Аннет Схап

Девочки. Семь сказок

Другим моим сестричкам – Фредрике, Йенни, Анне Мирьям, Труди, Детте, Яннеке, Пет, Инге, Юдит и Линн; Аннемике, Иветт, Сесиль и Мирьям Б.

Если ты сердцем чудовище – встань! (…)

Если ты брошен и горем расколот;

Если твой спутник – мучительный голод;

В башне живешь ли, в тюрьме, во дворце,

Если сочувствия в каждом лице

Ищешь напрасно отчаянным взглядом —

Встань со мной рядом![1]

Кэтрин М. Валенте

Annet Schaap

de Meisjes

zeven sprookjes

Em. Querido's Uitgeverij

Перевод с нидерландского Ирины Лейченко

Иллюстрации Аннет Схап

Книга издана при финансовой поддержке Нидерландского литературного фонда

Copyright text and illustrations © 2021 by Annet Schaap Original title De Meisjes.

Zeven Sprookjes. First published in 2021 by Em Querido’s Uitgeverij, Amsterdam

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© И. Лейченко, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Господин Штильцхен

Золото

Девочка сидит за пряжей в залитой солнцем комнате. День перевалил за середину, в окно струится мягкий свет, и все хорошо. Картошка почищена, суп давно готов, а мама столько лет лежит в могиле, что девочка привыкла и уже почти не горюет. За стеной среди мешков с мукой насвистывает отец.

Ветер несет запах нагретой на солнце скошенной травы, теплой соломы.

«Однажды явится принц, – думает девочка (она часто об этом думает). – Явится издалека и заберет меня с собой. Его улыбка будет белоснежной, как его конь. Он усадит меня сзади, и мы помчимся галопом. Его теплые руки, его длинные волосы цвета соломы, цвета золота… Он никогда меня не отпустит, мужчина, которого я люблю».

На тропе у их дома мужчины показываются нечасто. Собственно, только отец, когда развозит муку. Мельница стоит на отшибе.

Но мечтать-то никто не запрещал, и сегодня ее Греза кажется реальней летнего дня. Вокруг пахнет любовью и соломой, вот-вот послышится стук копыт. Она чуть выпячивает губы, заранее, на всякий случай. В конце концов, девочке полагается быть готовой.

День такой мягкий, что можно просунуть сквозь него руки и легко дотронуться до того, что по ту сторону, и, не успевает она опомниться, а руки уже прядут из мыслей золотую нить. Вообще-то, у Грезы есть часть первая – Встреча, и часть вторая – Предложение, и третья – Помолвка! Она напрядет и побольше, дай только время: и Королевскую Свадьбу, и Медовый Месяц, и, наконец, Долго и Счастливо… Нить вьется и вьется. Золото блестит на солнце.

Когда дело доходит до Брачной Ночи, приходит время варить картофель. Намотав нить на катушку, она встает, чтобы зажечь огонь.

– Это твоя работа? Правда?

Мельник смотрит на девочку, будто видит ее впервые. Она? Его бестолковая странноватая дочь? Которая вечно где-то витает, все забывает, неспособна рассказать ничего мало-мальски интересного… И она вдруг взяла и сотворила такое?

– Напряла, говоришь? Но как?

Она мямлит что-то в ответ. Добиться от нее связного рассказа с началом, серединой и концом удается редко.

Он щупает нить мясистым пальцем. Тончайшая работа.

«Молодец!» – мог бы сказать мельник. Или: «Потрудилась на славу!» Но не такой он отец. Он скорее укажет на ошибку или изъян. Чтоб знала свое место.

– Картошка сыровата, – говорит он, запихивая в рот сразу две.

– Да, отец. – Она кивает и продолжает есть, как послушная дочь, которая ничего такого о себе не воображает.

Катушку с нитью он сунул в карман.

Там она и лежит, забытая, и вспоминает мельник о ней только через неделю, когда привозит очередную партию муки в королевский дворец.

Вышедший ему навстречу долговязый мажордом хмуро рассматривает мешки.

Ох, вспоминает мельник. В прошлый раз в муке обнаружился червяк. Червячок. Один на целый мешок, ну разве это так страшно? Вкуса не испортит, это он по опыту знает. Но кого за это накажут? Кого всегда наказывают? Верно: его.

– Это твой последний шанс, – говорит верзила в красной ливрее. – Если что, найдем другого мельника. Не забыл?

Не забыл, ясное дело. Вот только мельницу он на этой неделе не запускал, так что мука в мешках, прямо скажем, та же, что и на прошлой. Он, конечно, мог бы ее просеять. О чем, конечно, должен был вспомнить. Но теперь-то что поделаешь?..

Мажордом достает из кармана золотое ситце с малюсенькими дырочками. А черви-то, за неделю налопавшись муки, не похудели.

«Думай! – Мельник обливается потом. – Шевели мозгами, найди выход!» Стараясь выглядеть поуверенней, он сует руки в карманы.

Пальцы нащупывают катушку.

– Кстати, э… Пит, – медленно говорит он.

– Пьер, – поправляет мажордом.

– Пьер, я тут подумал… У меня возможно, э-э-э… найдется кое-что, э-э-э…

Долговязый делает вид, будто ничего не слышал, и продолжает возиться с узлом на мешке.

– Кое-что н-н-необычное… э-э-э… – У мельника подмышки под рубахой слипаются от пота. – Настоящая у-у-удача. Дело в том, что…

Он мог бы и не пытаться. Сито вот-вот погрузится в клубок червей, в который наверняка превратилась мука. Раз-два – и мажордом развяжет узел. Три-четыре – и не видать бедному мельнику королевских денежек.

– Золото! – выпаливает мельник. – У меня есть для тебя золото!

Рука с ситом зависает.

– Золото?

– Да! Да! – Мельник кивает так, что еще чуть-чуть, и голова отвалится. – Настоящее золото. Много!

– И я должен в это поверить?

– Да! Смотри! Сейчас докажу! Смотри!

Дрожа, он достает из кармана катушку. Хотя, вообще-то, если разобраться, что он предлагает этому долговязому? Пару дней назад ему показалось, что это золото. Но настоящее золото… Ведь так не бывает, не могла же она его просто взять и напрясть, его дочь? Никто не смог бы.

Мажордом, прищурившись, разглядывает нить. Отматывает немного. Нюхает.

– У меня есть еще, – торопливо добавляет мельник. – Для тебя. Для твоего хозяина. Сколько захочешь!

– Ты что, клад нашел на своем бесплодном поле? – Взгляд у мажордома – насмешливей не бывает, но ситце возвращается во внутренний карман.

– Не клад. Э-э-э… м-м-моя… моя…

– Чего мычишь-то?

– Моя дочь. Моя девочка. Это она сделала.

– Твоя дочь?

– Моя прекрасная, любимая дочь, – вздыхает мельник.

Надо же, как он ее все-таки любит!

Король в двадцатый раз смотрит на маленькую катушку у себя в руке. Зажмуривается и думает: «Неужто? Неужто это настоящее золото? Как бы кстати оно пришлось!»

Разграблению всякого королевства есть предел. Прекрасная пава с роскошным оперением, какой была когда-то его страна, стала голой, как лягушка. Налоги, указы, штрафы за все подряд – что еще придумать правителю?

Взять в долг – да, и он это делал чаще, чем подсказывал здравый смысл. Но терпение кредиторов потихоньку иссякает.

А лишить себя тех вещей, которые ему так дороги: одежды, закусок, десертов, дворцовой обстановки – короче, всего образа жизни – было бы слишком, не правда ли? Ведь все это его награда за то, что он… Что он король. А король этот – ничего не поделаешь – привык к роскошному гардеробу, к ужинам с бесконечной сменой блюд и в особенности к тому, что́ все эти вещи о нем говорят, – как он преуспел в жизни.

Поэтому никакую, даже самую завалящую, возможность пополнить казну упускать нельзя. Он в двадцать первый раз смотрит на катушку, которую принес ему мажордом. И кивает.

– Коня, сир?

– Коня, Пьер!

Солома

Другой день, совсем другой. Моросит дождь, облака висят низко, будто наступила осень.

Девочка сидит на том же стуле, но сегодня ей не мечтается. Отец ведет себя чудно́, почему – непонятно. Зайдет в комнату, поглядит на нее, вернется на скамью у дома, и так все время. Девочка встает и направляется к задней двери. Он тут же бежит за ней.

– Куда собралась?

– Никуда.

– Сиди спокойно, – приказывает отец. – Никуда не ходи.

– Но пора кур кормить!

– Куры подождут. Сядь. Возьми попряди, что ли.

– Шерсть кончилась, – говорит она. – Уже давно.

– А из чего ты в прошлый раз… на прошлой неделе свила… э-э-э… ту нить?

– Да из того, что под руку попалось. Из пучка соломы.

– Ах, соломы… – Кивнув, отец в очередной раз бросает взгляд в окно.

Девочка не хочет показаться неблагодарной, но все же не так она себе это представляла.

Поначалу все шло в точности как надо. Она удивилась, когда в ее каморку вошла толпа мужчин в плащах с меховыми воротниками в сопровождении стражников в шлемах и с длинными копьями. Удивилась, но, если честно, не слишком.

Она ведь знала, что однажды это случится. Правда, всегда представляла себе, что произойдет все на улице, что он почему-то будет одет как простолюдин, пастушок какой-нибудь, но она таки узнает его по прекрасным синим глазам, благородным чертам и властному тону, которым он обращается к овцам. И что, еще до того как он назовется королем, они тут же полюбят друг друга.

«Не соблаговолишь ли ты проследовать со мною во дворец?» – скажет он и так ласково глянет на нее – как тут отказаться?

То, что перед ней король, она поняла сразу – по короне и горностаевой мантии. Остальное показалось ей не слишком королевским. Волосы поредевшие, улыбка не то чтобы белоснежная.

Он протянул руку, как она всегда себе и представляла, но не затем, чтобы взять ее ладонь в свою или преподнести кольцо. Скорее так, будто он чего-то от нее хотел.

Золотая нить? Нет, больше у нее нет.

– Но она вмиг напрядет еще! – закричал из кухни отец. В каморке ему места не хватило.

– Это правда, девочка? – Наконец-то король заглянул ей прямо в лицо. Вот глаза у него были в точности такие, как надо. Ясно-синие, как озера. – Это ты сделала?

– Да, напряла, – просипела она в ответ: голос ей отказал.

– Хорошо, – молвил король. – Доставьте ее во дворец.

Он вынул из рукава платок и прикрыл им лицо. От избытка чувств, надеялась она. Но он при этом наморщил нос, будто в комнате смердело.

– Так на чем сойдемся? – прокричал из кухни отец.

– Помолчи, мельник! – рявкнул мажордом. – Сперва доказательства.

– А после – деньги, – донеслись до девочки слова отца.

Попрощаться с ним ей не дали.

Прискакал король на белом коне, это да. Но девочку подсадили к стражнику. Другой стражник прихватил ее прялку. Она изо всех сил старалась слепить из всего этого романтическую картину. Удавалось не очень.

На что она рассчитывала? На собственные покои с великолепным видом из окна и роскошным ложем? Ведь ей не так уж много и надо. Комнатушка где-нибудь в глубине дворца, где она сможет жить, пока не объявят о помолке, – большего она, право, и не ждала.

Но это!..

Сырой подвал. Низкие своды тянутся во все стороны, конца-краю не видно. Зато слышно: когда лакей запирал дверь, скрежет замка́ эхом разнесся меж темными колоннами – направо и налево, туда и обратно, все дальше, дальше и дальше.

Дрожа, она ласково проводит пальцами по прялке. Хоть что-то из родного дома! Всё утешение.

Когда она поняла, зачем ее сюда привели, то испугалась.

– Напрясть еще з-з-золота? Сейчас? Здесь? Но я не могу!

Король поднес катушку совсем близко к ее лицу. Его глаза, синие, как озера, смотрели на нее пристально.

– Это ведь твоих рук дело?

Она кивнула.

– Видишь, значит, можешь.

Она пожала плечами.

– Один раз смогла. Тогда, однажды днем.

– В чем же разница? Прялка твоя. А солома – она и есть солома. Или у тебя особенная?

Она помотала головой.

– Ну и отлично. Старайся хорошенько. Увидимся завтра утром.

– Но… – Она перевела взгляд с прялки и двух больших тюков соломы на короля, который уже наполовину отвернулся. – Почему…

И тут она вдруг поняла. Ну разумеется! Это Испытание. Он хочет проверить, насколько сильна ее любовь. Она кивнула и сказала твердо:

– Можете на меня рассчитывать, ваше величество.

Но он уже вышел за порог.

«Ну, вот Встреча и состоялась, – подумала она. – Но за Встречей всегда идет Испытание. А Предложение… Предложение он сделает завтра. Если я выполню его просьбу, если покажу, чего сто́ю. Завтра утром».

Уже утро? В подвале еще темно, но наверняка прошло много часов. Она честно старалась. Пальцы в кровь стерла.

И все же солома так и осталась соломой.

Вокруг валяются смятые пучки, липкие скатыши и несколько обрывков соломенной нити со следами крови. Но гладкой, тонкой, шелковистой нити нет как нет.

Не говоря уже о золоте.

Ее руки кровят и кровят, и слез уже не сдержать.

Как же ей это удалось, тем самым днем? Она не помнит. Светило солнце, она мурлыкала песенку, и нить вилась и вилась. Руки все сделали за нее. Сами по себе, она даже не заметила как.

– Ну пожалуйста, руки! Напрядите еще!

Она трясет пальцами так, что вокруг разлетаются капли крови, потом утирает нос, и теперь лицо все в крови, соплях, соломе.

Разве можно так являться на глаза королю завтра утром? От этой мысли плакать тихо уже не получается.

– Я не могу, – всхлипывает она. – Правда не могу. Я ничего не могу.

Эхо перебрасывает ее слова от колонны к колонне, в глубь темного подвала: «Ничего… Ничего ты не можешь, ничего».

Вдруг к эху присоединяется звук шагов, тихий, как шуршание мышиных лапок. Приближаясь, шаги становятся громче.

Кто-то идет.

– Ох-ох, слезки? Слезки посреди ночи?

Из темноты выступает маленький человечек. Седые аккуратно причесанные волосы, серый костюм в полоску, алый галстук.

– Я, знаешь ли, этого не люблю. Когда девочки плачут.

«Я не плачу!» – хочет она ответить, но это неправда, конечно. Она вытирает лицо, отчего оно делается только грязнее и мокрее.

Человечек останавливается рядом – его голова достает ей до плеча – и смотрит на нее изучающе.

– Ну у тебя и вид! Вытри нос, напудри щеки, оправь платье. Чего ревем?

Из внутреннего кармана он достает маленький кружевной платочек и кладет ей на колено. Она сморкается – платочек слишком мал для всего, что скопилось у нее в носу. Она торопливо комкает его. Остается надеяться, человечек не попросит платок обратно.

– Ну, так что стряслось? В самом деле, о чем может плакать такая хорошенькая девочка?

Мокрым платком она машет в сторону тюков с соломой.

– Это… э-э-это не з-з-золото, – икая, отвечает она.

– Не золото, вижу. Солома. Ну и что?

– Я должна спрясть из нее… з-з-золотую нить.

– Золотую? Золото из соломы? – Человечек хихикает. – Надо же такое придумать!

– Но я обещала!

– Кому, королю? Жоржу?

Она кивает.

– Таково его желание.

– Ох уж этот Жорж со своими желаниями! – отзывается человечек. – Вечно он чего-нибудь да хочет!

– Но я не могу! – Девочка снова заливается слезами. – Однажды смогла, но теперь не-е-ет!

«Жорж», – проносится у нее в голове. Оказывается, его зовут Жорж. Какое красивое имя!

– Ну, не можешь так не можешь. Займись чем-нибудь другим.

Человечек обходит ее кругом и дотрагивается до всего подряд: до соломы, до прялки, вскользь – до ее колена. Потом сует руку в другой внутренний карман и вынимает маленькую белую карточку.

– Что ж, позволь представиться. Штильцхен моя фамилия. Райнхардт Энгелбрехт Штильцхен. Предприниматель, коммерсант, меценат… Художник, вообще говоря. А сегодня – спаситель отчаявшихся барышень. Высуши слезы, девочка. Я тебе помогу.

– Правда? – От слез визитка превратилась в белый промокший прямоугольник. – А вы разве можете?

– Ах, дитя мое, не так уж это и трудно. Просто просовываешь руки сквозь реальность к тому, что по ту сторону, крутишь колесо, и – оп-ля! – вот тебе золото.

Он снимает пиджак и осматривается в поисках крючка. Крючка нигде нет.

– В самом деле? – дрожа, вздыхает она. Если бы только это было правдой!..

Он кивает и протягивает ей пиджак.

– Вот, перекинь через руку, да смотри не замарай! Буду рад помочь.

– Вы правда можете?

– Нет ничего проще, – отвечает он, вхолостую крутанув колесо.

– Ах… – облегченно выдыхает девочка. – А я было испугалась, что…

– Но, само собой, не задаром. Услуга за услугу. Бесплатно только птички поют.

Ее минутное облегчение тут же испаряется.

– Но что… что вы хотите? У меня ничего нет.

– Конечно есть. – Маленькие глазки оглядывают ее с ног до головы. – У каждого что-нибудь да найдется.

«О нет! – думает девочка. – Целовать его я не стану, ни за какие коврижки!»

Но человечек уже тычет пальцем.

– Вот это.

Она нащупывает место, на которое он показал, между шеей и сердцем.

– Нет-нет, это нельзя! Это мамин подарок. Я ей обещала никогда его не снимать.

– Какая верность слову! – Человечек одобрительно кивает. – Что ж… Тогда на этом все. Счастливо оставаться… Мой пиджак, пожалуйста. Я уже дал тебе свою визитку? Отлично. Доброй ночи.

Шаги удаляются, слова разносятся эхом среди опор. Доброй ночи… очи… очи…

– Постойте! – кричит она и хватается за цепочку, пытаясь ее расстегнуть.

Человечек мигом возвращается и залезает на табуретку. Она чувствует у себя на коже его ноготки, и цепочка соскальзывает с шеи.

«Прощай, мама!» – думает девочка.

Кольцо

Замок подвальной двери со скрежетом открывается, и в дверной проем падает утренний свет. Девочка поспешно прихорашивается. У прялки лежат два вороха мягко поблескивающей золотой нити. На радостях она даже не обратила внимания на то, как человечку это удалось. К тому же управился он молниеносно и сразу же исчез с девочкиным наследством в кармане.

В животе слегка ноет: король ведь хотел, чтобы его невеста сама напряла золото, а она… «Нельзя допустить, чтобы он узнал, – думает девочка. – Он. Жорж. О Жорж!»

А как он обрадовался, запустив руки в ворох нитей!

– У нее получилось, – пробормотал он. – Надо же, получилось!

Жорж выглядит так прекрасно и свежо, а она после бессонной ночи, конечно, страшилище. И все же он подходит к ней и пальцем приподнимает ее подбородок.

Сейчас начнется, понимает она. Сейчас начнется часть вторая – Предложение. Его синие глаза смотрят прямо на нее, и она больше не чувствует боли в руках.

– Значит, ты и правда это умеешь, – мягко говорит он. – Если честно, я сомневался. Умница!

– Ох, – заливаясь румянцем, выдыхает она. А что улыбка у него не белоснежная и на лбу залысины – да это вовсе неважно. Она так счастлива!

Король прокашливается.

– Вообще-то, я хотел тебя кое о чем спросить. Ты согласна…

Она уже закивала. Конечно, согласна.

– Правда? – обрадованно спрашивает он.

– Конечно…

«…Жорж», – мысленно договаривает она. Но произнести его имя вслух пока не решается. Ничего, научится еще.

– Превосходно! Тогда я велю к вечеру принести тюков пять или шесть, хорошо? Это ведь тебе по силам?

– А? – не понимает она. – Чего?

– Что, не выйдет?

– Еще одну ночь?

– Ну да! – Он кивает.

Она мотает головой.

– Нет-нет!

– Нет? Но ты только что согласилась! Надо быть последовательной, девочка.

– Н-н-но я… я думала…

– Что ты думала?

– Я думала… – Она умолкает. Что она опять себе нафантазировала? – Я не смогу еще раз!

– Ох! – вздыхает король. – А если я очень-очень этого хочу? Ты ведь постараешься для меня, милая?

Милая. Это помогает. Он берет ее за руку и слегка сжимает ей пальцы.

– Ай! – вскрикивает она: у него кольца, а ее пальцы еще болят. Но боль притупляется, когда он целует их один за другим. А потом – когда его ласковая улыбка оказывается совсем близко к ее лицу – почти проходит. Она кивает, и его улыбка становится еще ласковей.

– Ну хорошо, – выговаривает она наконец. – Обещаю, ваше величество.

– Можешь звать меня Жоржем, – разрешает Жорж.

Он снимает одно из колец и надевает его ей на палец. На кольце поблескивает большой камень. «Все-таки Часть Вторая», – мысленно радуется она.

Но он уже отпустил ее руку. И смотрит на золото.

Вторая ночь кажется еще темнее первой. И длится дольше. Аккуратно перевязанные руки вновь начинают кровить, и ее вновь охватывает отчаяние. Знать бы, как ему это удалось, тому человечку! Но она не знает. И как его позвать – тоже. И хочет ли она этого. Ее шея еще помнит его прикосновение. Она трясет головой.

– Сама справлюсь. Сегодня ночью – сама. – Она сжимает зубы.

Но что может девочка? Девочка с дрожащими, стертыми в кровь пальцами и шестью огромными, молча ожидающими ее тюками соломы? Немногое может. Во всяком случае, напрясть золота ей не по силам. Ни ниточки, ни клочка.

Но звать человечка она не станет. Ни за что!

– Эй-эй! Кто меня звал? Чей это голос?

Стук шагов в темноте приближается.

«Никто», – хочет она ответить. Но молчит. Ее кровоточащие руки бессильно лежат на коленях.

– Ну привет! – говорит человечек. – Вижу, всё те же на манеже!

Она вежливо растягивает губы в полуулыбке. В глубине души она рада, что ей, наверное, можно будет остановиться, теперь за дело примется он. Еще один разочек. Еще шесть тюков. Ради Жоржа.

– Что ж, вот он я, туточки. Ну-ка, подвинься. Вот мой пиджак. Чем сегодня будем платить?

Она торопливо прячет за спину руку с кольцом.

– А, вон оно! Вижу, вижу! – Он выхватывает ее руку и подносит к глазам. – Красота, ничего не скажешь. Двадцать карат? Да, Жорж знает, чем завоевывать сердца. Давай, снимай.

– Но…

– Или не снимай. Дело твое.

Куда ей деваться?

– Ну ты и растеряха! – корит ее утром Жорж. – Тут же потерять обручальное кольцо – вот как, оказывается, ты ценишь мою любовь!

Она не рассказала ему, куда подевалось кольцо, умолчала и о человечке, и о сделке. Жорж так обрадовался новому золоту, что у нее не хватило духу его разочаровать.

– А я-то задумал такую роскошную свадьбу! Белые лошади, белая карета, фуршет на тысячу гостей…

– Правда?

– А как же! Но все это, разумеется, обойдется недешево. Я бы и рад сказать: довольно. Но не могу. Поверь, я искренне хочу на тебе жениться. Но сама понимаешь: только если ты…

– Нет!

– Еще один разочек!

– Нет-нет!

– Ради меня, милая. Да что там, ради нас! Ради нашего счастья. Оно в твоих руках, совсем близко. Ты ведь тоже хочешь выйти за меня замуж, жить долго и счастливо, и тому подобное?

Да, хочет. Но она совсем-совсем-совсем не хочет провести еще одну ночь в темноте с тем человечком.

Двадцать тюков – этого хватит навсегда. Жорж поклялся могилой матери. Она ведь верит своему суженому, не правда ли?

Она закивала: конечно. Но заглянула ему в глаза – и засомневалась. А хватит ли?

Он подарил ей новое кольцо. К счастью, поскромнее – не жалко будет снова его лишиться. Но следующей ночью в подземелье, когда она протянула кольцо человечку, тот разразился смехом.

– Так мы не договаривались, девочка. Дешевая подделка мне не нужна, благодарю покорно.

– Но что тогда?..

– О, я что-нибудь придумаю. Поразмышляю за работой, хорошо? Потом дам ответ.

Он уже уселся, она уже перекинула через руку его пиджак.

– Но ведь тогда…

– Тогда тебе придется согласиться, это ты понимаешь.

Его ручонки стремительно обрабатывают один тюк за другим, а из прически не выбивается ни волоска, на рубашке не появляется ни единой складки. Он жмет ножкой на педаль, и колесо вертится так быстро, так быстро…

– Мне хочется… Мне хочется… Чего бы такого захотеть? – напевает он себе под нос. – Хм… это? Или нет, то? Хм… того… или нет, этого? Что бы такое выбрать, какой подарочек?..

Она сидит и смотрит, ежась от холода. Чем ей придется расплачиваться? Своей шикарной свадьбой, вуалью, бриллиантовой диадемой, которую ей пообещал Жорж?

– Ага! – вскрикивает человечек, управившись с половиной тюков. – Знаю! Конечно! Я выбираю… твоего ребенка.

– Моего… чего?

– Твоего младенца. Твоего первенца.

Она удивленно смеется.

– Нет у меня никакого младенца!

– Знаю. И, может, никогда не будет, тут уж я бессилен. Но если младенец появится… он мой.

Ой, ну и что с того, думает девочка. Когда еще это случится! Если вообще случится. Такое трудно себе представить. Ее грезы всегда заканчиваются смутно: за роскошной свадьбой следует «долго и счастливо». За свадьбой – которая теперь состоится. Какое облегчение!

Ну а если этот ребенок когда-нибудь и появится, думает она, я просто не стану слишком сильно его любить. Ничего сложного. И до этого еще дожить надо.

Ночь пролетает незаметно, и последующие восхитительные дни и недели тоже.

Ребенок

И как она теперь? Счастлива?

Вполне. Но длится счастье недолго. Не успела она оглянуться, как забеременела. Не успела опомниться, как округлилась и потяжелела.

Король ждет не дождется появления сына и наследника.

– Хотя дети… они, знаешь ли, стоят недешево, – говорит он. – Ты бы садилась за прялку время от времени, а, милая?

– Ты ведь обещал, что двадцати тюков хватит, – напоминает она. – Навсегда.

– Да-да, конечно. Но ты все же попробуй, по чуть-чуть, каждый день, – бормочет Жорж. – На всякий случай.

Ребенок у нее в животе растет, а с ним растет и тайна. Она омрачает все, даже ее счастье – больше, чем девочка ожидала.

Отец то и дело наведывается во дворец. Он доволен и горд: ведь его дочерью все так довольны, так горды. Но она не улыбается. И никому не рассказывает почему.

– И не пытайся понять, – советует королю тесть. – Женская душа – потемки.

Рождается ребенок, девочка.

Жорж слегка разочарован, но быстро приходит в себя. Ведь всегда можно попробовать еще раз. И тут же призывает кормилицу: он-то никогда ничего не делал сам, а потому и мысли не допускает, что мать захочет сама кормить своего ребенка. Кормилицу зовут Элин.

– Так ты сможешь сосредоточиться на других вещах, милая, – говорит он жене. – Может, наведаешься в подвал? Попытаешься еще разочек?

Она кивает, но в подвал не идет, а сидит целыми днями наверху и смотрит на дочь, на ее глазки, носик, нежно-золотистые кудри.

«Больше мне ничего не нужно, – думает она. – Никогда». Потому что «не слишком сильно любить» не очень-то получается. Ей все время хочется быть рядом с малышкой, всегда держать ее на руках.

О тайне она никому не говорит. Но каждый день чувствует приближение неизбежного. Хотя и надеется, что все обойдется, что, быть может, ей все это привиделось. Или что она как-нибудь наберется смелости и расскажет Жоржу. А тот вступится за нее: «Мою дочь? Отдать этакому уродцу? Да ни за что!» И отправит человечка в ссылку, или прикажет обезглавить, или разорвать надвое.

Надо бы рассказать. Каждый день она собирается это сделать.

Но молчит.

Сидит у кроватки и смотрит на дочку, потом на дверь. И опять на дочку.

Вот малышка уже поднимает головку, вот пробует что-нибудь ухватить, вот уже улыбается матери, которая не смеет улыбнуться в ответ.

И тут дверь распахивается.

– Чего испугалась? – спрашивает человечек. – Знала ведь, что приду. А слово я держу, девочка.

Человечек протягивает руки. Он даже розовую дорожную люльку прихватил.

– Ну же, давай ее сюда.

– Ни за что! Ни за что и никогда! – кричит она, хватает малышку и прижимает ее к себе. – Элин, зови стражу! Принцессу хотят похитить!

– Похитить? – фыркает человечек. – Обо всем договорено, как полагается. Сиди, Элин.

– Ты ее не получишь! Не видать тебе моего ребенка!

– Да не кипятись ты! Можно подумать, я ее съем!

– Съешь?! – Она прижимает девочку к себе еще крепче.

– Нет конечно, я ведь не варвар! – возмущается человечек. – Мне всего лишь нужна… компания, я пожилой человек, одинокий. Вот и все, честно. Я прекрасно ее воспитаю. Уже записал в весьма престижную школу… Да тут и спорить не о чем, девочка.

Она все мотает головой.

– Нет, нет, прошу… – Она разражается слезами. Младенец тоже. И, толком не понимая почему, принимается всхлипывать и Элин.

– Здравствуйте пожалуйста! – восклицает человечек. – Я и не ожидал, что ты такие слюни разведешь. Ну же, возьми себя в руки.

– Прошу вас, не забирайте ее, прошу вас, господин, э-э-э…

Человечек каменеет.

– Прошу, господин… какой? Ты ведь знаешь, как меня зовут, не так ли, девочка?

– Э-э-э…

– Я тебе и визитку вручил. Ты ведь ее прочитала? – Из маленьких глазок брызжет холодное пламя. – И не запомнила! А ведь я столько для тебя сделал!

Она ищет в путанице своих мыслей имя и не находит.

Человечек делает несколько шагов по направлению к двери. Потом оборачивается.

– Вот что я тебе скажу, девочка: даю тебе время. Завтра в пять часов пополудни я вернусь и заберу малышку. Если только ты не… не окажешь мне любезность и не вспомнишь мое имя. Полное имя. Тогда ребенок останется у тебя. По-моему, чрезвычайно щедрое предложение.

Дверь захлопывается.

– Кто это был? – пугается Элин.

– Хотела бы я знать… – тихо шепчет девочка, зарывшись в волосы дочери.

– Моего ребенка? Ты пообещала отдать моего ребенка? Да как тебе такое в голову взбрело?

С дочкой на руках она стоит в тронном зале, Жорж сидит на троне, на часах уже почти пять. Целый день она изо всех сил пыталась вспомнить имя человечка. А когда это не удалось, найти старое платье, в кармане которого должна была остаться визитка. Они с Элин перерыли все шкафы во дворце. Но платья не нашли.

А теперь она во всем призналась.

– Я жутко на тебя зол, – говорит король. – И очень разочарован. Выходит, ты не сама пряла! Если б я только знал… – Он смотрит на нее, но не договаривает. – Ну да ладно, я, конечно, прикажу казнить этого человека. Не волнуйся, куколка. Кто посягает на моего ребенка, посягает на меня.

Она слегка выдыхает и качает малышку. «Тише, тише, – думает она. – Отец тебя спасет».

– Похитить ребенка, ради всего святого! – Король трясет головой. – Кому только в голову мог прийти такой отвратительный…

– Здравствуй, Жорж.

Двери открываются, и пол тронного зала перерезает длинная тень.

– О!.. – слабо восклицает король и сглатывает. – Это вы!

Человечек невозмутимо семенит по мраморному полу. Подойдя к трону, он подмигивает девочке.

– Мы с твоим муженьком старинные знакомцы, разве я не рассказывал? Нет? И Жорж не рассказывал? Кстати, он задолжал мне кучу денег. И вот сегодня я подумал: а не пора ли вернуть долг?

Она видит, как муж вжимается в трон и загнанно смотрит на нее.

– Деньги кончились, – шепчет он. – Милая, у тебя внизу, в подвале, ничего не завалялось?

– Видишь, девочка, я везде поспел, – говорит человечек. – За это стоит выпить. И выкурить хорошую сигару. А потом дело за вами, дети мои: либо вы отдаете мне долг, либо называете мое имя. И назвать его должен не ты, Жорж, это не в счет. А нет – так я отправляюсь восвояси с вашей милейшей дочуркой. Выбор за вами.

Мажордом Пьер уже несет поднос с рюмками и пепельницами. Выпив, король вновь обретает свой привычный румянец.

– И как ты могла такое забыть! – распекает он жену. – Ох уж эти женщины… важные вещи в их умишко не помещаются.

Что ж, за это можно и выпить.

К счастью, в этот самый миг распахиваются двери и в зал вбегает раскрасневшаяся Элин с перепачканным платьем в руках. Она нашла его под кучей грязного белья, в самом низу, в самом дальнем углу прачечной. В кармане – белый бумажный комочек.

Девочка разворачивает его и читает. Ах да! Вспомнила.

Пьер наливает королю Жоржу и господину Штильцхену еще по рюмочке. Мужчины пьют и наблюдают за ней. Она стоит с ребенком на руках. Пока что молча.

Тронный зал наполняется синим дымом. Стрелка часов медленно подползает к пяти.

– Что ж, говори, – велит король. – Это всего лишь формальность, милая. Покончим с ней.

Она набирает побольше воздуха и спрашивает:

– А как зовут меня?

Повисает пауза.

– Сейчас речь о другом, девочка, не об этом я спрашиваю, – наконец произносит господин Штильцхен.

– А я – об этом, – отзывается она. – И я жду ответа. Как меня зовут?

– Можно подумать, ты вправе здесь задавать вопросы!

– Как меня зовут?

– Но, дорогая… – вмешивается король. – Милая, вопрос не в этом. Вопрос в том…

– Как меня зовут? Не знаешь?

– Конечно знаю!

– Да? И как же?

– Просто… сейчас вылетело из головы. Я, э-э-э…

– Жорж, ты что, не помнишь, как зовут твою собственную жену? – хихикает господин Штильцхен.

– Ну знаете ли! – взрывается король. – Я ведь не всегда зову ее по имени! Я обычно говорю… э-э-э… милая или… э-э-э… Впрочем, ее отец в курсе, может, спросить у него? Пьер?

– В свидетельстве о браке тоже должно значиться имя, – услужливо подсказывает мажордом.

Пока мужчины напряженно совещаются, а лакеи бросаются искать свидетельства о браке и рождении, девочка нежно закутывает дочку в одеяльце. Потом берет сумку для подгузников, надевает удобную обувь, чмокает Элин в щеку и выходит из дворца.

За оградой начинается лес. Вдали простираются пашни, по небу плывут барашковые облака. Солнце согревает лицо, день выдался мягкий.

Такой мягкий, что кажется, будто он заключает ее в объятия.

Такой мягкий, что можно легко просунуть сквозь него руки и дотронуться до того, что по ту сторону.

Волк

I

Девочка за обеденным столом учит историю. «Темные века» – так называется глава. Рядом картинка, на ней грубыми жирными линиями выведена фигура в черном капюшоне. Палач размахивает молотом, который вот-вот обрушится на человека, привязанного к большому колесу. Позади на двух виселицах болтаются повешенные.

«Представь себе, – гласит подпись: – что ты средневековый преступник и лежишь без сна и весь в поту в ожидании ужасной кары…»

В учебнике истории много таких фраз:

«Вообрази, что ты охотишься на мамонта в степи, и из оружия у тебя – лишь деревянное копье…»

«Только подумай, как страшно было нашим первооткрывателям в этом новом, незнакомом мире…»

– Прекрасно! Таким образом история оживает у вас в головах, – любит повторять учитель.

Девочка рассматривает рисунок так долго и внимательно, что даже с закрытыми глазами может вызвать в памяти каждую деталь.

«Вот он, последний час», – думает она.

– Да пропади ты пропадом! Будешь работать или нет?! – На углу стола мама дубасит по клавиатуре. – Доставить продукты бабушке – неужели это так сложно?

– Бабушке? – Девочка отрывает глаза от учебника. – Почему вдруг?

– Я ей обещала, – объясняет мама. – Опять она заболела, когда у меня ни минуты свободного времени.

– Я могу отнести, – предлагает девочка.

Но мама не слушает. Она разговаривает с экраном.

– «Доставим в тот же день», ага! Не можете – не обещайте! – Она принимается стучать по клавишам, обновлять страницы. – Ну да, конечно, система перегружена. Знаешь, кто здесь на самом деле перегружен?

Девочка снова поднимает глаза, проверяя, ждет ли мама ответа, – нет, не ждет.

– А мне как раз некогда! Сегодня – некогда. – Мама со вздохом подносит к губам пустую чашку. – Но почему, собственно? Почему у меня даже нет времени навестить родную мать, когда это необходимо?

Скорее всего, она и сейчас не ждет ответа. Мамино место за столом – как постепенно сжимающаяся клетка. Она держит под рукой все, что ей может понадобиться: чашки, все нужные бумаги, пачку жвачки, чтобы бросить курить, низкокалорийные крекеры, чтобы не набрать вес, телефон, ноутбук, зарядные устройства.

Девочка снова утыкается в книгу. Там палач все так же замахивается молотом. Вот-вот раздробит привязанному кости, в первую очередь – в руках и ногах, чтобы подольше помучить. Зеваки будут встречать каждый замах радостными воплями. И только когда дробить станет нечего, палач нанесет смертельный удар. Девочка снова закрывает глаза. История оживает у нее в голове.

«Бей! – кричит публика. – Бей! Круши! Крооо-ви! Крооо-ви!»

«Но этого не произойдет», – думает она. Палач на картинке будет вечно замахиваться молотом, а привязанный к колесу человек вечно ждать удара. И бояться. Может, даже визжать от ужаса. Но не дождется. Уже тысячу лет он лежит, застыв во времени, и смотрит на молот, который все не падает.

И этого не случится. Никогда.

Может, такая кара еще ужасней.

– Да делай же, что тебе говорят, железяка тупая!

Мама нехорошо ругается и тут же просит прощения. Она всегда извиняется, когда нарушает собственные запреты, словно извинение отменяет поступок. Можно подумать, девочка давным-давно не знает все ругательства, даже самые ужасные. Можно подумать, она не замечает, когда мама порой курит тайком и наливает себе лишний бокал вина. Можно подумать, девочку это волнует!

Она смотрит в окно. Прошел дождь, на сером небе проступили синие прогалины. Если сказать, что она хочет подышать свежим воздухом, мама, пожалуй, разрешит. Детям полезен свежий воздух.

– Давай я схожу, – предлагает она, и на этот раз мама поднимает на нее глаза.

– Сходишь? Куда?

– К бабушке. Отнесу продукты.

– Ну нет, – не соглашается мама. – С ума сошла? Это слишком далеко.

II

Он легко может пробежать целый круг без остановок и без одышки. Хорошо. Значит, не в такой уж он плохой форме.

Но это может означать и то, что лес стал еще меньше. И, честно говоря, так оно, скорее всего, и есть. Хотя об этом они не договаривались. Он не все помнит, но такое ведь не забудешь? Разве шла об этом речь в разговоре с лесником?

Кажется, лесник был здесь совсем недавно. А может, и давно.

Месяцы назад. Годы.

Если каждый день бегать по одному и тому же кругу, недолго и умом тронуться. Начинаешь видеть то, чего нет. Мелькающую среди деревьев добычу. Убегающих оленей, хихикающих зайцев. Ах, зайчики…

«Поймай же меня! – тихо поют они. – Эй, разиня, я здесь, за деревьями! Нет, тут. Нет, там. Нет, здесь, ротозей!»

И он уже бежит, задыхаясь, оскальзываясь, кружит на месте, разевает пасть и хватает… пустоту.

Потому что нет здесь никаких зайцев.

Так вот, лесник. Он даже ружье с плеча не снял. Дубинка так и осталась висеть на поясе. Неужели трудно погрозить ей, хоть чуточку? «Назад, зверюга! Назад! А не то мозги вышибу!» – что-нибудь в этом роде. Хотя бы просто из вежливости.

Надо было его сожрать прямо на месте, вот что. Подождать, опустив морду, покорно уткнувшись взглядом в землю, как ручной, как холоп. Но при этом внимательно следить за всем, за каждым движением, за каждым шагом. Навострить уши. Напрячь мышцы мощных лап в ожидании подходящего момента…

А ведь был, был подходящий момент. Он помнит, когда именно: когда этот тип случайно перелистнул сразу два листочка того проклятого контракта. И вынужден был перелистнуть обратно. И на миг забыл о стоящем перед ним хищнике. Вот когда.

Прыжок, лапы ему на грудь, клыки в шею. Кусать, рвать, терзать. И вот добыча уже при смерти, лежит, истекая кровью, так и не смекнув, что произошло. А ты давай жрать да прихлюпывать. На ненавистных бумажках – кровавые отпечатки лап. И так до тех пор, пока от лесника не останется ничего, кроме остывающего мяса в разорванных камуфляжных штанах, пока земля не покроется красными ошметками плоти.

Никакого контракта. Никакого уговора. Никаких правил. Ничего.

– Вы не можете не согласиться, – сказал лесник.

Ну хоть на «вы», и на том спасибо.

– Вы будете полностью обеспечены. Единственное, что мы от вас просим, – это не пересекать утвержденную границу. Забор послужит чем-то вроде напоминания. Теоретически вы можете сквозь него пробраться, но на вашем месте я бы не стал. Особенно с передатчиком на шее.

С чем-чем? Где?

Только тогда он будто очнулся по-настоящему, только тогда заметил, что с ним что-то сделали. Надели что-то на шею. Он тряс головой, скреб лапами, пытался сорвать эту штуковину, но ничего не вышло. А когда он принялся носиться туда-сюда в надежде сбросить ошейник, у уха что-то запищало.

Чем ближе он подбегал к забору, тем громче пищало, верещало, ревело; сердце бешено колотилось, он прижал уши, но это не помогало, ничто не могло заглушить звуки, наполнившие голову. Писк прекратился, только когда он отбежал подальше, еще дальше, еще, пока, побежденный и обессиленный, со свистящей башкой не свалился у ног лесника, который все это время просто стоял и ждал. Ружье так и висело у него на плече. К дубинке он и пальцем не притронулся.

– Вот я о чем, – сказал этот гад. – Что до сигнала – мы его тоже слышим. Если он будет звучать слишком долго, можете не сомневаться: мы срочно прибудем, чтобы сопроводить вас обратно к утвержденной границе. Полагаю, к насилию прибегать не придется. Мы действительно очень рады тому, что вы поселились в нашем лесу. Островок настоящей дикой природы – нам бы очень хотелось его сохранить. Ведь мы уже столько потеряли, вы не находите?

В его карих глазах светилась искренность. Как будто волк и лесник были согласны друг с другом, желали одного и того же.

Тогда, в тот самый миг, надо было его разорвать. Ай как жаль, что он этого не сделал!

Потому что потом рвать стало нечего. То, чем его каждый день кормят, в одно и то же время, в условленном месте, давно умерло. Так давно, что никакого удовольствия. Поначалу он еще тряс «добычу», катался с ней по опавшей листве, подвывая и пуская слюну, будто пытался ее одолеть. Но потом перестал. Поест немного, а бо`льшую часть не тронет.

Не то чтобы он не чувствовал голода. Он отчаянно, беспрестанно голоден. Но есть эту падаль?

– Распишитесь здесь. Отпечаток лапы тоже подойдет, – с улыбкой сказал лесник.

И он послушно дал лапу.

Раб, вот он теперь кто. Тряпка. Декоративная зверушка.

III

По настоянию мамы она надела огненно-красный дождевик со светоотражающими полосками на рукавах, спине и капюшоне. «Ходячий светофор», – думает девочка, шагая по тротуару мимо многоэтажек с пакетом в одной руке и телефоном в другой. Ее видно всем, если с ней что-нибудь случится, жители домов тут же выбегут на улицу, позвонят в полицию.

Но что здесь может случиться?

Брусчатка тротуара уложена ровно, как по линейке, маленькие палисадники аккуратно огорожены, даже деревья-саженцы крепко привязаны к столбикам, местами сразу к четырем. Чтобы росли не абы как, а прямо вверх, как задумали градостроители.

По капюшону барабанит дождь. Да эта прогулка ничуть не лучше домашки!

В кармане вибрирует телефон: «Направо». Девочка знает дорогу и без его помощи, но мама во что бы то ни стало хотела спланировать маршрут.

«Через 500 метров поверните налево».

Прямая улица. Еще одна. И дальше, за последними домами, – опять по прямой, мимо кладбища.

– Ты не боишься? – уточнила мама. – А то я все же тебя отвезу. Найду время.

– Не надо, мам, правда.

– Но на кладбище не заходи, этого я не хочу.

– Разве нельзя помахать дедушке?

– Издали помаши. За ограду не ступай.

– Ладно, издали.

За оградой, под тяжелыми мраморными плитами стройными рядами лежат мертвецы. Она забыла, где похоронен дедушка: все могилы похожи друг на друга. Может, помахать всем сразу? Но кладбищенские ворота гостеприимно распахнуты. Раз – и девочка уже внутри.

«Второй ряд, – думает она. – Нет, третий». Сапоги хрустят по гравию.

От всех этих людей остались лишь имена, высеченные на гладких плитах. «Дорогой отец». «Покинул нас слишком рано». «В объятиях Всевышнего». Родился, умер, родился, умер. Одни надгробия прямо стоят под дождем, другие лежат, вода на них собирается в лужи.

Сзади могильные камни покосились, заросли мхом, чьи они – не разобрать.

Интересно, бывают здесь привидения? Не сейчас, когда светло и рядом шумит шоссе, а, скажем, безлунной ночью? Когда задрожит земля, тоскливо запиликает скрипка и надгробия задвигаются в такт музыке… Когда из-под земли вылезет мертвая рука, крышка гроба медленно откроется, и оттуда что-то поднимется, что-то изъеденное червями, с пустыми глазницами, что-то такое…

Ну да, как в парке развлечений. Однажды она провела в «Замке с привидениями» целый час и смотрела, как каждые десять минут появляются одни и те же призраки, та же рука приподымает ту же крышку под одну и ту же мелодию. Сквозь которую слышится поскрипывание механизма. На седьмой раз крышка застряла – страшнее этого ничего не произошло. Тут же явился рабочий с ящиком инструментов, и ее вместе с толпой посетителей попросили выйти наружу.

Нигде не написано, как умерли здешние покойники: в жестокой агонии, в ужасных мучениях или в результате дурацкого несчастного случая. А может, их убили? Придется самой все додумывать.

Дедушка как-то взял ее с собой в церковь, куда изредка захаживал. Кровоточащие сердца, изрешеченные стрелами святые, пронзенные гвоздями ладони, судорожно сжатые руки – у нее глаза разбежались. Кто бы мог ожидать такого от скучного деда?

Ей хотелось вернуться в церковь, но мама не разрешила.

– Я так рада, что мне больше не нужно туда ходить, – сказала она. – Еще не хватало, чтобы ты увлеклась этими бреднями.

А дед умер скучно, как жил: в кресле за газетой. Оплакивал ли его кто-нибудь? Бабушка внушила себе, что нужно быть храброй и жить дальше. Мама, кажется, вздохнула с облегчением.

Сама же она старалась. «О дедушка! – написала она в дневнике. – Мой дорогой дедушка! Я не могу без него жить, я всегда буду его оплакивать…»

Но, только написав, сразу поняла, что это чушь. Ничего ужасного – по-настоящему ужасного – не произошло.

А, вон он, лежит под камнем из розового мрамора. Имя, годы жизни. Она старается вздохнуть погрустнее:

– Ох, дедушка!

Телефон жужжит: «Ты уже на месте?»

IV

Пип-пип-пииииииип…

Он сходит с ума.

«Мы тут же прибудем, чтобы сопроводить вас обратно к утвержденной границе», – сказали ему. Но никто не идет. Еще ближе к забору?

Пипипипипипипип… Никого.

Неужели ему этого хочется?

Да, черт подери, похоже, что да.

Весь день у него в голове бродят шальные мысли. А в брюхе урчит от голода. Вот только жрать эту безвкусную мертвечину не хочется. Хочется чего-нибудь живого, чего-нибудь сопротивляющегося. Чего-нибудь испуганного.

«Пусть придут, – думает он. – Пусть все придут, с сетями и с палками, с огнем!» Он с ними сразится. Пусть стреляют! Выстрел дробью – это ему знакомо, этим его не напугаешь. Немного поколет, пожжет, но он выгрызет дробины, и пусть в боку будет меньше мяса. Он волк, а не пугливая овечка. Немного похромает, нестрашно.

Вот только дробью они больше не палят. Стреляют какой-то мерзостью. Один укол – и сам себя не помнишь. Башка будто затягивается тиной, мысли тают, тьма утягивает за собой. А когда наконец выбираешься на свет, чувствуешь только тошноту, головокружение и злость. И лапы не слушаются. Ну уж нет, перебьемся.

Он отходит от забора. Не сто́ит. Не сегодня.

Писк затихает, он снова слышит собственные мысли.

«Ты что, слюнтяй? – вопрошают они. – Овца?»

Кто сказал, что на этот раз выйдет так же? Трусливый заяц! Ленивый пес! А вдруг сегодня все сложится иначе, а вдруг сегодня – твой шанс, Волк? Нельзя его упустить! Что, если ты побежишь короткими перебежками, от дерева к дереву, уклоняясь от иголок, а когда за тобой погонятся, заманишь преследователей в яму, которую вырыл, помнишь? И еще палки разложил вокруг – о них так легко запнуться. Может, они в них застрянут, может, споткнутся, выронят ружья, грохнутся подбородком о край и не успеют моргнуть, как ты уже вонзишь клыки в их мягкую плоть…

Нет-нет, так нельзя. Ты же дал слово и лапу, помнишь? Ты декоративная зверушка – таков уговор. Только поэтому тебе разрешили остаться. А нет, так набьют шерстью и отправят в музей. «Наглядное пособие» – всплывают в памяти черные буквы на белой бумаге. Соблюдай договор, будь честным волком, будь…

Будь она проклята, эта честность! Каждый день она отгоняет его от забора. Каждый день, но не сегодня.

Сегодня все по-другому, сегодня ему все осточертело.

Сегодняшний день пахнет приключениями.

Он бежит, воет, скулит. Ошейник отчаянно верещит – плевать! Пусть придут, пусть уже все случится! Пусть случится хоть что-нибудь!

Что угодно. Только не тишина и покой.

V

В лесу кто-то воет.

Девочка останавливается и прислушивается. Что там?

Конечно, не то, на что это похоже. Наверное, просто собака, которой наступили на хвост где-нибудь в ухоженном саду одного из новых домов. Или чей-то шуточный рингтон.

Но не волк, нет, такого быть не может.

И все же она опять слышит вой. И опять.

Девочка оглядывается. Небо серое, дождь моросит себе дальше, мертвецы лежат в мертвой тишине за опрятными оградками. Но вой делает мир вокруг шире, лес вдали – выше, темнее.

Там кто-то есть. Точно есть.

Все-таки волк.

С тыльной стороны кладбище окаймляет ряд кустов – живая изгородь, сквозь нее легко пролезть. За ней начинается лес. От изгороди его отделяет канава, на той стороне – забор из семи нитей колючей проволоки. «Вход воспрещен, – предупреждает проволока. – Здесь опасно. Вернись откуда пришла».

Она не останавливается. Кусты пытаются ее удержать, но девочка легко раздвигает ветки.

Телефон опять жужжит, она не обращает внимания.

Канава. Сапоги проваливаются в топкую грязь вперемешку с мокрыми листьями. Пакет с продуктами цепляется за что-то и рвется. Из дырки вываливается упаковка шоколадного печенья. Но девочка ее не поднимает, она лезет дальше.

На краю канавы – забор из колючей проволоки, за ним – темные деревья, их голые ветви торчат, как мертвые пальцы. Снова слышится вой. Теперь гораздо ближе.

Подтянувшись, она выкарабкивается и сквозь нити проволоки вглядывается в лес.

Там! Вон он!

Кто-то мечется между стволами, не человек – ниже ростом и намного проворней. Она слышит топот лап, шорох потревоженных листьев, тяжелое дыхание. И еще – какой-то тихий писк.

Ее собственное дыхание учащается, она хватает натянутую проволоку обеими руками. Колючки, о которые можно больно пораниться, совсем рядом, ну и что?

Вот он, остановился.

Он крупнее любой самой большой собаки. Шерсть серо-черная, глаза желтые, из пасти то и дело высовывается красный язык и облизывает губы.

Он выглядит как волк, пахнет как волк. Их взгляды сцепляются.

«Вернись! – жужжит в кармане телефон. – Следуй маршруту!»

VI

Провалиться мне на этом месте! Вот откуда этот запах!

Добыча, там добыча! Совсем рядом! Не заяц, кто-то другой. Человечий детеныш, девочка, красная как кровь, нежная на вкус, нескорая на ногу. Юная, беззащитная, сладкая, аж слюнки текут. И так близко! Челюсти уже подрагивают, язык скользит по губам, предвкушая это красное, сочное…

Он делает шаг к забору. И еще один.

Но тут… о, этот писк, писк! Голова взрывается оглушительным верещанием. Его мозг, мозг хищника, словно сжимается от этого звука, съеживается от страха. Лапы не гнутся, застывают на месте.

«Вперед! – понукает он себя. – Ей не уйти! Прорвись сквозь проволоку, схвати добычу – и наешься досыта, натешишься вволю, а упустишь ее – беда на твою волчью голову».

Да, но писк. Да, но лесник. Но укол, шерсть, наглядное пособие…

Обезумев от писка, он жмется к земле.

Они все стоят и стоят, он по одну сторону проволоки, она по другую.

VII

Волк за забором прижимается к земле.

«Сейчас набросится», – думает она и закрывает глаза.

Еще чуть-чуть. Еще чуть-чуть, и она завопит, громко и пронзительно, ее вопль сотрясет лес, она развернется и побежит, а чудовище помчится за ней. Забор его задержит, но нити проволоки отстоят далеко друг от друга, он пролезет в щель, она уже слышит, как листва шуршит под его лапами, – и бежит. Он еще не догнал ее, но это вопрос времени. Она отбрасывает пакет, бутылка разбивается, красное вино хлещет на землю, а она бежит, бежит, через канаву, через изгородь, чувствует за собой горячее дыхание и бежит, раскидывая гравий.

Наискосок через кладбище. Может, он настигнет ее здесь, прямо среди могил, тут она и упокоится, ее кости сложат в белый гробик и опустят в землю рядом с дедушкой, так грустно, так красиво, так…

Она открывает глаза.

Он стоит, где стоял. Кажется, теперь чуть дальше от забора.

– Эй ты! – Девочка трясет проволоку. – Давай же!

VIII

Он делает шаг назад, потом вперед. Туда-сюда, и снова, и снова. Вертится на месте, как бешеный пес.

– Чего ты ждешь? – кричит она.

Чего он ждет?

Сквозь забор просовывается маленькая рука. Острие проволоки пропарывает кожу. Запах крови. Он теряет разум.

– Что, боишься?

Конечно нет! Он – боится? Да это просто смешно!

Нет, все-таки боится.

Вперед-назад. Вперед и снова назад. Писк разрывает уши. Она все еще там. Все еще возможно.

Наконец он дотрагивается лапой до забора, но тут вдалеке взвывают сирены. Уже едут, так он и знал! Он съеживается, бросается от дерева к дереву, подальше, подальше отсюда, спрятаться, схорониться где-нибудь, где его не достанут их иглы, может, на дне ямы, залечь на дно и свернуться в комок, маленький, невидимый.

– Трус! – доносится до него. – Волк ты или нет?

Не волк, никакой он не волк.

IX

Перед кустами с визгом тормозит фургон. Из него выпрыгивают лесники и в пару прыжков пересекают канаву. На головах у них охотничьи шляпы, в руках – длинные ружья. Три секунды – и они уже рядом с ней. Девочку подхватывают и уносят. Двое сажают ее в фургон, четверо отправляются в лес с дубинками наизготовку.

– Ты что, с ума сошла? – кричат двое. – Что ты там делала?

– Ты могла погибнуть, разве не понимаешь?

Девочка молчит и ощупывает руку. Между пальцами просачиваются капельки крови.

– Боже! – ужасаются лесники. – Он ее укусил!

Они тут же вынимают аптечку, достают пластырь, йод, бинты.

– Ничего подобного, – возражает девочка. – Это я са…

Но ей уже закатывают рукав и протирают запястье чем-то из пузырька.

– Будет больно, придется потерпеть.

– Не нужно! – протестует она. – Он меня не…

– Еще как нужно. Такие укусы могут сильно воспалиться.

– Он не…

– Может, заодно сделать ей укол от столбняка?

– Обязательно!

«Он меня не тронул, – хочет она объяснить. – Это все проволока». Но никто не слушает. Она даже рану свою не видит – столько бинтов на нее намотали.

– Твоя мама уже едет.

– Перепугалась до смерти, конечно, бедная женщина!

– Радуйся, что все обошлось благополучно.

– Серьезно, я давно говорю: вблизи от жилых районов – слишком рискованно.

– Совершенно безответственно!

– Так больше нельзя, придется… – говорит один.

– Да, жалко! – соглашается другой. – Но выхода нет.

Они дружно кивают и наматывают еще бинтов ей на руку.

Вскоре возвращаются остальные. Один несет ее порванный пакет. Другие волочат что-то за собой. Что-то большое, черное, обмякшее.

Печенье

Мамы у девочек не было. Она умерла несколько месяцев назад в белой больничной палате.

К счастью, у них остался отец. Вот только дома он бывал все реже. Все реже приходил вовремя, иногда возвращался совсем поздно, когда обе девочки уже спали. Он тихонько прокрадывался к ним в комнату и садился на край кровати.

– Потерпите немного, – шептал он дочерям, склоняясь к подушкам. – У меня большой новый проект, вы же понимаете?

Девочки кивали сквозь сон, толком не расслышав, что именно они должны понять, но зная: папа очень хочет, чтобы они кивнули. Ведь, когда жизнь рушится, нужно за что-то уцепиться, и папа цеплялся за работу.

– Но вы же и без меня справляетесь? – говорил он, когда они мимоходом виделись за завтраком. – Вы же мои большие храбрые девочки?

И девочки кивали, и улыбались так храбро, как только могли.

Грит была старшей и, стало быть, считалась более рассудительной. Деньги на продукты отец всегда давал ей.

– Молоко и овощи, помнишь? – говорил он, дожевывая еду и надевая пальто. – Пирамида питания. Ах, да ты и сама знаешь.

И Грит действительно знала. Но когда в жизни образуется брешь, надо ее чем-то заполнить, и от пирамиды питания тут толку чуть. Она покупала мармелад, лакрицу, маршмеллоу, колу и печенье, а если оставались деньги, яблоко для своей сестренки Йоханны.

Йоханна сладостей не любила. И хорошо, потому что доставались они ей нечасто. Грит ставила сумку на стол и, даже не выгружая продукты, съедала все, что купила. Нередко и яблоко тоже. А потом плакала от боли в животе, чувства вины, сожаления и больше всего, конечно, о маме.

Йоханна утешала ее. Говорила, что завтра станет лучше. Что папа придет с работы пораньше, побудет с ними подольше и они вместе займутся чем-нибудь интересным: сходят в кино, в бассейн или просто поиграют в карты.

Она просила об этом отца, каждое утро. И он кивал и соглашался: обязательно, только не сегодня.

– Скоро, – говорил он. – Завтра. Или, самое позднее, на следующей неделе.

– Правда? На следующей неделе? Клянешься? – Йоханна брала папину руку, прикладывала к его сердцу и заставляла поклясться.

Ведь, когда исчезает то, что было всегда, нужно за что-то держаться, и Йоханна одной рукой крепко держалась за сестру, а другой – за папу. Но папина рука все чаще выскальзывала, будто была натерта мылом, и спустя несколько недель наконец выскользнула.

Папа больше не приходил домой. Один вечер. Две ночи. Три.

– Что, если он никогда не вернется? – плакала Грит, обгладывая последний яблочный огрызок.

Деньги кончились, продукты тоже, в кухонном шкафу стояла лишь одинокая банка соленых огурцов.

– Конечно вернется! – Йоханна закивала, будто нисколько в этом не сомневалась.

– А если нет?

– Тогда придумаем что-нибудь, голодными не останемся.

– Но что?

– Что-нибудь хитрое.

На следующее же утро они принесли в школу свои игрушки и принялись меняться. Игрушки у девочек были красивые: отец скупился на время, но не на подарки. А одноклассники были только рады что-нибудь выменять.

– Лучше деньги, но еда тоже подойдет, – сказала им Йоханна.

Все дети выбрали еду.

Содержимое ланчбоксов в обмен на лего-поезда, кукол Барби или дорогих плюшевых мишек – вполне выгодная сделка. Йоханне было не жаль игрушек, она не привязывалась к вещам. Грит приходилось труднее, но без еды хуже, чем без игрушек, и вскоре в их комнате не осталось ничего, кроме кроватей.

– У нас и другое добро найдется, – сказала Йоханна и вместе с сестрой принялась таскать в школу все, что у них было. Телевизор, лампы, стулья. Одноклассники уже привыкли, их мамы и папы тоже. Они давали детям с собой побольше бутербродов.

– Смотри торгуйся хорошенько, – говорили родители. – Это отличный тренинг, в будущем пригодится.

Учитель все видел, но думал, что это такая игра, и не делал замечаний. Терпение его кончилось, только когда сестры прикатили в школу на самокате большие напольные часы.

– Нет, дети, в класс с этим нельзя, – сказал он, когда они, пошатываясь, затащили часы в кабинет. – Чьи они?

– Мои! – Самый богатый одноклассник поднял руку. – Сам выменял!

Девочки закивали. Мальчик заплатил им упаковкой печенья с розовой глазурью – Йоханна быстренько сунула печенье в сумку, иначе от него ничего не осталось бы. И помогла мальчику вывезти часы в коридор.

– Давайте и самокат заодно, – потребовал он. – Иначе я не согласен.

Йоханна покорно пожала плечами.

– Не приносите таких вещей больше в школу, – сказал учитель, и девочки послушно кивнули.

Да и приносить было уже нечего, потому что дом опустел. На кухне стоял только стол, не пролезавший в двери. Он был завален счетами и яркими брошюрами, рекламирующими вещи, которые девочки не могли купить.

А отец все не приходил. В тот день, вернувшись в пустой дом, сестры очень старались не расплакаться. Йоханна уселась на стол, Грит на пол.

– Дай-ка печенья, – попросила она.

– Нет. – Йоханна помотала головой. – Оно нам нужно для другого.

Печенье было таким розовым, что больно смотреть. Йоханна разломила одно пополам и положила половинку на тротуар напротив дома, под светофором. Они с сестрой дошли до конца улицы и обернулись. Даже издалека розовое пятнышко было прекрасно видно.

– Мы пойдем искать папу, – объяснила Йоханна. – И на каждом повороте будем класть по половинке печенья. Так мы легко найдем дорогу домой. Хороший план, правда?

Грит с сомнением посмотрела на упаковку. На ней золотисто-розовыми буквами блестело название – «Мамочкино печенье». Грит так хотелось есть, что она с трудом могла думать о чем-то другом.

– Балда, – сказала она. – Их склюют птицы.

– Сама ты балда! – Йоханна уже прошла дальше, почти до следующего угла. – В городе нет никаких птиц.

– Балда! А если пойдет дождь? – Грит заспешила за сестрой. – Он их смоет.

– Нет, балда. Дождя не будет.

И действительно: небо сияло синевой всю неделю. В такую погоду хорошо пойти поплавать с папой, если он у тебя есть. Или поставить на балконе надувной бассейн, если он у тебя еще остался.

– Но, но… – Грит огляделась. Город вокруг них простирался во все стороны. – Мы ведь понятия не имеем, где…

– Конечно имеем, балда. Мы же там бывали!

И правда, когда мама была жива, они иногда заходили за папой на работу, устраивали ему сюрприз.

– Мы наверняка узнаем это здание, – уверенно заявила Йоханна. – Такое серое, офисное, чего тут сложного? – Она положила половинку печенья под уличный фонарь. – Здесь налево.

Грит взглянула на розовый полумесяц. И вздохнула.

– Ладно. Но печенье я беру на себя.

Йоханна на минуту задумалась, но все-таки отдала сестре упаковку.

Все оказалось сложнее, чем они думали. Город был высокий, шумный, запутанный, они потеряли счет серым офисным зданиям, где им не открывали или гнали прочь. Их отца никто не знал.

Они медленно продвигались по улицам. Шагали только по тротуару и послушно ждали у каждого светофора, как их учили. Но ноги ныли, а животы сводило от голода. По крайней мере, у Йоханны.

– Ты же не забываешь про печенье? – время от времени беспокойно спрашивала она у Грит.

Та раздраженно кивала.

– Нет конечно. Ты что, мне не доверяешь?

– Доверяю, ясное дело.

– Я старшая, я за нас отвечаю.

Грит с сердитым хрустом разломила очередную печенюшку. А когда Йоханна отвернулась, быстренько засунула ее в рот. Она правда пообещала себе не есть печенье. Но, как часто бывало, когда Грит обещала себе чего-то не делать, удержаться ей не удавалось. Девочка тихонько посасывала розовую глазурь, чтобы сестра не слышала хруста.

– Кажется, мы почти пришли, – то и дело повторяла Йоханна. – Вроде бы знакомые места.

И они обходили еще одну улицу, застроенную серыми офисными зданиями, снова звонили в двери, снова уходили ни с чем, а вокруг тем временем начало смеркаться.

– Тогда пойдем домой, – решила Йоханна. – Завтра новый день. Поужинаем огурцами. – Она так проголодалась, что уже и огурцам была бы рада. – Где ты оставила последнюю печенюшку?

Грит потупилась и скомкала в кулаке пустую упаковку.

Йоханна ужасно разозлилась, и Грит тоже. Они обозвали друг дружку последними словами, заявили, что сейчас развернутся и уйдут, а сестра пусть как хочет, но, утерев слезы рукавами, обнаружили, что по-прежнему стоят на незнакомой темнеющей улице. Им не оставалось ничего другого, кроме как держаться вместе.

Они снова зашагали в ту сторону, которая казалась им наименее незнакомой. Прохожие по большей части не обращали на них внимания. А когда обращали, сестры торопливо семенили мимо, опустив головы, уставившись в землю.

– Йоханна, я больше не могу… – Грит остановилась посреди тротуара. – Правда не могу, честно. – Она заплакала.

– Можешь! Еще чуть-чуть, мы почти пришли.

– Ты все время так говоришь и каждый раз ошибаешься.

– Нет, правда… Я… В начале пути ты ведь еще оставляла печенье, да? Кажется, я чувствую запах.

«Балда, это невозможно, здесь все провоняло выхлопными газами», – хотела было возразить Грит, но тут же почуяла сама: откуда-то тянуло чудесным сладковатым ароматом.

И девочки повернули за угол – на запах. Там, на следующей улице, розовым светом лучилась витрина. На стекле золотисто-розовой дугой переливалось название – «Мамочкино печенье». В витрине высились целые стопки этого лакомства.

– Ах, эта дрожащая губка! – воскликнул чей-то голос. – Ой, ты только посмотри!

– Ах, эта надутая мордочка, эти жадные глазки! – воскликнул другой. – Как мило!

– Какая сладкая!

– Так бы и съела!

За стеклом вдруг возникли три дамочки, круглые и розовые, со светлыми косами. Они смеялись, и кивали Грит, и тянули к ней руки, словно хотели обнять ее прямо через витрину.

Дверь тут же отворилась, и вместе с ароматом печенья на темную улицу к сестрам выпорхнули сахарные голоса.

– Входите, входите, девочки. Скорее!

Грит уже ступила на порог.

– Не надо, – тихонько шепнула Йоханна. Но она тоже не знала, куда им еще податься, и все-таки шагнула за сестрой в теплый магазин.

Они будто попали прямиком в рай. Пахло здесь восхитительно, воздух словно состоял из теплого молока с сахаром и щепоткой корицы – таким поила их мама, когда они не могли заснуть. В желудках у них было пусто, а в головах роились только мысли о еде. И девочки, как во сне, следовали за розовыми дамочками.

А те обступили сестер со всех сторон, взяли Грит за руку и усадили на мягкий табурет в центре магазина. Принесли блюда с печеньем, чашки дымящегося какао и фотокамеры.

– Ам! Ну же, ам! – увещевали они.

Они поднесли печенюшку к лицу Грит. Девочка хотела было ее взять, но розовая дама отвела руку.

– Нет-нет, сначала отставь-ка эту свою губку. Для фотографии.

– Губку? – переспросила Грит.

– Эту свою жалостливую губку. Ты так мило дуешься! Давай же!

– Будто ты хочешь эту печенюшку больше всего на свете.

– Да, да, вот так! Точно как надо!

Они принялись фотографировать Грит, долго, со всех сторон. От вспышек у нее поплыло перед глазами.

– Эй, что это вы делаете с моей сестрой? – спросила Йоханна, которая так и осталась стоять у двери.

– Ах, она завидует! – захихикали розовые дамы. – Тоже хочешь на табуретку? Твоя очередь скоро придет.

– Нет, вообще-то не хочу, – ответила Йоханна. – Можно я позвоню?

– Конечно, – сказали Мамочки. – Когда мы закончим.

Но сперва Грит велели взять еще одно печенье, потом сделать то же самое другой рукой, потом еще раз с другой прической, и только после этого ей разрешили его съесть. Она откусила большой кусок.

– О, эта улыбка! – заворковали Мамочки. – Эти сладкие пухлые щечки!

Снова защелкали фотоаппараты, заблестели вспышки.

– Вкусно, скажи? Самое вкусное печенье на свете, ты не находишь?

Грит кивнула, слегка смущенно, было и правда вкусно. Ей хотелось еще.

– Нет, сперва еще поулыбайся, радостно-радостно. Да, вот так, еще!

Повсюду замелькали вспышки. Розовые дамы щипали девочку за щечки и размахивали печеньем, чтобы привлечь ее внимание.

– Сюда, посмотри сюда! Да, вот так, отлично, можешь еще лучезарней? Нет, на сестру не гляди. Ее очередь еще придет.

Нащелкав сто кадров, дамы усадили на табуретку Йоханну. Печенья ей тоже хотелось, а вот улыбаться – не очень.

– Ну давай же! – уговаривали Мамочки. – Как сестра, радостно-радостно.

– Но мне нечему радоваться, – возразила Йоханнна.

Она бросила тревожный взгляд в окно, за которым уже наступила ночь. Если папа сегодня все-таки вернется домой, он их не застанет.

– Нечему радоваться? Какой ребенок не обрадуется «Мамочкиному печенью»? Ну же, ам-ам!

Но от Йоханны проку было мало. Когда ей наконец дали печенюшку, она откусила маленький кусочек.

– Вкусно, правда? Ням-ням?

– Вполне, – вежливо ответила она. – Очень даже вкусно. А яблока у вас не найдется?

– Яблока? – удивленно ахнули Мамочки. Какой ребенок добровольно просит яблоко?

Странную девочку согнали с табуретки и снова усадили туда Грит. Ее обнимали, давали попить и поесть, и девочка без остановки жевала, глотала и улыбалась всему, чего ей так долго не хватало и что теперь обрушилось на нее в избытке.

– Нельзя ли мне воспользоваться компьютером? – спросила Йоханна. – И телефоном?

– Зачем? – Розовые дамы насторожились. – Кому ты хочешь позвонить?

– Папе. – Йоханна сглотнула. – Только я не знаю его номера, и… он не пришел домой, и…

Грит расплакалась.

– Уже давно не приходит!

– Ох, несчастные сиротки! – воскликнули дамочки. – Покинуты и забыты! Брошены в большом опасном городе!

Они переглянулись из-под красиво завитых ресниц.

– Вовсе мы не сиротки! – закричала Йоханна. – Он вернется. Завтра, или послезавтра, или…

– Или никогда! – всхлипнула Грит.

– Бедные, бедные дети, – вздохнули Мамочки. – Какой ужасный человек!

«Никакой он не ужасный!» – хотела крикнуть Йоханна, но Грит рыдала так громко, что все равно никто бы не услышал.

– К счастью, вас нашли мы, – успокаивали их дамочки. – Вы здесь, в тепле и в безопасности. И можете оставаться, сколько захотите. А завтра мы еще пофотографируем, ладненько? Пригласим парикмахера. И попробуем другие наряды, вот будет весело!

– Но… – прошептала Йоханна. – Мне надо позвонить…

– Успеется, успеется. – Мамочки погладили Грит по голове и попытались поцеловать Йоханну. – Завтра. Или послезавтра. Посмотрим. Сначала баиньки.

Они легонько подтолкнули девочек в маленькую комнату, где стояли две кровати. Розовые подушки, розовые матрасы. Сестры так устали, что тут же попадали на перьевые одеяла.

– Здесь мы не останемся, – сказала сестре Йоханна, когда дамочки закрыли за собой дверь. – По-моему, они ведьмы.

– Балда! – отозвалась Грит, поудобнее устраиваясь на мягкой подушке. – Розовых ведьм не бывает.

Высоко над городом, за рабочим столом в сером офисном здании сидел папа Йоханны и Грит. В руке он сильно, почти до боли, сжимал телефон. Только что, заключив последнюю самую важную сделку и повесив трубку, он вдруг словно очнулся от долгого сна, полного денег и договоров.

Он вдруг вспомнил, что у него есть дочери. Что, кроме него, о них заботиться некому. Что он не видел их уже больше недели. А если заглянуть в ежедневник, то чуть ли не две. Так что он решил не заглядывать.

Неужели он правда о них не вспоминал? Все это время?

Пока в соседних кабинетах все поздравляли друг друга с прекрасным результатом, а к нему то и дело заходил кто-нибудь и хлопал по плечу, папа девочек просто молча сидел на стуле.

Его голова лихорадочно работала.

Что нужно делать, он и так знал: пойти домой, немедленно, навести там порядок, проверить, не случилось ли чего с девочками, и принести сто миллионов извинений за то, какой он плохой отец. И делать это надо прямо сейчас, не теряя ни секунды.

Но он не встал со стула и не пошел к двери.

Ведь если ты совершил что-то по-настоящему плохое, не всегда легко это признать. Намного проще внушить себе, что, все, пожалуй, не так уж плохо, что твоим поступкам есть оправдания.

«Да, но я… – старался его мозг. – Я скорбел по жене. Я ничего не мог с собой поделать».

«Да, но я… Я как раз очень много о вас думал, но мне же надо зарабатывать деньги, для вас, для всех нас. Кто-то же должен?»

«Да, но я… – думал он, и потом: – Да, но вы-то! Вы все время молчали. И не звонили. У вас же есть мой номер?»

Или нет? А давал ли он им его когда-нибудь? Пальцы сжались еще сильней, чуть не раздавив телефон. Уж что-что, а номер-то им дать следовало.

«Да, но… – снова вступил мозг, – я плохо соображал, я скорбел. Да, но я… Но я…»

Надо идти. Срочно. Сию же секунду.

Однако он все сидел с телефоном в руке. У него в голове дочери в голос рыдали, сердито кричали или умирали от голода.

А посмотрел бы он в окно – увидел бы одну из них на большом щите высоко над домами. Мамочки запустили новую рекламную компанию. Грит с блестящими глазами и очаровательно оттопыренной нижней губой вожделенно смотрела на печенюшку у себя в руке.

«Подари своей дочери самое лучшее! – призывала розово-золотая надпись. – “Мамочкино печенье”!»

Но в окно он так и не посмотрел.

Йоханну в конце концов заперли на кухне. Там от нее могла быть хоть какая-то польза, потому что розовые платья она с себя стаскивала и на камеру улыбаться отказывалась. Пусть уж лучше заталкивает в печку противни с тестом, жмет на кнопку, а когда прозвонит звоночек, мажет все глазурью и раскладывает по упаковкам.

Девочку уже десять раз застукивали за компьютером. Она упорно пробиралась к нему, пытаясь что-то набрать на клавиатуре, и просилась к телефону, хотя и знала, что это запрещено. «Успеется, – твердили Мамочки. – Когда будет время». Но время все не находилось. И к тому же, чего она ноет? Разве они не подарили ей куклу Барби? Притом что всю работу делает Грит. Ну так чего же ей еще? Нет бы быть довольной и благодарной, как старшая сестра, и слушать, что ей говорят?

А сестра-то, сестра, вот находка! Одно шикарное фото за другим, скоро каждый ребенок в стране будет покупать их печенье. Точнее, каждый родитель, ведь когда ребенок так радуется, так мило смеется, так заразительно счастлив – какому хорошему родителю не хочется того же для своих детей?

– Очень жаль, что ты больше не стараешься, – не слишком ласково говорили Грит Мамочки. – Твоя улыбка могла бы быть пошире и порадостней. Может, помочь тебе вспомнить, какой ты недавно сюда явилась? Голодной, грязной, зареванной. Вспомнила? Мы бы хотели снова увидеть, как ты нам благодарна.

– Возьми еще печеньку, – увещевали они. – Вытри с губ крошки. Смотри не смажь помаду.

– А потом, будь любезна, отложи печенье. Для фигуры вредно, и с толстушкой хорошей рекламы не снимешь, ты и сама понимаешь. Ну, вперед, еще разок.

Грит пыталась слушать все три голоса разом, втягивать живот, сдерживать слезы, не слишком шевелить головой, чтобы ее тугие накладные косы не отвалились.

Она взглянула на печенье у себя под носом. Неужели оно когда-то казалось ей вкусным?

– Положи на язычок! – мурлыкали розовые Мамочки. – Вдохни восхитительный аромат!

Но никакого аромата она не чувствовала. Пахло подгоревшим тестом и плавящейся пластмассой. А из-под кухонной двери тянуло дымом.

– Тут что-то с печкой! – раздался крик Йоханны. – Выпустите меня, пожалуйста! Можно я вызову пожарных?

Перепуганные Мамочки ринулись на кухню. Из печки валил черный дым, целая партия печенья полностью сгорела. И кому в голову пришло положить на противень куклу Барби?

За их спинами Йоханна выскользнула из кухни, прокралась в офис, набрала на клавиатуре имя отца и нажала на «поиск».

И еще раз, и еще раз, и еще раз.

Все гораздо хуже, чем он думал, понял отец Йоханны и Грит, открыв входную дверь.

Он наконец встал со стула, вышел из кабинета, сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, все быстрее и быстрее, добежал до дома, не останавливаясь и не обращая внимания на хор автомобильных гудков, и теперь стоял, хватая ртом воздух, наверху, в своей квартире.

Комната была пуста. Исчезло все, кроме обеденного стола. А девочки… При мысли о девочках у него подогнулись колени.

Надо позвонить в полицию. Прямо сейчас. Но он побоялся.

«Когда вы видели их в последний раз? – спросят его. – Что за отец оставляет детей одних на целую неделю? На две-е?!»

«Мы, конечно, давно передали их соцслужбам, – скажут ему. – И не надейся увидеть их снова. Ты этого не заслужил. Чудовище!»

В пустой детской лежала подушка Грит и одеяльце, сохранившее слабый запах Йоханны. Он накрылся им. «Чуть-чуть полежу, – сказал он себе. – Просто чтобы набраться смелости. А потом сделаю все, что нужно, и посмотрю правде в глаза. Честное слово».

Его разбудил телефон. Неизвестный номер. Клиент? Сейчас не время! Он отклонил два звонка, ответил только на третий.

– Да, что такое? – рявкнул он. – Что? Какая еще пожарная часть? Вы ошиблись номером…

– Папа? – прошептала Йоханна на другом конце линии. – Неужто я наконец тебя нашла?

– Еще раз! – нервно кричали Мамочки, когда испорченное печенье и расплавившаяся Барби были выброшены, а Йоханну отрядили вытирать воду. – Столько времени коту под хвост! Мы не можем себе позволить потерять целый день! Садись! Садись и улыбайся!

Грит в платье, с косичками и печеньем под носом снова усадили на табурет. Девочка, хотя все это ей жутко надоело, не посмела отказаться и очень старалась улыбнуться, как можно радостней, но вдруг увидела что-то за стеклом, на улице.

– О да! Вот так! – хором воскликнули розовые дамы. – Этого мы и добивались, отлично, еще раз!

Они защелкали камерами, но Грит вскочила и бросилась к двери.

– Папа! – закричала она со слезами на глазах.

За дверью кухни кто-то прокричал то же самое.

– Ни секунды этой рекламы на телевидении больше не будет, – заявил отец, радуясь, что ему опять доводится играть роль ответственного родителя. – И в газетах тоже. Нигде. Я ни на что не даю разрешения.

– А как же деньги? – сокрушенно вздохнули Мамочки. – Если мы будем перечислять вам пять процентов от всех…

Отец девочек решительно покачал головой.

– Десять процентов? Двадцать?

– Ноль. Скажите спасибо, что я не сообщил в полицию!

Йоханна и Грит, сияя, смотрели на своего мудрого и осторожного папу, который не собирался рассказывать полиции ни слова. Вместе с ним они вышли на улицу.

Из витрины розового магазина три Мамочки смотрели им вслед. Девочки, радостно подпрыгивая, шагали рядом с отцом. Никто из них не обернулся.

– Папа… – Йоханна взяла отца за руку. – Теперь-то ты останешься? Больше не уйдешь так надолго?

Отец очень решительно покачал головой.

– Больше не уйду, – сказал он.

– Ты всегда будешь с нами? Клянешься?

– Всегда, – кивнул он. – Ну, точнее… Само собой, кто-то же должен, э-э-э… Не знаю, что именно вы сделали с мебелью, но нам нужна новая, и, э-э-э… кто-то, конечно, должен…

– Но на этой неделе? – спросила Йоханна. – На этой неделе ты останешься дома?

Отец снова кивнул.

– Конечно. На этой неделе да.

Какое-то время они шли молча.

– Во всяком случае… – сказал он. – Во всяком случае завтра. Клянусь.

Девочки переглянулись. Грит тихонько вздохнула.

– Но вы же и без меня справлялись? – Отец потрепал дочерей по головам. – И хорошо справлялись, мои большие храбрые девочки! Ну, чем займемся? Пойдем в кино? Или в ресторан?

Но девочкам хотелось просто домой. Пусть там больше нет ни ламп, ни стульев. Ведь когда все так рады друг друга видеть, неважно, что сидеть придется на полу в темноте.

– Тогда купим что-нибудь вкусное на ужин?

– Я не голодна, – ответила Грит.

– А дома есть огурцы. – Йоханна с улыбкой стиснула папину ладонь, взяла за руку сестру. И сжала крепко, почти до боли.

Лягушонок

Девочка, конечно, по-прежнему очень благодарна ему за то, что он выловил из пруда ее золотой мяч. И, конечно, она позволила ему сидеть рядом с собой за столом, есть с ее тарелки и даже спать в ее кровати. Поначалу она лежала на самом краешке, чтобы не прикасаться к нему, но ночью, когда они нечаянно подкатились друг к другу, все-таки поцеловала его, крепко зажмурившись и выпятив губы. Поцелуй оказался вовсе не таким уж противным.

Но ничего и не изменил.

– Может, одного раза недостаточно? – проквакал он.

Она поцеловала его еще несколько раз.

– Или надо нежней. Искренней. Иначе не сработает.

Она очень старалась поискренней. И как можно нежней.

– Да, я тоже разочарован. Скорее всего, дело во мне, – печально сказал он. – Может, мне просто нужно время.

Они подождали несколько дней. Потом еще. Заводили будильник на каждый час и, когда он звонил, целовались. А затем вместе ждали так терпеливо, как только могли. Но ничего не происходило.

– Ну вот, теперь все будто из-под палки! – вздохнул он. – А я так не могу. Не заставляй меня!

Она старалась его не заставлять.

Тем временем лягушонок ел что дают за одним столом с ними, посиживал с ее отцом в глубоких креслах у камина и попивал пиво. Они с папой рассказывали друг другу анекдоты и рыгали кто громче. Маме он по мере сил помогал вытирать посуду, держа большое полотенце в маленьких лапках. Иногда он нырял в полную воды раковину и плавал среди чашек. Девочка всякий раз пугалась, но и смеялась – ну что за непоседа!

И каждый день после обеда он долго и обстоятельно принимал ванну. Это должно было помочь.

– Любимая, по-моему, я начинаю превращаться, – говорил он тогда. – Видишь?

Девочка кивала.

– Да, кажется, понемногу.

Она честно пыталась это увидеть. Но не видела.

Потому что он не превращался.

Он оставался лягушонком.

Лягушонком.

Лягушонком.

– Но очень симпатичным лягушонком, не правда ли? – сказала мама. – Я бы на твоем месте не беспокоилась.

– Но мне не нужен лягушонок! – заупрямилась девочка. – Я хочу, чтобы он стал принцем. Он обещал.

– Ах, чего только мужчины не обещают… – Мама со вздохом покосилась на дверь. – Но если ты и правда не можешь с этим смириться… Сходи как-нибудь к моей сестре. Она мудрая женщина.

– Мда… – Тетя налила ей чашку зеленого чая. – Лягушонок он и есть лягушонок. Ничего не попишешь.

– Но мне не нужен лягушонок! – воскликнула девочка.

– Хорошо. Тогда возможны варианты. Либо в один прекрасный день он все-таки превратится… Это маловероятно. Но возможно. Ты уверена, что достаточно его целовала?

Девочка кивнула.

– С лап до головы, вдоль и поперек?

– О да!

– И что ты чувствовала?

Что чувствовала? «Разочарование», – хотела она ответить. После каждого поцелуя она открывала глаза и в очередной раз не видела того, на что надеялась. Но что она чувствовала, целуя его? Большой рот. Зеленый. Но и мягкий тоже. Сам он был, конечно, слишком мал, но пасть… рот у него в самый раз.

– Чего заулыбалась? – спросила тетя, от которой никогда ничего не ускользало.

Девочка пожала плечами.

– Ну так вот, второй вариант, – продолжала тетя. – Возможно, ты к нему привыкнешь. У того, чтобы быть женой лягушонка, есть свои минусы, но и плюсы, несомненно, тоже есть.

– Да, но… – начала было девочка. – Я хотела принца!

– Ах, принц, принц… Ты когда-нибудь видала живого принца?

Девочка покачала головой.

– Но они не зеленые.

Уж что-что, а это она знала наверняка.

– Большинство – не зеленые, это правда.

– И не такие маленькие и большеротые.

– Ах, чего только не бывает на свете! – Тетя с улыбкой дунула на чай. – Ну да ладно, если это выше твоих сил… одному из вас придется уйти.

– Уйти?

– Я бы сказала, тебе.

– Мне?

Тетя кивнула.

– Мужчины – в смысле лягушата – заядлые домоседы.

– Но… – Этого девочка не ожидала. – Разве не бывает… Я думала, э-э-э… может, есть какое заклинание? Или таблетка?

– Не бывает таких таблеток, – ответила тетя. – Ни таблеток, ни легких путей. Жизнь – это тебе не сказка.

– Нет? – переспросила девочка.

– Каждое утро встаешь, заправляешь постель, собираешь сумку и выходишь за дверь. Вот и все, в общем-то. И попробуй скажи, что я неправа!

– Да, но… я думала…

– А теперь дуй отсюда, племяшка. У меня еще дела есть.

– Но… – не сдавалась девочка. – Если я это сделаю, если уйду, то смогу его найти?

– Кого – его?

– Принца.

– Ах, да найдешь, конечно! – Тетя допила чай. – Если будешь хорошо искать.

И вот наутро девочка заправила постель, собрала сумку, поцеловала лягушонка (безрезультатно) и вышла за дверь. Золотой мяч она взяла с собой.

По дороге она хорошенько смотрела по сторонам. Мимо большинства мужчин старалась пройти побыстрее, но рядом с некоторыми замедляла шаг и приглядывалась. Если увиденное ей нравилось, она будто бы нечаянно роняла мяч. Тот отскакивал от брусчатки и катился дальше по тротуару или в водосток. Она по-девчачьи взвизгивала, мило и беспомощно хлопала ресницами и ждала, что случится дальше.

По большей части принцы даже не замечали мяча, так как не отрывались от телефонов или были заняты мыслями о себе. Изредка кто-нибудь из них все же нагибался и, взмахнув челкой, вручал ей мяч.

– Поаккуратней, красавица, – бормотал принц. – Похоже, дорогая вещица.

И спешил дальше.

Один принц подцепил ногой отскочивший от тротуара мяч прямо в воздухе, подержал мяч на колене, немного почеканил правой-левой, а затем запустил аккуратной дугой прямо ей в руки. Оглянулся по сторонам, словно ожидая аплодисментов, и, не дождавшись, побежал дальше в своих новехоньких кроссовках.

Когда появился следующий принц, девочка, уже порядком разозлившись, толкнула мяч сильней обычного. Он выкатился на дорогу и затерялся в потоке транспорта.

Принц не колебался ни минуты и бросился за ним, ловко лавируя среди машин и автобусов. «Какой герой!» – восхитилась девочка и стала ждать его возвращения.

Но он не вернулся. И мяч тоже.

Она огорченно опустилась на бордюр. Ни мяча, ни принца. А час уже поздний.

– Кажется, это твое, – раздался чей-то голос.

Она оглянулась. Перед ней стоял парень с перепачканным мячом в руке.

– Я немедленно погнался за злоумышленником и обезвредил его. Ограбить такую чудесную девушку – какой позор!

Он обтер мяч рубашкой, и она тоже испачкалась. Ну и подумаешь! Зато у принца были большие карие глаза, пушистые ресницы, милая улыбка. И он не был зеленым.

Он помог ей подняться. Ее голова доставала ровно ему до плеча, как положено.

– Девочка с золотым мячом… – И голос у него оказался красивый! – Похоже на сказку.

В небольшом кафе, куда он ее привел, стоял приветливый перезвон чашек и ложек. Гости культурно беседовали вполголоса, а из колонок звучала сладкая скрипичная музыка. Девочка и принц сидели, склонив друг к другу головы. Он легонько звякнул своей чашкой о ее и улыбнулся.

– Что еще нужно мужчине? Хороший кофе, прекрасная компания…

– И печенье, – добавила девочка и откусила кусочек.

– О, я не ем сладкое. – В голосе принца прозвучали строгие нотки. – И тебе не советую, лапочка.

– Да, пожалуй, ты прав.

Девочка торопливо отложила недоеденное печенье. В кофе она тоже добавила сахара, иначе она эту горечь терпеть не могла. К счастью, принц не заметил. Он заглянул ей глубоко в глаза и тихо сказал:

– Знаешь… Вообще-то…

– Вообще-то что? – промурлыкала она.

– Вообще-то… ты бы лучше распустила волосы. Тебе бы очень пошло.

– Да? Мне удобнее с хвостиком.

– Ну нет… – Принц пропустил между пальцами выбившийся у нее локон. – У женщины должны быть длинные волосы. Чтобы водопадом рассыпались по плечам.

Он осторожно стянул резинку с ее хвоста. Спутанные пряди беспорядочно попадали на плечи. Она поскорее пригладила их.

– Целый день провела на улице, в выхлопных газах, – объяснила она. – Обычно мои волосы лежат лучше.

– Неплохо бы чуть подровнять концы, – сказал принц. – И, пожалуй, заодно привести в порядок брови. Ты можешь быть очень красивой, если захочешь.

– А-а-а… э-э-э… спасибо.

– Отведу тебя к своему мастеру, хорошо? И куплю тебе новое платье.

– А что не так с…

– Ничего. Ну, как тебе сказать? Ладно, не будем об этом. Тебе не кажется, что наша сегодняшняя встреча предопределена судьбой? Как в сказке.

– Вообще-то, жизнь не сказка, – услышала девочка собственный голос.

– Нет? – удивился принц.

– Каждый день заправляешь постель, собираешь сумку и выходишь за дверь, вот и все.

– Фу, как буднично! – Принц слегка отодвинулся. Ножки стула царапнули гладкий пол.

Ах, она бы и рада. Но нет, все же нет.

Какие бы красивые ни были у него глаза, она скучала по преданному взгляду лягушонка. Она ведь даже не попрощалась с ним утром. А вдруг он решил, что она больше не вернется? Девочка вдруг поняла, что ей бы совсем этого не хотелось.

Она взяла мяч и сумку. Заикаясь, выдумала какую-то отговорку. Но принц ее и не удерживал.

Еще в палисаднике до нее донесся отцовский смех; лягушонок весело подквакивал. В доме пахло жареными хлебцами и горячим шоколадом, и ее ждали три пары радостных глаз.

– Здравствуй, дочура! – обрадовался отец. – Как долго тебя не было!

– Ах… – Она поставила сумку под вешалку. – Не так уж и долго.

– Нам показалось, что долго, – сказал лягушонок. – Но ты вернулась.

Мама встала.

– Пойду готовить ужин.

– Тебе помочь?

– Не нужно. Потом посуду помоешь.

– А я вытру. – Лягушонок прыгнул девочке на руку и устроился в сгибе локтя. – Попробуем еще разочек перед ужином? – тихо проквакал он. – У меня такое чувство, что сегодня, может быть, получится, как думаешь?

Девочка взглянула на его зеленое тельце, на большой рот и подумала: «Вряд ли». Но улыбнулась и ответила:

– Давай попробуем.

Борода

I

Девочки сидят за столом, перед каждой – раскрытая книга. У Анны – толстый учебник истории, страницы сплошного текста мелким шрифтом со сносками внизу, которые она едва способна прочесть и понять, но ее глаза упрямо скользят по строчкам. Книга Лизы намного тоньше, более детская, с картинками. Анна читала ее, когда ей было лет пять.

Видит ли это преподобный?

Похоже, что нет. Пастор едва удостоил девочек взглядом, лишь коротко кивнул им, когда вошел в комнату и втиснул свое грузное тело в отцовское кресло, так что отцу пришлось скрючиться рядом с матерью на жесткой скамье. Перед взрослыми стоят три чашки кофе и большой пряник с начинкой, над которым мать тряслась весь день. Дважды замешивала тесто и едва решилась подать угощение на стол, как будто ее выпечка никак не может прийтись по вкусу бородатому гостю. Преподобный еще не притронулся к прянику. Он все сидит и говорит, его голос заполняет гостиную. Говорит он долго – о деревенских проблемах, о последних новостях, о Библии. Время от времени отец с матерью вставляют словцо-другое, но большей частью просто кивают.

Анна пытается одновременно следить за беседой и сосредоточиться на своей ученой книге. Это и так непросто, а тут еще Лиза ерзает на стуле. Анна бросает на нее полные ненависти взгляды.

– Сиди спокойно! Читай!

Родную сестру, конечно, положено любить, но любовь к Лизе Анна чувствует редко. Обычно она старается держаться от нее подальше. Лизе-то, поди, все равно, ее и так все любят, без особых причин. Так было с тех пор, как она очаровательным младенцем лежала в колыбельке. Эти щечки, глазки, губки, которые всегда лучезарно улыбались, даже когда было не до веселья!

«Какое сокровище! – умилялись гости, все до единого. – Не ребенок, а подарок судьбы!»

И рядом с этим подарком стояла Анна.

Позже у Лизы еще и отросли длинные волосы, вьющиеся и такие светлые, как ни у кого во всей деревне. Прохожие неизменно оборачивались ей вслед.

Какое сокровище! Какой чудесный ребенок!

«Красота – всего лишь внешняя оболочка и не главное в этой земной долине слез», – твердили девочкам родители. Они всегда обращались с сестрами одинаково и одевали их в одну и ту же одежду. Ничего фривольного или броского, Лиза обычно донашивала старые вещи Анны. Но сидели-то они на ней лучше, куда лучше.

Преподобный понизил голос и слегка склонился к родителям девочек.

– Признаюсь, в деревне ходят, э-э-э… слухи. Соседи злословят. Но, я полагаю, вы-то не верите в подобные выдумки? А это именно выдумки и ничего больше. Выдумки и ложь! – Его голос срывается.

Отец с матерью спешат объяснить пастору, что они не такие, в подобное не верят и никогда не верили, а тем, кто распускает сплетни, место в аду, хотя желать такое своим ближним, конечно, грех, а не выпьет ли преподобный еще чашечку кофе?

Преподобный выпьет. И съест еще один кусок пряника – первый он проглотил в два приема. Жуя, он заводит речь о том, для чего, собственно, пришел.

«Наконец-то», – думает Анна. Потому что ей давно известно, зачем он здесь.

С тех пор как исчезла последняя горничная, ему требуется новая помощница по хозяйству. С проживанием.

Конечно, нехорошо много о себе мнить, но Анна знает, что идеально подходит для этой работы. Она старательна, трудолюбива, умна и скромна. И, если захочет, сможет стать еще лучше. А она хочет, еще как!

«Если меня возьмут, – думает она, – я никогда больше не оступлюсь. Ни разу не согрешу, изгоню из головы все запретные мысли, буду со всеми добра, ласкова и терпелива. Даже с Лизой, а труднее этого нет ничего на свете». Но теперь станет проще – ведь они будут видеться только на выходных.

Если ей разрешат. Если он ее выберет. Если она будет жить у него в доме.

Дом ей знаком, он знаком всем: большой особняк в тени темной церковной башни. Каждое воскресенье они вместе с другими жителями деревни молчаливой толпой проходят мимо.

Анна прислушивается всем телом, сосредоточиться на учебнике больше не удается.

Бывать в том доме каждый день! Жить там, среди книг и проповедей! Заботиться о нем, беседовать с ним. С человеком, который напрямую говорит с Богом… Какое блаженство!

Она уверена, что во всем будет с ним согласна, что будет усердно трудиться, не жалуясь и не капризничая, разжигать огонь, гладить его одежду. Может быть, по вечерам они будут вместе пить чай и ей позволят слушать, как он говорит, – ей одной.

Она никогда его не покинет, защитит его от всех мерзких толков.

«Я живу в его доме. Мне ли не знать?» – скажет она. И заставит сплетников умолкнуть, позабыть про всякие глупые россказни. Она об этом позаботится.

Все это ей хочется высказать бородачу, который медленно поднимается с отцовского кресла и подходит к столу, но она молчит: ведь говорить, когда тебя не спрашивают, грешно, такие девочки никому не нужны. И она ничего не говорит и не просит.

Когда преподобный останавливается у нее за спиной, она склоняется к своей мудреной книге. Слова и даты уже ничего для нее не значат, но, может быть, теперь-то он увидит, что` она читает, и восхитится ее умом, сделает ей комплимент или, кто знает…

Пастор прочищает горло. Анна зажмуривается. Хоть бы только родители ее отпустили, хоть бы не стали нудить о том, как будут по ней скучать! Должны же они понимать, какая это честь, если одна из их дочерей…

– Девочки, не желает ли одна из вас… – начинает пастор. И умолкает.

Анна медленно открывает глаза, смотрит на сестру. И видит, что пастор положил руку, свою большую волосатую руку, на плечо Лизе.

– Как тебе мое предложение, девочка?

II

Полы здесь покрыты мягкими половиками. Шаги Лизы то стучат по плитке, то затихают, когда она ступает на ковровую дорожку. По коридору тянется пунктирная линия звуков.

В конце коридора – кабинет, куда она должна приносить кофе, ровно в половине восьмого, половине девятого и половине десятого. Каждый раз свежий, каждый раз с теплым молоком и тремя ложечками сахара. Если она проливает немного на блюдце, пастор приподнимает чашку и смотрит на падающие капли. А потом, из-под своих темных бровей, на нее. Ничего не говорит, только недовольно цокает языком.

Она стала носить в кармане тряпку и теперь, прежде чем тихонько постучать и услышать в ответ короткий возглас, протирает ею блюдце. Но во время последующего маневра – толкнуть дверь локтем, занести поднос, спиной закрыть дверь и сделать несколько шагов до стола – чашка всегда дрожит на блюдце. И почти всегда кофе переливается через край.

Снова поднятая чашка, снова этот взгляд, снова цоканье.

– Прошу прощения, – говорит она, но пастор не отвечает и кивком указывает ей на дверь.

Она не оправдала его ожиданий, это ясно.

Лиза возвращается на кухню. По обе стороны коридора – двери, большинство она еще не открывала. Да ей и не нужно знать, что за ними и даже что за той дверью наверху, которую открывать запрещено. Больше комнат – больше работы. А работы и без того так много!

«У Анны получалось бы намного лучше», – думает Лиза.

Она мысленно видит, как сестра идет по коридору: держит поднос прямо, будто тот невесомый (на самом деле он из тяжелого темного дерева с металлической инкрустацией, можно подумать, что несешь целый сервиз, а не одну чашечку), стучит в дверь, заходит, плавным движением опускает поднос на стол и вдобавок обязательно говорит что-нибудь приятное или шутит. Анна это умеет. Анна, в отличие от нее, всегда знает, что сказать.

«Доброе утро, приоткрыть окно? Сегодня такой чудесный день». Или что-нибудь в этом роде.

«Я печенье испекла, не желаете?»

Лиза боится открывать окна и без спросу печь печенье, делает только то, что ей поручено. Она и так изо всех сил старается ничего не забыть.

К счастью, ее стряпня пастору по вкусу. Не то чтобы он ее хвалил, но, когда Лиза приходит убирать со стола, тарелки всегда пустые. После этого она подает в кабинет еще кофе.

К счастью, от совместных ужинов ее освободили после первых вечеров, мучительно тянувшихся под звон приборов и тиканье настенных часов; пастор жевал и говорил, разматывая нити разговора, а Лиза теряла их уже после первого поворота.

Анна бы не потеряла. Анна такая умная.

А она нашла в собственных мыслях безопасное местечко, спряталась там и сосредоточилась на еде. Две ложки – больше в рот не лезло.

– Но ведь это ненормально для растущей девочки, – заметил преподобный, когда она отложила прибор. – Почему ты не ешь? С тобой что-то не так?

Она опять не знала, что ответить, и вместо этого просто снова взялась за ложку.

– Могла бы иногда и поддержать беседу, – бросил он, жуя.

Дома с мамой Лиза болтала весь день без остановки, обо всем и ни о чем, но теперь, как ни шарила в памяти, не способна была найти тему для разговора. Находила только тоску по дому. А когда из всех деревенских девочек выбрали тебя, тосковать, конечно, негоже.

– Суп вот, э-э-э… – только и выжала из себя она, не зная, как закончить.

Но преподобный не рассердился.

– Да, вижу, – улыбнулся он. И завел речь об апостоле Павле.

Как бы блестяще поддержала этот разговор Анна! Она в таких вещах разбирается.

Вечером, когда Лиза принесла поднос, чашка почти наполовину стояла в пролитом кофе.

Как же неправильно, что здесь работает она, а не сестра! Как ей не хватает Анны! Больше всего, когда Лиза лежит в своей кровати и не видит напротив второй, в которой читает Анна, сердито отворачиваясь к стенке, когда малявка просит почитать вслух.

– Возьми сама почитай.

Но Лиза никогда не читала сама, она предпочитала лежать и смотреть на эту сердитую шевелюру, слушать, как Анна ворочается с боку на бок, как дышит.

А здесь так тихо.

III

Как здесь стало тихо, без глупой Лизиной болтовни! Больше места в шкафу для платьев, все ящики теперь ее, Анны, и не нужно ничего прятать, когда сестра входит в комнату. Единственное, что Лиза здесь оставила, – это куклы, взять их с собой было бы слишком по-детски. Вон они, рядком сидят на полке над окном и лыбятся на Анну, глупые и пустоголовые, как сама Лиза. Лиза, которая сейчас там.

Что она, интересно, делает? Готовит ему. Беседует с ним за столом. У сестры есть все, ей можно все. Натирать бархоткой его ботинки, чистить его пальто. Знать, где он, слышать его шаги, быть там, куда он в любой момент может войти, – и так целый день.

А она, Анна, тут, где ничего не изменилось, в этом доме с серыми обоями, старым столом и фисгармонией, в доме, где ничто не имеет смысла и жизнь застыла в ожидании воскресенья, когда можно снова в церковь.

Там Лиза подсаживается к ним на скамью. Тут же сжимает руку старшей сестры в своей и пытается что-то шепотом рассказать ей, но шептаться во время службы, разумеется, нельзя, так что Анна отнимает руку и смотрит только на кафедру, на мужчину с темной бородой и в темной мантии, которую с утра почистила сестра.

Потом Анна впивается ногтями в ладони и ведет обратный отсчет: пение, молитвы, благословления, и вот уже служба закончена и сестра возвращается с ним через площадь в темный пасторский дом – маленькая белая фигурка рядом с большой черной, – оборачивается напоследок и неуверенно машет. Потом они исчезают за воротами, и начинается еще одна долгая скучная неделя.

Но уже в среду звонит телефон. Он никогда не издает ни звука, просто висит, черный, молчаливый, в конце коридора. Отец редко звонит кому-то, мать никогда. Да и кому? Все их знакомые живут по соседству.

Анна и не знала, как звучит этот аппарат. «Пожарная сирена», – сперва решает она, но треньканье все не прекращается, и она выходит в коридор поглядеть. Здесь звон почти невыносимо громкий. Она снимает черную трубку. Телефон тут же умолкает.

Она подносит трубку к уху.

– Анна? – шепчет трубка. – Анна, ты можешь прийти, пожалуйста?!

– А преподобный не будет возражать, что я здесь? Ты спросила у него разрешения?

Лиза качает головой.

– Побоялась.

– Тогда я пошла. Без его дозволения я здесь находиться не могу. Что он обо мне подумает?

Но вместо того чтобы выйти за дверь, Анна проходит дальше по коридору. Черно-белая плитка на полу, выцветшие, когда-то красные половики. Двери в толстых деревянных рамах. А за дверьми…

– Но он не вернется до пяти, а мне нужно везде вымыть полы. Везде, Анна! – Лиза кусает заусенец на большом пальце. – А если снова не успею…

– Ах вот почему ты меня позвала! Я-то думала, по мне соскучилась.

– Конечно соскучилась, Анна! Ты и не знаешь, как сильно! – Лиза пытается ее обнять.

– Ладно, плакса, довольно.

Анна проходит дальше по коридору и запоминает все. Как отзываются эхом ее шаги. Как тут пахнет кипяченым молоком, бумагами и сигарами. Ей хочется провести рукой по всем предметам. По стенам, вешалке с тяжелым черным пальто, по дверным рамам. Здесь столько дверей…

– Наверху еще один такой коридор, – сдавленным голосом сообщает Лиза. – Еще больше комнат, еще больше полов. И чердак. Но там вроде бы мыть не надо. Анна, ты мне поможешь? Пожалуйста!

Анна пока молчит, заходит еще глубже в дом. В середине коридора широкая деревянная лестница ведет наверх, выше виднеются более узкие и крутые ступеньки.

– Ты уже во всех комнатах бывала?

Лиза качает головой.

– Не во все разрешено заходить. Но у меня вот что есть.

Она достает из кармана фартука тяжелую связку ключей. Ключи топорщатся во все стороны – короткие и длинные, ржавые и блестящие.

– А если ты не успеешь все помыть? Что тогда? – Анна смотрит на ступеньку, на собственные туфли. Не на сестру.

Лиза пожимает плечами.

– Не знаю. Может…

– Он тебя отошлет?

– Не знаю, – снова пищит Лиза.

Анна смотрит на фигурку сестры в длинном коридоре. Из косы выбились вьющиеся прядки, фартук велик и болтается на поясе. «Мне бы он пришелся впору, – думает она. – Я почти на голову выше Лизы». Выше почти всех мальчиков в школе. «Стручок фасоли», – дразнятся они, а то и похуже. Слишком грубые руки, слишком большие ступни. Зато для работы в самый раз. Ей не придется просить о помощи сестру, когда она наконец… Анна улыбается Лизе.

– Что ж, тогда начнем. Где взять ведра?

IV

Как хорошо, что Анна здесь! Вместе они таскают ведра, вместе у них достаточно рук, чтобы качать воду и полоскать грязные тряпки на кухне: Анна качает, Лиза полощет. А когда они бок о бок стоят на коленях и начищают плитку, кажется, будто они опять у себя дома, будто все обошлось и ей больше не надо здесь жить. Все так привычно: то, как Анна фальшиво мурлычет какую-то мелодию – она всегда напевает за работой, то, как отталкивает ее, Лизу, со словами «Дай я, быстрее будет!».

Все так приятно, так знакомо, что из уголка Лизиного глаза то и дело капает слеза. Вот бы Анна никуда не уходила, вот бы ей разрешили остаться, вот бы они стали жить здесь вдвоем!.. Но это, конечно, невозможно, это глупые мысли, и слезы ее тоже глупые. Лиза утирает их и прикрывает лицо волосами, чтобы сестра не заметила.

Однако уборка продвигается не так уж быстро. Анна будто бы работает медленнее обычного.

– Нужно мыть тщательно, – говорит она, – или вовсе не браться за дело.

И, конечно, она права.

Но уже четыре, а они только заканчивают внизу. И еще лестница, и второй этаж! А Анне вдобавок чаю захотелось.

– Может, обойдемся без перерыва?

– Я устала, пить хочу, – сердится Анна. – Могу и уйти.

– Не уходи! – дрожащим голосом вскрикивает Лиза и бежит на кухню.

Сестра усаживается за стол и наблюдает за ней. Лиза здесь как у себя дома, свободно перемещается по кухне, снимает с полки нужную банку, наливает воды в чайник и ждет, пока щелкнет газ, прежде чем поднести спичку. Как приятно, что Анна это видит и задает столько вопросов: с чем пастор предпочитает пить чай, где лежит печенье, а где противни, как снимать защелку с задней двери. И Лиза рассказывает, и показывает, и сестра говорит, что чай вкусный, намного вкуснее того, что они пьют дома, и Лиза гордится и радуется, и вот уже половина пятого.

Лиза торопливо поднимается с ведрами наверх, Анна чуть медленней идет за ней со щеткой и шваброй. Вода выплескивается на ступеньки.

– Их еще надо будет вытереть насухо! – Лизин голос срывается.

– Не паникуй, – говорит сестра. – Все успеем.

Они начинают мыть верхний коридор и первые несколько комнат. В конце коридора в окне видны часы на церковной башне.

– Тебе вот-вот пора домой, Анна, нельзя, чтобы он тебя здесь увидел. Давай я сама доделаю.

– Да нет, – говорит Анна. – Вместе начали, вместе и закончим.

Какая она сегодня добрая!

Вот уже готовы хозяйская спальня, каморка Лизы, ванная, библиотека и еще одна комната, полная книг. Кажется, они успевают. Надо еще подтереть лужи и мокрые места, но это все. Часы на башне показывают без семи минут пять. Успели!

Лиза с облегчением выжимает тряпку в ведро. Она раскраснелась, щеки пылают.

– А как же эта комната? – спрашивает Анна, показывая на закрытую дверь.

Она чуть меньше других, замок на ней блестящий, новый. Лиза качает головой.

– Туда мне нельзя.

– А почему, собственно?

– Не знаю.

– А ключ у тебя есть?

Лиза показывает ключ, самый маленький во всей связке.

– Но преподобный правда предупреждал, что туда нельзя. Дважды предупреждал.

– Что ж, тогда стоит послушаться.

Лиза кивает и поднимает ведро с грязной водой.

– Если только… – медленно говорит сестра.

Она подошла к дверце и рассматривает замок. Лиза уже начала спускаться по лестнице, но возвращается.

– Если только что?

– Если только он не имел в виду что-нибудь другое…

– Что другое? Анна, иди домой. Нельзя, чтобы он тебя здесь увидел. Не знаю, что он скажет, если…

– Если только он не имел в виду, что как раз в этой комнате и нужно прибрать.

– Но зачем тогда?..

– Затем, что это испытание.

V

– Что-что?

– Испытание! – Анна избегает взгляда сестры и косится на башенные часы.

Стрелки ползут дальше: без семи пять. Без шести. Когда пастор вернется и обнаружит, что Лиза не закончила работу или, пуще того, зашла в запретную комнату…

– Ты ведь знаешь, что это значит, глупышка.

– Конечно знаю.

– Это как в Библии. Когда Бог приказал Аврааму принести в жертву своего сына, но на самом деле этого не хотел. Он его испытывал.

– А, да. Но…

– Что именно сказал преподобный?

– Что мне туда нельзя, – нервно отвечает Лиза.

– Нет, что он сказал сегодня?

– Что мне надо помыть все полы…

Анна улыбается.

– Все так все.

– Ты думаешь? – тихонько спрашивает Лиза.

Анна кивает.

Вот почему хорошо быть старшей сестрой! Всегда можно заставить Лизу делать все что угодно. Небольшой толчок в нужном направлении – и та уже соглашается.

«Я доем твой десерт, Лиза». – «Нет, Анна, у тебя ведь есть… Ну пожалуйста, я ведь… Ах, ну ладно».

«Ты уронила бутылку молока, Лиза». – «Неправда, Анна, это ты…» – «Нет, ты. Я видела. Это была ты. Ты!»

Три раза повтори – и Лиза начинала в это верить. Признавалась маме, терпела наказание. А Анна нет.

– Я бы на твоем месте поторопилась.

– Да, но… Он вот-вот придет, и застанет меня здесь, и…

– Я заберусь на чердак и буду следить из окна, – предлагает Анна. – Увижу его – крикну. Так ты успеешь закончить.

– Анна, я правда не думаю, что он имел в виду…

– А я думаю, – говорит Анна. – Но дело твое, конечно.

Не дожидаясь ответа, она направляется к лестнице на чердак и улыбается, услышав, как позади сестра гремит связкой ключей.

– Так т-т-ты меня п-п-предупредишь, когда его увидишь?

– О да, – обещает Анна. – Сразу же крикну.

Анна тихонько идет к чердачному окну. Вокруг столько интересного: книги, стулья, пыльные сундуки и шкафы. Но на это она пока не смотрит – потом. Скоро. Когда это будет ее чердак, ее дом, ее работа.

Окно серое от пыли. Рукавом она протирает в нем кружочек и глядит вниз. К маленькому палисаднику примыкает кладбище со старыми покосившимися надгробиями; за ним купается в вечернем солнце церковная площадь. Там пусто, но в любой момент может кто-то появиться.

Она его увидит.

Но кричать не станет.

Вечно Лиза во всем берет верх. Всегда и во всем. И даже не потому, что очень старается победить, а просто так – такая уж она выросла. Милая, красивая и невинная. И добрая, такая добрая. Все так говорят. И как бы Анна ни усердствовала, никогда ей не стать как сестра. Хотя бы потому, что она так сильно ей завидует. Ведь зависть тоже грех.

Но теперь все будет по-другому. В кои-то веки Лизе достанется.

«Ах, Лиза, как ты меня разочаровала! Ты что, даже простейшее задание выполнить не в состоянии? Я же говорил: не заходи в эту комнату, там хранятся мои… – Анна не знает, что именно, это еще надо придумать. – Мои… ученые книги, книги о вещах, которые надо знать пастору, но которые совершенно не предназначены для глаз маленькой девочки. От этого я хотел тебя уберечь, Лиза. И вот чем ты мне отплатила!»

Преподобный поймет, что выбрал не ту сестру. Отошлет Лизу домой. А Анне предложит занять ее место. Наконец-то!

Лиза внизу испуганно вскрикивает. Наверное, комната оказалась слишком большой или слишком грязной, и теперь ей ни за что не успеть вовремя.

На площади раздается стук шагов, он приближается. Шаги неторопливые, уверенные, так может идти только мужчина.

VI

«Только бы комната не оказалась слишком большой, – нервно думает Лиза, – или слишком грязной». Только бы успеть до прихода пастора и вовремя запереть за собой дверь, тогда ей ничего не будет. Так ведь? Только бы он не пришел, только бы опоздал. Почему нет, ведь такое бывает? Часы уже пробили? Она не слышала.

– Анна? Он идет?

– Да нет, – кричит сверху Анна. – Никого. У тебя куча времени.

Лиза вставляет ключ в замок, тот легко поворачивается. Она поднимает тяжелое ведро и открывает дверь.

«Эту комнату никогда не отмыть», – вот первое, что приходит ей в голову, когда она видит, что здесь висит и лежит и в каком состоянии пол.

Второе, что приходит ей в голову: лучше бы она этого не видела.

Она хочет поскорее захлопнуть дверь, но пальцы невольно разжимаются, и ведро грохается на бок – а как еще ему грохаться? – и из него выплескивается вода – а что еще делать воде? Чулки и туфли намокают, и это тоже вполне нормально.

Все это нормально, да. Но не то, что она видит.

Тут есть знакомые девочки – в деревне шушукаются, что их родители горюют, ропщут, места себе не находят, – девочки, за скорейшее возвращение которых в паству все молятся. Но и сплетничают: дескать, сбежали из дому тайком – знать, в поисках развлечений. Грешные, неблагодарные, ненадежные девочки.

Выходит, все это неправда.

Лиза пятится к двери, запинается о ведро, падает в лужу. Но думает только об одном.

– Анна! – визжит она. – Анна, уходи, Анна, иди домой. Скорее!

Похоже, сегодня сестра вдруг решила не спорить: Лиза слышит, как она торопливо спускается по лестнице. Хлопает дверь кладовки, одновременно внизу открывается входная дверь.

Шаги в коридоре.

Шаги на большой лестнице.

Она пытается закрыть дверь, но руки дрожат, а дорогу преграждает ведро. Она ногой отбрасывает его в сторону. Но оно гремит, на полу беспорядок – швабра, ведро, огромная лужа, – и все это вместе ее выдает.

– Лиза, ты наверху? – зовет пастор. – Что это за мокрота на лестнице?

Лиза замерла посреди коридора – словно на рельсах, по которым к ней мчится поезд.

«Слава богу, что Анна ушла, – только и думает она. – Слава богу, что она ушла домой».

VII

Но Анна не ушла домой. И не думала уходить.

Тихо-тихо она поднялась обратно наверх по задней лестнице, ступенька за ступенькой, и остановилась в конце коридора за углом. Так ей слышно все.

– Эх, Лиза, Лиза, Лиза! – раздается голос пастора. – Ну вот! А я-то думал, тебе можно доверять. – Преподобный странно, невесело смеется. – Честно говоря, не ожидал, что у тебя хватит духу зайти в ту комнату. Такая трусливая мышка!

Анна слышит тихий плач сестры. Отлично!

– Ну что с вами, женщинами, делать? Почему от вас никогда нет покоя? Что Ева с яблоком, что Пандора с ящиком. Вы просто не способны держать себя в руках.

«А теперь тихонько вниз, – думает Анна. – И домой, ждать». Лизу, которая скоро вернется: уволенная, отосланная, опозоренная. А потом, будем надеяться, и преподобного, который признает, что сделал неправильный выбор. И спросит, нельзя ли ему исправить ошибку, выбрать подходящую сестру.

– И к чему это приводит? Только к несчастью. Ты сама виновата, Лиза. Сама виновата в том, что сейчас произойдет.

«Это точно», – думает Анна. Она крадется через кладовку к задней двери. Ее здесь не было, что бы ни сказала пастору сейчас Лиза. Она не нарушала никаких правил, она не ступала в запретную комнату, она – нет, отныне и до конца жизни она будет послушной и хорошей девочкой.

Она уже хочет повернуть ручку двери, как слышит крик сестры.

Анна в растерянности замирает на месте. Этого она не ожидала. «Опять малявка сцену устроила!» – думает она сперва, но тут раздается и резко обрывается еще один крик, и она уже не думает.

Ее голова опустела, и нет сил шевельнуться.

Она вдруг видит себя давным-давно, девчушкой лет пяти. Ей тогда приходилось целыми днями нянчить маленькую сестренку, которая лежала в кроватке и сквозь решетку улыбалась ей. Эти щечки, эти глазки, эти сладкие губки! Анна учила малышку ходить, бесконечно пела ей песенки, таскала за собой по всей деревне. И вдруг Анна перестает думать как Анна, перестает быть разумной, послушной и хорошей. Она рывком разворачивается и бросается к лестнице, обратно наверх.

Посреди коридора темная фигура крепко держит сестру, кажется, за шею… Не может быть, как такое возможно? – и все же Анна видит это собственными глазами. Сестра извивается, отбивается, но ей, конечно, не одолеть великана в черном пальто, и Анна, которая уже не Анна, наклонив голову, со свирепым рыком кидается на него.

От неожиданности преподобный теряет равновесие. А пол у лестницы весь в лужах.

Падая, он с изумлением смотрит то на одну сестру, то на другую, на красивую и на невзрачную, отпускает красивую, а невзрачная толкает его ногой, и он только успевает удивиться тому, как сильно может пинаться эта девчонка, его ботинки уже теряют опору, а руки еще пытаются ухватиться за перила, но сила тяжести опережает их, и он летит вниз. Со стуком и треском его голова бьется о ступеньки, одну за другой. Последний удар – и тишина.

Теперь черед Анны плакать. Лиза встает и берет ее за руку.

Они спускаются по лестнице. Сначала медленно, ступенька за ступенькой, потому что не хотят смотреть на то, что лежит внизу, а потом очень быстро, чтобы поскорее проскочить мимо: а вдруг он зашевелится и ухватит кого-то из них за лодыжку? Но нет. Никто, кроме них, тут больше не шевелится.

Дрожа, они бегут по длинному коридору. У самой двери Анна оборачивается.

Человек в черном пальто так и лежит там, голова на полу, ноги на ступеньках. В тени лестницы вместо его лица видно лишь светлое пятно. И борода. Густо-черная. Почти синяя.

Шиповник

I

Девочки родились в один день, у одной матери. Но не слишком походили друг на друга.

Одна из них была милей и красивей. Пела чуть мелодичней, училась лучше. И отличалась от сестры еще кое-чем.

– Насколько я могу судить, мы мало что можем сделать, – сказал доктор. – По правде говоря, ничего. Мне очень жаль. – Подобно злому колдуну, он поставил на календаре грозный крестик. – Вот сколько ей осталось. Возможно, она протянет еще несколько месяцев, но, боюсь, не дольше.

Говорил доктор тихо, но все – отец, мать и сестры – испугались так, будто он прокричал эти слова во весь голос.

Девочки с мамой расплакались, отец сжал кулаки, будто хотел кого-то ударить. Доктор мгновенно нырнул под стол, и отец ударил по столешнице.

– Нет! – воскликнул он. – Нет, я не согласен! Этого не будет! Нет!

Дома отец тут же принялся писать всем лекарям в окру́ге и за ее пределами. Поскольку платил он хорошо, они приезжали и осматривали девочку, которая теперь все больше лежала в постели. Доктора ощупывали и мяли ее, кололи иголками, заглядывали так глубоко внутрь, как только могли, но в конце концов говорили одно и то же.

– Осталось недолго. Несколько месяцев. Или недель.

– Не может такого быть! – не выдержал как-то отец. – Наверняка найдутся доктора и поумней! Получше этих шарлатанов!

– Не позвать ли мне сестру? – предложила мать. – А ну как она знает, что делать?

– Эта старая ведьма? От нее-то что толку? – рявкнул отец.

Он больше не мог сидеть, стоять, спать. Он искал лекарей, все более редких, из дальних стран, в масках и в странных одеяниях. И все более дорогих. Врачеватели исполняли перед девочкой загадочные песнопения, плясали у ее постели. Но в конце концов и они качали головами.

– Осталось недолго. Несколько недель. Или дней.

– Так остановите же время! – крикнул как-то отец. – Выбросьте все часы, сожгите календарь!

Он запалил в саду большой костер и побросал на него время. Календари, песочные и наручные часы, газету, что приходила каждый день.

– Там, где нет времени, оно не может истечь! – хрипло кричал он.

Соседи позакрывали окна, спасаясь от дыма, и глубоко вздохнули. Из сострадания, но еще и потому, что знали: это не поможет. Возможно, отец и сам это знал, потому что продолжал искать, день за днем, других докторов, которые сказали бы что-то новое. Каждый вечер он возвращался домой все более уставшим.

– Что-нибудь изменилось? – спрашивал он еще в дверях.

Мать девочек молча качала головой.

Отец сажал больную себе на колени и гладил ее, зарывался лицом ей в волосы, целовал так, будто хотел ее выпить.

– Ты еще здесь, – говорил он. – Ты еще здесь.

Девочка в его объятиях отвечала все реже.

В углу сидела ее сестра и наблюдала за происходящим. Она тоже чувствовала, как время медленно уходит, как утекают те немногие часы, которые она еще могла провести с сестрой. Ей столько всего хотелось сделать вместе: прыгать через скакалку, играть в «гуся», придумывать захватывающие истории. Но времени на это уже не было: сестра была слишком слаба, и они никогда не оставались вдвоем.

Девочка смотрела на своих опечаленных родителей, которые теперь почти не замечали ее.

«Вслух они этого не произносят, – размышляла она, – но про себя, конечно, думают. Все думают: почему вышло так, а не наоборот?» Сестра ведь красивее и милее и всегда хорошо училась. А сама она что? Только и умеет, что мечтать за партой. Не успеет взять ручку – а чернила уже вытекли. Пытается что-то приготовить – ее стряпню едят только из вежливости. Если бы при смерти лежала она, родители горевали бы намного меньше.

Она бы и рада это изменить. Но как?

Отец испробовал все, но ничего не помогало. Больная с каждым днем слабела и затихала, а теперь только и делала, что спала. Он сидел у ее кровати и с растущим отчаянием перебирал и перелистывал рекламные буклеты медицинских светил. Лекарей, которых он мог бы позвать, не осталось.

– Я все-таки пригласила сестру, вечером зайдет, – сказала мать.

– Ах, зачем? Ты ведь не думаешь, что она хоть что-то…

– Ничего я не думаю. Просто хочу ее видеть.

– Только если визит будет не слишком утомительным. Все время, которое отведено моей дочери, – мое! – буркнул отец.

Вечером тетя девочек на цыпочках зашла в комнату. Внизу, в прихожей, она крепко обняла сестру и не отпускала долго-долго, лишь спустя четверть часа они смогли что-то друг другу сказать. Теперь она бросила быстрый взгляд на девочку в постели и подошла ко второй племяннице, которая тихонько сидела в кресле. Тетя поцеловала ее, подмигнула и со словами «К прошедшему дню рожденья!» вручила подарок. В свертке оказалась скакалка.

Девочка крутанула скакалку и осторожно подпрыгнула.

– Не шуми! – тут же зашипел отец и, разъяренно зыркнув на свояченицу, бросил: – Если ты больше ничего не принесла, ради бога, уйди.

Тетя чмокнула испугавшуюся девочку и мягко вытолкала ее из комнаты.

– Пойди попрыгай в саду.

Только когда та вышла, тетя посмотрела на больную в кровати и положила руку на бледный лобик.

– Осталось недолго, – тихо сказала она.

– Может, скажешь что-нибудь, чего я не знаю?

– И предупреждаю сразу: вылечить ее я не смогу.

– Ну так проваливай поскорее!

– И все же кое-что в моих силах. – Тетя вынула из сумки маленький пузырек с серебряной ложечкой. – Это поможет ей спать спокойным сном.

– Она и так слишком спокойно спит, – процедил отец, с трудом сдерживая ярость. – Проблема вовсе не в этом.

– Я знаю. Но это поможет ей спать и дальше.

– О чем ты? – В комнату, неся кофе, вошла мать девочек. – Ты хочешь сказать?..

– Да, именно так. Она будет спать. Не умрет.

– Не умрет?

– Нет. Она будет спать, пока… Пока не придет время проснуться.

– Ну конечно! – прорычал отец. – Пока не явится принц и не разбудит ее поцелуем!

– Возможно. Такое бывает. Может статься, этого и не случится. Или случится через очень долгое время. Но она будет дышать. Будет жить.

– Будет жить…

В глазах отца блеснула малюсенькая искорка надежды. Он посмотрел на лежащую в кровати дочь. Ради нее он был готов на все. На все.

Тетя налила в ложечку пару капель и поднесла к девочкиным губам. Та послушно проглотила их и тихонько вздохнула.

Чтобы заметить перемену, нужно было присмотреться очень внимательно, но кое-что и вправду изменилось. Ее дыхание стало чуть глубже, щеки чуть менее бледными.

– Несколько капель раз в неделю, – объяснила тетя. – И все.

– И все?

Отец с горечью вспомнил бесчисленные пилюли, ампулы и сиропы, на которые растратил все деньги. Выдавить из себя «спасибо» ему не удалось, но он медленно кивнул свояченице.

– И сколько же это продлится? – спросила мать. – Когда придет принц?

– Этого я не знаю.

– Что, совсем ничего больше не можешь сказать?

Тетя покачала головой. Потом медленно произнесла:

– Хотя нет, пожалуй, кое-что скажу. Одну вещь.

– Да? Какую?

– У вас есть еще одна дочь.

Родители, сперва напряженно привставшие, разочарованно опустились обратно в кресла.

– А, ну да, – пробормотали они.

Их дочь прыгала на траве за окном. Было слышно, как она считает прыжки – от одного до ста и опять сначала.

II

Девочка спала. Простыня у нее на груди легонько подымалась и опускалась.

Родители перетащили наверх все: стулья, кофейный столик, торшер, корзину с вязанием и кроссвордами. Спальня девочки превратилась в гостиную. В изножье спала кошка. Отец с матерью поставили свои кресла по обе стороны кровати, как можно ближе, чтобы держать дочь за тонкую белую руку. Так они могли видеть каждое подрагивание ресниц, слышать каждый вздох.

– Она спит, – говорили они друг другу. – Она дышит. Она еще здесь.

Одна только вторая дочь спускалась вниз, чтобы готовить еду или ходить за покупками. Каждый раз ей все труднее было открывать входную дверь, потому что вокруг дома вовсю разрослись сорняки. Особенно вытянулся шиповник с извивающимися побегами и злыми колючками. Поначалу девочка еще обрезала ветки, но те становились все толще и жестче. К счастью, сама она делалась все тоньше, так что ей достаточно было совсем чуть-чуть приоткрыть дверь, чтобы выйти из дома. Садовые ножницы ржавели на дверном коврике.

Год за годом куст рос и уже дотягивался до окна спальни. Летом он восхитительно цвел, потом лепестки скукоживались, осыпались, и вновь наступала зима.

Девочка в постели все спала.

Ее сестра обычно готовила яблочный мусс из яблок в саду и пекла блины – для этого многого не требовалось. Да и родители ели мало. Спали они прямо в креслах и просыпались только за тем, чтобы смотреть на лежащую в постели дочь.

– Она еще дышит? – спрашивали они.

Ее сестра кивала.

– Дышит. Спите дальше.

Так они и делали, постепенно старея, худея и отчаиваясь.

А принц все не шел.

III

Снова наступила весна. Сколько их уже сменилось?

Прошло сто лет. По крайней мере, так казалось девочке.

Ее родители лежали в подвале, обмытые и набальзамированные. Оба умерли с именем ее сестры на устах. Оба взяли с девочки обещание, что она останется, не уйдет, будет ждать.

– Конечно, – сказала она. – Конечно останусь.

И осталась.

Принц так и не пришел. Кончилась еда. Дверь больше не открывалась. Дом превратился в могилу.

Кошка тоже умерла. Или убежала.

Когда девочка смотрела в зеркало, то не узнавала себя.

Но сестра, нисколько не изменившись, так и лежала под простыней. Девочка раз в неделю меняла постельное белье, осторожно, чтобы не потревожить спящую. Заодно давала ей тетины капли. В пузырьке оставалось совсем немного. Она садилась на край кровати и смотрела на сестру, которая все лежала, сомкнув веки.

– Какие у тебя были глаза? – шептала она. – Я забыла. И как звучал твой голос? Я ничего не помню.

Она вздохнула. Сколько дней прошло с тех пор, как она съела последний кусочек блина, испеченного из последней горсти муки? И это она забыла. Но есть не хотелось.

– Может, я тоже умерла? – подумала она вслух.

Но она не умерла, потому что тут до ее слуха донесся какой-то шум, из сада.

Что-то скрипело и хрустело. Ветви шиповника за окном колыхались туда-сюда, внизу кто-то пыхтел и ругался.

Чтобы понять, что она слышит, ей словно нужно было проснуться. Может, это кабан? Заблудившийся пес? Принца она уже давно не ждала. Но это был именно он: между розами мелькала шляпа с пером.

– Сестра, – сказала она. – Он пришел.

Она медленно поднялась, ноги дрожали от голода и долгой неподвижности.

– Как раз вовремя! – Она улыбнулась девочке в кровати. – Я его приведу. Никуда не уходи!

Она накинула старый мамин халат – собственная одежда давно стала ей мала, – затянула пояс и, пошатываясь, спустилась вниз.

Снаружи по-прежнему доносился треск, вжиканье пилы и то и дело раздавалось: «Ай!» На коврике девочка нашла ржавые ножницы. Она изо всех сил дернула дверь. Ветви шиповника обвили дверную ручку и проросли внутрь сквозь прорезь для писем. Тупыми ножницами она обрезала как можно больше побегов. Шипы кололи ей пальцы. С них капала кровь, но она все тянула, и дергала, и в конце концов смогла чуточку приоткрыть дверь.

– Сюда, сударь! – закричала она. – Держитесь! Я иду к вам!

Они медленно прорезали и расчищали дорогу друг к другу. Наконец, в изодранной одежде, покрытые кровавыми ссадинами, встретились на коврике у двери.

Неужели это принц? Весь в крови, выбившийся из сил и с лепестками шиповника в волосах. Но какая разница?

– Наконец-то, – сказала девочка. – Пойдемте, вам наверх.

Она взяла его за руку и потянула за собой по вонючему коридору, загроможденному мешками с мусором, по ступенькам, уставленным грязными тарелками и заваленным старой одеждой. Принц окинул все это взглядом, но ничего не сказал. Мило с его стороны.

Наверху было еще грязнее. Она уже несколько месяцев не проветривала, не мылась. Что он подумает?

– Простите за беспорядок, – сказала она. – Но сестра вымыта, и простыни чистые.

Она привела его в спальню, открыла дверь, хотела отпустить руку и отойти назад.

«Вот и все. Конец», – подумала она и внезапно почувствовала, как голодна, как затекло ее грязное тело, как ей хочется принять горячую ванну и что-нибудь съесть. Может быть, она…

Он не выпустил ее руку.

И смотрел он куда-то не туда, не подошел к кровати, чтобы преклонить колени.

– Ну, чего ты ждешь? – рассердилась она. – Вперед, целуй же!

Он повернулся и поцеловал. Но не те губы.

Отплевываясь, она оттолкнула его.

– Да нет же, болван! Не меня! Ты же за ней пришел, разбудить ее поцелуем!

– За ней? – Принц взглянул на кровать. – Да нет. Она слишком молодая. И…

– Что «и»?

– Кажется, э-э-э… давно мертвая.

Девочка посмотрела на сестру. И тоже это увидела. Почему только сейчас? Она подошла к кровати, взяла сестру за руку. Та была худющей и холодной, как камень.

– Мертвая, – прошептала она.

– Мне очень жаль. – Принц сочувственно кивнул. А потом радостно добавил: – Но ты-то не умерла.

– Нет?

Девочка оглянулась, окинула взглядом серую грязную комнату. Было темно, шиповник за окном почти не пропускал света. Но между ветвями виднелись маленькие проблески неба. Синего, ослепительно яркого.

– Нет, – медленно сказала она. – Кажется, нет.

Принцесса-чудовище

Шторм

Девочка сидит наверху в башне за рукоделием. Мелким крестиком она вышивает по канве букву П в изречении «В ТЕРПЕНИИ – СПАСЕНИЕ».

Принцессам положено мастерски уметь вышивать, но из-под ее рук никогда не выходит ничего по-настоящему красивого. Пальцы у нее слишком большие и грубые. Тонкая иголка вечно колет их, нитка путается, а стежки, выговаривает ей добродетельная госпожа Морсегат, недостаточно мелкие и аккуратные. Гувернантка сидит за рабочим столом и читает полезную книгу, но замечает все, что делает ученица.

– Не отвлекайтесь, принцесса, – напоминает она всякий раз, когда девочка смотрит в окно.

Сегодня принцесса никак не может сосредоточиться. На улице ветер, оконные стекла тревожно дрожат. Небо вдали потемнело, море под ним широкое и пустое до самого горизонта.

Однажды оттуда явится принц, знает девочка. Приплывет издалека и заберет ее с собой, в заморское королевство. Его улыбка будет белоснежной, как его парус, глаза голубыми, как его кровь. Вот он видит ее, целует. А потом, а потом…

А потом все будет хорошо. Но не сейчас, конечно. Она еще не готова предстать перед принцем, и близко не готова. Он перепугается до смерти.

Вышив последний крестик буквы П, девочка вздыхает при мысли о буквах, которые еще предстоит украсить сердечками и цветочными узорами: Е, Н, два И, потом все остальные… Дел у нее больше, чем свинцовых облаков над морем.

Ветер нагоняет еще туч – грозных, серых. Вдали уже сверкают молнии, в окна стучит косой дождь. «Не отвлекайся, принцесса», – напоминает она себе. И вдруг кое-что замечает.

Далеко-далеко, в луче солнца, протиснувшемся сквозь тучи, поблескивает маленький белый треугольник. Трепещет, хлопает на ветру.

Внезапно ее охватывает волнение. Неужели это он? Сейчас? Сегодня? Она откладывает иголку.

– СМОТРИТЕ! – показывает она. – ТАМ!

Добродетельная госпожа Морсегат даже не отрывает глаз от книги.

– Извольте не кричать. Принцессе подобает разговаривать тихо.

– НО Я ЧТО-ТО ВИЖУ! – Девочка встает, вышивка соскальзывает с колен. – ЧТО-ТО В МОРЕ! – Она старается говорить как можно тише, и все же ее голос заполняет тесную комнатку. – КОРАБЛЬ!

– Корабль? Не может быть, принцесса. Игра воображения.

Конечно, это игра воображения.

Раньше, когда девочка только поселилась здесь, в каждом гребне волн ей рисовался корабль. И всякий раз она бросалась к окну с колотящимся сердцем. «Вот он! Наконец-то!» – думала она, радуясь и страшась одновременно.

Но всякий раз оказывалось, что это что-то другое: волна, брызги морской пены, гладкая спина финвала. Или, раз в месяц, лодка с припасами. Никогда – корабль, никогда – принц.

– Сядьте, принцесса. И подберите с пола вышивку, не то замарается.

Девочка послушно садится, но не может оторвать глаз от окна. Дождь усиливается, оставляет полосы на стекле. Кораблик между ними то появляется, то исчезает. Он борется со штормом. Девочка видит, как рвется парус, как, словно сухая ветка, ломается мачта. Потом все накрывает волна, и море снова пустеет.

Если это и был ее принц, он утонул.

– О нет, принцесса… – Добродетельная госпожа Морсегат подошла к девочкиному столу и, качая головой, рассматривает ее работу. – Ваша П вся кривая, почти как Л. Получилось «ТЕРЛЕНИЕ». Не знаю, что это значит, но спасения от терления, само собой, ждать не стоит. Распорите и начните сызнова.

Девочка вновь берется за иголку. Ветер вдыхает поглубже и изо всех сил обдувает башню.

– У! Ну и погодка! – ежась, говорит гувернантка. – Придется отложить наш вечерний променад.

Утопленник

Променад они совершают наутро. Пропускать нельзя: прогулки благотворны для мышечного тонуса и кровообращения, и принцессе надлежит ежедневно дышать свежим воздухом. По тропинке они спускаются от башни к небольшому пляжу. А больше на островке гулять-то и негде.

Девочка выше гувернантки на две головы, поэтому замечает первой: у линии прибоя, наполовину в воде, что-то лежит. Что-то бесформенное, громоздкое.

– Фу, гадость! Дохлый тюлень! – Госпожа Морсегат морщится. – Как бы не начал вонять.

Но, подойдя поближе, они видят: это не тюлень. На берегу, широко раскинув руки и ноги, ничком лежит человек. Спину облепила рубаха, серо-зеленая от грязи и водорослей. Один рукав – темно-красный.

Три шага – и девочка уже рядом с ним. Ее ноги проваливаются глубоко в песок. Ямки быстро заполняются морской водой.

– Принцесса! Нет! Не трогайте его! – Госпожа Морсегат не сходит с тропинки. – Оставьте, море заберет.

Девочка останавливается у неподвижного тела. Нет, это не принц. На голове у утопленника щетина, в ухе поблескивает кольцо, бронзовые ручищи сплошь покрыты татуировками. «Сердцеед», – читает она. «Проклятый бурей». Левая рука неестественно согнута.

– Пойдемте, принцесса. Ничего не поделаешь: морская стихия жестока. Пусть это послужит нам уроком. – Добродетельная госпожа Морсегат поворачивается, собираясь уходить. – Поторопитесь, нас ждет урок географии.

– НО ОН ДЫШИТ, – говорит девочка.

Грудь утопленника вздымается, он постанывает.

– ОН ЕЩЕ ЖИВ!

– О боже, неужели? – Чтобы не выпачкаться, леди Морсегат высоко поднимает юбки и маленькими шажочками подходит ближе. – Не трогайте его, принцесса.

Но девочка уже склонилась над утопленником. Она берет его за плечи и оттаскивает повыше, на песок. С такими сильными руками, как у нее, это несложно. Она осторожно переворачивает незнакомца на спину. Его щеки и шея покрыты песком и щетиной. Здоровой рукой он ощупывает окровавленный рукав и охает.

– Вы меня не слышите? Это не наше дело. Пойдемте, мы возвращаемся!

Девочка всегда поступает, как ей говорят, но сейчас будто и правда не слышит гувернантку. Стянув с себя шерстяную розовую кофту, она подкладывает ее под израненную голову. Шерсть колючая, но наверняка лучше мокрого твердого песка. Под нижнюю сорочку ей задувает холодный ветер.

– Ради всего святого, не раздевайтесь! – пугается леди Морсегат. – Принцесса при любых обстоятельствах должна выглядеть прилично!

В кармане юбки девочка нащупывает лоскут со вчерашней вышивкой: «В ТЕРЛЕНИИ – СПАСЕНИЕ». Лоскутом она осторожно вытирает кровь с руки ожившего утопленника. Веки его дрогнули.

– Да оставьте же его! – Леди Морсегат отталкивает ее. – Вы только все испортите. В мои обязанности входит оказание первой помощи, я отлично знаю, как…

Он открывает глаза, большие и карие. И смотрит прямо на девочку.

– ЗДРАВСТВУЙТЕ, СУДАРЬ! – смущенно говорит она. – КАК ВЫ? РУКА БОЛИТ?

Она могла бы его поднять и отнести наверх. Пожалуй, она…

– У-а-а-а-а! – Хрипло крича, он отползает от нее подальше. – Фу-ты ну-ты! Что за страшилище?!

Она тоже пугается. Хотя в его-то испуге нет ничего удивительного. Она ведь чудовище. Уродливая, жуткая.

Девочка вскакивает, пятится от него и, развернувшись, бросается к башне. «Бум-бум-бум», – топают ее ноги.

– Эй! – кричит он ей вслед. – Чего… куда… Да постой ты!

Она не останавливается. Перепрыгивая через ступеньки, взбирается по лестнице к себе и захлопывает дверь.

Какое-то время она стоит перед зеркалом.

Чудовище. С чудовищным носом, чудовищным подбородком. Под ними – чудовищное тело, огромное, как одежда не по размеру. Оно постоянно натыкается на предметы или опрокидывает их. Втискивается в платья и корсеты, только если глубоко-глубоко вдохнуть и втянуть живот. Ногти изогнутые, острые, как когти, сколько их ни подпиливай – никакого толку. И эта шерсть повсюду! А сзади всё еще хуже.

Она ужасна, ее никто не должен видеть.

Девочка ненадолго забыла об этом, но теперь вспомнила.

Немного погодя она набирается смелости и выглядывает из-за занавески в окно. Незнакомец поднялся и в сопровождении добродетельной госпожи Морсегат, пошатываясь, бредет к их сарайчику. Когда он поднимает глаза к башне, девочка поспешно прячется.

Маленькая принцесса

Ее бедные родители, конечно, тоже перепугались до смерти.

Новорожденная принцесса не влезала ни в одно из приготовленных для нее кружевных платьиц и ни в одну колыбельку. Чтобы ее поднять, требовались два лакея. Они положили ее в гостевую кровать. Все равно во дворце никто не гостил.

– Теперь, когда в доме это, мы никогда больше не сможем никого принимать! – рыдала королева. – Я умру со стыда!

Они с королем стояли у кровати и смотрели на спящий под простыней холмик. «Откуда оно взялось? Почему так вымахало? – недоумевали они. – Ведь мы-то вполне нормальные!»

На всякий случай они еще раз взглянули друг на друга.

Да нет, не слишком большие, не слишком маленькие и уж точно не рогатые, мохнатые или странные.

– И у нас родилось такое! – всхлипнула королева. – Такое… Такое…

Она не сказала «чудовище». Но подумала. Они оба подумали.

– Ах, все наверняка не так плохо, – попытался утешить ее король. – Если посмотреть вот так, чуть прикрыв глаза, через ресницы, то кажется, что уже… что вполне… И все еще может уладиться, не правда ли? Возможно, она это перерастет, со временем…

– Ничего она не перерастет! – Королева была безутешна.

Шторы задернули, праздник по случаю крестин отменили.

– Никто не должен ее видеть! – всхлипнула королева. – Никто!

Завтрак

– Никто? – Матрос устремляет взгляд к морю. – Я один спасся? Больше никого не вынесло на берег?

Его рука висит на перевязи, которую искусно соорудила добродетельная госпожа Морсегат, и на лодыжку пока опираться нельзя. Спал матрос в сарае, на мешке с мукой, целый день и целую ночь, и теперь, чертыхаясь, ковыляет по их маленькому пляжу.

Девочка медленно приближается к нему по тропинке. Колени слегка согнуты, чтобы казаться ниже ростом, корсет туго затянут. Она не хотела выходить, но режим есть режим, и он предусматривает утренний променад.

– Мы не можем нарушать правила только потому, что нас посетил незваный гость, принцесса.

Незваный гость, к счастью, не обращает на принцессу внимания. Он сверлит взглядом море, будто ждет, что кто-то из его товарищей все-таки вынырнет из волн. Напрасно ждет, конечно.

– Увы! – говорит госпожа Морсегат. – Мы нашли только вас.

– Медуза мне в глотку! Проклятая буря!

– Не могли бы вы выражаться попристойней? Подобные слова не предназначены для ушей юной впечатлительной девушки.

Матрос, похоже, и не слышит гувернантку. Он с силой пинает волну, будто хочет причинить морю боль, и, наступив на вывихнутую лодыжку, падает на колени в прибой.

– Ай! Тысяча чертей! – Он снова ругается и сплевывает морскую воду. – Билл! Придурок! Идиот! Держал бы руль прямо…

– Пойдемте внутрь, принцесса. Здесь вы ничему хорошему не научитесь.

Пляж усыпан гладкой серой галькой. Матрос загребает горсть и что есть сил швыряет вслед затонувшему кораблю.

– Шурд! Корне́л! Безмозглые идиоты! Теперь я тут один!

– Здесь уместно проявить сочувствие, принцесса, – наставляет девочку добродетельная госпожа Морсегат, уже поворачиваясь к башне. – Нам искренне жаль ваших погибших товарищей, мы понимаем, что вы по ним тоскуете.

– Тоскую? Не собираюсь я тосковать! – Матрос запускает в воду еще камень. – Мои товарищи были остолопы! Непроходимые тупицы! Все как один!

– Если вы в состоянии подняться по лестнице, наверху вас ждет завтрак.

– И хорошо, что они утопли! – снова кричит матрос, но девочка видит, что он утирает глаза и сморкается во что-то белое – вероятно, в ее неудавшуюся вышивку.

Он прокашливается и снова плюет в воду.

Потом все-таки решает позавтракать.

За столом матрос делает все, что девочку учили не делать: глотает не жуя, громко прихлебывает, без спроса накладывает себе добавки. Добродетельная госпожа Морсегат не может его одернуть, ведь он не ее ученик. От взглядов, которые гувернантка в него мечет, девочка давно бы уже съежилась в комок, но матрос преспокойно ест дальше.

Девочка старается не слишком на него пялиться и смотрит себе в тарелку.

Принцессы едят по чуть-чуть. Пару листочков салата. Один-другой кусочек помидора. Раз в неделю яичко всмятку. Она вечно голодна. Но по-прежнему слишком грузна и каждый день, затягивая корсет, вынуждена задерживать дыхание все дольше. Однако стройная талия важнее дыхания, а талия принцессы должна быть осиной.

Проглотив месячный запас яиц, матрос утирает рот скатертью. И только потом отрывает глаза от тарелки.

– А где я вообще? – спрашивает он. – Что вы здесь делаете? Тут же … – он бросает взгляд в окно, – ни шиша нет.

Он с трудом встает и, хромая, обходит башенную комнатку. Оглядывает стулья и пюпитры, шкаф, стены с полками, уставленными гравюрами, корзинами для шитья, поучительными книгами:

«Все, что позволено и полезно знать юной барышне»,

«Гимнастические упражнения и диеты»,

«Семь добродетелей и их практическое применение».

– Семь добродетелей, – бормочет он. – Да ладно! Семь морей, вот это я знаю. Черное, Красное, Тихое…

– Как интересно! – Госпожа Морсегат принимается составлять тарелки. – Возможно, когда у нас будет урок географии, вы могли бы указать на карте места, которые посетили?

– Конечно, я везде бывал. – Он бросает взгляд на девочку, та утыкается глазами в тарелку. – И думал, что уже все повидал…

– Но не сейчас, увы. Как обычно, у нас плотная программа.

– Да? – удивляется матрос.

– Конечно. Принцессе надлежит получить всестороннее образование, а это не шутки!

– Нет?

– О нет, что вы! Ей еще столькому предстоит научиться, прежде чем она будет готова к важнейшему дню в ее жизни. И я бы не сказала, что обучение продвигается так уж стремительно.

– Вот как… – отзывается матрос.

Две пары глаз смотрят на принцессу-чудовище, сидящую на слишком маленьком стуле. Ее колени едва помещаются под столом.

– Но мы не отчаиваемся. В терпении – спасение. Не так ли, принцесса?

Девочка отодвигает стул, встает и идет к себе.

– Принцесса! – кричит гувернантка ей вслед. – Когда мы выходим из-за стола, то говорим: «Благодарю, я достаточно подкрепилась».

Но девочка уже захлопнула дверь своей комнаты. До нее доносятся слова матроса:

– Я еще недостаточно, э-э-э… подкрепился. Можно еще?

Уменьшающие зелья

О, принцесса росла, еще как, – росла, да не «перерастала». Когда она играла, в пустых коридорах подрагивали зеркала. Когда плакала, сотрясался дворец. А плакала она часто. От ее рыданий у королевы начиналась мигрень.

– Так поди утешь ее! – говорил ей муж.

Королева пожимала плечами.

– Но что я ей скажу?

– Как что? Что-нибудь ласковое.

Однако при виде дочери ничего ласкового королеве в голову не приходило. Такая мохнатая, такая зубастая, такая огромная… Королеве хотелось иметь дочурку, которую можно красиво наряжать, гордо возить по городу в открытой карете. И еще ей хотелось время от времени давать балы или принимать гостей. Но с этим в доме ни о каких развлечениях не могло быть и речи.

И ни один доктор не знал, что делать.

Уменьшающие зелья, контрастные ванны, кисломолочные диеты – ничто не помогало, ничто не меняло внешности маленькой принцессы.

– Что ж, сир, порой карты ложатся так, – заключили доктора. Им пришлось повысить голос до крика, чтобы заглушить плач, доносившийся из детской. – Остается только с этим смириться.

– Какой от вас прок? – рявкнул король. – Убирайтесь отсюда!

Так они и сделали, как можно быстрей и как можно учтивей.

Король сидел на троне, подперев небритые щеки руками. Из покоев дочери слышался рев, из будуара жены – всхлипы. Как тут сосредоточишься на государственном управлении? А ведь страна ждет!

«Маета, – сердито думал он. – Сплошные суета и маета. Пора положить этому конец».

Сундук

Маета – вот что приносит с собой матрос. Он бродит по пляжу, вытаскивает из прибоя корабельные обломки, переругивается с чайками. Девочка то и дело выглядывает в окно. Ей нужно учить историю, она ужасно отстала с таблицей умножения, и гувернантка спрашивает, куда подевалась ее вышивка.

– НЕ ЗНАЮ, – шепчет она. – ПОТЕРЯЛА, НАВЕРНОЕ. ПРОСТИТЕ.

Но она прекрасно знает, где вышивка: там, внизу, скомканная, вся в соплях, лежит в кармане штанов.

– Какое неряшество – так обращаться со своей работой! Принцесса всегда чистоплотна и аккуратна! – Добродетельная госпожа Морсегат вынимает из шкафа новую канву для вышивания. – Но так и быть, на первый раз прощается. Начните с начала.

Одну за другой девочка должна снова обвести буквы, а потом вышить их, крестик за крестиком. В, Т, Е, Р…

– И на этот раз работайте внимательней. Не спешите. В терпении – спасение.

Внизу матрос вылавливает в прибое пустые корабельные бочки. Переворачивает одну кверху дном, садится и, обхватив голову руками, вглядывается в горизонт. Высматривать там нечего. Горизонт чист, как девочкина новая канва.

– Не отвлекайтесь, принцесса, – напоминает госпожа Морсегат.

– Там! – тычет пальцем матрос, когда принцесса с гувернанткой проходят мимо него во время вечерней прогулки. – Это наш!

Недалеко от берега на волнах покачивается деревянный сундук. Море то подталкивает его к суше, то забирает себе. Будто дразнится.

Несмотря на больную ногу, матрос, прихрамывая, заходит в воду. Он нашел длинную толстую веревку и пытается заарканить ею сундук. Кидать лассо одной рукой не так-то просто. Пару раз это ему почти удается, но петля соскальзывает. Волны толкают сундук взад-вперед, туда-сюда. «Ха-ха! – смеются они. – А вот и нет!»

– Я бы на вашем месте не перегружала ногу, – говорит госпожа Морсегат. – Это не способствует исцелению.

– Это уж точно, – бурчит матрос. – Но я хочу достать этот сундук.

– Мы не всегда получаем то, что хотим. И это служит нам уроком.

– Тьфу ты, дамочка! – фыркает матрос. – Может, с ней такие штуки и проходят, но не со мной. Я хочу этот вонючий ящик!

– А если вы будете так выражаться, мы с вами больше разговаривать не станем. Заткните уши, принцесса. Время пить чай и писать диктант.

Девочка послушно зажимает уши руками, но не очень крепко, чтобы расслышать ругательства. Эти слова ей в новинку, они западают куда-то в нее, как семена экзотического растения. Разрази его гром! Вшивый ящик! Будь он неладен!

Добродетельная госпожа Морсегат поскорее возвращается в башню, а девочка остается посмотреть. Матрос снова забрасывает веревку. Та шлепается в воду. Опять мимо.

– Эй, ты что, смеешься надо мной?

Девочка вздрагивает и качает головой. Нет конечно. Она просто хотела увидеть, удастся ли ему его достать, этот вонючий ящик, будь он неладен. Интересно, каково это – произнести такое вслух?

– Слушай, девочка, а почему бы тебе его не вытащить? А?

Она снова вздрагивает. Он просит ее?

– Я бы и сам, но э-э-э… – Он показывает на вывихнутую лодыжку.

– ПРИНЦЕССЫ НЕ ПЛАВАЮТ, – мямлит она.

– Тебе и не придется плавать, здесь неглубоко. А ты вон какая высоченная!

Она тут же заливается краской. Слишком высокая, слишком грузная, слишком…

– Несколько шагов, и ты на месте. Давай же, милая…

Девочка сомневается. Входить в воду строго возбраняется. Мочить одежду тоже. С другой стороны, принцессам полагается помогать ближнему. «Добро возвращается сторицей», – вышивала она недавно.

– Ну же, девчура, подсоби!

Она оглядывается. Запретить ей некому, гувернантка ушла. Матрос широко улыбается девочке, и она отвечает полуулыбкой.

Почему бы и не достать его, этот вшивый вонючий ящик, будь он неладен.

И, не успев хорошенько поразмыслить, она сбрасывает тесные туфли (у принцесс должны быть маленькие изящные ножки) и заходит в воду. Волны омывают ее икры. Пальцы ног чувствуют мягкий песок, море приятно холодное.

– Принцесса! – доносится с берега голос. – Что вы делаете? Вы же не собираетесь плавать?!

Плавать ей ни к чему. Даже ступив несколько шагов, она все еще уверенно возвышается над водой. Море полощет ее юбки, они тяжелеют. Но девочка чудесным образом чувствует себя легче обычного, будто вода помогает ей нести тело. Еще немного – и она у сундука.

– Эге-гей, принцесса! – кричит матрос ей вслед. – Да, вон там. Хватай его!

Она уже почти ухватила сундук, как ее нога попадает в ямку. Девочка оскальзывается и уходит с головой под воду.

Добродетельная госпожа Морсегат визжит, матрос ревет, ее нос и рот заполняются соленой водой, и на миг она забывает, где верх, где низ. Но потом ноги нащупывают дно, и она выталкивает себя наверх. С волос и с платья струями стекает морская вода. Песок, соль, рыбий дух. Она протирает глаза.

Сундук совсем рядом.

– Принцесса! На берег! Немедленно!

– УЖЕ ИДУ! – отфыркиваясь, отвечает она. – Я ЕГО ДОСТАЛА!

Она толкает перед собой набравший воды сундук. Дойдя до берега, переворачивает его замком вверх.

Матрос подходит, припадая на больную ногу, ковыряет под крышкой ножом, и та открывается. Из сундука выплескиваются морская вода, песок и целый клубок медуз. И несколько предметов: пара промокших ботинок, маленькая деревянная шкатулка, доска в черно-белую клетку, что-то черное.

Матрос поднимает черное и выжимает.

– Билл! Идиот! Смотри, тут твоя шапка! – хрипло рычит он в сторону моря и напяливает шапку на себя. Его глаза снова краснеют.

В наказание ее отправляют спать без ужина.

– Непохоже на вас, принцесса. Какая муха вас укусила? – Гувернантка ворчит, и брюзжит, и ходит за девочкой по пятам с тряпкой, вытирая за ней воду и песок.

Девочка не отвечает – она и сама толком не знает. Она выжимает чулки и медленно расстегивает корсет.

– На следующей неделе приплывет господин Марабу, доставит припасы. Он отвезет нашего гостя в порт, – говорит госпожа Морсегат. – И все наконец-то вернется на круги своя.

– ДА, НАКОНЕЦ-ТО, – согласно кивает девочка.

– Нам еще столько предстоит сделать, прежде чем наступит ваш день.

– МОЙ ДЕНЬ?

– Прежде чем явится принц. Ваш счастливый день! Надеюсь, вы не забыли?

– НЕТ, – отвечает девочка. – НЕТ, КОНЕЧНО.

Принц

Тетя маленькой принцессы погладила мягкое местечко между рожками. Ее не приглашали, королева по-прежнему не желала никого принимать, даже сестру. Но та все же пришла.

– Я хочу наконец увидеть мою племянницу.

– Что ж, смотри, – сказал король. – Сама все поймешь.

Он остался стоять у двери; свояченица склонилась над исполинской кроваткой.

– По мне, так ничего страшного.

– Неужели? Пожалуйста, не буди его, оно только что заснуло.

– Само собой, – отозвалась тетя. – Какая милая шерстка!

– Милая? – Король кисло улыбнулся. – Все это немыслимо! Эти рога, эта шерсть, эти… Принцесса не может быть такой!

– Кто сказал, что не может?

– Все говорят!

Король всегда чувствовал себя неловко в присутствии свояченицы. У нее такие жуткие проницательные глаза! Она будто видит его насквозь.

– Вот как. – Тетя подтянула одеяльце повыше. – Что ж, возможно. У всех я не спрашивала. И тем не менее она родилась. Что ж теперь делать?

– Это мы пока не решили. – Король вздохнул. – Мы думали, может быть…

– Любить ее такой, какая она есть?

– Э-э-э… Ну, это, пожалуй…

– Другого выхода нет. Не ждать же, пока однажды приплывет принц и одним поцелуем решит все проблемы, правда?

Король снова вздохнул.

– Твоя сестра никак не привыкнет…

– Ах, моя сестра! Она все еще думает, что жизнь – сказка. Но мы-то с тобой знаем правду.

Король пожал плечами. Неужели не сказка? И неужели он это знает?

– А как ее зовут?

– Белль.

– Какое красивое имя!

– Мда… – мрачно протянул король. – Только придумали-то мы его до ее рождения.

Шахматы

Пристроив доску Билла на коленях, матрос играет в шахматы с ветром, морем и утопшими товарищами, но, хоть и выигрывает, на душе от этого только тяжелее. Он скучает по этим идиотам с их вонючими ножищами, нахальством и всем остальным. Скучает по ветру в волосах, по качке под ногами. А сам сидит тут, на этом странном островке с двумя бабами – костлявой злыдней и мохнатой громадиной с грустными глазами. Они-то что здесь делают? Учат уроки на фоне живописных волн?

Пока девочки не было в комнате, та чопорная дамочка ему все объяснила, но он так ничего и не уразумел. Что-то про принца, который однажды должен явиться под парусом.

– Да вы сами-то в это верите?

Дамочка уткнулась недовольным взглядом в чашку у себя в руке.

– Вы не вращаетесь в высоких кругах. И ничего не понимаете.

– Это уж точно, – пробормотал матрос, а про себя подумал: «И слава богу!»

Он оглядел комнатку. Сколько они уже здесь живут? Повсюду бессчетные стопки бумаги, полки ломятся от книг, исписанных тетрадей, вышивок. Обои заплесневели, занавески обветшали, оконные стекла в некрашеных рамах ходят ходуном. За окнами – только пустая полоса моря.

– Да она скорей в тростинку превратится, чем дождется, – сердито буркнул он. – Или в этом и весь смысл?

– Я не вправе подвергать сомнениям планы моего работодателя, – величественно произнесла госпожа Морсегат.

В коридоре загрохотали шаги. Ходить тихо девочка не умела.

А вон и она, бредет по тропинке мимо сарая. Кажется, она стала чаще наведываться на берег, думает матрос. И без гувернантки тоже. Он машет рукой.

– Сыграем? Ты и я?

Она смущенно улыбается и отвечает громовым шепотом:

– Я НЕ УМЕЮ В ШАХМАТЫ.

– Так я научу!

Он переносит доску на сундук и расставляет фигуры. Черные с одной стороны, белые – с другой. С легким поклоном указывает на вторую бочку.

– Присаживайтесь, принцесса.

Она хмурится, не двигаясь с места.

– Да я не издеваюсь! Играть с тобой, небось, повеселей, чем с теми, кого тут нет, ведь правда?

Она все стоит.

– НЕ ЗНАЮ, СМОГУ ЛИ…

– Давай, не артачься. Садись играть.

Лапа

Она садится на бочку, и к юбке тут же липнут песок и грязь. Вблизи матрос такой… Она чувствует запах его пота, кислый, дикарский. «Проклятый бурей» – вытатуировано у него на руке. Что бы это значило?

Он берет фигуры, одну за другой. Черные, белые, с коронами на головах.

– Смотри, принцесса. Это король. Он тут главный, понимаешь?

Она кивает. Конечно, король всегда главный. Отец, которого она помнит смутно. Принц, который однажды явится и…

– Короля надо угрохать.

– Угрохать? – Она поднимает на него глаза.

– Прикончить к чертям собачьим. В этом смысл игры. Это называется поставить мат. Мат – и ты победила. А это… – Он берет большую черную фигуру с маленькой короной.

Это, конечно, она. Большая, темная и уродливая. Она должна стоять в углу и ждать. Работать, стараться и ждать.

– Смотри, как она умеет прыгать. И сюда, и туда. И вот так.

Девочка удивленно смотрит на черную фигуру, как она перепрыгивает через коней и слонов. И те падают.

Матрос рассказывает дальше, показывает, как ходит конь и как движутся туры.

– Сечешь, принцесса?

Она и кивает, и качает головой.

– Хватит чесать языком. Будем играть. Твой ход.

Она осторожно выдвигает белую пешку вперед, на одну клетку.

– На две, не скромничай. – Он двигает свою.

И игра начинается.

Неуверенно скользя и подпрыгивая, они словно танцуют друг с другом. Туры движутся прямо, слоны по диагонали. Когда она неправильно идет конем, матрос берет ее за руку.

– Нет, вот так. Помнишь?

Девочка отдергивает руку и кивает.

– Оп-ля, она помнит! А я вот так!

Он атакует ее черным слоном.

– У него такая же постная физиономия, как у той дамочки наверху, видишь?

Она хихикает – так и есть.

– Давай же, съешь его, королевой!

Она берет фигуру, но колеблется.

– Да ты его одной лапой можешь прихлопнуть! – ухмыляется матрос. – Легко!

Лапой? Ее пронзает боль, будто от удара. Она тут же прячет руку в складках юбки.

– МНЕ НАДО ИДТИ.

Девочка отодвигает бочку и торопливо уходит. Он что-то кричит ей вслед, но она не слушает.

Наверху добродетельная госпожа Морсегат уже поджидает ее с пинцетом. Сегодня вечером по расписанию – удаление волосяного покрова. Это всегда больно, но принцессе положено иметь гладкое, безволосое тело. Девочка сжимает зубы и смотрит в окно.

На пляже пусто, матрос, поди, уже похрапывает на своем мешке. На сундуке шахматная доска, фигуры стоят в точности так, как она их оставила.

«Плинг-плонг», – щиплет пинцет. На землю, кружась, падают шерстинки.

В волосяных луковицах под кожей на месте каждого выдернутого волоска тут же начинает расти новый.

Костер

Больше в шахматы они не играли, а сегодня уже воскресенье. Завтра утром придет лодка с припасами и отвезет матроса на берег. Девочка вышивает хуже обычного и не может решить простейшие арифметические примеры.

Внизу на пляже горит костер; матрос стоит в прибое и ловит крабов.

– Прощальный ужин, – объявил он. – В благодарность за вашу заботу.

Матрос выманивает крабов на поверхность с помощью привязанной к веревке рыбины, одного за другим. Крабы пытаются ущипнуть его, но он только смеется и бросает их в кастрюлю, где они продолжают сердито шипеть.

– Очень мило, – ворчит госпожа Морсегат. По ней, так можно было бы обойтись и без прощального ужина. – Мерзость, обвалянная в песке, – вот что это такое! И чересчур калорийная к тому же. С завтрашнего дня, принцесса, нас ждет неделя разгрузочного питания.

Девочка рассеянно кивает. В классной комнате празднично пахнет рыбой и горящим деревом. А гувернантка все говорит и говорит.

Вечером, за прощальным ужином, госпожа Морсегат, неловко ерзая на облипшей песком бочке, съедает всего несколько кусочков.

– Уже темнеет, принцесса. Не стоит забывать о сне, – говорит она.

– МОЖНО ЕЩЕ НЕМНОЖКО ПОСИДЕТЬ?

Девочка посасывает крабью клешню. Оказывается, то, что просто проплывает мимо, может быть таким вкусным, приятно-соленым и немного печальным.

– Да еще совсем рано! – Матрос указывает наверх. – Вечер только начинается. Взгляни на луну, женщина!

Все трое задирают головы. С большого черного неба на них приветливо смотрит луна. Матрос тихо запевает Песню семи морей:

Не черны волны Черного…

Не красны гребни Красного…

Не тихи воды Тихого —

В нем бушуют шторма.

И нет его дали,

И нет его шири,

Нет его шири конца.

– Я иду спать. – Добродетельная госпожа Морсегат стряхивает с платья песок. – Принцесса, через десять минут жду вас наверху.

Обуглившиеся дрова теплятся в темноте. Матрос подбрасывает в огонь полено.

– А что там с принцем? – вдруг спрашивает он.

Под шерстяным покровом девочка заливается краской. Хорошо, что сейчас темно.

– Он вправду приплывет?

– КОНЕЧНО, – бормочет она. – КОГДА-НИБУДЬ.

– И что потом?

– ПОТОМ, ПОТОМ…

А что, собственно, будет потом? Она так часто это себе представляла, по ночам, в постели. Настоящий принц, который не испугается чудища, который полюбит ее в точности такой, какая она есть. А потом поцелует и…

И что? Ее уродливое тело вдруг расстегнется, как платье, и из него выступит прекрасная принцесса? Или оно растает, как воск над огнем? Волшебное заклинание, хлопок, вспышка – и чудовища как не бывало?

Теперь, когда рядом сидит всамделишный, живой матрос, все это кажется странным. И крайне маловероятным. Как сказка.

Какое-то время они молча смотрят на пламя.

– А ЧТО ТАКОЕ «ПРОКЛЯТЫЙ БУРЕЙ»? – спрашивает наконец девочка.

В темноте вспыхивает белозубая улыбка матроса.

– Это наш… это был наш корабль. Знатная посудина! Ну, то есть до того, как тот проклятый шторм ее потопил… – Он вздыхает. – Но ты не бойсь, я найду новое суденышко, вот только рука заживет. Кораблей на свете навалом. Поплывешь завтра со мной?

– С ТОБОЙ? – Девочка пугается. Что за глупости, что за странный вопрос!

– Море намного больше того, что видно с этого островка, принцесса. В нем для всего найдется место. Красное, Черное, Белые скалы…

– БЕЛЫЕ СКАЛЫ? – Она пробует эти слова на языке.

– Они далеко, плыть туда целую вечность. Но это нестрашно. Время есть.

Она качает своей огромной головой.

– Я НЕ МОГУ.

– Почему? Все это вышивание… Да и принц этот – он ведь не явится.

Она бросает на него гневный взгляд.

– КОНЕЧНО ЯВИТСЯ! КОНЕЧНО ОН ПРИПЛЫВЕТ… КОГДА… ОДНАЖДЫ. КОГДА Я БУДУ ГОТОВА, КОГДА…

– А что, если ты никогда не будешь готова? – говорит матрос.

Девочка могла бы прихлопнуть его одной лапой. Но сдерживается.

Она ведь принцесса.

Проводы

Попрощаться с маленькой принцессой родители все же пришли. На рассвете, у небольшого причала за дворцовым садом. Больше никто не видел, как она уплывала.

Когда она ступила на борт, лодка добропорядочного господина Марабу едва не зачерпнула воды. Для новой гувернантки с трудом нашлось местечко на скамье.

Девочка огляделась: кругом вода. Ей было тревожно. Все, что она знала до сих пор, – это дворцовые покои.

– ПОЧЕМУ МНЕ НЕЛЬЗЯ… – начала было она. Говорить принцесса уже научилась, но в первую очередь научилась молчать. – ПОЧЕМУ МНЕ НЕЛЬЗЯ ПРОСТО ОСТАТЬСЯ?

Этот вопрос всю ночь вертелся у нее в голове, и только теперь она осмелилась его произнести. Боялась, что отец рассердится. Он и рассердился.

– Мы же это уже обсуждали!

– А ЧТО, ЕСЛИ Я… А МОЖЕТ, Я… Я ВЕДЬ НИЧЕГО НЕ МОГУ С СОБОЙ ПОДЕЛАТЬ…

– Ох, да не ори ты так! – Мать приложила ладонь ко лбу.

«Снова приступ мигрени. Может, теперь они пройдут, – подумала девочка. – Когда меня здесь не будет».

– Так ведь никто и не говорит, что ты должна что-то делать, девочка. Никто. Но все решено. Мы правда считаем, что так будет лучше.

Родители помахали ей на прощание, но перестали еще до того, как лодка скрылась из виду.

Лодка

Добропорядочный господин Марабу сгружает на берег мешки и ящики. Он брат добродетельной госпожи Морсегат. Когда-то эти двое были самыми благовоспитанными детьми во всем королевстве, рассказывала гувернантка. Это и так видно: при встрече они коротко пожимают друг другу руки, а при прощании вежливо кивают. Только то, что предписано этикетом, никаких нежностей.

Каждый второй понедельник месяца господин Марабу привозит на остров продовольствие и забирает мусор. А сегодня еще и матроса. Тот осторожно, опираясь на здоровую ногу, залезает в лодку.

– Шахматную доску можешь оставить себе, – сказал он девочке. – Будешь упражняться. Сыграем, когда свидимся вновь.

«Интересно, когда? – думает девочка. – Никогда».

– Что ж, сестра, до встречи через месяц. – Добропорядочный господин Марабу кивает и заводит небольшой мотор.

Пронизывающий ветер раздувает две юбки, большую и маленькую.

– Вы поблагодарили нашего гостя, принцесса? – спрашивает маленькая. – За все, чему он нас э-э-э… научил?

Девочка кивает и прячет лапы за спину.

– Да пустяки, – отвечает матрос. – К тому же без вас я бы утоп. Так что и вам спасибочки.

Девочка не хочет на него смотреть, но все-таки решает взглянуть разок. Прямо в его большие карие глаза. Матрос протягивает ей здоровую руку.

– Точно не хочешь с нами?

– С нами? Это чудовище? – восклицает добропорядочный господин Марабу. – Моя утлая лодочка затонет! Этой нужно грузовое судно, и лучше железное! – Хохоча над собственной шуткой, он быстро дает газу и отчаливает.

Шум мотора уже затих вдали, а смех Марабу все еще разносится по волнам. Но вскоре умолкает и он, и только море мягко плещет о прибрежные камни.

– Что ж, – говорит добродетельная госпожа Морсегат, – вот и все. Возвращаемся к привычному распорядку, принцесса.

Они идут по тропинке обратно к башне, торчащей посреди моря. Так бесконечно далеко от всего.

Терление

Девочка трудится над последней буквой. Маленькими стежками она украшает кончик буквы Е завитком. Еще цветочек – и готово, и вышивка присоединится к коллекции в шкафу.

Добродетельная госпожа Морсегат довольно кивает.

– За что возьмемся теперь, принцесса? Я думала, «ВСЕ ХОРОШО, ЧТО ХОРОШО КОНЧАЕТСЯ». Что скажете?

Гувернантка кашляет: простыла у этого дурацкого костра. Девочка гуляла в одиночестве целую неделю, но ей это по душе.

Выходя из башни, принцесса стукается головой о притолоку. Опять выросла. Ну сколько можно?

Пляж по-прежнему усеян его следами. Вот отпечатки его грубых подошв, вот глубокие ямки, оставленные палкой-тростью. Бочки вокруг обугленного кострища, шахматная доска на сундуке Билла. Она к ней не прикасалась, не упражнялась. Да и зачем? Все равно они больше не свидятся. Ну и плевать!

Девочка уже хочет вернуться по тропинке в башню, но ноги сами сворачивают на песок. Следуют за отпечатками ботинок матроса, ступают в них, стирают их.

«Хватит!» – думает она. Скучать по нему она не собирается. Хоть бы он утоп! Носком туфли она забрасывает песком угольки и остатки крабьих клешней.

Не нужен ей этот мусор!

Она хватает несколько фигур с шахматной доски, подходит к берегу и швыряет их в море, как можно дальше. Кувыркаясь в воздухе, они по очереди плюхаются в воду. Черный король, королева. Слон с постной физиономией. А потом все пешки и кони. Белый король.

А этот вшивый принц, будь он неладен, никогда не явится, понятное дело. Плюх, ну его!

Она хватает и доску и запускает ее в воздух. Та падает далеко от пляжа и покачивается на волнах. Ветер гонит ее к горизонту.

Ну ее к чертям собачьим!

Она оборачивается. На сундуке осталась только черная тура. За ней высится настоящая башня, куда принцессу сослали сто лет назад.

– Это ненадолго! – заверил ее отец. – Учись хорошенько, вот время и пролетит. Не успеешь оглянуться, как за тобой приплывет принц, правда.

Никто за ней не приплыл. Только матрос, да и тот случайно.

Внезапно она понимает, что все-таки скучает по нему. И хочет вернуть фигуры. Хочет сидеть на бочке и играть в его игру.

– ПОГОДИ, МОРЕ! – кричит она. – ОТДАЙ ОБРАТНО!

Она неуклюже ковыляет по песку, сбрасывает туфли и заходит в воду. Белого короля замечает сразу, слониха-гувернантка тоже качается рядом, но остальные фигуры пропали. Она ищет, высматривает, пытается нашарить что-нибудь в воде, но в море пусто, как на пляже без матроса. И оно простирается до горизонта.

Она идет дальше, погружаясь все глубже. Вода прохладная. Как и в прошлый раз, девочка чувствует, что обретает легкость. Ноги отталкиваются от дна, и она плывет.

Она плывет, и чем дальше, тем менее важным представляется ей остальное.

Девочка оборачивается: позади все вдруг кажется маленьким, почти ничтожным. Даже высокая башня. Пусть оттуда и кричат: «Принцесса, что вы делаете? Принцесса, вернитесь!» Ветер уносит все слова.

Да и принцесса ли она?

Вообще-то, она не знает, кто она такая. Девочка, чудовище, а может, невидаль морская, корабль или рыба. Что-то, что может плыть, и плыть, и никогда не уставать.

Она качается на волнах, окунается с головой, плывет, стягивает юбку (строжайше запрещено!) и расстегивает корсет (никогда и ни при каких обстоятельствах!). Тот скользит по водной поверхности, как огромная розовая медуза с пуговицами. Девочка набирает в легкие побольше воздуха, вытягивается в полный рост.

Море широкое, стукаться здесь не обо что.

«Еще немножко, – думает она. – Еще чуть-чуть поплаваю. Потом, конечно, вернусь. Даже к чаю успею».

Над ней парят птицы, под ней плывут рыбы. В море есть место для всего.

«И нет его дали, и нет его шири, – поет матрос у нее в голове, – нет его шири конца».

Ей кажется, что она различает что-то в поблескивающих на солнце волнах. Вдалеке будто бы видится корабль. Игра воображения, конечно. Но нет, все же нет: корабль то появляется, то исчезает.

«А вот и он! – думает она. – Наконец-то. Значит, счастливый день настал сегодня. Парус белоснежный, как его улыбка. Помахать ему? Сюда, принц!»

Но она мокрая и выглядит неприлично. И все такая же большая и мохнатая. И полуголая вдобавок. Она не машет.

«Ну его, – думает девочка. – Не нужно. Не нужен мне больше принц».

– Эге-гей, принцесса! – раздается над водой.

Корабль поворачивает к ней. Это грузовое судно, видит она, железное. Кто-то перегнулся через поручни и машет ей.

Высоко на мачте развевается флажок.

Корабль подходит ближе, и девочка читает вышитые на флажке слова:

«В ТЕРЛЕНИИ – СПАСЕНИЕ».

1. Давайте дружить!

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

Примечания

1

Стихотворный перевод эпиграфа Елены Фельдман.

Content

Аннет Схап
Девочки. Семь сказок

Господин Штильцхен

Золото

Солома

Кольцо

Ребенок

Волк

Печенье

Лягушонок

Борода

Шиповник

Принцесса-чудовище

Шторм

Утопленник

Маленькая принцесса

Завтрак

Уменьшающие зелья

Сундук

Принц

Шахматы

Лапа

Костер

Проводы

Лодка

Терление

Примечания