрицу, она сама признала это. После предательства Николо и Жизеллы Беатрис уже не так уверена в своей способности читать других людей, как раньше. Но, размышляя об этом, она понимает, что, если бы Виоли работала на ее мать, она бы просто передала Леопольда ей, а не отправилась сначала в Селларию, а затем во Фрив.

Нет, наиболее вероятный кандидат на роль друга ее матери на севере – Евгения.

Беатрис приходит в лабораторию Найджелуса незадолго до полуночи. Она снова облачилась в одежду Паскаля и натянула капюшон плаща на голову, чтобы скрыть свои рыжевато-каштановые волосы. Когда она открывает дверь и проскальзывает внутрь, Найджелус не отрывает взгляда от своего стола, над которым стоит, держа в одной руке флакон со звездной пылью, а в другой – стакан, полный какой-то серой жидкости. Беатрис плотно закрывает за собой дверь, но Найджелус по-прежнему не поднимает глаз, вместо этого внимательно изучая серую жидкость и поворачивая стакан то в одну, то в другую сторону.

– Кто друг моей матери на севере? – спрашивает она его.

При этих словах Найджелус бросает на нее быстрый взгляд, но не отвечает. Он ставит флакон со звездной пылью и таинственный стакан на стол.

– Ты рано, – замечает он. – Не думал, что ты вообще так умеешь.

Беатрис игнорирует его колкость.

– Друг моей матери на севере, – настаивает она. – Кто это?

Он пожимает плечами.

– У твоей матери много друзей, и некоторые из них живут к северу отсюда, – говорит он. – Но ты здесь не для того, чтобы обсуждать свою мать. Ты здесь, чтобы учиться.

Беатрис сжимает челюсти.

– Хорошо, – говорит она. – Тогда у меня есть еще один вопрос: почему звезда Софи снова на небе? Ты сам сказал, что это невозможно.

– Многие вещи кажутся невозможными, пока они не случаются, – говорит Найджелус, пожимая плечами. – Пока я знаю недостаточно, чтобы строить предположения о причине этого, но собираюсь все выяснить.

– Я начинаю верить, что ты многого не знаешь, Найджелус, – говорит она. Не то чтобы она правда так считает, просто хочет его подколоть. Однако, как это часто бывает с Найджелусом, он никак не реагирует на колкость.

– Ты пришла сюда за уроком, Беатрис, а не на допрос, – мягко говорит он. – Проходи, садись, – добавляет он, указывая на стул по другую сторону своего рабочего стола, который Беатрис неохотно занимает. Он отходит, поворачиваясь к ней спиной, и обыскивает книжную полку у стены, проводя пальцами по нескольким корешкам. В конце концов он берет самый высокий и тонкий том. – Ты же знаешь, почему эмпиреи не снимают звезды с неба, за исключением самых крайних случаев, – говорит он.

– Потому что звезды конечны, – автоматически отвечает она. – Это ресурс, который необходимо сохранить. Хотя в Селларии это запрещено потому, что считается кощунственным. Звезды – это боги, и забрать одну из них с неба – это акт богоубийства.

– Ты считаешь звезды богами? – спрашивает он, и она впервые слышит в его голосе любопытство.

Беатрис моргает, обдумывая его вопрос. Она верит, что звезды управляют тем, что происходит в мире. Но делает ли это их богами? Можно ли считать их чем-то разумным?

– Честно говоря, я особо не тратила время на размышления о звездах, – признается она. – Если не считать гороскопов или желаний, которые я загадывала на звездной пыли.

– Это означает, что ты думала о звездах только в том случае, если они могли как-то тебе пригодиться, – заключает он, и хотя от этих слов у Беатрис встают дыбом волосы, в его тоне нет осуждения. Когда она не отвечает, он продолжает: – Существуют разные школы мысли относительно того, что именно представляют собой звезды, и не только в Селларии есть те, кто считает, что снимать их с неба – кощунственно. Многие эмпиреи клянутся никогда намеренно этого не делать.

– Ты это делал, – говорит Беатрис. – Не только для нас с сестрами, но и во время засухи несколько лет назад.

Он коротко кивает.

– Это было решение, которое я тщательно взвесил. Решение, с которым не согласились многие люди, многие эмпиреи. Королевские эмпиреи Фрива и Темарина отказались это делать, хотя я подозреваю, что они были мне благодарны. Они пожинали плоды, в то время как кровь осталась только на моих руках.

– Ты сожалеешь об этом решении? – спрашивает Беатрис.

Найджелус пожимает плечами.

– Я не знаю, разумны звезды или нет, – говорит он. – Я не знаю, являются ли они богами, душами или чем-то еще, во что верят люди. Но я точно знаю, что каждый день, пока продолжалась засуха, гибли люди. Люди, которых я знал, были разумными, у них были души. Так что нет, я не жалею о своем решении.

Беатрис согласна с Найджелусом, хотя и не собирается доставлять ему удовольствие, сообщая об этом.

– Что в этой книге? – спрашивает она, кивая на том, который он все еще держит в руках.

Вместо ответа он открывает его, находит нужную страницу и кладет на стол между ними. Беатрис опускает взгляд, но ей требуется какое-то время, чтобы понять, что именно она видит. Это звездная карта, но с большим количеством звезд, чем она когда-либо видела. На картинке звезд едва ли не больше, чем пустого неба.

– Самая первая звездная карта, – говорит Найджелус. – Дата происхождения неизвестна, но считается, что ей тысяча лет или больше.

Беатрис хмурится и снова смотрит на карту. Она замечает несколько знакомых созвездий – Затянутое Тучами Солнце, Сердце Героя, Сломанную Арфу, – но они почти теряются среди моря звезд, которых она никогда раньше не видела.

– Их так много, – говорит она с придыханием.

– Было много, – поправляет Найджелус. – Исчезли не только отдельные звезды, но и целые созвездия. В древних текстах есть некоторые упоминания о созвездиях, которых больше не существует, – например о Костях Мертвеца, – говорит он, водя по карте пальцем и соединяя шесть звезд в верхнем углу страницы. – Как видишь, оно намного меньше, чем Сердце Героя, – продолжает он, указывая на другое созвездие, которое содержит по меньшей мере две дюжины звезд, несколько из которых, как знает Беатрис, отделены от Сердца Героя, которое она видела на небе своими глазами.

Некоторое время Беатрис молча изучает карту, пытаясь сопоставить изображение перед ней с небом, которое она наблюдала всю свою жизнь. Конечно, она и раньше понимала, чего стоит падение звезды с неба, но это никогда не казалось ей какой-то ужасной ценой – в конце концов, что страшного в том, что на небе станет на несколько звезд меньше, если их там так много? Но теперь, глядя на карту того, чем когда-то было небо, она пугается. Внезапно ей становится слишком легко представить мир, в котором на небе вообще не осталось звезд. Во что он тогда превратится?

– Ты понимаешь, – мягко говорит Найджелус, убирая руку с книги, – у магии есть цена, и мы не единственные, кто ее платит.

Беатрис кивает, но не может заставить себя заговорить. Она прочищает горло и отрывает взгляд от звездной карты, чтобы встретиться глазами с Найджелусом.

– Что насчет звезд, которые я сняла? Сначала случайно, в Селларии, а потом… нарочно, чтобы сбежать из Сестринства.

Какое-то мгновение Найджелус молчит, и впервые в своей жизни она замечает проблеск эмоций в его глазах. Печаль. Она хотела бы, чтобы он вернулся к своему обычному холодному, отсутствующему выражению лица. Эмпирей поворачивается к книжной полке и достает другую книгу – еще одну звездную карту, понимает она, когда он открывает книгу на одной из страниц и кладет ее поверх предыдущей.

– Вот, – говорит он, указывая на звезду в Чаше Королевы, звезду, которую Беатрис выбрала для своего желания в Сестринстве. В то время она думала, что это просто маленькая звездочка, тусклая и затерянная среди множества других. Но теперь, при взгляде на карту, у нее скручивает живот. Эта звезда была на небе с незапамятных времен, а теперь из-за неприятностей, в которые попала Беатрис, ее там нет.

Найджелус открывает другую страницу, где изображено Колесо Странника, – она уже знает, на какую звезду смотреть. Когда Беатрис впервые использовала свою магию, то не сосредоточилась на какой-то конкретной звезде. На следующий день ей показалось, что в Колесе Странника не хватает одной из них. Теперь она может удостовериться, что это она – еще одна звезда, которую сняла девушка. Можно даже сказать, убила. Не важно, что это было случайность, это все равно сделала именно она.

Найджелус переворачивает страницу, и Беатрис понимает, что затаила дыхание. Она не помнит, какие звезды были на небе, когда она захотела, чтобы Николо ее поцеловал. Не знает, какое созвездие она использовала. Но тот случай был хуже прочих, потому что, хотя она и загадала желание случайно, оно было таким легкомысленным, что не только не спасло ей жизнь, а в конце концов разбило сердце. Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

Беатрис смотрит на изображенное созвездие и не может удержаться от короткого, резкого смешка. Жалящая Пчела – это символ либо неожиданности, либо боли, либо и того и другого сразу. Что касается Николо, это, безусловно, оказалось одновременно и тем, и другим.

– Какая звезда? – спрашивает она, удивляясь ровному тону своего голоса.

Найджелус указывает на звезду на конце пчелиного жала. Беатрис моргает.

– Это не маленькая звезда, – говорит она. – Как же никто не заметил ее пропажи?

Найджелус пожимает плечами.

– Я думаю, многие заметили, – говорит он. – И, скорее всего, списали это на то, чем оно и было – новый эмпирей, изучающий свою силу. Ты не первая и не последняя.

Возможно, это должно было бы заставить Беатрис почувствовать себя лучше, но этого почему-то не происходит.

– Приходи через два дня, и мы продолжим занятия, – говорит Найджелус, закрывая книгу.

– Что? – спрашивает Беатрис, моргая. – Но я только пришла.

– В том состоянии, в каком сейчас находится твой разум, ты для меня бесполезна, – говорит он, но затем отводит взгляд. – Я не знаю ни одного молодого эмпирея, который не был бы потрясен сравнением звездных карт.

Беатрис качает головой.

– Я знала, чего стоит достать звезду с неба, – говорит она. – Я просто не понимала, сколь многое уже было потеряно.

– И как мало в сравнении с этим осталось, – добавляет Найджелус.

– Но что я должна делать в течение этих двух дней? – спрашивает она. – Каждый проходящий час приближает нас к тому, что мать отправит меня обратно в Селларию. К тому же она прямо сейчас осуществляет свой план с Дафной во Фриве. Я не могу просто сидеть сложа руки, погрязнув в своих чувствах по поводу погибших звезд.

Мгновение Найджелус ничего не говорит, но его встревоженные серебристые глаза останавливаются на ней.

– Я уверен, ты найдешь чем себя занять. Уверен, у тебя много дел, связанных с твоей матерью, твоим мужем и леди Жизеллой.

Беатрис открывает рот, чтобы возразить, но быстро закрывает его снова. Он прав, но в этом-то и проблема. Она не хочет думать о заговорах своей матери, или о том, как Паскаль слепо ей доверяет, или о тех уколах сочувствия, которые она испытывает к Жизелле, или о бездействии Дафны.

– А как же мой долг? – спрашивает она вместо этого.

– Твой долг? – переспрашивает он, нахмурившись.

– Ты спас меня из Сестринства и привел сюда, – напоминает она ему. – А потом ты оплатил… э-э… карточные долги Эмброуза. У меня не сложилось впечатления, что это был подарок, который ты сделал от всего своего великодушного сердца.

Найджелус колеблется. Кажется, на мгновение он теряет дар речи.

– Я спас тебя, потому что знал, что у звезд есть на тебя планы. Сделав тебя эмпиреем, я взял на себя ответственность, – говорит он голосом, полным осуждения. – Что касается официальной причины, то я смог привести тебя сюда, потому что убедил твою мать – твоя смерть в качестве изгнанной принцессы, а не в качестве королевы Селларии, никак ей не поможет.

– Но после побега из Сестринства я могла бы отправиться во Фрив, – замечает Беатрис, не чувствуя в себе сил согласиться с Найджелусом, но он лишь смеется.

– Ты правда думаешь, что под крышей сестры тебе было бы безопаснее, чем под крышей матери?

Беатрис не отвечает, но ее молчание уже говорит о многом.

– Приходи через два дня, принцесса, – говорит Найджелус, отворачиваясь от нее и возвращаясь к своей работе.

И вот у Беатрис не остается другого выхода, кроме как вернуться к себе в комнату.

Дафна

Когда группа из семи человек покинула дворец, солнце едва взошло и Дафна все еще была в полусне. Сейчас, как ей кажется, почти полдень. Они едут верхом, все дальше заходя в Тревайльский лес. Он занимает большую часть Центрального и Восточного Фрива, переходя в Гаринский лес на западе, но Дафна не до конца уверена, где именно проходит граница между ними. Тревайльский лес простирается вплоть до озера Олвин недалеко от восточного побережья.

Если сведения ее матери верны, то именно на это восточное побережье похитители везут Гидеона и Рида, чтобы посадить их на отходящий из Фрива корабль. Откуда бы Байр ни получил свою информацию, он, похоже, еще не в курсе этой части, но Дафна уже достаточно хорошо знает юношу, чтобы понимать, что он выяснит это совсем скоро. Ее мать ясно дала понять, что Дафне нужно добраться до них первой.

Ее желудок сжимается от этой мысли, но она подавляет ее, сосредотачиваясь на Байре. Байр едет впереди, увлеченный разговором с Хеймишем и юношей, которого Дафна не узнает. Он примерно того же возраста, что и Байр, с волосами такими же темными, как у нее, и, похоже, с его лба никогда не сходит глубокая морщинка. В его лице есть что-то знакомое, но, как Дафна ни старается, она не может его вспомнить. И все же она знает, что не могла встречаться с ним раньше – у него явно высокогорный акцент, и она уверена, что он не был одним из гостей, что приехали с гор, чтобы посетить ее несостоявшуюся свадьбу. Но он, похоже, слуга, и вполне возможно, что она просто видела его во дворце, хоть и не слышала его голоса.

Она переводит взгляд на Байра, и, словно почувствовав на себе ее взгляд, он оглядывается через плечо и одаривает ее легкой улыбкой. Она пытается ответить тем же, несмотря на то, что мысль о приказе матери продолжает камнем давить ей на грудь.

Он никогда не простит тебе этого, звучит у нее в голове шепот, напоминающий голос Софронии. Дафна пытается от него отмахнуться – в конце концов, есть множество других вещей, за которые Байр, стоит ему о них узнать, не сможет простить Дафну, – но это не так-то просто. Девушка не уверена, что сможет простить сама себя за убийство двух невинных мальчиков.

– Я удивлена, что ты захотела поехать с нами, – говорит Клиона, вырывая Дафну из ее мыслей. Она поворачивается, чтобы посмотреть на девушку, скачущую верхом на своей черной как смоль кобыле. Клиона не утруждает себя попытками скрыть подозрительность, и Дафна не может винить ее за это – на самом деле, если бы Клиона поверила, что Дафна по своей воле хочет совершить поход в леденящий зимний холод, Дафна была бы в ней ужасно разочарована.

– Я могла бы сказать то же самое, – говорит Дафна, решив, что это лучший способ отвести подозрения, – учитывая, что вы замышляли заговор против Киллиана и его семьи. Это твой отец подговорил тебя на эту поездку?

– Вообще-то нет, – говорит Клиона, переводя взгляд на дорогу впереди. – Но вопреки тому, что ты можешь думать обо мне и моих целях, Киллиан был мне по-настоящему дорог. Мы были друзьями. Я знала его столько, сколько себя помню.

Дафна искоса смотрит на нее, до конца не понимая, говорит ли Клиона серьезно или это какая-то новая манипуляция. Если это манипуляция, то Дафна не знает, чего девушка хочет добиться, демонстрируя уязвимость. Не может же Клиона думать, что это заставит Дафну ослабить бдительность или недооценить ее. Но если все обстоит так, как она и сказала, то ее откровенность еще больше сбивает с толку. Хотя Клиона уже говорила Дафне, что они подруги – или, по крайней мере, что-то вроде того.

Тогда, перед свадьбой, Дафна почти с ней согласилась, несмотря на то, что у нее никогда раньше не было настоящего друга. Но теперь это кажется смехотворным. Если бы Клиона знала, что мать Дафны поручила ей сделать, она тоже отвернулась бы от нее.

– Немного странно слышать это от тебя, – говорит Дафна.

– То, что я делала для повстанцев, никогда не касалось его лично, – говорит Клиона, пожимая плечами. – Мне нравится думать, что он бы смог понять, может, даже поддержал бы. Байр думает, он бы понял.

Взгляд Дафны возвращается к Байру. Кивая головой, он слушает, что говорит ему тот незнакомый юноша.

– Кто это? – спрашивает Дафна, кивая в его сторону.

– Кажется, его зовут Леви, – говорит Клиона, проследив за ее взглядом. – Он работает на кухне, но я его раньше не видела.

Дафна слышит в ее голосе настороженные нотки.

– В этом есть что-то странное? – спрашивает она. Сама Дафна едва ли знала всех слуг в Бессемианском дворце, и хотя во Фриве дворец меньше и прислуги в нем тоже меньше, запомнить их всех в лицо кажется настоящим подвигом.

– Может, да, может, нет, – говорит Клиона. – После свадьбы много народу ушло, и на их место пришли другие.

– Дело не в свадьбе, а в бомбе, – поправляет Дафна. – Могу представить, сколько людей сочли дворец не самым безопасным для работы местом.

На лице Клионы проступает что-то, что может быть сродни чувству вины, но это происходит так быстро, что Дафна не может сказать наверняка. Но Дафне не нужно, чтобы Клиону мучила совесть. Наоборот, она предпочла бы почаще вспоминать о том, что они одного поля ягоды – безжалостные и холодные девушки, беспрекословно выполняющие то, что велят им родители. И, конечно, делающие это без капли вины. Клиона не должна сомневаться в своих решениях, потому что Дафна не хочет сомневаться в своих.

– Почему он едет с нами? – спрашивает Дафна, сменив тему. Они взяли с собой несколько стражников – причем, как ей кажется, в основном из-за нее, – но никаких других слуг. К разочарованию Дафны, с ними не было даже ее горничной.

Клиона пожимает плечами.

– Так решил Байр. Леви утверждает, что он родом из какого-то места недалеко от озера Олвин, – говорит она, и что-то в ее голосе заставляет Дафну нервничать.

– Утверждает? – спрашивает она. – Ты ему не веришь?

Клиона еще мгновение наблюдает за Леви, хмуро подергивая уголками рта.

– Я, конечно, не знаю всех фривийских акцентов – сомневаюсь, что такие всезнайки вообще есть, – но могу с уверенностью сказать, что такой акцент я раньше никогда не слышала.

Дафна прослеживает взгляд Клионы на Леви и хмурится.

– Как ты думаешь, кто он тогда на самом деле? – спрашивает она.

– Я не знаю, – признается Клиона, и, похоже, ей неприятно произносить это вслух. – Но, уверяю тебя, я это выясню. Ты мне поможешь?

Дафна удивленно смотрит на нее. Очевидно, в этой ситуации они на одной стороне.

– Что ты задумала? – спрашивает она.

На ночь их группа останавливается в гостинице, расположившейся на лесной поляне примерно в миле к югу от реки Нотч. Комнат немного, так что одну из них делят Дафна и Клиона, а две других занимают Байр, Хеймиш и еще шестеро путешествующих с ними мужчин. Переодевшись и по очереди искупавшись в медной ванне за напольной ширмой, Дафна и Клиона спускаются в общий зал, где остальная часть их компании уже сидит за большим столом, уставленным кружками с элем и мисками с тушеным мясом.

С тех пор как Дафна приехала во Фрив, она съела так много тушеного мяса, что ее начинало тошнить при одном его виде. Но после целого дня, проведенного верхом на лошади, от запаха приправленной специями говядины у нее текут слюнки. Она садится за стол между Байром и Клионой, прямо напротив незнакомого юноши – слуги, которого, как сказала Клиона, зовут Леви.

Когда Байр передает ей миску с тушеным мясом и кружку эля, Дафна замечает, что Леви наблюдает за ней. Он не смотрит прямо на нее, но его хмурый взгляд то и дело скользит в ее сторону. Возможно, все дело в том, что она принцесса и бессемианка, а он, вполне вероятно, никогда раньше не встречал ни того, ни другого.

– С такой скоростью, как сегодня, мы должны добраться до озера Олвин к завтрашнему вечеру, – обращается Байр к сидящим за столом, макая кусочек хлеба в рагу. – В это время года летний дворец официально закрыт, но мой отец уже отправил письмо, так что для нас подготовят крыло.

Дафна вспоминает карту, которая висела в кабинете матери. Летний дворец Фрива располагался на восточном берегу озера Олвин. Она всегда надеялась, что ее пребывание во Фриве будет достаточно коротким, чтобы она никогда не посетила его лично. И все же она с нетерпением ждет возможности увидеть северное сияние. Дафна ловит себя на мысли, что однажды расскажет о нем своим сестрам, но через мгновение понимает, что Софрония уже никогда не услышит ее рассказ. Об этом все еще слишком легко забыть, в это все еще слишком сложно поверить. Она снова отодвигает мысли о Софронии на задний план своего сознания и надеется, что на этот раз они там и останутся. Ей и так невыносимо думать о том, что она должна сделать на озере Олвин, и последнее, что ей нужно, это чтобы призрак Софронии следовал за ней, осуждая.

И она прекрасно понимает, что Софрония осудила бы ее. Как и Беатрис. Но именно поэтому их мать больше всего полагается на Дафну, именно поэтому она выбрала ее своей наследницей. Дафна не может подвести ее и подвергнуть их всех опасности.

Когда люди за столом разделяются на маленькие группки, Дафна поворачивается к Леви и разглядывает кружку с элем в его руке. Кажется, это его первая кружка за вечер, но если план Клионы сработает, она будет далеко не последней.

– Кажется, мы не встречались, – говорит она, одаривая его своей самой очаровательной улыбкой. – Леди Клиона сказала, что ты работаешь на кухне?

– Да, – говорит он, и его глаза начинают бегать по столу так, будто он ищет спасения. Это кажется ей странным, но она снова списывает все на то, что он раньше не общался с принцессами. Кажется, он довольно быстро нашел общий язык с Байром, но все же юноша до сих пор противится, когда с ним говорят как с принцем, а не как с бастардом.

– Не представляю, что могло привести тебя в это мрачное путешествие, – говорит Дафна, не переставая улыбаться. Сам же Леви кажется совершенно безоружным, даже настороженным. И все же она продолжает: – Ты знал принца Киллиана?

Байр, должно быть, чувствует неловкость Леви, потому что он прерывает свой разговор с Хеймишем и поворачивается к ним.

– Он родом из места недалеко от озера Олвин, – объясняет Байр. – Леви знаком с этим районом, поэтому предложил присоединиться к нам.

– О, – говорит Дафна, приподняв брови и переводя взгляд с одного на другого, но в конце концов ее взгляд останавливается на Леви. – Значит, ты захочешь навестить свою семью? Мы будем проезжать мимо их города?

– Боюсь, что нет, – говорит Леви. – У них ферма к западу от озера.

– Ну, возможно, мы сможем навестить их на обратном пути, – говорит Дафна, глядя на Байра. – Это не займет много времени.

Байр смотрит на нее так, словно никогда ее раньше не видел, но через мгновение качает головой.

– Это будет зависеть от того, как скоро начнется северное сияние. Оно может появиться завтра вечером, а может заставить нас ждать до следующего месяца. Если это будет так, нам придется поспешить вернуться в Элдеваль.

– Что ж, тогда скрестим пальцы, – говорит Дафна, поворачиваясь обратно к Леви. – У тебя там только родители или с ними живут твои братья или сестры?

Леви, кажется, немного взволнован этим вопросом, но через секунду он собирается с мыслями.

– У меня есть сестра, – говорит он, но в этот раз не отводит глаз и выдерживает взгляд Дафны. – Ее зовут Софи.

Дафне кажется, что из ее легких вышел весь воздух. Это далеко не редкое имя, тем более что оно может быть сокращением от Софии, а не от Софронии. И все же ей требуется некоторое время, чтобы снова обрести дар речи.

– О, – говорит она, смутно осознавая, что Байр потянулся через стол, чтобы коснуться ее руки. – Старше или младше?

– Младше, – говорит Леви, не сбиваясь с ритма.

– Сколько ей лет?

– Пятнадцать.

Теперь он отвечает быстрее, без особых раздумий, а это именно то, чего хочет Дафна. Она отбрасывает чувство, возникшее после того, как он произнес имя сестры, и продолжает:

– И сколько времени прошло с тех пор, как ты последний раз был дома? – спрашивает она.

– Шесть месяцев, – отвечает он. – Моя жена родом с севера, из деревни, что недалеко от гор Тэка.

Но холод вреден для ее легких, и мы решили отправиться на поиски работы в Элдеваль, где погода поприятнее.

Дафна не может представить, чтобы погоду в Элдевалье можно было назвать приятной, но, очевидно, всякое место будет лучше, чем горы Тэка.

– И твоя жена не захотела к нам присоединиться? – спрашивает Дафна.

– Нет, не в такую погоду, – говорит он. – Она только начала осваиваться на работе во дворце, поэтому мы решили, что ей лучше остаться там.

– А ты раньше работал на кухне?

– Вообще-то нет, – говорит он. – Я надеялась получить работу в конюшне, но повариха сказала, что после случившегося на свадьбе ей нужны рабочие руки.

Нахмурившись, он делает паузу.

– Честно говоря, я не знаю, что произошло на свадьбе. Мы приехали уже после этого, и никто толком ничего не говорит. Лишь то, что что-то случилось.

Улыбка Дафны становится натянутой.

– Взорвалась бомба, – говорит она ему. – Подложенная фривийскими повстанцами. Королевский эмпирей, Фергал, погиб при взрыве.

Пока он обдумывает ее слова, Дафна внимательно наблюдает за выражением его лица, задаваясь вопросом, возможно ли, что он все-таки работает на повстанцев или, по крайней мере, симпатизирует их идеям. Клиона утверждает, что знает всех, кто предан ее отцу, хотя, если мятежников столько, сколько думает Дафна, Клиона явно себя переоценивает. Но в глазах Леви появляется не сочувствие, а вспышка гнева. Впрочем, он быстро ее подавляет.

– Мне жаль это слышать, – говорит он через секунду, делая еще один глоток эля. – Но я рад, что больше никто не пострадал.

Дафна бросает взгляд на сидящую рядом с ней Клиону. Девушка притворяется, что не подслушивает их разговор, но всего на мгновение их взгляды встречаются.

– Я тоже, – говорит Дафна.

– Особенно после того, что произошло в Кавелле, – добавляет Леви.

Дафна напрягается и изо всех сил старается не хмуриться, хотя на лице Клионы она замечает не меньшую озадаченность. Большинство фривийцев, независимо от статуса или образования, не интересуются ничем, что происходит за пределами страны, и почти не говорят об этом. Но чтобы фермерский мальчик из Северного Фрива не только знал о восстании в Темарине, но и мог назвать его столицу? Дафна не может себе этого представить.

У нее не остается никаких сомнений – Леви не тот, за кого себя выдает.

Дафна пораньше уходит с ужина, чтобы дать Клионе возможность провести свой собственный допрос Леви. К тому времени как девушка возвращается в их общую комнату, уже за полночь. При ее появлении Дафна прекращает расхаживать взад и вперед и поднимает глаза.

– Ну? – спрашивает она ее.

Клиона садится на край большой кровати, снимая туфли и чулки.

– Кто-то неплохо обучил его фальшивой истории, – говорит она. – Но после нескольких кружек эля он все же начал забывать детали. Он сказал, что его сестре тринадцать и что его жена родом из Крискийских гор, а не из гор Тэка. И он несколько раз повторил, что нам не стоит сворачивать с пути, чтобы проехать мимо фермы его семьи.

– И то, что он сказал про Темарин, – добавляет Дафна. – Как ты думаешь, сколько фермерских мальчишек знает название Кавелле?

– Готова поспорить, что его знают даже не все придворные, – говорит Клиона, качая головой. – Даже будь возможным такое, чтобы я не узнала в лицо повстанца, теперь нет никаких сомнений, что он не из наших.

– И он явно был в ярости, когда я упомянула повстанцев, – заканчивает Дафна.

Клиона кивает, нахмурив брови.

– Мы должны сказать Байру, – говорит она. – Небезопасно продолжать путешествие с кем-то, чьих мотивов мы не знаем. Ты сама говорила, что тот, кто покушался на твою жизнь, может быть все еще где-то поблизости.

Дафна не может не согласиться. Если его послали убить ее, это объяснило бы его бегающий взгляд, – но все же она качает головой.

– Лучше держать его поближе, чтобы мы могли присматривать за ним. Если Байр обо всем узнает, то выгонит его. Чтобы свести риск к минимуму, нам нужно выяснить, кто он такой.

Клиона прикусывает губу, обдумывая эти слова, но через секунду кивает.

– Он сказал тебе еще кое-что, что показалось мне странным, – осторожно говорит она.

Дафна хмурится, роясь в памяти в поисках чего-нибудь подозрительного, но не находит ничего примечательного.

– Он сказал, что его сестру звали Софи, – говорит Клиона. – Разве это не то прозвище, которым ты называла свою сестру?

– Я уверена, что это совпадение. В мире полно Софи, – говорит Дафна.

– Возможно, – допускает Клиона. – Но не во Фриве. Здесь вряд ли кому-нибудь могли дать такое имя, потому что… ну… ты же знаешь, что это значит по-фривийски? Со-фи?

Дафне приходится подумать, хотя, как только до нее доходит, щеки девушки краснеют. Это звучит как фривийское слово, обозначающее мужской половой орган.

– Точно, – говорит Клиона, читая выражение ее лица. – Трудно представить, что кто-то решит назвать так свою дочь.

– Тогда почему… – Дафна замолкает, и в ее голове зарождается теория, которая объяснила бы все, в том числе и то, почему Леви настаивал на том, чтобы отправиться в это путешествие. Это было бы очень глупо, но, судя по тому, что она слышала, король Леопольд тот еще дурак.

– Ты знаешь, кто он? – спрашивает Клиона, и ее голос становится резче.

Дафне приходится соображать быстрее. Если она права, то последнее, чего она хочет, – это чтобы Клиона узнала правду. Она решает добавить в свою ложь как можно больше истины.

– Байр упомянул, что принцев якобы видели у озера Олвин, – говорит она. – Возможно, Леви вовсе не фривиец, а темаринец, посланный королевой Евгенией на поиски своих сыновей.

Клиона хмурится.

– Но это не имеет смысла. Почему бы просто не отправить его на озеро Олвин в одиночку? Зачем устраивать этот фарс?

– Должно быть, она подозревает, что мы как-то причастны к их похищению, – говорит Дафна. – В конце концов, мы с Байром были последними, кто их видел.

Клиона качает головой.

– Это все равно какая-то бессмыслица, – говорит она.

– Она скорбящая мать, – говорит Дафна, пожимая плечами. – Не жди, что все ее действия будут иметь смысл. Но это бы многое объяснило, разве нет? Даже его отвращение к повстанцам, ведь он только что пережил мятеж в Темарине.

– Повторю еще раз – мы не такие, как они, – отвечает Клиона.

Дафна закатывает глаза.

– В общем, если я права, то он не желает нам зла, – говорит она.

– Если ты права, – вторит Клиона, и в каждом слоге сквозит сомнение.

Пусть Клиона сомневается в ней, решает Дафна. Ей нужно снова увидеть юношу, чтобы убедиться. Но сомнений осталось мало – в конце концов, его лицо сразу показалось ей знакомым. И если она права, нужно действовать осторожно – заподозрив, что она раскрыла его истинную личность, он сбежит. И Дафна сомневается, что после этого он снова сам придет ей в руки.

Той ночью, пытаясь заснуть, Дафна мысленно сочиняет письмо своей матери, представляя, как та будет гордиться, когда узнает, что Дафна решила их самую главную проблему. Но постепенно она понимает, что заранее знает, какие указания даст ей мать в ответном письме.

Теперь ее миссия в этой поездке – убийство не двух членов королевской семьи Темарина, а трех.

Виоли

К вечеру того дня, как Леопольд уехал с Байром, Виоли подслушала сплетни двух служанок. Оказалось, что принцесса Дафна решила присоединиться к принцу Байру в звездном путешествии принца Киллиана. Судя по их разговору, можно было решить, что в этом замешаны романтические чувства. Правда, для Виоли осталось непонятным, к кому Дафна должна была испытывать эти чувства – к Байру или к Киллиану. По правде говоря, ей не кажется, что императрица Маргаро оставила в сердце Дафны достаточно места для романтики.

После этих новостей у Виоли появляется искушение покинуть дворец, украсть лошадь из королевских конюшен и скакать так быстро, как только может, чтобы догнать путешественников… но что потом? Силком увести Леопольда подальше от Дафны? Она сомневается, что он пошел бы с ней добровольно, и, поступив так, она лишь рисковала вызвать у принцессы подозрения.

Нет. Все, что она может сделать, это написать Беатрис, чтобы сообщить ей обо всем произошедшем с тех пор, как она прибыла во Фрив. И молиться всем звездам на небе, которые она только может видеть, чтобы Дафна не раскрыла Леопольда. Кроме того, теперь она может сосредоточиться на королеве Евгении – или, как ее называют во Фриве, леди Юнис.

Виоли требуется всего день и несколько разговоров с другими слугами, чтобы узнать расписание Евгении: в основном она не покидает комнату и выходит только на утреннюю и вечернюю прогулки по саду, каждая из которых длится всего десять минут, – после этого ей становится слишком холодно, и она возвращается в дом. Она не принимает посетителей и всецело отыгрывает роль убитой горем матери.

Остальные слуги, похоже, о ней невысокого мнения, хоть и испытывают мимолетную жалость. Похоже, они не в курсе, кто она такая. Хотя повариха разговаривала с Байром так, будто знает куда больше положенного. Это кажется Виоли любопытным, но у нее пока недостаточно информации, чтобы начать собирать головоломку.

Есть лишь один способ собрать больше информации, но у нее будет на это всего десять минут.

Служанки упомянули, что Евгения выходит на утреннюю прогулку вскоре после восхода солнца, и поскольку по вечерам Виоли слишком занята на кухне, чтобы ускользнуть незамеченной, она заставляет себя встать с постели до рассвета и прокрадывается по дворцовым коридорам. Заспанные слуги, которых она встречает по дороге, едва ли удостаивают ее взглядом.

Вот почему императрица наняла именно ее – Виоли очень хорошо умеет оставаться невидимкой, даже среди тех, чья работа заключается в том, чтобы быть незаметными.

Она находит коридор, ведущий в покои Евгении, и прячется неподалеку, вытаскивая из кармана фартука тряпку для пыли и делая вид, что полирует рамы висящих на стене картин. Весьма рискованно находиться так близко к тому месту, мимо которого, как она знает, Евгения пойдет по дороге в сад. Но она будет стоять к ней спиной, к тому же Виоли помнит, что Евгения никогда не обращает внимания на прислугу.

И действительно, едва первые лучи солнца пробиваются через большое окно, расположенное рядом с картинной рамой, которую полирует Виоли, по коридору разносится звук открывающейся двери. Девушка слышит знакомый голос, звук которого заставляет ее в гневе смять тряпку в кулаке.

– Я бы хотела, чтобы по возвращении завтрак ждал меня в комнате, Женевьева, – говорит королева Евгения.

– Конечно, Ваше… миледи, – произносит другой голос. Он тоже знаком Виоли, хоть и не так хорошо. Дверь закрывается, и по коридору в сторону Виоли раздаются шаги.

Несмотря на то что она тщательно выбирала место, где могла бы остаться незамеченной, с каждым шагом вдовствующей королевы сердце Виоли стучит все быстрее. Она наклоняет голову, стараясь скрыть свое лицо, и продолжает полировать раму для картины – кажется, во дворце уже не найдется более сверкающей рамы.

Королева Евгения проходит прямо за Виоли, всего в двух футах. Девушке не составило бы труда развернуться, выхватив кинжал, который она держит в сапоге, и вонзить его в сердце Евгении, закончив то, что Софрония начала на террасе темаринского дворца.

Это ничего не решит, предупреждает голос в голове Виоли, и она не знает, кому он мог бы принадлежать – Софронии или императрице Маргаро.

Виоли удается сдержаться, и когда Евгения проходит мимо нее, не удостоив даже одного взгляда, девушка не делает к той ни шага. Когда королева сворачивает за угол и исчезает из виду, Виоли выдыхает, засовывает тряпку в фартук и направляется по коридору в противоположном направлении, к комнатам Евгении. У двери она останавливается и стучит.

Когда дверь открывается, она оказывается лицом к лицу с горничной Евгении, Женевьевой – женщиной средних лет с суровым выражением лица и темно-каштановыми волосами, собранными сзади в тугой шиньон. В Темарине их пути пару раз пересекались, но каждый раз они находились в толпе других людей и никогда не были должным образом представлены друг другу. Конечно же, при виде нее в глазах Женевьевы не вспыхивает даже искорки узнавания.

– Чем могу помочь? – спрашивает она на фривийском, но с сильным акцентом.

– Я работаю на кухне, – говорит Виоли, используя свое лучшее фривийское произношение. – Кухарка послала меня сообщить вам, что у нее закончились яйца – не согласится ли леди Юнис отзавтракать овсяной кашей?

– Конечно же нет! – восклицает Женевьева, всем своим видом демонстрируя отвращение. – Моя госпожа терпеть не может овсянку. Все три десятилетия, что я пробыла ее горничной, на завтрак она ест только яйца.

Виоли кусает губу. Конечно, она прекрасно помнит пищевые привычки Евгении и тот хаос, в который, пытаясь их удовлетворить, частенько погружались темаринские кухни.

– Мне очень жаль, но я ничего не могу сделать. Если вы хотите поговорить с поваром…

– О, еще как хочу, – говорит Женевьева.

– Вы знаете дорогу? – спрашивает Виоли, наклоняя голову. – Мне еще много кого нужно обойти, чтобы предупредить об изменениях в меню.

Женевьева пренебрежительно машет ей рукой и удаляется по коридору в сторону кухни, оставляя Виоли перед дверью Евгении в одиночестве. Бросив быстрый взгляд, чтобы убедиться, что коридор действительно пуст, она проскальзывает внутрь и закрывает за собой дверь.

Виоли уже достаточно насмотрелась в этом дворце, чтобы понять – покои, которые король Варфоломей отвел Евгении, довольно просторные. Впрочем, их размеры и великолепие меркнут по сравнению с тем, к чему вдовствующая королева привыкла в Темарине. Гостиная представляет собой небольшое пространство, обставленное двухместным бархатным диваном у камина, круглым столом – достаточно большим для четверых человек – и деревянным письменным столом, который стоит у окна, из которого виден сад внизу. Из гостиной ведут две двери, и Виоли догадывается, что одна ведет в спальню Евгении, а другая – в спальню принцев.

Оглядываясь по сторонам, она убеждается, что успеет обыскать это место до возвращения Евгении или Женевьевы.

Она начинает со стола, хотя, бесспорно, это слишком очевидное место, чтобы хранить в нем что-нибудь важное. Все, что она тут находит, – пара черновых вариантов писем нескольким темаринским дворянам, которым, видимо, во время мятежа посчастливилось быть далеко от столицы. Евгения заверяла их, что все держит все в своих руках, и просила сохранять верность короне. Внимание Виоли привлекает другое письмо, адресованное королю Николо в Селларию, но оно всего в несколько строк и не содержит ничего интересного – лишь поздравления с коронацией. Она пробегает глазами текст в поисках шифра, но не находит ничего подозрительного.

Постаравшись вернуть все на свои места, Виоли закрывает ящик стола и переходит к дивану. Она пытается что-нибудь нащупать под подушками, но ее пальцы не обнаруживают ничего, кроме пыли и нескольких потерявшихся крошек. Для уверенности заглянув под диван, она переходит к книжным полкам.

Среди рядов книг по истории Фрива ее взгляд натыкается на темно-синий кожаный корешок, украшенный золотыми буквами с надписью «Анатомия домашнего скота». В ином случае эта книга не обратила бы на себя внимания Виоли, но эти слова написаны на темаринском, а не на фривийском. Она достает книгу с полки, но как только начинает ее открывать, слышит голоса за дверью.

– Я сказала им, что вам нужны яйца на завтрак, – раздается голос Женевьевы, и Виоли в панике замирает. – И меня заверили, что это не будет проблемой.

– Очень хорошо, – отвечает голос Евгении. – Я продрогла до костей – проследи, чтобы мой чай был как можно горячее.

– Конечно, миледи.

Дверная ручка в гостиную начинает поворачиваться, и у Виоли не остается другого выбора, кроме как забежать в комнату принцев, тихо закрыв за собой дверь. Ее сердце бешено стучит в груди, и когда шаги Евгении раздаются по полу гостиной, она едва осмеливается дышать. Посмотрев вниз, Виоли понимает, что все еще сжимает в руках ту книгу. Она может лишь надеяться, что Евгения не заметит ее отсутствия до тех пор, пока девушке не удастся сбежать.

Виоли слышит скрип стула по каменному полу и представляет, как Евгения устраивается за обеденным столом. Виоли засовывает книгу в карман фартука и оглядывает темную комнату, освещаемую лишь маленьким окошком между двумя узкими кроватями. Солнце едва взошло и теперь заливает комнату тусклым и призрачным светом. Ее первая мысль – вылезти в окно. Они всего лишь на втором этаже, и прямо за окном виднеется дерево. Но Виоли сомневается, что сможет открыть его, не привлекая внимания Евгении.

Ничего не поделаешь – ей придется ждать здесь, пока Евгения не уйдет. Виоли знает, что на вторую прогулку Евгения выходит только вечером, но она понимает, что в какой-то момент королева все равно удалится в свою спальню, позволив девушке незаметно выскользнуть.

Она осторожно опускается на одну из узких кроватей, достает из кармана книгу и, открыв ее на первой странице, ухмыляется, накрытая волной триумфа. Книга пустотелая, и здесь, в вырезанном тайнике, лежат сложенные письма с печатью императрицы Маргаро.

Однако, стоит ей достать первый листок, весь триумф улетучивается. Едва она прикасается к листку, две трети его рассыпаются в пыль, оставляя после себя лишь маленький квадратик плотной бумаги, на которой виднеется несколько слов, нацарапанных знакомым почерком Маргаро.

…Дафна всегда будет…

…ради тебя и…

…надеюсь…

…что в следующий раз, когда ты…

Из этого ничего нельзя понять. Виоли тянется за следующим письмом, уже зная, что произойдет дальше. Она поднимает его так осторожно, как только может, аккуратно зажимая уголок между пальцами, но у нее на коленях оно все равно рассыпается в такую мелкую пыль, что ее крупицы едва заметны. На этот раз сохранилось только одно слово.

Леопольд.

Она не тратит время на третье письмо и вместо этого кладет книгу обратно в карман. Возможно, когда она вернется в свою комнату и у нее будет больше времени и какие-никакие инструменты, ей удастся сохранить больше, чем одно-два слова, но Виоли в этом сомневается. Императрица писала письма на листах из материала, который можно было бы принять за бумагу, только вот со временем этот материал высыхал и становился таким хрупким, что разваливался на части от малейшего прикосновения. Такие же письма императрица использовала для отправки сообщений Виоли, хотя, конечно, девушка никогда не осмелилась бы сохранить письма императрицы после прочтения, ведь жизнь ее матери была в опасности.

Но Виоли понимает кое-что важное – Евгения пыталась сохранить письма, значит, она не доверяет императрице. Но та, конечно, на два шага впереди. Как и всегда. Если Евгения этого еще не поняла, то скоро поймет.

Ближе к полудню Евгения ложится вздремнуть, отправив Женевьеву принести корзину с бельем, и Виоли спешит из покоев вдовствующей королевы обратно на кухню, где ее ждет Нелли. Она раздражена, но все же радуется ее возвращению.

– Вот ты где, Вера, – огрызается она. – Я искала тебя весь день!

– Прошу прощения, – говорит Виоли, наклоняя голову и пытаясь казаться пристыженной. – Я заблудилась в восточном крыле.

Она не уверена, что Нелли ей верит.

– Горничная леди Юнис ведет себя как настоящая заноза, – говорит та, понижая голос. – Она ворвалась сюда сегодня утром вся на взводе, разглагольствуя о том, что у нас закончились яйца. Я сказала ей, что у нас их предостаточно, но она не сразу унялась и продолжала говорить, какие высокие требования у ее хозяйки. Не думай, я не горю желанием говорить что-то плохое про скорбящую мать, но…

Нелли замолкает, качая головой.

Виоли пользуется предоставленной ей возможностью.

– Я слышала, что леди Юнис обожает торты, – говорит она. – Возможно, он мог бы ее подбодрить?

Нелли смеется.

– У нас и так полно дел, нам не до того, чтобы добавлять в этот список еще и ее торт, – говорит она.

– Но, возможно, я сама могла бы его приготовить, – настаивает Виоли, – после того как закончу со всем остальным. Можно?

Нелли хмурится и, прищурившись, окидывает ее взглядом.

– Не вижу причин, чтобы тебе отказать.

Виоли улыбается, уже представляя торт, который собирается испечь для Евгении – и ту записку от призрака, которую передаст вместе с ним.

Беатрис

Весь следующий день после урока Найджелуса Беатрис не может перестать думать о поразительной разнице между древней звездной картой и тем, что есть сейчас. Да, обычно звезды погибают только от рук неопытных или отчаявшихся эмпиреев, но она, будучи поочередно и тем и другим, уже трижды загадывала желания. Помимо нее в мире существует примерно дюжина других эмпиреев. Сколько времени пройдет, прежде чем звезды полностью исчезнут?

– Триз, – говорит Паскаль, вырывая ее из раздумий, когда они заходят в красочный чайный домик. Здесь, недалеко от улицы Пеллами – самого оживленного торгового района Хапантуаля, – они должны встретиться с Эмброузом. Все утро Беатрис таскала Паскаля из магазина в магазин, так что к настоящему моменту они, скорее всего, ускользнули от всех шпионов, которых ее мать послала за ними следить. За ними следовали стражники, и Беатрис не сомневается, что они обо всем докладывают императрице. Но им было приказано ждать за входной дверью, а значит, они не заметят Эмброуза, который к этому времени уже должен быть внутри.

Так и происходит – Беатрис видит его в пустующей задней комнате. Сидя за угловым столиком, он наливает чай в свою фарфоровую чашку. Столик рядом с ним пуст, поэтому Беатрис и Паскаль тихо за него садятся. Беатрис одаривает Эмброуза вежливой, хотя и отстраненной улыбкой, как будто они незнакомы.

Когда к ним подходит женщина, Беатрис заказывает чайник черного чая с корицей. Проследив, как женщина уходит, и оставшись наедине, все трое поворачиваются друг к другу.

– Как я рад, что вы двое в безопасности, – говорит Эмброуз в тот же момент, когда Паскаль спрашивает, как он, а Беатрис интересуется, не следили ли за ним.

После того как они обмениваются любезностями, Эмброуз неловко оглядывает комнату.

– Вчера я пошел навестить мать Виоли, как и обещал, – говорит он.

То, как он это произнес, подсказывает Беатрис, что новости плохие. Несмотря на то что ее отношение к Виоли можно назвать в лучшем случае неоднозначным, она чувствует, как сжимается ее сердце.

– Она умерла? – спрашивает девушка.

– Почти, – говорит Эмброуз. – Она не протянет и недели.

Значит, они с Виоли больше не встретятся. Даже если бы Беатрис смогла связаться с ней прямо сегодня, девушка не успеет приехать вовремя, чтобы попрощаться.

– Найджелус должен был вылечить ее, – говорит Паскаль.

– Ты правда думаешь, что моя мать не настолько жестока или мелочна, чтобы не отказаться от своего дара в тот же момент, как Виоли перестала быть верна ей? – спрашивает Беатрис. – Даже если с самого начала она держала свое слово, то зачем ей это, когда у Виоли нет возможности узнать правду до тех пор, пока не станет слишком поздно?

Эмброуз смотрит на нее, нахмурив брови.

– Она не могла так поступить, – говорит он.

Беатрис не знает, завидовать ему или пожалеть. Не смотря на то что Эмброуз провел годы при селларианском дворе, он вырос, окруженный родительской заботой и читая книги, в которых добро всегда побеждает зло. Он даже не может себе представить, что в мире существует кто-то вроде ее матери, не говоря уже о том, что не нашлось того героя, который мог бы ее остановить.

– Именно это она и сделала, – говорит Беатрис. – О, и Жизелла сейчас в Бессемии.

Ее слова заставляют Эмброуза выпучить глаза, и он молча смотрит на Паскаля.

– К счастью, ей оказан теплый прием в темнице, откуда она не сможет никак нам навредить, – говорит он, кивая.

Беатрис фыркает.

– Мне кажется, ты недооцениваешь свою кузину, – говорит она. – Впрочем, моя мать уже скоро собирается отправить нас обратно в Селларию вместе с крошечной армией, и я сомневаюсь, что Жизелла успеет доставить нам много неприятностей, прежде чем это случится.

Паскаль взволнованно смотрит на нее.

– Ты мне этого не рассказывала! – говорит он.

Беатрис пожимает плечами, хотя ее мучает чувство вины. Не то чтобы она намеренно скрывала от него информацию. Она все время лавировала между противостоянием с матерью, ночными уроками Найджелуса и беспокойством о Дафне и в итоге просто забыла.

– Но, конечно, на самом деле мы отправимся вовсе не в Селларию, – говорит она, прежде чем сделать паузу. – Вместо этого мы поедем во Фрив.

Когда Эмброуз и Паскаль обмениваются взглядами, которые Беатрис не может прочитать, она тяжело вздыхает.

– Или у вас есть план получше?

– Это что, правда план? – спрашивает Паскаль. – Или просто единственная оставшаяся возможность?

Беатрис открывает рот и снова закрывает его.

– И то и другое, – удается ответить ей. – Мне нужно лично поговорить с Дафной…

Она замолкает. Она сама не верит тому, что собирается сказать. Она могла бы предстать перед Дафной с доказательствами вины их матери, доказательствами того, что это она стояла за смертью Софронии, и Дафна все равно приняла бы сторону императрицы.

– Судя по тому, что ты рассказывала про свою мать, – говорит Эмброуз через секунду, – сложно представить, что она не догадывается о твоих намерениях не возвращаться в Селларию. Неужели ты так не думаешь?

Беатрис хмурится. Она хочет сказать «нет», но чем больше думает об этом, тем больше сомневается. Вопреки всем доводам разума, ее мать настаивает на том, чтобы Беатрис отправилась в Селларию. А Беатрис никогда не была из тех, кто делает то, что ей говорят, и императрица знает это лучше, чем кто-либо другой. Возможно ли, что, угрожая отправить ее обратно в Селларию, она на самом деле расставляла новую ловушку? И если да, то куда мать пытается ее заманить? Во Фрив или куда-то в другое место?

– У моей матери и Жизеллы есть кое-что общее – их ни за что нельзя недооценивать, – говорит Беатрис спустя мгновение. – Я попробую найти больше информации о том, каковы ее истинные планы.

– От Виоли уже есть какие-нибудь известия? – спрашивает Паскаль, глядя на Эмброуза. Отправлять письма во дворец было бы слишком рискованно, поэтому Виоли было приказано отправить их в резиденцию Найджелуса, где остановился Эмброуз.

– Пока нет, – говорит Эмброуз.

– Дафна отправила моей матери письмо после их с Виоли встречи. По крайней мере, я почти уверена, что оно было именно о ней и о Леопольде. Так что скоро от Виоли тоже должно прийти письмо. Пришли записку, как только оно появится, – говорит Беатрис.

Эмброуз кивает. В дверях появляется девушка с подносом, на котором стоят чайник и две чашки, а также маленькая тарелочка с печеньем. Эмброуз немедленно возвращается к раскрытой на его столе книге, а Беатрис и Паскаль притворяются, что увлечены разговором о покупках, которые Беатрис успела сделать в течение дня.

Когда официантка снова уходит, Беатрис наливает Паскалю и себе по чашке чая, и прежде чем откусить печенье, лениво макает его в свою чашку. Печенье идеально – маслянистое и в меру сладкое, оно просто тает во рту. Она ловит себя на мысли, что ей нужно привести сюда Софронию, но спустя мгновения одергивает себя и откладывает печенье в сторону.

– Моя мать плетет множество интриг, – говорит она. – Кажется невозможным понять, что она собирается делать дальше и как она отреагирует на ходы, которые мы еще не сделали.

– Это как вести шахматную партию с гроссмейстером, – говорит Эмброуз.

– С пятью гроссмейстерами, сговорившимися между собой, – поправляет Беатрис, прежде чем сделать паузу. У нее в мыслях всплывает решение, о котором, к ее удивлению, она никогда раньше не думала. Она моргает, оглядывая комнату, чтобы убедиться, что они здесь точно совершенно одни.

– Что, если… – Она замолкает, не в силах поверить, что собирается произнести эти слова. Она понижает голос до шепота: – Что, если мы… что, если я убью ее?

За ее словами следует тишина, и на мгновение Беатрис беспокоится, что она привела друзей в ужас. Что, несмотря на все злодеяния ее матери, Паскаль и Эмброуз сочтут ее убийство еще более ужасным поступком. В целом она и сама решила бы так же. Что за человек обсуждает убийство собственной матери за чашкой чая? Но затем она думает о Софронии, и о матери Виоли, и о бесчисленных людях, которым ее мать причинила боль, чтобы удержать свою власть. Она думает об угрозе, которую та представляет для Паскаля, Эмброуза, Дафны и, в конце концов, для самой Беатрис.

Она не настолько наивна, чтобы верить, что убийство императрицы решит все ее проблемы, только вот едва ли у нее есть шанс заняться другими из них, пока ее мать продолжает дышать.

– А ты… думаешь, у тебя получится? – спрашивает Эмброуз. – Я хочу сказать… трудно представить, что этого еще никто не пробовал.

Он прав. Как минимум три покушения на убийство императрицы случились еще тогда, когда Беатрис была ребенком. Яд, из-за которого ее мать неделю тяжело болела; наемник, обнаруженный в королевском крыле дворца с кинжалом за пазухой; пуля, разбившая окно их кареты, когда они возвращались из летнего дворца. Еще она прекрасно помнит, что следовало за каждой из этих попыток. Мать брала их с сестрами с собой, чтобы они могли стать свидетелями казни тех убийц. Тогда Беатрис впервые увидела смерть. Теперь она задается вопросом, не было ли это просто еще одним уроком от матери – предупреждением о том, что произойдет, если кто-нибудь из них задумается о том, о чем сейчас думает Беатрис.

Она не питает иллюзий насчет того, что в случае неудачи мать проявит к ней милосердие. Ее жизнь будет кончена. Но, с другой стороны, разве сейчас ее жизнь не под угрозой? Во многих отношениях убийство ее матери лишь повышает шансы на выживание.

– Они потерпели неудачу, потому что не знали ее так, как знаю я, – говорит Беатрис, качая головой. – Однако у нас будет только один шанс. Нужно убедиться, что все пройдет без единой ошибки.

Ее мысли уже устремились к тому, как осуществить этот план, но ее мать всегда на шаг впереди, а Беатрис не уверена, что сможет действовать достаточно стремительно.

Она отпускает тихое проклятье.

– Что такое? – спрашивает Паскаль, нахмурившись.

– Я только что поняла, что знаю одного человека, имеющего опыт в цареубийстве, – говорит она, наблюдая, как на лицах юношей появляется понимание. – Но я не горю желанием просить ее о помощи.

В тот вечер Беатрис притворяется, что слишком устала, чтобы присутствовать на ужине с остальными членами бессемианского двора. Паскаль приходит туда ровно на столько, чтобы доесть первое блюдо и сразу же удалиться под предлогом заботы о ее состоянии. Беатрис встречает его в коридоре у своей комнаты. Она снова одета в мужскую одежду и длинный черный плащ, капюшон которого надвинут так низко, чтобы полностью скрыть ее волосы и лицо.

– Почему ты выглядишь в моей одежде лучше, чем я? – бормочет Паскаль.

Беатрис удается выдавить короткую улыбку, но ее мысли сейчас слишком далеко, чтобы придавать его словам какой-то смысл.

– Позволь мне самой поговорить с Джиджи, – говорит она ему. – Загнанные в угол звери всегда самые опасные, и с ней шутки плохи.

Беатрис знает, что она уже однажды попалась на уловку Жизеллы, не меньше, чем Паскаль. Он, конечно, тоже это знает, но не говорит вслух. Беатрис благодарна ему за это.

Ей до сих пор больно об этом вспоминать. Тот факт, что Жизелла и Николо смогли так ловко ее одурачить, и то, что ее доверчивость едва не стоила ей жизни, заставляет девушку устыдиться. Она знает, что способна на большее, и какая-то ее часть жаждет это доказать.

Беатрис знает все скрытые ходы, которыми пользуются слуги, чтобы быстро и бесшумно передвигаться по дворцу. Еще она знает, что сейчас, пока вся знать на ужине, большинство слуг либо прислуживают им в зале, либо убирают спальни. Она ведет Паскаля по узким, тускло освещенным коридорам, спускаясь то по одной лестнице, то по другой, пока они, наконец, не оказываются в подземелье. Жизеллу держат подальше от простых заключенных, и ее камера в два раза больше любой другой.

Девушка уже явно начала чувствовать себя как дома. Она сидит, развалившись на своей узкой кровати с книгой в руке, а на маленьком столике лежит еще несколько томов. Рядом с книгами горит свеча, которая дает достаточно света, чтобы было удобно читать.

Когда Беатрис и Паскаль приближаются, Жизелла не поднимает взгляда. Она переворачивает страницу и продолжает читать. Беатрис прекрасно понимает, что Жизелла знает об их присутствии и что это своего рода битва. Поэтому она терпеливо ждет и не сдается даже тогда, когда Паскаль начинает нервно переступать с ноги на ногу.

Проходит немало времени, но наконец Жизелла поднимает глаза от книги и, изобразив удивление, откладывает ее в сторону, хоть и не пытается встать с кровати или просто сесть ровнее.

– О, какой сюрприз, – протягивает она. – Принесли еще сыворотки правды? У меня несколько часов болело горло после всего того кашля.

Беатрис пожимает плечами.

– Если бы ты не лгала так же часто, как дышала, он бы тебя не мучал, – отвечает она.

Жизелла смеется.

– Уж кому-кому, но не тебе говорить мне о честности, Триз, – указывает она. – Ты лгала мне так же часто, как и я тебе. Просто я делала это лучше.

Беатрис открывает рот, чтобы возразить, но быстро закрывает его снова. Она не уверена, что Жизелла ошибается на этот счет.

– А я? – спрашивает Паскаль таким тихим голосом, что Беатрис его почти не слышит. Но Жизелла все прекрасно расслышала, и ее спина напрягается.

– Я сделала то, что было необходимо, – говорит Жизелла, и если бы Беатрис ее не знала, то решила бы, что в голосе Жизеллы слышатся виноватые нотки. – А без лжи это было бы неосуществимо. Но, веришь ты мне или нет, мне жаль, что нам с Николо пришлось вывести тебя из игры, чтобы преуспеть самим.

– Но ты не жалеешь о случившемся, не так ли? – спрашивает Беатрис. – Мы все трое знаем, что, если бы пришлось, ты сделала бы это снова.

– Ты бы предпочла, чтобы я сказала, что сожалею обо всем этом? – спрашивает Жизелла, приподнимая одну бровь. – Ты бы предпочла, чтобы я сказала тебе, что никогда в жизни больше не предам тебя и что чувство вины из-за случившегося не дает мне спать по ночам? Что я безумно страдаю? Это было бы еще одной ложью.

Беатрис сжимает челюсти, чтобы удержаться и не сказать то, о чем она наверняка потом пожалеет.

– Когда вы решили отравить короля Чезаре? – спрашивает она вместо этого.

Жизелла моргает. Впервые она выглядит по-настоящему удивленной.

– Думаю, больше года назад.

– После того как он убил дочь лорда Савеля за то, что она использовала звездную магию? – спрашивает Беатрис.

Лорд Савель, Паскаль и Беатрис знали, что произошло той ночью. Король Чезаре приставал к Фиделии, как и ко многим другим женщинам и девушкам до этого, и хотя они были в переполненном обеденном зале и хотя она пыталась сопротивляться, никто ей не помог. В какой-то момент Фиделия, глядя на звезду, мерцающую в открытом окне, в порыве отчаяния произнесла всего шесть слов: Я хочу, чтобы вы меня отпустили. И в этом не было бы ничего такого, если бы Фиделия, как и сама Беатрис, не оказалась эмпиреем. Но она еще не научилась контролировать свой дар. В окно ударила молния, подняв такой шум, что король Чезаре был вынужден отпустить девушку. Но, услышав ее слова и увидев то, что за ними последовало, он приказал казнить ее как еретичку.

– Это, – говорит Жизелла, пожимая плечами, – было каплей в море. Я уверена, что Паскаль поведает тебе больше, чем я.

Мгновение Паскаль ничего не говорит, но затем он прочищает горло.

– Я не оплакиваю своего отца и не буду притворяться, что он был хорошим человеком или хорошим королем, – говорит он ровным голосом. – Но скажи, чья это была идея – твоя или Николо?

Жизелла фыркает.

– Конечно, моя, – говорит она. – Николо довольствовался тем, что сидел и ждал, когда же король проявит к нему благосклонность. Он был бы счастлив получить место в его совете и никогда не стремился к большему. Отравить его было моей идеей, хотя именно мой брат начал переписываться с королевой Евгенией, сначала как Чезаре, а затем уже от своего имени.

– И бокал вина, который всегда был у Чезаре в руке, оказался идеальным сосудом для яда, – говорит Беатрис. – Но почему доза была такой маленькой? Ты могла бы убить его куда быстрее.

– Это было заманчиво, – признается Жизелла. – Но, во-первых, это вызвало бы подозрения, а Николо был виночерпием, и на него подумали бы первым. С другой стороны, нам самим требовалось это время. Прежде чем убить Чезаре, нужно было убедиться, что Николо поднялся при дворе достаточно высоко, а безумный король оказался столь же управляем, сколь и опасен.

– Если бы вы подождали, пока я стану королем, я бы повысил положение Николо. При дворе не было никого, кроме Эмброуза, кому я доверял бы больше, чем вам, – говорит Паскаль, и Беатрис с удивлением отмечает, что он разгневан – еще не кричит, но его голос ближе к этому, чем когда-либо.

– В том-то и дело, – говорит Жизелла, встречая его пристальный взгляд. – Как думаешь, сколько бы ты продержался на троне? Дни? Недели? Возможно, с помощью Беатрис этот срок стал бы длиннее, это я признаю. Но в конце концов ты бы пал, и мы – вместе с тобой. Из тебя вышел бы ужасный король, Пас. И ты бы возненавидел каждый день такой жизни. Так что да, мы выбрали другой план. Тот, в котором участвуют яд и Евгения.

Паскаль не отвечает, и Беатрис кажется, что лучше бы Жизелла продолжала лгать. Она делает шаг вперед, снова привлекая к себе внимание пленницы.

– Скажи мне, ты же хочешь выбраться из этой камеры? – спрашивает она.

Жизелла пожимает плечами, изображая безразличие, но Беатрис замечает в ее глазах вспышку тоски.

– Я уверена, что это случится довольно скоро. Николо договорится о выкупе.

– Судя по тому, что ты сказала – или, скорее, чего не сказала, – мне не показалось, что у него осталось много сил, чтобы торговаться, – размышляет Беатрис, и молчание Жизеллы подсказывает ей, что она попала в точку. – Николо будет слишком занят спасением собственной шкуры, чтобы думать о тебе.

На самом деле Беатрис в это не верит. Жизелла и Николо преданы друг другу больше, чем кто-либо другой. Но она видит, что ее слова находят отклик, и уверенности во взгляде Жизеллы остается все меньше.

– Я предупреждала тебя, что все так и будет, разве нет? – продолжает Беатрис в ответ на молчание девушки. – Ты высоко забралась, но теперь предстоит долгое падение, и найдется немало людей, которые будут только рады подтолкнуть тебя к краю.

– Включая тебя? – огрызается Жизелла.

– О, в первую очередь, – говорит Беатрис, но затем делает паузу. – Но не сегодня.

Жизеллы сжимает челюсти.

– Зачем ты здесь? – спрашивает она.

Беатрис и Паскаль обмениваются взглядами.

– Ты сама готовила яд для короля Чезаре? – спрашивает ее Беатрис вместо того, чтобы дать ответ.

– Да, сама, – отвечает Жизелла настороженно.

– Это было умно, – признает Беатрис. – Использовать молотые яблочные семечки. Даже если бы кто-то целенаправленно искал яд, на это вещество он вполне мог просто не обратить внимания.

– Но ты его все же обнаружила, – отмечает Жизелла.

– Моя сестра его обнаружила, – поправляет Беатрис.

Дафна всегда разбиралась в ядах лучше Беатрис, но девушка знает, что не может просить сестру о помощи в этом деле.

– Если бы нужен был другой яд – тот, который убивал бы быстрее, но оказался таким же незаметным, – что бы ты предложила использовать?

Брови Жизеллы слегка приподнимаются, но в остальном выражение ее лица сохраняет безмятежность.

– И кто же будет целью? – спрашивает она.

– Не ты, – отвечает Беатрис. – И это все, что тебе нужно знать.

Жизелла поджимает губы.

– Мне нужно знать кое-что о цели, чтобы рекомендовать подходящий яд. Возраст, вес, особенности здоровья.

Беатрис не знает точного ответа на первые два вопроса, но рискует высказать пару предположений:

– Здоров, редко болеет.

– Если он часто пьет, подойдет та же смесь из яблочных косточек, которую я использовала с Чезаре. Возможно, придется увеличить дозу, чтобы убить твою цель быстрее, но тогда и обнаружить ее будет легче.

– Этот яд действует слишком медленно. Все должно произойти меньше чем за неделю, – перебивает Беатрис.

Жизелла пристально на нее смотрит.

– Ты просишь невозможного, – говорит она.

Беатрис выдерживает ее взгляд, не моргая.

– Тогда, полагаю, ты умрешь в этой камере, – говорит она.

Жизелла поднимает подбородок.

– А если я расскажу кому-нибудь об этой беседе? – спрашивает она.

– Тогда ты умрешь здесь же, но быстрее, – отвечает Беатрис. – Может, у меня и нет таких познаний в ядах, но есть две мои руки и довольно много кинжалов.

Жизелла пытается скрыть свой страх, но Беатрис видит, как он мелькает в ее глазах.

Отлично, думает она.

– Я скоро вернусь и надеюсь, что к этому времени на тебя снизойдет озарение, – говорит Беатрис, прежде чем они с Паскалем снова оставляют Жизеллу одну.

Дафна

На следующее утро после того, как Дафна с Клионой обсудили личность Леви, они продолжают свой путь на восток. Дафна пристально наблюдает за юношей, пытаясь вспомнить детали тех портретов короля Леопольда, что она видела. Она никогда не разглядывала их так внимательно, как портреты Киллиана. В этом не было смысла, ведь их пути никогда не должны были пересечься. Да, Софрония стремилась узнать о нем как можно больше, но у Дафны и без того было достаточно забот. Она помнит, что он красив, что у него волевой подбородок и широкая улыбка, из-за которой он больше напоминает щенка, чем принца, которым он был в то время. Она вспоминает, что никогда не понимала, почему Софрония так потеряла из-за него голову и краснела, перечитывая его письма по десятку раз каждое, – иногда до тех пор, пока бумага не начинала рассыпаться прямо у нее в руках.

Наблюдая за Леви, едущим впереди нее и погруженным в беседу с Байром и Клионой, Дафна ищет сходство между юношей на портретах и тем юношей, что сейчас перед ней. У него другие волосы – длиннее и темнее, – но это не главное отличие. Ей требуется всего мгновение, чтобы понять, в чем именно заключается разница: он больше не напоминает щенка. На каждом портрете, что она видела, Леопольд казался жизнерадостным даже тогда, когда пытался выглядеть серьезно, и его глаза искрились вне зависимости от того, улыбался он или нет.

Однако теперь эти искры исчезли из его глаз. Он напоминает скорее грозовую тучу, чем щенка, и его чаще можно увидеть нахмуренным, чем улыбающимся.

Но это он. Чем больше Дафна наблюдает за ним, тем больше в этом убеждается. Дело не только в сходстве с портретами, которые она видела, а в том, что в его осанке, в манере говорить определенно есть что-то королевское. Пусть его акцент и ужасен. Да, нынче потерявшиеся члены королевских семей не в дефиците, но только один из них соответствует описанию Леви. Если, конечно, не считать цвета волос.

Пока они продвигаются все дальше на восток, она думает о том, что он выбрал не слишком хороший псевдоним. Леви вместо Леопольда. Но все же тому, кто не привык выдавать себя за кого-то другого, будет проще откликнуться на имя, отдаленно похожее на его собственное. Должно быть, это была идея той служанки. Дафна вспоминает о Виоли с долей отвращения.

Когда солнце находится прямо над их головами, группа останавливается, чтобы съесть заранее подготовленный обед и отпустить лошадей пастись и пить из близлежащего ручья. Дафна подходит к Леви, пока тот стоит рядом со своей лошадью и роется в седельной сумке. Она чувствует себя почти как львица на охоте. Она понимает, что это заслуженное сравнение, и от этой мысли у нее скручивает живот. Леопольд и его братья станут ее добычей.

Ей нужно быть осторожной и вести себя умнее. Если он подумает, что она хотя бы подозревает о его истинной личности, то сбежит, и тогда его действительно будет уже не найти. Дафна даже не может представить, какое унижение испытает перед матерью, если придется ей рассказать, что Леопольд ушел у нее прямо из-под носа.

Но, несмотря на приказы матери, принцесса отчаянно хочет получить ответы, которые может дать ей лишь Леопольд. Она хочет знать, почему Софрония мертва, а он стоит здесь, живой и невредимый. Одна даже мысль об этом наполняет ее яростью. Дафна не знает всех подробностей того, что произошло в Темарине, но уверена, что в мятеже виноват сам Леопольд – глупый король, который превратил свою страну в пепел.

Софрония не была к этому причастна и, вопреки приказам их матери, даже пыталась помочь исправить положение дел. Она всегда руководствовалась своими эмоциями, но это было слишком даже для Софронии. Еще Дафна знает, что Леопольд настраивал сестру против ее же семьи и мешал достичь цели, для которой они были рождены. Ее ярость утраивается.

Терпение, шепчет в ее голове голос матери.

Леопольд, должно быть, чувствует на себе ее взгляд, потому что поворачивается к ней.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, принцесса? – спрашивает он, наклонив голову.

Дафна встряхивается и натягивает на лицо приятную улыбку, которая, однако, не достигает ее глаз.

– Вообще-то да. Я заметила несколько яблонь вон там, – говорит она, указывая на дорогу, по которой они пришли. – Но боюсь, что не сумею дотянуться до яблок. Может быть, ты не откажешься помочь?

Он бросает взгляд через ее плечо туда, где, как она знает, стоят Байр с Хеймишем и Клионой. Должно быть, ему интересно, почему она обратилась именно к нему. Это справедливый вопрос, но, к сожалению для Дафны, у нее нет на него ответа.

– Я подумала, что будет здорово угостить ими лошадей, но если ты слишком занят, я могу попросить кого-нибудь другого.

Она отходит на несколько шагов, но он все же заговаривает:

– Нет-нет, я могу помочь, – говорит он, все еще выглядя озадаченным, но следует за ней к яблоням. Дафна думает о том, что нужно заслужить его доверие. Ей приходит в голову, что впервые она не знает, как кого-то очаровать. Все, что она действительно о нем знает, так это то, что ему, кажется, действительно была дорога ее сестра. Но эта информация для нее бесполезна. Дафна отличается от Софронии ровно настолько, насколько вообще могут отличаться два человека.

Вопросы, которые она хочет задать, вертятся у нее на языке, но она сдерживается. Еще не время.

– Знаешь, у меня тоже есть сестра по имени Софи, – говорит она вместо этого. – Ну, вообще-то, Софрония, но близкие называли ее Софи – «Софрония» звучит ужасно скучно, особенно для девушки, которая проводила свободное время за готовкой тортов.

Она внимательно наблюдает за его лицом и вознаграждается едва заметной дрожью. Чего бы это ни стоило – а для Дафны это стоит очень мало, – Леопольд действительно любил ее сестру. Возможно, это и есть путь к тому, чтобы заполучить его доверие. Ей нужно показать ему, что она тоже сильно любила Софронию. Получается, роль, которую ей нужно сыграть, ужасно проста – нужно лишь стать той скорбящей сестрой, которой она не позволяла себе быть с тех пор, как узнала о смерти Софронии.

– Она умерла чуть больше двух недель назад, – говорит она ему, хоть слова и застревают у нее в горле, как будто они не хотят быть произнесенными, не хотят стать правдой.

Она чувствует, как он искоса поглядывает на нее, хотя сама смотрит прямо перед собой, на горизонт. Байр и Клиона оба выразили ей соболезнования, и она знает, что Байр сопереживает ей больше, чем мог бы сопереживать кто-то другой, ведь он и сам недавно потерял брата. Но она понимает, что говорить с Леопольдом о Софронии – это другое, ведь ему Софрония не была чужой. Дафна тяжело вздыхает.

– Я все еще не могу до конца поверить, что она ушла, – говорит она ему. – Что я никогда больше не услышу ее смех. Знаешь, у нее был чудесный смех. Нашей маме он, правда, не нравился. Она говорила, что Софрония смеется слишком громко и больше походит на катающуюся по грязи свинью, чем на принцессу.

Только произнеся эти слова, Дафна понимает, что совсем об этом забыла. Забыла, как вытягивалось лицо Софронии каждый раз, когда их мать делала ей это замечание, и как она так старалась сдержать свой смех, даже если, к тайному удовлетворению Дафны, ей это так и не удалось.

Какое-то мгновение Леопольд просто молчит.

– Это жестоко, – отвечает он наконец.

Дафна моргает.

– Полагаю, что так, – говорит она, качая головой. – В общем-то, они никогда не ладили.

Мать была жестока к Софронии. Для Дафны это не новость – она прекрасно осознавала всю эту жестокость еще тогда, в детстве. Дафна и Беатрис тоже от нее пострадали, просто такова была их мать. Но Софронии досталось больше всего. Более того, из-за своей чувствительности она и реагировала на жестокость острее, чем сестры.

Дафна убеждает себя, что Софрония просто была слабее их, была не такой толстокожей. Она говорит себе, что в каком-то смысле Софрония заслужила такое отношение и что, если бы она работала усерднее и беспрекословно выполняла то, что ей говорили, если бы она просто была сильнее, мать не была бы так к ней жестока.

Но думая об этом, она чувствует, как в ней зарождается чувство вины. Она вспоминает последнее письмо от Софронии: Мне нужна твоя помощь, Даф. Теперь ты видишь, как она была неправа и как неправы были мы, когда выполняли ее приказы.

И снова Дафна думает о той трудной задаче, которую поставила перед ней мать. О жизнях, которые она велела ей отнять. Включая жизнь юноши, стоящего рядом прямо сейчас. Конечно, Софрония бы ее осудила, но мать написала, что это единственный способ гарантировать их безопасность. Может ли что-то быть одновременно и неправильным, и необходимым?

– Наша мать – сложный человек, – говорит она, отодвигая на задний план и эти мысли, и чувство вины. – Но только сложный – и да, порой жестокий – человек может почти два десятилетия так непоколебимо занимать трон. Софи это понимала.

– Уверен, что она понимала, – мягко говорит он. – Но все же, должно быть, нелегко было расти с такой матерью. Для любой из вас.

Дафна напрягается. Что Софрония ему наговорила? Или это была та служанка, Виоли?

– Моя мать воспитывала своих дочерей такими же сильными, как она сама, – холодно говорит Дафна. – И я до глубины души благодарна ей за это.

– Конечно, – говорит он чересчур быстро. Дафне хотелось бы, чтобы он открылся еще немного, чтобы позволил соскользнуть маске, которую носит. Но еще не время. Он играет свою роль, и она должна помнить о своей.

– Вот, – говорит она, останавливаясь перед деревом и указывая на свисающие с его ветвей яблоки. – Если ты сможешь собрать хотя бы дюжину, уверена, лошади будут благодарны.

– Конечно, Ваше Высочество, – говорит Леопольд, кивая.

– Не нужно его мучить, – говорит ей Байр, когда они продолжают путь, завершая свое путешествие к озеру. К вечеру они доберутся до летнего дворца.

– Кого мучить? – спрашивает она, хотя у нее уже появилась догадка, о ком он говорит. Хоть он и не назвал имени «Леви», она, очевидно, сегодня разговаривала с ним больше, чем с Хеймишем, Руфусом или стражниками.

– Леви здесь не для того, чтобы приносить тебе яблоки, – говорит он.

Дафна смеется.

– Яблоки предназначались для лошадей, – говорит она. – И, кроме того, Леви здесь именно для этого – он слуга. Он здесь, чтобы выполнять свою работу, например приносить что-нибудь. Не только яблоки.

Байр хмурится и не отвечает. Искоса взглянув на него, Дафна подавляет вздох. Несмотря на то что Байр рос при троне, он все еще противится своему статусу. Или, возможно, все дело в этой истории с повстанцами. Однако, подумав, она решает, что дело не в последнем. В конце концов, Клиона настолько близка с повстанцами, насколько это вообще возможно, но она без колебаний дает поручения слугам.

– И все же, – говорит Байр спустя мгновение, – этому слуге ты уделяешь слишком много внимания.

Дафна одаривает его улыбкой.

– Ревнуешь? – спрашивает она.

Ей кажется, что его щеки покраснели, но, возможно, все дело в морозном воздухе.

– Это подозрительно, – говорит он через мгновение, и у Дафны сводит живот.

– А что тут подозрительного? – спрашивает она, скрывая свое беспокойство за смехом. – Он слуга с высокогорья. Ты же не думаешь, что на самом деле он работает на мою мать?

Она смеется еще громче, как будто эта мысль совершенно нелепа.

– Или что он подосланный ко мне убийца, которого мне удалось переманить на свою сторону?

Это еще одна нелепая идея, но Байр даже не улыбается.

– Я не знаю, Дафна, – говорит он со вздохом. – Но ты сама сказала, что у тебя много секретов…

– Не больше, чем у тебя, – парирует она, начиная раздражаться.

Байр совсем не тот наивный мальчик, каким она когда-то его считала, и она не позволит ему обставить все так, будто лишь одна она хранит тайны.

– Если ты не готов рассказать мне правду о том, что планируют повстанцы, то у тебя нет права обвинять меня в том, что я чего-то недоговариваю.

– Это несправедливо…

– Позволю себе не согласиться, – перебивает она.

Лишь когда едущие перед ними люди оборачиваются, Дафна понимает, что их с Байром разговор стал слишком громким. Она заставляет себя улыбнуться и машет рукой.

– Просто любовная размолвка, – кричит она.

– Тьфу, ты не могла подобрать другое слово? – кричит в ответ Клиона, морща нос. – Я ненавижу слово «любовная».

Едущий рядом с Клионой Хеймиш наклоняется, чтобы что-то ей сказать. Он делает это так тихо, чтобы услышала только она. В ответ девушка пихает его с такой силой, что он чуть не выпадает из седла, и они оба смеются.

При взгляде на это у Дафны сжимается сердце. Их с Байром отношениям не суждено быть такими непринужденными и состоять сплошь из шуток и поддразниваний. И Клиона, и Хеймиш участвуют в восстании, оба сражаются на одной стороне, и их интересы полностью совпадают. Они могут строить планы на будущее, могут рассчитывать, что останутся вместе навсегда.

У Дафны и Байра все не так. Может быть, когда-то Дафна и могла представить себе их будущее. Тогда, когда она даже не догадывалась, кто такой Байр на самом деле, и не знала, что он работает на повстанцев. Он был просто принцем поневоле, несчастным и не проявляющим ни интереса к политике, ни желания править. Дафна даже думала, что, возможно, когда ее мать завоюет Вестерию, Байра можно будет убедить не стоять у нее на пути, и как только она сменит свою мать на посту императрицы, они с ним поженятся.

Теперь она понимает, какими глупыми были те надежды. Глядя на него, она не может представить себе мир, в котором после такого предательства, какое она должна совершить, он остался бы рядом. И если уж быть самой с собой до конца откровенной, то она не может представить мир, в котором ее мать позволила бы этому случиться.

От этой мысли у нее снова сводит живот. Она убеждала себя, что мать не убьет его. Что его выгонят в какую-нибудь другую страну, откуда никогда не позволят вернуться в Вестерию. Он будет мертв для нее, а она, несомненно, будет мертва для него.

По крайней мере, так она говорила себе всю свою жизнь. Но это было до того, как императрица отдала ей приказ убить Леопольда и его братьев. Да, Байр не настолько важен, чтобы его убивать, и его притязания на трон гораздо более призрачны. Но Дафна знает, что мать всегда предпочитала быть в своих заговорах настолько аккуратной, насколько это возможно. Значит, оставлять законного наследника в живых нельзя ни при каких обстоятельствах.

Пока они продолжают путь и молчат, эта мысль преследует ее. Она представляет, каким может быть ее будущее: преподнеся Фрив матери на блюдечке, она триумфально возвращается в Бессемию. Они с Беатрис воссоединяются и забывают обо всех разногласиях. Мать говорит, как сильно ею гордится, и повторяет, что Дафна однажды будет править всей Вестерией. Раньше мысль о будущем воодушевила бы ее, вскружила бы голову и заставила еще яростнее стремиться к цели. Однако теперь она чувствует себя опустошенной.

В этом будущем больше нет Софронии. Нет ни Байра, ни Клионы, и все более вероятным кажется то, что Беатрис тоже в нем не будет.

Будущее, к которому Дафна стремилась с тех пор, как сделала свои первые шаги, теперь кажется ей невероятно одиноким.

Летний дворец далеко не так великолепен, как ожидала Дафна, исходя из его названия. Впрочем, ее стандарты вообще сильно снизились с тех пор, как она приехала во Фрив. Она признает, что это очень величественное поместье, занимающее аж три этажа, но назвать его «дворцом» можно лишь с большой натяжкой. Кажется, внутри Бессемианского дворца поместилось бы не меньше десятка таких сооружений.

Байр упомянул, что к их приезду подготовились: поменяли постельное белье, зажгли свечи, проветрили комнаты. И все же, когда горничная проводит Дафне экскурсию по западному крылу, где находится ее спальня, девушка поражена тем, насколько спертым кажется воздух. Она понимает, что прошлым летом сюда никто не приезжал, ведь принц Киллиан был совсем плох. Получается, прошло уже довольно много времени с тех пор, как кто-нибудь ходил по этим залам.

В комнате, в которую горничная провожает Дафну, поначалу кажется прохладно, но благодаря потрескивающему в очаге огню вскоре становится довольно тепло. После дня, проведенного верхом, она не может позволить себя жаловаться. Большая кровать с балдахином в центре комнаты завалена серебристыми мехами.

– Я распоряжусь, чтобы вам приготовили ванну, Ваше Высочество, – говорит горничная, делая, кажется, двадцатый реверанс за последние полчаса. – Вам нужно еще что-нибудь?

– Да, – говорит Дафна, поворачиваясь к ней. – Бумага и перо. Когда отправляется почта? Мне нужно, чтобы письмо было доставлено в Бессемию так быстро, как только возможно.

Она и так слишком долго медлила. Ее матери нужно узнать о Леопольде.

Девушка округляет глаза и начинает слегка заикаться:

– О, эм… н-ну, Ваше Высочество, зимой почтовой телеге трудно пробираться по снегу. Конечно, у нас в местной почте есть гонцы, но я не думаю, что кто-нибудь сможет доставить письмо в Бессемию еще несколько недель. По крайней мере, пока не отступят морозы.

Дафна долго смотрит на девушку. Она чувствует, как вспыхивает ее гнев.

– Недель, – вторит она.

– К сожалению, да, – отвечает горничная. – Видите ли, нам обычно не требуется отправлять почту в Бессемию. Боюсь, вам лучше подождать с отправкой письма, пока вы не вернетесь в Элдеваль.

Дафна закрывает глаза и стискивает зубы.

– Прекрасно, – говорит она на выдохе. – Тогда ванны достаточно. Спасибо.

Горничная выбегает из комнаты, закрыв за собой дверь, и принцесса опускается на кровать. Как бы Дафна ни была раздосадована тем, что не сможет сказать матери о своем открытии, в глубине души она почему-то чувствует облегчение.

Виоли

У Виоли нет таких талантов или опыта по части выпечки, как у Софронии, но у нее получается вполне сносная версия десерта, который они с принцессой испекли в Темарине и который Софрония затем подала Евгении: легкий и пышный торт с корицей. В Темарине Софрония добавляла в него свежую чернику, но в это время года во Фриве этой ягоды нет, поэтому Виоли заменяет ее чашкой красной смородины.

К утру десерт окончательно готов и уже остыл, так что Виоли находит среди кухонных принадлежностей Нелли кусок бумаги и перо, с помощью которых повариха составляет списки покупок для слуг, которые ездят за ними в город. Виоли запомнила почерк Софронии задолго до того, как встретилась с девушкой лицом к лицу, хоть воспользоваться этим умением случай пока так и не выдался. Как только она подносит перо к бумаге, слова рождаются сами собой.

Дорогая Джин,

я бы спросила, скучала ли ты по мне, но уже знаю ответ на этот вопрос. Впрочем, я подозреваю, что знаю двух человек, по которым ты сейчас ужасно скучаешь, и я передам им твои наилучшие пожелания. Возможно, если ты сможешь в полной мере искупить свою вину по отношению ко мне, то увидишь их снова. Будь уверена, что до тех пор они будут со мной в полной безопасности.

С

Виоли, задумчиво хмурясь, перечитывает слова дважды. Содержание письма совсем не похоже на то, что могла бы написать Софрония. Виоли не может представить, чтобы принцесса угрожала кому-либо, не говоря уже о детях. Но это та Софрония, которую знала Виоли. Евгения же видела в Софронии угрозу практически с момента их первой встречи. Для нее Софрония – злодейка.

Стараясь абстрагироваться от содержания, Виоли представляет, как сообщение звучало бы голосом Софронии. Она не знает, одобрила бы принцесса весь этот фарс, но чем больше думает об этом, тем больше верит, что Софронии он пришелся бы по душе. Как бы то ни было, по сравнению со всем остальным, что Виоли сделала за последнюю неделю, это кажется невинной шалостью.

Виоли снова удается пробраться в комнаты Евгении, на этот раз за час до рассвета, когда дворец еще крепко спит. Она открывает замок, чтобы войти в гостиную, и на цыпочках прокрадывается внутрь, оставляя торт и записку на обеденном столе, после чего спешит к двери. Она уже взялась за дверную ручку, как вдруг тишину прорезает голос.

– Женевьева? – окликает Евгения. – Будь добра, попроси, чтобы мне принесли кофе.

Виоли охватывает паника, но она заставляет себя сохранять спокойствие.

– Да, мэм, – отвечает она, почти идеально имитируя надтреснутый темаринский акцент Женевьевы.

Она выскальзывает за дверь и плотно закрывает ее за собой.

Не прошло и двадцати минут, как Женевьева с глазами навыкат врывается на кухню. Виоли, пытаясь совладать с бешено бьющимся сердцем, принимается быстро помешивать кашу, которую должны скоро подавать на завтрак. По правде говоря, она удивлена и впечатлена тем, что Евгения, получив торт, все же отправила горничную на кухню. К сожалению, она выбрала неудачное время – еще буквально две минуты, и Нелли уже проводила бы свою ежедневную проверку запасов в кладовой, а Виоли осталась бы одна и могла заверить Женевьеву, что нет, никто на кухне вчера вечером вообще не готовил торт и как странно, что он появился в комнате «леди Юнис», но знает ли она, что во дворце водятся привидения?

Но все идет не по плану, и Нелли отходит, чтобы тихо переговорить с Женевьевой. Виоли готовится к тому, что ее сначала обвинят, а потом наверняка раскроют ее истинную личность. Возможно, если она побежит прямо сейчас, то сможет добраться до леса прежде, чем…

Женевьева выходит из кухни, и после того как дверь закрывается, между Виоли и Нелли на долгое мгновение воцаряется тишина. Женщина пересекает кухню и встает рядом с девушкой.

– Я не знаю, в какую игру ты играешь, но я бы посоветовала тебе играть в нее более осторожно, и желательно за пределами моей кухни, – мягко говорит она.

Сердце Виоли самую малость успокаивается.

– Ты не сказала ей, что это была я? – спрашивает она.

Нелли делает паузу.

– Я же говорила, что после той беды со свадьбой мне ужасно не хватало работников, – говорит она. – Я не собираюсь так быстро бросать на съедение волкам единственную, кого я нашла. Ты ведь не фривианка, так ведь?

– С чего ты так решила? – возражает Виоли.

– Ты знаешь, кто такая Евгения, и, готова поспорить, она тоже узнала бы тебя в лицо. Ты темаринка?

Виоли колеблется, пытаясь решить, открыть ли всю правду или лишь часть.

– Я работала в темаринском дворце, – говорит она спустя мгновение. – Королева навредила моей подруге, поэтому я решила, что печально известные фривийские призраки могли бы немного попреследовать ее за это.

Нелли снова молчит, и Виоли задается вопросом, обдумывает ли женщина пробелы в истории Виоли или она просто чувствует, что услышанное – правда, и принимает это.

– Ты же тоже знаешь, что она вдовствующая королева, а не вдовствующая леди, – говорит Виоли, надеясь избежать дальнейших вопросов Нелли.

– Я знаю достаточно, – говорит Нелли. – Как бы то ни было, она, по-видимому, была очень расстроена, увидев торт и оставленную вместе с ним записку.

– Отлично, – говорит Виоли.

Нелли смотрит на нее долгим взглядом, и у Виоли возникает ощущение, что женщина обычно весьма хорошо читает людей, но Виоли не похожа на других, и та это чувствует. Она встречает взгляд Нелли с тщательно выстроенной защитой. Нелли поджимает губы.

– Только дурак верит, что он самый умный человек в комнате, – говорит она. – И ты была бы дурой, если бы снова принесла эту беду на мою кухню. Поняла?

Виоли может только кивнуть и сдерживается, чтобы не закатить глаза, пока Нелли не поворачивается к ней спиной.

Когда смена Виоли на кухне заканчивается, она не идет к себе. Вместо этого она держится в стороне от толпы возвращающихся по своим комнатам слуг, делая вид, что поправляет шнурки на ботинках. При первой же возможности она проскальзывает в другой коридор и поднимается вверх по лестнице, прихватив из прачечной стопку сложенных белых простыней. По узким, тускло освещенным коридорам она направляется в королевское крыло. Ее останавливают стоящие у входа стражники. Она говорит им, что ее послали сменить постельное белье в комнате принцессы Дафны, и они обмениваются взглядами.

– Вы что там, вообще друг с другом не разговариваете? – насмешливо спрашивает один из стражников. – Это уже делали сегодня утром.

– Пытались сделать это сегодня утром, – поправляет Виоли с очаровательным смехом. – Эта дура случайно заменила одно грязное белье другим грязным бельем. Меня послали все исправить.

Стражники обмениваются еще одним взглядом, но в конце концов один из них кивает.

– Тогда поторопись, – говорит он, отступая в сторону, чтобы Виоли могла пройти.

Она направляется к покоям Дафны и, зайдя внутрь, закрывает дверь бедром, после чего кладет стопку постельного белья на маленький диван у потухшего камина. Проникающего через окно вечернего света едва хватает, чтобы что-то разглядеть, но Виоли достаточно и этого. Она быстро приступает к работе, обыскивая комнату на предмет того, что могло бы заинтересовать Беатрис.

Виоли понимает, что Дафна наверняка сжигает все письма от императрицы, и поэтому просеивает пепел в камине в поисках любого клочка, который мог бы пережить пламя. Но там нет ничего, кроме пепла. Она прочесывает гостиную и спальню, обыскивая все места, которые ей самой советовала императрица в качестве тайников – под матрасом и перекладинами кровати, между кирпичами в камине, под плюшевыми коврами. Она обыскивает места, в которых, как знает Виоли, часто прятала что-то Софрония: фальшивые донышки шкатулок и косметичек, подкладки висящих в гардеробе платьев и пальто, полые каблуки туфель.

Но Виоли не находит почти ничего, что может заинтересовать Беатрис или даже ее саму. Но все же в подкладке зимнего плаща Дафны девушка находит пузырек со звездной пылью, который кладет себе в карман, но, кроме него, там ничего нет.

Виоли уже почти сдалась, но решает еще раз взглянуть в стол Дафны и порыться в ящиках. Когда она закрывает правый ящик, то слышит странный мягкий звук. Нахмурившись, она снова открывает его и снова слышит тот звук. Кажется, одно из лежащих в нем перьев зацепилось за что-то в верхней части ящика. Судя по звуку, за бумагу.

Сердце у Виоли подскакивает к горлу, она лезет в ящик и ощупывает его. Ее пальцы скользят по сложенному листу бумаги, прикрепленному к крышке ящика, и, охваченная чувством триумфа, девушка вытаскивает его и разворачивает.

Она едва может читать при таком слабом освещении, поэтому подходит к окну, позволяя сиянию звезд осветить страницу.

Письмо написано почерком императрицы, но волнение от этого открытия притупляется, как только Виоли читает слова.

– Звезды над головой, – бормочет она себе под нос, прежде чем сунуть письмо в карман и поспешно выйти. Ее мысли настолько спутаны, что она едва вспоминает, что нужно забрать с собой стопку постельного белья.

Ей нужно догнать Леопольда и Дафну. Сейчас же.

Беатрис

Беатрис идет по дворцовому коридору в сопровождении двух стражников. Один из них находится рядом с ней почти с тех самых пор, как она вернулась домой – якобы для ее собственной защиты, но Беатрис уверена, что императрица поручила им и другие задания. А вот место второго стражника все время сменяет то один, то другой человек. Кажется, их трое, и они дежурят по очереди. Хотя ни один из стражников не был особенно разговорчив, за последние несколько дней Беатрис удалось вытянуть кое-какую информацию из первого, главного охранника.

Во всяком случае, она узнала, что его зовут Альбан, и, судя по тому, что его было просто невозможно очаровать, она решила, что его преданность императрице непоколебима. Это весьма печально, ведь он молод и красив, и она получила бы массу удовольствия, пытаясь переманить его на свою сторону. Но, как ей кажется, шансов никаких.

Сейчас она возвращается после чаепития с дальней родственницей по отцовской линии. Оно выдалось ужасно скучным – женщина больше часа болтала о том, как правильно ухаживать за садом. Но пока Беатрис идет по переполненному коридору, на нее натыкается слуга и, чтобы не потерять равновесия, хватается за ее руку.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – произносит голос – знакомый голос, говорящий по-бессемиански, но с заметным селларианским акцентом. В ее ладони оказывается листок бумаги, и прежде чем человек снова исчезает в толпе, она успевает заметить лицо Эмброуза.

– С вами все в порядке, принцесса Беатрис? – спрашивает Альбан.

– Прекрасно, – говорит она, незаметно засовывая листок в карман. Она попросила Эмброуза дать ей знать, как только придет письмо от Виоли, и она готова поспорить на несколько флаконов «звездной пыли», что именно его он сейчас и вложил ей в руку.

– Я в полном порядке, – добавляет она.

Ей приходится сдерживаться, чтобы не спешить, ведь это вызвало бы вопросы. Как только она возвращается в свою комнату и оказывается одна, то достает письмо из кармана. Стоит его открыть, как ее подозрения подтверждаются: она замечает незнакомый почерк и слишком знакомый метод шифрования.

Она относит письмо к своему столу, садится, обмакивает перо в чернила и принимается за расшифровку. В письме говорится:

Дорогая Б,

ты была права – Д оказалась не слишком рада нашей встрече, но мне удалось получить место во дворце. Л сделал то же самое, но вскоре вызвался сопровождать Д, принца Байра и нескольких фривийских дворян в поездке на озеро Олвин. Я пыталась остановить его, но не смогла. Он замаскирован, но я беспокоюсь, что твоя сестра быстро его раскусит.

Других новостей о Д у меня нет, королева Евгения находится здесь, во Фриве, хотя я и не знаю почему. Готова поспорить, что это как-то связано с твоей матерью. Я буду следить за ней так пристально, как только смогу, но нужно соблюдать осторожность – она наверняка узнает меня в лицо.

Скоро напишу,

В

Спустя пару минут Беатрис стремительно встает из-за стола, подходит к камину и бросает письмо в него. Наблюдая, как пламя поглощает слова Виоли, она прокручивает их в голове.

Ей не нравится мысль о том, что Леопольд так близко к Дафне, и она понимает, что даже если ее сестра еще не раскрыла его личность, то скоро раскроет. Но она ничего не может с этим сделать, кроме как попытаться перехватить письма, которые Дафна отправит матери. Но на такой риск она пойти не может, потому что, если ее поймают, это подвергнет опасности не только ее, но и Паскаля. Нет, Леопольд сделал свой выбор, и ему придется справляться самому.

Остается вопрос о Евгении и ее нахождении во Фриве. Дафна тоже об этом писала, подтвердив, что в этом и правда замешана императрица.

Беатрис возвращается к своему столу, чтобы написать ответ Виоли.

Дорогая В,

уверена, мне не нужно тебе говорить, что полное исключение Е из этого уравнения решило бы немало проблем, и я предпочитаю ничего не оставлять на волю случая. Однако это твой выбор, и решать только тебе.

Что касается моей сестры, дай мне знать, как только она вернется из своего путешествия или если о ней будут какие-то новости. Я тоже дам тебе знать, если она раскроет местонахождение Леопольда моей матери, хотя боюсь, что в этом случае уже ничего нельзя будет сделать.

Я знаю, что С любила его, но боюсь, дурака от самого себя не спасешь.

Твоя подруга,

Б

Закончив письмо, Беатрис зашифровывает его, складывает в маленький квадратик, кладет в карман и направляется обратно к двери, одаривая стоящих по обе стороны от ее дверного проема стражников лучезарной улыбкой.

– Боюсь, я потеряла браслет, – говорит она Альбану. – Я уверена, что он был на мне, когда я уходила от своей кузины. Должно быть, он упал по дороге.

И вот Альбан со вторым стражником следуют за Беатрис, пока она снова идет по дворцовому коридору, делая вид, что смотрит в пол, но на самом деле бегая глазами по лицам суетящихся слуг в поисках Эмброуза. Она находит его стоящим у окна, и их взгляды пересекаются. Он слегка кивает.

– О, вот он, – говорит Беатрис, расстегивая браслет, который на самом деле был на ней. Наклоняясь и делая вид, что поднимает его, другой рукой принцесса тянется к карману с письмом. Поднявшись, она отвлекает охранников, размахивая браслетом перед их лицами, и в этот момент мимо проходит Эмброуз и забирает письмо.

Она в очередной раз напоминает себе о том, что в любой ситуации не следует забывать о старом добром отвлекающем маневре.

– Что-то я устала, – говорит она, притворно зевая. – Пожалуй, вернусь к себе.

Стражники снова сопровождают Беатрис в ее покои и, идя за ее спиной, не могут видеть ее довольную ухмылку.

– Сегодня, – говорит Найджелус на их следующем с Беатрис уроке в лаборатории, – мы собираемся точно определить вид твоей силы.

Беатрис хмурится, разглядывая вещи, которые он расставил на столе между ними. Дюжина флаконов со звездной пылью; коллекция мензурок с жидкостями всех цветом радуги; горшок с розовым кустом с увядшими листьями и сомкнутыми бутонами; и, пожалуй, самое загадочное – стопка чистой бумаги и перо.

– Вид? – вторит она.

Найджелус наклоняет голову. Его серебристые глаза изучают ее лицо, как будто ищут скрытые ответы на вопросы, которые он еще не задал.

– Эмпиреи могут снимать с неба звезды, но большинство из них делает это намеренно лишь раз в жизни, если вообще делают. Однако есть и другие способности, которыми можем обладать только мы.

Беатрис кивает.

– Как твои вещицы, – говорит она, думая о браслетах, которые он сделал для нее и ее сестер, каждый из которых содержит желание более сильное, чем звездная пыль.

Ноздри Найджелуса раздуваются.

– Мои вещицы, – повторяет он насмешливо. – Я предпочитаю называть их экспериментами. Или аппаратами. Можно даже инструментами.

– Штучки, – говорит Беатрис, просто чтобы подколоть его. Ее вознаграждение – его поджатые губы.

– Ты закончила? – спрашивает он.

Беатрис не может сдержать смешок.

– Так что за способности? – спрашивает она. – Вроде пророчеств? И усиления звездной пыли?

Об этих видах способностей она читала – эмпиреи с даром предвидения редко, но встречаются. Только вот, судя по библиотечным книгам, самому свежему пророчеству намедни исполнилось лет сто. С другой стороны, усиление звездной пыли…

– Усиление – самый распространенный вид, – говорит Найджелус, как будто читая ее мысли. – Итак, мы начнем с этого.

Он берет флакон со звездной пылью и передает его Беатрис и, пока она вертит его в руках, указывает на увядший розовый куст.

– Одной звездной пыли должно быть достаточно, чтобы ожили его листья, – говорит он. – Но если у тебя есть склонность к усилению, желание сможет быть достаточно мощным, чтобы расцвели еще и бутоны.

Нахмурив брови, Беатрис кивает. Она откупоривает флакон со звездной пылью и, высыпав ее на тыльную сторону ладони, смотрит на розовый куст.

– Я бы хотела, чтобы это растение исцелилось и расцвело, – говорит она.

Найджелус быстро кивает, показывая, что он доволен формулировкой, но его глаза прикованы к розам. Затаив дыхание, Беатрис тоже наблюдает, как листья наполняются соком и меняют цвет с коричневого на зеленый. Растение выпрямляется, становясь при этом на несколько дюймов длиннее. Но цветки остаются плотно закрытыми.

– Хм, – говорит Найджелус.

Рот Беатрис кривится, но она говорит себе, что это к лучшему – значит, у нее не самая обычная способность. У нее что-то более редкое, просто нужно выяснить, что именно.

– Возможно, ты алхимик, как и я, – говорит Найджелус, хотя его голос полон сомнения. Он протягивает тряпку, чтобы стереть звездную пыль с ее руки, а затем ставит перед девушкой новый флакон со звездной пылью и мензурку, наполненную янтарной жидкостью.

– Сосновая смола, – говорит он, не сводя глаз с Беатрис, пока она поворачивает мензурку то в одну, то в другую сторону, наблюдая, как струйка смолы медленно перетекает из одного его конца в другой. – Она легко воспламеняется. Добавь в нее звездную пыль и используй желание, чтобы зажечь смолу, но без использования искры.

– Разве желания не будет достаточно, чтобы ее зажечь? – спрашивает она.

Найджелус качает головой.

– Не без дара алхимии.

Беатрис концентрируется на флаконе с сосновой смолой, медленно вливая в него звездную пыль, и, отойдя подальше, наблюдает, как они смешиваются.

– Я хочу, чтобы эта сосновая смола загорелась.

Она готовится к вспышке пламени, но этого так и не происходит.

– Хм, – снова говорит Найджелус, и на этот раз разочарование пронизывает Беатрис и пускает корни.

– Возьми ручку и бумагу, – инструктирует ее Найджелус. Он идет в другую сторону комнаты, к веревке, которую Беатрис раньше не замечала. Найджелус дергает за шнур, и прозрачная крыша с грохотом открывается, позволяя звездам сиять прямо на них. Беатрис на секунду осматривает небо, замечая над своей головой Сердце Героя, Потерявшегося Путника и Затянутое Тучами Солнце. Найджелус возвращается к столу и протягивает ей еще один флакон со звездной пылью.

– Сейчас мы попробуем написать пророчество, – говорит он, когда она берет флакон. – Снова высыпи ее на свою руку, но на этот раз не озвучивай желание. Вместо этого почувствуй звезды над головой, впитай их свет, а затем напиши все, что придет на ум, даже если это не будет иметь смысла.

Беатрис бросает на него скептический взгляд, но делает, как он говорит, размазывая звездную пыль по тыльной стороне ладони и поднося кончик пера к бумаге. Когда она закрывает глаза, то чувствует звезды на своей коже, мерцающие и танцующие, как легкий порыв ветра. Но как она ни старается вслушаться, на ум не приходит ни слова. Перо остается неподвижным. Спустя, как ей кажется, целую вечность, она поднимает взгляд на Найджелуса, который наблюдает за ней хмурым взглядом.

– Не смей снова хмыкать, – говорит она ему, откладывая ручку и протягивая руку за тряпкой, чтобы стереть звездную пыль со своей руки.

– У каждого эмпирея есть какой-то дар, – уверяет он ее. – Это были три наиболее распространенных, но есть и другие, которые не так легко проверить.

– Например? – спрашивает Беатрис.

Найджелус на мгновение задумывается.

– Я читал об эмпиреях, которые могли вызывать на небо определенные созвездия, существенно меняя ход вещей, – предлагает он через мгновение. – Такого не было столетиями, но это возможно.

– Или это всего лишь миф, – указывает Беатрис.

Найджелус продолжает, игнорируя ее:

– Также ходили слухи об эмпиреях, которые могут чувствовать приближающиеся звездные дожди и способны точно определить, когда и где они произойдут, но, конечно, мы пока не сможем проверить и это.

Беатрис слышит разочарование в его голосе, чувствует, как оно наполняет ее собственные вены. Она чувствует, что потерпела неудачу. Как бы Найджелус ни настаивал на том, что все эмпиреи обладают каким-то даром, Беатрис сомневается, что у нее он есть. А если это так, то какой от нее прок? Она не должна срывать звезды с неба, так какая вообще польза от ее магии?

Она смотрит на небо, наблюдая, как Сердце Героя проходит с востока на запад. С юга появляется Чаша Королевы, и у Беатрис сводит желудок – она вспоминает звезду, которую взяла из этого созвездия еще в Сестринстве. Чувство вины все еще мучает ее из-за того случая, хотя, ни сделай Беатрис этого, она сейчас была бы далеко отсюда. Как и Паскаль. Так что она не может сожалеть о случившемся, но и гордиться тут нечем.

Когда ее глаза фокусируются на созвездии, она хмурится. Что-то не так, понимает она и спешит к телескопу Найджелуса.

– Беатрис? – спрашивает Найджелус, но она игнорирует его, направляя телескоп на Чашу Королевы и возясь с ручками, пока не охватывает его целиком. Включая одну звезду в его центре, которой там быть не должно.

– Она вернулась, – выдыхает она, заставляя себя выпрямиться и отойти в сторону, чтобы Найджелус тоже мог посмотреть. – Звезда, которую я сорвала, та, на которой я загадала желание. Она вернулась. Маленькая и тусклая, но она там.

Дафна

Когда Дафна просыпается в летнем дворце на второй день после прибытия, ей требуется мгновение, чтобы вспомнить, почему она здесь. То же самое было и днем ранее. Она смотрит в каменный потолок, и события последних нескольких дней возвращаются к ней: инструкции ее матери найти Гидеона и Рида раньше Байра и убить их; ее осознание того, что слуга Леви – это король Леопольд; понимание того, что ей придется убить и его тоже, чтобы планы ее матери не разрушились. Чтобы ее собственные планы не разрушились, напоминает она себе.

Это не приносит ей никакого успокоения.

Солнце льется через окно рядом с ее кроватью, говоря Дафне, что она уже проспала дольше, чем следовало. Но все, что она хочет сделать, это натянуть одеяло на голову, зарыться лицом в подушку и отгородиться от всего мира, включая мать.

Мне нужна твоя помощь, Даф. Слова из последнего письма Софронии эхом отдаются в ее голове так ясно, как если бы Софрония произнесла их вслух. Теперь ты видишь, как она была неправа и как неправы были мы, когда выполняли ее приказы.

Когда Дафна впервые получила это письмо, она подумала, что ее сестра ведет себя нелепо. Конечно, их мать не ошибалась, не просила от них ничего такого, что не послужило бы на благо Вестерии. Дафна действительно верила в это всем своим сердцем, и большая часть ее верит в это до сих пор. Но есть другая часть – всего лишь частичка нее, – которая задается вопросом, могла ли Софрония быть права. Что, если то, о чем просит ее императрица, неправильно и она ошибается, соглашаясь это выполнять.

Нет, думает она, садясь в постели и тряся головой, заставляя себя проснуться. Нет, ее мать говорит, что до тех пор, пока Дом Баярд продолжает существовать, это подвергает риску ее жизнь и жизнь ее семьи. Не имеет значения, что Рид и Гидеон невиновны, не имеет значения, что Леопольд действительно любил Софронию. Все это неважно. Хотят они того или нет, они представляют угрозу, а Дафна больше не может потерять никого из тех, кого любит.

Несмотря на горящий в камине огонь, в комнате прохладно, и Дафна быстро переодевается из ночной рубашки в простое шерстяное платье, не потрудившись позвать на помощь. Она кутается в свой самый теплый шерстяной плащ и надевает толстые носки и большие ботинки. Она проходит мимо служанки, несущей поднос с чашкой дымящегося чая в комнату Клионы, и останавливает ее, чтобы спросить, где Байр. Служанка направляет ее к конюшням на западной стороне дворца, и Дафна сразу идет туда. Ей не нужно долго его искать – юноша стоит прямо в дверях конюшни и разговаривает с двумя молодыми конюхами.

– Вы уверены? – спрашивает их Байр, переводя взгляд с одного мальчика на другого с серьезным выражением лица.

– Да, Ваше Высочество, – говорит один из них. Дафна предположила бы, что ему около тринадцати. У мальчика веснушчатое лицо и копна рыжих волос. – Клянусь звездами, эта правда.

– Что случилось? – спрашивает Дафна, подходя ближе.

Байр поворачивается к ней, и, несмотря на неловкость от их вчерашнего разговора, его глаза сияют.

– Дафна, принцы – они здесь.

– О? – спрашивает Дафна, не уверенная, покалывает ее кожу от трепета или от ужаса. И, кажется, она не хочет знать ответ.

Байр неверно истолковывает противоречивые эмоции на ее лице как сомнение.

– Я серьезно, это настоящая зацепка, – говорит он, прежде чем снова посмотреть на мальчиков. – Расскажите ей.

Второй мальчик, который выглядит моложе первого, с более темными волосами и румяными щеками, поворачивается к Дафне. Его глаза сияют.

– В лесу несколько человек разбили лагерь. Они говорили на каком-то странном языке.

Дафна бросает взгляд на Байра. Это может быть зацепкой, но ей нужно пойти туда одной, а значит, придется его убедить, что эта информация бесполезна для них.

– Это еще ничего не значит, – говорит она, пожимая плечами. – Мы находимся недалеко от моря – полагаю, через эти места проходит множество путешественников. Вы видели там каких-нибудь мальчиков примерно вашего возраста?

– Нет, мы никого не видели, только слышали, – говорит младший мальчик.

– Видишь? – говорит Дафна Байру. – Нет никаких признаков того, что это…

– Расскажите ей о пальто, – перебивает Байр.

– Пальто? – спрашивает Дафна.

– О, пальто, – нетерпеливо говорит старший мальчик. – Ну, подруга двоюродного брата соседки моей бабушки держит один магазин в городе, и она сказала, что какой-то мужчина заходил и хотел купить два пальто, которые подошли бы мальчикам лет двенадцати и четырнадцати.

– Двенадцати и четырнадцати? – повторяет Дафна. Ее сердце начинает биться быстрее. – Ты уверен?

– Да, Ваше Высочество, – говорит старший мальчик. – Я запомнил, потому что мне сейчас хоть и тринадцать, но я крупный для своего возраста, так что моя мама отнесла мое старое пальто, чтобы его продать. Она говорит, что он заплатил куда больше справедливой цены за поношенное пальто. Похоже, оно ему было очень нужно.

Дафна и Байр обмениваются взглядами. Когда Гидеон и Рид исчезли, они были одеты достаточно тепло для столицы, но недостаточно – для северо-востока страны, особенно если их лагерь разбит прямо на улице.

– Спасибо, – говорит Байр, доставая из кармана пару астр и вручая каждому мальчику по одной. – А теперь не могли бы вы подготовить лошадей?

Мальчики быстро забирают монеты и убегают в сторону конюшен. Дафна смотрит им вслед, лихорадочно придумывая план.

– Я все равно думаю, что там нет ничего особенного, – говорит она Байру, хотя это звучит неубедительно даже для ее собственных ушей.

– А если это не так? – спрашивает Байр, качая головой. – У меня хорошее предчувствие по поводу этой зацепки, Дафна. И я бы хотел, чтобы ты пошла со мной. Мне бы пригодилась твоя помощь.

Ее помощь в спасении Гидеона и Рида, а не в их убийстве. Она сглатывает. Если бы ее мать была здесь, она бы сказала Дафне пойти вместе с Байром, использовать его навыки следопыта, а затем сделать то, что должно быть сделано. Будет достаточно легко случайно потерять его в лесу и в конце концов выйти на принцев самостоятельно. У нее при себе кинжалы – перерезать им горло будет довольно просто. Они не увидят в ней угрозы, пока не станет слишком поздно. Она сделает это быстро и безболезненно. Им нет нужды страдать. И когда дело будет сделано, она будет кричать и вести себя так, как будто уже нашла их мертвыми и они погибли от рук того, кто их похитил. Байр никогда ее не заподозрит. Он просто не может ее подозревать.

Это то, что сказала бы сделать ей мать, так что, хотя от этой мысли у нее сводит живот, именно это она и сделает.

– Я готова ехать, как только скажешь, – говорит она ему, выдавив улыбку, которая теперь кажется самой большой ложью, какую она когда-либо ему преподносила.

– Отлично, – говорит он, возвращая ей улыбку. – Но я точно не знаю, с чем мы столкнемся, поэтому как раз перед тем, как ты пришла, я попросил слугу, чтобы он позвал остальных.

Дафна быстро перечисляет в уме их спутников – ей будет сложнее отделиться и найти мальчиков раньше всех, если с ними будут Клиона, Хеймиш и Руфус.

– Включая слугу и стражников? – спрашивает она.

Байр бросает на нее взгляд.

– Их зовут Леви, Нильс и Эвайн, – говорит он. – И да – какими бы полезными ни оказались нам мальчишки-конюхи, ни один из них не видел, сколько всего человек было в том лагере. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, особенно если на карту поставлены жизни детей.

– Конечно, – говорит Дафна, и ее желудок сжимается еще сильнее.

Требуется чуть больше часа, чтобы добраться до края Тревайльского леса, и Байр ведет свой отряд дальше на север, – мимо этого места они не проезжали по дороге сюда, – объяснив, что конюхи сказали ему, будто лагерь находится недалеко от реки Тэк.

– Будет лучше пойти пешком, чтобы нас не услышали, – говорит Байр, останавливая свою лошадь и спешиваясь. Дафна и остальные следуют его примеру.

– Леви, Нильс, Эвайн, вы трое обходите с северной стороны, а мы пойдем с юга. Все расходимся веером, чтобы охватить как можно больше территории, – говорит он. – Если заметите какие-то признаки, что мальчики тут, то помните: их безопасность – это наша первоочередная задача. Не атакуйте, если вы в меньшинстве, лучше запомните место и обратитесь за помощью. Убивайте только в случае крайней необходимости – у меня есть вопросы, которые я хотел бы задать похитителям.

Остальные кивают, и Дафна не может не впечатлиться тем, как лихо Байр отдает команды. С тех пор как после смерти Киллиана он неохотно взял на себя роль принца, юноша, казалось, не был заинтересован ни в чем, что связано с властью. Хотя теперь Дафна знает, что это, по крайней мере отчасти, из-за его связи с повстанцами. Но, видя его сейчас таким, она понимает, что независимо от того, будет ли он в итоге сидеть на троне, у него есть все задатки сильного лидера.

Они находят высокий дуб, к которому привязывают лошадей, а затем расходятся в разные стороны. Как только Дафна отходит на достаточное расстояние от остальных, она достает свои кинжалы, держа по одному в каждой руке и начинает искать любые признаки присутствия здесь людей. Она ступает тихо и быстро – если принцы действительно где-то поблизости, ей нужно найти их первой.

На ходу она лениво вертит кинжалы в руках. Понимая, что это из-за нервов, Дафна говорит себе, что нервничать не из-за чего. Она знает, что должна сделать, и едва ли это станет ее первым убийством. Все, что она знает о Гидеоне и Риде, говорит ей, что убить их не составит никакого труда. Но в мертвой тишине леса голос Софронии в голове Дафны становится все громче.

Теперь ты видишь, как она была неправа и как неправы были мы, когда выполняли ее приказы.

Дафну так сильно захватывают эти мысли, что она теряет счет времени и уже не понимает, прошли минуты или часы с тех пор, как они оставили лошадей. Но положение солнца, проглядывающего сквозь кроны деревьев, подсказывает ей, что прошло не так уж много времени. Тридцать минут? Сорок пять?

– Гидеон, подожди.

Ее мысли прерывает темаринская речь, и она замирает. В ее душе снова начинается схватка между трепетом и страхом. Она узнает этот голос. Рид. Они здесь. И что еще более удивительно… Рид не кажется испуганным или расстроенным. Его голос звучит так, как будто мальчик едва сдерживает смех.

– А теперь тише, вы оба, – говорит другой голос, тоже на темаринском и без малейшего намека на акцент. Голос мужской и незнакомый, но в нет признаков недружелюбия.

Дафна подкрадывается ближе, убирает кинжалы в ножны и, вытащив вместо них свой лук, взбирается на снежный гребень и натягивает тетиву, пригибаясь, чтобы ее не заметили.

Она окидывает взглядом открывшуюся перед ней сцену – небольшой лагерь с тремя палатками и пепелищем потухшего костра. Гидеон и Рид находятся на дальней стороне лагеря от того места, где прячется Дафна. Они бросают друг в друга снежки, а рядом на валуне боком к ней сидит молодой человек. Дафна видит достаточно, чтобы отметить, что он красив, но выражение его лица задумчиво и угрюмо. Дафна направляет на него свою стрелу – ей нужно будет убить его до появления мальчиков, но если она выстрелит сейчас, Гидеон и Рид закричат, предупредив остальных членов группы Дафны об их местонахождении, а она не может этого допустить.

– Сколько еще мы собираемся здесь оставаться, Ансель? – спрашивает Гидеон, прекращая игру в снежки, чтобы подойти к юноше.

Ансель. Это имя вызывает у Дафны смутные воспоминания, но она не может понять, откуда оно ей знакомо.

– По меньшей мере день, – говорит он, качая головой. – Из-за непогоды корабли пока не отплывают. Никто не хочет рисковать, пересекая Вистельское море в таких условиях.

Гидеон громко вздыхает.

– Но Леопольд…

– Твой брат не хотел бы, чтобы ты попал в водоворот, и сможет подождать еще несколько дней, – говорит Ансель.

Когда до Дафны доходит смысл сказанного, у нее мурашки бегут по коже. Ансель, кем бы он ни был, лжет Гидеону и Риду, обещая отвезти их к Леопольду. Но почему они ему верят?

Она вспоминает, что Евгения упоминала Анселя. Это имя юноши, с которым Виоли якобы была в сговоре. Это он возглавлял беспорядки в Кавелле. В ней вспыхивает гнев, но все это по-прежнему не имеет смысла – с какой стати Гидеон и Рид ему доверяют?

– Лео!

Услышав голос Рида, она сначала смотрит на него, а затем на фигуру, выходящую на поляну с противоположной стороны леса. Леви, или, скорее, Леопольд. Одно и то же. Дафна переводит стрелу на него, затем обратно на Анселя. Секунда внутреннего спора, и она останавливается на этой цели.

– Встаньте позади меня, вы оба! – рявкает Леопольд. Его глаза прикованы к Анселю, а меч в его руках сжат так, что его костяшки пальцев побелели.

Широко раскрыв глаза, Рид делает, как он говорит, но прежде чем Гидеон успевает сделать то же самое, Ансель хватает его, удерживая как щит и прижимая лезвие кинжала к шее мальчика.

Дафна могла бы решить все это с помощью нескольких стрел: одна в Анселя, который в тот же момент наверняка перережет горло Гидеону, затем одна в горло Леопольду и, наконец, в горло Риду. Она не сомневается, что попадет в цель, но она не может выпустить три стрелы так быстро, чтобы никто не успел закричать. А тогда сюда прибежит остальная часть группы, и, увидев ее стрелы, у них появятся вопросы, на которые Дафна не сможет ответить.

Она шепотом отпускает проклятие. Пока что ей не остается ничего, кроме как ждать и наблюдать.

– Ты должен быть мертв, – говорит Ансель Леопольду. – Если бы эта сука не…

– Софрония оказалась умнее тебя, – перебивает Леопольд. При звуке имени своей сестры Дафна крепче сжимает лук.

– Лео, помоги, – хнычет Гидеон. Даже на расстоянии Дафна видит, как лезвие Анселя вонзается в кожу шеи Гидеона – еще не до крови, но почти.

– Отпусти его, Ансель, – говорит Леопольд удивительно ровным голосом.

– Нет, не думаю, что я это сделаю, – отвечает Ансель, делая шаг назад, затем еще один и увлекая Гидеона за собой. – Я собираюсь уйти с Гидеоном.

– Куда ты собираешься его увезти? – спрашивает Леопольд.

Дафна не понимает, зачем он задал такой нелепый вопрос, но Леопольд на мгновение переводит взгляд на нее. Он знает, что она там, и выигрывает время.

– Мой работодатель хорошо платит мне за то, чтобы я хранил это в тайне, – отвечает Ансель.

– Ты имеешь в виду императрицу? – спрашивает Леопольд, и Дафна сглатывает.

Нет, этого не может быть. Не потому, что ее мать не способна на похищение принцев, а потому, что она уже приказала Дафне убить их.

– Наши с императрицей пути разошлись, когда она послала своих людей убить меня после того, как я выполнил ее же приказ, – говорит Ансель.

– Ты имеешь в виду убийство Софи, – говорит Леопольд.

Кровь Дафны леденеет, и она понимает, что именно делает Леопольд. Он пытается не просто выиграть время, но и настроить принцессу против ее матери. Как будто она поверила бы словам этого незнакомца.

– Софи, – говорит Ансель, и его голос сочится насмешкой. – Хотел бы ты услышать ее последние слова? То, что она сказала после того, как ты ее оставил…

– Я этого не делал, – огрызается Леопольд, но Ансель игнорирует его.

– Она рыдала несколько дней. Была просто убита горем. Я почти был готов ее пожалеть, – говорит он.

Дафна настолько поглощена его словами, их бесконечной лживостью, что почти не замечает, как Ансель прячет свободную руку за спину, вытаскивая из ножен на бедре еще один кинжал. Он держит Гидеона под таким углом, что Леопольд вообще не видит этого движения, не понимает, что Ансель уже замахивается, чтобы…

Прежде чем Дафна успевает передумать, она выпускает стрелу, и та, просвистев в воздухе прямо над головой Гидеона, вонзается в Анселя. Прямо в шею.

Гидеон кричит, Рид кричит, но Леопольд и Дафна просто наблюдают, как Ансель падает на землю и, издав нечленораздельное бульканье, умирает.

А потом Леопольд смотрит на нее, а Дафна оглядывается и понимает, что времени нет. Она уже слышит, как с нескольких сторон приближаются быстрые шаги. Дафна карабкается по сугробу и бросается к юноше первой.

– Ты еще немного побудешь слугой Леви, – говорит она ему, прежде чем посмотреть на потрясенных Гидеона и Рида. – Вы должны притвориться, что не знаете его, хорошо? Совсем ненадолго.

Они кивают как раз в тот момент, когда Байр, Клиона и Руфус выходят на поляну.

– Что случилось? – спрашивает Байр. Его глаза, кажется, обшаривают каждый дюйм тела Дафны в поисках повреждений, и лишь потом он осматривается по сторонам. Гидеон и Рид живы и здоровы, а рядом, со стрелой Дафны в горле, лежит мертвец.

– Леви отвлек его, и я выстрелила, – говорит она, пожимая плечами, как будто это было совсем просто. В конце концов, технически так все и было.

– Отличная работа, – говорит Байр, кивая ей и Леопольду, а затем переводя взгляд на мальчиков. – Давайте отвезем вас двоих обратно во дворец и сообщим вашей матери – она ужасно беспокоится.

В этот момент взгляды Дафны и Леопольда снова встречаются, и она понимает, что последнее, что им нужно, – это чтобы Евгения была в курсе событий.

Когда они, наконец, выбираются из леса, Дафна понимает, насколько все было бы проще, если бы она позволила Анселю бросить кинжал в Леопольда, и лишь потом убить его. Леопольд умер бы, и, прицелься она как надо, Ансель успел бы убить Гидеона до того, как тот выбрался бы из его хватки. Дафне бы оставалось убить только Рида. Но она не может перестать снова и снова прокручивать в голове разговор между Леопольдом и Анселем.

Может быть, она все и усложнила, но теперь, по крайней мере, Леопольд проживет достаточно долго, чтобы ответить на ее вопросы.

Дафна

В ту ночь Дафна проникает в комнату Леопольда во дворце. Она слегка разочарована, что дверь не заперта, а ей не нужно демонстрировать свои навыки взлома. После праздничного ужина она спешит вернуться в свою комнату, позволяет горничной помочь ей подготовиться ко сну и лишь затем снова выскальзывает, чтобы оказаться в комнате Леопольда раньше него. Она пользуется возможностью, чтобы быстро обыскать комнату в поисках писем или чего-нибудь еще, что послужит ее цели. Но здесь нет ничего, кроме сменной одежды, поэтому она садится на край его узкой кровати и ждет.

Несколько секунд спустя дверь открывается, и он заходит внутрь, резко останавливаясь при виде девушки.

Мгновение они просто смотрят друг на друга, и Дафна пользуется еще одной возможностью разглядеть его лицо. Она хочет найти, что же такого очаровательного нашла в нем Софрония, что повернулась спиной к своей семье. Да, нельзя не признать, что он красив, но Дафна все равно не понимает.

– Даже не знаю, как теперь тебя называть, – говорит он через мгновение, закрывая за собой дверь. – Я буду чувствовать себя дураком, если буду называть тебя Ваше Высочество, когда ты знаешь, кто я.

Он делает паузу, но когда Дафна ничего не говорит, он продолжает:

– Софи так много о тебе говорила, что мне почти хочется называть тебя Даф.

Дафна не может сдержаться и вздрагивает.

– Не надо, – говорит она напряженным тоном. – Лучше – Дафна.

– Тогда Дафна, – говорит Леопольд, кивая. – Я должен поблагодарить тебя за то, что ты спасла меня и моих братьев.

От его слов внутренности Дафны скручиваются – на самом деле она не спасла их, а лишь оттянула неизбежное.

– Должно быть, для тебя это было шоком, – говорит он. – Узнать, кто я такой.

Дафна заливается смехом.

– О, я поняла почти сразу, – говорит она. – Но, признаюсь, я не знала, что делать с этой информацией, и не хотела, чтобы ты все понял и сбежал.

– А что, мне стоило бы сбежать? – спрашивает он. Его взгляд насторожен. Он напоминает Дафне запертого в клетке зверя, который ищет выход. Она могла бы быть честной с ним, сказать ему, что, если он убежит, ему придется оставить своих братьев здесь. Иначе он рискует, что Байр снова отправится на их поиски. Он нашел их однажды и может найти их снова, а Леопольд – чужак во Фриве. Это чистая правда, и, вероятно, это удержало бы его здесь – или, по крайней мере, достаточно близко, – но Дафна выбирает более мягкий подход. Она прикусывает губу, как это делала Софрония, и пытается казаться встревоженной.

– Ты ранее путешествовал с той служанкой, не так ли? – спрашивает она. – С Виоли?

Леопольд хмурится, но быстро кивает.

– Она застала меня врасплох, – говорит Дафна.

Она планировала эту речь в течение последних нескольких часов, и слова все еще отдаются горечью у нее во рту, но принцесса все равно заставляет себя произнести их:

– Если бы она только дала мне время понять смысл ее слов. Представь, кто-то говорит тебе, что твоя мать убила твою сестру. Ты бы сразу поверил?

В выражении лица Леопольда что-то мелькает, но исчезает прежде, чем Дафна успевает распознать, что это было. Она продолжает:

– Правда в том, что Софрония не доверяла нашей матери до самого конца своей жизни. Она мне так и сказала, а я ей не поверила.

Она замолкает, делая глубокий вдох.

– Что бы ты ни думал обо мне, я очень любила свою сестру и скучаю по ней каждую минуту.

По крайней мере, это правда.

– И если моя мать действительно имела какое-то отношение к ее смерти, я бы хотела увидеть, как она за это ответит.

Долгое мгновение тянется между ними в тишине, и Дафна беспокоится, что она переиграла. Что она не такая хорошая актриса, как думала, и он не поверил, будто ее мнение изменилось. Однако в конце концов Леопольд смягчается.

– Софи тоже сначала в это не поверила, – тихо говорит он, и Дафна напрягается.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она.

– На самом деле это Ансель все ей рассказал. Ты слышала, как он признался, что работал на твою мать, – говорит он.

Дафна не отрицает этого, но то, что она услышала от Анселя, было не совсем признанием. То, что он когда-то работал на ее мать, не означало, что это она стояла за смертью Софронии. Гораздо более вероятно, что Ансель просто предал императрицу.

Леопольд продолжает:

– Думаю, в тот момент она уже знала, что ее мать работала с повстанцами и что она организовала заговор с целью убить ее… убить нас. Но она считала, что сама навлекла на себя гнев матери тем, что отказалась исполнять ее приказы. Она думала, что все это было наказанием.

Дафне внезапно приходится напомнить себе, что нужно не забывать дышать. Их мать не из тех, кто умеет прощать, у нее нет иллюзий на этот счет. Услышав это в такой манере, Дафна почти может поверить, что ее мать была способна убить Софронию. Если бы императрица сочла, что Софрония представляет угрозу ее планам, сделала бы она это? Дафна хочет сказать «нет», но на самом деле она не знает.

– Это было наказанием? – спрашивает она.

Леопольд пристально на нее смотрит, и на мгновение Дафне кажется, что он видит все секреты, которые она когда-либо хранила. Он смотрит на нее с жалостью.

– Нет, – говорит он. – Ансель сказал, что убийство Софронии всегда входило в планы твоей матери. С самого начала. Твоя мать предвидела все, что сделает Софи. И в конце концов все произошло именно так, как она планировала. Ну, почти. Скорее всего, предполагалось, что меня тоже казнят. Полагаю, Софи все же удалось удивить императрицу, когда она воспользовалась желанием ради того, чтобы спасти мне жизнь.

Пальцы Дафны невольно касаются ее собственного желания на запястье. По крайней мере, на один вопрос ответ получен, хоть ей не становится легче, после того как она узнала эту информацию. Это лишь заставляет ее еще больше скучать по своей сестре.

– Беатрис сказала то же самое, когда наши пути пересеклись, – говорит он, вырывая Дафну из ее мыслей.

Она хмурится.

– Что сказала?

– Что твоя мать убила Софи намеренно и что Беатрис она тоже пыталась убить, но в Селларии все пошло не по плану.

Дафна не может сдержаться и фыркает.

– Я бы не стала воспринимать Беатрис слишком серьезно – она всегда любила драматизировать. Неудивительно, ей повсюду мерещатся заговоры с целью убийства, особенно после того, как была убита Софи.

– Я в этом не уверен, – говорит Леопольд, и у Дафны возникает ощущение, что он старается быть с ней деликатным, старается подбирать слова. Она такого терпеть не может.

– Когда мы встретили Беатрис, она путешествовала с Найджелусом. Это он раскрыл ей планы императрицы.

У Дафны сводит живот.

– Найджелус? – спрашивает она. – Ты уверен?

– Абсолютно, – говорит он. – Вот почему мы приехали во Фрив. Не только потому, что это единственное место, где я могу быть в безопасности, но… ну…

Он замолкает, с трудом подбирая слова.

– Я думаю, что это то, чего хотела бы Софи. Чтобы мы предупредили вас и Беатрис и постарались защитить.

Дафна не знает, смеяться ей над этим или рыдать. Она сомневается, что ей угрожает какая-либо опасность, – по крайней мере, не со стороны ее матери, – но также она знает, что он прав насчет Софронии. Даже когда ее собственная жизнь была в опасности, она думала о других: о Леопольде, о Дафне, о Беатрис.

Впервые с тех пор, как она услышала о смерти Софронии, правда ударяет Дафну прямо в грудь. Она подносит руку ко рту, как будто таким образом может сдержать свои эмоции, но не осознает, что плачет, пока рука Леопольда не ложится ей на плечо. Когда она поднимает на него глаза, на его лице снова появляется та ужасная жалость и сочувствие, которые Дафна просто ненавидит.

Леопольд ее не понимает. Они разные. Неважно, что он думает, но он не любил Софронию по-настоящему. Не так, как Дафна. Будь это так, он бы не позволил ей умереть.

Но, едва подумав об этом, она снова слышит в своем сознании голос Софронии, читающей строки из ее же письма. Мне нужна твоя помощь, Даф.

Она сбрасывает руку Леопольда и делает шаг назад.

– Я в порядке, – говорит она, и это звучит резче, чем намеревалась. Дафна заставляет себя смягчиться. По крайней мере, внешне.

– Я в порядке, – повторяет она. – Просто… все еще трудно говорить о ней. И трудно представить, что то, что ты говоришь, правда.

Леопольд кивает, больше не делая к ней ни шага. Вместо этого он, хмурясь, сцепляет руки за спиной.

– Как ни странно, в какой-то степени я действительно понимаю, – говорит он. – Моя мать тоже хочет моей смерти.

Дафна смотрит на него, но ей сложно удивиться, учитывая, что Виоли сказала о Евгении и то, что сама женщина говорила о Леопольде.

– Я тоже сначала не поверил, – продолжает он. – Но, видимо, доказательства этого настигли меня куда быстрее, чем тебя.

Дафна заставляет себя кивнуть, и ее вены наполняет странное чувство беспокойства. Даже притворяясь, что она идет против своей матери, она начинает чувствовать себя ужасно. Но она уверена, что, если бы императрица была здесь, она бы лишь похвалила Дафну за обман и за то, что в конце концов он сыграет им на руку.

Однако прямо сейчас она не хочет ни секунды находиться ни рядом с Леопольдом, ни с призраком Софронии между ними, ни с этим притворным пониманием, которое, как он думает, появилось между ними. Это слишком. Внезапно Дафна чувствует себя измученной всей той ложью, что наполняет ее жизнь. Сейчас она отдала бы все на свете, чтобы вернуть Софронию хотя бы на несколько мгновений.

– Знаешь, он лгал, – выпаливает она, прежде чем успевает себя остановить.

– Кто? – спрашивает Леопольд.

– Ансель, – говорит она ему. – Когда он сказал, что после того, как ты оставил Софронию, она была убита горем и все время рыдала.

Он не отвечает, но Дафна видит в его глазах сомнение и затаившееся чувство вины. Она ничем не обязана Леопольду и не должна оказывать ему эту милость, но понимает: Софрония хотела бы, чтобы он знал.

– Я говорила с ней, – продолжает она. – Фривийская звездная пыль бывает сильнее обычной. Она может позволить людям, которых коснулись звезды, разговаривать друг с другом. В тот день… в тот день, когда она… Я воспользовался звездной пылью, чтобы поговорить с ней и Беатрис. Ее сердце не было разбито, и она не плакала. Она сказала нам с Беатрис присматривать за тобой. Чтобы с тобой все было в порядке. В свои последние минуты она не была расстроена из-за того, что ты ее оставил, наоборот, она испытала облегчение от того, что ты спасся.

Леопольд молчит, но она видит, как сильно его тронули эти слова.

– Спасибо тебе, Дафна, – говорит он. – Я всегда верил, что Софи была права насчет тебя.

Когда Дафна выходит из комнаты Леопольда, эти слова все еще ее преследуют. Она успевает добраться до лестницы, когда понимает, что больше не может сдерживать слез. Одной рукой она крепко сжимает перила, а другую поднимает к губам, как будто может запихнуть рыдания обратно в горло, но это невозможно. Рыдания сотрясают ее тело почти до боли, но еще хуже то, что ее насквозь сжигает стыд. Она чувствует себя отвратительно слабой из-за того, что плачет, словно ребенок. Она знает, что ее мать была бы разочарована, увидев ее сейчас, и эта мысль только заставляет ее рыдать сильнее.

Ей на плечо опускается чья-то рука, и она оборачивается, готовая снова оказаться лицом к лицу с Леопольдом и этой ненавистной жалостью в его глазах, но вместо этого она находит Байра.

Вместо того чтобы отстраниться, она прижимается к нему, утыкаясь лицом в его плечо и обвивая руками шею, как будто, держа его достаточно крепко, она может раствориться в нем, может вообще перестать существовать.

Она замечает его удивление, но он все равно обнимает ее, рисуя рукой маленькие круги между ее лопатками.

К счастью, он молчит. Нет ни вопросов, ни слов утешения, ни пустых банальностей. Он просто обнимает ее и позволяет ей плакать.

Когда у нее не осталось слез, она осторожно высвобождается из его объятий, вытирая глаза.

– Леви – это король Леопольд, – говорит она, решая, что пора вернуться к делу. Она с самого начала планировала рассказать ему, хотя надеялась сделать это при других обстоятельствах.

От этой новости Байр выглядит удивленным, если не сказать шокированным. Дафна полагает, что для него многое начинает иметь смысл: произношение у Леопольда просто ужасное, и трудно было не заметить, как сильно Гидеон и Рид оказались к нему привязаны сразу после спасения. Байр, должно быть, видел, что что-то не так, хоть и не понимал, что именно.

– Прямо сейчас Леопольд меня не волнует, – говорит Байр и качает головой. – То есть волнует, но ты…

– Я в порядке, – говорит она, хотя эти слова – очевидная ложь, и она знает, что Байр ей не верит. Она и сама себе не верит. Хотя Дафна больше не может плакать, она чувствует себя совершенно выжатой, как будто малейший ветерок может разбить ее вдребезги. Она поднимает глаза на Байра, с облегчением обнаруживая, что он, по крайней мере, не смотрит на нее с жалостью или с мнимым пониманием. С другой стороны, все еще хуже, потому что он смотрит на нее так, будто ему самому больно от того, что больно ей.

– Потом будет легче? – спрашивает она его.

Он не спрашивает, что она имеет в виду.

– Нет, – говорит он. – Могу я проводить тебя обратно в твою комнату?

Дафна должна сказать «да». Она должна позволить ему проводить ее обратно в комнату, пожелать спокойной ночи и лечь спать в одиночестве. Она должна проснуться завтра и забыть, что этот разговор вообще состоялся. Этот единственный момент слабости должен быть навсегда изгнан из ее памяти. Она должна забыть, как он обнимал ее и какое спокойствие она наконец-то почувствовала. Она не должна давать слабину, даже если будет разваливаться на части. Она должна закрыть дверь между ними и напомнить себе, что прекрасно справляется сама по себе. И справляется лучше.

Но вместо этого она качает головой.

– Я не хочу оставаться одна, – тихо говорит она ему. – Могу я… могу я остаться с тобой?

Задать этот вопрос – все равно что оказаться разорванной на куски прямо перед стервятниками. На какой-то ужасный миг она боится, что Байр скажет «нет», скажет, что он больше не хочет быть с ней, потому что сейчас она показала себя слишком открытой, слишком эмоциональной, слишком жалкой. Что все хрупкое, что когда-то существовало между ними, было уничтожено, убито ложью и секретами, которые накопились между ними.

Она понимает, как это ужасно – нуждаться в ком-то, даже на мгновение. Ее мать была права, лучше вообще ни в ком никогда не нуждаться.

Однако вместо ответа он берет ее за руку и ведет вниз по винтовой лестнице, прочь из коридора для слуг, прямо в королевское крыло. Вместо того чтобы повернуть налево, к ее комнате, он поворачивает направо и приводит ее в свою.

Во многих отношениях его комната является точной копией ее собственной. Здесь есть большая, заваленная мехами кровать, потрескивающий камин, тяжелые бархатные шторы, закрывающие окна. Но его комната выполнена в оттенках темно-синего, а ее – в лавандовых. Когда он закрывает за ней дверь, то неловко замирает и смотрит на нее так настороженно, будто не знает, чего от нее ожидать.

Ее пальцы тянутся к ленте, которая держит плащ вокруг ее шеи, и, сбросив его, она остается в одной ночной рубашке. Дафна подходит к кровати и забирается под одеяло, поворачиваясь на бок и наблюдая за юношей, но он не двигается ни к ней, ни от нее.

– Я не собираюсь занимать всю твою кровать, – говорит она ему. – И мы уже делили ее раньше.

– Это другое, – говорит он. – Тогда ты была отравлена.

– Это было здорово, – говорит она ему. – Не яд, – быстро добавляет она с легкой улыбкой. – Было здорово так долго находиться в твоих объятиях.

Он выдыхает, но ничего не говорит, поэтому Дафна продолжает:

– Такое чувство, что тогда мы были другими людьми, правда? – спрашивает она. – Полагаю, так и было. Это были лживые версии нас.

– Но не все было ложью, – мягко говорит он.

– Ты назвал меня молнией, – говорит она. – Ужасающей, красивой, опасной и яркой одновременно. Кажется, сейчас я скорее ужасающая и опасная, чем яркая и красивая.

Мгновение он молчит, но в конце концов качает головой.

– Ты по-прежнему такая, – говорит он и снова делает паузу. – Дафна…

Она не знает, что он собирается сказать, но знает, что не хочет этого слышать.

– Пожалуйста, просто обними меня, – говорит она, прежде чем он успевает что-то произнести.

Он смотрит в пол, но через секунду кивает, подходит к другой стороне кровати и забирается рядом, обнимая ее за талию. Она чувствует, как тает в его объятиях и как ее глаза сами собой закрываются. Она сосредотачивается на ритме биения его сердца, и ее собственное сердце замедляется в такт ему.

– Леопольд скрывал, кто он такой, потому что он убежден, что убийство Софи было организовано моей матерью. Он не знал, можно ли мне доверять, – говорит она, нарушая тишину.

Она надеется, что, оказавшись произнесенными, слова прозвучат так же нелепо, как и в ее сознании, но это не так. И в наступившей тишине она слышит, как Байр обдумывает их, взвешивает. Как будто такое можно воспринимать всерьез.

– Очевидно, это никак не может быть правдой, – говорит она. – Но чтобы заслужить его доверие, я сказала, что верю в это.

– Хм, – говорит Байр. Звук похож на гул в его груди, который Дафна скорее чувствует, чем слышит.

– Это неправда, – повторяет она.

– Ты знаешь ее лучше, чем я, – говорит он через мгновение. – Ты из-за этого так сильно расстроилась?

Она хмурится, обдумывая вопрос.

– Не только из-за этого. Скорее из-за всего сразу. Он говорил о Софи и как она хотела, чтобы он нашел меня прежде, чем моя мать тоже попытается меня убить. Чтобы защитил меня… будто это и правда необходимо.

– Ну, кто-то уже трижды пытался тебя убить, – указывает он. Она слышит, как у него перехватывает дыхание. – Дафна…

– Это была не моя мать, – быстро говорит она. – Она любит меня. Я ей нужна.

Он не отвечает, и Дафна обнаруживает, что благодарна ему за это. Через несколько мгновений его дыхание становится ровным, вскоре засыпает и сама Дафна.

Виоли

Виоли едет прямо к озеру Олвин, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы дать лошади, которую она украла из дворцовых конюшен, отдохнуть и поесть. Все это время чувство вины почти захлестывает ее с головой. Она пообещала Софронии, что будет защищать Леопольда, а вместо этого позволила ему подвергнуть себя и братьев опасности.

Беатрис была права – Дафне нельзя доверять, ее нельзя убедить, с ней нельзя договориться. Если бы Виоли могла вернуться назад во времени, то не позволила бы Леопольду уйти с принцем Байром и остальными. Она настояла бы, чтобы он остался в Элдевале, где Виоли могла бы пристально следить за ним, защищать его от Дафны. Если бы…

Но каждый раз, думая об этом, она напоминает себе, что Леопольд не послушал бы ее, и если бы только она не удерживала его насильно, каждые несколько часов вводя снотворное из кольца Дафны, она ничего не смогла бы сделать, чтобы его остановить.

Конечно, она могла бы прибегнуть к помощи кольца. Как бы Леопольд ни был этим недоволен, он, по крайней мере, оставался бы в безопасности.

А его братья? От этой мысли у Виоли сводит живот, но все же она никому не давала обещания их защищать. Только Леопольда.

Когда над верхушками деревьев появляются шпили летнего дворца, Виоли подгоняет свою лошадь. Отчасти она уверена, что уже слишком поздно, что по приезде она найдет его мертвым, а Дафну – с кровью на руках. Если это так, Виоли не станет утруждать себя ожиданием указов от Беатрис и сама убьет Дафну.

Попасть во дворец не составляет труда – здесь даже меньше охраны, чем во дворце Элдеваля, и это практически ничто в сравнении с охраной, к которой Виоли привыкла в Бессемии и Темарине. Виоли, не теряя времени, находит комнату Дафны, решив, что так будет быстрее, чем обыскивать каждую комнату в помещениях для прислуги в поисках Леопольда. Но когда она открывает дверь и проскальзывает внутрь, то обнаруживает, что там пусто. Кровать все еще аккуратно застелена, а в камине горит слабый огонь. Она не знает, где Дафна может быть в столь позднее время суток, но она, не теряя времени, обыскивает комнату. Здесь это сделать куда быстрее, чем во дворце в Элдевале, потому что вещи Дафны ограничиваются сундуком, который Виоли удается просмотреть за считаные минуты. Она останавливается, только когда находит сложенный кусок бумаги, просунутый между страницами книги стихов.

Она разворачивает его, и с каждым словом сердце замирает все чаще.

Дорогая мама,

поездка на озеро Олвин выдалась ужасной, но я была приятно удивлена, обнаружив среди нашей компании старого друга, которого мы считали погибшим. Я передам ему привет от тебя и Софронии и сделаю то же самое, если встречу какие-нибудь еще знакомые лица.

Твоя послушная дочь,

Дафна

Нет, нет, нет, думает Виоли, комкая письмо в руке. Она все-таки опоздала. Она подвела Софронию в единственном, о чем та ее просила.

Дверь позади Виоли открывается, и, обернувшись, она обнаруживает Дафну, стоящую в дверном проеме в своей белой ночной рубашке и с перекинутым через руку плащом. Ее заплетенные в косу волосы почти распущены, серебристые глаза покраснели. Она выглядит изможденной. Увидев Виоли, скомканное письмо в ее руке и открытый сундук, она округляет глаза.

– Ты, – огрызается она, закрывая за собой дверь, хотя и не собирается нападать. Она достаточно умна, чтобы понимать, что, безоружная и одетая только в ночную рубашку, она не в том положении, чтобы драться. Но, с другой стороны, Дафна, судя по всему, не слишком сообразительна.

Виоли поднимает письмо.

– Ты убила его? – спрашивает она, но ответ ей уже не нужен, и она его не ждет. – Софрония доверяла тебе, она верила, что ты поступишь правильно, и ты убила его. Я надеюсь, что за это она вечно будет преследовать тебя со звезд.

– Он не…

Дафна замолкает, пораженная яростью слов Виоли. Она расправляет плечи, стараясь скрыть вспышку страха, промелькнувшую на ее лице всего на мгновение.

– Я не убивала его.

Виоли не может позволить себе в это поверить, не имея доказательств, но маленькая искорка надежды загорается в ее груди.

– А его братья? – спрашивает она, роясь в кармане своего плаща, чтобы достать другое письмо. – Ты уже убила их?

Ледяным взглядом Дафна смотрит на те два письма, что Виоли теперь держит в руках.

– Я была бы очень признательна, если бы ты не рылась в моих личных вещах. Это не очень хороший тон, так ведь?

– А убийство – это хороший тон? – спрашивает Виоли, заливаясь смехом.

– Я никого не убивала, – говорит Дафна, закатывая глаза. – По крайней мере, если не считать самооборону, хотя в твоем случае я испытываю искушение перейти черту.

– О, если бы тебе удалось меня убить, уверяю, что это в любом случае была бы самооборона, – парирует Виоли.

Улыбка мелькает на лице Дафны так быстро, что нельзя заметить ее. Но Виоли кажется, что она успела поймать этот момент.

– В любом случае, – говорит она. – Леопольд жив и здоров. Я знаю, кто он, а он знает, что я знаю, и мы вместе только что спасли его братьев и убили их похитителя. Я полагаю, ты его знала? Анселя?

Виоли чувствует, как кровь отливает от ее лица.

– Ансель здесь?

– Был, – говорит Дафна, пожимая плечами. – Евгения упомянула, что вы двое были… сообщниками.

Виоли не может не фыркнуть.

– Да, уверена, она сказала всю правду и вовсе не пыталась переложить вину и подозрения с себя на меня.

– Разве я сказала, что поверила ей? – спрашивает Дафна. Когда Виоли не отвечает, она продолжает: – Но мы обе знаем, что хорошая ложь всегда содержит частичку правды.

Виоли вздрагивает.

– Ладно, мы были сообщниками почти год назад. Когда я впервые приехала в Темарин и задолго до того, как это сделала твоя сестра. Это было недолго, и когда мне пришлось выбирать между верностью ему и верностью Софи, это было так просто, что едва ли это вообще можно считать выбором. Но Евгения? Они все время были в сговоре, и познакомила их твоя мать.

Виоли наблюдает, как меняется при этих словах лицо Дафны, ждет сиюминутного отрицания и неприятия, как это было в первый раз, когда у них состоялся подобный разговор.

– Ты… веришь мне? – спрашивает Виоли, не смея надеяться, что это так.

– Нет, – огрызается Дафна, но в ее голосе так мало яда, что скрыть появившуюся в нем неуверенность просто невозможно.

Виоли смотрит на Дафну. Смотрит, не обращая внимания на усталость на ее лице, налитые кровью глаза, растрепанные волосы и тот факт, что в этот час она была не в своей постели. Как только она это делает, то не может не заметить, что ее скорлупа покрывается все большим и большим количеством трещин, и об этом свидетельствует все: красные глаза, бледный цвет лица, хрупкость ее лица.

Из всех вещей, которые Виоли ожидала найти по приезде сюда, сломленная Дафна – самое неожиданное открытие.

– Но ты не можешь мне не верить, – говорит Виоли мягким голосом.

У Дафны перехватывает дыхание, и она отводит взгляд.

– Я не могу тебе не верить, – тихо повторяет она, и на последнем слоге ее голос срывается.

Виоли хочет подтолкнуть ее еще дальше. Как такое возможно, что Дафна не видит всех доказательств, если они прямо перед ней? Как она может до сих пор не верить, что ее мать убила Софронию и что она намерена убить Дафну и Беатрис тоже? Это так болезненно очевидно для Виоли, и Леопольд сказал, что Софрония достаточно легко приняла правду. Ее раздражает, что Дафну приходится во всем убеждать. Это как объяснять ребенку, что небо голубое, пока он продолжает настаивать на том, что оно красное.

Но Дафна – это не Софрония. Даже если они выросли в одном мире, с одной и той же матерью, их с ней отношения совершенно разные. Софрония видела в матери худшее, видела в ней злодейку практически всю свою жизнь и относилась к ней как к человеку, которого нужно бояться. Беатрис со своей стороны видела в императрице ту силу, против которой можно восстать, – если не по веской причине, то хотя бы в качестве развлечения. Она тоже была готова к тому, чтоб увидеть правду.

Но Дафна? Дафна не похожа на своих сестер. Виоли знала это еще до того, как встретила девушку, которая сейчас перед ней стоит. Дафна боится не своей матери, она боится ее разочаровать. Она жаждет ее одобрения и ее любви, которые всегда оставались недосягаемы.

Назови Виоли ее дурой, и это не поможет никому из них, как бы отчаянно Виоли ни хотелось встряхнуть принцессу.

Вместо этого она прочищает горло.

– Леопольд и его братья в безопасности? – спрашивает она.

Взгляд Дафны возвращается к ней, и она резко кивает.

– Они в безопасности, – подтверждает она, хотя что-то в ее голосе звучит для ушей Виоли как вопрос. Дафна, должно быть, прочла сомнение на ее лице, потому что она закатывает глаза.

– Утром можешь спросить его сама, – говорит она. – Но пока мы держим его личность в секрете, так что он все еще в комнатах для прислуги. Тебя я тоже устрою там – скажу, что просто не могла обойтись без горничной и послала за тобой. Большинству людей не составит труда поверить, что я на такое способна.

Виоли кивает. Это хорошая идея. Она верит, что Дафна еще не причинила вреда Леопольду или его братьям, но не уверена, что так оно и останется. Если она может оставаться рядом, присматривать за ними и продолжать работать над тем, чтобы переубедить Дафну, то, конечно, она это сделает.

– Кто знает правду о нем? – спрашивает Виоли.

– Ты, я и Байр, – говорит Дафна, и Виоли удивляется последнему имени, как и проблеску нежности в глазах Дафны. Виоли снова думает о том, что девушка сегодня ночью была не в своей постели. Возможно ли, что Дафна больше похожа на Софронию, чем она думала, и что принцесса начала испытывать чувства к принцу, которого ей суждено было уничтожить?

– Клиона тоже подозревает, что он не тот, кем кажется, – добавляет Дафна.

– Клиона? – спрашивает Виоли.

– Леди Клиона, – поправляется Дафна.

– Она… подруга. Подруга Байра, – поспешно добавляет она, – и Киллиана, пока он не…

– Ты ей доверяешь? – спрашивает Виоли.

Дафна фыркает.

– Больше, чем следовало бы, – говорит она. – Но не уверена, что тебе тоже нужно ей доверять.

Виоли следует за Дафной по извилистым коридорам летнего дворца, хотя, кажется, принцесса и сама едва знает дорогу. Она указывает на дверь спальни Леопольда и, похоже, не обижается недоверчивости Виоли, когда девушка открывает ее, просовывая голову внутрь ровно настолько, чтобы увидеть смутные очертания спящего в постели юноши. Лунный свет, льющийся через окно, достаточно ярок, чтобы она могла разглядеть его черты. Когда Виоли снова закрывает дверь, то кивает Дафне.

– Ты выглядишь так, словно увидела, как погасли звезды, – говорит ей Дафна. За время их короткой прогулки ей удалось взять себя в руки, но Виоли все еще видит швы тех трещин, что появились в непробиваемой скорлупе Дафны, и знает, что они снова разойдутся. Это только вопрос времени, но в этом-то и таится опасность.

– Погасли звезды? – спрашивает Виоли.

– Фривийское выражение, – говорит она, пожимая плечами. – Я сама не до конца понимаю, но они используют его для самых разных целей. Кажется, это означает конец света.

– Подумать только, а в Бессемии мы назвали бы такое просто легким беспорядком, – говорит Виоли, проводя рукой по волосам и собирая их в пучок.

– Большинство комнат для прислуги пусты, – говорит ей Дафна. – Я полагаю, что используются только те, что в этом конце коридора. Возьми себе свободную, а в прачечной должна быть запасная одежда. Внизу и налево, – добавляет она, указывая на каменный коридор.

Виоли кивает. Она чувствует неуверенность, ведь всего час назад она готова была разорвать Дафну на части, а теперь… что ж, до этого все еще может дойти, но уже не сегодня.

– Спасибо, – говорит она, и Дафна, не оглядываясь, уходит вверх по лестнице и скрывается из виду.

В прачечной Виоли берет ночную рубашку и платье горничной примерно ее размера, а потом находит комнату с открытой дверью, внутри которой никого нет. Решив заселиться сюда, она переодевается в ночную рубашку и ополаскивает лицо водой из таза в углу. Но как бы ей ни хотелось поспать, сначала нужно поговорить с Леопольдом. Она роется в своем плаще в поисках писем, чтобы показать ему доказательства того, что по крайней мере еще пару дней назад Дафна собиралась его убить, но писем нет.

Виоли не может сдержать нервного смеха. Конечно же, Дафна их украла. Впрочем, это не имеет значения. Если Леопольд действительно решит поверить Дафне, а не Виоли, нет смысла даже пытаться его переубедить. Но девушка не думает, что до этого дойдет.

Она заходит в его комнату и закрывает за собой дверь, даже не стараясь сделать это тихо. За время их путешествий она узнала, что он спит очень чутко. Все-таки он привык к мягкой постели, теплым одеялам и полнейшей тишине. Неудивительно, что он резко открывает глаза и какое-то время просто смотрит на нее, моргая, как будто думает, что это все может быть сном.

– Виоли? – спрашивает он хриплым и сонным голосов.

Виоли выдыхает. Даже мельком увидев его спящим, она не переставала волноваться, но вот он – живой. Теперь нужно переходить к насущным проблемам.

– Дафна планировала убить тебя и твоих братьев, – говорит она ему, наблюдая, как он садится, тряся головой, как будто прогоняя сон.

– Мои братья? – ошеломленно спрашивает он.

– Я слышала, ты нашел их, – говорит она. – За всем этим стоял Ансель?

Она все еще не может этого осознать. Не потому, что думает, будто Ансель не способен на похищение и потенциально причинение вреда Гидеону и Риду. Просто она не знает, чего он хотел этим добиться.

– Дай мне минутку, – говорит Леопольд, свешивая ноги с края узкой кровати. – Дафна хотела убить нас? Почему… – Он замолкает, затем продолжает: – Полагаю, это глупый вопрос. Приказ императрицы?

Виоли кивает.

– В покоях Дафны во дворце Элдеваля я нашла письмо, которое она ей отправила, и приехала так быстро, как только смогла. Дафна заявила, якобы на нее снизошло озарение и она передумала. Мы достаточно близко к восточному побережью – можно легко сесть на корабль вместе с твоими братьями и уплыть за пределы досягаемости императрицы.

Леопольд выпрямляется.

– Ты не веришь Дафне? – спрашивает он.

– Я ей не доверяю, – поправляет Виоли. – Она… сломлена.

Леопольд какое-то время молчит. Он выглядит так, будто его терзают сомнения.

– Софрония думала, что ей можно доверять, – говорит он через мгновение. – Что со временем с ней можно было бы договориться.

Виоли качает головой.

– Я думаю… я думаю, что разум начинает побеждать. Думаю, в глубине души она на самом деле знает правду. Но императрица глубоко вонзила в нее свои когти. Не думаю, что она сможет вырваться из этой хватки, не разорвав себя на части.

Пока Леопольд ее слушает, его темно-синие глаза кажутся все более задумчивыми.

– Софи верила, что сможет. Я не утверждаю, что она была права, – быстро добавляет он, когда Виоли открывает рот, чтобы возразить. – Но если есть шанс… Я должен довести все до конца.

– Даже если это ставит на кон твою жизнь? – спрашивает Виоли, не в силах сдержать смех. Она считала Софронию наивной, но наивность Леопольда действительно поражает. – У нее есть приказ убить тебя. И твоих братьев.

Леопольд кивает.

– Собой я готов рискнуть, но, конечно же, не ими. Вот почему мне нужно попросить тебя об одолжении.

Желудок Виоли скручивается в узел. Она знает, о чем он думает, еще до того, как он облекает свои мысли в слова. И еще она знает, что он прав. Леопольду удалось продвинуться в переубеждении Дафны дальше, чем кому-либо еще. Если у кого и есть шанс убедить ее выступить против императрицы, то у него, а не у Виоли. Но все же она пообещала Софронии, что защитит его, а он собирается сделать так, что это обещание невозможно будет сдержать.

– Отвези Гидеона и Рида на Сильванские острова. Там вместе с лордом Савелем они будут в безопасности, и там их никто не будет искать. Все решат, что у Анселя были сообщники, что они похитили их и увезли на восток. Никому и в голову не придет смотреть на запад.

Виоли знает, что он прав, но ей это не нравится. Она не сможет уберечь его от Дафны, если будет за сотни миль отсюда.

– Пожалуйста, Виоли, – говорит он низким голосом.

Последнее, что Виоли хочет сделать, – это нарушить свое обещание Софронии, но при этом она понимает, что, если бы Софрония была сейчас здесь, она бы согласилась с Леопольдом.

– Хорошо, – говорит она. – Утром обсудим подробности.

Леопольд кивает, и на его лице появляется такое выражение, словно он снял камень с души.

– Спасибо, – говорит он.

Беатрис

Прошло два дня с тех пор, как Беатрис увидела, что звезда, которую она сняла с неба, снова появилась. Она не перестает думать о том, что это может значить. Как только Найджелус тоже это увидел, он побледнел еще больше и выгнал ее из своей лаборатории, бормоча себе под нос о чудесах и невозможном. Но разве не Найджелус как-то сказал, что многие вещи кажутся невозможными ровно до тех пор, пока они не случаются? И, что бы там ни было, Беатрис своими собственными глазами видела ту вновь появившуюся звезду. Значит, в этом нет ничего невозможного.

Она с нетерпением ждала, когда он позовет ее на следующий урок, но пока не было никаких вестей. Беатрис заметила, что при дворе Найджелус тоже не появлялся, хотя его отсутствие не настолько странное событие, чтобы это заметил кто-то еще.

Когда ее мать посылает им с Паскалем приглашение присоединиться к ней в ее розовом саду, Беатрис почти рада тому, что ей наконец-то будет на чем сосредоточиться. Она знает, что для того, чтобы вступить в битву со своей матерью, ее разум должен быть свободен от всего остального, даже от чудес.

– Она попытается сломать тебя, – шепотом предупреждает она Паскаля, когда они идут по коридору в сопровождении стражников. – Она думает, что ты слабое звено в нашей команде.

– Ну, по сравнению с тобой… не уверен, что она так уж не права, – бормочет он.

– С тобой все будет в порядке, – говорит Беатрис, стараясь казаться более уверенной, чем есть на самом деле. – Если будешь сомневаться, помалкивай.

Паскаль кивает, но Беатрис замечает, что он немного позеленел. Она ловит его руку и сжимает ее.

– Мы пройдем через это, – говорит она. – А вечером еще раз навестим Жизеллу, узнаем, не передумала ли она.

Он искоса смотрит на нее, нахмурив брови.

– А ты сама не передумала? – спрашивает он. – Ты все еще намерена…

Он замолкает, и это верное решение. Они говорят достаточно тихо, чтобы охранники не смогли их услышать, но, обсуждая цареубийство, нельзя быть слишком осторожным.

– Я не вижу другого выбора, – говорит Беатрис. – Ты не согласен?

Моральные принципы Паскаля должны волновать ее меньше всего, но Беатрис ловит себя на том, что затаила дыхание и ждет его ответа. Она знает, что будет добиваться своего, несмотря ни на что, но в какой-то мере ей нужно его благословение.

– Согласен, – говорит он спустя мгновение. Он оглядывается через плечо на стражников, потом снова смотрит на нее. – То, что сделали Жизелла и Николо… – начинает он. – Сколько жизней было бы спасено, если бы у меня хватило сил сделать это раньше? Нет, я совсем не возражаю, Беатрис. Более того, я хочу помочь тебе, чем смогу.

Беатрис кивает, изо всех сил стараясь скрыть, как много значат для нее его слова. Прежде чем она успевает ответить, они подходят к двери, ведущей в розовый сад императрицы. Ожидающий их слуга открывает дверь и жестом приглашает внутрь, кланяясь, когда они проходят.

Когда они входят в благоухающий сад, заполненный розами всех мыслимых цветов, Беатрис требуется пара мгновений, чтобы найти свою мать. Она сидит рядом с кустом роз цвета свежих лимонов, хотя у нескольких из них лепестки уже потемнели. Пока Беатрис и Паскаль приближаются, императрица берет ножницы и отрезает бутон одной из увядающих роз, отправляя его катиться по земле прямо к ногам Беатрис. У девушки сводит живот, и она не может избавиться от мысли о том, что голова Софронии была отрублена так же просто. И тоже по воле их матери.

Когда императрица их видит, ее темно-карие глаза скользят сначала по Паскалю, затем по Беатрис. Она встает, выпрямляясь во весь рост.

– Вы опоздали, – говорит она.

– Правда? – спрашивает Беатрис, наклоняя голову. – Твое приглашение настигло нас в последнюю минуту, мама. Мы пришли, как только смогли.

Ноздри императрицы раздуваются, но, не говоря ни слова, она поворачивается и начинает идти вперед по тропинке, не оставляя Беатрис и Паскаль иного выбора, кроме как следовать за ней. Беатрис замечает, что стражники не двигаются и остаются там, где стояли.

Императрица хочет уединения, думает Беатрис, наблюдая за спиной своей матери. Хотя и не знает, хочет ли мать уберечь чужие любопытные уши от их частного разговора или же отвести посторонние глаза от чего-то куда более зловещего. Уже не раз императрица приводила Беатрис и ее сестер в какой-нибудь укромный уголок, чтобы преподать им тот или иной урок. Однажды в этом самом саду на Беатрис, Дафну и Софронию внезапно напали пятеро человек, в результате чего Софрония получила перелом руки, а Беатрис – ребра. Только Дафна осталась невредимой, и то потому, что она была единственной из них, кто не забыл взять с собой кинжал.

Но если императрица надеется проделать то же самое, она будет разочарована. Беатрис хорошо усвоила урок и всегда носит не один, а два кинжала – один на предплечье, другой на бедре. Она убедилась, что Паскаль тоже вооружен и прячет в сапоге кинжал, но она сомневается, что он владеет им с каким-то особым мастерством.

Пройдя еще немного, императрица резко останавливается и поворачивается к ним лицом. Она лезет в карман своей юбки, и Беатрис напрягается – возможно, мать узнала, что они замышляют, и решила убить их прежде, чем они смогут убить ее. Когда императрица вытаскивает вовсе не оружие, а письмо, Беатрис вздыхает.

– Король Николо ответил на твое письмо, – говорит она, передавая его Беатрис.

Печать уже сломана, что ничуть не удивляет Беатрис, хотя и выводит ее из себя. Она может только представить, что Николо там понаписал, и она надеется, что он не упомянул ничего лишнего. Если ее мать узнает о предложении Николо сделать Беатрис своей королевой, жизнь Паскаля окажется в опасности. Узнай мать, что брак Беатрис с Николо вполне возможен, она, конечно, сочла бы это решением всех своих проблем.

– Он очень на тебя зол, – говорит ей мать, и Беатрис снова испытывает облегчение.

– Как всегда, – лжет Беатрис, не делая попыток взглянуть на текст письма. Это может подождать, пока у нее не появится возможность остаться в одиночестве. К тому же матери не следует думать, что ее сильно волнует его ответ. – Думаю, ты позвала нас не только за этим. Письмо не требует такой уединенной обстановки, да и самой встречи.

Ноздри императрицы снова раздуваются, и ее глаза мечутся между Беатрис и Паскалем.

– Да, – говорит она. – Я хотела сообщить вам, что жизнь Дафны в опасности.

На шестой день рождения Беатрис и ее сестер для них устроили представление, пригласив бродячих артистов. Одна из акробаток проходила по тонкому канату, подвешенному высоко-высоко над мраморными полами. Беатрис помнит, как затаила дыхание, пока та пересекала зал. Ей казалось, что любое колебание воздуха может привести к смерти артистки.

Сейчас Беатрис чувствует себя той самой акробаткой.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает она, округлив глаза. – С Дафной все в порядке?

– Пока что все в порядке, – говорит императрица. – Я получила сообщение от одного из моих темаринских информаторов, что Софрония подружилась со служанкой, которая, как оказалось, была связана с казнившими ее повстанцами.

Беатрис понимает, что речь о Виоли, но старается ничем себя не выдать.

– У меня есть основания полагать, что теперь эта служанка отправилась во Фрив, – продолжает ее мать.

Беатрис хмурится, как будто это для нее новость.

– Но почему? У темаринской служанки не может быть никаких дел во Фриве, и я сомневаюсь, что она поехала наслаждаться местным климатом, – говорит она.

– Я сама была сбита с толку этой новостью, – признается императрица, нахмурив брови. – Но недавно я сделала ужасное открытие. Оказывается, девушка, о которой идет речь, вовсе не темаринка. Она бессемианка, родилась и выросла всего в миле от дворца. У меня есть все основания полагать, что она является частью какого-то гнусного заговора с целью убийства не только Софронии, но и вас с Дафной.

Беатрис делает все, что в ее силах, чтобы не рассмеяться. Это почти гениально – Виоли становится козлом отпущения всех грехов императрицы. Если бы она не встречала девушку лицом к лицу и если бы Найджелус не сказал ей, что ее мать намеревалась убить всех своих дочерей, она могла бы поддаться искушению поверить в это.

Беатрис снова вспоминает слова Эмброуза и понимает, что он был прав. Сейчас мать делает все, чтобы Беатрис решила отправиться во Фрив, но делает это так, чтобы принцессе казалось, что это – ее собственное решение. Вопрос только в том зачем.

– Но для чего ей все это? – спрашивает Беатрис после секунды раздумий.

Беатрис в очередной раз понимает, что императрица – превосходная актриса. Она наблюдает, как мать отводит взгляд и прикусывает губу, словно взвешивая, стоит ли раскрывать информацию, которую, по убеждению Беатрис, она сама же и выдумала.

– Я получила известие, что некоторые из моих врагов в Бессемии в течение последнего десятилетия выжидали своего часа. Они ждали момента, когда смогут напасть на моих дочерей. Я думаю, все было давно спланировано и что эта девушка – одна из них, – говорит она.

Беатрис бросает взгляд на Паскаля, который до сих пор сохраняет молчание. Она понимает, что шоу, которое устроила ее мать, предназначено и для него тоже, потому что императрица еще не выяснила, как много информации Беатрис успела ему раскрыть.

– Но у меня есть хорошие новости, – продолжает императрица, и в ее глазах появляется огонек, от которого у Беатрис сводит живот.

– О? – слышит она свой голос словно издалека.

– Хоть эта негодяйка до сих пор на свободе, мне удалось захватить одного из ее сообщников прямо в Хапантуале. Видимо, через него она поддерживала связь с остальными.

Беатрис чувствует, как стоящий рядом с ней Паскаль напрягается. Эмброуз.

– Однако еще больше меня беспокоит то, что этот юноша, похоже, селларианец, – говорит императрица, качая головой, но Беатрис не находит ее игру убедительной. Она не может с уверенностью сказать, как много императрица знает об Эмброузе или его отношениях с Паскалем, но даже если ее мать еще не выяснила всю правду, то это лишь вопрос времени.

– О? – снова спрашивает Беатрис, стараясь сохранить ровный тон голоса. – Это весьма тревожное известие, – говорит она.

– Да, и это настоящее благословение, что этому мальчишке не удалось убить вас двоих до того, как вы сбежали из Селларии. Но я, конечно же, предполагаю, что он последовал за вами сюда именно ради этой цели! У меня есть достоверные сведения, что всего два дня назад он пошел за вами в чайный домик. К вам там кто-нибудь подходил?

Беатрис чувствует на себе взгляд матери, понимает, что та считывает каждое изменение в выражении ее лица. Но Беатрис этому только рада. Пока императрица продолжает наблюдать за ней, она не смотрит на Паскаля, а он не может скрывать свои чувства так же хорошо, как она. Мало того, что юноша вообще не привык к таким расспросам, он еще и больше нее беспокоится об Эмброузе. Беатрис нужно проследить, чтобы он не сказал какую-нибудь глупость.

– Нет, – говорит ей Беатрис, пожимая плечами. – Мы пробыли там не более двадцати минут. Рядом с нами сидел мальчик, я помню это, но он держался в стороне и просто читал книгу.

– Хм, – говорит императрица, но Беатрис не может сказать, поверила она ей или нет. – Ну в любом случае вам очень повезло, что он не напал на вас там.

– Действительно повезло, – добавляет Беатрис. Она бросает взгляд на Паскаля, который уже очень сильно побледнел, но, как она полагает, это можно будет списать на его страх, связанный якобы с риском столкновения со шпионом повстанцев. Но она понимает, что его все равно нужно как можно быстрее убрать подальше от матери.

– Ты сказала, что этот мальчишка общался с той служанкой? – спрашивает она, наклоняя голову и делая вид, что ее следующий вопрос вызван лишь праздным интересом. – Откуда ты знаешь? У него было с собой письмо?

Если при нем было то последнее письмо Беатрис, мать скоро сможет его расшифровать, и тогда она узнает большую часть того, что скрывает ее дочь.

– К сожалению, нет, – говорит императрица с таким отвращением, что Беатрис уверена в правдивости ее слов. – Почтмейстер сообщил, что этому негодяю пришло письмо из Фрива, но к моменту задержания его у него уже не было.

Каким бы большим облегчением это ни было, Беатрис задается вопросом, что именно случилось с письмом, которое она ему передала. Она заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо, что поделилась этой информацией, мама, – говорит она, прежде чем взглянуть на Паскаля. – О, Пас, ты выглядишь совсем больным, – говорит она, кладя руку ему на плечо. – Я знаю, что это, должно быть, стало для тебя шоком. Я тоже шокирована. Мама, тебе нужно что-нибудь или мы можем пойти отдохнуть?

Взгляд императрицы мгновение мечется между ними, но затем она быстро кивает и машет рукой, отпуская их.

Беатрис искренне считает подвигом то, что Паскалю удается сохранить невозмутимый вид до того момента, как они возвращаются в комнату к Беатрис. Но как только они оказываются в безопасности за закрытыми дверями, он падает на диван в ее гостиной и роняет голову на руки.

Беатрис смотрит на него, не зная, что ей делать. Она хочет утешить его, но то, что Эмброуза арестовали, – не ее вина. Конечно, он не желает слышать от нее слова утешения.

– Прости, Пас, – говорит она через мгновение. – Я… мне жаль.

Он удивленно смотрит на нее снизу вверх.

– Это не твоя вина, Беатрис, – медленно произносит он. – Это ее вина.

Беатрис качает головой:

– Она моя мать, и я знала, на что она способна…

– Я тоже знал. Более или менее, – говорит он, проводя рукой по волосам. – И Эмброуз тоже, если уж на то пошло. У нас была возможность поехать куда-нибудь еще, но, даже осознавая риск, мы этого не сделали.

Беатрис хочет поспорить, но она знает, что это ни к чему не приведет.

– Я не знаю, как много она уже узнала, – говорит она через мгновение. – То ли она просто подозревает его в сговоре с Виоли, то ли она использует его, чтобы поймать нас. Я не…

Она делает паузу, сглатывая.

– Моя мать всегда на пять шагов впереди меня, даже когда я думаю, что мне что-то сходит с рук. Возможно, она знает вообще все: о твоих отношениях с Эмброузом, о моем заговоре против нее, о том, что мы работаем с Виоли.

Несколько вдохов Паскаль ничего не говорит.

– Если бы она знала все это, – говорит он, – позволила бы она нам вот так свободно разгуливать?

Беатрис обдумывает его слова.

– Она могла бы дать нам иллюзию свободы, – признает она. – Хотя хотелось бы верить, что я догадалась бы, если бы за мной следили. По крайней мере, если бы слежка не ограничивалась постоянным присутствием пары стражников.

– Если бы она следила за нами, она бы знала о Джиджи, – продолжает Паскаль.

Беатрис медленно кивает.

– Она не знает, – говорит она через мгновение. – Она могла бы довольно легко сломать Джиджи, если бы знала, что мы встречались с ней той ночью. Джиджи выдала бы все наши секреты – моей матери достаточно было предложить ей подходящую цену. А если бы их разговор и правда состоялся, мы уже были бы в подземелье прямо рядом с ней.

– И Эмброузом, – добавляет Паскаль.

Беатрис прикусывает губу.

– Она не убьет его, – говорит Беатрис, и хотя она не может быть в этом полностью уверена, ей не хочется, чтобы в ее голосе было слышно сомнение. – По крайней мере, не сейчас. И я клянусь тебе, мы вытащим его живым и невредимым.

Паскаль долго смотрит на нее, не говоря ни слова.

– Я верю тебе, – говорит он, прежде чем один уголок его рта приподнимается в печальном подобии улыбки. – Однажды нам удалось совершить побег из тюрьмы; могу лишь догадываться, что вторая попытка пройдет еще успешнее.

– Так и будет, – уверяет его Беатрис. – На этот раз мы будем уверены, что доверяем нужным людям. Потому что мы не будем доверять никому, кроме друг друга.

Позже, после того как Паскаль возвращается в свои покои, Беатрис выуживает письмо Николо из кармана платья, разворачивает его и садится на диван в гостиной, чтобы прочитать. Подтянув ноги к груди и подперев рукой письмо у себя на коленях, она начинает читать:

Беатрис,

моя сестра сама заварила эту кашу, и осмелюсь сказать, что ей ее и расхлебывать.

Николо

Беатрис хмурится, переворачивая письмо в уверенности, что в нем должно быть что-то еще, но оборотная сторона пуста. Одно-единственное предложение. Она потратила больше часа, сочиняя идеальное сообщение, чтобы его задеть, а ему удалось проделать то же самое с ней одним-единственным предложением. Ни слова о самой Беатрис или о Николо, никакой информации о том, что он делает, как у него дела.

Только в этот момент Беатрис понимает, что и правда хочет знать эти вещи. Она мысленно встряхивает себя и складывает письмо, убирая его в ящик своего стола.

Хорошо, думает она. То, что в этом письме не было ничего полезного, не означает, что оно не может ей пригодиться. Она задается вопросом, как Жизелла отнесется к тому, что брат бросил ее на произвол судьбы.

Дафна

Все следующее утро Дафна чувствует себя измученной. После встречи с Виоли она почти не спала, ворочаясь в постели и прокручивая в мыслях разговоры с ней и с Леопольдом. Она еще больше мучается, думая о том, что придется снова встретиться с ними сегодня и что они снова будут говорить о матери, превращая каждое ее слово в ложь.

Когда она спускается вниз, в обеденный зал, то обнаруживает, что остальные члены их компании уже проснулись и сидят, закутанные в шерсть и меха. Там и Гидеон с Ридом, одетые в плащи, которые велики им на несколько размеров. Видимо, вещи были позаимствованы у Байра, Руфуса или Хеймиша.

– Ты тоже собираешься кататься на коньках, Дафна? – спрашивает Гидеон, когда видит ее.

Дафна фыркает и подходит к столу, чтобы налить себе чашку дымящегося кофе.

– Я не катаюсь на коньках, – категорично отвечает она ему.

– Да ладно, Дафна, – говорит Клиона, качая головой. – Тебе будет весело.

Хеймиш фыркает, и Клиона толкает его локтем. Когда она замечает поднятые брови Дафны, то пожимает плечами.

– Ты должна прийти, – говорит девушка, на этот раз тверже. – Мы все заслуживаем немного отдыха и расслабления, разве нет? Это то, что нужно после такого дня, какой был вчера.

Дафна открывает рот, чтобы возразить, но быстро закрывает его. Едва ли катание на коньках доставит удовольствия кому-то, кто старше десяти лет, но если она останется здесь, то придется выдержать еще один разговор с Виоли и Леопольдом, а по сравнению с этим даже коньки кажутся заманчивой идеей. Ее взгляд скользит в сторону Байра, который сидит у окна и настороженно наблюдает за ней. Она ушла от него прошлой ночью, пока он спал, и ей кажется, что им есть о чем поговорить. Но что хуже – разговор с ним или разговор с Виоли и Леопольдом?

– Отлично, – говорит она, делая большой глоток кофе и не обращая внимания на то, что он обжег ей язык. – Тогда коньки.

Полчаса спустя Дафна уже переодета в более теплое платье, толстые чулки и тяжелую меховую накидку, накинутую ей на плечи. Но этого все равно недостаточно, чтобы защитить от холодного воздуха, который встречает их на улице. Байр идет впереди их небольшой группы, и Гидеон с Ридом держатся рядом с ним, а Дафна отступает назад и идет позади всех.

– Я не могу поверить, что ты никогда раньше не каталась на коньках, Дафна, – говорит Клиона, подходя к ней и беря девушку под руку. На самом деле Дафна благодарна за это, потому что ей с непривычки тяжело тащиться по такому глубокому снегу.

– С медведем я тоже никогда не боролась, но это просто еще одна вещь, в которой я никогда не видела смысла, – ворчит Дафна. Пристегивать лезвия к ботинкам, чтобы скользить по льду, который может как треснуть, так и не треснуть под ее весом, – не самое лучшее времяпрепровождение с ее точки зрения, но если это делают все остальные, она не хочет показаться трусихой.

– Ты будешь все время падать, – весело говорит Клиона. – Все так делают, когда пробуют в первый раз, так что ты не должна отчаиваться. Мы прихватили пузырек со звездной пылью на случай, если ты сильно ударишься. Хотя на это забавно было бы посмотреть.

– Я вообще существую исключительно для твоего развлечения, – ворчит Дафна.

Зимний холод уже пробирает ее до костей и делает сварливой, но, похоже, Клиону это совсем не беспокоит. Девушка смеется.

– Наш друг залег на дно после вчерашнего геройского поступка, – комментирует Клиона. Она произносит это словно между делом, но Дафну не проведешь. Она пожимает плечами.

– Я уверена, что он очень устал после всего этого, и не могу винить его за то, что, чуть не умерев, он решил остаться в безопасном и теплом помещении.

– Хммм, – говорит Клиона с сомнением. – У меня есть теория, – объявляет она.

– Теория? – спрашивает Дафна, и ее взгляд скользит по затылку Байра. Его каштановые кудри скрыты меховой шапкой, которую он носит, надвинув на лоб. От разочарования у нее сводит живот. Как быстро он побежал и проболтался Клионе о личности Леопольда? Она не должна чувствовать себя преданной. Нет, это, наоборот, должно принести ей облегчение; в конце концов, у Байра есть свои обязательства, а у Дафны – свои.

За исключением того, что Дафна больше не уверена, кому она предана.

– Я думаю, что он все-таки в сговоре с королевой Евгенией, – говорит Клиона, вырывая Дафну из ее мыслей. – Может быть, он изгнанный темаринский дворянин или что-то в этом роде. Ты же тоже заметила эту манерность в его поведении, так ведь? Должно быть, она послала его, потому что не доверяет нам.

Это почти та же история, которую Дафна рассказала ей несколькими днями ранее, но она слишком рада, чтобы раздражаться по этому поводу. Байр ничего не сказал Клионе.

– Может быть, – вторит Дафна.

Дафна сказала Клионе, что она уже видела озера, и в озере Олвин не могло быть ничего нового для нее – в конце концов, что такое озеро, как не большой водоем со стоячей водой? Трудно было представить, что в этом явлении так много разнообразия.

Но когда они приближаются к берегу, Дафна понимает, что была неправа. По крайней мере, не полностью. Озеро Олвин действительно очень похоже на любое другое озеро: более или менее круглое, более или менее большое и, как ей думается, под слоем льда оно более или менее спокойное. В самом озере нет ничего примечательного. Однако от того, что окружает это озеро, у Дафны перехватывает дыхание.

Огромные заснеженные горы поднимаются из-за горизонта на северной стороне озера, и из-за яркого утреннего солнечного света кажется, что их покрывает толстый слой звездной пыли. Восточное побережье озера занимают сосны более высокие, чем Дафна когда-либо видела. Они припорошены таким же сверкающим снегом. К западу раскинулся луг, и хотя он находится довольно далеко от того места, где стоит Дафна, она может разглядеть на кустах красные гроздья ягод.

А на самом озере собралась толпа горожан, и тут есть люди всех возрастов – от маленьких детей до стариков. Они скользят по поверхности, спотыкаясь, смеясь и, кажется, вообще не замечая холода. Это совсем не похоже на озера, которые она видела в Бессемии, думает Дафна. Она любуется пейзажем и глубоко вдыхает свежий горный воздух.

– Давай, – говорит Байр, который остановился и ждет, пока она его нагонит. – Я помогу тебе с коньками.

Дафна оглядывается в поисках Клионы, но та уже занята тем, что бросает снежки в Хеймиша. Тот в отместку тоже хватает пригоршню снега и бежит за ней, а она, смеясь, убегает прочь.

Дафна следует за Байром к большому плоскому камню на краю озера и садится на него, пока он роется в своей сумке и вытаскивает два хитроумных приспособления, которые Дафна могла бы при других обстоятельствах принять за оружие.

Не говоря ни слова, он садится рядом с ней, и она поворачивается к нему, кладя одну ногу в ботинке ему на колени. Его рука обхватывает ее лодыжку и поворачивает ступню так, чтобы он смог прикрепить лезвие к подошве ее ботинка, затягивая один ремешок спереди ее стопы, второй – вокруг пятки и, в конце концов, оборачивая его вокруг лодыжки.

Это не должно было казаться чем-то интимным – не после того, как она провела ночь в его постели, засыпая и просыпаясь в его объятиях, но все равно Дафна чувствует, что краснеет.

– Ты не сказал Клионе, – выпаливает она. – В смысл, о Леопольде.

Байр только закончил с одним коньком и перешел к следующему, но сейчас он, нахмурившись, поднимает на нее глаза.

– Нет, – медленно произносит он. – Я не говорил Клионе. Или, если уж на то пошло, вообще кому-либо.

Дафна отвечает не сразу, и, пока он заканчивает со вторым коньком, они молчат.

– Почему нет? Я уверена, что эта информация была бы полезна восстанию.

Он пожимает плечами.

– Не думаю, что это имеет к ним отношение. Он скрывающийся король Темарина, который хотел спасти своих братьев. Повстанцы тут ни при чем.

– Они могут не согласиться, – говорит она.

– Они имеют на это право, – отвечает он. – Но я принял решение, и сохранить твое доверие для меня важнее, чем рассказать им что-то, что принесет не больше пользы, чем обычная сплетня.

Дафна не знает, что на это сказать, поэтому просто молчит и позволяет ему помочь ей подняться на ноги. Она шатается, но в конце концов находит равновесие. Когда он ведет ее к краю озера, ей приходится крепко схватить его за руку, чтобы не упасть.

– Вы с Киллианом часто сюда приходили? – спрашивает она, надеясь сменить тему.

Он качает головой.

– Нет, мы были здесь в основном летом, хотя было один или два раза, когда мы путешествовали поздней осенью или ранней весной, до того как растаял лед. Но ближе к Элдевалю есть и другие озера, на которых мы могли кататься на коньках. Мы все время устраивали соревнования.

– И кто побеждал? – спрашивает она.

– Обычно я, – признается Байр. – Хотя порой я позволял ему выигрывать.

– Я делала то же самое для Софи, – говорит Дафна через мгновение, позволяя себе пуститься в воспоминания. – Не всегда в соревнованиях, но в разных других вещах – на уроках и все такое.

Она не вдается в подробности и уверена, что бы он ни вообразил, это будет далеко от спарринга, стрельбы или любого другого занятия, в ходе которых мать натравливала их друг на друга, чтобы сделать сильнее.

– И в стрельбе из лука? – спрашивает Байр.

Дафна усмехается.

– Я бы никогда не позволила ей победить в стрельбе из лука, – говорит она. – Кроме того, Софи это мало интересовало. Она предпочитала проводить время на кухне, уговаривая повара научить ее печь.

Байр выводит ее на лед, и она крепче сжимает его руку. Коньки скользят, и ей с трудом удается удержаться на ногах. Когда она смущенно поднимает на него глаза, ему с трудом удается сдержать смех, но он до сих пор крепко держит ее, помогая сохранить равновесие.

– У меня такое чувство, что я постоянно говорю о ней, – говорит она, качая головой.

– Это не так, – отвечает он. – Но когда говоришь, то создается впечатление, что вы с ней и с Беатрис – единое целое.

Она хмыкает и задается вопросом, правда ли это.

– Ну, полагаю, в этом и заключается опасность быть тройняшками. Люди склонны рассматривать нас как единое целое, и в какой-то момент мы и сами можем начать так думать. Однако Софи сильно отличалась от меня и от Беатрис. Я уверена, она бы тебе понравилась.

Мгновение Байр молчит. Он отпускает ее локоть и вместо этого берет ее за руки и, не отпуская их, откатывается назад, чтобы увеличить расстояние между ними настолько, насколько это возможно.

– Теперь медленно – медленно – подойди ко мне, – говорит он ей.

В какой-то степени Дафна возмущена его тоном. Она может взламывать замки, отбиваться от убийц и участвовать в заговорах по свержению королей. Так что она более чем способна овладеть этим детским видом спорта.

Но как только она пытается пошевелиться, коньки выскальзывают из-под нее, и она, осознавая свою глупость, падает в сторону Байра и хватает его за плечи, опрокидывая их обоих на твердый, холодный лед. Байр распластывается на спине, а Дафна растягивается прямо на нем.

– Уф, – говорит Байр, и его руки обнимают ее за талию, чтобы поддержать.

– О, прости, – говорит Дафна, пытаясь слезть с него, но когда она пытается встать, ее коньки не находят опоры, и она снова падает ему на грудь. – О нет, – стонет она.

Байр ничего не говорит, но, дрожа всем телом, он утыкается лицом ей в плечо.

– Байр? – встревоженно спрашивает она. Она отстраняется так далеко, как только осмеливается, беспокоясь, что причиняет ему боль, но едва увидев его лицо, она понимает – он просто смеется над ней.

– Ты не слишком помогаешь, – говорит она, толкая его в плечо.

– Прости, прости, – говорит он, все еще смеясь, но ему удается схватить ее за локти и оторвать от себя, помогая им обоим подняться на ноги. – Я никогда не думал, что доживу до того дня, когда ты в чем-то потерпишь неудачу, – признается он.

Дафна бросает на него сердитый взгляд, но все еще цепляется за его руку так крепко, что наверняка останутся синяки. Она знает, что если ослабит хватку, то снова упадет.

– Я не потерпела неудачу, – говорит она. – Просто подожди, к концу дня я буду кататься лучше, чем ты.

Байр смеется.

– Знаешь, я в этом не сомневаюсь.

День близится к вечеру, и Дафне уже удается кататься самостоятельно, широко раскинув руки для равновесия, но пока что этим ее навыки ограничиваются. Даже Гидеон и Рид уже наворачивают круги вокруг нее. Неприятно видеть, как другие кружатся рядом с ней, выполняя повороты и прыжки, в то время как ей едва удается оставаться в вертикальном положении. Принцесса чувствует себя олененком, делающим свои первые шаги.

Но, несмотря на легкое разочарование, Дафна хорошо проводит время. После нескольких часов катания она уже даже не замечает холода, особенно после того, как одна из местных женщин принесла кувшин горячего какао и угостила им всех катающихся.

Дафна делает всего один глоток сразу и понимает, что ради такого горячего какао она готова перенести множество страданий и холод – наименьшее из них.

Только когда она замечает, что солнце близится к закату, понимает, что почти целый день прошел без мыслей о матери, о сестрах, обо всех вещах, которые она должна сделать. Ничто из того, что она сегодня делала, вообще не шло на пользу планам ее матери, и Дафна не уверена, что такое вообще до сих пор случалось. Все, что она делала последние несколько часов, – это наслаждалась. Какая пустая трата времени.

Но почему-то она не считает, что день был потраченным впустую.

Дафне так весело, что она почти не замечает, как Клиона катится к краю озера, где начинается лес, но когда она это видит, ее глаза сужаются. Куда она вообще может направляться? За ней даже не следует Хеймиш, хотя он практически стал ее тенью с тех пор, как они покинули Элдеваль. Более того, пока Клиона спешит туда, Хеймиш теряет равновесие на коньках, сбивая при этом Байра и Руфуса, и, похоже, неплохо отвлекает всеобщее внимание. Но только не Дафну.

Быстро приняв решение, Дафна направляется к опушке леса. Не так быстро, как могла бы, иди она пешком, но все же достаточно быстро.

– Дафна! – зовет ее Хеймиш и через несколько секунд уже оказывается рядом с ней. – Куда ты так спешишь? – спрашивает он, и для любого другого это могло бы прозвучать небрежно.

Она бросает на него косой взгляд.

– Это не по-джентльменски – спрашивать леди, почему она направляется под прикрытие леса, но достаточно сказать, что я имею дело с деликатной личной ситуацией. Пожалуйста, сделай нам обоим одолжение и оставь меня.

– Лес опасен, – говорит он. – Думаю, стоит потерпеть, пока мы не вернемся в дворец.

– Правда? – спрашивает она, глядя на него с поднятыми бровями. – Что ж, я видела, как Клиона пошла этим путем, и я уверена, цель у нее была та же. Раз она может оказаться в опасности, мы должны собрать остальных, чтобы найти ее. Ты так не думаешь?

Хеймиш свирепо смотрит на нее, но притормаживает, позволяя ей в одиночку добраться до края озера. Она спотыкается о землю, но, даже несмотря на лезвия, все еще прикрепленные к ее ногам, здесь она ощущает себя устойчивее, чем на льду. Она пробирается глубже в лес, но резко останавливаяется, когда слышит голоса. Два знакомых голоса.

– Я не подчиняюсь твоим приказам, – говорит Клиона со сталью в голосе. Несмотря на то что Дафна ее не видит, она может представить себе выражение лица девушки: вызывающе задранный подбородок, сверкающие раздражением карие глаза, надменно приподнятые брови.

– Это приказы твоего отца, – говорит второй голос, и Дафна чуть не теряет свое и без того шаткое равновесие. Аурелия.

– Мой отец никогда бы этого не приказал, – говорит Клиона, но хотя Дафна не может видеть ее лица, она слышит сомнение в голосе девушки. – Гидеон и Рид – дети, и они не сделали ничего плохого.

Дафна чувствует себя так, словно ей на голову вылили ведро талого снега.

– Это ты ведешь себя как ребенок и прекрасно знаешь, что, если бы твой отец был здесь, он сказал бы то же самое, – холодно говорит Аурелия. – Твой отец вообще не хотел позволять тебе участвовать в делах восстания, это ты умоляла его дать тебе шанс. Ты действительно так стремишься доказать, что он был прав с самого начала?

Клиона на мгновение замолкает.

– Возможно, если бы я просто поняла, почему… – говорит она.

Аурелия хрипло смеется.

– По той же причине, по которой мы делаем все остальное, Клиона. Ради Фрива. Ты зашла слишком далеко, чтобы вдруг брезговать. Я буду ждать завтра в полночь у старой часовой башни. Так что у тебя хватит времени, чтобы решить, как их туда заманить.

Раздаются шаги, – очевидно, принадлежащие Аурелии, – но Клиона снова заговаривает:

– А после того как я приведу их к тебе? – спрашивает она. – Что с ними будет?

Аурелия испускает долгий, сдавленный вздох.

– Не задавай вопросов, на которые ты не хочешь получать ответы, Клиона. Просто выполняй приказы.

Когда они возвращаются во дворец, солнце уже почти опустилось за верхушки деревьев. Принцесса успела вернуться на озеро раньше Клионы, но поскольку Хеймиш наверняка догадался, что задумала Дафна, следуя за девушкой, она не удивляется, что та теперь идет рядом с ней.

– То, что ты слышала, – начинает Клиона без предисловий. – Это было не тем, о чем ты могла подумать.

Дафна смеется. Она ничего не может с собой поделать. Клиона никогда не была хорошей лгуньей, но сейчас она даже не утруждает себя попытками сделать вид, что говорит правду.

– В этом нет ничего смешного, – огрызается Клиона.

– О, я это знаю, – удается сказать Дафне сквозь смех. Но все же в этом есть что-то забавное. Клионе дали почти тот же приказ, что и ей, и она отнеслась к нему с таким же сомнением. Дафне удается подавить смех, и она устремляет взгляд на девушку.

– Ты собираешься это сделать? – спрашивает она.

Клиона открывает рот, и Дафна уверена, что все, что та собирается сказать, будет ложью. Но, в конце концов, еще какое-то время девушка молчит.

– У меня нет выбора, – говорит она наконец. – Он мой отец. Если он говорит, что так лучше для восстания, значит, так оно и есть. А она… она не будет… она ничего не добьется, навредив им. Она просто хочет вывести их из игры прежде, чем они вызовут… сложности.

Клиона не верит в это, так же как Дафна на самом деле не верила, что ее мать приказывала ей убить Гидеона и Рида только ради того, чтобы защитить их семью. Но она хотела в это верить. Отчаянно хотела верить, но все же всегда знала правду. Точно так же, как она всегда знала, что не смогла бы пройти через это. Даже если для того, чтобы признаться в этом самой себе, ей пришлось увидеть Клиону в такой же противоречивой ситуации.

Она вздыхает.

– У меня есть идея, – медленно говорит она. – Но мне нужно знать, что я могу доверять тебе. И мне нужно, чтобы ты, в свою очередь, доверяла мне.

Клиона долго смотрит на нее с непроницаемым выражением лица.

– Дафна, если то, что есть сейчас, – это не доверие, то я не знаю, что еще должно измениться.

Дафна выдерживает недолгую паузу.

– Расскажи мне правду об Аурелии, – говорит она. – И я скажу тебе правду о Леви.

Виоли

Пока большая часть домочадцев катается по льду озера, Виоли пользуется возможностью еще раз прокрасться в спальню Дафны, но на этот раз за ней по пятам следует Леопольд.

– Тебя поймают, – шепчет он.

Она бросает на него взгляд через плечо и, приподняв бровь, направляется к гардеробу Дафны.

– Такого со мной еще не бывало, по крайней мере, если я изначально все так не планировала, – надменно говорит Виоли. – Закрой дверь, но не запирай ее, – добавляет она, испытывая облегчение, когда он делает так, как она просит.

– Почему бы не запереть ее? – спрашивает он.

– Запертая дверь вызывает подозрения, – объясняет она.

– Это менее подозрительнее, чем то, что мы вообще здесь? – спрашивает он.

– Если кто-нибудь войдет и застанет нас, мы просто убедим их, что пробрались сюда по причинам, которые ни у кого не вызовут подозрений, – говорит она ему, находя косметичку Дафны и открывая ее. Когда она поднимает взгляд на Леопольда, его брови нахмурены, а сам он в таком замешательстве, что она не может удержаться от смеха. Иногда легко забыть, какую уединенную жизнь он вел.

– Мы вряд ли были бы первыми слугами, которые проскользнули в пустую спальню, чтобы немного… уединиться, – говорит она.

На лице Леопольда мгновенно мелькает понимание. Его щеки вспыхивают, и он опускает взгляд.

– Никто так не делает, – говорит он.

– Многие так делают, – говорит она смеясь. – У большинства, правда, не хватило бы смелости сделать это в спальне принцессы, но это хотя бы более правдоподобно, чем любая другая выдуманная причина.

Она открывает крышку косметички и начинает доставать флаконы и пудры, раскладывая их на две кучки.

– Мы что… крадем краску для губ? – спрашивает Леопольд, наблюдая за ней.

Она поднимает на него взгляд.

– У Софронии был такой же набор, – говорит она. – Тут – косметика, а тут – яды, – продолжает Виоли, указывая сначала на одну кучку, затем на другую.

Мгновение Леопольд лишь пристально на нее смотрит.

– Яды, – медленно произносит он. – Софи хранила яды рядом со своей косметикой?

– Насколько мне известно, она никогда ими не пользовалась, но я уверена, императрица предпочла бы, чтобы они были при ней, – говорит Виоли. – Однако Дафна вряд ли относится к своим ядам с такой же осторожностью.

Она заканчивает перебирать все содержимое косметички, включая флаконы и тюбики, которые находит в потайном нижнем отделении.

– Ты можешь достать шкатулки для украшений из шкафа? – спрашивает она, кладя обычную косметику на место, а яды рассовывая по карманам своего фартука.

Леопольд приподнимает брови, но делает, как она просит. Он вытаскивает первую шкатулку с драгоценностями и берет на себя смелость открыть крышку.

– Они что, тоже с ядом? – осторожно спрашивает он.

Виоли встает, подходит к нему и заглядывает через плечо.

– Вот, – говорит она, указывая на тяжелое золотое ожерелье в форме созвездия Трость Отшельника. Он поднимает его, внимательно разглядывает и передает ей. Она показывает ему, как отвинчивается верхняя часть кулона.

– Это всего лишь снотворный порошок, – говорит она, пожимая плечами. – Но я не собираюсь рисковать.

Ожерелье она тоже кладет в карман, после чего садится на корточки рядом с Леопольдом. Она перебирает остальные украшения Дафны, вытаскивая браслет-манжету, в котором спрятан маленький кинжал, тяжелое кольцо, которое выделяет облако ядовитого газа при одновременном нажатии на два его камня, и бриллиантовую брошь в форме луны, которая, по мнению Виоли, слишком уродлива, чтобы быть просто украшением.

Закончив, они убирают все оставшееся назад, и Леопольд засовывает коробки обратно в шкаф, точно так же, как они стояли до их прихода.

– Думаешь, она теперь для меня не опасна? – спрашивает Леопольд.

Виоли фыркает.

– Звезды, нет, – говорит она. – Дафна может убить тебя и голыми руками, Лео. Она может создать оружие практически из чего угодно в этой или любой другой комнате, и я слышала, что она весьма искусна в создании собственных ядов. Если она решит убить тебя, у тебя будет столько же шансов выжить, как если бы ты прошелся по Фриву зимой голышом. Но я не склонна упрощать ей твое убийство.

Леопольд моргает.

– Ты пытаешься напугать меня? – спрашивает он.

Виоли закатывает глаза.

– Давай признаем – я единственная, кто действительно может ей противостоять. А ты настаиваешь на том, чтобы отправить меня подальше и остаться в одиночестве в компании принцессы, которая, кажется, постоянно мечется и не может решить, убивать тебя или не убивать, – говорит она.

На мгновение Леопольд замолкает.

– Ты единственная, кто может ей противостоять, – медленно говорит он. – Вот почему мне нужно, чтобы ты уехала вместе с моими братьями.

Виоли знает, что его невозможно отговорить от этого решения, но она не может сдержать раздражения. Она понимает, чего он хочет, почему он просит ее об этом, но от этого ей не легче согласиться.

– Ты уверен, что доверяешь мне присматривать за твоими братьям? – спрашивает она его. – Я же могу познакомить их с разными сомнительными персонажами в таверне. Научить их жульничать в кости. Показать им разные методы карманничества.

Она произносит эти слова в шутку, но Леопольд остается серьезен.

– Просто доставь их к лорду Савелю живыми, – говорит он. – Это все, о чем я прошу.

Виоли секунду колеблется, но кивает.

– Хорошо, – говорит она. – Поговори с ними сегодня вечером, предупреди, чтобы они меня ждали. Последнее, что мне нужно, это чтобы они решили, что их снова похищают. Мы отправимся в полночь.

Тем вечером, когда Дафна, Байр, Гидеон, Рид и остальные возвращаются во дворец, что-то не так. Виоли замечает это, как только мельком видит Дафну, входящую в обеденный зал, где Виоли протирает длинный деревянный стол. Голова Дафны низко склонена к единственной девушке из их компании – как сказала Дафна, ее зовут Клиона. У обеих мрачные выражения лиц, и Виоли непонятно, ссорятся они или сговариваются.

И то и другое вызывает беспокойство.

Дафна поднимает глаза, встречая взгляд Виоли, и та наклоняет голову, зная, что сейчас неподходящее время для разговора. Но Дафна все же произносит ее имя, чем немало удивляет девушку. В тихой комнате звук ее голоса подобен колокольчику.

Виоли поднимает глаза и моргает. Ее взгляд устремляется на Клиону, которая настороженно смотрит на нее, словно оценивая. Виоли решает действовать осторожно.

– Да, Ваше Высочество? – спрашивает она, сохраняя свой фривийский акцент.

Клиона смеется.

– Должна сказать, что твой акцент намного лучше, чем у Леви… или, скорее, у короля Леопольда? – говорит она.

Виоли сжимает руки в кулаки.

– Ты сказала ей? – спрашивает она Дафну сквозь стиснутые зубы.

– Ты поблагодаришь меня за это, если дашь минутку, чтобы все объяснить, – говорит Дафна ровным голосом.

– Ты сказала не доверять ей, – указывает Виоли.

– Оу, – говорит Клиона, хотя на самом деле в ее голосе нет обиды, скорее удивление.

Дафна этого не отрицает.

– В некоторых вещах мы на одной стороне, – осторожно говорит она. – И сейчас мы на стороне тебя и Леопольда.

– В чем именно? – спрашивает Виоли.

Дафна искоса смотрит на Клиону, потом снова переводит взгляд на Виоли.

– Восточное крыло дворца закрыто. Встретимся там.

– На втором этаже есть гостиная, – подсказывает Клиона. – Вверх по лестнице из помещения для прислуги, третья дверь справа.

Дафна кивает.

– Хорошо. Приведи Леопольда.

– Там будете только вы двое? – осторожно спрашивает Виоли. – А как насчет Байра?

Дафна и Клиона обмениваются многозначительными взглядами, которые Виоли не может разгадать.

– Без Байра, – наконец произносит Дафна, тяжело выговаривая слова. – Пока что.

Виоли находит Леопольда, и вместе они, следуя указаниям Клионы, идут в гостиную в восточном крыле. Когда они заходят, то обнаруживают, что окна заколочены, камин давно остыл, а мебель укрыта простынями. Дафна и Клиона уже там, стоят бок о бок, все еще одетые в теплых пальто, что были на них во время прогулки на озеро. Когда Виоли закрывает за собой дверь, Клиона улучает момент, чтобы лучше рассмотреть Леопольда.

– Должна ли я поклониться, Ваше Величество? – спрашивает она сухо.

Леопольд, к его чести, не раздражается.

– Мне бы и в голову не пришло указывать даме, что делать, – говорит он со своим обычным акцентом.

Клиона громко смеется, но Дафна толкает ее локтем и подносит палец к губам.

– О, но он мне нравится, – говорит ей Клиона, качая головой.

– Это чувство не будет взаимным, если ты поможешь похитить его братьев, – говорит Дафна.

И вот всего пара слов, и в комнате воцаряется совсем другая атмосфера.

– А я-то думала, что этот приказ отдали тебе, – говорит Виоли, глядя на Дафну.

– Моим заданием было убить их, – прямо говорит она. – И тебя, – добавляет она, кивая на Леопольда. – Но так получилось, что Клиона попала в такую же… неоднозначную ситуацию, как и я.

– Неоднозначность – это не то слово, которое я бы хотел слышать в этом контексте, – говорит Леопольд, и его голос напоминает рычание.

– Если ты предпочитаешь, чтобы я лгала тебе, то буду иметь это в виду на будущее, – парирует Дафна. – Но я уже сказала Виоли, что у нас одна цель, по крайней мере в этот раз, и это чистая правда.

Она смотрит на Клиону, затем снова на Леопольда.

– Никто из нас не хочет причинять вред невинным детям.

Виоли не в первый раз слышит, как Гидеона и Рида называют детьми, но такой выбор слов всегда выбивает ее из колеи. Им двенадцать и четырнадцать. Когда Виоли была в их возрасте, она уже состояла на службе у императрицы и едва ли чувствовала себя невинным ребенком, которого нужно защищать любой ценой. И она может лишь догадываться, что в их возрасте делала Дафна. Тем не менее она не собирается подвергать сомнению черту, которую Дафна решила не переступать. Она просто рада, что эта черта вообще существует.

Виоли изо всех сил старается не смотреть на Леопольда, хотя она уверена, что он думает о том же, о чем и она, – что, если их сегодняшний план сработает, Гидеон и Рид скоро будут вне досягаемости Дафны и Клионы.

Раздается тихий стук в дверь гостиной, и Виоли чувствует, что напрягается, но Клиона и Дафна, похоже, не удивлены.

– Входи, Руфус, – говорит Дафна.

Дверь открывается, и входит долговязый юноша с копной рыжих волос. Его широкое, красивое лицо и непринужденная улыбка знакомы Виоли – он друг Байра. Она помнит, что видела его в летнем дворце этим днем.

– Вы просили прийти, – говорит он, закрывая за собой дверь.

– Руфус, – говорит Дафна, – не связан ни с моей матерью, ни с фривийскими повстанцами. Не так ли, Руфус?

Руфус выглядит озадаченным, как будто он совершенно не понимает ситуацию, в которую только что попал.

– Я… эм… да, это верно.

– И у тебя вообще нет причин желать зла Гидеону и Риду, – продолжает Клиона.

– Почему, во имя звезд, я должен желать им зла? Что, собственно, происходит…

– Тогда решено, – говорит Дафна, одаривая его лучезарной улыбкой. – Ты сопроводишь мальчиков в поместье твоей семьи. Оно достаточно далеко от Элдеваля, чтобы никому и в голову не пришло искать там.

– А если кто-то будет спрашивать, – добавляет Клиона, – ты можешь сказать, что они осиротевшие дети одного из слуг, которых ваша семья взяла под опеку.

Мгновение Руфус ничего не говорит.

– Я весьма удивлен, – говорит он наконец. – Но если безопасность Гидеона и Рида под угрозой, то им, конечно, рады в поместье Кэдрингалов.

– В этом нет необходимости, – перебивает Леопольд.

Руфус изумленно смотрит на него:

– Леви, твой акцент…

– Сейчас это не важно, Руфус, – мягко вмешивается Дафна.

– Я позволю себе не согласиться, – говорит Руфус. – Если вы четверо не скажете мне, что именно происходит, я выйду за эту дверь сию секунду.

Мгновение никто не двигается, но, наконец, Дафна вздыхает.

– Ладно, – говорит она, кивая в сторону Леопольда: – Скажи ему все, что сочтешь нужным.

Леопольд выглядит настороженным.

– Серьезно? – спрашивает он, бросая взгляд на Виоли в поисках поддержки.

– Ты доверяешь ему? – спрашивает Виоли Дафну.

Дафна выдерживает ее взгляд.

– В этом – да, – говорит она. – Потому что Руфус обязан мне за милость, проявленную к его собственной сестре. Не так ли, Руфус?

Руфус колеблется.

– Это верно, – говорит он.

Виоли смотрит на Леопольда и кивает. Леопольд качает головой, поворачивается к Руфусу и выкладывает ему сокращенную версию правды, включая его истинное имя и титул, личность его братьев и тот факт, что Евгения участвовала в заговоре с целью его убийства, и, следовательно, ему нужно оставаться в тени.

– По очевидным причинам я не горю желанием отдавать своих братьев обратно на ее попечение, – говорит Леопольд. – Но и к незнакомому человеку я их не отправлю. Без обид.

– Другого выбора нет, – говорит Дафна.

– На самом деле есть, – вставляет Виоли. – Леопольд прав. Более того, откровенно говоря, у нас нет причин доверять вам информацию о том, куда они поедут. Если вы передумаете…

– Мы не передумаем, – говорит Клиона таким тоном, словно ее оскорбила сама мысль об этом.

– Вы уж простите меня за то, что я не верю вам двоим на слово, – парирует Виоли, довольная тем, что Клиона на этот раз не отвечает. – Но у меня есть другой план, – говорит она. – Я и Руфус отвезем принцев в пункт назначения, о котором мы с Леопольдом уже договорились.

Дафна выглядит удивленной этим, но Виоли смеется.

– Ты же не думала, что мы позволим им оставаться под твоей опекой, – говорит она.

Челюсть Дафны напрягается, но через мгновение, бросив взгляд на Клиону, она кивает.

– Хорошо, – говорит она. – Руфус, тогда можешь идти. Я пришлю тебе записку, как придет время.

Руфус еще раз украдкой оглядывает комнату.

– Я так понимаю, что больше вопросов задавать не стоит? – спрашивает он.

– Ты все верно понял, – говорит Дафна. – Сделай, как мы договорились, и я буду считать, что мы квиты за то, что случилось с Зенией.

Руфус выглядит так, будто хочет поспорить, но в конце концов кивает.

– Тогда ладно, – говорит он, прежде чем выйти из комнаты.

Когда он уходит, Дафна смотрит на Клиону.

– И кто из нас собирается сказать Байру, что это его мать организовала похищение мальчиков, которых он так стремился спасти? – спрашивает она.

Клиона морщится.

– Я все еще не верю, что это было дело рук повстанцев, – говорит она. Когда Дафна открывает рот, готовясь возразить, Клиона качает головой. – Я знаю, знаю, но мне нужно поговорить об этом с моим отцом. Возможно, она действовала сама по себе.

– Гидеона и Рида похитили фривийские повстанцы? – спрашивает Леопольд, нахмурившись.

Более того, если Виоли правильно поняла этот разговор, Клиона заодно с повстанцами. Она вспоминает, как императрица использовала темаринских мятежников в своих целях, и у нее появляются подозрения.

– Похоже на то, – говорит Дафна Леопольду. Сделав паузу, она продолжает: – Я думала, что ты будешь настаивать на том, чтобы поехать с ними, – говорит она. – А не попросишь Виоли.

Леопольд смотрит на Виоли и пожимает плечами.

– А ты бы мне позволила? – спрашивает он ее.

Дафна кривит губы, но вместо ответа она пожимает плечами и поворачивается к Виоли:

– Отправляйся сегодня вечером. Когда Байр все узнает, мы с Клионой расскажем ему правду, и он не последует за нами. Увози их туда, куда сочтешь нужным.

Не говоря больше ни слова, Дафна протискивается мимо Виоли и Леопольда и выходит из комнаты. Клиона следует за ней по пятам.

Той ночью Виоли идет с Леопольдом в комнату, в которой остановились его братья, и находит Гидеона и Рида уже в ночных рубашках, хотя они и не спят. Гидеон лежа в постели читает книгу с фривийскими легендами, а Рид сидит, скрестив ноги, на полу у камина, окруженный полудюжиной листков бумаги, исписанных рисунками, содержание которых Виоли не может разобрать.

Гидеон первым замечает Леопольда, закрывает книгу и выпрямляется. Его голубые глаза блестят.

– Леопольд! – говорит он, чем привлекает внимание Рида.

Леопольд подносит палец к губам, давая им знак говорить тише, пока Виоли закрывает дверь. Затем он садится на край кровати Гидеона и жестом приглашает Рида подойти ближе. Виоли держится в стороне, наблюдая и слушая, как он объясняет мальчикам, что они покинут дворец сегодня вечером, но без него.

– Мы возвращаемся к маме? – спрашивает Рид, нахмурившись.

Леопольд бросает на Виоли напряженный взгляд поверх его головы, и она думает о том, в каком же незавидном положении он оказался. Для Гидеона и Рида их мать совсем другая. Это женщина, которая вытирала им слезы и укладывала в постель, рассказывала истории и пела колыбельные.

– Нет, это небезопасно, – говорит Леопольд, вместо того чтобы попытаться объяснить, почему это так. – Вы пойдете с Виоли, – добавляет он, кивая ей.

Оба мальчика поворачиваются, чтобы посмотреть на нее.

– Я знаю тебя, – говорит Рид, хмурясь. – Ты была во дворце, в Кавелле.

Виоли открывает рот, чтобы ответить, но Леопольд опережает ее.

– Виоли была подругой Софи, – говорит он. – Она собирается отвезти вас еще к одному нашему другу – лорду Савелю.

Имя, похоже, не вызывает у них никакого узнавания. Виоли предполагает, что даже если их пути с лордом Савелем пересекались, то это было очень давно, и они, должно быть, были еще совсем детьми.

– Он живет на Сильванских островах, – продолжает Леопольд. – Я очень завидую – погода у вас там будет куда лучше, чем у меня здесь.

Виоли слышит в его голосе показную беззаботность и понимает, что, как бы он ни хотел осуществить этот план, снова прощаться со своими братьями ему очень тяжело.

– Тебе не нужно будет завидовать, если ты тоже поедешь, – говорит Гидеон.

– Я не могу, Гид, – говорит Леопольд, качая головой. – Я обещал Софи, что помогу Дафне, и я должен довести все до конца. Но когда здесь будет безопасно, мы снова увидимся. Я обещаю.

Виоли отводит глаза. Леопольд обнимает своих братьев, тихо говоря им слова, не предназначенные для ее ушей. Затем он велит им переодеться в самую теплую одежду, которая у них есть. Упаковывать нечего, так как они приехали ни с чем, но Виоли не сомневается, что у Руфуса достаточно денег, чтобы по дороге он купил им все, что нужно.

Пока Гидеон и Рид переодеваются, Леопольд и Виоли выходят в коридор, но юноша продолжает молчать.

– Лео… – начинает Виоли, не зная, что сказать. Она понимает, что лучше не обещать ему, что когда-нибудь он снова увидит своих братьев, но все же ей хочется сказать именно это.

– Пожалуйста, не пытайся убедить меня пойти с ними, – говорит он тихим голосом. – Я уже близок к тому, чтобы согласиться, но не могу.

– Нет, – соглашается Виоли. – Ты прав – у тебя больше всего шансов переубедить Дафну. Она уже почти готова. Не думаю, что она отпустила бы твоих братьев, если бы это было не так.

Леопольд смеется, но звук получается резким.

– Она отпускает их, потому что не доверяет сама себе и думает, что может их убить, – говорит он. – И потому что она не хочет рисковать моралью Клионы, которая, видимо, еще слабее, чем у нее.

Он прав. Виоли знает, что он прав, но она не может не думать, что еще две недели назад Леопольд не увидел бы этой правды.

– Я защищу их, Леопольд, – говорит она мягким голосом. Она кладет руку ему на плечо и слегка сжимает. – Я обещаю тебе.

Леопольд смотрит на нее, и его темно-синие глаза почти светятся в темноте.

– Спасибо тебе, Виоли, – говорит он. – Я бы не доверил их никому другому.

Когда Гидеон и Рид выходят из своей комнаты, одетые в толстые плащи и сапоги, они прощаются с Леопольдом, и Виоли выводит их из дворца в сторону конюшни. Руфус уже ждет с четырьмя лошадьми, оседланными и готовыми к дороге.

Беатрис

У Беатрис слишком много забот, чтобы тратить время на мысли о Николо. По крайней мере, так она говорит сама себе. У нее есть сила снимать звезды с неба, и одна из них каким-то образом появилась снова! Она до сих пор ничего не слышала от Найджелуса! Она готовится к тому, чтобы убить не просто императрицу, а свою же мать! Она должна найти способ вызволить Эмброуза из подземелья! Николо не должен занимать место в ее мыслях, но вместо этого он начал проникать в ее разум так часто, что она начинает сомневаться, покидал ли он его вообще.

Намеренно он это сделал или нет, но его короткое письмо задело ее за живое, и единственное, что раздражает ее больше, чем та единственная строчка, – это тот факт, что она все еще о нем думает.

Из окна своей спальни она наблюдает за закатом и звездами, мерцающими на чернильно-темном небе. Вдруг по ее спине пробегает дрожь. Вот оно – то чувство, которое она уже дважды испытывала в Селларии, но не понимала. Теперь она знает, что это звезды взывают к ней, чтобы она использовала свою магию. Вызов это или нет, но ей нужно поговорить с Найджелусом.

Когда ближе к полуночи Беатрис направляется в лабораторию Найджелуса, то делает это еще осторожнее, чем прежде. После ареста Эмброуза она чувствовала себя ужасно неуютно, задаваясь вопросом, как много ее мать знает о нем и о его связи с ней и Паскалем. Она выбирает более длинный маршрут, используя несколько скрытых проходов, которые она, Софрония и Дафна обнаружили в детстве. Она огибает углы, затем резко останавливается, прислушиваясь и присматриваясь к любому звуку или тени, но никто не появляется. Она понимает, что за ней никто не следит, и почему-то это знание вызывает у нее еще большее беспокойство.

Когда она, наконец, толкает дверь в лабораторию Найджелуса, то находит помещение в полном беспорядке. Если раньше на столах не было ничего, кроме оборудования или пары книг, которые эмпирей использовал в данный конкретный момент, то теперь все оборудование отодвинуто в сторону и каждый дюйм пространства занимают открытые книги. Их больше, чем Беатрис может сосчитать. Войдя в комнату, она понимает, что они разложены еще и на полу и все открыты на разных страницах.

В одной из них она замечает знакомую иллюстрацию. Это та самая древняя карта звездного неба, которую уже показывал ей Найджелус. Она переступает через книги, стараясь не помять их, и оглядывается в поисках каких-либо признаков самого эмпирея.

Беатрис находит его крепко спящим под рабочим столом. Когда она толкает его ногу носком ботинка, тот резко просыпается, садясь прямо так быстро, что ударяется головой о нижнюю часть стола.

– Ой, – бормочет он, поднося руку к голове и моргая. Его глаза привыкают к слабому освещению, но наконец он видит Беатрис и хмурится.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, пытаясь встать. – Я не посылал за тобой.

– Прошло два дня без новостей, и я начала беспокоиться, – говорит ему Беатрис, снова оглядывая комнату. – Ты был здесь все это время? – спрашивает она.

– Нет, – говорит он, прежде чем сделать паузу. – Да, может быть, – продолжает он, нахмурившись. – Я посмотрел все возможные тексты, но не нашел упоминания об эмпирее, который мог бы возвращать звезды на небо.

– Это… это что, я сделала? – спрашивает Беатрис. Да, звезда, которую она забрала из Чаши Королевы, снова появилась на своем месте. Но также появилась и звезда, которую Найджелус снял, чтобы создать Софронию, и уж к этому она не может иметь никакого отношения.

– Возвращение звезды, которую я сняла в Селларии, может быть простым совпадением. Но ведь звезда Софи тоже вернулась на небо. Возможно, со звездами происходит нечто большее.

– Звезда Софронии появилась на небе вновь потому, что она умерла, – говорит Найджелус. – Ни одна другая звезда, которую я снял с неба, не вернулась на место. Но ты… Изменилась не только Чаша Королевы, но и Жалящая Пчела и Колесо Странника. За последние два дня оба созвездия снова проходили по небу, и звезды, которые ты забрала, были на месте.

Беатрис пристально смотрит на него, переваривая его слова.

– Ты думаешь, это я сделала? – спрашивает она. – Я бы наверняка об этом знала.

– Во-первых, ты сначала даже не знала, что вообще способна снимать звезды, – напоминает он ей. – Неудивительно, что ты столь же невежественна по части их возвращения на небо.

Слово «невежественная» раздражает Беатрис, но она должна признать, что ничего не смыслит в звездной магии, – по крайней мере, по сравнению с Найджелусом.

– Если я могу вернуть звезды на небо после того, как загадаю на них желание, разве это не хорошая новость? – спрашивает она. – Ты показал мне, как мало звезд осталось на небе, – если я смогу вернуть их обратно…

– Я изучал звезды всю свою жизнь, принцесса. Если есть что-то, чему они меня научили, так это то, что у магии всегда есть цена. То, что мы еще не знаем, какова эта цена, еще не значит, что ее и вовсе нет. Так что я пока не склонен праздновать это открытие, и тебе тоже не следует.

– Ну, возможно, если я сделаю это снова, мы могли бы получить больше информации, – предлагает она. – Я чувствую, что звезды призывают меня к этому.

Найджелус хмурится.

– Призывают к чему?

Беатрис пожимает плечами.

– Ты знаешь, как это бывает, я уверена… такое чувство, что звезды танцуют на моей коже, притягивая меня. Это проходит только тогда, когда я загадываю желание.

Найджелус мгновение просто смотрит на нее, а потом качает головой.

– Ты не упоминала об этом раньше.

– Я не думала, что это имеет отношение к делу, – говорит она. – И мне потребовалась целая вечность, чтобы собрать все это воедино. Как я уже говорила, я два раза снимала звезды с неба, пока была в Селларии, даже не осознавая, что делаю. Но перед каждым из этих случаев я чувствовала то же самое притяжение. Сначала я решила, что это бессонница.

– И… ты чувствуешь это сейчас? – спрашивает он, хмурясь еще сильнее.

Беатрис кивает.

– Ты никогда не испытывал этого? – спрашивает она. Когда Найджелус качает головой, она прикусывает губу. – Я полагала, что это нормально. По крайней мере, для эмпиреев.

– Ну, какое бы притяжение ты ни чувствовала, тебе придется сопротивляться ему. Использовать твою силу, когда мы так мало о ней знаем, опасно.

Беатрис смеется.

– Если то, что ты говоришь, правда, я могу загадывать желания, не убивая звезды, – говорит она. – Почему ты так решительно настроен находить гибель и мрак во всем? Очевидно же, что это чудо.

– Возможно, – допускает он. – Но пока у нас просто недостаточно информации, чтобы понять, что это такое. И вот еще вопрос – ты действительно вернула эти звезды? Или создала новые, чтобы занять их место?

Беатрис об этом не думала, но она сомневается, что смогла бы случайно и сама того не ведая создать звезду.

– Разве это имеет значение? – спрашивает она. – Звезда там, на том же месте, где она была раньше.

– Конечно, это имеет значение! – огрызается Найджелус, и Беатрис отступает от него на шаг.

Она не то чтобы боится Найджелуса, но она знает этого человека всю свою жизнь, и он всегда, всегда был абсолютно спокойным и отчужденным. Ее приводит в замешательство то, в каком растрепанном виде он сейчас находится. Найджелус делает глубокий вдох, закрывает глаза и поднимает лицо к звездам, сияющим сквозь открытую крышу.

– Мне нужно больше времени, принцесса Беатрис, – говорит он наконец. – Я написал другим эмпиреям, чтобы понять, знают ли они то, чего не знаю я. Потребуется время, чтобы получить ответы. До тех пор тебе нужно проявлять терпение и осторожность. Я знаю, эти вещи даются тебе нелегко, но если ты собираешься выживать, будучи эмпиреем, тебе нужно научиться и тому, и другому.

Урок прерван, но звезды делают ее еще беспокойнее, чем обычно, и Беатрис спускается в темницу, используя пузырек звездной пыли, который она прихватила среди вещей у Найджелуса, чтобы стать невидимой. Звездная пыль не слишком сильна, и эффект длится всего несколько минут, но этого времени достаточно, чтобы она прошла по коридорам и лестницам и в конце концов оказалась в подземелье.

Камера Жизеллы находится в отдельном крыле подземелья, предназначенном для иностранных высокопоставленных лиц. Но прежде чем направиться туда, Беатрис идет по главному тюремному блоку, наполовину заполненному обычными заключенными. Когда она проходит мимо, они смотрят на нее, но ничего не говорят.

Она находит Эмброуза в последней камере. Он одет в драные лохмотья, его лицо все в грязи, но на нем нет следов насилия. Она выдыхает, останавливаясь перед решеткой и прислоняясь к ней. Когда он поднимает глаза и видит ее, то вскакивает на ноги.

– Триз, – тихо говорит он, понимая, что заключенные в соседних камерах могут подслушивать.

– Эмброуз, – отвечает она. – С тобой все в порядке? Тебе было больно?

– Я в порядке, – уверяет он ее. – Я как раз успел оставить твое письмо в «Алом лепестке». Они обещали, что отправят его со своей почтой.

– «Алый лепесток»? – спрашивает она, нахмурившись. – Бордель?

При этом слове щеки Эмброуза покрываются румянцем, заметным даже при тусклом освещении.

– Я навещал мать Виоли так часто, как только мог, – объясняет он. – Как Паскаль? – спрашивает он.

– Волнуется, но старается казаться храбрым, – говорит она. – Я думала о том, чтобы взять его с собой, но не уверена, что он справится.

– Нет, – говорит Эмброуз, морщась. – Я не хочу, чтобы он видел меня таким.

– Мне понадобится несколько дней, – говорит ему Беатрис. – Но я вытащу тебя отсюда, клянусь.

Она подумывает о том, чтобы пойти против призыва Найджелуса к осторожности и терпению и пробраться к ближайшему окну, чтобы пожелать Эмброузу свободы, но она знает, что это только ухудшит ситуацию для всех них. Если ее мать узнает, что Эмброуз работает с ней и, более того, что Беатрис – эмпирей, то паутина, в которой они запутались, станет еще опаснее. И потом, непонятно, где вообще Эмброуз теперь мог бы оставаться в безопасности. Она говорит себе, что подземелье – это, как ни парадоксально, сейчас самое безопасное для него место.

– Я и не сомневался, что ты это сделаешь, – говорит Эмброуз, и от уверенности в его голосе у Беатрис сжимается сердце.

– Я не думаю, что моя мать знает о связи между тобой и Паскалем, хотя я не могу быть уверена, – говорит она ему. – Но она правда верит, что ты в сговоре с Виоли. Я думаю, что она будет тебя допрашивать.

В глазах Эмброуза мелькает страх.

– С помощью пыток? – спрашивает он.

Беатрис колеблется.

– Я не знаю, – признается она. – Но если до этого дойдет, возложи всю вину на меня, хорошо?

Эмброуз хмурится.

– Триз…

– Сделай, как я прошу, – говорит она. – Это то, что моя мама и хочет услышать, поэтому она быстро тебе поверит. Не буду лгать, ты и Пас все еще можете оказаться под перекрестным огнем, но, по крайней мере, я возьму на себя основную часть вины. Как и должна, – быстро добавляет она, когда он открывает рот, чтобы возразить. – Это была моя идея, вы лишь последовали за мной сюда.

– По собственному выбору, а не силой, – говорит Эмброуз. Это не так уж отличается от того, что сказал Паскаль, но Беатрис все равно сомневается.

– Обещай мне, – говорит она, – что, если тебе нужно будет кого-то обвинить, ты обвинишь меня.

Она делает паузу.

– Если до этого дойдет, я найду способ спасти нас всех.

Пусть Найджелус и считает, что использовать ее магию было бы безрассудством, она без колебаний защитит себя, Паскаля и Эмброуза, если придется.

– Если нужно будет, – осторожно говорит он. – Но этого не случится. Я сильнее, чем ты, видимо, думаешь.

Беатрис ободряюще ему улыбается. Она знает, что он сам в это верит, но Эмброуз еще не встречался с ее матерью.

Когда Беатрис добирается до другой стороны подземелья, туда, где находится отдельная камера Жизеллы, то испытывает легкое раздражение, обнаружив, что девушка мирно спит спиной к Беатрис, свернувшись калачиком на узкой койке и натянув на свое худое тело потертое одеяло.

Беатрис прочищает горло, но Жизелла не шевелится.

– Жизелла, – говорит она так громко, как только осмеливается. Ближайшие стражники находятся у входа в подземелье, в добрых пятидесяти футах вниз по извилистым коридорам, но она не хочет рисковать.

Несколько секунд Жизелла не двигается, но прежде чем Беатрис успевает повторить попытку, она поворачивается к ней, устремляя на принцессу из-под полуопущенных век полусонный и очень раздраженный взгляд.

– Ты знаешь, как трудно заснуть в этом месте? – спрашивает она, медленно садясь. – Мне наконец-то удалось устроиться поудобнее на этом ложе из камней.

Беатрис никогда не проводила время в этой темнице, но она не думает, что Жизелла преувеличивает. Матрас выглядит жестким даже издалека, а сквозь каменные стены пробрался зимний холод, но никто не разжигает огонь, чтобы его прогнать. Беатрис охватывает жалость, но она отбрасывает ее в сторону. Она все равно предпочла бы это подземелье своей келье в Сестринстве.

Сунув руку в карман своего плаща, она достает письмо Николо и передает его через решетку.

– Письмо от Нико, – говорит она, когда Жизелла настороженно смотрит на кусок бумаги.

Это бодрит Жизеллу, и она, вскочив с кровати, пересекает камеру, хватает письмо и разворачивает его. Беатрис с самодовольством наблюдает, как глаза Жизеллы несколько раз просматривают письмо, и пока она вновь и вновь перечитывает единственное предложение, надежда сменяется яростью.

– Это шутка? – спрашивает она.

Беатрис пожимает плечами.

– Может, но мне такой юмор непонятен, – говорит она. – Уверена, что у него полно забот, но он все же пытается сохранить свой трон.

– Трон, который для него заполучила я, – шипит Жизелла. – Если бы не я, он все еще подавал бы безумному королю его вино.

– Возможно, он предпочел бы такое будущее, – отмечает Беатрис, вспоминая тот последний раз, когда она видела Николо. Только что коронованный, он был тем не менее до ужаса пьяным и несчастным.

Не будь она все еще в полудреме, Жизелла, возможно, смогла бы скрыть выражение, которое мелькает на ее лице – закатывание глаз, усталый вздох.

– Тебе же он тоже это сказал? – спрашивает Беатрис, наклоняя голову. Кусочки головоломки начинают вставать на свои места. – Дай угадаю, – говорит она, скрещивая руки на груди. – После того как нас с Пасом отправили в горы, вы поссорились, тогда-то он и сказал то же самое. Он был в ярости и в качестве расплаты отправил тебя послом в Бессемию.

Челюсти Жизеллы сжимаются, как будто она пытается удержать правду внутри.

– Он хотел побыть один, – говорит она через мгновение. – Но я не думала…

Она замолкает, отводя взгляд.

– Он неблагодарный ублюдок, – огрызается она, комкая письмо и бросая его в сторону Беатрис. Оно приземляется на пол, прокатывается мимо решетки и останавливается у ног принцессы.

– Не будь это хоть отчасти так, он не стал бы королем, – говорит Беатрис.

Жизелла смеется, но в ее смехе больше горечи, чем веселья. Она снова садится на свою койку и смотрит на Беатрис, нахмурив брови.

– Но он ведь не ошибся, верно? – спрашивает она. – Я сама разгребу ту кашу, которую заварила. Тем более ты дала мне ложку.

Беатрис настороженно на нее смотрит. Жизелла загнана в угол, сбита с ног, у нее нет выбора, но Беатрис все равно ей не доверяет. Просто не может. Но она нужна ей, так что нужно хотя бы притворяться.

– Значит, ты мне поможешь? – спрашивает она.

Жизелла медленно кивает, но ее взгляд устремлен вдаль.

– Но я же не могу сварить яд прямо здесь?

– Тебе и не нужно, – говорит Беатрис. – Скажи мне, как его приготовить, и я сделаю все сама.

Жизелла хмыкает.

– И я должна верить на слово, что ты вытащишь меня отсюда после того, как я дам тебе то, что ты хочешь?

Беатрис ухмыляется.

– Из нас двоих у меня больше причин не доверять тебе, чем у тебя – не доверять мне, – говорит она.

– Не соглашусь, – говорит Жизелла, приподнимая бровь. – Ты злишься на меня. Ты хочешь отомстить. И ты хотя бы точно знаешь, на что я способна, но я не думаю, что могу сказать то же самое о тебе.

Беатрис никогда не считала Жизеллу дурой, и даже сейчас она вынуждена признать, что девушка в чем-то права.

– Я не злюсь на тебя, – говорит она ей. – И я уже отомстила. Все, что я тебе сказала, сбылось: ты лишилась власти и твой собственный брат-близнец не хочет иметь с тобой ничего общего. Моя месть свершилась, а мне даже пальцем не пришлось пошевелить, чтобы этого добиться.

Жизелла вздрагивает, но не отрицает этого. Через несколько секунд Беатрис вздыхает:

– Ладно. Что тогда нам делать, раз мы не можем доверять друг другу?

Жизелла поджимает губы.

– Сейчас я дам тебе почти весь рецепт, за исключением одного ингредиента. Как только ты выполнишь свою часть нашей сделки, я расскажу тебе и про него.

Беатрис качает головой.

– Ты будешь на полпути обратно в Селларию, прежде чем я обнаружу, что твой «яд» – просто-напросто крысиная моча.

Она делает паузу и решает, что, хотя Жизелле нельзя сообщать никакой информации, которую позже можно будет использовать против Беатрис, немного правды все же можно раскрыть.

– Эмброуза вчера арестовали, – говорит она.

Брови Жизеллы взлетают вверх.

– Эмброуз здесь?

Беатрис кивает.

– На другом конце подземелья, – говорит она. – Это недоразумение, но я не могу сейчас все объяснить. Через несколько дней моя мать планирует отправить нас с Паскалем обратно в Селларию вместе со своей армией, чтобы забрать трон у Николо. Я хочу использовать этот яд как раз тогда, когда мы будем уходить, и тогда же вызволить отсюда вас с Эмброузом.

– Так ты хочешь забрать меня обратно в Селларию в качестве заложницы? – спрашивает Жизелла.

Беатрис не намерена вообще когда-либо возвращаться в Селларию, но она не собирается рассказывать Жизелле о своих истинных планах. Она пожимает плечами:

– Куда ты пойдешь, когда выйдешь, решать тебе, хотя я не уверена, что тебя ждут где-то, кроме Селларии.

Жизелла на мгновение задумывается.

– Если я дам тебе полный рецепт яда до того, как буду уверена, что ты выполнишь свою часть сделки, то возьму на себя весь риск, – говорит она.

– А мне должно быть не все равно? – спрашивает Беатрис, смеясь. – На случай, если ты еще не поняла, сейчас вся власть в моих руках. Ты в камере, а в Бессемии есть и другие знатоки ядов, к которым я могу пойти.

– И все же ты здесь, – возражает Жизелла. – Торгуешься со мной.

Беатрис сжимает челюсти, но не отрицает этого. Она могла бы найти другого специалиста по ядам, но только вот об этом сразу узнала бы ее мать.

– Ты можешь доверять мне, можешь не доверять, – говорит Беатрис спустя мгновение. – Но из нас двоих в этой ситуации именно ты можешь как сильно проиграть, так и сильно выиграть.

Она отворачивается от Жизеллы и направляется прочь по коридору. Она успевает сделать всего три шага, как Жизелла заговаривает:

– Подожди, – говорит она, вздыхая. – Ладно. По рукам.

Беатрис ухмыляется и поворачивается обратно к Жизелле:

– Тогда слушай. Яд должен действовать через прикосновение, наша цель слишком осторожно относится к ядам в своей еде или питье. И все должно выглядеть как несчастный случай.

Жизелла кивает, нахмурив брови.

– У меня есть идея, но мне нужно время, чтобы все обдумать.

– Я вернусь завтра, – говорит ей Беатрис, прежде чем снова повернуться и оставить Жизеллу одну в темноте.

Какое бы притяжение ты ни чувствовала, тебе придется сопротивляться ему, сказал Найджелус Беатрис, но, лежа в своей постели после возвращения из подземелья и наблюдая, как стрелки высоких напольных часов в углу перемещаются с часа ночи на два, Беатрис понимает, что это легче сказать, чем сделать. Это не просто зуд, который усиливается, когда просто думаешь о нем. В конце концов он поглощает ее, и кажется, что зудит уже все тело. Как будто она сама – не что иное, как один большой зуд.

Как бы Беатрис ни ворочалась, она не может заснуть, и к тому времени, как часы бьют три, она оставляет всякие попытки. Сбросив одеяло и встав с кровати, она подходит к большому окну и открывает его, чтобы ее мог окутать ночной воздух. Она закрывает глаза, чувствуя звезды на своей коже. Божественная пытка.

Что, если она действительно загадает желание? Найджелус сказал ей не делать этого, но он сам признался, что ничего не знает о ее силе или о том, на что она способна. Но звезды знают, не так ли? Они убеждали Найджелуса создать ее, сделать ее эмпиреем. И теперь они призывают ее использовать свою магию. Конечно, было бы неправильно ослушаться их. Так ведь?

Приняв решение, она открывает глаза и осматривает небо, наблюдая, как созвездия появляются и исчезают из поля ее зрения.

Танцующий Медведь, символизирующий легкомыслие.

Ослепительное Солнце, символизирующее просветление.

Сверкающий Бриллиант, символизирующий силу.

Ее взгляд цепляется за одно созвездие, подкрадывающееся с юга – из Селларии, понимает Беатрис. Это Жалящая Пчела. Когда она смотрит внимательнее, то видит звезду, которую загадала несколько недель назад, как раз перед тем, как Николо поцеловал ее в темном коридоре. Даже мысль об этом разжигает в ней гнев. Не только на Николо, но и на саму себя за то, что она была настолько глупа, что доверилась ему.

Но здесь, когда кроме звезд ее некому осудить, она может признать, что испытывает не только гнев, но и горечь разбитого сердца. О, она некогда считала себя влюбленной в Николо, но он действительно был ей дорог, и не просто как друг или сообщник. Случившееся не просто разозлило ее. Его предательство причинило ей боль. Даже признаваться в этом самой себе – уже унизительно. Императрица воспитала Беатрис и ее сестер слишком сильными, неуязвимыми, и никто не должен был суметь их ранить, – по крайней мере, кроме нее самой.

Тот факт, что Николо удалось причинить Беатрис боль, пусть даже только душевную, девушка воспринимает как личную неудачу.

По крайней мере, раньше, когда она вспоминала об убитом горем Николо, ей казалось, что они в каком-то смысле квиты. Он причинил ей боль, она причинила боль ему. Но что теперь? Николо ни на секунду не покидает ее мыслей, а он, судя по письму, вообще о ней не думает.

Это больно. Но пока Жалящая Пчела описывала дугу над ее головой, Беатрис в голову пришла идея.

Ее глаза ищут ту самую звезду на кончике пчелиного жала, и она фокусируется на ней.

– Я бы хотела увидеть короля Николо и поговорить с ним, – говорит она. Слова выходят тихими, но уверенными.

Она моргает, а когда ее глаза снова открываются, Беатрис находится уже не в своей комнате. Вместо этого она снова оказывается во дворце Селларии и идет по темному коридору, освещенному тусклыми канделябрами. Но она помнит, что воздух в Селларии был куда теплее и такой влажный, что ощущался тяжестью на коже. Беатрис этого не чувствует, и когда она делает глубокий вдох, то все еще ощущает запах роз из сада своей матери. Она все еще чувствует прохладный каменный подоконник на своих ладонях.

Видимо, физически она до сих пор находится в Бессемии. Но часть ее – здесь, в Селларии, во дворце, который она и не думала, что увидит снова.

– Уже поздно, Ваше Величество. Возможно, вам следует отдохнуть, – произносит голос, увлекая Беатрис к открытой двери в конце коридора, в которой она с запозданием узнает вход в тронный зал. Когда она переступает порог, то замечает, что зал почти пуст, и лишь один мужчина стоит перед огромным золотым троном, а на самом троне восседает Николо: сутулый, с короной, свисающей набекрень с его светлых волос, и с кубком в руке. Хоть она и не может видеть содержимое, остекленевший взгляд Николо заставляет ее заподозрить, что это вино или что-то покрепче.

Беатрис не знает, каким именно образом исполнилось ее желание, но когда Николо смотрит на нее, она понимает, что он может ее видеть.

– Беатрис, – произносит он хриплым голосом.

Сбитый с толку стоящий перед ним мужчина поворачивается в ее сторону, и она узнает в нем лорда Халварио, человека, который раньше был членом совета короля Чезаре. Его взгляд скользит прямо сквозь нее, и Беатрис улыбается, понимая, что Николо – единственный, кто может ее видеть.

– Э-э… Ваше Величество? – спрашивает озадаченный лорд Халварио, поворачиваясь обратно к Николо.

– Он не может меня видеть, – говорит Беатрис, даже не пытаясь скрыть ликование в своем голосе. Она идет по залу, пересекает его и встает прямо перед лордом Халварио. Она наклоняется ближе, но он даже не вздрагивает. Беатрис оглядывается на Николо, который продолжает смотреть на нее так, словно видит привидение.

– Это все, Хэл, – говорит Николо. – Закрой за собой дверь.

Поспешно поклонившись и бросив последний ошеломленный взгляд на Николо, лорд Халварио выполняет его приказ. Когда дверь за ним плотно закрывается, Беатрис прищелкивает языком.

– О Нико, к завтраку тут все будут говорить, что ты сумасшедший. А ты знаешь, что Селлария делает с безумными королями, – говорит она.

– Как ты здесь оказалась? – спрашивает Николо, поднимаясь на ноги и направляясь к ней, но Беатрис не двигается с места. Даже если бы она физически находилась в Селларии, Николо не стал бы причинять ей вред.

– Волшебство, – говорит она ему, наслаждаясь тем, как он нервничает. – Скажи мне, тебя это тоже делает еретиком? Хотя полагаю, что сейчас магия использует тебя, а не ты ее.

Он опускается обратно на свой трон и делает еще один глоток из своего кубка.

– Или, возможно, я действительно схожу с ума, – бормочет он.

Вместо того чтобы успокоить его, Беатрис пожимает плечами.

– Полагаю, это у тебя в крови, – размышляет она. – Но ты, по крайней мере, можешь быть уверен, что Жизелла не отравляет твое вино.

Мгновение он просто смотрит на нее, но наконец заговаривает.

– Как она? – спрашивает он тихим голосом.

Беатрис понимает – он все-таки поверил, что она реальна.

– Как я и упомянула в письме, ей там гораздо удобнее, чем было мне в Сестринстве.

Николо хмурится, и его лоб так сильно морщится, что Беатрис вспоминает, как он выглядел, когда они спасали лорда Савеля и она использовала косметику, чтобы замаскировать его под пожилого мужчину.

– Твое письмо? – спрашивает он. – Единственное письмо, которое я получил, было от твоей матери.

Смех срывается с ее губ прежде, чем разум успевает это осознать. Она даже не может заставить себя удивиться услышанному. Ее мать пытается манипулировать ею – манипулировать ими обоими, – и Беатрис была достаточно глупа, чтобы позволить ей добиться успеха.

– Что именно написала моя мать? – спрашивает она его.

Однако Николо не отвечает. Он откидывается на спинку своего трона, и его темно-карие глаза вдруг смотрят на Беатрис оценивающе.

– Что было сказано в твоем письме? – спрашивает он.

Беатрис быстро соображает. Она однажды уже недооценила Николо, и этой ошибки она не повторит. Даже оставшись без Жизеллы, он опасен. Но если Беатрис когда-то и видела настоящего Николо, то тогда, когда он скорчился за окном ее спальни, пьяный и отчаявшийся. Она может это использовать, но должна быть осторожна. Несмотря на то что она может понять, о чем думает Николо, он и сам неплохо ее понимает.

Она решает держаться как можно ближе к правде.

– Я сказала матери, что хочу сама написать тебе о Жизелле, но, конечно, я знала, что она прочитает это письмо прежде, чем отправит, – она всегда так делает. Я написала не обо всем, о чем хотела. Я должна была быть краткой и просто сообщила, что Жизелла оказалась в Бессемии. Она прибыла туда всего через несколько дней после нас с Пасом – он тоже в безопасности, если хочешь знать.

– Хочу, – говорит Николо. – Он мой двоюродный брат и мой друг. По крайней мере, был им.

Беатрис заставляет себя подавить свой гнев, но больше всего на свете ей хотелось бы рассказать ему, что именно его дружба сделала с Паскалем и каково ему было в Братстве.

– В общем, он в безопасности, – говорит она вместо этого. – Хотя, осмелюсь предположить, он больше не считает тебя другом или братом. Об этом я тоже упоминала в своем письме.

– И это все? – спрашивает Николо, как будто заранее знает ответ, и Беатрис снова поражается тому, как хорошо он ее понимает.

– Возможно, там была еще пара колкостей, – говорит она.

– Ну же, Беатрис, – говорит он, медленно улыбаясь. – Я уверен, ты точно помнишь, что там было написано. Скажи мне.

Беатрис решает, что если он действительно хочет знать, то пускай. Было достаточно приятно написать их в том письме, но она получит гораздо больше удовольствия, высказав все ему в лицо.

– Я просто напомнила тебе о нашем последнем разговоре. Тогда я сказала тебе, что буду помнить тебя именно таким, каким я видела тебя в последний раз – пьяным, отчаявшимся и разочарованным, и что это воспоминание будет греть меня в самые мрачные часы жизни. Но вид Жизеллы, которую стражники уводили в цепях, мог бы вполне занять место того воспоминания.

Николо какое-то время ничего не говорит, делая еще один глоток вина.

– И? – спрашивает он через мгновение. – Так и случилось?

Беатрис позволяет своей самодовольной улыбке слегка дрогнуть, создавая ту иллюзию уязвимости, которую, без сомнения, ищет Николо.

– У меня богатое воображение, и, могу тебя заверить, его вполне достаточно, чтобы сохранить воспоминания об обоих ваших несчастных лицах.

Он смеется.

– Держу пари, Беатрис, что я в твоих мыслях так же часто, как и ты в моих.

Беатрис позволяет этим словам согревать ее ровно столько, чтобы Николо успел это заметить, но ни секундой дольше.

– Теперь твоя очередь, Нико, – говорит она. – Что тебе написала моя мать?

Николо делает большой глоток вина, и на мгновение Беатрис задается вопросом, ответит ли он ей вообще. Кажется, прошла целая вечность, но он начинает говорить снова:

– Она хотела, чтобы я знал, что Бессемия верна тебе и твоему мужу, – говорит он, пожимая плечами. – И что с Жизеллой будут обращаться как с заложницей, пока ты снова не сядешь на трон Селларии.

Беатрис вспоминает, как играла в «Признание и блеф» с Николо, Жизеллой, Паскалем и Эмброузом. Когда Николо лгал, она всегда это понимала, как и он всегда понимал, когда лгала она. В то время это странное взаимопонимание увлекло ее еще больше, но теперь лишь заставляет насторожиться.

Она знает, что каждое слово, только что сказанное Николо, – правда, но понимает, что он сказал не все. Она подозревает, что в случае с ее рассказом он понял то же самое.

– И что ты ответил моей маме? – спрашивает она. – Должна сказать, Жизелла была очень расстроена сообщением, которое, как она полагала, пришло от тебя.

– Что это было за сообщение? – спрашивает он.

– Ты или, скорее, кто-то написал, что она должна сама расхлебывать ту кашу, которую заварила, – говорит Беатрис.

Николо смеется.

– Так и было, но это только половина моего послания.

– А другая половина? – наседает Беатрис.

Николо не отвечает. Вместо этого он поднимается на ноги, ставит свой кубок с вином на подлокотник трона и спускается с помоста. Он останавливается прямо перед ней, так близко, что, если бы они действительно были в одной комнате, она наверняка почувствовала бы его дыхание на своей щеке. Так близко, что она могла бы протянуть руку, чтобы запустить пальцы в его светло-русые волосы… или обхватить руками его горло и сжать.

– Если я все расскажу тебе сейчас…

Он говорит ей это прямо на ухо, и от его низкого голоса руки Беатрис покрываются мурашками. Она надеется, что он их не замечает, не видит, как на нее действует близость к нему.

– …то это испортит все веселье, разве нет?

Беатрис открывает рот, чтобы ответить, но в мгновение ока оказывается снова в своей спальне в бессемианском дворце. Ее голова кружится, а руки сжимают подоконник так, что побелели костяшки пальцев. Там, на каменном подоконнике, между ее ладонями, лежит примерно столовая ложка звездной пыли.

Спотыкаясь, она отходит от окна. Голова кружится, и Беатрис опирается на край своего стола, вцепившись в отполированное дерево обеими руками. К горлу подступает желчь, и она заставляет себя глубоко дышать, чтобы успокоить взбунтовавшийся желудок.

Она знает, что это пройдет и тогда она проспит целую вечность. Да, магия всегда воздействует на тело, но прямо сейчас ей кажется, что она умирает. Она знает, что должна собрать звездную пыль, положить во флакон и сохранить для другого дня, для другого желания, но у нее нет на это сил. Остается всего два варианта: оставить звездную пыль там, чтобы утром ее наверняка обнаружили слуги, – и, соответственно, мать тут же узнает, кто она такая, – или избавиться от нее. На самом деле выбор очевиден. Беатрис, спотыкаясь, возвращается к подоконнику и проводит по горстке рукой, наблюдая, как сверкающая звездная пыль падает вниз, в темноту.

Закончив, она делает шаг к своей кровати, затем еще один. Ноги подкашиваются, но в конце концов она добирается до одеяла и заползает под него как раз тогда, когда сон уже почти овладевает ее разумом. Как раз перед тем, как Беатрис полностью отключается, у нее першит в горле, и она садится, сильно кашляя в рукав своей белой ночной рубашки. Когда она смотрит вниз, то моргает, решив, что это галлюцинации, но нет.

Рукав ее ночной рубашки весь испачкан кровью. У нее снова кружится голова, а затем мир погружается во тьму.

Дафна

– Вы сделали что? – спрашивает Байр на следующее утро, когда Дафна и Клиона перед завтраком загоняют его в угол в его же спальне и решают рассказать все прежде, чем он от кого-нибудь другого узнает о том, что Гидеон и Рид уехали.

Дафна и Клиона заранее договорились о том, как они об этом скажут, хотя ни одна из них не вызвалась рассказать ему, что это его мать приказала Клионе похитить Гидеона и Рида. Дафне удалось убедить Клиону, что нет смысла рассказывать ему о приказах и ее собственной матери, хотя, как обычно это и бывает, когда имеешь дело с Клионой, Дафна задается вопросом, чем ей придется отплатить эту услугу. Однако, что бы то ни было, она хочет пока скрыть от Байра эту часть правды.

– Это был единственный способ защитить их, – спокойно говорит Дафна.

– Защитить их от кого? – спрашивает он, переводя растерянный взгляд с Дафны на Клиону. Он проснулся всего несколько мгновений назад, и его спутанные каштановые волосы торчат во все стороны.

– От твоей матери, – говорит Клиона.

Дафна бросает на нее свирепый взгляд – говорить это так прямо не входило в ее планы.

– Что? – спрашивает ее Клиона. – Ты же не хотела сама этого говорить.

Как ни противно Дафне это признавать, она права. Отчасти она благодарна Клионе за то, что та взяла на себя ответственность за то, чтобы рассказать ему об этом.

– Вы обе сумасшедшие, – говорит Байр, качая головой.

– Неужели? – спрашивает Дафна. – И мы обе страдаем от одного и того же недуга? Тебе это кажется более правдоподобным?

– Честно говоря, да, – огрызается Байр, проводя руками по волосам и делая глубокий вдох. – Я не… я не то имел в виду. Но это, должно быть, недоразумение.

– Клиона с ней разговаривала. А я подслушала. Ты считаешь, что кто-то из нас достаточно глуп, чтобы неправильно все это понять, не говоря уже об обеих?

Байр поджимает губы.

– Но зачем? – спрашивает он.

– Этого я не знаю, – признается Клиона. – Она говорит, что это был приказ моего отца, но мне трудно в это поверить.

– Хотя это имело бы смысл, – указывает Дафна, не в силах сдержаться, даже когда Клиона бросает на нее острый взгляд. – Ну, это могло бы быть так, – говорит она. – Насколько ему и остальным повстанцам известно, Гидеон – законный наследник темаринского трона, а Рид – следующий в очереди. Есть множество причин, по которым повстанцы хотели бы заполучить их в свои руки, не последней из которых был бы шантаж с целью выкупа.

– Средств у нас хватает, – огрызается Клиона.

Дафна удостаивает ее не более чем закатыванием глаз.

– В любом случае, – говорит она, – самое безопасное место для них находится далеко отсюда, так что именно туда их везут Руфус и Виоли.

– Куда именно? – спрашивает Байр.

Дафна и Клиона обмениваются взглядами.

– Лучше всего было, что мы сами не знали, – говорит она.

Байр хмурится.

– Я согласен, что Клионе это рассказывать не следовало. Но ты-то знаешь?

Дафна стискивает челюсти.

– Нет, – говорит она.

– Почему они скрыли это и от тебя? – спрашивает он.

– Казалось весьма разумным решением как можно сильнее ограничить круг людей, которые обо всем знают, – говорит она, хотя даже для ее собственных ушей это звучит фальшиво. Но она не может сказать ему, что Клиона была для Гидеона и Рида не самой большой угрозой.

Целую вечность Байр ничего не говорит, и Дафна беспокоится, что он все равно не успокоится и пустится в погоню за Гидеоном и Ридом. Она не думает, что смогла бы остановить его, решись он на это, но все же надеется, что он отправился бы на восток, а не на запад. Но в конце концов он вздыхает.

– Вы уверены в этом решении? – спрашивает он.

– Это лучший вариант, какой у нас был, – говорит Клиона. – И ты доверяешь Руфусу.

– Я доверяю Руфусу, – соглашается он, но его взгляд устремлен на Дафну, и она слышит слова, которые он не произносит: «Но тебе я не доверяю».

Вряд ли она может винить его за это, так ведь? Но ей все равно больно.

В ту ночь наконец-то появляется северное сияние. Когда после ужина эти новости достигают дворца, Дафна, Байр, Клиона, Хеймиш и Леопольд спускаются к озеру Олвин.

Теперь все в их группе знают, кто такой Леопольд на самом деле. Дафна догадывается, что Клиона рассказала Хеймишу при первой же возможности. До тех пор, пока это остается между ними, проблем возникнуть не должно, хотя, как только Дафне начинает так казаться, она резко себя одергивает.

То, что она решила пойти против своей матери в отношении Гидеона и Рида, не означает, что она может избежать убийства Леопольда. В отличие от его братьев, в нем Дафна видит реальную угрозу ее матери и ее власти над Вестерией. В отличие от своих братьев, Леопольд в глазах Дафны не невинен.

Теперь, когда Виоли ушла, ничто не мешает Дафне убить Леопольда этой самой ночью.

Не подозревая о том, какой оборот приняли ее мысли, Леопольд встречает ее пристальный взгляд и слегка улыбается, на что она изо всех сил старается ответить, прежде чем Байр прочищает горло, привлекая ее внимание.

Байр держит урну Киллиана – царственную и сдержанную, каким, как слышала Дафна, был и сам Киллиан, – в то время как Хеймиш и Леопольд кирками пробивают отверстие в толстом льду, покрывающем озеро. Дафна и Клиона ждут на берегу, закутавшись в меха и сжимая в руках кружки с горячим глинтвейном.

Они не разговаривали с сегодняшнего утра, но между ними лежит тяжесть недосказанности. Клиона знает, что Дафна не была до конца честна с Байром, и, должно быть, подозревает, что Дафна не до конца честна и с ней, но девушка на нее не давит. По крайней мере, пока. И Дафна благодарна ей за это.

Скоро Клиона, Байр и все остальные узнают правду о ней и о масштабе заговоров ее матери. Она всегда знала, что они не простят ей этого, но все больше и больше она задается вопросом, сможет ли она простить саму себя.

Дафна опускает взгляд и смотрит на Байра, который держит урну со своим братом. Его руки дрожат так сильно, что она сомневается, что это всего лишь из-за сильного холода. Ее охватывает желание обнять его так крепко, чтобы два их разбитых сердца слились в одно.

Ты говоришь, как Беатрис, думает она, мысленно встряхнувшись.

– Звезды над головой! – восклицает Леопольд. Дафна прослеживает за его устремленным на небо взглядом, и у нее перехватывает дыхание при виде неоновой зелени, фиалок и бирюзы, проносящихся по усыпанному звездами небу. Пока Дафна наблюдает, разинув рот, цвета колышутся и растекаются по небу, как капли чернил в воде.

Она и раньше видела картины с изображением северного сияния, но не готова к тому, чтобы увидеть это великолепие собственными глазами. Картины не идут ни в какое сравнение, потому что сейчас ей кажется, что она оказалась погружена прямо внутрь произведения искусства. Дафна могла бы веками искать слова, чтобы описать то, что видит, но все равно потерпела бы неудачу. Она понимает, как это зрелище может породить истории, выходящие за рамки реальности; под звездами, огнями и широким фривийским небом все внезапно начинает казаться возможным, даже их сказания и легенды.

В какой-то момент Байр прочищает горло, и она заставляет себя отвести взгляд от неба и посмотреть на него. Он стоит к ней спиной, лицом к озеру и той дыре во льду, которую сделали Хеймиш и Леопольд.

– Киллиан, ты был лучшим братом, о котором я только мог мечтать, – говорит он мягко, и его слова уносит ветер. – Когда ты был жив, мне казалось, что я всегда оставался в твоей тени. Почти во всем ты был умнее, сильнее, храбрее, лучше меня. Были времена, когда я даже обижался на тебя за это. Теперь я бы все отдал, чтобы вернуть тебя, каким бы невыносимым ты ни был. Но не проходит и дня, чтобы я не чувствовал твоего присутствия, направляющего меня на верный путь.

Он останавливается, делая глубокий вдох.

– Я надеюсь, ты понимаешь, почему я делаю то, что делаю, даже если ты с этим не согласен. Я надеюсь, что однажды ты простишь меня за это.

Дафна сглатывает. В горле у нее пересохло. Байр говорил ей, что Киллиан никогда не знал о его связях с повстанцами. Он говорил, что думал, что со временем Киллиан смог бы понять, но у них не выдалось такого шанса. Внезапно она понимает, какая сила содержится в разговоре с мертвыми во время их звездного путешествия, пусть даже мертвые не отвечают.

Она тоже хотела бы попросить прощения у Софронии.

– Пусть звезды направят тебя домой, к покою, которого ты заслужил среди них, – говорит Байр традиционные фривийские траурные слова.

Дафна и остальные повторяют эти слова как раз в тот момент, когда Байр переворачивает урну Киллиана вверх дном и пепел высыпается в озеро Олвин.

На мгновение вокруг них воцаряется тишина, и Дафна снова поднимает лицо к звездам, ища в созвездиях какой-то смысл.

Ее внимание привлекает идущее с юга Одинокое Сердце – одно из их с Беатрис и Софронией созвездий рождения.

Одинокое Сердце символизирует жертву и страдание. Конечно, не самый благоприятный знак для рождения, но Дафна никогда не чувствовала его так сильно, как этой ночью. Ужас скручивается у нее в животе; сколько еще страданий она сможет вынести?

Воздух наполняется ароматом теплого сахара и роз, и Дафна глубоко вдыхает. Софи. Если она закроет глаза, то сможет представить, что Софрония стоит рядом с ней. Этот запах принадлежит именно ей – смесь розового мыла, которым она пользовалась, и сладкого аромата, который оставался с ней после походов на кухню.

Если Дафна сосредоточится, то сможет услышать смех Софронии, услышать, как голос сестры эхом отдается в ее голове. Я люблю тебя до самых звезд.

Она даже чувствует, как Софрония обнимает ее. Она помнит все ночи, когда Софи просыпалась от кошмаров и, чтобы успокоиться, забиралась в постель то к Дафне, то к Беатрис. Иногда все трое ложились в одну постель и часами не спали, шепчась и хихикая вместе, пока небо снаружи не начинало светлеть.

Она не осознает, что плачет, пока не чувствует слезы у себя на щеках. Когда она открывает глаза, то северное сияние становится даже ярче, чем было. Оно настолько яркое, что ночь отступает. Такое яркое, что на мгновение ослепляет Дафну.

Когда ее глаза привыкают, все вокруг нее погружается во тьму, и перед ней остается лишь Софрония, одетая в то же желтое платье, в котором она была в последний раз, когда Дафна ее видела. Но она никогда не видела, чтобы сестра стояла так прямо, никогда не видела такой убежденности в ее глазах.

– Я сплю, – говорит Дафна, когда обретает дар речи.

Софрония улыбается, и от этого зрелища у Дафны подкашиваются колени.

– О Даф, – говорит она, и звук голоса ее сестры, то, как она произносит ее имя… Это окончательно ломает Дафну. Она словно разлетается на бесчисленные осколки, и их так много, что она, кажется, никогда больше не будет целой. Но вдруг Дафна чувствует, как руки Софронии обнимают ее, снова собирая обратно, и она утыкается лицом в ее плечо, сотрясаясь от рыданий. Аромат теплого сахара и роз полностью поглощает ее.

– Мне так жаль, Софи, – удается выдавить Дафне между рыданиями.

– Я знаю, – говорит Софрония. Когда всхлипы Дафны стихают, Софрония отстраняется и, держа сестру на расстоянии вытянутой руки, смотрит на нее. И вот опять в серебристом взгляде Софронии появляется сталь, которую Дафна никогда раньше не видела.

– Но одних сожалений недостаточно.

Дафна сглатывает.

– Это та часть, где ты говоришь мне правду? – спрашивает она. – О том, что на самом деле с тобой произошло?

Дафна одновременно и хочет, и не хочет это услышать. Она обнаруживает, что в ожидании ответа Софронии затаила дыхание, но ее сестра лишь улыбается и протягивает руки, чтобы смахнуть слезы со щек Дафны.

– Ты и так знаешь, что на самом деле со мной случилось, Дафна, – говорит она низким голосом.

Дафна качает головой, но не может произнести ни слова.

– Ты всегда знала, – продолжает она.

Прежде чем Дафна успевает придумать, что ответить, Софрония наклоняется к ней и целует в щеку. Дафна чувствует на своей щеке ее ледяные губы.

– Передай Беатрис, что я ее люблю, – говорит она. – Скажи Виоли, что ее долг исполнен. И скажи Леопольду…

Улыбка Софронии становится печальной.

– Скажи ему, что я прощаю его, и я надеюсь, что он тоже сможет меня простить.

– Он дурак, – говорит Дафна хриплым от слез голосом.

– Он храбрый, – отвечает Софрония. – Требуется храбрость, чтобы открыть глаза и не закрывать их даже тогда, когда очень хочется.

Дафна проглатывает протест и заставляет себя кивнуть. Она чувствует, что прощание повисло в воздухе, понимает, что это – чем бы это ни было – не будет длиться вечно, но она отдала бы все что угодно, чтобы задержаться еще на пять минут. Софрония берет руки Дафны в свои и крепко сжимает их.

– Сейчас нам нужно, чтобы ты была храброй, Дафна, – говорит Софрония.

На этот раз, когда Софрония обнимает Дафну, объятия подобны дыму на коже, который уносит ее во тьму.

Дафна приходит в себя, все еще стоя под северным сиянием. Насколько она может судить, прошло всего несколько секунд, но каждая частичка ее тела словно заново переродилась. Более того, она чувствует себя разбитой, неконтролируемой и ранимой. Но теперь рядом нет Софронии, чтобы снова собрать ее воедино.

Она не понимает, что произошло и как она могла говорить с Софронией, чувствовать ее прикосновения. Но она знает, что, чем бы это ни было, это было реально. Софрония была настоящей. Дафна хотела бы, чтобы ее сестра просто сказала ей правду, но знает, что Софрония была права – на самом деле ей это не нужно.

Дафна знает правду, всегда знала. Это еще не означает, что она знает, что теперь делать – какой бы привлекательной ни казалась идея перестать подчиняться матери, это не так-то просто. Слишком много нитей связывает их вместе, слишком большая часть Дафны принадлежит лишь той роли, для которой она была рождена. Но кое-что она все же знает.

Слегка дрожа, она сокращает расстояние между ней и Леопольдом, подходя и становясь рядом с ним.

– Утром ты должен последовать за своими братьями, – говорит она, не глядя на него. – Уведи их куда-нибудь подальше.

Какое-то мгновение Леопольд не отвечает, но когда он начинает говорить, его голос звучит хрипло:

– Нет. Я не убегу.

Дафне приходит в голову, что и она, и Софрония были правы насчет него – он очень храбрый дурак, но все же дурак.

– Софи отдала свою жизнь, чтобы спасти твою. И ты не можешь потратить этот дар впустую.

Какое-то время он молчит.

– Я думаю, что бегство как раз было бы пустой тратой ее дара, – говорит он. – Знаешь, она не просто пожертвовала собой ради меня.

Дафна хмурится:

– Что ты имеешь в виду?

– Если бы мы с Софи умерли вместе, – говорит он, – вы с Беатрис ничего бы не узнали. Вы подумали бы, что Софи потерпела неудачу, что ее казнь была грубой ошибкой.

Дафне хочется возразить на это, но она знает, что он прав. Было бы легко поверить, что так оно и было. Она бы обвинила Софронию в провале и ее собственной смерти так же, как обвинила бы Темарин. Это было бы легко – определенно легче, чем обвинять собственную мать.

– По счастливому повороту судьбы Беатрис узнала правду от Найджелуса, но если бы Софрония не отдала свою жизнь, твоя тоже была бы потеряна. Она пожертвовала собой ради тебя, Дафна. Тебя и Беатрис.

Дафна протягивает руку, чтобы вытереть слезы, собирающиеся в уголках ее глаз. Это не значит, что она благодарна за выбор Софронии – во всяком случае, эту жертву она понимает еще меньше, чем жертву ради одного Леопольда. В отличие от Софронии, Дафна не делала этот мир лучше. Сделка вышла неравной.

– Лучший способ, каким я могу почтить жертву, принесенную Софи, – это не прятаться, оставаясь в безопасности, – говорит Леопольд, – а помочь тебе любым возможным способом сохранить твою жизнь и заставить вашу мать за все заплатить.

Заставить их мать заплатить. Слова эхом отдаются в голове Дафны, но она не может их осмыслить. По ее мнению, ее мать неприкасаемая. Пытаться привлечь ее к ответственности за смерть Софронии – глупая затея. Она даже не знала бы, с чего начать. К тому же сама мысль о том, чтобы действовать против императрицы, все еще вызывает у нее чувство тошноты. Сейчас нам нужно, чтобы ты была храброй, Дафна.

– Скажи мне правду, – говорит ему Дафна. – В точности расскажи мне все, что случилось с Софронией.

Дафна засыпает, думая о том, что Леопольд рассказал ей о последних днях Софронии. Как она решила пойти против планов, помогая восстанавливать темаринскую экономику и показывая Леопольду, как ему стать лучшим правителем. Как она нажила врага в лице матери Леопольда, королевы Евгении, и что это в конечном итоге стоило Софронии жизни.

Это уже совсем не та сестра, которую знала Дафна. За шестнадцать лет, проведенных с Софронией, она ни разу не видела, чтобы та в чем-то шла против их матери. Так делала лишь Беатрис, которой, казалось, нравилось бунтовать просто так. Софрония всегда была такой же послушной, как и Дафна, – или, по крайней мере, пыталась быть. Софрония часто разочаровывала их мать, но никогда не делала этого намеренно.

Но это было до Темарина.

Сейчас нам нужно, чтобы ты была храброй, Дафна.

Слова эхом отдаются в ее голове, но всякий раз, когда она думает о том, чтобы нанести прямой удар своей матери – рассказать Байру правду о ее заговорах, присоединиться к повстанцам, рассказать Беатрис, что она верит ей и что они на одной стороне, – она чувствует тошноту…

Когда Дафна просыпается на следующее утро, то не сразу встает с постели. Вместо этого она смотрит на бархатный балдахин, нависающий над ней, и понимает, что есть кое-кто еще, кому ей следует нанести удар. Тот, кто должен заплатить за роль, сыгранную в убийстве Софронии.

Дафна заставляет себя встать с кровати и, подойдя к гардеробу, роется в трех висящих там плащах, пока не находит флакон со звездной пылью, спрятанный в потайном кармане. Она берет его с собой, возвращается в постель и садится на покрывало, скрестив ноги. Успокоив свое дыхание, она закатывает рукав ночной рубашки и откупоривает звездную пыль, опрокидывая ее на тыльную сторону ладони.

Она загадывает свое желание.

Виоли

– Виоли.

Услышав шепот Дафны, Виоли чуть не выпадает из седла. Она вертит головой и обшаривает лес вокруг, но там нет никого, кроме Гидеона, Рида и Руфуса. Все едут верхом на своих лошадях. Руфус смотрит на нее, приподняв брови.

За день, прошедший с тех пор, как они покинули летний дворец, у них было не так много времени для разговоров. На ночь они остановились в гостинице, но к тому времени все четверо были настолько измотаны, что едва успели перекинуться парой слов с хозяином гостиницы, чтобы тот разместил их в комнатах, и им точно было не до разговоров друг с другом. Тем не менее Руфус был к ней исключительно добр, и Гидеон с Ридом уже любят его гораздо больше, чем ее. Это не удивительно, учитывая, что всю дорогу Руфус улыбается и шутит, в то время как Виоли слишком увлечена мыслями о Леопольде и беспорядке, в котором она его оставила.

Она качает головой, одаривая его смущенной улыбкой.

– Извини, мне кажется, я чуть не заснула в седле.

– Виоли.

На этот раз она уверена – голос Дафны звучит в ее голове. Она хмурится.

– Дафна? – думает она. Она не выспалась в гостинице перед дорогой, и, возможно, у нее начались галлюцинации.

– Да, это я. Звездная пыль позволяет общаться людям, которых коснулись звезды, но у нас мало времени.

– Леопольд… – мысленно произносит Виоли, и ее сердцебиение учащается.

– С ним все в порядке, – говорит Дафна с явным нетерпением в голосе.

Она пускается в рассказ о северном сиянии, о разговоре с Софронией и о том, как наконец позволила себе поверить в правду о своей матери и обстоятельствах смерти сестры.

– Леопольд все мне рассказал, – заканчивает она. – И я внимательно его слушала.

Это похоже на ловушку, но Виоли пока не может разглядеть ее очертаний.

– Софи просила передать тебе, что твой долг исполнен, что ты ей его вернула.

Виоли останавливает свою лошадь, игнорируя озадаченные взгляды Руфуса, Гидеона и Рида.

– Я понятия не имею, что она имела в виду, но в любом случае знай, что это так. Что бы ты сейчас ни делала лишь потому, что думаешь, будто до сих пор ей обязана, знай, – она дала тебе разрешение остановиться.

Мгновение Виоли не знает, что сказать.

– Это какая-то уловка? – спрашивает она. – Ты думаешь, я просто брошу здесь Гидеона и Рида, потому что ты сказала, будто этого хочет Софрония?

– Нет, – говорит Дафна, хотя, похоже, она не обижена на эту идею. – Но мы с тобой похожи больше, чем хотели бы это признать, и я думаю, есть кое-что, чем ты предпочла бы заниматься вместо того, чтобы нянчиться с ними.

Виоли бросает взгляд на Гидеона и Рида, которые наблюдают за ней с неуверенностью в глазах.

– Я не говорю тебе, что делать, – продолжает Дафна, когда Виоли ничего не говорит. – Но Руфус – хороший человек, и Гидеон с Ридом будут с ним в безопасности, если ты вдруг решишь, что у тебя остались дела в Элдевале.

Именно тогда Виоли понимает, о чем говорит Дафна. Единственное, что интересует Виоли в Элдевале, – это Евгения. Если Леопольд рассказал Дафне об обстоятельствах смерти Софронии, то она знает, какую роль в этом сыграла Евгения.

– Я не твоя личная наемница, – говорит Виоли. – Если ты хочешь смерти Евгении, сделай это сама.

– О, именно это я и сделаю, – говорит Дафна. – Но сначала я хотела предложить ее тебе. Считай это жестом мира.

Виоли чувствует, как ее челюсть сжимается. Убийство Евгении не должно быть такой уж привлекательной мыслью, но все же это так. И кроме того, в ее распоряжении уже есть коллекция оружия и ядов Дафны. И все же…

– Если ты действительно хочешь преподнести это в качестве жеста мира, не обращайся со мной, как с дурой. Есть причина, по которой ты не хочешь делать это сама, и я сомневаюсь, что дело в брезгливости.

На мгновение Дафна замолкает.

– Я верю тебе насчет моей матери, – говорит она. – Но в наших же интересах, чтобы она сама этого не знала. Если она подумает, что я имею какое-то отношение к убийству Евгении, то может начать подозревать меня в измене.

Но если Виоли сделает это, пока Дафны нет во дворце, она будет вне подозрений. Виоли знает, что это убедительный аргумент, но это не повод торопиться.

– Я вернусь в Элдеваль после того, как провожу принцев, – говорит она.

– Завтра утром мы возвращаемся в Элдеваль, – говорит Дафна. – Я, конечно, не знаю, куда именно вы направляетесь, но сомневаюсь, что это достаточно близко, чтобы мы не вернулись раньше вас.

Она права. До Сильванских островов от Элдеваля еще дня два, а с учетом того, что нужно найти сначала корабль, а потом лорда Савеля, – и того больше.

Виоли чертыхается, но осознает, что сделала это вслух, только когда Руфус снова поднимает брови.

– Отлично, – говорит Виоли Дафне. – Не знаю, в курсе ли ты, но я забрала все яды у тебя из ящиков. Можешь порекомендовать, что из них использовать?

Дафна на мгновение замолкает, но когда она снова заговаривает, Виоли слышит в ее голосе раздражение:

– Полупрозрачный порошок в пудренице с рубинами. Ей нужно будет только вдохнуть его, но на твоем месте я бы задержала дыхание.

– Я знаю, что такое ядовитый туман, – говорит ей Виоли, борясь с желанием закатить глаза.

– Тогда ты знаешь, как им пользоваться, – отвечает Дафна.

Их связь лопается, словно натянутая бечевка, и Виоли моргает, поочередно переводя взгляд на Руфуса, Гидеона и Рида, которые смотрят на нее так, словно она сошла с ума. Виоли уверена, что отчасти так оно и есть.

– Планы изменились, – говорит она им.

Беатрис

Беатрис просыпается, когда в окно ее спальни уже льется яркий солнечный свет, и большие часы в углу сообщают, что уже почти полдень. Но голова болит так сильно, что приходится перевернуться на другой бок и зарыться лицом в подушку в надежде поспать еще немного. Но в этот момент она замечает рукав своей ночной рубашки – белый рукав, покрытый темно-красными, почти коричневыми пятнами. Беатрис лучше других знает, как выглядит засохшая кровь, и когда она резко выпрямляется, вызывая в голове очередной фейерверк, к ней возвращаются события прошлой ночи: то глупое желание, разговор с Николо, его лицо, а затем кашель кровью.

Он что-то с ней сделал? Конечно, это невозможно – физически она не была в Селларии, а Николо едва ли что-то знает о магии. Беатрис понимает, что все дело в ней самой, и ее желудок сжимается.

Еще мгновение она смотрит на забрызганный кровью рукав ночной рубашки, и в ее голове так быстро крутятся мысли, что о головной боли легко забыть.

Магия имеет свою цену, Найджелус предупреждал ее об этом. Возможно, это то же самое недомогание, что случалось у нее и раньше после того, как она загадывала желания. В этом есть крупицы здравого смысла, но этого недостаточно, чтобы ее успокоить. В конце концов, она кашляла кровью – совсем не то же самое, что головная боль или усталость.

– Прошу прощения, Ваше Высочество…

Приглушенный женский голос, кажется, доносится из-за стены, отделяющей комнату Беатрис от гостиной, которую она когда-то делила со своими сестрами. Беатрис понимает, что это одна из горничных.

– …Но принцесса Беатрис еще не проснулась.

– Уже почти полдень, – отвечает другой голос. Паскаль. Она откидывает одеяло и на нетвердых ногах встает с постели.

– Я проснулась! – кричит она. – Входи, Пас!

Через несколько секунд дверь в ее спальню открывается и входит Паскаль.

– Ты проспала допоздна. Тяжелая ночь? – спрашивает он, прежде чем его взгляд падает на кровь на рукаве ее ночной рубашки, и он резко останавливается, поспешно закрывая за собой дверь.

– Беатрис… – медленно произносит он низким голосом.

– Я в порядке, – говорит она ему, выдавив из себя улыбку, хоть и не уверена в истинности этих слов. Так быстро, как только может, она рассказывает ему о событиях прошлой ночи, начиная с несостоявшегося урока и того, как она навестила в темнице Эмброуза с Жизеллой, и заканчивая тем, как она загадала желание поговорить с Николо и каким получился этот разговор.

– И последнее, что я помню, это кашель. Я заметила кровь, а потом, должно быть, потеряла сознание, – говорит Беатрис, качая головой. Видя беспокойство в заботливых карих глазах Паскаля, она тянется и берет его за руку.

– Сейчас я чувствую себя прекрасно, – уверяет она его. Это не вся правда, но ему ни к чему знать о ее головной боли.

– Все равно, – говорит Паскаль. – Кашель с кровью – это не то, к чему следует относиться легкомысленно. Я позову врача.

Он хочет пойти к двери, но Беатрис не отпускает его руку и тянет юношу назад.

– Нет, – говорит она. – Если это связано с магией, врач ничего не сможет сделать, кроме как обо всем рассказать моей матери. Мне нужно поговорить с Найджелусом, но я не могу сделать это в такой час, не вызвав подозрений.

– Я пойду.

Паскаль произносит именно то, на что она и надеялась.

– Спасибо, – говорит Беатрис, подходя к своему столу и доставая бумагу и ручку. – Я в точности опишу все, что произошло, и пока ты будешь с ним говорить, я отвлеку свою мать.

Прежде чем покинуть Бессемию, Беатрис и ее сестры регулярно присутствовали на заседаниях совета императрицы. Дафна внимательно слушала. Софрония, хмурясь, делала заметки. Беатрис слушала вполуха, в то время как ее мысли занимали куда более интересные вещи. Иногда ей даже удавалось тайком пронести книгу стихов и все время прятать ее у себя на коленях.

Однако сегодня, на еженедельном заседании совета ее матери, Беатрис никто не ждал. И когда принцесса с пятиминутным опозданием появляется в зале совета, то по взгляду, который бросает на нее императрица, понимает, что ей тут не рады. Но пока мишенью гнева матери становится она сама, Паскаль получает возможность спокойно отнести ее послание Найджелусу.

Беатрис приходит в голову, что она уже не впервые отвлекает мать и принимает на себя весь удар. Она часто делала то же для Софронии. От этой мысли ей становится горько.

Беатрис игнорирует пристальный взгляд матери и одаривает улыбкой других членов совета, собравшихся вокруг большого мраморного стола с императрицей во главе: мадам Ренуар, которая управляет казначейством; герцог де Элевуэ, представляющий дворянство; мать Ипполина, глава Сестринства, которая представляет интересы духовенства; и, наконец, генерал Урден, который занимается всеми военными вопросами. Эти встречи порой посещают и другие советники, если требуется обсудить, например, торговлю или сельское хозяйство, но с теми четырьмя, что собрались здесь сейчас, Беатрис знакома лучше всего. Они улыбаются ей в ответ, хоть и с некоторой опаской.

– Я надеюсь, ты не возражаешь, мама, – говорит Беатрис, обращая свой пристальный взгляд на императрицу и широко улыбаясь. – Я подумала, что вы будете обсуждать Селларию, и хотела бы послушать.

Мать улыбается ей в ответ, и Беатрис подозревает, что она единственная в этой комнате, кто может разглядеть холод во взгляде императрицы.

– Конечно, моя дорогая, – говорит императрица. – Хотя я удивлена, что ты не привела с собой принца Паскаля.

– Хочешь, я приведу его? – спрашивает Беатрис, и хотя она знает, каким будет ответ матери, все равно ловит себя на том, что затаила дыхание.

– Нет, – говорит императрица после недолгого колебания. – Что ж, садись, Беатрис. Ты и так опоздала, а у нас еще полно дел.

Беатрис кивает матери и опускается на пустой стул рядом с матерью Ипполиной.

– Как я уже сказал, Ваше Величество, ситуация в Темарине стала несколько нестабильной, – продолжает генерал Урден. Это невысокий полный мужчина с блестящей лысиной. Он всегда напоминал Беатрис изображение моржа, которое она однажды видела в книге, особенно из-за его эффектных желтых усов.

– Последний раз, когда я получала известия о Темарине, мне сказали, что наша власть там крепка, – говорит императрица, переводя взгляд на генерала Урдена. Даже генерал, который, несомненно, во время Целестийской войны видел все возможные ужасы этого мира, поникает под пристальным взглядом императрицы.

– Да… так и есть, но от некоторых моих людей поступили донесения, что в последние дни начали возникать очаги восстания, – говорит он.

Императрица прикрывает глаза и вздыхает.

– Против чего, во имя звезд, они могут бунтовать? – спрашивает она. – Разве они не довольны, что Бессемия вмешалась в их дела и навела порядок?

– Многие довольны, – поспешил заверить ее генерал. – Но есть те, кто верит, будто король Леопольд выжил. Они хотят, чтобы он вернулся на престол.

Императрица поджимает губы.

– С тех пор как казнили Софронию, о короле Леопольде не слышно ни слова; трудно представить обстоятельства, при которых он до сих пор был бы жив.

– Вы абсолютно правы, Ваше Величество, но народ Темарина хочет, чтобы их возглавлял темаринский король, и многие открыто возмущены тем, что страна теперь в вашей власти, – говорит генерал Урден.

– Я понимаю, – говорит императрица, и эти два слова содержат в себе целый океан яда. – Можно ли просто подавить эти бунты? – спрашивает она. – Насколько я понимаю, у Леопольда было мало сторонников даже тогда, когда он занимал трон. Не могу представить, что столь уж многие надеются на его возвращение.

– Вы правы, Ваше Величество, но гордость темаринцев… – начинает генерал Урден.

– Народ Темарина предпочитает мертвого глупого короля нашей прославленной императрице? – спрашивает Беатрис, округлив глаза. Остальные члены совета могут подумать, что она действительно сбита с толку, но мать знает ее достаточно хорошо, чтобы уловить издевку в голосе дочери. Прищурившись, она смотрит на Беатрис.

– Ты можешь присутствовать, Беатрис, но твои комментарии нам не нужны.

– Конечно, мама, – говорит Беатрис. – Просто… есть кое-что, что может решить проблему.

– Кое-что? – спрашивает императрица. Беатрис знает, что, если бы они были одни в этой комнате, мать выпотрошила бы ее, но сейчас на них устремлено несколько пар глаз, и это придает принцессе сил. Да, позже мать придумает, как ей отомстить, но Беатрис говорит себе, что оно того стоит. Она может не только выбить мать из равновесия, но и посеять несколько семян сомнения в умах членов ее совета.

– Что ж, – говорит Беатрис безмятежно, – возможно, нам следует попробовать найти пропавших принцев. Даже наши союзники вряд ли смогут с понимаем отнестись к тому, что ты захватила трон, если будут думать, что он принадлежит таинственно похищенным детям.

Она делает паузу.

– Конечно, с учетом предположения, что король Леопольд мертв, – добавляет она, немного подумав.

До этого хмурое, лицо императрицы теперь расплывается в улыбке, от которой у Беатрис скручивает живот. Это торжествующая улыбка, а значит, Беатрис совершила ошибку. Но она еще не поняла, в чем именно.

– По крайней мере, в этом мы согласны, Беатрис, – говорит императрица, поворачиваясь к своему совету. – От некоторых моих фривийских шпионов я как раз получила известие о том, куда похитители везут принцев, и послала людей, чтобы перехватить их. Мне уже сообщили, что мальчики в целости и сохранности. Но поскольку, как нам известно, остальная часть их семьи мертва, Гидеону понадобится регент, чтобы тот правил вместо него, пока мальчик не достигнет совершеннолетия.

Беатрис изо всех сил старается не хмуриться. Она все еще пытается разобраться в новом плане своей матери. Плане, который, по-видимому, разорвет отношения императрицы с Евгенией – и, зная ее мать, Евгения вряд ли выберется из этой ситуации живой. Беатрис придется придумать, как в ближайшее время отправить письмо Виоли.

– Я знаю, что Паскаль – двоюродный брат мальчиков и их ближайший живой родственник, но, похоже, в данный момент у него полно забот о своей собственной стране, – продолжает ее мать. – Я знаю, что мы с ними породнились лишь через нашу дорогую Софронию, но в ее честь я чувствую себя обязанной помогать направлять юного короля Гидеона до тех пор, пока он не перестанет во мне нуждаться.

Мгновение Беатрис может лишь молча смотреть на свою мать, пытаясь понять правила той новой игры, в которую они теперь играют. Могла ли она сама похитить принцев, чтобы потом якобы спасти и привезти сюда? Беатрис предположила бы, что это так, только вот в таком случае они уже наверняка были бы в Бессемии. Но, возможно, в истории, которую она рассказывает, и есть доля правды. Когда напряженное молчание между ними затягивается слишком надолго, генерал Урден прочищает горло.

– Отлично, Ваше Величество, – говорит он. – Для нас куда лучше, чтобы Темарин сохранил независимость под властью нашего верного союзника, чем если бы вам пришлось управлять такой неспокойной страной.

Императрица слегка кивает в сторону генерала, но видя, как недовольно поджаты ее губы, Беатрис немного успокаивается. И все же она не может остановить поток мыслей, потому что смотрит на головоломку, в которой, очевидно, не хватает половины кусочков, и не может разглядеть полную картину.

– Теперь что касается Селларии. Мы получили несколько интересных новостей от наших шпионов, – говорит генерал Урден, перебирая лежащие перед ним бумаги. – Ходят слухи о готовящемся перевороте с целью свержения короля Николо. Его возглавляет еще один двоюродный брат принца Паскаля – герцог Рибель.

Беатрис хмурится. Она знала герцога Рибеля по имени, но за время ее пребывания в Селларии он не бывал при дворе, так что она с ним не встречалась. Насколько Беатрис знала, они с королем Чезаре не ладили, и герцог справедливо полагал, что его лучший шанс сохранить голову – это жить в своем летнем поместье на западном побережье Селларии.

– Герцог Рибель снискал благосклонность других знатных семей, которые были изгоями во время правления Чезаре. Очевидно, он гораздо более привлекательный кандидат на пост короля, чем король Николо, у которого полно врагов даже в его собственном окружении.

Императрица поворачивается к Беатрис, приподняв брови.

– Ну что, Беатрис? – спрашивает она. – Сейчас твое мнение могло бы быть нам полезно.

Беатрис борется с желанием бросить на мать свирепый взгляд.

– Николо и его сестра потратили слишком много времени, пытаясь захватить трон, и совсем не озаботились тем, чтобы понять, как его сохранить, – говорит Беатрис, тщательно подбирая слова. Она вспоминает Николо таким, каким она видела его прошлой ночью, – пьяным и безрассудным, но точно не проигравшим. Беатрис уверена, что у него припрятан козырь в рукаве, и она больше не собирается его недооценивать. Но лучше, чтобы у императрицы сложилось иное мнение.

– Если бы рядом с Николо все еще была Жизелла, я бы советовала относиться к ним с осторожностью, но без нее у него против Рибеля не будет ни единого шанса.

– Хорошо, – говорит императрица. – И, конечно, хаос, который возникнет во время всей этой междоусобицы, позволит вам с Паскалем без лишних усилий занять законный трон. Это не должно занять у вас много времени.

Беатрис пристально смотрит на свою мать. Итак, они все еще продолжают притворяться, что Беатрис и Паскаль вернутся в Селларию и сядут на престол, несмотря на то, что никто в стране не будет этому рад.

На селларианской земле, руками селларианцев, сказал как-то Найджелус. Заставить селларианца убить Беатрис на территории Селларии – единственный способ исполнить желание, загаданное Найджелусом в миг ее рождения. Но Беатрис не собирается давать своей матери такую возможность.

– Сколько солдат получится нам выделить? – спрашивает Беатрис, но не у своей матери, а у генерала Урдена.

Но прежде чем ответить, генерал бросает быстрый взгляд на императрицу.

– Императрица заверила меня, что пятисот человек будет достаточно, – осторожно говорит он.

Беатрис едва сдерживает смех.

– Понятно, – удается сказать ей, сохранив невозмутимое лицо. – А скажите мне, генерал, есть ли у вас какие-либо отчеты о количестве войск, которыми располагают Николо и этот герцог?

Генерал открывает рот, чтобы ответить, но императрица опережает его.

– Это не должно иметь никакого значения, – говорит она с мягкой улыбкой. – Вы законные король и королева Селларии, и если ситуация с Темарином нас чему-то и научила, так это тому, что верность королевской семье всегда берет верх в сердцах людей. Нежели ты думаешь, что вы заслуживаете преданности меньше, чем два мальчика, которые едва вступили в подростковый возраст?

Это вопрос с подвохом – нельзя сравнивать Беатрис и Паскаля с братьями Леопольда. Но императрица, как и все остальные в комнате, прекрасно это знают, уверена Беатрис. И ее мать не собирается менять своего решения.

– Буду верить, что мы справимся, – говорит Беатрис сквозь стиснутые зубы.

– Уверена, что так и будет, – отвечает императрица. – В конце концов, разве я воспитала тебя не для того, чтобы ты могла и горы свернуть, моя дорогая? Так неужели какой-то муравейник тебя остановит?

Беатрис думает о том, что, если речь заходит о налогах на селларианский шелк, муравьи вполне могут начать кусаться. Горы – нет.

Когда заседание наконец-то подходит к концу и члены совета спешат попрощаться с императрицей, мать Ипполина задерживается рядом с Беатрис и одаривает ее легкой улыбкой, на которую Беатрис неуверенно отвечает. В матери Ипполине всегда было что-то смущающее – постоянное облако недовольства, которое нависало над пожилой женщиной с тех пор, как Беатрис себя помнит. Видеть ее улыбку, какой бы легкой она ни была, для Беатрис не менее странно, чем слышать, как лает кошка.

– Я слышала о том, что творилось с вами в Сестринстве в Селларии, принцесса Беатрис, – бормочет мать Ипполина. – Уверена, у вас из-за этого сложилось ужасное впечатление о Сестринствах. У меня вы никогда не бывали, не так ли?

– Нет, мать-настоятельница, – говорит Беатрис, стараясь скрыть, как сильно ей не нравится эта идея. Беатрис умрет счастливой, если никогда в жизни больше не побывает в каком бы то ни было из Сестринств.

– Вы должны это исправить, – говорит мать Ипполина. – Я бы с удовольствием показала вам, насколько наши бессемианские Сестринства отличаются от того, где вас держали. Прежде всего потому, что каждая, кто находится в наших стенах, сама выбрала быть там.

– О, я знаю, мать Ипполина, – уверяет ее Беатрис. – Хотя я и не была в вашем Сестринстве, я встречала сестер, которые жили там, и все они были очень высокого мнения об этом месте и о вас. Но, боюсь, моя мать нашла для меня слишком много занятий. Не уверена, что у меня будет время побывать у вас прежде, чем придется возвращаться в Селларию.

Взгляд матери Ипполины устремляется к императрице, и Беатрис следует ее примеру. Та увлечена беседой с генералом Урденом.

– Я надеюсь, что у вас все же найдется время, принцесса, – говорит мать Ипполина. – Там есть кое-кто, кто очень хочет с вами познакомиться.

Беатрис смотрит на мать Ипполину, не в силах сдержать хмурый взгляд. Кто в Сестринстве может искать встречи с ней? Прежде чем Беатрис успевает спросить об этом, мать Ипполина встает со стула.

– Если вы все же найдете время в своем расписании, то для всех нас будет лучше, чтобы ваша мать не узнала об этом визите, – говорит она Беатрис, прежде чем сделать реверанс и направиться туда, где стоят, окружив императрицу, другие советники.

Беатрис смотрит ей вслед, не в силах понять смысла ее слов, но точно зная одно: ей все-таки придется побывать в Сестринстве еще раз.

Когда Беатрис возвращается в свои комнаты, Паскаль уже ждет в гостиной, расхаживая взад и вперед перед камином, который украшен созвездиями рождения Беатрис и ее сестер. Когда она входит, он останавливается, и то, как он на нее смотрит, подсказывает Беатрис, что новости у него плохие.

– Я так понимаю, что кашель кровью после загадывания желания – это не очень хороший симптом, – говорит она, стараясь звучать непринужденно, чтобы он перестал так сильно хмуриться. Она вспоминает, что раньше делала то же для Софронии, но приходится отогнать эту мысль.

– Найджелус, похоже, тоже так думал, – говорит он, заламывая руки. – Он… сказал, что тебе не следовало загадывать желание после того, как он недвусмысленно запретил тебе это делать.

Беатрис закатывает глаза и падает на диван.

– Я уверена, что он сказал это куда резче, но с твоей стороны очень мило попытаться смягчить его слова.

Один уголок рта Паскаля приподнимается – совсем чуть-чуть, всего на мгновение, – но для Беатрис это триумф.

– Он сказал, что не думал, что звезды наделили тебя не только магией, но и непомерной глупостью, – говорит он.

– Это больше похоже на Найджелуса, – говорит Беатрис, вздыхая. – Мне придется найти способ улизнуть сегодня вечером, чтобы снова увидеть его. Это будет нелегко, но…

– Вообще-то, – вмешивается Паскаль, – он прямо сказал, чтобы ты не приходила к нему сегодня вечером. У него есть какие-то дела с твоей матерью.

Беатрис хмурится, садясь прямее.

– Какие дела?

Паскаль удивляет ее, фыркнув от смеха, и Беатрис качает головой.

– Ну да. Конечно же, он не сказал бы тебе.

Она делает паузу.

– Ну в любом случае моя ситуация не может быть очень серьезной. Если бы это было… если бы я…

– Умирала? – подсказывает Паскаль.

Беатрис кивает.

– Я хочу сказать, что тогда для него встреча со мной была бы важнее, чем встреча с моей матерью.

Паскаль не отвечает, и она нутром чует, что он сомневается. Но, конечно, Найджелус не мог бы остаться безразличным, если бы она умирала, разве нет? Хотя бы потому, что тогда она останется неразгаданной тайной, а он не сможет такого вынести.

– Я не умираю, – уверенно говорит она Паскалю. – Сейчас я чувствую себя прекрасно. Это была случайность, не более того.

Она видит, что Паскаль все еще не до конца верит ей, поэтому, чтобы его отвлечь, она рассказывает о матери Ипполине.

– Чего она могла от тебя хотеть? – спрашивает он, нахмурив брови, когда она заканчивает.

– Я не знаю, но если сегодня вечером я не иду к Найджелусу, то в моем расписании только что появилось время, и я намерена все выяснить. Не хочешь присоединиться ко мне? – спрашивает она.

Улыбка Паскаля становится немного более искренней.

– Зачем ты вообще спрашиваешь?

Беатрис и Паскаль тайком убегают из дворца так же, как это делали Беатрис и ее сестры – переодевшись в украденную из прачечной форму слуг. Свои волосы Беатрис прячет под платком. Они ждут, пока стражники у ее комнаты делают пересменку, и выскальзывают.

– Принцесса Беатрис и принц Паскаль отдыхают, – говорит она одному из охранников, стараясь не поднимать лица и оставаясь в тени, которая уже начала расползаться по темнеющему коридору.

Стражники, похоже, легко ей верят, и Беатрис с Паскалем удается легко выскользнуть из дворца в город. Паскаль находит экипаж, и Беатрис велит кучеру отвезти их в Сестринство Святого Эльстрида – место, название которого ей хорошо знакомо, но которое она никогда не видела лично. Когда они прибывают, Беатрис дает кучеру две золотые монеты и просит его подождать, обещая в таком случае дать еще и третью.

Когда они приближаются к Сестринству, Беатрис поднимает глаза на высокое здание из белого камня, отливающее в сумерках серебром. Прежде чем они доходят до деревянной двери, она открывается, и выходит мать Ипполина. Она выглядит почти так же, как тогда, когда Беатрис видела ее этим днем.

– А вы времени зря не теряете, – говорит она Беатрис, и ее прищуренные голубые глаза устремляются на Паскаля. – И вы привели компанию.

– Конечно, звезды не хотели бы, чтобы у меня были секреты от моего мужа, мать-настоятельница, – говорит Беатрис сладким голосом.

Мать Ипполина хмыкает и, пригласив их внутрь, закрывает за ними тяжелую дверь.

– Сюда, – говорит она, ведя их по темному и извилистому коридору, освещенному лишь несколькими канделябрами.

Беатрис пользуется возможностью осмотреть помещение. Оно одновременно и похоже, и не похоже на селларианское Сестринство, в которое она была заключена. Это место так же скудно обставлено, так же сурово, но здесь есть немного тепла – плюшевые ковры, устилающие каменные залы, гобелен с изображением дюжины созвездий на стене. Однако самое большое отличие – это стеклянный потолок, сквозь который видны мерцающие над головой звезды. В селларианском Сестринстве – по крайней мере, в тех частях, куда была допущена Беатрис, – звезд вообще не было видно.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает Паскаль приглушенным голосом.

– Все отлично, – шепчет Беатрис в ответ, слегка ему улыбаясь. И это правда. Это место во многих отношениях отличается от селларианского Сестринства, но главным из них является тот факт, что она сможет уйти отсюда, когда захочет.

Мать Ипполина останавливается перед одной из деревянных дверей и открывает ее, пропуская Беатрис и Паскаля в помещение, похожее на небольшую часовню. Здесь пять рядов скамей, алтарь и открытое небо над головой. Впереди, зажигая маленькие свечи, стоит на коленях одинокая фигура.

– Сестра Элоиза, – говорит мать Ипполина. – К тебе гости.

Женщина поворачивается к ним. Ей, должно быть, около шестидесяти. У нее морщинистая кожа и ярко-зеленые глаза, а из-под ее платка выбивается несколько седых локонов. Когда ее взгляд скользит к Беатрис, она моргает, как будто видит привидение. Женщина смотрит на мать Ипполину.

– Спасибо, мать-настоятельница, – говорит она. Ее голос звучит мягко, но в нем ясно слышится акцент, указывающий на принадлежность к бессемианскому королевскому двору. Она грациозно поднимается на ноги.

– У вас мало времени, – говорит мать Ипполина. – Если императрица узнает об этом…

– Императрица не пугает меня, мать-настоятельница, – говорит сестра Элоиза. – И вас она тоже не должна пугать.

Мать Ипполина поджимает губы, но не отвечает. Вместо этого она наклоняет голову и выскальзывает из комнаты, закрыв за собой дверь.

В часовне воцаряется тишина, и Беатрис не знает, что с этим делать. Она не знает, кто эта женщина, или почему ее позвали сюда, или откуда сестра Элоиза знает ее мать. Однако, прежде чем она успевает задать какой-либо из этих вопросов, женщина, подойдя к ней, заговаривает сама:

– В тебе есть что-то от твоего отца, – говорит она, и ее глаза изучают лицо Беатрис, как будто она что-то ищет.

Беатрис была готова к чему угодно, но не к этому, и от неожиданности отступает на шаг. Она не помнит, чтобы за шестнадцать лет ее хоть раз кто-то сравнил с отцом. О нем вообще почти не говорили. Порой начинало казаться, что императрица сотворила их с сестрами вообще без чьей-либо помощи.

– Этот нос, – продолжает сестра Элоиза, когда Беатрис не отвечает. – Интересно… Могу я взглянуть на твои волосы?

Беатрис и Паскаль обмениваются взглядами, и он пожимает плечами. Беатрис протягивает руку, чтобы размотать платок, которым она повязала голову, и ее рыжевато-каштановые волосы рассыпаются по плечам. Женщина улыбается.

– Ах да, – говорит сестра Элоиза. – Я слышала, что у тебя его волосы. Конечно, все остальное, насколько я могу судить, ты переняла от нее.

От нее. От императрицы.

– Кто вы такая? – спрашивает Беатрис.

– Сестра Элоиза, – говорит женщина с кривой улыбкой. – Но прежде чем взять это имя, я была императрицей Селин.

Императрица Селин. Имя появляется в голове у Беатрис и снова исчезает, не обнаружив никаких воспоминаний. Сестра Элоиза, должно быть, заметила отсутствующее выражение на ее лице, потому что она снова улыбается.

– Ты и правда меня не знаешь, – говорит она, звуча скорее удивленно, чем обиженно. Паскаль прочищает горло.

– Селин звали первую жену императора Аристида, – говорит он.

Это вовсе не освежает память Беатрис, а лишь еще больше сбивает ее с толку.

– Я думала, что первая жена моего отца умерла.

Только сейчас она понимает, как странно, что она никогда не знала имени бывшей императрицы. Она никогда не слышала, чтобы его произносили при бессемианском дворе, да и вообще слышала очень мало упоминаний о ней, за исключением случаев, когда без этого было не обойтись.

Ей нужно всего несколько секунд на раздумья, чтобы понять, почему женщина, стоящая перед ней, была так тщательно стерта из истории. Сестра Элоиза, или императрица Селина, или кем бы она ни была, видит в ее глазах понимание и улыбается.

– Твоя мать ненавидела меня, – говорит она, пожимая плечами. – Я не буду лгать и говорить тебе, что я, в свою очередь, ненавидела ее или что я была каким-то образцом добродетели. Она ведь отняла у меня все. Но… что ж… ты, как никто другой, должна знать, что твоя мать – грозный противник.

Беатрис не знает, что на это сказать.

– Вы сказали, что я похожа на своего отца, – говорит она вместо этого. – Вы любили его?

Это вызывает у сестры Элоизы смех.

– Ты не производишь на меня впечатление наивной особы, принцесса Беатрис. Я уверена, ты прекрасно понимаешь, что собой представляют королевские браки.

Женщина поднимает брови, и ее взгляд мечется к Паскалю и обратно к Беатрис.

– Или ты действительно настолько наивна?

Беатрис не ведет и глазом, выдерживая пристальный взгляд сестры Элоизы.

– Я не наивна, – говорит она. – Но если вы думаете, что ради того, чтобы уберечь Паскаля, я бы не сожгла этот мир дотла…

– Триз, – тихо говорит Паскаль.

– Все в порядке, – говорит сестра Элоиза. – Признаю, это больше, чем я когда-либо испытывала к Аристиду, но он все же был мне по-своему дорог. И какое-то время это было взаимно.

– Пока не появилась моя мать, – говорит Беатрис.

– Звезды, нет, – усмехается сестра Элоиза. – Нет, я потеряла счет женщинам, которые были до твоей матери. Но я не буду утомлять тебя подробностями моего неудавшегося брака. Я попросила мать Ипполину привести тебя сюда, потому что ты в серьезной опасности, и твоя сестра тоже.

– Дафна? – спрашивает Беатрис. – В какой опасности?

Сестра Элоиза делает глубокий вдох.

– Я знаю, тебе будет трудно в это поверить, но вы с сестрами родились лишь потому, что ваша мать пожелала захватить континент. И для этого ей придется вас убить. Софрония была первой, но вы с Дафной…

Она замолкает, потому что Беатрис разражается смехом.

– Уверяю тебя, это не шутка, – холодно говорит сестра Элоиза.

– О, я знаю, что это не так, – отвечает Беатрис, когда успокаивается. – Я прекрасно понимаю, насколько это серьезно.

Паскаль кладет руку ей на плечо.

– Она хочет сказать, что мы знаем о планах императрицы Маргаро, – говорит он.

– Ты знаешь, – медленно произносит сестра Элоиза. – Ты знаешь? Тогда что, во имя звезд, ты все еще здесь делаешь? Ты должна покинуть Бессемию, как только сможешь! Беги во Фрив, найди свою сестру, а потом бегите еще дальше.

– Куда? – спрашивает Беатрис с усмешкой. – В Сестринство? Как вы?

– Я жива, – говорит сестра Элоиза. – А если бы я не сдалась, если бы я отказалась уйти мирно, могу тебя заверить, что меня уже не было бы в живых.

– Может, вам такой вариант и подошел, но я не трусиха, – огрызается Беатрис.

Мгновение сестра Элоиза просто смотрит на нее. Когда она, наконец, снова заговаривает, ее голос мягок.

– Ты так молода, – говорит она, качая головой. – И еще столь многого не понимаешь.

Это раздражает Беатрис даже больше, чем все остальное, что сказала эта женщина.

– Я понимаю достаточно. Она убила мою сестру, и если ее никто не остановит, то убьет и вторую. И если я убегу, она просто так не сдастся. Чтобы добраться до меня, убить меня, она сделает все, что в ее силах, и причинит боль каждому, кто мне дорог.

Это заставляет сестру Элоизу задуматься, и Паскаль крепче сжимает руку Беатрис. Беатрис, стиснув зубы, продолжает:

– Моя мать – чудовище. Если это все, что вы хотели мне сказать, то могу вас заверить, я знала это всю свою жизнь.

Беатрис отбрасывает в сторону руку Паскаля и поворачивается, чтобы уйти, но не успевает сделать и трех шагов, как ее останавливает голос сестры Элоизы:

– Подожди, – говорит она, и хотя это слово едва можно расслышать, Беатрис чувствует, что сейчас ей стоит прислушаться. – Ты собираешься убить ее?

В тишине часовни эти слова кажутся особенно громкими, и Беатрис невольно начинает настороженно оглядываться по сторонам, словно ожидая, что кто-то подслушивает. Но здесь только она, Паскаль и сестра Элоиза.

– Если бы я собиралась это сделать, – осторожно говорит она, – то вряд ли сказала бы об этом, стоя в часовне.

Она бросает многозначительный взгляд на звезды, наблюдающие за происходящим с небес. Она замечает Летящего Лебедя, Корабль в Буре, Червивое Яблоко.

– Но если бы собиралась, – говорит сестра Элоиза, подражая тону Беатрис, – звезды вряд ли стали бы винить тебя за это. И я тоже.

– Я буду спокойна, зная это, – говорит Беатрис. Ее голос сочится сарказмом, но это, похоже, не оказывает на сестру Элоизу никакого влияния. Она молчит, но Беатрис видит, как одна мысль в ее голове сменяется другой. Женщина подходит к Беатрис и Паскалю, останавливается в нескольких дюймах от них и понижает голос до шепота:

– В императорских покоях есть ход в потайной туннель. Твоя мать же именно там поселилась?

Беатрис хмурится и быстро кивает.

– Я не знала об этом туннеле, – говорит она. Она знает о множестве потайных ходов во дворце, но не об этом.

– Осмелюсь сказать, что людей в мире, которые о нем знают, можно пересчитать по пальцам одной руки, – говорит сестра Элоиза. – Он там на случай, если дворец когда-нибудь окажется в осаде, – туннель ведет в лесное убежище за пределами Хапантуаля.

Перед Беатрис вдруг открываются совершенно новые возможности.

– Расскажите мне все, что знаете об этом туннеле, – говорит она.

Дафна

На следующее утро после того, как Дафна поговорила с Виоли, они отправляются обратно в Элдеваль, и у нее возникает чувство, что дорога назад проходит куда быстрее. Пока Дафна едет по лесу, она думает о том, что на самом деле ей очень даже понравилось проводить время вдали от дворца. Понравилось гораздо больше, чем она предполагала. Когда она смотрит на голые деревья, на их покрытые сверкающим снегом ветки, на горы Тэка на северном горизонте, на то, как ярко мерцают здесь звезды и как их много, она понимает, что больше не думает о Фриве как об уродливой, холодной пустоши, какой считала его, когда только приехала из Бессемии.

Она думает, что это место по-своему очень красиво. Ей кажется, что она даже будет по нему скучать, когда уедет.

Эта мысль застает ее врасплох. Раньше она всегда знала, какое будущее ее ждет. Ей внезапно приходит в голову, что оно может ждать ее вовсе не в Бессемии под крылом матери. Будущее может привести ее куда угодно. Возможно, она даже останется здесь, во Фриве.

Когда-то эта мысль привела бы ее в ужас.

Теперь, оглядываясь вокруг, смотря на заснеженный лес, на Байра, Клиону и остальных, она не испытывает ужаса. Она все еще тоскует по Бессемии, по своим сестрам и даже, несмотря ни на что, по своей матери. Но Дафна думает, что если бы она сейчас вернулась в Бессемию, то тосковала бы по Фриву куда сильнее.

В гостинице, где они останавливаются на полпути между озером Олвин и Элдевалем, Дафна берет на себя смелость пойти в комнату Байра, вместо того чтобы вернуться к себе. Она садится в изножье его кровати и ждет, когда он закончит свои дела: проверит лошадей и убедится, что все остальные расположились по комнатам. Когда он, наконец, возвращается к себе, то при виде нее резко останавливается. Между ними повисает напряженное молчание, и Дафне кажется, что, если она даст ему хоть шанс, он развернется и снова выйдет за эту дверь. Что он скорее ляжет спать в конюшне, чем станет с ней разговаривать после того, что они с Клионой сделали за его спиной.

Она решает не давать ему такой шанс.

– Моя мать вырастила меня и моих сестер, чтобы мы вышли замуж за принцев Вестерии, но это было не единственной нашей целью, – выпаливает она.

Секунду Байр колеблется. Кажется, что его невозможно удивить, но, услышав эти слова, он выглядит ошеломленным. Наконец, он закрывает дверь и заходит в комнату, выжидающе смотря в глаза Дафне.

Она уже представляет, как мать называет ее дурой и какое разочарование будет преследовать ее всю дорогу до Бессемии. Дафна хотела бы, чтобы у нее больше не перехватывало дыхание при мысли, что она может подвести мать, но пока что ей не удается с собой справиться. Но ее замешательство быстро проходит.

– Нас обучали не только дипломатии, языку и культуре наших будущих стран. Нам рассказывали все о принцах, за которых мы должны были выйти замуж, и тренировали, чтобы мы сумели изнутри подорвать королевскую власть. Все для того, чтобы наша мать могла захватить эти земли.

Байр выглядит шокированным. Она практически видит, как мелькают мысли у него в голове, собирая воедино все, что он знает о произошедшем в Темарине, и сопоставляя это со всем, что он знает о ней. Со всем, что, как он знает, она сделала с момента прибытия во Фрив. Юноша отводит от нее взгляд, но вместо того, чтобы выйти, проходит дальше в комнату и садится в потертое кресло, которое стоит у камина. Байр не смотрит на нее, но Дафна знает, что он слушает.

– Я знала все о Киллиане, – продолжает она. Слова срываются с ее губ, словно вода, хлынувшая через разрушенную плотину. – Я научилась стрелять из лука, потому что знала, что он любит стрельбу из лука. И как бы я ни ненавидела поэзию, я читала стихи, потому что он их любил. Однажды ты сказал, что он был от меня без ума из-за тех писем, которые я ему посылала. Это не случайность, Байр. У моей матери всегда были шпионы при вашем дворе, и они рассказывали мне все, что нужно было знать, чтобы свести его с ума. Я знала, что он добрый человек, и знала, как использовать эту доброту против него.

Она ненавидит себя за то, что говорит это, ненавидит вспышку отвращения на лице Байра, но все же, раскрывая перед ним свои секреты, Дафна наконец-то чувствует себя свободнее.

– А потом я приехала сюда, и ты… ты все усложнил, потому что ты не Киллиан, и я понятия не имела, как тебя контролировать, как подчинить. И вдобавок ко всему, свадьба все время откладывалась. Моя мать строила планы семнадцать лет, а я терпела неудачу за неудачей.

– Ты потерпела неудачу? – спрашивает он, и это первые слова, которые он произнес с тех пор, как вошел в комнату. – Печать моего отца. Ты же как-то смогла ее украсть.

Дафна кивает.

– У него остался дубликат, сделанный из звездной пыли, которую дала мне Клиона, – говорит она. – Я отправила настоящую в Темарин, к Софи, которая должна была использовать печать, чтобы подделать письмо якобы от твоего отца, с предложением поддержки Леопольду в войне между Темарином и Селларией.

Байр выглядит так, словно шестеренки в его голове крутятся все быстрее и быстрее.

– Но ведь этой подделки не было, – говорит он.

У Дафны сжимается горло, но она не позволяет себе заплакать. Не потому, что, она боится или стесняется, а потому, что знает, что если она это сделает, Байр будет ее утешать. Дафна этого не хочет, ведь сейчас речь не о ней. Она сглатывает и заставляет себя продолжить:

– Софи передумала, – говорит она. – Она написала мне письмо, рассказав об этом и умоляя меня поддержать ее, пойти против планов матери. Я не могла этого слышать, не верила в это. Я была так зла на нее, Байр… за то, что она не смогла сделать то единственное, для чего была рождена, то единственное, о чем мы ее просили. Я не…

Она замолкает. Перед глазами стоит пелена слез, но она смаргивает их.

– Я не знала, к чему это приведет.

Какое-то время Байр молчит.

– Ты сказала, Леопольд считал, что за убийством Софронии стоит твоя мать, – говорит он. – Она сделала это за то, что твоя сестра ее ослушалась?

Дафна невесело смеется.

– Как оказалось, нет, – говорит она. – Моя мать организовала ее смерть, потому что таков был ее план с самого начала. Убить Софронию, чтобы завладеть Темарином, убить Беатрис, чтобы завладеть Селларией…

– Убить тебя, чтобы завладеть Фривом, – заканчивает он.

Дафне удается отрывисто кивнуть.

– Убийцы, – медленно произносит он. – Их подослала твоя мать?

Только услышав это от него, Дафна задумывается над этим вопросом. Могла ли императрица их нанять? Дафна едва ли успела сделать во Фриве что-то, что могло бы поспособствовать планам ее матери, но, возможно, смерть Киллиана заставила императрицу действовать решительнее. Возможно, она довольно быстро сочла Дафну неудачницей, и было проще сразу ее убить и забрать Фрив силой в качестве возмездия.

– Я не знаю, – признается Дафна. – Но это, конечно, возможно.

– Дафна, почему ты говоришь мне все это именно сейчас? – спрашивает Байр, и то, как он произносит ее имя, зарождает крошечную искорку надежды. Он не может ненавидеть ее и произносить ее имя вот так. Но, с другой стороны, она еще не закончила.

– Я настояла на том, чтобы отправиться в эту поездку, потому что моя мать прислала мне письмо. Ну, вообще-то два письма. Первое могло показаться туманным, но мне его смысл был ясен: если Леопольд окажется здесь, я должна его убить. В конце концов, пока он жив, ее власть над Темарином находится под угрозой. Сохранив ему жизнь, Софрония нанесла ей удар, причем весьма неплохой. Я не знала, где именно он находится, но понимала, что где-то рядом. Виоли рассказала мне об этом, но оказалась достаточно умна, чтобы не выложить всю информацию сразу. Второе письмо пришло после того, как похитили принцев. Она написала, у нее есть основания полагать, что они находятся недалеко от озера Олвин и что я должна найти их и… ну, она подала это так, будто единственный способ защитить ее, Беатрис и меня – это сделать так, чтобы принцы вообще исчезли. Она сказала мне ничего не оставлять на волю случая и что я могу сделать это так, как сочту нужным, хоть и рекомендовала яд, который был бы наиболее «милосердным».

– Звезды небесные, Дафна! – восклицает он, проводя рукой по волосам. – Ты настояла на том, чтобы отправиться в звездное путешествие Киллиана лишь затем, чтобы убить этих детей?

– Но я же этого не сделала, – отвечает она, хотя это звучит неубедительно даже для ее собственных ушей. – Как видишь, я поменяла свое мнение.

– Тот факт, что твое мнение по этому поводу вообще нуждалось в изменении…

– Я знаю, знаю, – перебивает Дафна, морщась. – Я не буду пытаться оправдываться. И не могу обещать, что, сложись все по-другому, не сделала бы этого. Я бы хотела так сказать, правда, Байр. Но моя мать… Я никогда не умела сказать ей «нет». Она вообще не рассматривает такой вариант ответа.

– Но твоя сестра это сделала, – указывает он.

– Обе мои сестры так сделали, – поправляет Дафна, думая о Беатрис и ее последнем письме, предупреждающим Дафну об опасности. А Дафна проигнорировала письмо, обвинив сестру в излишнем драматизме.

– И я сама должна была сделать это гораздо раньше, но да, делаю только сейчас. Вот почему я отправила Гидеона и Рида в безопасное место и теперь даже не буду знать, где они. Вот почему Леопольд все еще жив и здоров, хотя у меня было много возможностей это изменить. Я больше не хочу следовать ее приказам, Байр.

Байр наконец поднимает на нее глаза, но его взгляд непроницаем. Однако он все еще здесь, и это уже больше, чем Дафна смела надеяться. Он все еще ее слушает.

– Так чего ты хочешь? – спрашивает он.

В ее голове появляются самые разные ответы. «Я хочу тебя». «Я хочу снова увидеть Беатрис». «Я хочу отомстить за смерть Софронии». Все эти ответы правдивы, но каждый из них по отдельности не представляет собой полную версию правды. Дафна останавливается на самом честном ответе, который только может ему дать:

– Я не знаю.

Слова выходят такими тихими, что даже в этой наполненной молчанием комнате их еле-еле можно расслышать.

Байр медленно кивает. Поднявшись на ноги, он подходит к двери и открывает ее.

– Поспи немного, Дафна. Мы выдвигаемся с первыми лучами солнца.

Дафна мгновение смотрит на него, не зная, как поступать с тем, что ее прямым текстом выгоняют. И все же то, что он сказал «мы», вселяет в нее некоторый оптимизм. Он не выгоняет ее из гостиницы, не выгоняет из Фрива, не арестовывает по множеству обвинений. Но когда она встает на ноги и проходит мимо него к двери, то он делает шаг назад, чтобы даже случайно ее не задеть, будто одно прикосновение может быть ядовитым. Каким-то образом этот маленький жест ранит ее сильнее, чем могли бы ранить самые грубые, гневные слова.

Несмотря на совет Байра, Дафна, вернувшись в комнату, не может уснуть. Кровать Клионы пуста, но это совсем не удивляет принцессу. Она готова поспорить, что девушка с Хеймишем весьма благодарна ей за это. Дафне сейчас было бы сложно находиться рядом с другим человеком.

Вместо того чтобы спать, она находит в своем сундуке чистый лист бумаги, перо и чернильницу, несет их к столу и садится за него. Она смотрит на чистый лист бумаги, кажется, целую вечность. Слова Байра эхом отдаются в ее голове. Так чего ты хочешь?

Еще не совсем полночь, с лестницы до нее все еще доносятся голоса других посетителей, но она пытается не обращать на них внимания и сосредотачивается на том, что ей нужно сказать Беатрис. Она берет перо, макает его в чернильницу, мгновение держит его над бумагой, но затем снова кладет. Процесс повторяется больше раз, чем она может сосчитать, но даже когда голоса внизу стихают, а гостиница вокруг нее засыпает, нужные слова так и не приходят.

Дело не в том, что ей нечего рассказать сестре, просто изложить все это на бумаге кажется невыполнимой задачей. Она закрывает глаза и опускает голову на руки. Посидев так, она выпрямляется. Действительно, есть много вещей, которые она должна сказать своей сестре, но она откладывает их в сторону. Что она хочет сказать Беатрис?

Дорогая Триз,

ты помнишь наш десятый день рождения? Нас одели в те отвратительные одинаковые платья с огромными синими бантами на спине. Мы как всегда поссорились, хотя я уже не помню, из-за чего конкретно случилась та ссора. Уверена, это была какая-то нелепица, хотя в то время, наверное, это казалось крайне важным.

Мы пришли на тот пышный бал, который мама для нас устроила, стояли бок о бок и демонстративно не разговаривали. Ни одна из нас не заметила, как Софрония связала банты наших платьев вместе, и, попытавшись пошевелиться, мы упали друг на друга, превратившись в гору белого шифона. Я все еще слышу смех Софронии и все еще вижу разъяренный взгляд мамы. Багровый цвет ее лица проступил даже сквозь все слои крема и пудры.

Мы с тобой тоже смеялись. Невозможно было не смеяться, когда рядом была Софи.

Софи всегда была той лентой, которая связывала нас вместе. Иногда казалось, что она была единственной ниточкой между нами. Я знаю, что часть тебя, должно быть, ненавидит меня за то, что я подвела ее. Пожалуйста, знай, что я не собираюсь совершать эту ошибку дважды.

Однако есть еще одна лента, связывающая нас вместе. Мама. Хотя теперь, как и вы с Софи, я верю, что лента – это петля. В последнем письме Софи ко мне она написала, что, если бы мы втроем вместе выступили против мамы, у нас был бы шанс ее перехитрить. Мне жаль, что мы никогда не узнаем, была ли в этом правда, но сейчас я рядом с тобой, и сами звезды не смогли бы сдвинуть меня с этого места.

Приезжай во Фрив. Пожалуйста.

Дафна

Виоли

Виоли расстается с Руфусом и принцами недалеко от Элдеваля. Она направляется ко дворцу, а они продолжают путь на запад, к Сильванским островам. Когда дело доходит до прощания, никто этим не удручен, но Руфус с такой серьезностью советует ей быть осторожнее, что это заставляет ее задуматься, не скрывается ли за его беззаботным фасадом более проницательный человек, чем о нем думают.

Как только Виоли возвращает лошадь в конюшню, она идет прямо во дворец. Поблизости нет часов, которые могли бы подсказать ей точное время, однако рассвет еще не наступил, а по тому, насколько пустынны залы, она догадывается, что уже далеко за полночь. Нельзя терять времени. Она ныряет за угол и прячется за мраморным бюстом какого-то фривийского мужчины с длинной бородой, роется в своей сумке и достает упомянутую Дафной пудреницу, усыпанную рубинами.

Это будет легко, говорит она себе. Все, что ей нужно сделать, – это заставить Евгению вдохнуть порошок.

Не составляет никакого труда пробираться по пустынным коридорам дворца, когда вокруг нет ни души. Виоли легко удается проникнуть в гостиную Евгении, а затем и в ее спальню так, чтобы никто не заметил. Когда Виоли обнаруживает, что уже стоит у изножья кровати спящей королевы, то ей кажется нелепым, что та даже не шелохнулась, и что убить королеву оказывается так легко. Конечно, все должно быть сложнее. Отчасти она хочет, чтобы все было сложнее.

Ядовитый порошок подействует быстро. Вполне возможно, что Евгения вообще не проснется. Она просто умрет во сне, легко и безболезненно. Виоли закрывает глаза и видит, как Софронию ведут к палачу, видит, как падает гильотина, видит, как голова ее подруги отделяется от тела.

Она полагает, что та смерть тоже была быстрой, хотя это и не заставляет ее ненавидеть Евгению меньше. Убийство с помощью ядовитого порошка кажется той добротой, которой Евгения не заслуживает. Для Виоли было бы гораздо большим удовольствием обхватить руками горло Евгении, увидеть, как ее глаза распахнутся. Виоли хочет, чтобы она увидела ее, узнала, что происходит и за что именно ее настигла смерть. Хочет, чтобы она поняла, что умрет от рук Виоли.

Эта мысль удивляет девушку. Когда она убивала раньше, то не испытывала почти никаких эмоций. Она убивала по необходимости, и ее жертвы были скорее препятствиями, чем врагами. Ей казалось, в убийстве нет ничего необычного.

Однако в этот раз все совсем не обычно, думает она, наблюдая, как размеренно поднимается и опускается грудь Евгении.

Виоли поднимает свой плащ, чтобы прикрыть нос и рот в качестве меры предосторожности, и вытаскивает пудреницу с порошком из кармана. Открыв ее, она подходит к кровати Евгении.

Евгения спит на спине, натянув одеяло до подбородка, а ее темно-каштановые волосы заплетены в длинную косу. Она выглядит моложе, чем помнит Виоли, но девушка знает, что эта невинность – всего лишь иллюзия. Она говорит себе, что не будет колебаться. Виоли протягивает пудреницу с порошком, подносит ее прямо к ноздрям Евгении и ждет, пока та вдохнет.

Едва Виоли это делает, почти одновременно происходит несколько вещей.

Евгения резко просыпается, садится и выбивает пудреницу из рук Виоли.

Летит порошок, и большая его часть попадает на Евгению, но в воздухе оказывается достаточно, чтобы Виоли пришлось задержать дыхание, прижав плащ к носу и рту.

Затем воздух пронзает крик, и внезапно желание Виоли исполняется – Евгения смотрит на нее, узнает ее. При других обстоятельствах Виоли наслаждалась бы страхом, который мелькает в глазах женщины, но не сейчас. Сейчас ей нужно убираться отсюда.

– Что ты сделала? – спрашивает Евгения, кашляя, и протягивает руку, хватая запястье Виоли в тиски.

Виоли вырывается из этой хватки, но от недостатка кислорода у нее уже кружится голова. Она не может позволить себе дышать. Не в этой комнате, где воздух наполнен ядом.

Смутно осознавая, что за ее спиной кашляет Евгения, Виоли уже почти добирается до двери, но та распахивается, ударяя Виоли по лицу и отбрасывая ее назад с такой силой, что ее лицо оказывается полностью открыто. Внутрь врывается Женевьева и, широко распахнув глаза, смотрит на представшую перед ней сцену.

Это последнее, что видит Виоли, прежде чем мир погружается во тьму.

Беатрис

На следующий день после визита в Сестринство Святого Эльстрида, Беатрис не может выбросить из головы свой разговор с сестрой Элоизой. То, что она сказала об ее матери – и что в некотором смысле еще более удивительно, об ее отце, – не дает Беатрис покоя. А если она не думает об этом, то думает о предстоящем уроке с Найджелусом, и ее пробирает ужас от того, что, как она догадывается, он может сказать.

Паскаль не слишком-то помогает, хотя, конечно, она никогда бы ему об этом не сказала. Он пытается, но таков уж юноша – всегда хочет найти в ситуации что-то хорошее.

– Звезды сделали тебе подарок, Триз, – говорит он тем утром за завтраком, когда Беатрис признается ему в своих страхах. – Они не могут быть настолько жестоки, чтобы превратить этот дар в яд. То, что произошло, было… недоразумением. Или, возможно, совпадением.

– Совпадением? – скептически спрашивает Беатрис.

Делая глоток кофе, он поднимает брови.

– В этом дворце есть несколько человек, у которых куда больше причин желать твоей смерти, чем у звезд. Мы не можем исключать возможность того, что твоя внезапная болезнь была вызвана вовсе не твоим желанием.

Эта мысль не приходила Беатрис в голову, но она не выдерживает критики. Если бы мать хотела ее смерти, принцесса уже была бы мертва. Если бы Жизелла каким-то образом могла отравить ее, не покидая темницы, то не стала бы этого делать, прекрасно понимая, что Беатрис пока что ее единственный шанс на свободу. Однако она не говорит этого Паскалю. Она решает позволить ему верить в эту утешительную историю до тех пор, пока они не получат настоящий ответ.

Но Паскаль продолжает говорить. Он ставит свою кофейную чашку на блюдце и наклоняется к ней через маленький столик, за которым они сидят в ее гостиной.

– Даже в Селларии тебя будут почитать как святую, когда узнают. Девушка, которая может создавать звезды, – говорит он низким голосом.

От этих слов по ее телу пробежала дрожь. То ли от возбуждения, то ли от ужаса – она не уверена, от чего именно. И все же сказанное им не выходит у нее из головы до самого конца дня. Даже сейчас, когда они вместе поднимаются по лестнице в лабораторию Найджелуса, Беатрис не думает, что хочет быть святой. Она задается вопросом, может ли девушка, которая создает звезды, посвятить себя не только этому.

Кроме того, святые быстро умирают, не так ли? Это неотъемлемая часть роли, и Беатрис от этого не в восторге.

Больше всего на свете она хотела бы поговорить с Дафной, но понимает, что не может. Не только потому, что не знает, как Дафне удавалось с ней связываться, а она сама не настолько глупа, чтобы записать такие слова на бумаге. Скорее потому, что она не доверяет сестре. И, судя по молчанию Дафны, наступившему после смерти Софронии, она тоже ей не доверяет.

По спине Беатрис пробегает дрожь.

Когда они подходят к двери Найджелуса, она останавливается, оглядываясь на Паскаля.

– Спасибо, что пошел со мной. Я не…

Она замолкает, не в силах выразить буйство эмоций, охвативших ее, и прежде всего – страх. Признать страх – значит признать слабость, думает Беатрис. Она не знает, говорила ли ее мать когда-нибудь именно эти слова, но все равно звучат они именно ее голосом.

Но Паскаль – не ее мать. Он одаривает ее легкой улыбкой.

– Я не оставлю тебя, – обещает он ей.

Беатрис кивает и открывает дверь. Зайдя в лабораторию Найджелуса, она обнаруживает его склонившимся над телескопом у окна. Он, должно быть, слышит, как они входят, но выпрямляется не сразу. Проходит несколько минут. Беатрис прочищает горло, но он все-равно не двигается. Наконец, он выпрямляется и поворачивается к ним. Кажется, эмпирей раздражен уже одним их присутствием.

– Ты опоздала, – говорит он. Его взгляд на мгновение останавливается на Паскале, но он никак не комментирует присутствие незваного гостя.

– Если в текущих обстоятельствах тебя это все еще удивляет, то вини только самого себя, – говорит ему Беатрис. – Пас здесь на случай, если я умру.

Найджелус моргает, переводя взгляд то на Паскаля, то на Беатрис.

– Я не понимаю, как его присутствие могло бы помочь, случись это.

Беатрис прищелкивает языком.

– Правильным ответом, Найджелус, было бы: «Конечно, ты не умрешь, Беатрис», – говорит она ему. – Как бы то ни было, он здесь, чтобы я не умирала в одиночестве. К тому же он будет свидетелем того, что со мной произойдет.

Это заставляет Найджелуса поднять брови.

– Ты все еще не доверяешь мне, Беатрис? Даже после всего, через что мы прошли?

С Найджелусом трудно сказать наверняка, но ей кажется, что он говорит это с издевкой.

– Нет, – просто говорит она. – Может быть, мы начнем?

Найджелус не отвечает, вместо этого жестом приглашая ее вперед, к телескопу.

– Раз уж я собираюсь умереть за это, – говорит Беатрис, – и на случай, если эта звезда не вернется на небо или не будет заменена новой, я хочу, чтобы мое желание что-то для меня значило.

Найджелус морщит лоб.

– Звучит так, как будто ты уже решила, чего хочешь пожелать. Я бы рекомендовал быть осторожной, если ты обдумываешь возможность использовать желание, чтобы причинить вред своей матери. С помощью желания нельзя никого убить.

Беатрис моргает. Она думала об этом, но нет смысла тратить желание на то, чего может достичь обычный яд. И все же это для нее новая информация.

– Нельзя? – спрашивает она.

Найджелус качает головой.

– Это одна из немногих вещей, которые не может желание. Еще с помощью него нельзя заставить любить, нельзя вернуть кого-то из мертвых. Скажи мне, чего ты хочешь пожелать, и я скажу тебе, возможно ли это осуществить.

– Тогда ладно, – говорит Беатрис, встречаясь взглядом с Найджелусом и поднимая подбородок. – Я собираюсь пожелать исцелить кое-кого.

Найджелус делает паузу, как будто ожидая, что она продолжит, но этого не происходит.

– Кого? – спрашивает он.

Беатрис улыбается.

– Я не собираюсь тебе этого говорить.

По словам Виоли, Найджелус должен был вылечить вексис ее матери с помощью звездной пыли, но Эмброуз сказал, что женщина все еще больна и близка к смерти. Сегодня днем Паскаль подтвердил, что она все еще цепляется за жизнь, но осталось ей недолго. Беатрис не уверена, стало ли это результатом предательства Виоли по отношению к императрице или у той с самого начала не было намерения спасать ту женщину. Но Беатрис знает, что теперь может все исправить. Она знает, что Софрония на ее месте поступила бы именно так.

На мгновение Найджелус задерживает на ней задумчивый взгляд. Его глаза сужаются.

– Этот человек болен или ранен? – спрашивает он.

– Разве это имеет значение? – отвечает Беатрис. – Исцеление есть исцеление, а мы, вообще-то, собираемся достать звезду с неба. Не могу себе представить, что ее магия оказалась недостаточно сильна для этого.

– И ты больше ничего мне не скажешь? – спрашивает Найджелус.

Беатрис качает головой.

Найджелус выглядит раздраженным, но, бросив быстрый взгляд через плечо на телескоп, он опускает плечи и вздыхает.

– Ладно, желай что хочешь. Ты уже знаешь, как это делать. Настоящая загадка заключается в том, что произойдет после.

И вот так маленький триумф от того, что она сохранила эту тайну от Найджелуса, исчезает, омраченный ее страхом.

– Верно, – говорит она, изо всех сил стараясь не показывать этот страх. – Тогда я начинаю.

Паскаль ободряюще сжимает руку Беатрис, и она отходит, направляясь к телескопу и вместе с тем махая Найджелусу, чтобы тот отошел в другой конец комнаты. Чувствуя, что Паскаль и Найджелус наблюдают за ней, она наклоняется, прикладывает глаз к телескопу и смотрит на увеличенное небо. Она находит Потерявшегося Путника, Облачное Небо, Танцующего Медведя, но ни одно из этих созвездий не подходит для ее желания. Жалящей Пчелы тоже нет, но она все равно ищет ее, гадая, появилась ли уже та звезда, с которой она загадала желание прошлой ночью. Если бы Найджелус ее увидел, то сказал бы, решает она. Беатрис направляет телескоп к восточному краю неба как раз в тот момент, когда в поле зрения появляется Сверкающий Бриллиант.

Сверкающий Бриллиант символизирует богатство и силу. Матери Виоли для исцеления наверняка потребуется вся сила, какая только у нее есть.

Беатрис фокусируется на созвездии, вращая ручки на боковой стороне телескопа до тех пор, пока звезды, составляющие Бриллиант, не оказываются в фокусе. Может, ей следовало бы взять маленькую звездочку, едва заметную, как она уже делала раньше, но на этот раз она должна сделать все наверняка. Так что она фокусируется на большой звезде, расположенной ближе к центру бриллианта и образующей острие одной из его граней.

Вот, думает она. Это моя звезда.

Беатрис закрывает глаза и, думая об этой звезде, шепчет свое желание, зная, что для того, чтобы оно точно сработало, ей придется быть настолько конкретной, насколько это вообще возможно.

– Я хочу, чтобы Авалис Бланшетт из «Алого лепестка» излечилась от вексиса.

Она скорее думает о словах, чем произносит их, но все же на выдохе они вырываются у нее изо рта – так тихо, что никак не могут достичь ушей Найджелуса.

Она чувствует, как через нее проходит поток магии – неуловимый, нежный, как летний ветерок. После себя он оставляет на коже мурашки. В комнате и раньше было тихо, но теперь тишина стала такой, что Беатрис вообще ничего не слышит – ни своего сердцебиения, ни дыхания, ни звука переступающего с ноги на ногу Паскаля. Все, что для нее существует, – это сама Беатрис и звезды над ее головой. А потом остаются только звезды, и Беатрис вообще перестает существовать.

Первое, что осознает Беатрис, – это холодный каменный пол под ней и пара знакомых рук, обнимающих ее за плечи. Словно из-под воды она слышит, как кто-то зовет ее по имени – Паскаль, думает она, но почему он так далеко?

– Беатрис, – снова слышит она. Похоже, он напуган. – Открой глаза. Пожалуйста.

Беатрис кажется, что она скорее взвалит весь мир себе на плечи, чем откроет глаза, но ради Паскаля все же старается это сделать. Требуются все силы, какие только у нее есть, но ей удается открыть глаза ровно настолько, чтобы увидеть тусклые тени лаборатории Найджелуса, самого Найджелуса, стоящего рядом с ней, и хмурое лицо Паскаля, нависающее над ней.

– Слава звездам, – бормочет он. – С тобой всё в порядке?

– Нет.

Беатрис требуется мгновение, чтобы осознать, что она произнесла это вслух. Голос не похож на ее собственный – даже тело словно не ее собственное. Часть ее все еще чувствует, что она где-то наверху, парит среди звезд. Но в мышцах уже начинает ощущаться ноющая боль, напоминая ей, что она все еще человек.

Найджелус ничего не говорит, но протягивает ей флакон, полный светло-зеленой переливающейся жидкости. Беатрис берет его, но не подносит к губам и не выпивает. Вместо этого она смотрит на Найджелуса, стараясь отразить на своем лицо все то сомнение, которое сейчас испытывает. Она хочет приподнять бровь, но даже это маленькое движение кажется слишком трудным.

– Травяная смесь, смешанная со звездной пылью, – объясняет он отчетливо. Похоже, его не беспокоит ее нынешнее состояние – в отличие от Паскаля, который смотрит на нее широко раскрытыми от паники глазами.

– Это притупляет боль, которая появляется после использования магии. Я не думал, что ты выберешь такую большую звезду, но, как ты могла заметить, чем больше звезда, тем хуже последствия.

Ее мать наверняка назвала бы ее дурой за то, что она приняла зелье, не зная точно, из чего оно, но Беатрис отчаянно нуждается в том, чтобы облегчить боль. Если судить по ее предыдущим приступам боли и усталости, то в ближайшие несколько часов станет только хуже, и Беатрис не представляет, как она сможет это пережить. Она вливает в себя зелье, морщась от его едкого вкуса, но все же проглатывает жидкость.

– Все получилось? – спрашивает она хриплым голосом. Она заставляет себя сесть, не обращая внимания на пронзающую голову боль. Паскаль помогает ей удержаться на ногах, обнимая ее за плечи.

– Трудно сказать, – говорит Найджелус, оглядываясь на стоящий в нескольких футах от него телескоп и кучку звездной пыли, скопившуюся рядом с ним, прямо там, где стояла Беатрис, прежде чем потеряла сознание. – Ты сбила звезду и не умерла, но это все, что я могу пока сказать. Нам придется подождать, пока на небе вновь не появится Сверкающий Бриллиант, а тем временем я возьму образец твоей крови и проведу проверку.

Беатрис кивает, собираясь встать, и Паскаль поддерживает ее, обнимая за плечи. Земля начинает уходить у нее из-под ног, и она благодарна юноше за поддержку, потому что без него наверняка упала бы обратно на пол.

Она кашляет, и Найджелус передает ей носовой платок. Кашель обжигает ей горло и вызывает боль в груди. Беатрис знает, что увидит на платке еще до того, как опускает его, но даже несмотря на это, у нее сводит живот от страха.

По белой ткани расползлись красные пятна – крови даже больше, чем в прошлый раз.

На утро поле этого эксперимента Беатрис просыпается с головной болью, но зелье, которое дал ей Найджелус, похоже, все-таки немного помогло. Шторы плотно задернуты, чтобы не пропускать солнечный свет, а слугам приказано заходить только в том случае, если начнется пожар. Однако к полудню боль проходит, и Беатрис удается встать с постели и позвать свою горничную, чтобы та помогла ей одеться.

Горничная, зашнуровывая ее платье, прочищает горло.

– Принц Паскаль просил дать ему знать, когда вам станет лучше, Ваше Высочество, – говорит она.

Беатрис кивает. Она тоже хочет его увидеть, и у нее есть к нему множество вопросов. Правда, она боится, что ответы ей не понравятся. Должно быть, она несколько раз потеряла сознание в лаборатории Найджелуса. Последнее, что помнит Беатрис, это то, что она снова начала кашлять кровью. Сильнее, чем раньше. Она уверена, что Паскаль волнуется, но надеется, что Найджелус все же сказал ему что-то еще, чего она не знает.

– Распорядись, чтобы обед принесли в мою гостиную, пожалуйста, – говорит она, изображая слабую улыбку. – Боюсь, на большее я не способна.

– Конечно, Ваше Высочество, – говорит горничная, завязывая аккуратный бант и присаживаясь в небольшом реверансе, прежде чем покинуть комнату.

Мгновение спустя дверь в комнату Беатрис снова открывается, и она оборачивается, ожидая увидеть Паскаля, но вместо него в дверях стоит Найджелус, одетый в свой обычный черный плащ. Как и всегда, взгляд у него мрачный.

– Как ты сюда попал? – спрашивает она, удивленно отступая назад.

– Ты не единственная, кто знает, как незаметно прокрасться по дворцу, – говорит он.

Беатрис делает долгий выдох.

– Ну? – говорит она. Она понимает, что он уже закончил изучать кровь, которую взял у нее прошлой ночью после того, как она потеряла сознание. – Я умираю?

Найджелус отвечает не сразу, но как раз в тот момент, когда Беатрис собирается рявкнуть, чтобы он перестал быть таким загадочным, он произносит, и его голос удивительно мягок.

– Не сегодня, – говорит он.

– И как это понимать? – спрашивает Беатрис, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно.

– У магии всегда есть цена, принцесса, – говорит он. – Твоя не убивает звезды, но она убивает тебя. Правда, не сразу. Мне пришлось бы провести больше тестов, чтобы узнать точную цену, которую ты платишь за каждое желание, но…

– …но каждый раз, используя свой дар, я приближаюсь на шаг ближе к смерти, – заканчивает Беатрис, изо всех сил пытаясь сохранить самообладание и не поддаться съедающей ее панике. Ей отчаянно хочется, чтобы он засмеялся, сказал ей, что просто шутит, и что, конечно же, магия ее не убивает. Но она сомневается, что Найджелус вообще когда-либо в жизни пробовал шутить, и вряд ли он вдруг решил начать делать это теперь.

Беатрис скрещивает руки на груди.

– Это та часть, где ты скажешь, что так мне и говорил?

– Не думаю, что это необходимо, – говорит он. – Но теперь ты знаешь правду. Я верю, ты не будешь настолько глупа, чтобы снова использовать магию.

Беатрис открывает рот, чтобы сказать, что, конечно, она этого не сделает, однако не произносит ни слова. Она думает о вещах, которые уже успела пожелать. Некоторые из них, конечно, были глупыми, но другие – нет. Если бы она могла вернуться назад во времени, зная то, что знает сейчас, то не тратила бы желания на Николо или свое эгоистичное желание оказаться дома. Но она бы все равно загадала бы то желание, с помощью которого выбралась из Сестринства и спасла их с Паскалем. И она снова загадала бы то вчерашнее желание, которое должно было исцелить мать Виоли. Впрочем, в последнем случае следовало бы сначала попробовать звездную пыль и лишь потом прибегать к радикальным мерам.

– Конечно же, я буду более осторожна в будущем, – говорит она наконец.

Найджелус приподнимает свои темные брови.

– Ты хочешь сказать, что все равно будешь использовать свою магию, даже зная, что она с тобой делает?

– Это зависит от обстоятельств, – говорит она. – Но я рада, что теперь я хотя бы знаю, какова ее цена. Спасибо тебе за то, что помог мне это узнать.

Найджелус пристально на нее смотрит.

– Ты всегда была безрассудным ребенком, – говорит он, качая головой.

Эти слова раздражают Беатрис.

– Возможно, – говорит она. – Но когда-нибудь я все равно умру, причем если моя мать добьется своего, то случится это довольно скоро. Так что прости, но я не вижу смысла в том, чтобы хвататься за те обрывки жизни, которые мне пока что повезло сохранить. Я не буду тратить желания на пустяки, но если нужно будет спасти себя, или Паскаля, или Дафну…

– Нет, – говорит Найджелус, и это одно-единственное слово звучит резко, словно пощечина. – Это слишком опасно.

– Для меня, – говорит Беатрис. – И благодаря тебе я полностью осознаю, насколько опасно.

– А если не только для тебя? – спрашивает он.

Беатрис моргает.

– Что ты имеешь в виду?

Найджелус качает головой.

– Я разговаривал с другими эмпиреями, – говорит он через мгновение.

– Обо мне? – встревоженно спрашивает она. – Найджелус, никто не должен знать о моей магии. У моей матери повсюду уши…

– Я в курсе, – перебивает он. – Но это куда важнее, чем твоя мать.

Идея смехотворна – нет ничего важнее матери Беатрис.

– Один из них ответил, – говорит он наконец. – Эмпирей с даром пророчества. Она верит, что желание твоей матери и твой дар – это знак звезд, предзнаменование судьбы, которую она предвидела десятилетиями.

– И что это за судьба? – спрашивает она.

Он выдерживает ее взгляд, и хотя Беатрис думает о том, что прежде всегда видела Найджелуса либо серьезным, либо угрюмым, либо расстроенным, прямо сейчас он выглядит испуганным. И, против воли Беатрис, этот страх передается и ей.

– Как гласило пророчество: звезды погаснут, – говорит он.

У Беатрис скручивает живот, но она изо всех сил старается не показывать, как сильно ее взволновали эти слова.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение ко мне или моей магии.

– В этом пророчестве, принцесса, все это случается из-за тебя.

Беатрис не может сдержать смех.

– Как бы мне ни было лестно обладать такой властью, я полагаю, что твоя подруга-эмпирей просто выпила лишнего.

– Это не шутка, – огрызается Найджелус.

Беатрис прекрасно это понимает. И серьезность того, что сказал Найджелус, висит у нее на шее тяжким бременем. Она понимает, что если продолжит об этом думать, то просто сломается. Так что она делает то, что всегда делала, когда кто-то пытался перекинуть проблемы на ее плечи. Она пожимает плечами.

– Ты говоришь о каких-то непонятных, далеких вещах, – говорит она ему. – А на данный момент передо мной стоит слишком много вполне конкретных и срочных вопросов.

Бледное лицо Найджелуса краснеет, и она думает, что он будет кричать, но вдруг раздается стук в дверь, и к ним заходит Паскаль. Его взгляд мечется между Беатрис и Найджелусом.

– Все в порядке? – спрашивает он.

Нет, думает Беатрис. Магия убивает меня, и если пророчество верно, то я уничтожу ее в ответ. Ничего не в порядке.

– Прекрасно, – говорит она, одаривая его яркой, но пустой улыбкой. – Найджелус как раз уходит.

Найджелус выдерживает ее пристальный взгляд. В его глазах пылает ярость.

– Уроков больше не будет, – говорит он ей. – Но мы с тобой еще не закончили.

Беатрис не отвечает, наблюдая, как Найджелус протискивается мимо Паскаля и выходит за дверь, плотно закрыв ее за собой. Когда он уходит, Паскаль смотрит на нее с беспокойством в глазах.

– Я так понимаю, новости были не очень хорошие, – говорит он.

Беатрис сглатывает, быстро решая, как много ей стоит ему рассказать.

– Магия оказывает на меня негативное влияние, – осторожно говорит она. – Найджелус подозревает, что чем больше я ее использую, тем хуже будет, и поэтому мне вообще не следует это делать. Так что, думаю, следующее желание лучше приберечь на крайний случай.

Паскаль округляет глаза.

– Я склонен согласиться с Найджелусом, – говорит он. – Если на кону твоя жизнь…

– Если бы я не использовала магию, чтобы вытащить нас из Селларии, мы были бы уже мертвы, – напоминает она. – И если бы я вчера не использовала магию, мать Виоли…

Беатрис замолкает.

– Как она?

– Когда я пришел к ним, «Алый лепесток» праздновал, – говорит он. – То, что Авалис, будучи на шаг от смерти, полностью выздоровела, не могло быть не чем иным, как чудом.

Принцесса глубоко вздыхает. Та женщина будет жить, потому что Беатрис этого пожелала. По ее венам разливается сила, смешиваясь с чем-то другим, чем-то теплым и прекрасным. Она понимает, что впервые бескорыстно использовала свою силу, причем помогла не просто кому-то другому, но почти незнакомому ей человеку. Возможно, магия и убивает саму Беатрис, но с помощью нее она смогла продлить чью-то жизнь.

А если Найджелус прав? – шепчет голос в ее голове. – Если придется заплатить куда большую цену?

Она его игнорирует. Пророчество, которым он поделился, было нелепым, и Беатрис больше не собирается тратить на него свои мысли.

– Беатрис, – говорит Паскаль. – То, что Найджелус сказал тебе…

Беатрис прерывает его, подходя и беря его руки в свои. Она улыбается.

– Я обещаю, Паскаль. Я больше не буду использовать магию, если только ситуация не оставит нас без иного выхода.

Паскаль выглядит так, как будто хочет возразить на этот счет, но их прерывает еще один стук в дверь, и вот уже вереница слуг ставит на маленький стол перед ними шесть накрытых тарелок и два бокала лимонада.

– Вместо лимонада мы будем пить воду, – говорит Беатрис служанке, которая ставит стаканы. Та кивает и спешит заменить их двумя пустыми бокалами и керамическим кувшином с водой. Только когда Беатрис и Паскаль садятся за стол и слуги оставляют их одних, юноша продолжает разговор.

– Не любишь лимонада? – спрашивает он.

– О, я обожаю лимонад, – говорит она, протягивая руку к кувшину, чтобы налить воду в их бокалы. – Но его терпкость может скрывать больше ядов, чем я могу сосчитать.

Паскаль, который уже поднес к губам свой стакан с водой, замирает и, печально вздохнув, ставит его обратно.

– Ты думаешь… нам стоит об этом беспокоиться? – осторожно спрашивает он.

Беатрис очень хочется ему солгать, но она этого не делает.

– Кажется, моя мама всегда на шаг впереди меня, – говорит она вместо этого. – И раз мы планировали ее отравить, я не могу не опасаться, что она уже решила сделать то же самое со мной. Хотя, рассуждая логически, я знаю, что это никак не поможет ее планам. Ей нужно, чтобы мы умерли в Селларии от рук селларианцев.

Обдумывая это, Паскаль кивает и делает маленький глоток воды.

– Вы с ней похожи больше, чем, видимо, ты хочешь признать, – говорит он наконец. Прежде чем Беатрис успевает возразить, он продолжает: – Я не хотел тебя оскорбить, Триз. Как бы плохо я ни знал твою мать, я все же вижу, что вы обе упрямые, коварные и безжалостные. Сами по себе эти черты не плохи. Вопрос в том, как ими пользуются.

Беатрис все еще хочет поспорить. Ей ненавистна мысль о том, чтобы быть хоть в чем-то похожей на свою мать, чтобы быть связанной с ней чем-то еще, кроме кровного родства. Но Беатрис и сама знает, что она упрямая, коварная и безжалостная, и прекрасно понимает, откуда это в ней.

– Я ненавижу ее, – говорит она спустя мгновение. Она не может вспомнить времена, когда бы ей нравилась ее мать. Даже будучи ребенком, она восставала против всего, что говорила императрица. Она проделала долгий путь от детского бунта до откровенной ненависти.

Или, возможно, не такой уж долгий. В целом он занял столько времени, сколько потребовалось гильотине, чтобы опуститься на шею Софронии. Беатрис знает, что пути назад нет. Ни материнская любовь, ни кровь уже ничего не исправят. Есть только ненависть. И да, несколько общих черт характера, к лучшему это или к худшему.

– Но если бы твоя мать была на твоем месте, – говорит Паскаль мягким голосом, – разве стала бы она спасать незнакомку, рискуя навредить себе? Зная, что после этого ей будет плохо и что это – еще один шаг навстречу смерти? Я не очень хорошо ее знаю, но я не верю, что она задумалась бы об этом хоть на мгновение. В тех вещах, которые действительно имеют значение, ты совсем на нее не похожа.

Поджав губы, Беатрис кивает. Она не хочет говорить об этом, не хочет думать о своей матери, или о ее магии, или о ее смерти. Чтобы скрыть свое беспокойство, она делает еще один глоток воды.

– Что они сказали, когда принц Паскаль из Селларии прибыл в бордель, чтобы справиться о здоровье одной из их работниц? – спрашивает она, меняя тему.

Щеки Паскаля краснеют.

– Никто не пытался соблазнить меня, если ты об этом, – говорит он. – Кажется, Эмброуз рассказал Авалис и нескольким ее подругам столько, сколько осмелился, а когда они услышали о его аресте, то смогли собрать воедино все кусочки головоломки.

Беатрис хмурится, протягивая руку к горке бутербродов. Их так много, что они вдвоем никогда бы столько не съели.

– Не опасно, что так много людей об этом знает? – спрашивает она.

Паскаль тщательно обдумывает свои следующие слова.

– Эмброуз хорошо разбирается в людях, – говорит он через пару секунд. – И у меня сложилось впечатление, что Виоли была очень любима женщинами оттуда. Большинство из них знали ее с тех пор, как она родилась, и приложили руку к ее воспитанию. В последний раз они слышали о ней, когда она еще была в Темарине, поэтому они были благодарны Эмброузу за новости о том, что она в безопасности и здорова. А теперь, когда ты исцелила мать Виоли…

– Но они не знают, что это сделала я, – говорит Беатрис.

Мгновение Паскаль молча смотрит на нее.

– Они не знают, как ты ее исцелила, – поправляет он. – Но мое появление спустя несколько часов после чудесного выздоровления этой женщины и то, что я спросил о ее здоровье…

– Они могли решить, что это сделал ты сам, – возражает Беатрис.

– Я селларианец, – говорит он, пожимая плечами. – И Эмброуз тоже. Но они, конечно, знают о нас с тобой, и когда я сегодня уходил, мадам отвела меня в сторону. Ее точные слова: Скажи принцессе Беатрис, что «Алый лепесток» – ее.

Беатрис хмурится, пытаясь осознать эти слова.

– Я знаю, что это ерунда, – говорит Паскаль, неправильно истолковывая молчание Беатрис. – Но они, во всяком случае, от нас не отвернутся.

– Конечно, я не думаю, что отвернутся, – говорит Беатрис, качая головой. – Но ты ошибаешься – это не ерунда.

Паскаль хмурится:

– В смысле? Горстка женщин…

– Горстка куртизанок, – уточняет Беатрис. – И «Алый лепесток» нередко посещают могущественные покровители. Это совсем не ерунда. Это инструмент. Нам просто нужно понять, как им пользоваться.

В ту ночь Беатрис снится, что звезды темнеют, а небо вокруг них светлеет до тех пор, пока все это не превращается в забрызганный кровью белый носовой платок. В этот миг Беатрис просыпается от кашля, однако на этот раз он не сопровождается кровью. Когда кашель прекращается, она смотрит на часы в углу. Уже около трех часов ночи, и в ближайшее время ей не уснуть, так что Беатрис кутается в плащ своей служанки и, на цыпочках выйдя из комнаты, снова спускается в темницу. Ее ноги уже знают дорогу к камере Жизеллы, и на этот раз девушка ее ждет.

– Порошок из этельдейса, – говорит Жизелла без предисловий. Ее темно-карие глаза почти светятся в тусклом свете нескольких свечей.

– Что? – переспрашивает Беатрис.

– Этельдейс, – повторяет Жизелла. – Он растет в Ольховых горах, но, думаю, его можно купить в…

– Я знаю, что такое этельдейс, – перебивает Беатрис. – И да, я могу его достать. Но я не знала, что он ядовит.

– Сам по себе он не ядовит, – говорит Жизелла, вытягивая перед собой ноги и вставая с кровати. – Но я слышала, что если смешать его со звездной пылью, то при попадании в кровь он будет действовать как яд. Конечно, сама я никогда такого не пробовала, но думаю, что ты довольно просто можешь достать звездную пыль.

– Звездная пыль, да. Проблема будет в том, чтобы яд попал в кровь.

Беатрис не уверена, что вообще когда-либо видела, как у императрицы идет кровь. Беатрис почти уверена, что, ударь она мать ножом, лезвие скорее согнется, чем осмелится проткнуть кожу императрицы.

– Я же сказала тебе, что яд должен впитаться через прикосновение.

– То, о чем ты просишь, невозможно. Но помнишь кольцо, которое я позаимствовала, когда мы помогли лорду Савелю сбежать – то, с ядом и иглой? Тебе могло бы пригодиться что-нибудь в таком роде, – предлагает она.

Беатрис фыркает. Ее раздражает, что Жизелла вообще ставит себе в заслугу помощь в спасении лорда Савеля.

– В ту же секунду, когда игла пронзит кожу этого человека, он все поймет, – говорит она. – Кроме того, если бы я собиралась использовать кольцо с ядом, то здесь подошел бы и куда более распространенный его вид. Вот почему я попросила что-нибудь, что можно использовать через прикосновение.

Жизелла поджимает губы.

– Если этот человек вдохнет яд в достаточном количестве, то его частицы попадут в кровоток, – говорит она. – Смерть не наступит мгновенно, но если яд будут вдыхать ежедневно, то все займет куда меньше времени, чем в случае с королем Чезаре. Может, этот человек пользуется пудрой для лица?

Беатрис не отвечает, но чем больше она думает, тем больше все это становится чем-то похожим на план. Получается, она не увидит смерти матери своими глазами. Беатрис не может сказать, рада она этому или нет.

– Я помогу тебе выбраться, когда придет время. Будь готова, – говорит она вместо того, чтобы это признать.

Жизелла поднимает брови.

– Не то чтобы у меня были другие планы, – говорит она. – Ты, видимо, не скажешь мне ничего более конкретного?

Вместо ответа Беатрис отворачивается от Жизеллы и идет к выходу из подземелья.

Беатрис

Беатрис не хочет вызывать никаких подозрений, прося у слуг сушеных этельдейсов. Вместо этого она сама отправляется в город в сопровождении Паскаля и четырех охраняющих их стражников. Беатрис уверена, что они доложат императрице обо всех ее действиях. Она также уверена, что их куда больше, чем те четверо, которых она видит. Но принцесса твердо решила, что они с Паскалем не сделают ничего, что позволит кому-нибудь увидеть в них нечто большее, чем праздную королевскую пару, проводящую день за покупками.

Беатрис держит Паскаля под руку, и они идут по главной улице Хапантуаля, вдоль которой выстроились блестящие витрины магазинов, торгующих всем, чем только можно: от шоколада до духов и изысканных шляп. Несмотря на то что сегодня людей на улице много, другие покупатели обходят пару стороной. Когда Беатрис и Паскаль проходят мимо, люди останавливаются, чтобы поклониться или сделать реверанс. Беатрис старается сохранить на лице улыбку и кивает каждому встречному, но она куда больше хотела бы оказаться здесь переодетой, тайком покинув дворец с наступлением темноты, как делала это много раз раньше.

Но тайком ускользают только те, кому есть что скрывать, а Беатрис подозревает, что, какой бы осторожной она ни старалась быть, дворец без слежки ей покинуть не удастся. Так что лучше спрятаться у всех на виду.

– О Пас, ты должен попробовать шоколад у Рено, – говорит она, одаривая его лучезарной улыбкой, и ведет в маленький магазинчик, в больших витринах которого выставлены элегантные темно-зеленые коробки, наполненные шоколадными конфетами всевозможных цветов и форм. Кажется, они даже слишком хороши, чтобы их не жалко было съесть. Магазин достаточно мал, так что стражники вынуждены остаться ждать снаружи. Беатрис подозревает, что за ней и Паскалем все равно до сих пор наблюдают. Может, читают по губам, глядя через окно. Она задается вопросом, придет ли сюда кто-нибудь сразу после них, чтобы расспросить беднягу Рено о том, что они купили и что сказали.

– Привет, Рено, – говорит она, улыбаясь мужчине, который владеет этим магазином с тех пор, как Беатрис была маленьким ребенком. Это дородный человек с коротко остриженными рыжими волосами и добрыми глазами.

– Ваше Высочество, – говорит он, низко кланяясь, прежде чем выпрямиться и слегка нахмуриться. – Или теперь нужно говорить Ваше Величество? – спрашивает он, бросая взгляд на Паскаля.

Честно говоря, Беатрис и сама не знает. Люди называли ее и так и так с тех пор, как они с Паскалем сюда приехали. В Селларии их так и не короновали, но, поскольку они якобы претендуют на этот трон, вопрос все же остается спорным.

Вместо ответа она одаривает Рено ослепительной улыбкой.

– Я много раз просила тебя называть меня Беатрис, – говорит она, зная, что он не будет этого делать.

– Какой бы титул у вас ни был, я рад, что вы снова в моем магазине, – говорит он, но затем улыбка пропадает с его лица. – Было очень жаль услышать о вашей сестре, – добавляет он.

У Беатрис сжимается сердце. Независимо от того, сколько раз она слышала эти слова за последние недели, для нее они до сих пор подобны ведру холодной воды, выплеснутому ей на голову. Резкое напоминание о том, что Софрония мертва.

– Спасибо, – выдавливает она, прежде чем поспешить сменить тему. – Мой муж обожает шоколад, – говорит она, сжимая руку Паскаля. – Я сказала ему, что он просто обязан попробовать твой. И конечно, себе я хотела бы взять отдельную коробку – самую большую и наполненную всем, что ты сочтешь нужным, – добавляет она.

– Конечно, Ваше Величество, – говорит Рено, который, видимо, решил проявить осторожность.

Пока он суетится, наполняя коробки, Беатрис изображает интерес к полке, уставленной бутылками с шоколадным порошком. Она наклоняется так, чтобы ее лицо не было видно стоящим за стеклом охранникам.

– Не говори, – шепчет она Паскалю. – И не смотри на меня. Стой лицом к окну, чтобы они не подумали, что мы разговариваем.

Краем глаза она видит, что Паскаль делает так, как она говорит, но все же не может сдержаться и хмурится.

– И не хмурься, иначе они поймут, что что-то не так, – добавляет она. – Сейчас все нормально. Помимо очевидного. Но я совершенно уверена, что они за нами наблюдают. Возможно, читают по губам.

Паскаль ничего не говорит, но Беатрис чувствует его замешательство.

– Это полезный навык, хотя, не буду скрывать, у меня не хватило терпения, чтобы в полной мере им овладеть. Но у Дафны неплохо получается.

Паскаль по-прежнему молчит, и Беатрис переводит дыхание.

– Я не могу этого объяснить, но чувствую, что они внимательно наблюдают. Внимательно следят за мной. То, что мы пойдем к цветочнице, может не вызвать у них подозрений, а может и вызвать. Но если я отвлеку их, ты можешь в одиночку найти нам сушеный этельдейс.

– По-моему… – начинает Паскаль, прежде чем вспоминает, что ему не положено говорить. Он делает вид, что закашлялся, и поднимает руку, чтобы прикрыть рот.

– Это будет просто – цветочный магазин находится всего в двух дверях отсюда. Скажи им, что ты хочешь взять букет любимых цветов принцессы Беатрис – они поймут, о чем ты. Затем попроси добавить сушеные этельдейсы. Скажи им, что я полюбила этельдейсы еще в Селларии.

Паскаль по-прежнему молчит, и хотя Беатрис не может понять, о чем он думает, она продолжает:

– Риск невелик, – говорит она. – Моя мать недооценивает тебя, Пас. И никто не подумает, что есть что-то странное в том, что ты покупаешь цветы своей жене. Стражники не смогут все время за тобой следить – я позабочусь об этом.

Когда Беатрис и Паскаль покидают кондитерскую, Паскаль несет две изумрудно-зеленые коробки, перевязанные золотыми лентами, которые передает одному из стражников. Беатрис оглядывается по сторонам, стараясь выглядеть как можно более подозрительно, и в конце концов поворачивается к Паскалю с сияющей улыбкой.

– О дорогой, я забыла, что мне нужно срочно сделать кое-что еще, – говорит она, придавая своему голосу чрезмерную легкость. – Я хотела зайти к модистке, чтобы купить шляпку и отправить ее Дафне.

– Модистка, – говорит Паскаль неуверенно, подыгрывая ей. – Это далеко?

Беатрис смеется и качает головой.

– Тебе нет никакой необходимости идти со мной – я ненадолго, и там будет ужасно скучно.

– Я не против пойти с тобой, – говорит Паскаль, и на секунду Беатрис беспокоится, что, когда они были в кондитерской, она недостаточно ясно выразилась и он не понимает, что им нужно разойтись. Но затем она замечает блеск в его глазах. Он точно знает, что делает, и хочет выставить ее в еще более подозрительном свете.

– Нет! – говорит она чересчур решительно, прежде чем демонстративно смягчить свой тон улыбкой. – Нет, в этом нет необходимости, Пас. Я встречу тебя во дворце, как только закончу.

Не дожидаясь его ответа, она смотрит на стражников.

– Вы должны остаться с моим мужем, – говорит она, глядя на четырех охранников. – Вполне возможно, что король Николо послал убийц, узнав, что мы держим его сестру в заложниках.

Она знает, что стражники ни за что не отпустят ее одну, но ее просьба натолкнет их на мысли, будто она что-то замышляет.

– У нас строгий приказ следить за вами обоими, – говорит главный охранник Альбан, не сводя глаз с Беатрис. Она рада видеть в его взгляде настороженность.

Беатрис притворяется, что раздражена этим.

– Хорошо, – говорит она через мгновение. – Хотя я не понимаю, кто мог бы подстерегать меня у модистки. Тогда двое пойдут со мной, двое – с моим мужем.

Альбан открывает рот, чтобы возразить, но Беатрис, улыбаясь своей самой кокетливой улыбкой, не дает ему вставить даже слово.

– Ну же, Альбан. Ты и твои люди кажетесь вполне способными. Уверена, мы можем справиться с походом к модистке всего с двумя охранниками, а Пасу нужно просто вернуться во дворец. Если только ты не думаешь, что это за пределами ваших возможностей…

– Нет, – говорит Альбан слишком поспешно. Он делает паузу, переводя взгляд с Беатрис на Паскаля, и Беатрис почти видит, как крутятся шестеренки в его голове. – Торренс, ты проводишь принца Паскаля обратно во дворец, мы с остальными пойдем с принцессой Беатрис.

Когда Беатрис поднимает брови, он качает головой.

– Принца в Хапантуале, в отличие от вас, узнают немногие, – говорит он.

Это верно, но у Беатрис никогда не было никаких проблем с безопасностью, даже когда она вообще ускользала без охраны. Но тот факт, что Альбан видит в ней угрозу, заставляет принцессу немного собой гордиться. Тем не менее она делает вид, что раздражена.

– Это правда необходимо? – спрашивает она.

Альбан кивает.

– Если только вы не предпочитаете, чтобы мы все вместе сопроводили вас к модистке…

– Нет, – перебивает Беатрис. – Вас троих более чем достаточно.

Она поворачивается обратно к Паскалю и тянется, чтобы поцеловать его в щеку, пользуясь случаем, чтобы ободряюще сжать его руку.

– Увидимся во дворце.

Он выглядит немного бледным, но, слегка улыбнувшись, кивает, и они расходятся в разные стороны.

Беатрис нравится их со стражниками маленькое путешествие. Сначала, у модистки, она решает, что Дафне шляпка все-таки не понадобится, поскольку большинство модных шляп не подойдут для Фрива с его печально известной погодой. Но все же она покупает три для себя, настаивая на том, чтобы владелица, мадам Привэ, не утруждала себя доставкой шляпок во дворец, ведь ее охрана вполне может их донести. Затем она ведет стражников в книжный магазин, где то медленно бродит между полками, то бесстыдно флиртует с продавцом и в конечном счете покупает Паскалю стопку книг, которую охранникам приходится добавить к остальным покупкам. Затем они идут к парфюмеру, и та предлагает Беатрис смешать индивидуальный аромат для Дафны.

Пока женщина показывает ей ассортимент и Беатрис пробует разные ароматы, ей приходит в голову идея. Их с сестрами обучали, как передавать сообщения с помощью цветов: разные виды несли в себе разные послания. Конечно, сейчас дело касается духов, и разница между розовой розой, обозначающей счастье, и темно-красной, траурной, будет потеряна. Но есть много разных цветов, которые могут послужить для передачи Дафне самого элементарного послания.

Бродя по магазину, она обдумывает, что именно хочет сказать своей сестре, и понимает, что растеряна.

Спустя мгновение она выбирает маленький флакон с календулой – символизирует скорбь – и ставит его на прилавок парфюмера.

Следующим она выбирает рододендрон, чтобы сказать ей об опасности, хоть и сомневается, что Дафна прислушается к этому предупреждению больше, чем к любому другому, которое она уже ей дала.

Наконец, после долгих раздумий, она берет флакон с тысячелистником и ставит его рядом с двумя другими. Парфюмер хмурится.

– Вы уверены, Ваше Высочество? – спрашивает она. – Эти ароматы нечасто смешиваются. Может быть, крапива с тысячелистником? Или ваниль с рододендроном? Календула с цитрусовыми? Эти сочетания будут более сбалансированным.

Беатрис делает вид, что обдумывает предложение.

– Нет, – говорит она через пару мгновений. – Я считаю, что моя сестра заслуживает духов, каких еще ни у кого не было, – духов столь же уникальных, как она сама.

Парфюмер колеблется еще секунду, но в конце концов кивает и забирает флаконы. Беатрис следует за ней к рабочему столу, наблюдая, как женщина добавляет по несколько капель каждого аромата в хрустальный флакон янтарного цвета. Сверху она прикручивает крышку с прикрепленным к ней кораллово-розовым распылителем.

– Не хотите попробовать их, прежде чем я заверну? – спрашивает она.

Беатрис кивает, и женщина, нажав на распылитель, выпускает облако духов. Беатрис наклоняется и вдыхает.

Сама Беатрис не стала бы пользоваться такими духами, и она знает, что Дафна предпочитает более тонкие ароматы, но в целом запах не примечательный. По крайней мере, он не такой странный, чтобы вызвать подозрения.

– Идеально. Дафне понравится, – говорит она женщине. – Уверена, что это напомнит ей обо всех чудесных днях, что мы провели, бродя по маминому саду. Могу я попросить вас отправить их прямиком во Фрив?

После этого Беатрис наконец возвращается во дворец, всю обратную дорогу чувствуя замешательство стражников. Когда она добирается до своих покоев и плотно закрывает дверь, Паскаль уже ждет, сидя на мягком диване с букетом цветов на коленях. Когда он видит ее, то поспешно встает.

– Были какие-нибудь проблемы? – спрашивает она.

Протягивая ей цветы, он качает головой. Цветы те же, что она всегда себе покупала: несколько гортензий, орхидей и морозников, но вместе с тем она видит пять стеблей сушеных этельдейсов.

– На самом деле было даже забавно, – несколько застенчиво признается он. – Все это проворачивать.

Беатрис смеется и достает один из этельдейсов. Она внимательно изучает его, после чего поднимает глаза на Паскаля.

– Ты когда-нибудь слышал, что этельдейсы ядовиты? – спрашивает она, внезапно насторожившись. После всего, что произошло между ними с Жизеллой, она была бы дурой, если бы поверила девушке на слово.

Паскаль качает головой.

– Но я спросил цветочницу. Так, чтобы не вызвать никаких подозрений, – быстро добавляет он, когда Беатрис бросает на него полный ужаса взгляд. – Я просто сказал ей, что в Селларии есть старая страшная сказка об этельдейсах и я не хотел бы случайно подарить своей жене цветы, от которых ей станет плохо.

Беатрис слегка расслабляется.

– И что она сказала? – спрашивает она.

– Она сказала, чтобы я не волновался. Они могут быть ядовитыми только в том случае, если попадут в кровь, причем в таких больших количествах, что это в принципе невозможно.

– Но Жизелла права: звездная пыль усилит действие яда, сделав его более мощным, – говорит Беатрис. Она вертит в руках стебель этельдейса. У нее есть яд. Теперь все, что ей нужно сделать, это измельчить его и смешать с маминой пудрой для лица. Мысль об этом заставляет ее чувствовать дурноту, пусть и мимолетно. Она не думает, что прольет хоть слезу по императрице, особенно после того, как узнала, что Софронию убили из-за нее, но эта женщина все еще ее мать.

Беатрис понимает, что должна это сделать. И поскольку никому другому такое не по силам, все зависит от нее.

Дафна

Когда Дафна и остальные возвращаются во дворец в Элдевале, там творится хаос.

– Прошлой ночью кто-то пытался убить леди Юнис, – объясняет ей хозяин конюшни, пока он и несколько других конюхов забирают у них лошадей. Мысли Дафны зацикливаются на слове «пытался», и она изо всех сил старается не измениться в лице. Очевидно, она переоценила таланты Виоли. Принцесса так поглощена размышлениями о том, что теперь ей надо будет самой закончить начатое, что почти пропускает его следующие слова. – К счастью, злодейка была поймана, и, скорее всего, леди Юнис поправится. Только вот ее горничной повезло меньше. Тут сегодня все с ног на голову.

– Это понятно, – умудряется выдавить Дафна. Она думает, что сумела достаточно хорошо скрыть бурю бушующих в ней эмоций, но как только хозяин конюшни уходит, Байр берет ее за локоть, уводя подальше от остальных.

– Дафна, что ты наделала? – спрашивает он, и, несмотря на тон его голоса, она почти рада, что он вообще с ней разговаривает. Он не сказал ни слова в ее сторону с момента их разговора в гостинице прошлой ночью.

– Ничего, – говорит Дафна, и это практически правда. Она ничего не сделала, лишь указала Виоли в направлении Евгении. Прежде чем она успевает объясниться, к ним подходит Леопольд.

– Кто-то пытался убить мою мать? – спрашивает он, и в его голосе нет и намека на сожаление.

Дафна переводит взгляд с одного на другого.

– Я… использовала звездную пыль, чтобы поговорить с Виоли. Я упомянула, что, если она может быть уверена в том, что под присмотром Руфуса твои братья будут в безопасности, ей стоило бы вместо этого заняться Евгенией.

– Ты что? – спрашивает Байр.

Дафна выдыхает.

– Знаю, у меня полно грехов, которые нужно искупить, Байр, но организация убийства Евгении не входит в их число. Скажи ему, Леопольд.

Леопольд смотрит на Байра.

– В этом она права, – говорит он. – Звезды не погаснут, когда моя мать умрет. Но Виоли не должна за это расплачиваться.

Страх сковывает желудок Дафны. Она знает, что Леопольд прав. Ей следовало самой разобраться с этим делом, даже если бы это расстроило ее мать и раскрыло ей новую правду о Дафне. Сейчас нам нужно, чтобы ты была храброй, Дафна, эхом отдается у нее в голове голос Софронии.

– Нет, конечно, нет, – говорит Дафна Леопольду. – Но нам нужно тщательно все обдумать. Причина, по которой я отправила Виоли сделать это до моего приезда, заключалась в том, что моя мать не должна узнать о моем предательстве. Если она об этом узнает, придется готовиться к войне.

Ее взгляд задерживается на Байре. В идеальном мире она дала бы ему время разобраться с собственными мыслями, переварить все, что она ему говорит. Но такой роскоши, как время, у них больше нет.

Байр на мгновение задерживает на ней взгляд и в конце концов коротко кивает.

– Делай то, что до́лжно, – говорит он высокопарно.

Это не то понимание или прощение, на которые хотела бы надеяться Дафна, но пока достаточно и этого.

Дафна находит короля Варфоломея в его кабинете с двумя уже знакомыми ей советниками: это лорд Панлингтон, отец Клионы, и лорд Йейтс. Все трое погружены в то, что со стороны выглядит как очень серьезный разговор. Когда она заходит в комнату, трое мужчин удивленно поднимают на нее глаза. Король сразу же встает на ноги, его примеру следуют двое его советников, и все трое отвешивают глубокие поклоны.

– Дафна? – удивленно говорит Варфоломей. – Я не знал, что вы вернулись.

– Мы только что приехали, – говорит Дафна с улыбкой, которая, как она надеется, сияет достаточно ярко, чтобы скрыть ее страх. – Но мы с Байром хотели, чтобы вы первым услышали хорошие новости.

Король Варфоломей поднимает брови.

– Хорошие новости?

Дафна искоса поглядывает на Панлингтона и Йейтса, которые, в свою очередь, наблюдают за ней с нескрываемым любопытством. Она переводит взгляд на короля Варфоломея и понижает голос:

– Может быть, будет лучше, если мы поговорим наедине?

– Конечно, – говорит король Варфоломей, взмахом руки отпуская своих советников. Когда они уходят и король Варфоломей и Дафна остаются одни в кабинете, она улыбается.

– Мы смогли найти Гидеона и Рида, – говорит она. – Они живы и сейчас находятся в безопасности.

– Хоть какие-то хорошие новости, – говорит король Варфоломей, проводя рукой по своим коротко остриженным седеющим волосам. – Где они сейчас?

– Они направляются в безопасное место, – говорит Дафна. Заметив растерянный взгляд короля Варфоломея, она продолжает: – Нам показалось, что им не стоит оставаться во дворце. Уверена, что их мать с этим согласится. Нам удалось найти друга их семьи, готового приютить мальчиков. Евгения тоже может присоединиться к ним, – добавляет она. Это ложь, но она надеется, что звучит все правдоподобно. То, что Гидеон и Рид направляются к другу их семьи, – единственная информация, которую Дафна и сама смогла получить от Леопольда. Она надеется, что королю этого будет достаточно.

Король Варфоломей вздыхает и опускается обратно в свое кресло.

– Я, конечно, хотел бы, чтобы по этому вопросу посоветовались и со мной, но уверен, вы двое приняли верное решение, – говорит он. – Кажется, эти мальчики и их мать не могут чувствовать себя в безопасности под моей крышей.

Дафна изображает замешательство, которое затем сменяется пониманием.

– По прибытии я услышала, что кого-то отравили, – медленно говорит она. – Прошу, только не говорите, что это была Евгения.

– Боюсь, что так, – говорит король Варфоломей.

– Она?.. – спрашивает Дафна, позволяя словам затихнуть. Она знает, что Евгения не мертва, но ей нужно знать, насколько серьезно пострадала женщина. Яд, который она посоветовала Виоли использовать, лучше всего применять с близкого расстояния. Но если он окажется в воздухе и кто-то вдохнет пыль, яд может вызвать длительные осложнения – мышечный паралич, кровоизлияние в мозг, судороги.

– Врач сказал, что она будет жить, – говорит Варфоломей. – Но ей предстоит довольно долгое восстановление. Ее горничной повезло меньше.

Дафна прикусывает губу и отводит взгляд, нахмурив брови.

– Я просто не понимаю, зачем кому-то делать нечто подобное, – говорит она.

– Убийца тоже отравилась тем порошком, который она использовала против Евгении. Но как только она придет в себя, я обязательно получу ответ на этот вопрос, – говорит он.

Дафна молчит. Что ж, Виоли, по крайней мере, жива. Хотя если она вдохнула порошок, то может столкнуться с теми же долгосрочными последствиями, что и Евгения. И вдобавок ко всему Дафна знает, что фривийцы не испытывают угрызений совести по поводу пыток – они использовались против тех, кто пытался организовать ее собственное убийство. Король Варфоломей, должно быть, неправильно истолковал беспокойство на лице девушки.

– У нас нет оснований полагать, что убийца работала с кем-то еще, – говорит он. – Уверяю, во дворце полностью безопасно.

– О, какое облегчение, – говорит Дафна, делая паузу. – Вы точно уверены, что она работала самостоятельно и что она и вправду убийца? Мне трудно представить девушку, способную в одиночку убить королеву. Может быть, это был кто-то другой и она просто оказалась не в том месте не в то время?

Это рискованно, но Дафна и в худших ситуациях умудрялась находить убедительные аргументы.

Король Варфоломей хмурится.

– Учитывая все обстоятельства, мне трудно в это поверить, – говорит он. – Но, конечно, на суде она сможет высказаться в свою защиту. Прежде чем принять решение, мы тщательно рассмотрим все доказательства.

– Конечно, – говорит Дафна. – И когда это будет?

– Это во многом зависит от ее выздоровления, – говорит он. – Но я бы хотел, чтобы вопрос был решен как можно скорее.

– Я уверена, мы все этого хотим, – говорит Дафна. Она решает попытать счастье еще раз: – Возможно, мне следует самой поговорить с убийцей. Возможно, ее послал тот же человек, который пытался убить меня. Если это так, мне хотелось бы воспользоваться возможностью и самой ее допросить. Вполне вероятно, мое появление заставит ее беспокоиться еще больше и мы получим все нужные нам ответы.

Король Варфоломей качает головой.

– Как бы я ни восхищался твоим мужеством, я не могу этого допустить. Может, эта девушка и юна, но она доказала, что опасна. Мы не знаем, на что она способна, и было бы ошибкой ее недооценить.

Дафна хочет возразить, но заставляет себя прикусить язык. Она приседает в неглубоком реверансе.

– Конечно, Ваше Величество. Пожалуйста, держите меня в курсе. Как о выздоровлении Евгении, так и о суде над убийцей.

– Конечно, Дафна, – говорит король Варфоломей, кивая. – Постарайся пока немного отдохнуть, я уверен, что путешествие было очень утомительным.

Дафна знает, что в ближайшем будущем ее едва ли ждет отдых, но она кивает и направляется к двери. Дойдя до нее, она останавливается и оглядывается на короля Варфоломея.

– Церемония Киллиана вышла прекрасной, – говорит она ему. – Байр произнес замечательную речь, а северное сияние оказалось просто невероятным зрелищем.

Король Варфоломей снова поднимает на нее глаза и натянуто улыбается.

– Я рад это слышать, – говорит он. – Мне жаль, что я не смог быть там сам, но надеюсь, что он все равно чувствовал мое присутствие.

Дафна в последний раз ему кивает, после чего оставляет короля в одиночестве.

Дафна едва заканчивает принимать ванну и натягивает халат, как кто-то стучит в ее дверь.

– Входите, – зовет она, завязывая пояс вокруг талии, решив, что это ее горничная. Но когда дверь открывается и она оборачивается, то видит в дверном проеме Байра.

– О, – удивленно говорит Дафна, скрещивая руки на груди. Она напоминает себе, что полностью прикрыта, а он уже видел ее в ночной рубашке, которая открывала значительно больше кожи. Но все же, закрывая за собой дверь, он краснеет.

– Прости, – говорит он, не глядя на нее. – Но это срочно.

Она замечает, что Байр не стал тратить времени на ванну, но, по крайней мере, он умылся и сменил одежду.

– Ты убедился, что арестовали именно Виоли? – спрашивает она, и ее желудок сжимается еще до того, как он отвечает.

– Это она, – говорит Байр. – Что сказал мой отец?

Дафна рассказывает ему о своем разговоре с королем, и Байр кивает, задумчиво нахмурив брови.

– Это соответствует тому, что я смог разузнать сам, – признает он. – Видимо, Евгения успела закричать. Это услышала горничная, но когда она зашла в комнату, Виоли от неожиданности уронила порошок. Евгения и Виоли получили не очень большие дозы, но горничная умерла почти мгновенно.

Дафна задается вопросом, не следует ли ей приложить усилия, чтобы почувствовать вину из-за смерти неизвестной ей женщины, но на это нет времени.

– И это все доказательства? – вместо этого спрашивает она.

Байр кивает.

– Она была обнаружена в спальне Евгении после того, как все услышали крик. Внутри были найдены три женщины: Виоли, Евгения и мертвая горничная, – объясняет он. – Это все доказательства, но их более чем достаточно.

– Только если Евгения сможет ее опознать, – указывает Дафна.

– Даже если не сможет, – говорит Байр. – Когда прибежала стража, Евгения указала на Виоли. К тому времени она уже не могла говорить, но ее послание было предельно ясным.

У Дафны голова идет кругом.

– Они назначили дату суда? – спрашивает она.

– Послезавтра, – говорит он. – Врач говорит, что если Виоли не проснется к тому времени, то не проснется уже никогда.

Дафна не позволяет мысли об этом задержаться у нее в голове.

– Виоли может сказать, что это сделала горничная, – говорит она вместо этого. – А она просто случайно проходила мимо и услышала крик Евгении.

Байр морщится.

– Что? – спрашивает Дафна. В животе у нее собирается ужас.

– Есть еще одна свидетельница, – говорит он. – Повариха, на которую работала Виоли. Она утверждает, что Виоли – или Вера, как она себя называла, – была зациклена на Евгении. Она рассказала тебе что-нибудь о торте с угрозами?

Дафна моргает, безуспешно пытаясь понять, что еще за торт с угрозами.

Байр продолжает:

– Ходит слух, что она – разгневанная темаринская мятежница, которая последовала за Евгенией сюда и уже несколько недель замышляет месть.

– Хоть это и не так, но весьма близко к правде, – говорит Дафна, опускаясь на свою кровать. – Я должна поговорить с ней. С Виоли, я имею в виду.

– Это еще не всё, – медленно произносит Байр. – Говорят, что это она ответственна за покушения на тебя и за взрыв на нашей свадьбе.

– Кто это говорит? – спрашивает Дафна, нахмурившись.

Байр отвечает не сразу.

– Второй слух я проследил до лорда Панлингтона, – говорит он.

Дафна пристально смотрит на него.

– Повстанцы решили использовать ее как козла отпущения, – говорит она.

– Похоже, они… не рассчитали, насколько негативные последствие вызовет тот взрыв, – медленно произносит он.

Дафна не может не фыркнуть.

– Что, смерь Фергала? – спрашивает она. – Я и не подозревала, что он был так популярен.

– Он и не был, – говорит Байр. – Но ты – да.

Дафне требуется мгновение, чтобы понять, о чем он говорит.

– Я, – говорит она.

– Слухи об этой истории распространились по всему Фриву. Их разнесли и простые люди, и лорды, которые пришли на «свадьбу, которой не было», как ее теперь называют. И теперь все говорят об иностранной принцессе, которая должна была рухнуть при первом же штормовом ветре, но вместо этого храбро пережила три попытки убийства – четыре, если, как и большинство людей, считать свадьбу. О том, какая она превосходная наездница и что в стрельбе из лука даст фору многим фривийцам. И все это было еще до того, как ты настояла на том, чтобы в разгар зимы отправиться в путешествие, чтобы принять участие в похоронном обряде суженого, с которым вам так и не довелось встретиться. Даже за те несколько часов, что прошли с тех пор, как мы вернулись, я успел услышать несколько новых историй. Об оленях в лесу, которые кланялись тебе как своей королеве, и о том, что по пути к озеру Олвин ты и твоя лошадь оставили за собой след из нарциссов. Еще говорят, что, впервые приехав во Фрив, ты перешла через реку на границе полностью обнаженной, чтобы ничто не стояло между тобой и твоей страной.

Дафна не может удержаться от смеха.

– Ну, это, как ты знаешь, ложь, – говорит она, вспоминая, какой замерзшей и несчастной она была в тот день. Единственное, чего ей тогда хотелось, так это надеть на себя еще больше одежды. Но Байр не смеется.

– Это не ложь, не совсем. Это легенды, – говорит он.

Легенды, которые вокруг меня, думает Дафна. Она пытается понять, но это не в ее силах.

Она ничего не говорит, и Байр продолжает:

– Если бы так получилось, что повстанцы взорвали бомбу на нашей свадьбе спустя несколько дней после твоего приезда, они могли бы приписать это себе, и люди праздновали бы, Дафна. И если бы ты умерла, это могло обрадовать их лишь сильнее. Никто не хотел, чтобы ты сюда приезжала. Ты знаешь это так же хорошо, как и все остальные. Но теперь…

Он замолкает.

– Теперь я живая героиня легенд, а повстанцы в этой истории оказываются злодеями, – заканчивает за него Дафна.

– И это не то впечатление, которое они хотели бы произвести на народ, – признает он.

– Не сомневаюсь, – говорит она.

Дафна смотрит на часы в своей комнате – уже поздно, почти полночь.

– Сегодня мы уже ничего не сможем, Байр, – говорит она ему. – Но завтра мне нужно сделать то, что я должна была сделать уже давно. Пора поговорить с лордом Панлингтоном лично.

Байру не нравится эта идея – она замечает, что он становится еще мрачнее и его серебристые глаза сужаются. Но в конце концов он кивает.

– Я это устрою, – говорит он.

– Спасибо, – говорит она, прежде чем отвести глаза. – Серьезно, Байр. Спасибо. Я уверена, что последнее, чего ты хочешь, – это помогать мне, наводить порядок в моей жизни.

Какое-то время он не отвечает, но, наконец, делает долгий выдох.

– Особенность бардака, который творится в твоей жизни, Дафна, в том, что он имеет тенденцию втягивать во всё происходящее всех нас, не оставляя иного выбора.

Он поворачивается, чтобы уйти, но к тому времени, как он доходит до двери, Дафна уже не может сдерживать гнев.

– Особенно приятно слышать это от человека, который позволил бомбе разорваться прямо у меня под боком, – огрызается она.

Байр замирает, и хотя он стоит к ней спиной, она понимает, что ее слова попали в цель.

– Байр, я рассказала тебе правду обо всем, о чем только можно. Возможно, я и сделала много такого, что ты считаешь непростительным, но мы оба знаем, что ты сделал не меньше. Единственная разница в том, что я раскрыла тебе свои секреты, но ты всё еще хранишь множество своих.

Всего на мгновение Дафне кажется, что он развернется, и она почти хочет, чтобы он это сделал. Даже если только для того, чтобы сразиться. Но вместо этого он выходит из ее комнаты и плотно закрывает за собой дверь.

Виоли

Виоли кажется, что ее голова набита дымом и сырой шерстью, но, по крайней мере, она не мертва. О случившемся в спальне Евгении она помнит достаточно, чтобы понимать – тот факт, что она еще жива, это не более чем большая удача.

Также она понимает, что находится не в темнице – по крайней мере, она совсем не так ее себе представляла. Это маленькая комната с дверью и окном, хотя, конечно, окно слишком маленькое, чтобы через него мог пролезть человек. А дверь… Она не пыталась проверить, но не сомневается, что дверь заперта снаружи. Но даже если по счастливой случайности это не так, разницы никакой. Виоли едва может пошевелить конечностями, не говоря уже о том, чтобы встать. Все ее тело словно придавили мешками с песком.

Не похоже, что ее ждет быстрая и мирная смерть. Она задается вопросом, удалось ли ей убить Евгению или вдовствующая королева сейчас лежит где-то в другом места в точно таком же состоянии.

Дверь открывается, и Виоли поднимает голову с тонкой подушки, открывая глаза достаточно широко, чтобы увидеть, как одна фигура проскальзывает внутрь, а вторая задерживается в дверном проеме. Она моргает и, сфокусировавшись, различает Леопольда и Байра.

– Через пять минут придет новая смена охраны, так что поторопись, – говорит Байр Леопольду, прежде чем снова закрыть дверь.

Бросив взгляд в его сторону, Леопольд подходит к Виоли.

– Виоли, ты меня слышишь? – спрашивает он.

– Даже слишком хорошо, – говорит она, умудряясь подвинуться в постели ровно настолько, чтобы немного приподняться. – Могу тебя заверить, что не оглохла.

Он облегченно вздыхает.

– Слава звездам, – бормочет он.

Думая о череде бедствий, которые привели Виоли в это самое место, она не чувствует, что ей есть за что благодарить звезды, но Леопольд прав – она жива.

– Дафна… – начинает она.

– Она мне все рассказала, – говорит он. – Ей не следовало просить тебя об этом.

Виоли смеется, но даже это поднимает в теле волну боли.

– Значит, она рассказала тебе не всё, – говорит она. – Дафна ни о чем меня не просила. Да, она предложила, но решение приняла я сама.

Леопольд хмурится:

– Но почему?

– Она сказала, что, если Евгения умрет, когда вы вернетесь, императрица может заподозрить, что Дафна больше ей не верна. А сейчас лучше всего, чтобы Маргаро продолжала доверять Дафне, – говорит Виоли.

– Я понимаю, но было много других способов, – говорит он. – Тебе следовало поговорить со мной об этом, Виоли. Она же моя мать.

– Вот именно, – отвечает Виоли. Когда он хмурится еще сильнее, она вздыхает: – Ты уже много раз говорил, что ненавидишь ее за то, что она сделала с Софи, и что готов убить ее своими руками.

– Ты думаешь, я преувеличивал? – спрашивает он, качая головой. – Что у меня осталось к ней хоть какое-то сострадание?

– Да, – говорит Виоли. Леопольд открывает рот, но прежде чем он успевает возразить, она продолжает: – Я думаю, что, если бы мы это обсудили, ты сказал бы, что это – твоя ответственность и что ты должен сам ее убить. Но ты никогда бы себе этого не простил.

– Ты думаешь, я настолько слаб? – спрашивает он, делая шаг назад. – Виоли, я знаю, что ты считаешь меня избалованным мальчиком, которого всю жизнь защищали, и за последние несколько недель я снова и снова это доказывал…

– Я вовсе не считаю тебя таким, – перебивает Виоли. – Ну, может быть, я и правда думаю, что тебя всю жизнь от всего защищали, но точно так же и ты считаешь меня какой-то кровожадной убийцей.

Пару секунд он не отвечает.

– Я вовсе так не считаю, – говорит он.

Виоли прикусывает губу.

– Если бы я подождала тебя, обсудила всё с тобой, позволила бы тебе самому лишить ее жизни, то ты бы сделал это, Леопольд. Но ты не убийца. И я не хотела делать тебя им.

Леопольд не отвечает, поэтому Виоли продолжает:

– И, кроме того, она твоя мать. Она мать Гидеона и Рида. Смог бы ты посмотреть им в глаза и сказать, что сделал?

Он морщится.

– Софрония взяла с меня обещание защищать тебя, и я не думаю, что она говорила только о сохранении твоей жизни, Леопольд.

Леопольд сглатывает.

– Дафна говорит, что Софи освободила тебя от этого обещания, – говорит он наконец.

Виоли пожимает плечами, но даже это маленькое движение вызывает у нее еще одну вспышку боли.

– Я знаю, – говорит она. – Но, может быть, я и сама не хочу видеть, как ты становишься убийцей, Лео.

Мгновение Леопольд молчит.

– Спасибо тебе, Ви, – тихо говорит он.

– Тебе не за что меня благодарить, – говорит она. – Твоя мать все еще жива, а меня повесят за попытку убийства.

Она делает паузу.

– Во Фриве вообще вешают убийц? Я знаю, что в Селларии их отправляют на костер, но…

– Тебя не повесят и не отправят на костер, – говорит Леопольд. – Я тебе обещаю. Ты мне доверяешь?

Виоли смотрит на него и думает о том, что он уже совсем не похож на хрупкого и израненного мальчика, который почти месяц назад возник из ниоткуда в пещере. Тогда она даже не могла надеяться, что он будет следовать ее простым указаниям, таким как «сиди тихо» или «не беги обратно в Кавелле, где все хотят твоей смерти». Но сейчас?

– Я доверяю тебе, – говорит она ему.

Дафна

Проснувшись, Дафна получает известие, что Виоли – или, скорее, Вера – пришла в сознание и что суд над ней состоится завтра вечером, что дает Дафне совсем мало времени для осуществления ее плана. Или, скорее, половины плана, который ей удалось придумать, ворочаясь с боку на бок всю ночь. Пока она, сонная и измученная, приходит в себя, горничная суетится, бегая по комнате и рассказывая сплетни о том, кем может оказаться Вера. Но Дафна ничуть не приблизилась к решению, каким образом она может спасти жизнь Виоли, не вовлекая в это саму себя.

Хотя есть и другие вопросы, о которых ей нужно сейчас позаботиться, и она надеется, что оставшаяся часть плана придет ей в голову прежде, чем станет слишком поздно.

Завтрак с лордом Панлингтоном накрыли в зимнем саду, и Дафна прибыла туда последней. Когда она проходит мимо стоящих у входа стражников и входит в помещение, полное разнообразных цветов и деревьев и окруженное стенами из стекла, то видит Байра и Клиону, сидящих за круглым столом с видом на заснеженный летний сад. Лорд Панлингтон сидит к ней спиной и не меняет положения даже тогда, когда Байр встает, чтобы отодвинуть для Дафны стул.

– Доброе утро, – говорит она, одаривая каждого из них своей самой яркой улыбкой, и останавливая взгляд на лорде Панлингтоне. – Надеюсь, я не сильно задержалась?

– Все это – пустая трата моего времени, принцесса, – говорит лорд Панлингтон, потягивая кофе. – И то немногое, что ты решила потратить на опоздание, в сравнении с этим ничтожно мало.

Улыбка не сходит с лица Дафны.

– Тогда давайте договоримся, милорд. Я не буду тратить ваше время на любезности, если вы не будете тратить мое время, притворяясь, что нуждаетесь во мне не больше, чем я прямо сейчас нуждаюсь в вас.

Клиона фыркает в свою чашку, чем заслуживает сердитый взгляд своего отца. Она выпрямляется и, поставив чашку на стол, кладет руки на колени.

– Сегодня утром горничная спросила меня, правда ли, что у принцессы Дафны вместо крови – звездная пыль, – говорит она непринужденно. – Конечно, я сказала ей, что это ерунда, но не думаю, что она мне поверила.

– Я обязательно буду более внимательна к людям, приближающимся ко мне с острыми предметами, – говорит Дафна.

– Я слышал, как кто-то назвал ее святой Дафной, – добавляет Байр.

Лорд Панлингтон бросает на него сердитый взгляд.

– Есть достаточно простой способ положить этому конец. После того что вы двое мне рассказали, благоразумнее всего было бы просто ее убить.

– Очевидно, вы мало знаете о святых, – говорит ему Дафна. – Но позвольте мне вас заверить, моя смерть – это последнее, чего бы вы хотели.

Лорд Панлингтон откидывается на спинку стула, складывая руки на животе.

– Так просвети меня, – говорит он. – Что мне делать с коварной иностранной принцессой, которая сама призналась, что делала всё возможное, чтобы уничтожить мою страну?

Дафна улыбается.

– Вы должны каждый день благодарить звезды за то, что я изменила свое решение, иначе не прошло бы и года, как вам пришлось бы преклониться перед моей матерью.

Лорд Панлингтон кривит губы.

– Да как ты смеешь, – говорит он.

– Как я смею? – спрашивает она, смеясь. – Кто из нас организовал похищение двух невинных мальчиков?

Она не добавляет, что сама собиралась убить их, но видит, что ее слова находят отклик не только у лорда Панлингтона, но и у Клионы. Она едва вздрагивает, но Дафна это подмечает. Девушка словно затаила дыхание и ждет подтверждения. Когда лорд ничего не отрицает, она не выглядит удивленной.

– Я всегда делал то, что лучше для Фрива, – говорит лорд Панлингтон, багровея.

– Боюсь, у меня нет выбора, кроме как подвергнуть сомнению ваши слова, милорд, – говорит Дафна. – Потому что с момента приезда сюда я так и не поняла, что вообще ваши повстанцы смогли сделать для Фрива. Не считая убийства эмпирея, конечно. Вы думаете о Фриве как об изолированной и одинокой стране, которой нет дела до дрязг остального континента? Да вы ребенок, играющийся в солдатиков, а война – настоящая война – вот-вот начнет ломиться к вам в дверь.

– Не говори со мной о войне, девочка, – рычит лорд Панлингтон, наклоняясь к Дафне через стол с яростью в глазах. – Я знаю о войне больше, чем ты можешь себе представить.

Байр инстинктивно тянет руку к плечу лорда Панлингтона, сажая его обратно на место, подальше от Дафны. Он смотрит на нее с вопросом в глазах. С тобой все в порядке? Она кивает и вновь сосредотачивает внимание на лорде Панлингтоне:

– Могу вас заверить, лорд Панлингтон, что, когда моя мать и ее армии прибудут во Фрив, вы будете тосковать по временам Войны кланов. Она покажется не более чем дружеской стычкой по сравнению с кошмаром кровопролития, который императрица Маргаро оставит после себя. И единственное преимущество, которое у вас сейчас есть, – это то, что она пока не знает, кому я теперь верна.

Лорд Панлингтон смотрит на Дафну, но в его глазах все еще кипит ярость. Дафна, не дрогнув, выдерживает его взгляд. Долгое мгновение никто из них не произносит ни слова, и даже Клиона и Байр, кажется, затаили дыхание.

Наконец, лорд Панлингтон издает тихий смешок и тянется за своей чашкой. В его большой руке хрупкая расписная чашка выглядит как-то нелепо.

– Теперь я понимаю, – говорит он, медленно кивая. – Слухи. Конечно, если хотя бы половина из того, что сказала мне дочь, правда, я ни на толику не поверю, что ты святая. Но я понимаю, почему эти слухи вообще появляются.

Он смотрит на Байра.

– Если бы во время Войны кланов у нас была такая женщина, как она, твой отец сейчас не сидел бы на троне, это я тебе точно говорю.

Байр отвечает не сразу.

– Раз так, то вы наверняка можете себе представить, какую угрозу представляет ее мать, – говорит он наконец.

Рот лорда Панлингтона снова кривится, и он хмыкает.

– Если твоя мать хочет войны с Фривом, она ее получит, – говорит он Дафне. – Если она думает, что нас будет легко завоевать, мы напомним ей, почему ни один враг не осмелился пересечь нашу границу за последние три столетия.

Дафна хочет сказать ему, что он недооценивает императрицу и что он понятия не имеет, на что она способна, но это можно отложить на потом. Прямо сейчас у нее есть более насущная проблема.

– Девушка, которая пыталась убить королеву Евгению, – говорит она. – Та, на кого вы пытаетесь повесить вину за взрыв на свадьбе. Мне нужно, чтобы она вышла на свободу.

При этих словах лорд Панлингтон выгибает бровь.

– Ты просишь слишком многого.

– Вы знаете, что она не имела никакого отношения к бомбе на свадьбе – это сделали вы.

– Да, – медленно произносит лорд Панлингтон. – Но ее и так повесят за покушение на королеву. Не понимаю, что изменится, если против нее выдвинут еще одно обвинение.

– А если она и этого не делала? – спрашивает Дафна.

Лорд Панлингтон смеется.

– Учитывая все обстоятельства, мне трудно в это поверить.

Дафна сглатывает.

– И все же, – говорит она, – король к вам прислушивается. Вы могли бы склонить его к милосердию, если бы захотели.

Допив остатки чая, лорд Панлингтон встает на ноги и качает головой.

– Если тебе удастся убедить кого-нибудь в невиновности девушки, то я, возможно, поверю, что ты действительно святая, – говорит он. – Я не прощаюсь, принцесса.

Дафна ждет, что Клиона последует за отцом, но вместо этого девушка тянется через стол, чтобы налить себе еще чая.

– Что ж, все прошло хорошо, как мы и надеялись, – беспечно говорит она.

Дафна пристально смотрит на нее.

– Виоли до сих пор ждет суд, а это значит, что ее казнят. Так что хорошего?

Клиона пожимает плечами.

– Ну, было мало шансов избежать этого суда, не так ли? Даже если бы ты смогла убедить его замолвить словечко перед королем, Варфоломей уже принял решение. Судьба девушки решена, Дафна. Давай, Байр, скажи ей, что я права.

Дафна смотрит на него, и какое-то время он молчит.

– Она права, – наконец произносит он.

Но она слышит и то, чего он не говорит вслух: ее кровь на твоих руках. У Дафны и так все руки в крови, и еще несколько капель не должны так сильно беспокоить. Но беспокоят. Ей все равно, что они говорят, – она найдет способ спасти Виоли.

– Тогда зачем мне вообще помощь твоего отца? – огрызается она на Клиону. – Если он не может противостоять Варфоломею, то, могу тебя заверить, у него не будет никаких шансов против моей матери.

– Все равно, – говорит Байр, – чем больше друзей на нашей стороне, тем лучше.

На нашей стороне. Дафна так захвачена этими двумя словами, что почти пропускает ответ Клионы.

– Давай не будем торопиться, – говорит она, потягивая чай. – Враг моего врага может стать моим другом, но это не та дружба, которая длится долго.

Евгения пока не встает с кровати, и на следующее утро Дафна наносит ей визит, прихватив с собой вазу, наполненную тщательно отобранными цветами, которые она собрала в оранжерее: календулой, тысячелистником и рододендронами. Если бы у нее было больше времени, она бы попыталась найти среди вещей Виоли свое кольцо с ядом, но, учитывая, что суд назначен на сегодняшний вечер и что комнату Виоли уже наверняка обыскали, Дафна решает использовать другой подход. К счастью, сегодня утром прибыл подарок от Беатрис – флакон духов, который, по мнению Дафны, был направлен ее сестрой скорее в качестве сообщения, чем в качестве парфюма. Но, как бы то ни было, концентрированный аромат духов достаточно силен, чтобы замаскировать резкий запах яда, который она добавила в воду в вазе. Пока Дафна несет вазу из своей комнаты в комнату Евгении, у нее уже начинает кружиться голова. Если королева будет вдыхать яд хотя бы час, этого будет достаточно, чтобы закончить то, что начала Виоли.

Охране она объясняет, что хочет проведать леди Юнис, и ее спокойно пропускают. Зная, какой именно яд использовала Виоли, Дафна готова к тому, что увидит: королева совсем слаба, у нее желтоватая кожа, а глаза полузакрыты. Но Дафна не готова к тому, что встретит тут короля Варфоломея.

– Ваше Величество, – говорит Дафна, присаживаясь в реверансе.

Король Варфоломей поворачивается к ней с удивлением в глазах.

– Дафна, – говорит он, одаривая ее усталой улыбкой. Его взгляд падает на цветы, которые она несет. – С твоей стороны было очень любезно принести их – я уверен, ей понравится. Не так ли, Евгения?

Евгения пытается улыбнуться, но едва ли у нее получается. Дафна подозревает, что если бы женщина вдохнула еще немного ядовитого порошка, то уже никогда бы не проснулась.

Дафна подходит, чтобы поставить вазу на прикроватный столик Евгении.

– Они так чудесно пахли сегодня за завтраком, – говорит королю Дафна.

– Сильный запах, – соглашается Варфоломей. – Странно для этого времени года.

– Мне тоже так показалось, – соглашается Дафна. – Но, возможно, это поможет разбудить ее чувства, вернуть к обычной жизни.

– Весьма разумно, – соглашается Варфоломей. – Я уже собирался уходить, просто хотел сообщить Евгении о том, что вы с Байром нашли ее сыновей, что они в безопасности. И конечно, что убийца, которую мы задержали, сегодня вечером предстанет перед судом.

Евгения открывает рот, пытаясь заговорить, но с ее губ не срывается ничего, кроме хриплого шепота, который звучит для Дафны как «Виоли». Варфоломей только качает головой.

– Нет, не пытайтесь говорить, – говорит он, беря ее за руку. – Не стоит переживать и вспоминать обо всех этих ужасах – вы должны беречь свои силы для выздоровления.

– Я побуду с ней минутку, – предлагает Дафна. – Я уверена, что вам нужно подготовиться к суду.

– Ты действительно послана нам звездами, Дафна, – говорит он, проходя мимо и похлопывая ее по плечу.

Дафна сдержанно улыбается, но как только он выходит из комнаты, улыбка сползает с ее лица. Она поворачивается к Евгении, подходит к краю кровати, подальше от вазы с цветами и осторожно садится на матрас рядом с женщиной.

– У моей матери есть привычка давать обещания, которые она не собирается выполнять, – говорит она Евгении непринужденным тоном. Евгения изо всех сил пытается от нее отодвинуться, и поскольку это лишь приближает ее к цветам с ядовитой водой, Дафна совсем не возражает. – Уверена, вы и без меня это знаете.

Евгения настороженно наблюдает за Дафной. Она что-то спрашивает, но получается слишком тихо, чтобы можно было разобрать. Дафна предполагает, что она спрашивает о своих сыновьях.

– Они в безопасности, – говорит Дафна. – В безопасности от нее и от вас. Должна сказать, Леопольд испытал большое облегчение, увидев их снова. Их воссоединение было по-настоящему трогательным.

На этот раз Дафна слышит, что Евгения вслед за ней произносит имя Леопольда.

– Да, он тоже жив и здоров, – говорит ей Дафна, слегка улыбаясь. – Вам действительно очень повезло – все потерянные дети в конце концов нашлись, и вы сами едва избежали смерти. Можно даже подумать, что вас благословили звезды.

Выражение лица Евгении подсказывает Дафне, что она совсем не чувствует себя благословленной, но девушка продолжает:

– Но Леопольд рассказал мне несколько историй, которыми просто не мог не поделиться, – говорит ей Дафна, наблюдая, как и без того желтоватая кожа Евгении становится еще бледнее. – Странные истории, в которых вы оказываетесь виновной в начавшемся мятеже, в ходе которого убили Софи и едва не убили его самого.

Евгения качает головой, открывая рот, но теперь не произносит ни слова. Она начинает кашлять.

– Как я и сказала, это очень странные истории. Но истории, которые обретают смысл, чем больше о них думаешь, – говорит Дафна, наблюдая, как Евгению охватывают шок и ужас. – Жаль, что вы никогда не увидите северное сияние, Евгения. Это был совершенно неописуемый опыт. Он позволил мне в последний раз поговорить с моей сестрой, и этот разговор я не скоро забуду.

Евгения снова кашляет, на этот раз громче, с хрипами.

– Твоя мать, – удается прохрипеть ей.

– Вы не обязаны ничего рассказывать мне о моей матери, – огрызается Дафна. – Я же уже сказала, что она дала много обещаний, которые не намеревалась сдержать, – вам, мне, Софронии. Но я не моя мать, и раз я обещаю, что следующий час будет для вас сплошным мучением, что каждую секунду вы будете страдать, не в силах позвать на помощь, и в конце концов умрете, – значит, так все и будет.

Теперь Евгения пытается сесть, позвать на помощь, но она слишком слаба, а горло пересохло еще от предыдущего яда. Она не может издать ни звука.

– Ирония в том, – говорит Дафна, поднимаясь на ноги и разглаживая руками юбку, – что, если бы Софрония была здесь, она призвала бы к милосердию. Она бы посоветовала мне быть сострадательной, понять, что побудило вас сделать то, что вы сделали, и я, скорее всего, послушала бы ее. Софрония всегда делала меня добрее, но из-за вас ее убили, и теперь вы столкнетесь с последствиями.

Сказав это, Дафна поворачивается спиной к Евгении как раз в тот момент, когда та снова разражается кашлем. Дафна, не оглядываясь, выходит из спальни, закрывает за собой дверь и идет через пустую гостиную к главной двери. Проходя мимо стражников, она с сияющей улыбкой благодарит их за то, что они позволили ей навестить леди Юнис.

– Бедняжка совсем плоха, – говорит она им. – Если она собирается выздороветь, ей нужно как следует выспаться, так что не пускайте к ней никого еще по крайней мере несколько часов, хорошо? – спрашивает она.

Стражники склоняют головы и уверяют ее, что это будет исполнено.

Дафна возвращается в свою комнату и обнаруживает, что там ее ждет Байр. Он расхаживает взад и вперед, но как только она входит, юноша резко останавливается и смотрит на нее серьезными глазами.

– Ты это сделала? – спрашивает он.

– Да, – просто говорит Дафна. В какой-то степени она понимает, что должна испытывать вину, что должна ощущать хоть каплю раскаяния, но совсем ничего такого не чувствует. У себя в голове она слышит голос Беатрис, называющей ее холодной, безжалостной стервой. Возможно, это как никогда справедливо, но все угрызения совести, на которые только способна Дафна, сейчас предназначены Виоли.

– С тобой все в порядке? – спрашивает ее Байр, понижая голос, хотя в комнате с ними больше никого нет.

Дафна тяжело вздыхает, снимает кожаные перчатки, кладет их на стол и поворачивается к нему лицом.

– Что ты хочешь от меня услышать, Байр? – спрашивает она. – Что я потрясена, в ужасе от того, что мне пришлось сделать? Это не так. Правда в том, что я чувствую себя совершенно нормально. После сегодняшнего дня я больше никогда не буду думать об этой женщине. Вот и вся правда. Но это не то, что ты хочешь услышать, не так ли?

Какое-то мгновение Байр просто смотрит на нее.

– Конечно, это то, что я хочу услышать, – говорит он наконец. – А что ты думала? Что я хочу, чтобы ты страдала?

– Я думала, что ты считаешь меня монстром, что я тебя пугаю.

Слова вырываются сами собой, но, едва произнеся их, Дафна понимает, что они правдивы. И теперь, начав, она уже не может остановиться:

– И ты прав, что думаешь так, правда. Но мне невыносимо видеть, как ты смотришь на меня вот так, как сейчас. Особенно теперь, когда я все еще не знаю, что мне сделать, чтобы помочь Виоли. Веришь ты мне или нет, я действительно чувствую себя виноватой перед ней. Так что если ты пришел лишь затем, чтобы меня осудить, то, прошу, уходи.

Байр качает головой, проводит рукой по волосам и издает короткий, натянутый смешок.

– Дафна, я всегда честно признавал тот факт, что ты меня пугаешь, – говорит он. – Но ты не монстр. Это она была монстром.

– Думаю, это зависит от того, у кого спросить, – бормочет Дафна.

Байр за два больших шага сокращает расстояние между ними.

– Но ты задала мне вопрос, – говорит он. – Тогда в гостинице я не мог ответить, слишком уж о многом надо было подумать. И я до сих пор думаю. Но на случай, если тебе еще не очевидно: я на твоей стороне. Если ты монстр, прекрасно. Я тоже буду монстром. Мы будем монстрами вместе.

Дафна сглатывает и поднимает на него полный нерешительности взгляд. Слова словно покинули ее, поэтому, вместо того чтобы говорить, она приподнимается на цыпочки и целует его. Она чувствует, что после секунды шока он расслабляется и обхватывает ее руками, чтобы прижать к себе. Спустя мгновение – слишком короткое мгновение – он отстраняется.

– Не то чтобы я возражал, но не уверен, что на это есть время, – говорит он несколько застенчиво. – Вечером состоится суд над Виоли. Но тебе, конечно, не обязательно присутствовать.

– Конечно же я там буду, – говорит она.

– Нет, Дафна, не ходи, – твердо говорит он. – Ты не заставляла ее ничего делать – ты дала ей разрешение сделать то, чего она сама хотела. Она сделала выбор.

В какой-то степени Дафна знает, что Байр прав. Виоли находится там, где она есть, из-за своего собственного выбора. Какая-то часть Дафны добавляет, что она там, где она есть, потому что потерпела неудачу, – и эта ее часть говорит голосом императрицы. Но еще она знает, что использовала слова Софронии, чтобы манипулировать Виоли, и девушка сделала то, чего хотела Дафна. Может быть, на ее взгляд, в этом и нет ничего плохого, но Софрония все равно рассердилась бы на нее за это.

– Ты сделала все, что могла, чтобы помочь ей, Дафна, – добавляет Байр, видя, что она молчит. – Но вопреки тому, во что верит половина Фрива, ты на самом деле не можешь творить чудеса.

Мгновение Дафна смотрит на Байра, и его последнее слово эхом отдается в ее голове. По ее лицу медленно расплывается улыбка.

– Может быть, и могу, – говорит она. Ее взгляд устремляется к напольным часам в углу – их стрелка все больше приближается к вечеру, когда должен начаться суд над Виоли. – Мне нужно поговорить с Леопольдом. Сейчас же.

Беатрис

Через два дня после того похода по магазинам Беатрис поручает Паскалю еще одно задание – прийти на ужин, который в тот вечер устраивает ее мать, рассказать всем, что Беатрис неважно себя чувствует, и убедиться, что на балу, который должен состояться после ужина, императрица задержится достаточно надолго. Последняя часть его беспокоит, но Беатрис уверяет, что ему не о чем переживать. Ее мать ни разу не уходила с бала раньше полуночи, а при необходимости он всегда может задержать ее еще на несколько минут, пригласив на танец. Перспектива танцевать с императрицей едва ли успокаивает Паскаль.

– Не забудь сказать, что я нездорова, – говорит она ему, когда они оба готовятся к выходу: он наряжается для бала, а она надевает форму прислуги, которую украла из прачечной. – Мать должна решить, что я слишком много выпила, и будет слишком этим раздражена, чтобы что-то заподозрить.

– А Найджелус? – спрашивает Паскаль. Он пытается скрыть свое волнение, пока она завязывает ему бордовый шелковый галстук. – Ему мне тоже сказать, что ты нездорова?

Беатрис фыркает.

– Нет, боюсь, для него это приобретет совершенно другое значение, – говорит она, вспоминая, как он настаивал, чтобы она никогда больше не использовала свои силы. – Я сомневаюсь, что он вообще обо мне спросит. Обычно на таких мероприятиях он просто с несчастным видом стоит в углу и свирепо на всех смотрит. Я никогда не понимала, почему моя мать настаивает на его присутствии, но сегодня я этому рада. Последнее, чего я хочу, – это еще один спор о том, что я могу или не могу делать со своей магией.

– А если он уйдет раньше? – спрашивает Паскаль.

– Боюсь, в отличие от моей матери Найджелус отклонит твое предложение потанцевать. Я не уверена, что вообще видела его танцующим. Скорее всего, он уйдет сразу же, как она ему позволит, – говорит Беатрис. – Но для того, чтобы измельчить этельдейс и добавить в него звездную пыль, много времени не потребуется. Я уйду задолго до того, как он придет.

– Тебе обязательно смешивать яд именно в его лаборатории? – спрашивает Паскаль.

Беатрис кивает.

– Нужно измельчить сухие цветы, а я не держу ступку и пестик на туалетном столике. Их можно найти на кухне или у лекаря, но там всегда есть люди, так что риск быть пойманной намного выше. Кроме того, Найджелус держит в своей лаборатории немалый запас звездной пыли, и я готова поспорить, что она куда более сильная, чем та, что я могла бы купить на рынке.

– Ты всегда и во всем идешь до конца, Триз, – говорит Паскаль. – Даже когда дело касается цареубийства.

Он задумывается.

– И матереубийства.

Беатрис кивает и, закончив завязывать галстук, опускает руки, но Паскаль ловит их.

– Это не было осуждением, – быстро говорит он. – Я с тобой, ты же это знаешь, правда?

– Я знаю, – говорит она. Паскаль с ней. Она не знает, есть ли в мире место, куда она могла бы пойти и куда он не пошел бы следом, неся факел, чтобы осветить им путь. Она сделала бы то же самое для него, но все же до чего странно, что между ними возникла такая связь. Уже не в первый раз она думает о том, как ей повезло, что их пути сошлись. Он не тот муж, которого она хотела, но он тот друг, в котором она нуждалась.

Но, несмотря на все это, есть вещь, которую она должна сделать в одиночку. Нет нужды, чтобы они оба покидали Бессемию с кровью на руках.

Прежде чем отпустить его руки, она быстро их сжимает.

– Нам пора. Чем скорее я доберусь до лаборатории Найджелуса, тем быстрее я смогу оттуда уйти.

Беатрис чувствует себя странно оттого, что находится в лаборатории Найджелуса, но без самого Найджелуса. Как будто она оказалась в море без рыбы или в птичьей клетке без птиц. Проходя мимо его рабочего стола, она рассматривает его, замечая аккуратную коллекцию мензурок и пробирок, упорядоченных по размеру и готовых к использованию. На его столе такой же беспорядок, как и в прошлый раз, когда Беатрис здесь была: шесть открытых книг сложены друг на друга, как матрешки.

Рядом с книгами лежит стопка писем. Большая часть не распечатана, но некоторые, похоже, вскрыты, прочитаны и отложены в сторону.

Ее подмывает посмотреть, но она сказала Паскалю, что поторопится, поэтому вместо этого находит среди разложенного оборудования ступку и пестик. В стоящем у стола шкафу она берет один из дюжины флаконов со звездной пылью.

Усаживаясь за рабочий стол, Беатрис вытаскивает стебли сушеного этельдейса. Она кладет стебли в ступку, и пока она их утрамбовывает, листья и лепестки рассыпаются на мелкие хлопья. Затем она берет в руки пестик и начинает растирать стебли в мелкий порошок. Добившись желаемого результата, она открывает флакон со звездной пылью и высыпает ее в ту же ступку. Осталось добавить свое желание.

– Я хочу, чтобы действие этого яда было как можно более смертоносным, – говорит она.

Ничего не происходит, и Беатрис не уверена, что желание сработало. Найджелус сказал, что у нее нет дара к усилению звездной пыли, как у некоторых других эмпиреев. Но до того как Беатрис узнала, что она – эмпирей, девушка много раз использовала звездную пыль, так что она надеется, что все сработает. По крайней мере, в той степени, в которой требуется.

Она насыпает получившуюся смесь обратно во флакон из-под звездной пыли и снова закрывает его, опуская в карман. Кажется странным, но яд в кармане словно давит ее вниз – если не физически, то в переносном смысле слова.

Беатрис собирается использовать его, чтобы убить свою мать. Она собирается проникнуть в спальню императрицы и подмешать яд в пудру для лица, а потом они с Паскалем, Эмброузом и Жизеллой покинут дворец через туннель, о котором ей рассказала сестра Элоиза. Неважно, сколько раз она обдумывает этот план или даже проговаривает его вслух с Паскалем, она до сих пор не может все осознать.

Она отбрасывает эти мысли в сторону, относит ступку и пестик к умывальнику, льет на них воду из кувшина и трет их тряпкой, чтобы смыть яд. Тщательно вымыв руки, она находит чистую тряпку, чтобы вытереть ступку и пестик, а затем возвращает их на место, на стол с оборудованием.

Беатрис в последний раз оглядывает лабораторию, чтобы убедиться, что все выглядит так же, как до ее прихода, и понимает, что оставила шкаф со звездной пылью приоткрытым. Она качает головой, ругая себя за то, что чуть не оплошала, и пересекает комнату, чтобы закрыть дверцу.

Пока она это делает, ее взгляд падает на стол Найджелуса, и она замечает письмо, которое было засунуто в дальний угол стола, ближе к шкафу. Ее внимание привлекает одно-единственное слово, написанное незамысловатым, незнакомым ей почерком: «Дафна». Недолго думая, Беатрис хватает листок со стола, но прежде чем она успевает начать читать, за дверью лаборатории раздаются шаги. Она засовывает письмо в карман плаща, где лежит яд, и поворачивается лицом к двери как раз в тот момент, когда она открывается.

Найджелус стоит в дверях в том же строгом костюме, в котором она видела его на всех предыдущих балах, какие только помнит. Его глаза прикованы к ней. Она чувствует небольшое облегчение от того, что он не выглядит сердитым, обнаружив ее здесь, но, кажется, он смущен.

– Принцесса Беатрис, – говорит он, входя в комнату и закрывая за собой дверь. – Я слышал, ты была больна.

Беатрис требуется всего секунда на размышления.

– А тебе на то, чтобы уйти с бала, потребовалось куда больше времени, чем я думала. Разве у нас не будет урока?

– Я же сказал, твои уроки закончены, – говорит Найджелус, хмурясь.

– Но Сверкающий Бриллиант, – говорит она. – Звезда вернулась на место?

Какое-то мгновение Найджелус ничего не говорит, но смотрит на нее так, что ее кожа начинает зудеть.

– Да, вернулась, – медленно говорит он. – Как и звезда Жалящая Пчела. Ты же именно ее недавно использовала, не так ли?

– Да.

Беатрис удивленно моргает. Она задала этот вопрос лишь для того, чтобы оправдать свое присутствие. Она думала, что если бы он увидел эти созвездия, то сам бы ей сообщил. В конце концов, пусть Найджелус и не хочет больше ее учить, он сам сказал, что им еще есть что обсудить. Так почему он не рассказал ей? Но, едва подумав об этом, она понимает почему: потому что он не сказал бы ей ничего, что побудило бы ее использовать свой дар. Дар, который он считает проклятием.

– Приятно это знать, – говорит она. Отчасти ей хочется возмутиться, что он ничего ей не рассказал, и таким образом возобновить спор двухдневной давности. Она не ждет, что кто-то из них передумает, просто спор для нее – одна из наиболее привычных форм общения. Но голос в ее голове советует быть прагматичной и сосредоточиться на текущей задаче, а не отвлекаться на свои эмоции.

Забавно, но этот голос звучит так, словно принадлежит ее матери.

Беатрис прочищает горло и продолжает:

– Конечно же, я буду невероятно осторожна в отношении силы, которой обладаю. А ничему новому, как я уже поняла, ты меня учить не будешь.

– Не думаю, что это было бы разумно, – говорит он, продвигаясь все дальше в комнату, но вместо того, чтобы выгнать ее, он закрывает дверь, запирая их обоих внутри. От звука закрывающейся двери волосы на затылке Беатрис встают дыбом – и она возмущается собственной трусости. Она и раньше оставалась с Найджелусом наедине, и все их предыдущие уроки проходили за закрытой дверью. Но он сам сказал, что уроков больше не будет.

– В таком случае у меня больше нет причин тебя донимать, – говорит Беатрис, расплываясь в лучезарной улыбке и направляясь к двери, но Найджелус даже не пытается уступить ей дорогу.

– Следует ли мне тебе напомнить, что поставлено на карту, если ты продолжишь использовать магию? – спрашивает он.

– О, я знаю, – говорит Беатрис. – Моя жизнь, судьба мира, звезды гаснут. Мы уже это обсудили.

Она делает движение, чтобы обойти его, но он продолжает преграждать ей путь.

– Ты хоть раз в жизни воспринимала что-нибудь всерьез, Беатрис? – огрызается он. Его голос снова звучит гневно, и это до сих пор кажется странным, учитывая, что всю свою жизнь Беатрис видела его ко всему равнодушным. Но вместо того чтобы испытывать страх, Беатрис упивается его злостью. В конце концов, она знает, как справляться с чужим гневом. У нее было достаточно шансов попрактиковаться.

– Могу тебя заверить, – говорит она, сохраняя ровный тон голоса, – что ко многим вещам я отношусь серьезно. К моей матери, например, и к угрозе, которую она представляет для меня и людей, которых я люблю. Но несколько зловещих слов, написанных тебе незнакомкой, которые к тому же могут вообще не иметь ко мне отношения? Боюсь, тут мне не достичь того же уровня серьезности.

Найджелус задерживает на ней взгляд, словно переводя дыхание, и Беатрис готовится к новой схватке. Но эмпирей отступает, позволяя ей пройти к двери. Она уже тянется к дверной ручке, но он снова заговаривает с ней.

– Тогда ты не оставляешь мне выбора, – мягко говорит он.

Беатрис знает, что ей не следует оборачиваться. Она должна выйти за эту дверь и забыть о Найджелусе и его «выборе», чем бы это ни было. Она должна исполнить план, который они с Паскалем разработали, – она использует желание, чтобы вызволить Эмброуза и Жизеллу из тюрьмы, отравит пудру для лица своей матери и они все вместе сбегут через туннель в ее спальне. И в этом плане нет места для маневра.

И все же она не может не обернуться к нему.

– Про какой выбор ты говоришь? – спрашивает она.

Однако Найджелус не обращает на нее никакого внимания. Он начинает расхаживать по лаборатории, сцепив руки в замок и уставившись в пол. Наблюдая за ним, Беатрис задается вопросом, когда он в последний раз спал. В выражении его лица есть что-то изможденное, а движения у него судорожные, как никогда прежде.

– Звезды простят меня – они должны, – говорит он, хотя у Беатрис возникает ощущение, что он говорит не с ней, а с самим собой. – Это вынужденная мера.

В животе у Беатрис зарождается ужас. Она не знает, о чем он говорит, но догадывается, что это о ней, и звучит все не слишком обнадеживающе.

Он подходит к телескопу, и Беатрис следует за ним, держась на безопасном расстоянии.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, пока он возится с ручками, ища что-то в небе.

– Это должна быть большая звезда, – бормочет он, все еще не замечая ее. – Чтобы все получилось, нужна очень большая.

– Чего ты собираешься пожелать? – спрашивает Беатрис. На этот раз ее голос звучит громче, хотя, кажется, она почти знает ответ. Он не может убить ее – он сам сказал, что такое нельзя пожелать, – но есть много других способов, которыми он может причинить ей боль. Если она ему позволит.

Он выпрямляется и поворачивается к ней.

– Если ты не хочешь контролировать свой дар, то не должна им владеть. Ты потом еще поблагодаришь меня – это снимет с твоих плеч такой тяжкий груз. Я обращу вспять проклятие.

Но Беатрис не считает свою магию проклятием. Да, она убивает ее, но это еще и лучшее оружие, которое у нее есть против матери. Единственное оружие, которое у нее есть.

Найджелус снова поворачивается к телескопу.

– Ах, полагаю, Посох Эмпирея подходит, – бормочет он себе под нос. – Я бы хотел…

Прежде чем Беатрис осознает, что делает, она бросается на него, отбрасывая от телескопа на твердый каменный пол, а затем падает вслед за ним. Она вскакивает на ноги, и его рука обхватывает ее лодыжку.

Его голос звучит хрипло.

– Я бы хотел… – снова говорит он, поднимая глаза к звездам, сияющим сквозь стеклянный потолок.

Беатрис хватает мензурку с рабочего стола и опускает ее ему на висок, разбивая. Он дезориентирован, но быстро приходит в себя и садится.

– Ты не сможешь остановить меня, принцесса, – говорит он ей. Его глаза находятся на одном уровне с ее, и она смотрит, как по его щеке стекает кровь. – Ты не сможешь останавливать меня вечно. И когда все это закончится, ты будешь благодарна.

Беатрис сглатывает. У нее кружится голова, и рука сама собой опускается в карман юбки. Девушка вытаскивает яд и крепко сжимает его в кулаке. Она может остановить его, но не хочет – по крайней мере, не так. Не с помощью яда, предназначенного для ее матери.

– Пожалуйста, – мягко говорит она. – Не надо. Это мой подарок. Ты создал меня, помнишь? Звезды благословили меня – благословили нас.

– Звезды прокляли тебя, наделив даром, для обладания которым ты никогда не будешь достаточно сильной или мудрой. Ты не можешь с ним справиться, – говорит он, и Беатрис вздрагивает от этих слов.

Она ненавидит эти слова и ненавидит его за то, что он их произнес, но в то же время она задается вопросом, прав ли он. Но он просто не может быть прав.

– Дело не во мне и не в том, что я обладаю силой, которую не могу контролировать, – говорит она сквозь стиснутые зубы. – Все дело в том, что ты не можешь того же.

В его серебристых глазах что-то мелькает – что-то, что подсказывает Беатрис, что она не так уж далека от истины. Но спустя мгновение это что-то исчезает.

– Я эмпирей, – говорит он ей. – А ты – скверна. И если ты не можешь сама себя сдерживать, мне придется сделать это за тебя.

Он отворачивается от нее, поднимая лицо к звездам над головой, на небо, где Посох Эмпирея почти скрылся из виду. Но он прав – не имеет значения, исполнится ли его желание именно сейчас. Он продолжит попытки. Загадает желание на другом созвездии, в другую ночь. И Беатрис не сможет вечно его останавливать. Он заберет ее магию, заберет ее единственное оружие, и у нее остается лишь один выход.

Одним движением Беатрис разбивает стеклянный пузырек с ядом о тот же висок, который она повредила до этого, и рукой размазывает серый порошок по порезу. Крича, он отшатывается и толкает ее, но слишком поздно. Спустя секунду его крик стихает. Проходит еще несколько секунд, и его глаза закрываются, а тело продолжает биться в конвульсиях.

Жизелла не наврала, сказав, что яд подействует быстро, если попадет в кровь. Глядя вниз, на дергающееся тело Найджелуса, Беатрис сглатывает. Она толкает его носком ботинка, но он остается неподвижным. Она присаживается рядом с ним на корточки, ищет пульс, но не находит.

Так же как и не находит в себе сожаления или какого-либо другого чувства, когда смотрит в его пустые глаза. Она знает, что должна чувствовать вину или, по крайней мере, ужас из-за того, что она сделала, но ничего этого нет. В конце концов, для этого ее и воспитывали, и мать слишком хорошо обучила ее, чтобы такая мелочь могла ее сломить.

– Триз? – слышится голос, и она резко оборачивается. В дверном проеме, широко раскрыв глаза, стоит Паскаль. Его взгляд падает на кровь на ее руках – она коснулась ими раны Найджелуса.

– Кровь не моя, – быстро уверяет она его.

– Я не могу поверить, что он напал на тебя, – говорит он, закрывая за собой дверь и подходя к ней. – С тобой все в порядке? Он…

Беатрис знает, что должна поправить его – Найджелус не нападал на нее. По крайней мере, не физически. Так что нельзя сказать, что это было самообороной. Она убила его из эгоистичных побуждений, стремясь сохранить свою силу. Да, ей следовало бы поправить Паскаля, но она этого не делает.

– Он мертв, – говорит она вместо этого. – Я должна была.

И пусть кто-то мог бы с ней не согласиться, для Беатрис все было именно так.

– Я использовала яд, – говорит она, качая головой. – У нас нет этельдейсов, чтобы приготовить еще одну партию…

– У нас нет на это времени, – говорит Паскаль, качая головой. – Мы должны уходить сейчас, пока его тело не нашли.

Беатрис хочет поспорить. Она не может уйти, не нанеся матери удар, не убив ее. Она знает, что уйти вот так было бы серьезной ошибкой. Пока ее мать продолжает дышать, каждый день – это меч, нависающий над головой Дафны, Паскаля и многих других. Но Паскаль прав – ждать теперь слишком рискованно.

Благоразумная часть Беатрис берет верх, и она подходит к умывальнику, чтобы смыть кровь со своих рук.

– Помоги мне перенести тело в шкаф, – добавляет она, кивая в сторону шкафа у дальней стены. – Мы могли бы выиграть хотя бы несколько часов.

Паскаль судорожно кивает.

– Пас… у меня не было выбора, – говорит она. Беатрис верит, что это правда, и ей нужно, чтобы он понял, что она не какая-то бессердечная убийца, только и мечтающая убить всех вокруг – сначала свою мать, теперь Найджелуса. Может, она и не чувствует вины за то, что убила его, но ей действительно грустно. Он не был для нее незнакомцем. Она знала его всю свою жизнь, он помогал ей, даже спас ее. Она никогда не доверяла Найджелусу, это правда, но она все же многим ему обязана. Этот долг уже никогда не сможет быть возвращен.

Паскаль озадаченно на нее смотрит.

– Конечно, не было, – говорит он, прежде чем в его глазах появляется понимание. – У тебя не было выбора, – повторяет он.

Слыша, как он произносит эти слова, ей становится чуть легче, и она быстро кивает.

– Давай, – говорит Паскаль, кладя руку ей на спину и поглаживая ее. – Нам нужно спрятать тело.

Беатрис отправляет Паскаля в подземелье, снабдив тремя флаконами звездной пыли из тайника Найджелуса и четкими инструкциями о том, как их использовать, включая точные слова, которые он должен сказать. Один – чтобы пройти мимо охранников, другой – отпереть камеру Эмброуза, третий – камеру Жизеллы. Правда, в последнем случае Беатрис говорит, что решение остается за ним, и будь проклята сделка, которую она заключила с Джиджи. При нем сумка, полная формы слуг, в которую они могут переодеться, чтобы незамеченными добраться до спальни матери Беатрис.

– Достаточно ли звездная пыль сильна для всего этого? – спрашивает он, когда она объясняет ему план.

– Запасы Найджелуса мощнее, чем обычная звездная пыль, – отвечает она.

– Но когда ты освободила лорда Савеля, тебе понадобился браслет, потому что звездная пыль такого бы не смогла.

– Желание переместило лорда Савеля к тебе и Эмброузу. Открыть замок будет куда проще, а вот привести их ко мне тебе уже придется самому, – говорит она ему.

После того как он ушел, Беатрис находит кожаную сумку, висящую на крючке рядом с дверью, и наполняет ее оставшимися флаконами со звездной пылью из шкафа Найджелуса. Этого более чем достаточно, чтобы их путешествие во Фрив прошло гладко. И все же она не может не бросить взгляд на шкаф в углу, тот, куда они с Паскалем положили тело Найджелуса.

Несмотря на все ее тренировки и уроки, где ее обучали убивать, она никогда раньше этого не делала. Каким-то образом это оказалось одновременно и легче, и сложнее, чем она себе представляла. В любом случае дело сделано. И несмотря на тошнотворное чувство, поселившееся у нее в животе, она знает, что если бы могла вернуться назад, то снова поступила бы так же.

В конце концов, мать учила ее устранять угрозы. А Найджелус был угрозой.

Но когда она закрывает кожаную сумку и перекидывает ремешок через плечо, ее пальцы все равно дрожат. Она уже собирается выйти из комнаты, как вдруг рука случайно касается юбки, и звук шуршащей бумаги напоминает ей о письме, которое она положила в карман перед тем, как вошел Найджелус. Том, в котором было имя Дафны.

Она достает его, и, спускаясь по винтовой лестнице, читает в мерцающем свете висящих вдоль стен факелов.

Найджелус,

то, что ты рассказал мне о Беатрис, вызывает еще большие опасения, чем у меня были прежде. Я все больше убеждаюсь в том, что ее сила погасит звезды и погубит мир.

Признаться, я и сама чувствовала, что с Дафной что-то не так. Я поняла это с тех самых пор, как впервые ее встретила, хотя, будь у нее хоть какая-то магия, она бы уже проявилась. Поскольку сила Беатрис возникла из-за того, что ты по глупости создал ее из Посоха Эмпирея, я делаю вывод, что звезды пытаются сказать мне что-то другое. Последние шестнадцать лет я чувствовала гнев звезд и временами думала, что причиной тому было мое собственное вмешательство. Но теперь я уверена, что, по крайней мере, большая часть вины лежит на вас с императрицей. Ее я даже не могу винить за глупость – она ничего не понимала. Но ты не мог не понимать. Создавать людей, низвергая звезды, Найджелус! Это богохульство, выходящее далеко за рамки всего, что мы обсуждали раньше.

Я уже писала о пророчестве, которое слышала в течение нескольких месяцев – пролилась кровь звезд и величия. Когда-то я считала это предупреждением, но я начинаю верить, что это требование от меня – от нас – исправить ошибку, которую ты совершил шестнадцать лет назад.

Аурелия

Беатрис заканчивает читать письмо как раз в тот момент, когда ее нога касается последней ступеньки лестницы, а сердце бешено колотится в груди. Это слова сумасшедшей, но не простой сумасшедшей, а той, у которой, очевидно, есть доступ к Дафне. Сумасшедшей, которая, судя по всему, желает ее сестре зла.

Сейчас как никогда важно скорее добраться до Дафны.

Виоли

Когда вечером стражники приходят, чтобы сопроводить Виоли на суд, она все еще так сильно ощущает последствия яда, что им приходится поддерживать ее, пока она идет по коридору на дрожащих ногах, с руками, связанными за спиной железными кандалами. Однако за несколько дней ей стало лучше, и это большое облегчение. Еще несколько минут в комнате с ядовитым порошком наверняка убили бы ее. Конечно, было бы гораздо большим облегчением, если бы над ней не маячила виселица. Но сначала нужно пережить суд.

Медленно направляясь в большой зал, где он должен состояться, Виоли благодарит звезды за то, что его вообще решили устроить. Ей приходит в голову, что, если бы в Бессемии или Темарине кто-нибудь даже заподозрил, что она пыталась убить члена королевской семьи – или даже леди, которой Евгения притворялась во Фриве, – ей не предоставили бы такой возможности. Но она виновна, так что в любом случае не ждет счастливого исхода.

Когда они добираются до большого зала, несколько стражников открывают двери, и Виоли входит внутрь, чувствуя на себе тяжесть сотен глаз. Оглядывая комнату, она чувствует, как у нее сводит живот: все во дворце, должно быть, собрались здесь вокруг единственного стула, установленного в центре комнаты. Здесь и слуги, и дворяне, и все хотят увидеть девушку, которая пыталась убить королеву. И независимо от того, какое имя взяла себе Евгения, кажется, что почти все уже имели представление, кто она такая на самом деле.

Глаза Виоли обшаривают толпу. Она видит Леопольда с группой других слуг, наблюдающих за происходящим с возвышений, расположенных вдоль задней стены зала. Он выглядит так, словно не спал прошлой ночью. Она хотела бы сказать ему, что все в порядке. Что, как бы Виоли ему ни доверяла, она навела слишком большой беспорядок, чтобы он мог все исправить. Она не держит на него за это зла.

Дафна и Байр стоят позади короля Варфоломея в центре комнаты, прямо перед пустым стулом, но Дафна, кажется, старательно избегает смотреть на нее. Вместо этого она разговаривает с Байром, и пока стражники ведут Виоли к стулу, принцесса ее словно не замечает.

Когда взгляд Виоли задерживается на Дафне, она думает о том, что, по крайней мере, смогла добиться чего-то, приехав во Фрив. По крайней мере, она смогла заставить Дафну образумиться. По крайней мере, теперь принцесса и Леопольд будут поддерживать друг друга, так что она им больше не нужна.

Этого достаточно, говорит она себе. Софрония была бы счастлива, что ей удалось этого добиться. И даже перед лицом смерти Виоли не может заставить себя сожалеть ни о чем, что привело ее сюда. Ну, возможно, есть одна вещь – она жалеет, что ей не удалось убить Евгению.

Внезапно Дафна поворачивается к ней, распахнув глаза и приоткрыв рот. Она смотрит на Виоли, на то, как ее ведут к стулу в центре комнаты.

– Софи! – кричит Дафна и в одно мгновение проносится мимо Байра, мимо короля и, не обращая внимания на стражу, обвивает руками шею Виоли, крепко прижимая ее к себе. – О Софи, ты жива!

Виоли замирает. Она пытается сообразить, что к чему, и этого времени Дафне хватает, чтобы прошептать ей на ухо несколько слов:

– Просто соглашайся, это единственный способ.

Тело Виоли двигается прежде, чем ее разум успевает осознать, что происходит, и она наклоняется в объятия Дафны.

– Принцесса Дафна, – вмешивается король Варфоломей, когда стражники не слишком нежно вытаскивают Виоли из рук сопротивляющейся Дафны. – Что все это значит?

Виоли смотрит на Дафну. Она ждет объяснений не меньше, чем все остальные присутствующие, хотя уже начинает понимать план Дафны. Виоли похожа на Софронию, и это сходство, видимо, было одной из причин, почему императрица выбрала именно ее. Сходство, из-за которого даже Беатрис однажды приняла Виоли за свою сестру. И никто во Фриве никогда не видел Софронию, никто, кроме… Глаза Виоли встречаются с глазами Леопольда, и он коротко ей кивает. Она понимает, что он тоже в этом замешан.

– Я… я не могу объяснить, – говорит Дафна, качая головой и крепко сжимая руку Виоли. Теперь по ее щекам текут слезы – неплохой ход, признает Виоли. У нее самой всегда были проблемы с тем, чтобы расплакаться по щелчку пальцев, но у Дафны это отлично получается. Если бы Виоли не знала, она бы поклялась, что слезы настоящие.

– Но это моя сестра, это Софи – королева Софрония из Темарина. Все говорили, что она мертва, но она здесь.

– Это невозможно, – говорит король Варфоломей, хотя его голос теперь звучит мягче. – Каждый отчет, который мы получили…

– Меня не волнуют отчеты! – восклицает Дафна. – Неужели вы думаете, что я не узнаю свою собственную сестру, когда она стоит прямо передо мной? Говорю вам, это Софрония Фредерика Солунэ, принцесса Бессемии и королева Темарина.

– Это правда, – слышит Виоли свой собственный голос. У нее всегда хорошо получалось выходить сухой из воды, и она позволяет этому инстинкту взять верх, придумывая историю, которая не противоречила бы всему, что успело произойти. – Мы прибыли во дворец, чтобы я могла обратиться за помощью к моей сестре, но прежде чем я смогла добраться до нее, она уехала. Я не знала, кому еще могу доверять, и…

Она замолкает и переводит взгляд на Леопольда, который уже проталкивается сквозь толпу. Если ей суждено быть Софронией, значит, Леопольд должен стать самим собой.

– Лео! – кричит она.

– Это правда, – говорит Леопольд дрожащим голосом, когда подходит и встает с другой стороны от Виоли.

– А ты еще кто такой? – требовательно спрашивает король Варфоломей.

Леопольд поднимает голову выше.

– Я Леопольд Александр Баярд, король Темарина, – говорит он. – А это – моя жена.

После заявлений Виоли и Леопольда в большом зале воцаряется хаос, и король Варфоломей немедленно приказывает покинуть комнату всем, кроме Виоли, Байра, Дафны и одного из его советников. Со времен своей работы во дворце Виоли знает, что его зовут лорд Панлингтон. Виоли чувствует, что все в комнате смотрят на нее – на девушку, которую они считают Софронией.

Пути назад нет, понимает она с замиранием сердца. С этого момента Виоли всегда будет Софронией. Открыв свою истинную личность, она не только лишится собственной жизни, но и подвергнет риску Дафну и Леопольда. Если ее посчитают самозванкой, то их тоже назовут лжецами.

До конца своей жизни она будет Софронией. Виоли теперь все равно что мертва.

Она задается вопросом, настанет ли время, когда ей перестанет казаться странным то, что она откликается на имя Софронии, что она забрала ее сестру, ее мужа, саму ее жизнь. Не говоря уже о том факте, что теперь она притворяется королевой одной страны и принцессой другой.

– Вам лучше начать с самого начала, – говорит Варфоломей, переводя взгляд с Виоли на Леопольда.

Виоли знает, что она гораздо лучшая лгунья, чем Леопольд, поэтому она берет бразды правления в свои руки. Она прочищает горло и позволяет проявиться своему естественному бессемианскому акценту, добавив лишь некоторые незначительные изменения, чтобы она звучала скорее как принцесса, чем как дочь куртизанки.

– Когда на дворец Кавелле было совершено нападение, мы с Леопольдом оказались в ловушке, совсем без помощи. Если бы не моя горничная, нас бы убили – она помогла нам сбежать, но была убита вместо меня. Видите ли, мы были похожи: один и тот же цвет волос, одни и те же глаза, одна и та же фигура. Те, кто пришел на казнь, видели меня лишь издалека, и неудивительно, что они поверили, что она – это я, – говорит Виоли. – Тем временем мы с Леопольдом сбежали. Сначала мы пытались отправиться в Селларию, ведь у нас у обоих есть там родственники, но нам сообщили, что произошел переворот и его двоюродный брат и моя сестра были изгнаны. Поняв, что там нам не рады, мы приплыли сюда на корабле и прибыли во дворец в ночь перед тем, как Дафна и принц Байр отправились в звездное путешествие принца Киллиана.

Лорд Панлингтон наклоняется вперед, но его глаза не задерживаются на ней. Вместо этого его взгляд бегает от нее к Дафне и обратно – возможно, в поисках сходства, – но в конце концов останавливается на Виоли.

– Но почему бы не раскрыть себя еще тогда? – спрашивает он. – Ты бы воссоединилась со своей сестрой, к тому же мать короля Леопольда тоже здесь.

Когда Варфоломей смотрит на него, нахмурив брови, лорд Панлингтон качает головой.

– Прошу тебя, Варфоломей, это был наименее хранимый секрет во всем дворце.

– Именно из-за моей матери мы и прятались, – говорит Леопольд, переходя к той части истории, которую, как понимает Виоли, они с Дафной придумали заранее. – Как бы мне ни было больно это признавать, она была замешана в темаринском мятеже – участвовала в его организации, финансировала, помогала захватить дворец. Она пыталась убить нас с Софронией, и мы не хотели попадаться ей на глаза. Мы пытались выяснить, как можно встретиться с принцессой Дафной так, чтобы Софрония могла поговорить с ней наедине, но потом я услышал о своих братьях и понял, что в этом наверняка замешана моя мать.

Король Варфоломей, сидя в кресле, наклоняется вперед.

– И ты веришь, что твоя мать похитила твоих братьев.

Виоли борется с желанием нахмуриться. Евгения не имела никакого отношения к похищению принцев. Это были повстанцы. Но когда она смотрит на Дафну, то замечает, как что-то мелькает между ней и лордом Панлингтоном. Мужчина откидывается на спинку кресла, поджав губы.

– Я уверен в этом, – говорит Леопольд, снова переключая на себя внимание Виоли. – Гидеон и Рид сами мне сказали, когда мы нашли их на озере Олвин.

– Так и было, – добавляет Байр. – Это и была истинная причина, по которой мы сочли за лучшее отправить их в другое место, а не привозить сюда. Мне жаль, что я не мог сказать тебе об этом, отец, но мне показалось разумным сохранить это в тайне.

– Их отослали из Вестерии, чтобы они могли остановиться у союзников моей семьи, – добавляет Леопольд.

Когда отец поворачивается, чтобы посмотреть на него, Байр пожимает плечами.

– Леопольд признался нам, кто он такой, когда мы нашли мальчиков, – говорит он, – и они сразу его узнали. Но мы приняли решение придержать информацию до нашего возвращения, чтобы слухи не распространялись быстрее, чем мы могли бы их контролировать.

– И ты мне не сказал? – восклицает Дафна, умудряясь выглядеть искренне удивленной и обиженной. – Она моя сестра, и ты все это время знал, что она жива?

Байр бросает на нее виноватый взгляд.

– Я подумал, что было бы куда лучше позволить тебе увидеть ее своими глазами, чем если бы ты всю обратную дорогу гадала, правда это или нет, – говорит он, и Виоли должна признать, что ложь не плоха. Да, это не логично, но с точки зрения эмоций мотив правдоподобен.

– Признаюсь, я не уверена, что поверила бы тебе, – говорит Дафна, крепче сжимая руку Виоли.

– А ты? – спрашивает Варфоломей, переводя взгляд на Виоли. – Может, ты и королева, но тебя все еще обвиняют в покушении на убийство.

– Я этого не делала, – говорит Виоли.

Виоли чувствует на себе настороженный взгляд принцессы, и она не может ее в этом винить. К счастью, Виоли умеет сочинять истории не хуже, чем Дафна.

– Да, я пробралась в комнату Евгении, но лишь затем, чтобы поговорить. Чтобы понять, почему она пыталась убить нас с Лео. Какая мать могла пойти на убийство своего собственного ребенка?

Она качает головой.

– Полагаю, я действительно хотела ее напугать, это правда. Но я не пыталась ее убить. Это была Женевьева.

– Ее горничная? – спрашивает Варфоломей, нахмурившись.

Виоли кивает.

– Когда я прокралась в комнату, она стояла там и что-то держала возле лица Евгении. Когда я вошла, она вздрогнула и кинулась ко мне. Мы начала бороться и разбудили Евгению, но потом Женевьева уронила то, что держала в руках, и повсюду разлетелся порошок. Я заподозрила, что он, должно быть, ядовит, и попыталась прикрыть рот, но… что ж, это последнее, что я помню.

– Но почему горничная пыталась ее убить? – спрашивает Варфоломей.

Виоли пожимает плечами.

– Я полагаю, что единственный человек, который мог бы ответить на этот вопрос, – это сама Женевьева. Но, насколько я понимаю, она не выжила.

Варфоломей долго обдумывает ее слова и в конце концов качает головой.

– Теперь нет необходимости скрывать ваши личности, – говорит он наконец. – Держу пари, вся страна узнает об этом еще до конца недели. И они будут не слишком рады, что Фрив принимает у себя иностранного короля.

Лорд Панлингтон хмыкает, и король Варфоломей поворачивается к нему.

– Ты не согласен? – спрашивает он.

– По крайней мере, отчасти, – говорит лорд Панлингтон, и прежде чем он полностью поворачивается к королю Варфоломею, его глаза задерживаются на Дафне еще мгновение.

– Люди будут рассержены, если они сочтут, что это должно их рассердить. Но образ Фрива как независимой страны, которая ни в ком не нуждается и никому не помогает, – нежизнеспособен. Даже сейчас это иллюзия. Мы же спокойно торгуем со всем континентом, не так ли?

Виоли искоса смотрит на Дафну и видит легкую улыбку на ее губах. Она понимает, что это слова принцессы.

– Возможно, – продолжает лорд Панлингтон, – настало время показать Фриву, насколько сильными мы можем быть, если мы поддерживаем наших союзников.

– Я согласен с лордом Панлингтоном, – говорит Байр.

– Как и я, – говорит Дафна, прежде чем пробормотать «очевидно».

Король Варфоломей долго обдумывает услышанное.

– Хорошо, – говорит он. – Я не собираюсь отправлять вас обратно в страну, которая пыталась лишить вас голов, – говорит он Виоли и Леопольду. – Но нам придется подойти ко всему этому с осторожностью.

– Если позволите, Ваше Величество, – говорит Дафна, делая шаг вперед. – Я считаю, что лучшее, что мы можем сделать – сказать правду. Это же замечательная история, не так ли? Полная романтики, приключений и прячущихся королей. Звучит почти как сказка, что рассказывают детям на ночь. Конечно же, каждый захочет поддержать их – поддержать нас, – добавляет она, снова глядя на Виоли с такой нежностью, что той приходится напоминать себе, что это все не по-настоящему. – Давно потерянные сестры воссоединились.

– Хорошо сказано, принцесса, – говорит лорд Панлингтон. – На самом деле, Варфоломей, я думаю, тебе следует извлечь выгоду из всего того… ажиотажа, который сейчас поднялся вокруг принцессы Дафны. Не нужно, чтобы случившееся затмило еще одну историю королевской любви под нашей крышей – принц Байр и принцесса Дафна уже и так слишком долго ждали. Почему бы не поженить их как можно скорее?

Дафна внезапно замирает. Байр тоже выглядит смущенным, хотя и пытается это скрыть. Виоли понимает, что это, похоже, не входило в их планы.

– Отличная идея, – говорит Варфоломей. – Давно пора, и если мы организуем свадьбу быстро, у повстанцев будет меньше шансов снова вмешаться. Вы поженитесь сегодня вечером, в полночь, когда звезды будут гореть ярче всего.

Беатрис

Императрица, должно быть, все еще на балу, но стража у ее спальни стоит круглыми сутками, что, впрочем, ни капельки не удивляет Беатрис. Правда, она ожидала увидеть двоих человек, но, приближаясь, понимает, что их четверо. Полсекунды передышки, и ей уже пора приступить к осуществлению своего плана. Когда охранники видят ее, она широко им улыбается.

– Ваше Высочество, – говорят они хором.

– Привет, – радостно говорит она. – Вынуждена попросить вас об одолжении – я хочу купить своей маме флакон духов перед тем, как мы с мужем отправимся в Селларию, чтобы поблагодарить ее за помощь, но… о, это так глупо. Я боюсь, что куплю ей не то, что нужно. Могу я заглянуть посмотреть, какие ароматы ей нравятся, чтобы потом купить что-то похожее? Это займет всего мгновение.

Охранники обмениваются озадаченными взглядами, и один из них прочищает горло.

– Позвольте мне узнать, принимает ли она посетителей, Ваше Высочество, – говорит он, прежде чем нырнуть в комнату.

Беатрис изо всех сил старается сохранить свое солнечное выражение лица, но ее разум охвачен паникой.

Что здесь делает ее мать? Она все еще должна быть на балу. Это все испортит.

Через несколько секунд стражник появляется снова.

– Она примет вас, – говорит он Беатрис и провожает ее в покои матери.

Беатрис проходит через гостиную в спальню и обнаруживает, что ее мать стоит у кровати, пока горничная надевает на нее бальное платье, что еще больше смущает Беатрис.

– Дорогая, – говорит императрица Беатрис с улыбкой, которая все же не достигает ее глаз. – Твой муж сказал, ты нездорова.

– О, сейчас я чувствую себя немного лучше, хотя боюсь, что танцы могут расстроить мой желудок. Так что я подумала, что с моей стороны неразумно было бы посещать бал… и кстати, почему ты не там?

Императрица фыркает.

– Этот идиот – барон Глинский – облил меня красным вином, когда кланялся, – говорит она. – Мне пришлось пойти и переодеться во что-нибудь чистое.

Горничная аккуратным бантом завязывает шнуровку на спине у императрицы, и Маргаро кивком отпускает ее. Девушка выскальзывает из комнаты, оставляя Беатрис наедине с матерью.

– Итак, – говорит императрица. – Ты скормила моей страже какую-то дурацкую ложь о том, что хочешь купить мне духи?

Беатрис – хорошая лгунья, она это знает. Но для того, чтобы лгать их матери, нужны особые навыки. Один неверный шаг может навлечь беду не только на нее, но и на Паскаля с Эмброузом. Беатрис изображает виноватую улыбку.

– Ну, я сомневаюсь, что они позволили бы мне взглянуть на твои драгоценности, так что рассказ про духи показался более удачной идеей.

– И ты надеялась, что они просто позволят тебе здесь рыться? – спрашивает императрица.

Беатрис знает, что ключ ко лжи – показать объекту именно то, что он хочет видеть, а императрица всегда считала Беатрис занозой в ее боку. Принцесса может сыграть эту роль достаточно легко.

– О, мы обе знаем, что при моем обаянии, да еще и с нужной долей флирта, все бы получилось, – говорит ей Беатрис. – Уверяю, в ход было бы пущено все, что я узнала на уроках.

Императрица прищуривает глаза.

– И что же ты искала?

Императрица считает Беатрис опрометчивой и импульсивной девушкой, которой управляют эмоции и которая склонна ко всяким глупостям. Теперь Беатрис может использовать это против нее.

Беатрис прикусывает губу и отводит взгляд.

– Я надеялась найти настоящее письмо, которое прислал тебе король Николо, – говорит она. По правде говоря, что бы Николо ни написал ее матери, это не входит в список ее главных причин для беспокойства, но она надеется, что такая ложь будет достаточно правдоподобной.

Императрица ничего не говорит и даже не отрицает, что письмо, которое она передала Беатрис, было фальшивым.

– Как ты это выяснила?

Беатрис не может сказать своей матери правду, поэтому она снова пожимает плечами.

– К сожалению, я просто слишком хорошо знаю Николо.

– Ты думала, он испишет несколько листов, объясняясь тебе в любви? – спрашивает императрица с насмешкой.

– Нет, – говорит Беатрис со смехом. – Но если хочешь знать, его выдало равнодушие к сестре.

Императрица, похоже, с этим согласна.

– И что заставляет тебя думать, что я буду хранить его здесь, а не в своем кабинете?

– Почему ты думаешь, что я не заглянула сначала туда? – возражает Беатрис.

На лице ее матери мелькает сомнение, но исчезает прежде, чем Беатрис может убедиться, что оно вообще было.

– Почему с тобой всегда должно быть так трудно, Беатрис? – спрашивает императрица, и все притворное дружелюбие исчезает. Остается лишь усталость. Сколько раз мать уже называла Беатрис трудной? Были времена, когда девушке казалось, что та ошибается, но теперь и сама понимает, что с ней сложно. С ней трудно справиться, трудно контролировать ее, трудно манипулировать ею. Если бы Беатрис не была такой, она бы не решила спасти лорда Савеля, замысел императрицы бы удался, а самой принцессы уже не было бы в живых.

Выжить Беатрис помогло именно то, что она – трудная.

– Твои сестры никогда не пытались бороться со мной на каждом шагу, – продолжает императрица.

Какая-то часть Беатрис задается вопросом, не пытается ли ее мать поддразнить ее, заставить сорваться. Но по большей части ей все равно. После всего что произошло сегодня, у нее не хватает духу устоять перед этой приманкой.

– Да, и именно поэтому у Софронии все так чудесно сложилось, не так ли? – говорит она.

Но, возможно, это вовсе и не приманка, потому что, если бы императрица надеялась заставить Беатрис огрызнуться, она бы сейчас не выглядела так, будто та дала ей пощечину.

– Как ты смеешь, – говорит императрица опасно низким голосом, сокращая расстояние между ней и Беатрис маленькими, размеренными шагами. – На что я только не пошла, чтобы привести тебя и твоих сестер в этот мир. Вы получили такое образование, такое воспитание, за какие любая другая девушка в мире убила бы, а ты настолько неблагодарна, что обвиняешь меня в том, что Софрония оказалась дурой?

– Софи не была дурой, – говорит Беатрис, стоя на своем.

– Она была, и ты тоже. Будь это не так, ты бы сейчас сидела на троне в Селларии, а не шныряла по моей спальне, как какая-то воровка, – говорит императрица. Она задерживает взгляд на Беатрис еще на секунду, а затем отворачивается и подходит к шкафчику рядом с кроватью. Она снимает ключ с цепочки на шее и, открыв один из ящиков, роется в его содержимом. Наконец она вытаскивает оттуда листок бумаги. – Ты хочешь знать, что на самом деле говорится в письме Николо? – спрашивает она.

Беатрис вдруг думает, что это последнее, что она хочет знать. Что бы там ни было, это явно не что-то хорошее. Она говорит себе, что это не имеет значения. Сегодня она уедет, отправится во Фрив, и все это будет неважно. Прежде чем она успевает ответить, мать продолжает:

– Он действительно выразил беспокойство за свою сестру, даже предложил немалую сумму за ее благополучное возвращение, но гораздо более интересной мне показалась та часть, где юный король пишет об одном предложении, которое он сделал тебе во время вашего последнего разговора. Предложение, о котором ты мне не сказала.

Беатрис вздергивает подбородок. Теперь ей нечего терять. Если ее мать знала об этом в течение прошлой недели и не убила Паскаля, значит, в течение следующего часа это не изменится. А потом будет уже слишком поздно.

– Он хотел жениться на мне, – говорит она, пожимая плечами. – Это весьма сомнительное предложение, учитывая, что у меня уже есть муж.

– Но несчастные случаи порой случаются, – говорит императрица. – Особенно с наследниками в изгнании.

Услышав в ее словах угрозу в адрес Паскаля, у Беатрис скручивает живот, но она старается ничем не выдавать своих чувств.

– И все же мой муж, кажется, невосприимчив к ним.

– Конечно, он же здесь, под моей крышей, – говорит императрица. – Было бы довольно унизительно, если бы я не смогла обеспечить защиту своим гостям, не так ли? Но завтра вы с мужем уедете в Селларию, и это случится даже в том случае, если для этого всей моей армии придется вытаскивать вас из этого дворца. Я достаточно ясно выразилась?

Беатрис смотрит на свою мать – она не удивлена, но все равно в ужасе. Не имеет значения, что план ее матери никогда не осуществится. Зная, что она намеревалась это сделать, зная, какую большую угрозу она представляет для Паскаля, слыша, как спокойно ее мать может обсуждать этот заговор, Беатрис становится плохо. Обсуждала ли она так же с кем-то смерть Софронии?

– Я ненавижу тебя, – говорит Беатрис.

Императрица лишь смеется.

– Смени припев, Беатрис, – говорит она, бросая письмо Николо в камин и направляясь к двери. – Ты поешь эту песню практически с тех пор, как научилась говорить, и это становится утомительным.

Она направляется к двери, но, проходя мимо Беатрис, резко останавливается.

– У тебя есть две минуты, чтобы взять себя в руки, Беатрис. Стражникам не следует видеть тебя в таком состоянии, но если ты будешь медлить дольше, чем нужно, они потащат тебя обратно в твою комнату и проследят, чтобы ты там и оставалась. Кроме того, я бы посоветовала тебе хорошенько выспаться, моя голубка. Ты наверняка захочешь выглядеть наилучшим образом, когда вновь встретишься с королем Николо.

Она протягивает руку, чтобы похлопать Беатрис по щеке, и девушка изо всех сил старается не отшатнуться. А затем императрица уходит, оставляя Беатрис одну.

Беатрис не сомневается, что ее мать не шутила насчет того, что через две минуты охранники силком вытащат ее за дверь, так что она торопится закончить с оставшейся частью своего плана. Дрожащими руками она обыскивает туалетный столик матери, открывая ящики и ища что-нибудь необычное, но вся косметика здесь – просто косметика. Затем она обыскивает шкаф и, обнаружив на дне незакрепленную доску, улыбается и отодвигает ее. Оттуда она достает маленькую эмалированную коробочку, выкрашенную в синий и золотой цвета. Внутри она находит несколько необозначенных флаконов с различными жидкостями и порошками, а также кольцо, которое сразу узнает, – на их пятнадцатилетие императрица подарила Беатрис и ее сестрам точно такие. Это пустотелое кольцо с ядом внутри и потайной иглой. Оно предназначено для того, чтобы лишить человека сознания.

Беатрис надевает кольцо на палец. Она бросает взгляд на высокие часы в углу и торопливо встает – ее две минуты почти истекли.

Пройдя через гостиную матери, Беатрис подходит к двери и открывает ее, встречая стражников с сияющей улыбкой на лице. Осталось только двое охранников, по одному с каждой стороны двери. Двое других, должно быть, сопровождали ее мать обратно на бал.

– А вот и вы, Ваше Высочество, – говорит один. – Ее Величество приказали мне проводить вас обратно в вашу комнату.

– Не сомневаюсь в этом, – говорит она, кладя свою руку поверх его ровно настолько, чтобы игла кольца с ядом пронзила его кожу.

– Что… – начинает он, но Беатрис не дает ему времени закончить, отворачиваясь и хватая за руку уже второго охранника, который тоже оказывается застигнут врасплох. Всего через несколько секунд оба падают на пол, и их мечи звонко стучат по мрамору.

Мгновение спустя в коридоре раздаются тихие шаги, которые, однако, становятся все громче. Беатрис узнает шаги Паскаля еще до того, как видит его самого, – тихий ритм, который она, сама того не подозревая, запомнила. С ним двое других. Когда Паскаль появляется в поле ее зрения, Беатрис видит, что Эмброуз и Жизелла идут сразу за ним и все трое уже переодеты в форму слуг. Беатрис им кивает.

– Паскаль более благороден, чем я, – говорит она Жизелле, провожая их в комнату. – Я бы оставила тебя гнить там.

Жизелла выглядит так, словно ее совсем не задел этот комментарий, но Паскаль бросает на Беатрис умоляющий взгляд.

– Она же член семьи, – говорит Паскаль. Проходя мимо стражников, он оглядывается. – Они…

– Без сознания, – уверяет его Беатрис. – Да ладно, это лишь вопрос времени, когда кто-нибудь заметит пропажу двух заключенных. У тебя не возникло проблем с использованием звездной пыли?

– Никаких, – говорит ей Паскаль. – Как ты и сказала – два флакона, чтобы открыть камеры, и третий – чтобы помочь нам пройти мимо охраны незамеченными.

Беатрис кивает, подводя их троих к высоким часам в углу и следуя инструкциям, которые дала ей сестра Элоиза. Она открывает стекло, закрывающее циферблат, и поворачивает минутную стрелку три раза против часовой, часовую стрелку – дважды в том же направлении, а секундную стрелку – восемь раз в другую сторону. В тишине комнаты раздается щелчок, и передняя панель корпуса часов открывается, создавая проход, достаточный для того, чтобы в него мог пройти человек.

– Свечи, – бросает она через плечо, и Эмброуз с Жизеллой берут свечи с прикроватных тумбочек ее матери, зажигая их в слабо горящем камине. Одну Эмброуз протягивает Беатрис.

– Это будет долгая прогулка, – говорит она, заходя в коридор.

Дафна

Дафна стоит в своей спальне, одетая в свадебное платье – оно гораздо проще, чем те два, что были до этого. Платье всего пару минут назад прислала миссис Наттермор, портниха. Платье выполнено из бархата такого темно-зеленого цвета, что оно кажется почти черным. Его широкий вырез открывает плечи, но больше нет ни вышивки, ни украшений. Дафна находит, что это ей идет. Лиф облегает ее фигуру, как, впрочем, и юбка – нет ни нижних юбок, ни кринолина. Два ее последних свадебных платья представляли собой смесь фривийского и бессемианского стилей, но это – просто фривийское.

Этот стиль не должен нравиться Дафне, но все же нравится. Когда она смотрит в зеркало, вертясь взад и вперед, чтобы разглядеть себя с каждого ракурса, то решает, что платье ей очень даже нравится. Не то чтобы это имело значение – она не может заставить себя поверить, что эта свадьба продвинется дальше, чем предыдущая. У лорда Панлингтона наверняка что-то припрятано в рукаве, не просто же так он предложил перенести свадьбу на сегодняшний вечер. Возможно, он хочет, чтобы этим они отвлекли внимание придворных. А может, им надо убить кого-то еще. Каковы бы ни были его мотивы, Дафна знает, что это будет еще одна «свадьба, которой не было». Но, по крайней мере, она будет на ней хорошо выглядеть.

Или, возможно, все совсем не так. Возможно, лорд Панлингтон принял близко к сердцу то, что Дафна недавно ему сказала, и намерен использовать ее новообретенную популярность в своих интересах. Возможно, эта свадьба все-таки состоится.

Дафна не может решить, радует ее эта перспектива или пугает. Выйти за Байра – это одно, но сделать именно то, чего хочет ее мать, – совсем другое дело.

Служанки уже закончили укладывать ей волосы и водрузили сверху изумрудную тиару. Теперь она осталась одна. Дафна смотрит на свое отражение и думает о том, кем она была, когда впервые ступила на землю Фрива, готовясь выйти замуж за того, другого принца. Или о том, кем она была, когда в последний раз стояла в этой самой комнате в свадебном платье, готовая выполнить свой долг, даже когда ее душу терзало известие о смерти Софронии. Девушка, которую она теперь видит в зеркале, незнакома с теми прошлыми версиями самой себя.

Ее мысли прерывает стук в дверь, и, кто бы там ни был, она предлагает гостю войти. Дафна слегка удивлена тем, что это оказывается Виоли. Девушка заходит в комнату и закрывает за собой дверь.

Теперь, когда девушка сменила те простые шерстяные платья, которые носила служанкой, она еще больше похожа на Софронию. Элегантное бледно-голубое платье, отделанное горностаем, даже напоминает то, что Софрония могла выбрать себе сама.

Дафна знает, охранники за дверью могут подслушивать, так что ей следует приветствовать девушку именно этим именем, но от этого у нее во рту появляется горечь. Она чувствует, что Виоли пристально наблюдает за ней, и уже открывает рот, но затем снова закрывает его.

– Моя мать и тети называли меня Эйс, когда я была ребенком, – говорит Виоли шепотом. – Возможно, мы могли бы сказать, что это прозвище, которым называли меня вы с Беатрис. Так тебе будет легче, и мне не нужно будет помнить, что нужно откликаться на еще одно имя.

Дафна медленно кивает. Все это было ее идеей, причем идея сработала, но у нее до сих пор скручивает живот от того, что этот почти незнакомый человек принял облик ее сестры. Но она знает, что, будь Софрония здесь, она бы разрешила. Звезды, она бы сама настояла на этом.

– Что ж, Эйс, – говорит она. – Разве ты не должна быть со всеми остальными в часовне?

Если Виоли и задело то, что ее прогоняют, она этого не показывает. Вместо этого она лезет в карман своего платья и достает пузырек со звездной пылью.

– Я украла его из подкладки твоего плаща вместе со всеми другими ядами, – говорит она.

Дафна смеется.

– Если бы я решила убить Леопольда…

– Я уверена, ты бы нашла способ, – говорит Виоли. – Но я не хотела облегчать тебе задачу.

Она делает шаг вперед, вкладывая звездную пыль в руки Дафны.

– Я подумала, что ты, возможно, захочешь поговорить с Беатрис.

Не то чтобы Дафна и раньше не думала о том, что ей следует связаться со своей сестрой. Даже сегодня днем она подумывала попросить Байра или даже Клиону достать ей звездную пыль, но дело в том, что она не знает, что сказать Беатрис, и даже немного боится того, что Беатрис может сказать ей в ответ. Она боится, что это будет именно то, чего она заслуживает.

Когда Дафна не берет флакон, Виоли хмурится, ища глазами взгляд Дафны.

– Кто-то должен сообщить ей обо всем, что здесь происходит, и я не готова рисковать, посылая письмо. Я могу попытаться связаться с ней сама, если ты скажешь мне как…

– Нет, – перебивает Дафна, наконец забирая флакон. – Нет, я сделаю это сама.

В конце концов, Софрония сказала ей быть храброй. Что ж, храбрость нужна не только в общении с императрицей, но и в общении с Беатрис.

– Ты должна спуститься в часовню и сказать всем, что я скоро приду.

Виоли кивает. Мгновение она, кажется, колеблется, стоит ли ей сделать реверанс, но в конце концов просто поворачивается и выходит за дверь. Дафна слышит тихий шепот ее разговора с охранниками, а потом звук ее шагов затихает вдали.

Дафна садится на край кровати и смотрит на флакон в своих руках. Она не может долго тянуть – ее уже ждут внизу. Поэтому без лишних раздумий она открывает флакон и рассыпает звездную пыль по тыльной стороне ладони.

– Я хочу поговорить с принцессой Беатрис Солунэ.

Дафна уже не раз это делала и знает, чего ожидать, но не может удержаться от глубокого выдоха, который вырывается из ее груди, как только она чувствует присутствие Беатрис в своем сознании.

– Дафна? – говорит Беатрис. – Это ты? Я не думаю, что кто-то еще в мире так вздыхает.

– Что это значит? – отвечает Дафна, внутри которой борются раздражение и облегчение. – Я вздыхаю, как нормальный человек.

На мгновение воцаряется тишина, а потом Беатрис начинает смеяться, и Дафна просто не может не присоединиться к ней.

– Ты в безопасности? – спрашивает Беатрис.

– Да. Ты?

– Да.

Она делает паузу.

– Я покидаю Бессемию.

Дафна прекрасно понимает, что хочет сказать и что утаить ее сестра. Это то, о чем и сама Дафна не решается говорить.

– По приказу матери? – спрашивает она.

Еще одна пауза. Даже в таком состоянии Дафна слышит, как Беатрис взвешивает, может ли она доверять ей. Дафна понимает, почему та колеблется, но это все равно причиняет боль.

– Нет, – наконец говорит Беатрис. – Определенно не по приказу матери, Дафна. Она хотела отправить меня обратно в Селларию.

– Они убьют тебя, если ты туда вернешься, – говорит Дафна прежде, чем успевает обдумать свои слова. Беатрис молчит, и Дафна переводит дыхание. – Но в этом-то и заключается ее план, верно?

Беатрис издает нервный смешок.

– Да, именно. Так что вместо этого мы отправимся к тебе.

– Слава звездам, – говорит Дафна. Скоро она снова увидит свою сестру лично, сможет сжать Беатрис в объятиях и слышать, как их сердца бьются вместе, словно единое целое. Без Софронии все будет уже не так, как прежде, но они вдвоем будут настолько близки, насколько это вообще возможно.

– Твое мнение изменилось, – говорит Беатрис. – Это Виоли до тебя достучалась?

– Виоли, – подтверждает Дафна. – И Леопольд. И Софрония. Когда мы встретимся, я расскажу обо всем подробно. Но, Беатрис, я должна была сразу прислушаться к тебе. К тебе и Софи. Мне должно было быть достаточно ваших слов, и мне жаль, что все так вышло.

Беатрис какое-то время молчит, и Дафна боится, что их связь прервалась, но затем она снова слышит сестру.

– На твоем месте я бы тоже не поверила, – говорит она наконец.

– Есть одна вещь, которую ты должна узнать прежде, чем приедешь, – говорит Дафна и быстро рассказывает про суд над Виоли, которая теперь притворяется Софронией.

– Маме это не понравится, – со смехом говорит Беатрис.

– Конечно, не понравится, – говорит Дафна. – Честно говоря, мне и самой это не по душе.

– Хотя Софи бы так и сделала, – говорит Беатрис, и Дафна понимает, что она права. – Где ты сейчас?

Дафна смотрит на себя в зеркало. Она сидит на кровати, одетая в свадебное платье.

– Я собираюсь на свою свадьбу, – говорит она Беатрис, опуская подробности предыдущей неудавшейся свадьбы и ее сомнения насчет того, что этот раз будет более удачным.

Но зачем нужно было предлагать сыграть свадьбу лишь для того, чтобы снова ее сорвать?

У Дафны нет ответа на этот вопрос.

– Что ж, мама, должно быть, будет счастлива, – говорит Беатрис.

– Возможно, но ненадолго, – отвечает Дафна. Только до тех пор, пока она не обнаружит, что Дафна тоже от нее отвернулась.

– Я с нетерпением жду возможности услышать все подробности, – говорит Беатрис. – Мы будем во Фриве через несколько дней.

Нужно еще столько всего сказать, но Дафна знает, что связь между ними уже начинает исчезать.

– Тогда скоро увидимся, – говорит ей Дафна. – Я люблю тебя до самых звезд, Триз.

– Я люблю тебя до самых звезд, Даф.

Дафна представляла свою свадьбу столько, сколько себя помнит. В конце концов, это то, ради чего ее вырастили. Но она никогда не думала, что все произойдет вот так: в полночь, в ничем не украшенной часовне дворца, где собралось всего пятьдесят человек, и что одета она будет в простое фривийское платье.

Она напоминает себе, что свадьба вполне может быть снова сорвана, но не может придумать ни одной причины, зачем лорду Панлингтону настаивать на том, чтобы устроить ее как можно скорее, если он хочет снова все испортить.

Возможно, это как-то связано с Аурелией, думает Дафна, глядя на эмпирея, стоящего в конце прохода вместе с Байром. Возможно, Клиона была права и ее отец вовсе не отдавал приказ Аурелии похищать принцев. Возможно, она войдет в историю как королевский эмпирей с самой короткой карьерой. Дафна надеется, что это не так. Да, она не доверяет Аурелии, но все же эта женщина – мать Байра, а Дафна не хочет видеть, как он потеряет еще одного близкого человека.

Ее взгляд обращается к Виоли и Леопольду. Они сидят за одной скамьей плечом к плечу, хоть и не касаясь друг друга. Дафна знает, что у лорда Панлингтона нет причин их убивать, но она все еще не может забыть ту бомбу, что взорвалась на ее последней свадьбе, безжизненные глаза мертвого Фергала, голова которого оказалась прямо рядом с ней. Она не может подавить страх того, что сейчас случится то же самое.

Дафна подходит к Байру, и они берутся за руки. Когда она встречается с ним взглядом, он одаривает ее легкой улыбкой. Она пытается ответить тем же, но ее желудок скручивается в узел. Что, если что-то случится? Что, если не случится ничего?

– Принц Байр, чего ты пожелаешь у звезд? – спрашивает Аурелия, прерывая мысли Дафны.

Байр прочищает горло.

– Я прошу звезды даровать нам мудрость, – говорит он.

– Принцесса Дафна, чего ты пожелаешь у звезд? – продолжает она.

Дафна уже и не надеялась, что они дойдут до момента, когда нужно произносить желания, и вдруг понимает, что ничего не подготовила. Так что она останавливается на желании, которое заготовила для них с сестрами мать. Кажется, это было целую жизнь назад.

– Я желаю, чтобы звезды даровали нам процветание, – говорит она, но это совсем не похоже на то, что она на самом деле могла бы пожелать.

Ничего не происходит, и Дафна нервничает еще больше. Она едва чувствует, как Аурелия берет ее и Байра за руки, соединяя их и поднимая вверх, к стеклянному потолку, сквозь который на них падает свет звезд.

– Звезды, благословите эту пару – принцессу Дафну Терезу Солунэ и принца Байра Дисана – мудростью и процветанием. От вашего имени я объявляю их мужем и женой, и да будет так, пока вы не решите позвать их домой.

Дафна едва слышит одобрительные возгласы гостей, едва замечает, что глаза Аурелии задерживаются на ней с каким-то не поддающимся описанию чувством. Смутно она ощущает, как рука Байра сжимает ее руку, слышит, как он тихо произносит ее имя. Она понимает, что ничего не произошло, никакой катастрофы не случилось, и у этой церемонии, кажется, вообще не было никаких скрытых мотивов.

Они с Байром теперь и в самом деле женаты.

Беатрис

Спустя почти четыре часа Беатрис, Паскаль, Эмброуз и Жизелла добираются до конца туннеля и выходят в сырой, темный подвал. Оттуда они поднимаются по лестнице и проходят в убежище, где находят корзину со свежей одеждой. Она более простая, чем наряд Беатрис и Паскаля, и гораздо менее заметная, чем форма дворцовых слуг, которую носят Жизелла и Эмброуз. Там же лежат свертки с хлебом и сыром, которые мать Виоли и ее друзья из «Алого лепестка» заранее сюда принесли после того, как Паскаль послал им весточку. У дома они оставили им четырех лошадей. Не теряя времени даром, все переодеваются и покидают свое временное убежище.

Императрица будет ждать, что они направятся на север, и, без сомнения, выставит патруль вдоль границы с Фривом, поэтому вместо этого Беатрис ведет их маленькую группу к озеру Остерия. Добравшись до побережья, они смогут взойти на борт и проделать оставшийся путь на кораблях. Беатрис, Паскаль и Эмброуз до Фрива, а Жизелла – до Селларии.

Они не останавливаются на отдых до самого полудня следующего дня, когда все четверо уже настолько измучены, что чуть не падают с лошадей. Найдя гостиницу недалеко от южного берега озера Остерия, они платят за две комнаты. Паскаль и Эмброуз заселяются в одну, а Беатрис и Жизелла – в другую. Жизелла – едва ли тот человек, с кем Беатрис хотела делить комнату, кто-то же должен присматривать за ней. По крайней мере, до тех пор, пока они не доберутся до озера и не разойдутся в разные стороны. В их комнате за ширмой стоит ванна с горячей водой, и пока Жизелла моется, Беатрис решается подсыпать снотворное в одну из мисок с супом, который хозяин гостиницы принес им на обед. Оно достаточно сильное, чтобы Жизелла оставалась без сознания остаток дня и ночь.

Жизелла выходит из-за ширмы, уже переодевшись в сорочку, и ее светлые волосы, мокрые и заплетенные в косу, свисают через плечо. Она устремляет взгляд прямо на тарелку с супом, которую Беатрис оставила на столике у кровати.

– Я так понимаю, это для меня, – говорит Жизелла. Она слегка хрипит – это почти что первая ее фраза с тех пор, как они покинули дворец.

– Прошу, скажи, что ты не думаешь, будто я настолько глупа, что буду это есть.

Беатрис вздыхает и показывает ей палец с кольцом с ядом.

– Твой выбор, Жизелла, – говорит она, крутя его вокруг пальца так, чтобы Жизелла могла увидеть иглу. – Я выполнила свою часть сделки, но это не значит, что я доверяю тебе настолько, чтобы спать рядом с тобой, если не могу быть уверена, что ты тоже уснешь.

Поджав губы, Жизелла смотрит на кольцо.

– И каков твой план? – спрашивает она.

Беатрис пожимает плечами.

– Я не хочу, чтобы ты сама по себе шаталась по Бессемии, так, что мы останемся вместе, пока не доберемся до гавани, и ты сможешь сесть на корабль до Селларии.

– А вы куда направитесь? – спрашивает Жизелла. – Во Фрив? Или еще дальше?

Беатрис только улыбается.

– Ты же не думаешь, что я тебе расскажу.

Жизелла поджимает губы, но через мгновение кивает и, взяв со стола тарелку с супом, подносит ее ко рту и делает пару глотков. Только тогда Беатрис понимает, что там, в темнице, ее наверняка почти не кормили. Укол сочувствия, который приходит вслед за этим осознанием, раздражает Беатрис. Жизелла не заслуживает сочувствия.

– Ты можешь доесть, – говорит ей Беатрис. – Я добавила не слишком много снотворного – ровно столько, чтобы ты проспала до рассвета.

– Уж прости, если я не доверяю твоему опыту по части ядов, – говорит Жизелла, хотя через мгновение делает еще глоток, потом еще.

– В конце концов, ты сама обращалась ко мне за помощью, чтобы с ними разобраться.

Она делает паузу, доедая суп.

– Так что, яд сработал?

Беатрис отводит взгляд, думая о безжизненных глазах Найджелуса.

– Да, – говорит она. – Хотя и не против моей первоначальной цели. Ситуация изменилась, пришлось приспосабливать. У меня будет еще один шанс.

Произнося эти слова, она задается вопросом, правда ли это. Нет, она в любом случае сделает все, чтобы они оказались правдой.

Они готовятся ко сну быстро и не обмениваясь больше ни словом. Улегшись по разные стороны кровати, девушки забираются каждая под свое одеяло. Как бы Беатрис ни устала, она не позволяет себе засыпать. Она не уснет, пока не будет уверена, что Жизелла без сознания.

Как раз в тот момент, когда Беатрис собирается перевернуться и проверить, действительно ли девушка уже спит, та заговаривает.

– Как бы то ни было, мне очень жаль, – говорит она.

Это последнее, что слышит Беатрис, прежде чем чувствует, как к ее затылку прижимается игла и мир погружается во тьму.

Маргаро

Императрица Маргаро чувствует запах тела сразу, как только заходит в лабораторию Найджелуса. Прошло два дня с тех пор, как она видела Найджелуса на балу – в ту же ночь, когда она в последний раз видела Беатрис. Она предположила, что он увлекся одним из своих экспериментов, но настало время сообщить ему о своих новых планах, и это не могло ждать. Теперь, почувствовав запах гниющей плоти, Маргаро понимает, что начинает нервничать.

Мухи подсказывают ей, где находится тело, – из шкафа доносится их непрекращающееся жужжание. Когда она открывает дверцу, тело Найджелуса вываливается наружу, прямо ей на ноги. С криком отвращения Маргаро отступает назад.

Какая мерзость, думает она, глядя на него сверху вниз. Сегодня она надела новые туфли, а теперь они испорчены. Да, они не испачканы кровью, но мысль о том, что к ним прикасалось мертвое тело, теперь ее не покинет.

– Ваше Величество, – говорит стражник, заходя в комнату следом за ней. При виде тела Найджелуса он резко останавливается.

– Он мертв, – говорит ему Маргаро, пока тот молча пялится на тело. – Распорядись, чтобы тело увезли подальше и избавились от него. Со всем уважением, конечно. Найджелус был моим другом и советником на протяжении почти двух десятилетий.

– Конечно… конечно, Ваше Величество, – говорит он, кланяясь. – Мне организовать начало расследования?

Едва ли это имеет смысл. Маргаро знает, что это сделала Беатрис, хотя как и зачем она это сделала – загадка. Но если подумать, она готова поспорить, что к «как» приложила руку Жизелла. Маргаро велела ее дать Беатрис рецепт поддельного яда, но девушка, очевидно, сочла нужным подстраховаться. Но вместо того чтобы впасть в ярость, Маргаро начинает испытывать к той невольное уважение.

– Да, нужно будет провести расследование, – говорит Маргаро, сосредотачиваясь на настоящем. Она не делится со стражником своей теорией о Беатрис. Насколько известно всей Бессемии, ее дочери – преданные, исполненные чувства долга девочки, какими она их и растила. Это заставляет ее вспомнить о Дафне, дочери, которая, как хотела верить императрица, никогда ее не предаст. Но когда Беатрис сбежала и в ее комнате был проведен обыск, императрице принесли запечатанное письмо. Письмо, которое Беатрис так и не прочитала. Очевидно, оно было доставлено уже после ее ухода.

В последнем письме Софи ко мне она написала, что, если бы мы втроем вместе выступили против мамы, у нас был бы шанс ее перехитрить. Мне жаль, что мы никогда не узнаем, была ли в этом правда, но сейчас я рядом с тобой, и сами звезды не смогли бы сдвинуть меня с этого места.

Предательство Дафны ранит гораздо сильнее, чем предательство Беатрис, но в конце концов это ничего не меняет. Меньше чем через месяц они обе будут мертвы, а у Маргаро будет все, чего она когда-либо желала.

– Конечно, Ваше Величество, – говорит стражник.

– Кто-нибудь нашел принца Паскаля? – спрашивает она, едва скрывая раздражение, которое испытывает, произнося его имя. Жизелла должна была убить Паскаля и затем отправить Маргаро весточку, чтобы она организовала им с Беатрис сопровождение до Селларии. Лучше все было бы обставить все так, будто его убил его же компаньон, но когда люди Маргаро прибыли на место, их там не оказалось.

Маргаро знает, что у принца Паскаля было бы мало шансов одолеть Жизеллу. И, очевидно, он столь мягкосердечен, что не стал бы ждать от нее предательства. Возможно, Маргаро недооценила его, но куда более вероятным кажется то, что Жизелла решила не выполнять этот пункт их соглашения, просто не сумев пойти на убийство собственного кузена.

Конечно, Маргаро не может этого доказать, к тому же самую важную часть сделки Жизелла выполнила. К концу недели вся Бессемия и Селлария будут говорить только о том, как это романтично: Беатрис и король Николо, несчастные влюбленные, разлученные судьбой и ревнивым мужем Беатрис, воссоединились, когда она сбежала, чтобы быть с ним.

– Боюсь, что нет, Ваше Величество, – говорит стражник. – Он словно растворился в воздухе.

– Ну, в последний раз его видели в компании уже известного нам преступника, так что гораздо более вероятно, что он сейчас лежит в какой-нибудь канаве, оставшись без всех своих драгоценностей, – говорит императрица Маргаро.

Но даже если в ближайшее время Паскаль не будет мертв, у нее не возникнет проблем с поиском двойника, точнее – трупа. И как только Беатрис с Николо поженятся – насильно, если это потребуется, – их история любви трагически закончится, а Селлария будет принадлежать ей. Тогда придет время обратить свое внимание на Фрив.

– Ваше Величество, также мы получили известие, что прибыл посланник из Фрива, – добавляет стражник, словно читая ее мысли.

– Отлично, – говорит Маргаро, и ее взгляд еще на мгновение задерживается на восковом лице Найджелуса. Она смотрит на рану на виске и его открытые, пустые глаза. Без него никто бы сейчас не называл ее «Ваше Величество», но он выполнил свое предназначение. И все же она, возможно, будет по нему скучать.

Она поворачивается спиной к его безжизненному телу и выходит из лаборатории. Стражник следует за ней по пятам. Сразу за дверью ждет служанка, и Маргаро щелкает пальцами перед ее лицом.

– Немедленно найди мне другую пару туфель, – говорит она. – Пусть их принесут в тронный зал – и они должны оказаться там до моего прибытия.

Служанка делает быстрый реверанс и несется вниз по лестнице, скрываясь из виду.

Служанка встречает Маргаро у входа в тронный зал, вручает ей новую пару туфель, чтобы она переоделась, и забирает старые.

– Сожги их, – говорит Маргаро девушке, и та кивает.

Затем она жестом приказывает стражникам открыть двери в тронный зал и заходит внутрь. Ее ждет одетый во фривийские цвета человек, выглядящий и пахнущий так, будто он только что слез со своего коня.

Это, должно быть, срочно, думает она, садясь на свой трон. Возможно, Дафна уже мертва. Неужели один из тех бесполезных убийц наконец-то преуспел в том, для чего она их и наняла?

Но посыльный, низко поклонившись, говорит последнее, что Маргаро ожидает услышать.

– Ваше Величество, я принес радостную весть.

Королева Софрония жива, и сейчас она во Фриве, в безопасности вместе со своей сестрой, – говорит он.

Долгое мгновение Маргаро просто смотрит на него, пытаясь осмыслить услышанное. А потом она запрокидывает голову назад и начинает смеяться.

Благодарности

Я уже не раз это говорила и уверена, что повторю еще раз: превращение маленькой идеи в полноценную книгу, которую вы держите в руках, – это командная работа, и я невероятно благодарна своей команде.

Спасибо моему замечательному редактору Кристе Марино, чьи проницательные вопросы и предложения сделали эту книгу лучше, и Лидии Грегович, которая помогла сделать эту историю сильнее. Спасибо моему невероятному агенту Джону Кьюсику за его поддержку и ободрение.

Спасибо всем сотрудникам издательства «Делакорт Пресс», в частности Беверли Горовиц, и всем сотрудникам издательства «Рэндом Хаус Чилдрен Букс»: феноменальной Барбаре Маркус, моему невероятному издателю Джиллиан Вандалл, Лили Файнберг, Дженн Инзетта, Эмме Беншофф, Джен Валеро, Трише Превайт, Шамейзе Элли, Колин Феллингем и Тэмар Шварц.

Спасибо Лилиан Лью за ее потрясающую картину и Элисон Импи за то, что превратила ее в красивую обложку. И спасибо Аманде Лавлейс, чье произведение «Все женщины в чем-то немного волшебницы» послужило источником вдохновения для заголовка.

Спасибо моей удивительной семье: моему папе и моей мачехе за их бесконечную любовь и поддержку, а также моему брату Джерри и невестке Джилл. И спасибо моей нью-йоркской семье, Деборе Браун, Джеффри Поллоку, а также Джесси и Айзеку.

Спасибо друзьям, которые были рядом во время взлетов и падений и все то веселое время, что было между ними: Каре и Алексу Шефферам, Элвину Гамильтону, Кэтрин Уэббер Цанг и Кевину Цангу, Саманте Шеннон, Кэтрин Чан, Саше Олсберг, Элизабет Эйлберг и Джули Шерл.

Небольшой бонус: спасибо моим двум собакам, Невиллу и Цирцее, которые всегда спускают меня с небес на землю, когда я создаю и исследую фантастические миры. К слову, пока я кропотливо, страница за страницей, писала эту книгу, по крайней мере одной из них приходилось проводить время на улице. И последнее, но не менее важное: спасибо моим читателям. Без вас у меня в прямом смысле слова ничего бы не вышло.

Content

Лора Себастьян
Звёздная пыль в их венах

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Беатрис

Виоли

Дафна

Беатрис

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Беатрис

Дафна

Виоли

Дафна

Виоли

Дафна

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Дафна

Виоли

Беатрис

Беатрис

Дафна

Виоли

Дафна

Беатрис

Виоли

Беатрис

Дафна

Беатрис

Маргаро

Благодарности