Артур Лео Загат

Пьем до дна

DRINK WE DEEP By Arthur Leo Zagat

© перевод с английского А. Грузберг

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

Предисловие

Обстоятельства, природу которых я не могу обсуждать, недавно освободили меня от обещания хранить в тайне следующие любопытные документы до смерти некоторых лиц, которые будут названы по ходу дела.

Тем не менее я с большими колебаниями предаю их гласности, будучи уверен, что в правдивости, а может, и в здравом рассудке их авторов появятся сомнения. Помня об этом, я постарался подтвердить рассказы, насколько это возможно, показаниями незаинтересованных свидетелей, которые излагаю ниже.

К несчастью, большая часть отчета Хью Ламберта не может быть подтверждена таким образом, и в его случае я могу рассчитывать только на его репутацию известного палеонтолога и археолога и на мое собственное заявление, что я полностью и абсолютно верю в правдивость его заявлений.

А.Л.З.

Пролог

I

Извлечение из дневника Энн Доринг, киноактрисы, 15 августа 1934 года

На самом деле сегодня шестнадцатое, но у меня впервые появилась возможность сделать запись в дневнике. Хотя потребуется несколько часов, чтобы все записать, я намерена это сделать, потому не хочу забыть ничего из происшедшего.

Ну и день был вчера!

Начался он достаточно спокойно, когда я одна поехала из Нью-Йорка, чтобы навестить Дика в лагере Ванука высоко в Гейдельбергских горах. А кончился тем, что я сидела в комнате ожидания в больнице где-то на окраине Олбани, грызла ногти и думала, переживет ли человек, которого я люблю, эту ночь.

Человек, которого я люблю. Мне еще кажется странным писать это. Еще вчера Хью Ламберт был для меня только именем, и при этом не очень важным. К полуночи я знала, что, если он умрет, жизнь для меня больше не будет иметь смысла.

Виноват в этом прежде всего Дик. Мой младший брат не удовлетворился тем, что я заплатила тысячу долларов за его пребывание в самом роскошном лагере для мальчиков на Востоке; он настаивал на том, чтобы я приехала и он мог мной похвастать. И этот сорванец знал, как меня заставить. Со второго или третьего письма он начал бредить о директоре лагеря. У этого Хью Ламберта все было выдающимся. Внешность. Сила. Характер. Он не только в 26 году был объявлен лучшим американским полузащитником, но после окончания Дартмута [Дартмутский университет – один из старейших и самых известных колледжей США; входит в так называемую «лигу плюща». – Прим. пер.] исследовал половину белых пятен на карте мира. Этим летом он организовал лагерь только для того, чтобы собрать средства для еще одной экспедиции в Камбоджу, Патагонию или другое такое же место.

Дик писал, что каждый уикенд в лагерь приезжают самые известные дебютантки года, но Ламберт их как будто не замечает, хотя именно он был причиной неожиданного оживления их сестринских чувств.

Представьте себе, как забавляло это современных молодых людей. Они не просто сплетничали об этом. Когда Дик узнал, что я в перерыве между съемками прилечу в Нью-Йорк, он телеграфировал мне, что проигрывает пари: он поспорил, что Ламберт до конца лета сдастся, и сейчас почти уже проиграл. Он умолял меня приехать и спасти его от необходимости всю зиму ходить в лохмотьях.

Вы только послушайте.

Я добралась до лагеря перед ужином. Дик загорел, как лесная ягода, и вырос, он стал выше меня на полголовы. Не думаю, чтобы я узнала его, если бы он не полетел ко мне с криком команчей.

После того как семейные приветствия кончились, этот молодой псих не дал мне даже времени привести в порядок лицо и потащил в столовую, где во главе стола его образец для подражания ожидал, когда мальчики рассядутся.

Клянусь, Хью Ламберт так и не узнал, когда мальчики заняли места. Он бросил на меня один взгляд и погиб. Я не считаю это комплиментом. И не из-за рекламы брата.

Этот парень понимал женщин, или я ничего не понимаю в мужчинах. У него не зря ямочка на подбородке и медленная неотразимая улыбка вокруг серых глаз. Я сразу поняла, что он не увлекается девушками из общества, потому что они проигрывают рядом с другими женщинами в его жизни, экзотическими, по ту сторону нигде.

Я сама была как в тумане, что для меня новое. Лучшие парни Голливуда гонялись за мной, ничуть не повышая мое давление, но Хью Ламберт – это нечто совершенно другое.

Он большой. Я имею в виду не физически, хотя он большой и физически, широкоплечий, с узкой талией; кожа – бронзовый чехол для сильных мышц. Но в нем размер жизни под открытым небом, и глубокая, глубокая сила, которая возникает при схватке с дикой природой и победе над ней.

И над свирепыми дикими людьми. На подбородке и костлявых щеках белый шрам. Дик говорил мне, что это след ассагая.

* * *

Что ж, мы сразу были Энн и Хью, как будто знаем друг друга вечно, но то, что мы говорили, не имеет значения, потому что за столом были не одни: глава школьного совета Эд Хард, еще несколько человек, имена которых я не уловила, курносая лагерная медсестра Эдит Хорн.

После ужина Хью извинился и ушел. Дик хотел, чтобы я с ним пошла на какое-то развлечение в зале, но я заставила его отнести мои вещи в гостевую комнату. Он болтал, пока я не прогнала его, чтобы умыться и переодеться в синий вязаный спортивный костюм, который Скиапарелли [Эльза Мария Луиза Скиапарелли (1890–1973) – парижский модельер и дизайнер, глава крупного модного дома. – Прим. пер.] прислала мне на «Нормандии». Понимаете, у меня было свидание; после того как мальчиков отправят спать, я должна была встретиться с Хью у озера.

Он пришел туда раньше меня. Горнист подал сигнал, и все вокруг стихло. Не все. У наших ног плескалась вода, на легком ветре шелестели деревья, почти ритмично трещал миллион цикад, но все было приглушенно, и сонно, и слегка печально.

Озеро Ванука лежит в глубокой чаше между холмами, они отрезают нас от всего мира, и, хотя Олбани всего в часе езды, цивилизация казалась такой же далекой, как звезды, мягко мерцающие в небе.

Луна большим золотым полушарием висела, как в гамаке, над горной вершиной. Серебристая пленка накрыла воду, и вода стала жидкой музыкой, волшебно ставшей видимой, и вся эта ностальгическая красота была только для нас. Больше в мире никого не было.

Когда Хью наконец заговорил, его голос звучал низко и чуть хрипло.

– Они ждали нас с начала Времени. Старые Горы и древнее озеро!

– Старые Горы. Гейдельбергские. – Какой-то извращенный озорной чертенок заставил меня говорить небрежно. – Почему голландцы их так назвали?

– Потому что они старые, самые старые горы в Америке, после Лаурентид.

– А озеро?

– Оно почти такое же древнее. У него нет ни притока, ни истока, и его глубину никогда не измеряли. Геологи говорят, что, когда растаял Великий Ледник, его воды заполнили здесь невероятно глубокую впадину. Это было пятьдесят тысяч лет назад.

– Пятьдесят тысяч лет, – повторила я, чувствую себя ничтожной по сравнению со своим шестьюдесятью или семьюдесятью годами, которые могу ожидать.

– Озеро Ванука долго ждало, чтобы мы вместе пришли на его берег. – Хью обнял меня рукой за талию. – Пятьсот столетий, дорогая Энн.

Быстро он работает, подумала я. Слишком быстро. Соит нажать на тормоза.

– А кто здесь жил до того, как лед растаял? – со смехом спросила я. – Эскимосы?

– Никто не жил, – ответил он. – Люди здесь появились только после Ледяного века. [Слова мистера Ламберта соответствуют данным, опубликованным в Бюллетене 33 Смитсонианского института. Однако в книге Дж. Деникена «Человеческие расы» упоминаются эолитические и палеолитические находки, восходящие к концу плейстоцена. – Прим. издателя]

И тут эхо моего смеха пронеслось над мерцающим озером. Возможно, это было эхо, но у меня появись странное ощущение, что засмеялись горы.

Хью, должно быть, заметил пробежавшую по мне легкую дрожь, потому что он крепче прижал меня к себе и очень нежно спросил:

– Замерзла, Энн?

– Больше нет, – смогла я сказать, сердце дико билось о ребра. – Нет…

Тело его рядом со мной неожиданно застыло, и я поняла, что он меня не слушает. Он смотрел на озеро, его лоб был наморщен.

– Что… – сказала я. – Что случилось?

– Оно снова здесь. – Хью не отвечал мне, он думал вслух. – Странно. Чертовски странно.

Я последовала за направлением его глаз. Примерно в ста ярдах от берега озера на воде появился диск, более яркий; больше всего это походило на луч прожектора откуда-то из глубины. И в этом светящемся круге вода была необыкновенно гладкая, блестящая, как шелк, натянутый на пяльцы для вышивания.

– Странно, – прошептала я, не понимая, почему шепчу. – Никогда раньше такого не видела.

В этот момент появилось странное черное пятнышке, не в сияющем круге, а рядом с ним. С того места, где оно появилось (оно почти сразу исчезло), что-то метнулось к берегу, что-то невидимое и заметное только по треугольнику, расходившемуся от него по воде.

Хью глотнул.

Я пошептала:

– Что издает этот свет?

– Не знаю, – медленно сказал он. Встряхнулся и посмотрел на меня, и его нежная улыбка в углах глаз снова согрела меня, согрела всю.

– А какая разница, что это? Мы вместе…

В лесу за нами треснула ветка. Хью повернулся и посмотрел в тень, где лунный свет был отрезан густой листвой. Я очень испугалась. А потом не испугалась, а разъярилась. Я услышала мальчишеский смех и шепот, быстро стихший.

– Там кто-то из проклятых мальчишек, – проворчал Хью. – Я им задам…

– О, какая разница? – Я удержала его рукой – он собирался броситься в заросли. – Пусть забавляются. Пойдем, мы поедем в моей машине.

Я должна была его остановить. Не хотела, чтобы он поймал Дика, хотя завтра брат получит от меня.

Конечно, это Дик – я узнала смех, и, вероятно, парень, с которым он поспорил. Эти веселые нахалы шпионили за нами, чтобы решить, кто выиграл.

– Хорошо, – согласился с моим предложением Хью. – Пошли.

Мы взялись за руки и побежали по склону холма вверх на площадку, на которой расположены здания лагеря.

* * *

Когда мы подходили к воротам, где я оставила свою машину, я задала вопрос, ответ на который меня удивил.

– Почему рыба, вынырнувшая на поверхность и поплывшая к берегу, удивила тебя, Хью?

– Она не должна была удивить, – ответил Хью. – Только в озере Ванука рыбы нет.

Хью настоял на том, что поведет машину. Я села рядом с ним, и мы поехали. Небольшая поляна вокруг лагеря была ярко освещена луной, но, когда мы проехали ее и дорога углубилась в лес, нас окутала темнота.

Я услышала, как Хью шарит рукой по приборной панели. Раздался щелчок. Но фары не зажглись.

– О! – воскликнула я. – Вчера вечером сгорели обе лампы. Я хотела купить новые на пути сюда, но забыла. Теперь мы не можем ехать.

Я едва не плакала от расстройства.

Он, должно быть, заметил это, потому что сказал:

– Сможем. Я так хорошо знаю эту дорогу, что могу проехать по ней вслепую, а когда выедем на шоссе, найдем лампы.

Дорога была такая узкая, что вершины деревьев соединялись над ней, и подлесок с обеих сторон царапал машину. Обогнув отрог холма, дорога начала круто спускаться. Я видела, что Хью ведет уверенно, и даже обрадовалась темноте. Она возвращала ощущение, что мы с ним одни и во всем свете больше никого нет.

Немного погодя дорога стала более ровной. Хью поехал быстрей. Впереди я видела бледно освещенное бетонное шоссе. Шоссе быстро приближалось – и его закрыла темная фигура человека, который появился из кустов прямо перед машиной.

Слева от нас глубокая канава, справа телеграфный столб. Хью закричал. Правой руки он прижал меня вниз к сидению, а левой вертел руль. Страшный грохот, звон разбитого стекла, крик. У меня хватило времени подумать: «Мы ударились о столб, но мы сбили и человека». Но тут машина наклонилась, и я вылетела.

Ошеломленная, я оттолкнулась от земли руками и встала. Хью неподвижно лежал на дороге. Я в лунном свете отчетливо увидела его ногу. Вокруг нее образовался темный бассейн, и в этот бассейн впадал ручеек – кровь из ноги, где ее разрезал осколок ветрового стекла!

[Примечание издателя. Работая с этим текстом, я не позволял себе никаких вольностей, но постарался сделать его связным и ведущимся в хронологическом порядке. Следуя этой политике, я, опуская остальную часть рассказа мисс Доринг и перехожу к следующему письму. А.Л.З.]

II

Письмо Джетро Паркера, фермера

Дорогой мистер Загат,

Я только что вернулся домой с собрания грейнджеров [Грейнджеры – организация фермеров в США, борющаяся за их права. – Прим. пер.], и Марта рассказала мне, что вы были у нас и она обещала, что я напишу о том, что произошло в ночь на 15 августа два года назад. Я бы скорее вспахал пятьдесят акров, но Марта не позволяет мне отослать десять долларов, которые вы оставили мне за работу, так что приходится писать.

В тот вечер у нас была сестра Норн из лагеря Ванука, она пришла массировать ноги Марты из-за ревматизма, и мы как раз ужинали на кухне, когда на дороге раздался грохот. Мы с мисс Норн вышли из дома и через мое кукурузное поле побежали туда, откуда доносился грохот.

Мы пришли на то место, где дорога на лагерь соединяется с шоссе, и я увидел лежащую на боку машину, ударившуюся о телеграфный стол, который здесь стоит. Я услышал стон и увидел девушку на земле.

Она стояла на коленях и обеими руками держала ногу мужчины. Кровь струилась у нее между пальцами, как будто она держит поврежденную водопроводную трубу. Я до сих пор не могу понять, как у нее хватило духа это делать, особенно потому что она была потрясена и, может быть, сама ранена.

Мисс Норн встала на колени рядом с девушкой, и первое, что я увидел, она оторвала полосу от своего халата и перевязывала мужчине ногу.

Я помог девушке встать и понял, что она как будто не ранена. Платье у нее было порвано и окровавлено, но более красивой женщины я не видел.

– Приведите машину, – сказала она. – Быстрей. Мы должны отвезти их в больницу.

Я больше никого не видел.

– Их? – удивленно переспросил я.

Она показала дальше в темноту. Я разглядел то, что показалось мне грудой тряпья. Но груда чуть приподнялась, и я увидел, что это бродяга. Если бы его рука чуть не двигалась, я бы подумал, что он мертв: все остальное в нем было совершенно неподвижно.

– Быстрей, Джетро, – сказала сестра Норн.

Я побежал через кукурузное поле назад к амбару, завел свою старую колымагу и поехал на перекресток. Когда я туда вернулся, девушка помогала мужчине с поврежденной ногой сесть, и я увидел, что это мистер Ламберт из лагеря Ванука. Мисс Норн занималась бродягой. Я не видел, что она делает, потому что из-за деревьев вдоль шоссе было очень темно.

Ну, так вот, сэр, втроем мы поместили обоих раненых в мою машину на заднее сидение. Сестра Норн села с ними, а девушка рядом со мной, и я поехал по дороге. Я слышал, как мистер Ламберт спросил: «Куда мы едем?». Мисс Норн ответила: «В больницу Олбани».

Мистер Ламберт сказал:

– Если вы меня туда отвезете, они будут держать меня неделями, а мне нужно назад в лагерь. Как насчет доктора Стоуна? Вы работали с ним. Он не может принять меня в своем доме?

– Наверно, может, – ответила сестра Норн. – У него есть необходимое оборудование, и это гораздо ближе. Джетро, это большой белый дом на Нью Скотланд Роуд у самого въезда в город.

– Знаю, – сказал я. – Я отвозил туда своего соседа Илайджу Фентона на перевязку, прежде чем он утонул в озере Ванука прошлой зимой.

– Пожалуйста, быстрей, – сказала девушка рядом с ним. – Пожалуйста. Он не должен умереть.

Я уже чувствовал себя, как пьяница; посмотрев на нее, я увидел, что у нее губы бледные и дрожат. Я побоялся, что у нее начнется истерика, поэтому стал говорить с ней, чтобы она успокоилась.

– Илайджа утонул, – сказал я, – когда проломился лед и два десятка из Церкви Четырех Углов, катавшихся на коньках в лунную ночь, ушли в воду. Там так глубоко, что мы не нашли тела, но всякий раз как я вижу Джереми Фентона, меня бросает в холод. Джереми близнец Илайджи, и они похожи, как две горошины из одного стручка. Когда он пришел на службу памяти, три женщины упали в обморок…

– Перестаньте! – закричала она. – Прекратите это!

Ну, не странны ли все женщины? Я никогда не мог их понять.

Мистер Загат, Марта читала это через мое плечо и говорит, что это все, что вы хотели знать, поэтому я останавливаюсь. Надеюсь, вы удовлетворены.

Искренне ваш Джетро Паркер.

P.S. С того вечера меня кое-что беспокоит, но не знаю, как об этом написать. Когда в следующий раз побываете здесь, пожалуйста, загляните ко мне, и я расскажу. Заходите на обед и попробуйте, какие вареники с курицей готовит Марта.

Паркер.

III

Отчет Кортни Стоуна, доктора медицины, главного врача больницы в Олбани

15 августа 1934 года примерно в девять часов вчера я был в своем кабинете, слишком уставший, чтобы ложиться спать. В этот день я сделал в больнице девять операций, включая удаление церебральной карциномы, чем я слегка гордился; еще я присутствовал на объединенной консультации медицинского персонала и хирургов, которая, тянулась, казалось бесконечно.

Два дня назад ко мне привезли пациента в коме из района Гельденберга. Обычные тесты не выявили никаких болезненных отклонений, не было никакой травмы, которая объясняла бы его состояние, и симптомы не соответствовали никакой болезни. Строго говоря, никаких симптомов вообще не было, кроме ступора и еле заметного, очень медленного ослабления жизненных функций; однако если этот процесс не остановить, он неизбежно закончится смертью.

Хотя хирургическое вмешательство ни в коем случае не было показано, загадка этого случая интриговала меня, и я как раз размышлял над ней, когда мои размышления были прерваны резким звуком дверного звонка. Я немного подождал, пока миссис Смолл, моя экономка, откроет, потом вспомнил, что я отпустил ее на вечер, и неохотно встал с кресла.

Нервный, истерический звук звонка подсказал мне, что поздний посетитель нуждается в моей медицинской помощи. В своей практике я уже давно дошел до момента, когда ночные звонки вызывают лишь раздражение, и я собирался с резким отпором отправить посетителя к молодому Адамсу ниже по дороге.

Однако изменил свое намерение, когда, открывая дверь одной рукой, а другой включая свет, увидел лицо Хью Ламберта, бледное и в грязи. Он, очевидно, был в плохом состоянии и упал бы, если бы его не поддерживала с одной стороны сестра Эдит Норн, которую я рекомендовал для работы в лагере, а с другой – еще одна женщина, которую я видел смутно.

Звонила она.

– У нас был несчастный случай», – сказала она. – Хью тяжело ранен.

– Разрезана артерия, доктор Стоун, – вмешалась Эдит. – На левой ноге. Он потерял много крови.

– Отведите его в мою операционную, и я сразу примусь за работу. Я рад, что вы привезли его ко мне, а не в больницу.

Это я сказал искренне. Энтони Вагнер, миллионер и владелец Вануки, главный финансовый спонсор больницы, так что именно мне поручено медицинское обслуживание лагеря. Я часто там бывал. Несмотря на разницу в возрасте, я подружился с Хью и не хотел, чтобы с ним работал полу испечённый интерн.

– Позвольте помочь вам.

– Я… могу… идти… сам», – произнес Хью сквозь сжатые зубы. – Помогите… другому…

– Все в порядке, – послышался голос с протяжным носовым акцентом с порога. – Я притащил его сюда, могу еще немного потащить.

Остальные уже миновали меня, и в двери появился нескладный худой мужчина в рабочем комбинезоне; он нес темное тело со свисающими руками. Я понял, что у меня есть еще один пациент.

– Входите. Дорогу вы знаете.

Я узнал Джетро Паркера, фермера, который прошлой зимой раз или два сопровождал сюда своего друга. Он хмыкнул в знак согласия, и я повернулся, чтобы через коридор пройти в заднюю часть дома.

– Положите Хью на стол для осмотра», – сказал я Эдит.

Сестра локтем нажала выключатель у двери операционной, и яркий белый свет в помещении со стенами из белой плитки осветил медленно движущееся трио. Нога Хью подогнулась. Я увидел, что в последнее мгновение он потерял сознание, и подскочил, чтобы помочь женщинам.

Паркер за мной ахнул, но я не обратил на это внимание, только через плечо велел ему уложить второго пациента на кожаный диван поблизости. Брюки на левой ноге Ламберта пропитаны кровью. Ткань разрезана, и в ноге под ней глубокая рана. Бедренная артерия разрезана на длину в два дюйма так аккуратно, словно скальпелем.

Разрезанный сосуд должен буквально фонтанировать кровью, но кровь еле просачивается. Я поискал объяснение и увидел под одеждой повязку из некогда белой ткани, наложенную поверх икроножной мышцы примитивным турникетом, так искусно сделанным, что я понял: это работа Эдит.

– Он будет в порядке, доктор? – спросила вторая девушка за мной. – Он не умрет?

– Конечно, нет, – грубовато и коротко ответил я: я по опыту знал, что такое обращение быстрей успокаивает нервничающих родственников и друзей, чем самые вежливые манеры. – Такого быка, как он, не убить царапиной. – На самом деле я совсем не был так уверен, как могло показаться. Его бледность говорила мне, что Хью потерял очень много крови. – Пройдите в комнату ожидания и устраивайтесь поудобней, пока мы заботимся о нем.

Я проверил пульс Хью. Он слабый и слишком частый.

– Мистер Паркер, – продолжал я, – вы бывали здесь раньше. Пожалуйста, покажите леди. – Шепотом Эдит я сказал: – Прежде всего нужно стерилизовать и зашить артерию. Приготовьте все необходимое, пока я осмотрю второго. Вы ведь знаете, где все?

– Да, доктор, – четко ответила она; она бледней, чем полагается сестре с таким опытом и с таким тяжелым пациентом, как Ламберт. – Я помню.

* * *

Она ушла, а я распрямился, чтобы осмотреть второго пациента. Рядом с ним был Паркер. Он сидел в кресле, закрыв лицо руками.

– Что же вы, – укорил я его. – Вы должны выдерживать вид небольшой крови.

Он взглянул на меня; его обветренное лицо под щетиной было зеленоватым.

– Дело не в этом. – Его зрачки были расширены, а в шепоте слышался страх. – Дело не в крови. – Он с видимым усилием глотнул. – Если… док… Может человек ожить, пробыв полгода под водой? Может, изменился?

– Вздор, – фыркнул я. – Откуда у вас такие мысли?

Он медленно, неохотно повернул голову к фигуре на диване.

– Выйдя на свет, я увидел его лицо и… – Словно вздох облегчения оборвал его фразу. – Нет, – продолжил он, – наверно, я ошибся. Это просто бродяга. Просто все это возбуждение…

– Вы правы, – сухо сказал я. – Послушайте. Вон там на нижней полке третья бутылка – виски. Налейте себе. Это лучшее лекарство от вашей болезни.

У меня нет времени на причуды суеверного деревенщины.

– Можно мне тоже немного? – спросил звонкий печальный голос. – Думаю, мне это тоже поможет.

– Конечно. – Я впервые по-настоящему увидел эту девушку. Растрепанная, в мятом платье, но на нее стоило посмотреть.

Рослая, но несет этот рост изящно, и в каждой линии ее тела поющий ритм. Яркое освещение в моей операционной обычно пагубно сказывается на женских чарах, но сейчас он только подчеркивал жемчужный блеск ее кожи, грациозные черты лица. Я неожиданно захотел не быть невысоким и полным, пожалел, что в моей вандейковской бородке седые волосы.

– Вы тоже попали в этот случай? Вы ранены?

– Только немного потрясена. – Она коротко улыбнулась. – И еще синяки. Но ничего такого, что оторвало бы вас об бедного Хью.

– Не будьте как уверены, Энн Доринг. – Я сразу узнал ее. – Потом я вас осмотрю. А пока, если хотите привести себя в порядок, наверх по этой лестнице – там найдете все необходимое.

– Спасибо, я воспользуюсь вашей добротой. Но сначала хочу выпить.

– Я вам налью, мисс», – сказал Паркер с другой стороны комнаты. – Выпью свою порцию и поеду. Марта волнуется, что со мной стало.

Мисс Доринг выпила и вслед за ним вышла из комнаты. Я повернулся, чтобы посмотреть на бродягу.

– Я уже разрезала его пальто и рубашку», – сказала Эдит Норн, когда я подошел. – Чтобы это вас не задерживало. – Компетентная молодая леди. Я не знал лучшей сестры. Мне очень не хотелось посылать ее к озеру, но она заслужила отпуск за трудную зиму, к тому же работа как раз для нее. Только бизнес, и никакой женской чепухи. – Его одежа вся мокрая, она заплесневела и прогнила.

– Сломаны третье и четвертое ребра, – поставил я диагноз, отворачиваясь от дивана. – Кажется, они пробили легкие.

Я нахмурился. Этого не может быть. Если бы это было правдой, парень был бы уже мертв или дергался в агонии. Он не смотрел бы на меня так странно отчужденно; глаза черные бесстрастные, как линзы фотоаппарата.

Торс отчетливо серо-белый; этот цвет ассоциируется с мертвым телом, и помимо углубления в районе ребер, на котором я основал свой предварительный диагноз, в нем есть что-то гротескное. Это слово мелодраматичное, но оно соответствует уродливым искажениям тела.

Возможно, я более четко выражу впечатление от его внешности, если скажу, что похоже ребенок слепил из шпаклевки трехмерную карикатуру на человеческое тело.

Тело его под моими исследующими руками липкое и влажное, напоминает мне давние студенческие годы, когда я впервые препарировал труп. Я был прав, кости под кожей вырваны из соединений, они свободно перемещаются. Стоицизм этого человека удивителен. Под давлением моих рук он должен был бы кричать, но он не произнес ни звука. Я посмотрел на его лицо, думая, не потерял ли он сознание.

Я знал это лицо. Вернее, знал человека, чье лицо было неумело скопировано.

Картотека в моей голове тут же представила данные.

ИМЯ: Илайджа Фентон.

ДИАГНОЗ: Фиброзная опухоль с правой стороны шеи.

ЛЕЧЕНИЕ: Удаление опухоли.

РЕЗУЛЬТАТЫ: Успешные.

ПОСТОПЕРАЦИОННОЕ ЛЕЧЕНИЕ: Еженедельные перевязки, прекратившиеся, потому что пациент утонул 12.11.33.

Я коротко рассмеялся. Неужели я легковерен, как Джетро Паркер, и позволю так на меня подействовать случайному сходству? Это не может быть Фентон. Фентон погиб прошлой зимой в трагедии, от которой содрогнулся весь Олбани.

Холодок побежал у меня по спине. От ключицы до правой стороны нижней челюсти проходит залеченный шрам от разреза моего скальпеля!

IV

Продолжение отчета доктора Кортни Стоуна

Признаюсь, что на короткое время был выбит из научного восприятия мира, и почти поверил, что передо мной привидение, вернувшееся к жизни после девяти месяцев смерти. Потом я увидел, что то, что я принял за шрам, на самом деле бороздка на шее у бродяги. Продолжая приведенное выше сравнение, неопытный скульптор не только изваял подобие Фентона, но попытался изобразить вместе с остальным и результат операции.

Конечно, это совпадение, простое и случайное. Если бы исследователи так называемых психических феноменов помнили, как часто случаются такие совпадения, они бы не делали из себя дураков.

Тем не менее я был благодарен за то, что вмешалась мисс Норн.

– Мистер Ламберт крепко спит, и я готова. Хотите первым заняться им?

– Наверно, так лучше. Он не может выдержать новую потерю крови. – Когда я повернулся, она ждала меня с халатом для операции и стерильными перчатками. – Сможете без моей помощи сделать рентгеновский снимок груди этого парня? – Артериальные зажимы, стерильные губки, иглы для шитья нитями из кишок – все выложено на невысоком инструментальном столике рядом со столом для осмотра. – Хочу посмотреть, что у него внутри, прежде чем что-нибудь делать.

– Конечно, – без малейших колебаний ответила она. – Я использую портативный аппарат и все сделаю к тому моменту, как вы покончите с мистером Ламбертом.

Стенка артерии перерезана чисто, ткань плотная, разрез не расширяется.

Хью Ламберт всегда держал себя в хорошей форме, и теперь это приносило свои плоды. Зашивая рану, я слышал за собой гудение портативного рентгеновского аппарата, щелканье затвора, и, когда я кончил, сестра Норн была рядом, протягивая нужные бинты и ленту.

– Пластинка в ванной для появления, доктор», – сказала она. – Вы будете делать мистеру Ламберту укол от столбняка?

Я снова проверил пульс Хью. Он был опасно слаб.

– Нет. Он может не перенести шок от укола. Он кажется очень слабым. Сделайте анализ крови. Да, и у бродяги тоже, раз вы этим занимаетесь. Пойду в темную комнату и посмотрю рентгенограмму.

Я достал снимок из ванны, промыл его, прикрепил к стеклу специальной рамки для просмотра и включил свет за снимком.

Очертания торса были отчетливо видны. Я разглядел костную структуру, пробитую реберную клетку и колонну позвоночника, следы мышечной и кровеносной систем. Но и все. Где теневые очертания внутренних органов: сердце, легкие, мешок поддерживающей их мембраны, их не было, только темное аморфное пятно.

Если верить этому снимку, мой пациент – только мешок из кожи, поддерживаемый скелетом и набитый чем-то вроде густого желе. Но, конечно, снимок лжет. Надо сделать другой.

Секунду спустя я вышел, и меня ослепило яркое освещение операционной. Потом я увидел выходящую из лаборатории Эдит Норн. Губы ее были бесцветными.

– Доктор Стоун, счет Хью … мистера Ламберта – меньше двух миллионов.

– Фью! – свистнул я. – Это плохо. Я просмотрю список профессиональных доноров, а вы пока определите группу крови.

– Я уже сделала это. И… кровь не соответствует ни одной из групп. Ее сыворотка склеивает кровяные тельца четвертой группы, но этого не делает стандартная сыворотка других групп.

– Должно быть, вы ошиблись. Если вы правы, Ламберт – единственный человек с такой группой крови.

– Не единственный», – сказала она. Меня встревожила дрожь в ее голосе. Атмосфера лагеря, должно быть, отрицательно сказалась на ее профессиональной бесстрастности. – Второй образец, взятый у бродяги, ведет себя точно так же. Я сопоставила оба образца крови – они совпадают.

– Вот и ваш ответ», – сказал я. – Вы дважды допустили одну и ту же ошибку. Сейчас я сам проверю.

Но когда я повторил простую процедуру в лаборатории, я убедился, что она не ошиблась. Только ученый поймет, какое возбуждение я испытал, сравнивая четыре пробирки с образцами, подтверждавшими ее результат. Я уже мысленно писал статью для «Журнала Медицинской ассоциации.»

Но тут я понял, что результат моих испытаний означает буквально смертный приговор для моего друга. Он единственный, насколько известно науке, обладатель такой группы крови, и это становится петлей на его шее. Если в течение получаса ему не сделать переливание крови, его не спасти. А найти для него донора невозможно.

Но такой донор есть. По какому-то жуткому совпадению, по безумной случайной удаче этот донор – бродяга. Я не знал, насколько серьезно он ранен, но я не сомневался, что отнятие у него жизненных сил может резко уменьшить его шансы на выздоровление.

Нет. Это исключено. Принципы медицинской этики запрещают взятие его крови. И все законы тоже. Если он умрет в результате операции, я стану убийцей.

Когда я вернулся в операционную, Эдит встала от неподвижно лежащего Ламберта.

– Очень плох, – прошептала она. Лицо у нее осунулось, Веснушки на переносице ее курносого носа ярко выделялись на фоне бледной кожи. Глаза, вопросительно устремленные на меня, были больше не золотисто-каштановыми, но темными от отчаяния. Она сейчас была далека от идеала сестры, для которой борьба с болезнью и смертью – вопрос лишенной эмоций рутины.

– Вы были правы», – сказал я ей. – Найти донора с такой же кровью, как у Хью Ламберта, невозможно.

Она медленно сжала руками край стола. И сказала без выражения:

– Бродяга.

Я покачал головой.

– Нет. Я не имею права выбирать между ними.

– Права!

Уголки ее рта дернулись в улыбке, более горькой, чем слезы.

– Разве вы имеете право поступать по-другому? Посмотрите на них.

Мой взгляд перешел от Ламберта, с его сильными конечностями, сильным подбородком, на развалину на диване.

– Подумайте, что они могут дать миру. И скажите, что вы не имеете права сделать выбор.

Этот мокрый каркас, подумал я, бесполезен для себя самого и для человечества. А другой уже внес огромный вклад в науку с границ цивилизации. И достигнет еще большего – если будет жить.

Я снова посмотрел на нее и прочел в ее взгляде вызов: будь человеком, а не научной машиной.

– Медицинская комиссия, – слабо попытался я оттянуть решение. – Закон. Если бродяга умрет…

– Если он умрет, только мы двое будем знать почему.

Я принял решение. Не в словах, а в почти невольном знаке согласия. Только впоследствии я подумал, а почему сам бродяга не сказал ни слова, но, когда я об этом подумал, у меня было кое-что гораздо более удивительное, о чем можно подумать.

* * *

Эдит Норн не дала мне времени на то, чтобы передумать. За меньшее время, чем нужно на то, чтобы это описать, она оставила между столом и диваном аппарат Унгера для переливания крови, выложила антисептические средства, кровоостанавливающие зажимы и лигатуры, протянула мне скальпель и ждала, когда я начну.

И я начал, да поможет мне бог!

Не буду вдаваться в подробности. Медики знают процедуру, а другим она не интересна. Достаточно сказать, что я соединил артерию бродяги с веной Хью Ламберта, и кровь из одного начала переливаться в другого.

Я видел, как порозовели щеки Ламберта. Эдит наблюдала за ним с внимательностью, исключавшей все остальное. Я повернулся, чтобы проверить состояние бродяги.

У меня отвисла челюсть. Мои руки, которыми я управлял вентилями, задрожали. Лед охватил мое тело, напряг его.

Бродяга сокращался! На глазах и с поразительной скоростью он становился все меньше! Каждая его часть уменьшалась в пропорциях, как будто это кино, в котором съемка происходит с очень большой скоростью. Как будто он проколотый воздушный шар, из которого быстро выходит газ. Он стал размером с ребенка, потом с куклу и почти сразу с браслет, который женщины носят на руках… и исчез! Трубка, прикрепленная к его руке, повисла в воздухе.

Стол, на котором он лежал, был пуст. Абсолютно, невозможно пуст!

Клянусь Гиппократом, чей я скромный последователь: я видел, как прямо передо мной человек съеживается и исчезает, не оставляя никакого следа. Как будто он никогда не существовал.

Показания Эдит Хорн, медицинской сестры

Штат Нью-Йорк,

Округ Олбани,

Город Олбани.

Эдит Хорн, приведенная к присяге, показала следующее:

Я прочла отчет доктора Кортни Стоуна о событиях, происходивших в его доме от полуночи до утра 16 августа 1934 года, и на основании того, что слышала и видела сама, могу утверждать, что это правда.

Я сама не видела исчезновение человека, которого мы называли бродягой. Все мое внимание было сосредоточено на наблюдении за состоянием пациента, Хью Ламберта, которому переливали кровь этого бродяги, но я подтверждаю, что этот бродяга находился на операционном столе, и, когда после сдавленного возгласа доктора Стоуна я посмотрела, бродяги больше не было ни здесь, ни вообще в комнате. Я подтверждаю, что находилась в таком положении, что даже если бы бродяга был в состоянии передвигаться, он не мог пройти в коридор, не отодвинув меня в сторону, а второй выход из этого помещения только в кабинет доктора Стоуна, который был закрыт.

У меня нет сомнений в том, что бродяга действительно исчез так, как это описал доктор Стоун.

Как свидетель, я подписываю эти показания 5-го декабря я 1934 года.

Подписано: Эдит Норт, медицинская сестра.

[Примечание издателя. Чтобы сберечь время, во всех последующих показаниях опущены засвидетельствования жюри или нотариусом места и времени показаний. Однако оригиналы находятся в моем офисе и могут быть представлены любому сертифицированному представителю научного сообщества. А.Л.З.]

Продолжение отчета доктора Кортни Стоуна

Должно быть, я автоматически закрыл клапаны аппарата для переливания, потому что, когда после возгласа сестры Норн посмотрел на них, они были закрыты.

Сестра Норн удивленно спросила:

– Где бродяга? Что с ним стало?

Я не ответил. Что я мог сказать, даже если бы попытался это сделать? Я проверил, надежно ли зашита вена Хью. Сестра Норн помогала мне.

К тому времени как эта операция была закончена, я почти вернулся к норме.

– Должно быть, сумел каким-то образом сойти со стола, пока я занимался аппаратом», – сказал я. – Он должен быть где-то поблизости. Мы поищем.

Мы искали в лаборатории и в темной комнате икс-лучей. Даже в моем кабинете, хотя дверь в него была заперта. Бродяга не мог туда попасть, но невозможно и то, что я видел. Мы его не нашли.

Наконец Эдит повернулась ко мне. Лицо ее было непроницаемо. Она сказала:

– Что ж, это решает нашу проблему, не так ли?

– А как же Джетро Паркер и мисс Доринг? Их спросят о бродяге.

– Это легко. Он был ранен не так тяжело, как казалось, отказался от лечения и ушел. Отказался даже назвать свое имя, и нет никакой возможности найти его. И то же самое скажет Хью Ламберт. Мы даже не скажем ему о переливании. Стекло разрезало ему не только ногу, но и руку, и в возбуждении он ничего не заметил.

Все было в пользу ее предложения и ничего против. Мы вернулись в операционную, и я осмотрел Хью.

– Он быстро приходит в себя. Приготовим постель для него у меня в кабинете, и через десять дней с должным уходом он будет как новенький.

– Можете быть уверены, что я это обеспечу. Я…

– Нет, Эдит. Вам надо вернуться в лагерь. Там полсотни мальчишек, за которыми нужен глаз, и я послал вас туда, потому что не мог доверить никакой другой из наших сестер. Попрошу регистратуру послать кого-нибудь к Хью.

– В этом нет необходимости, доктор. – В помещение вошла мисс Доринг. – Я проходила по коридору, – объяснила она, – и не могла не услышать вас. Я останусь здесь и позабочусь о Хью.

– Очень похвально, моя дорогая, – ответил я на ее предложение. – Я уверен, что вы хотите что-нибудь для него сделать. Конечно, особая подготовка не требуется, но перевязка раны требует мужества от того, кто не привык к виду крови. Вы можете потерять сознание, как раз, когда будете мне нужны.

– Этого можете не опасаться, доктор», – сказала Эдит. – Если бы видели, как мисс Доринг держала ногу Хью, чтобы зажать артерию. Она его спасла. А ведь она сама не была уверена, что не ранена, настолько тяжело, что это может покончить с ее карьерой.

– Я ничего особенного для него не сделала. Его спас ваш турникет. Я…

– Минутку, вы обе», – сказал я. – Перестаньте бросать друг другу букеты и давайте решим это дело. На основании слов мисс Норн я готов принять вас как практикующую сестру, но не слишком ли вы импульсивны? Кажется, я где-то читал, что вы должны немедленно возвращаться в Голливуд, чтобы начать новую картину.

– К дьяволу картину! – Несмотря на ее серьезность, в глазах мисс Доринг мелькнул озорной огонек. – Пусть Рэтскофф хоть немного поволнуется из-за меня.

Так кончилось наше обсуждение. Я не стал спрашивать миссис Смит, что она подумала, когда, вернувшись, обнаружила, что ей предстоит стать компаньонкой знаменитой кинозвезды, но признаюсь, что стал уходить домой с работы на полчаса раньше обычного. Моя холостяцкая жизнь приобрела новый поворот.

Но продолжалось это недолго. Хью быстро поправлялся и на третий день после этих событий настоял на своем возвращении в лагерь, чтобы окончательно выздороветь там. Энн Доринг уехала с ним.

V

Различные телеграммы из архива нью-йоркского офиса корпорации «Уорлд Пикчурз»

ГОЛЛИВУД, КАЛ, 17.8.34.

ДЖЕННИНГСУ

ГОТОВ СНИМ АТЬ «ЖЕЛАНИЕ СЕРДЦА» НО НЕТ ДОРИНГ ТОЧКА ОТПРАВЬТЕ ЕЕ ПЕРВЫМ ЖЕ САМОЛЕТОМ НА ЗАПАД ТОЧКА НИКОГДА РАНЬШЕ ОНА ТАКОГО НЕ ДЕЛАЛА ТОЧКА МОЖЕТ ОНА НА НАС СЕРДИТСЯ

РЭТСКОФФ

* * *

НЬЮ-ЙОРК Н.Й. 17.8.34.

РЭТСКОФФУ

УОРЛДПИК ГОЛЛИВУД КАЛ

ДОРИНГ ВЫЕХАЛА В СВОЕЙ МАШИНЕ ИЗ УОЛДОРФ УТРОМ ПЯТНАДЦАТОГО ТОЧКА С ТЕХ ПОР НИ СЛОВА ЗАРЕЗЕРВИРОВАЛА НА НОЧЬ НОМЕР В ТВА ТОЧКА НУЖНО ПОМЕШАТЬ ПОЯВЛЕНИЮ СООБЩЕНИЙ О ЕЕ ИСЧЕЗНОВЕНИИ ТОЧКА СООБЩИТЬ ЛИ ПОЛИЦИИ И ПРЕССЕ

ДЖЕНКИНС

* * *

ГОЛЛИВУД КАЛ 17.8.34.

ДЖЕННИНГСУ,

УОРЛДПИК ГОЛЛИВУД КАЛ

ПУБЛИЧНОСТЬ ОПАСНА ТОЧКА ВСПОМНИТЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ОРЕТТЫ СУОН ТОЧКА РЕПОРТЕРЫ ОТЫСКАЛИ ЕЕ В КОСМО ТОЧКА ХОТИТЕ ПОВТОРЕНИЯ ПОДОБНОГО

РЭТСКОФФ

* * *

НЬЮ-ЙОРК Н.Й. 17.8.34.

РЭТСКОФФУ

УОРЛДПИК ГОЛЛИВУД КАЛ

ДОРИНГ НА ТАКОЕ НЕ СПОСОБНА

ДЖЕНКИНС

* * *

ГОЛЛИВУД КАЛ 17.8.34.

ДЖЕННИНГСУ,

УОРЛДПИК ГОЛЛИВУД КАЛ

ЗНАЧИТ В НЬЮ-ЙОРКЕ ВСЕ ЕЩЕ ЕСТЬ ИЛЛЮЗИИ ТОЧКА Я БЫ НЕ ДОВЕРЯЛ И ШИРЛИ ТЕМПЛ ТОЧКА ДОРИНГ ЗАЯВЛЕНА НА ГЛАВНУЮ РОЛЬ В ЖЕЛАНИИ СЕРДЦА ТОЧКА ОНА МНЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО НУЖНА ТОЧКА ПРИНИМАЙТЕСЬ ЗА РАБОТУ ТОЧКА НАЙМИТЕ ЧАСТНОЕ ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО ТОЧКА НАЙМИТЕ ДВА ЧАСТНЫХ АГЕНТСТВА ТОЧКА НАЙДИТЕ ЕЕ ТОЧКА НАЙДИТЕ ЕЕ ИЛИ ПОТЕРЯЕТЕ СВОЮ РАБОТУ

РЭТСКОФФ

Глава I

Рассказ Хью Ламберта, бакалавра наук, магистра наук, члена Американского географического общества, члена королевского географического общества и т. д., и т. п.

Корт Стоун соль земли и волшебник со скальпелем, но он ужасно суетлив, когда дело связано с его пациентами. Мне пришлось затратить очень много времени, чтобы он понял, что у меня есть своя работа и несколько царапин не могут оторвать меня от нее.

Возможно, я был несправедлив к нему. Кого он лечил до сих пор? Мягких и дряблых горожан, выхолощенных бесчисленными удобствами цивилизации? Разве он может понять, как мало значит потеря кварты крови для человека, который прошел сто пятьдесят миль по африканским джунглям с рукой и боком, изорванными когтями ягуара; который, ослепший, оглушенный и доведенный до безумия лихорадкой, десять дней провел в горящей пустыне в караване туарегов, раздумывавших, не принести ли его в жертву своему божеству?

Должен признаться, что меня очень искушало желание не спорить. До сих пор я жил нелегко, вначале заканчивая Дортмунд, а потом блуждая по самым далеким и заброшенным местам земли. Я лежал, расслаблялся, за мной ухаживали, меня нежили, и это делало дом доктора маленьким кусочком неба.

И здесь был свой ангел. Энн Доринг.

Всю жизнь я что-то искал. Не руины, не ископаемые отложения, не артефакты людей, которые уже были цивилизованными, когда мои предки еще глодали мясо с костей мастодонта, но чего-то более личного, чего-то заполняющего пробел во мне, чего-то такого, что утолило бы мой неутолимый голод.

Однако я никогда не знал, что это, пока не увидел Энн Доринг, которую ее брат тащил к моему столу в столовой. Тогда я понял, что нашел. За те несколько секунд, когда Дик выпаливал представления, которых я не слышал, она сделала со мной то, чего не могла сделать никакая другая женщина в мире.

Я не могу выразить это в словах, но у меня закололо руку, когда она встретилась с ладонью Энн, и что-то возникло между нами, прямо там, в столовой.

Теперь у меня был целый день, чтобы смотреть на нее и мечтать о ней. Корт Стоун по вечерам начинал со мной мужской разговор, его подстриженная вандейковская бородка ощетинивалась, глаза блестели, когда он рассказывал о ежедневных битвах со смертью, таких же тяжелых и опасных, как мои битвы с ненасытными дикарями. Но мне было не по себе, и стены дома казались мне стенами тюрьмы.

Я, конечно, не забывал, что оставались еще две последние недели сезона, когда штат лагеря выбивается из сил, чтобы все шло как обычно, но при этом начинаются лихорадочные приготовления к окончанию. Если сейчас что-нибудь пойдет не так, мои надежды на то, что Тони Вагнер профинансирует раскопки в Пет Анкоре в Месопотамии, рухнут. А там под сотней ярдов отложений лежат доказательства некоторых моих теорий о предыстории. Но одновременно я чувствовал необходимость вернуться в лагерь Ванука, и это не имело отношения к моим обязанностям.

Как ни странно, это чувство было не так сильно, когда я бодрствовал, чем, когда, я думаю, в результате слабости погружался в дремоту, в полусон. Меня это сильно беспокоило, потому что я не мог понять причины.

Я никогда не вижу сны, но сейчас я просыпаюсь по ночам, лежу с открытыми глазами и отчаянно стараюсь вспомнить картины, которые уходят в забвение, стоит мне проснуться.

Я выдерживал это два дня. Утром в субботу я объявил Корту, что он вместе со всей полицией Олбани не смогут больше удерживать меня.

Он развел полные руки, которые заканчиваются совершенно несоответствующими тонкими пальцами хирурга, и выдал неизбежную врачебную формулу: «Хорошо, Хью. Я не могу держать вас против вашей воли, но за результаты не отвечаю». Никакие мои протесты не могли удержать Энн от того, чтобы сопровождать меня. Впрочем, протесты были не слишком энергичными.

Док, очевидно, позвонил заранее, потому что сестра Норн встретила нашу машину у ворот и сразу отправила меня в изолятор. Боже, я предпочел бы иметь дело с десятью каирскими переводчиками, как известно, самыми упрямыми на земле людьми, чем с этой рыжеволосой девушкой, имеющей совесть и объект приложения этой совести.

Покажите Эдит пациента, и сам дьявол не помешает ей заботиться о нем. Не прошло и двух часов в лагере, как она установила закон и заставила нас исполнять его. И заставила нас восхищаться ею, потому что она выполняла свою работу без шума и не просила никаких специальных привилегий, поскольку она женщина.

Да, эта девушка была отличным солдатом. Из тех, кого можно взять с собой в трудный путь и никогда не беспокоиться, что не подведет и, что еще более важно в подобных обстоятельствах, не будет флиртовать. Все это может объяснить, почему я после всех усилий, приложенных, чтобы попасть сюда, позволил ей уложить себя в постель и послушно принять успокоительное.

Это было ошибкой. Успокоительное меня усыпило, но не помешало видеть сны. Я не очень многое помню из приснившегося, но кое-то все-таки сохранилось.

Меня тянуло куда-то, меня не удовлетворяло пребывание в Вануке, заставляло что-то сделать, но что, я не мог вспомнить. Какая-то хрустальная стена, металлические стержни и рычаги – очень похоже на щит управления электростанцией. Руки, белые, стройные и определенно женские передвигали эти рычаги, но движения этих рук казались неуверенными.

Вспоминая впоследствии эти руки, я понял, что то, что я принимал за естественное, как бывает во сне, на самом деле было очень неестественным. Между пальцами у этих рук были прозрачные мембраны, расширяющиеся и сокращающиеся, как на лапках лягушек.

Я помнил еще кое-что из этих снов. Лицо, превращавшее сон в кошмар.

Оно было несколько размытое, словно я смотрел на него через окно со слегка запачканным стеклом. У меня было впечатление, что стекло – больший барьер для его зрения, чем для моего, так что оно не могло разглядеть меня, и гнев в его глазах был вызван этим.

Лицо узкое, с острыми чертами, как у ястреба, и такое же безжалостно жестокое. Яростные черные глаза, прищуренные, под веками без ресниц. Рот – разрез в смуглой жесткой коже, но что-то в форме этих губ заставило меня предположить, что за ними не зубы, а клыки. Как уже сказал, в этом лице был гнев, но была и невыразимая угроза. Глядя на это лицо, я понимал, что такое ужас, а ведь я без хвастовства могу сказать, что никогда ничего не боялся.

От этого сна я проснулся в холодном поту. Я смотрел в темноту, пока она с приходом рассвета не посерела, и, когда пришла Эдит, чтобы поверить, как я себя чувствую, я потребовал свою одежду и сказал, что я устал от обращения с собой как с избалованным больным. Должно быть, я говорил очень резко, потому что она бросила мне одежду и вышла без единого слова возражения.

Я сразу пожалел о своем поведении. Я был сердит на себя и сорвал свое недовольство на первом же подвернувшемся человеке. Конечно, таким человеком оказался я сам.

* * *

Я догнал ее по пути на завтрак, извинился и почувствовал себя лучше. В легкие вливался чистый острый запах сосен, усеянная сосновыми иглами земля пружинила под ногами, и прохладный утренний ветер охлаждал щеки. Вот что было мне необходимо, чтобы снова стать собой; я слишком долго был заперт в доме.

Эдит положила руку мне на рукав свитера.

– Все в порядке, Хью. Забудем об этом. Но берегите себя. Пожалуйста.

Я рассмеялся.

– Я делаю это очень давно», – сказал я, – и думаю, что могу еще немного продержаться без помощи. Перестаньте тревожиться из-за нескольких разрезов.

– Дело не в этом.

Она не смеялась со мной, как обычно.

– А в чем? Почему вы выглядите такой уставшей? Я был бы рад, если бы у вас не было темных кругов под глазами. Послушайте! – Мне пришла в голову мысль. – Надеюсь, пока я болел, у младших не было кори или коклюша? Или чего-нибудь в этом роде?

– Нет. – Она отстранилась от меня. – Вы дурачок.

И она убежала от меня по тропинке в сторону столовой.

Я мог бы пойти за ней и попытаться понять, в чем дело, но в этот момент из дома воспитателей вышел Эд Хард и в своей обычной манере стал со мной здороваться. Потом просигналили на завтрак, и я забыл об этом инциденте.

Меня взволновало то, как приветствовали меня дети, когда увидели во главе стола. Это было настоящее, без подделки, и много значило для меня. Я был строг и не раз думал, может, эти дети из богатых семей ненавидят меня за это. Их приветствия подсказали мне, что это не так.

Энн тоже это поняла. Я видел, как она посмотрела на меня глазами как звезды.

– Мальчиков не обманешь», – шепотом сказала она, когда мы сели рядом после моей короткой приветственной речи; мне пришлось проглотить комок в горле. – У меня есть брат, и я знаю.

Сразу после завтрака я впрягся в работу. Было воскресенье, и после плавания дети могли принимать родственников, которые начали прибывать после десяти, но у меня работы было много. Кроме разборки почты – у меня на столе лежала груда писем, на которые только я мог ответить, – нужно было с Эдом установить график деятельности на последние две недели, подготовиться к упаковке багажа и отправке в город, потом еще развлечения последнего воскресенья и прощальный банкет, и один бог знает, что еще.

Я требовал работы от своих помощников, но и сам работал напряженно. Конечно, меня сто раз прерывали. Благодарные папы приходили с чеками (чем больше у человека денег, тем он дольше с ними расстается) и хотели поболтать со мной. Заботливые мамы обращались с жалобами (чем довольней ребенок, тем больше у мамы оснований жаловаться), и их следовало успокаивать. Приходили совсем без причин хихикающие сестры, и их приходилось вычесывать из моих волос. Перед самым ланчем пришел Дик Доринг и отвел меня в сторону.

– Послушайте, дядя Хью, – прошептал он, – сестра не хочет, чтобы была сессия с автографами и тому подобное, поэтому она не покажется, пока не разъедутся все посетители. Так что попросите штат помалкивать о ней. Ребятам я уже сказал.

– Хорошо, – сказал я, ущипнув его за щеку. – Даю слово. – Он хорошо сложенный парень, самый высокий из младших, с чистой кожей и откровенными глазами. – Беги развлекайся.

Я предупредил всех и решил, что поем в офисе, чтобы хоть час иметь возможность поработать в мире.

* * *

С утра понедельника жизнь вернулась к норме, работу в офисе я организовал и решил, что мы с Энн можем поплавать в часы отдыха мальчиков. Я предупредил ее, чтобы она не заплывала за буйки: там достаточно места даже для самых сильных пловцов.

– Солнце достаточно нагревает воду», – сказал я ей, – здесь, в конце озера, где мелко, но дальше вода ледяная. Озеро можно переплыть, но это не забавно и очень опасно, так что мы плаваем только за буйками и держим поблизости наши каноэ.

Она нырнула без малейших брызг, и я попытался сделать то же. Мы поплыли наперегонки к большому плоту. Она плыла очень быстро, и я обогнал ее только на пять футов. Меня это слегка разозлило. Должно быть, на лице это было заметно, потому что она весело рассмеялась, ухватившись за веревки плота.

– Если бы я был здоров, – улыбнулся я, – было бы по-другому.

Смех Энн эхом отразился от горы; он стал грубее и не казался ее смехом.

Кто-то неразборчиво позвал с каноэ чуть дальше. Я оттолкнулся от плота, распрямился, повернулся, набрал воздух в легкие и нырнул, чтобы плыть под водой.

Вода показалась мне холодней, чем обычно. Плененный воздух рвал грудь. Я всегда легко преодолевал это расстояние, и мне пришла в голову мысль, что я слишком рано делаю такие усилия. Я вынырнул на поверхность, выдохнул и повернулся, чтобы посмотреть, далеко ли я от плота.

Я был очень далеко от него. Каким-то образом под водой я повернул и поплыл в глубину озера, параллельно берегу, и теперь был далеко за буйками. Неудивительно, что вода такая холодная. Надо возвращаться и побыстрей.

Я снова поплыл. Но не повернул. Я хотел повернуть. Я посылал приказы мышцам или думал, что посылаю, но продолжал плыть к дальнему берегу Вануки. Ледяная вода бурлила у моих боков, и холод глубоко проникал в меня. Я онемел, утратил все чувства. Я думал: прекрати это, поверни, плыви к берегу, но продолжал плыть вперед, даже не уменьшая скорость, хотя следовало бы с застывшими мышцами.

Холод добрался до моего мозга, и я вообще перестал думать. Я ничего не сознавал, кроме ужасного стремления, желания плыть в северный конец озера. Да. Где-то в глубине во мне оставалось зерно здравого разума, сознания, что я плыву к смерти. Но казалось, это знает кто-то другой.

Руки болели, ноги бились, тело продолжало резать воду. Быстрей, быстрей! Рука задела за что-то твердое. Я обо что-то ударился головой.

Кто-то кричал мне. Вначале я слышал только резкий звук, потом разобрал слова:

– Хью! Что вы делаете? – Это голос Эдит Норн. – Дурак! Неисправимый дурак! Вы хотите убить себя?

В голове несколько прояснилось. Я понял, что ударился о каноэ. В нем была Эдит, и это она кричала на меня. Она была в озере и направила каноэ наперерез моему самоубийственному курсу.

– Я… не знаю, – выдохнул я. – Холодно.

– Еще бы. Забирайтесь быстрей!

Я так онемел, что это было почти невозможно, но с помощью Эдит я кое-как забрался в каноэ. Она схватила весло и погнала каноэ к берегу.

У нее было разъяренное лицо, глаза сверкали.

– Вы заработали себе пневмонию, отъявленный осел! – бушевала она. – Что заставило вас так поступать?

– Я не хотел. Меня держало течение, и я не мог из него выбраться.

Я солгал. Никакого течения не было. В том, что звало меня к неизбежной смерти, не было ничего ощутимого.

Подозреваю, Эдит поняла, что я солгал. Но каноэ уткнулось в берег, и это избавило меня от дальнейшей лжи.

– Выпрыгивайте и бегите в изолятор как можете быстро, – приказала она. – Надо восстановить кровообращение.

Я выскочил и побежал. Ее голос хлестал меня, как кнутом.

– Быстрей! Бегите быстрей! – Я не мог бежать быстро, слишком замерз, а она меня подгоняла. – Быстрей!

Меня это раздражало, но я слушался. Поступать по-другому бесполезно.

Я краем глаза увидел стоящую на плоту Энн. Она поднесла руку к рту, как будто только сейчас поняла, что считала просто хвастовством. Я помахал ей, чтобы показать, что все в порядке, но Эдит не позволила мне остановиться. Я рассердился.

В изоляторе она бросила мне охапку полотенец.

– Идите в эту комнату, разденьтесь и разотритесь. Сильней. Чтобы кожа слезала. Потом ложитесь в постель.

Я сделал, как она велела. Эдит накрыла меня одеялами, заставила выпить бокал горячего виски и вышла, хлопнув дверью. Горячая выпивка подействовала, и я снова уснул без сновидений.

* * *

Проснувшись, я понял, что уже поздно. Изолятор несколько в стороне от лагеря. Из своего окна я видел только лес и между стволами деревьев северный конец озера Ванука, но по положению звезд определил, что скоро рассвет.

Лунный свет блестел на воде, серебристый, кроме странной кругло дорожки, о которой я часто думал. Я ошибся, или она действительно придвинулась к берегу? Сильно придвинулась.

Я давно собирался исследовать эту дорожку, но был слишком занят в лагере. Теперь я пожалел, что не сделал этого, потому что почему-то вдруг подумал, что именно в этом причина того странного притяжения, которое ощущал со времени возвращения от Корта Стоуна; только сегодня вечером это притяжение сильней, чем когда-либо.

Странное дело, это смутное, неощутимое притяжение. Трудно его описать. Похоже на шепот в «Исследователе» Киплинга. Помните?

«Что-то скрыто, но найдешь ты! Звонки бубны за горами!

Что-то скрыто за горами, что-то ждёт тебя. Иди!» [Пер. Самуила Черкеса. – Прим. пер.]

Да, очень похоже, только здесь я потерялся, и это неведомое что-то зовет меня назад.

И вместо обещания в этом призыве – ужас.

Неожиданно я перестал размышлять об этом и приподнялся на локте. В высоких тростниках на краю озера что-то двигалось по прямой, пробиралось через заросли. Потом тростники стихли. Но началось движение под деревьями, через листву которых пробивался свет луны. Движение тени.

Тени были, но не было того, что их отбрасывает. Не было даже кролика. У меня на щеке дернулась мышца.

Было что-то странное в этих движущихся тенях, что-то такое, отчего волоски на шее встали дыбом… Боже, я начинаю нервничать! Там ничего нет, ветви движутся на случайном ветерке в вершинах деревьев. Я заставил себя лечь и закрыть глаза.

И снова увидел сон. Город странных приземистых зданий, освещенных странным светом, хотя солнца в небе не было. Хрустальный столб без верха, в котором, хотя он сплошной, вились и вздымались радужного цвета облака, так что в нем, казалось, присутствует какая-то совсем иная жизнь, лишенная смертности. И снова ужасное темное лицо, больше похожее на стервятника, чем раньше, хитрое, с какой-то хитростью рептилии.

Я увидел и другое лицо, маленькое и обаятельное, с плотными черными кудрями над ним, с бездонными серыми глазами, удивленными и испуганными. Лицо девушки, которая чего-то очень боится.

И в своем сне я знал, что девушку зовут Лииалии.

Вырезка из «Олбани Газетт» за 23 августа 1934 года

Штат городской больницы поставлен в тупик двумя случаями ранее неизвестной болезни у пациентов, поступивших на этой неделе. Первый пациент Адат Дженкс, 48 лет, из Четырех Углов, поступил 13 августа; второй, Джоб Грант, 52 лет, фермер, живущий в пяти милях северней озера Ванука, – во вторник 21 августа.

Оба случая напоминают летаргический энцефалит, сонную болезнь; оба пациента с момента поступления постоянно без сознания, но бактерии этой болезни в их мозговой жидкости не обнаружены. Силы обоих убывают, и Дженкс на пороге смерти.

Доктор Кортни Стоун из штата больницы заявил, что достигнут прогресс в диагностировании болезни и что нет поводов для тревоги, потому что не найдено никаких указаний на то, что болезнь, от которой страдают пациенты, заразная. Однако он сказал, что жителям района Гейдельбергских гор в качестве предосторожности следует кипятить питьевую воду.

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Приходилось неохотно признать, что лечение Эдит Норн очень эффективно, потому что никаких дурных последствий от приключения у меня не было. Я снова погрузился в работу, и многочисленные дела не давали мне времени на болезненные размышления. Но не оставалось времени на Энн, кроме вечера. Мы почти все время проводили в зале для отдыха. Эдит, по-видимому, поговорила с нашей гостьей, потому что Энн настаивала на том, чтобы мы оставались в доме, хотя я все время предлагал пройтись к озеру в лунном свете. Рыжеволосая приставала, утром и вечером измеряла мою температуру, подняла шум, когда я в облачный день забыл прихватить свитер, и вообще вела себя, как курица с одним цыпленком. Я обнаружил, что мечтаю о нескольких случаях легкого гриппа или другой болезни у мальчиков, чтобы она перестала лечить меня, но мальчики оставались на удивление здоровы.

Энн славная. В течение дня она не путалась у меня под ногами и даже сняла у меня с плеч одну обузу – стала театральным советником. Чтобы Ванука отличалась от других, более дешевых лагерей, я не стал, как обычно, организовывать жизнь индейского племени; мы были первобытными людьми Различные возрастные группы назывались кланами, офис – пещера короля и так далее. Очень по-детски, но мальчики довольны. На последний субботний вечер я придумал Танец Племенного Совета; подробности частью из памяти, частью из воображения. Мой советник по искусству построил большой обтянутый кожей барабан, советник по природе скроил костюмы из нескольких шкур, которые я купил, и все были заняты тем или иным.

Полагалось репетировать грандиозный финал, и дети за это ухватились. Свободного времени им было недостаточно; они просили позволить им заниматься этим между ужином и сном, и я согласился,

Это означало, что у меня только час наедине с нею, и этого было недостаточно. Между нами что-то происходило. Не знаю, виной ли моя вспыльчивость или что-то другое. Мы молча сидели в темном зале, и я вставал, подходил к окну и смотрел на озеро.

Когда я так делал, она включала фонограф. Вначале это был какой-то буйный джаз, и я повернулся и рявкнул, чтобы она это убрала. И это странно, потому что джаз мне обычно нравится.

– Чего же ты хочешь? – спросила она. – Вагнера?

– Давай, – ответил я, стыдясь своего поведения, но как-то извращенно продолжая: – Хуже, чем этот рев, быть не может. В углу есть записи Вагнера.

Я видел сверкающий диск на поверхности озера. Теперь он был близок к берегу. Будь прокляты эти женщины, подумал я. Если бы не они, я мог бы отправиться туда и выяснить, что это за свет выходит из воды.

И тут я услышал за собой «Полет валькирии». Первые же звучные ноты захватили меня, и меня понесло, как в диком потоке ручья. Впервые я оценил ширину, и глубину, и быструю порывистость этой музыки. Когда кончилось, я потребовал еще.

После этого в зале для отдыха после наступления часа сна не было никакого джаза, только Вагнер. Вся его музыка меня успокаивала, но я чаще всего просил «Песнь рейнских девушек» – сирены поют под водой о сокровище, которое они охраняют, о тайнах голубых глубин. Когда я это слушал, биение пульса спадало и переставала болеть голова.

Запись заканчивалась. Энн говорила:

– На сегодня достаточно. Уже десять часов, и Эдит говорит, что тебе пора отдыхать.

* * *

Отдыхать. Для меня не было отдыха. Я не спал. Я не говорил об этом Эдит, иначе у нее был бы приступ истерики, но меня это тревожило. Я поднимался на холм, где за офисом моя комната, такой уставший, что спотыкался на ходу; раздевался и ложился в постель; и лежал без сна, думая, не схожу ли я с ума.

У меня было достаточно причин, чтобы так думать. Я видел странное. Вначале это были всего лишь тени в ночь на понедельник. Но по мере того как проходила неделя, они становились все отчетливей, выглядывали из-за дерева, прятались за камнем. Я видел маленького человека не больше фута ростом!

Я видел этих людей только по ночам и только бегло, и я ничего не знал о них, только то, что они невероятно маленькие. Но я и не должен многое знать о них. Я вообще не должен их видеть. Они не могут быть реальны. Они существуют только в моем сознании.

Я не смел ни с кем говорить о них. Не смел проверять, видит ли их еще кто-нибудь. Я знал, каким будет ответ, и знал, что он будет означать.

И еще была тяга озера, особенно чарующая в долгие ночные часы. Она рвала меня, тащила к себе. Конечно, это часть моего безумия. Часть того, что вообще случилось со мной.

Говорю вам, я радовался, когда наступало утро и огромное количество дел помогало мне забыть о ночи. Я приветствовал любую переданную мне бумагу, любой вопрос, который задавали мне воспитатели, каждую тысячу и одну проблему, которые мне приходилось решать. Это была трудная работа; в обычных условиях я ненавидел бы ее каждым атомом своего существа, но это помогало мне не думать. Я ненавидел гладкий ход вещей. Я бы предпочел, чтобы железная дорога телеграфировала, что нет вагонов, чтобы доставить нас в город, или что невозможно добыть грузовики для перевозки багажа. Это дало бы мне повод уйти из лагеря.

Этого я хотел больше всего. Я считал – достаточно разумно, – что как только уйду из лагеря, вернусь к норме. Как только уйду от озера.

Но ничего такого не происходило. Впрочем, был один достаточно тревожный инцидент. Утром в субботу ко мне пришел Эд Хард и сказал, что Джим Саймс, наш ночной охранник, видел во время ночного патруля оборванного человека, который бродил в лесу за лагерем. Джим окликнул его, но тот убежал.

В лагере Ванука нет ничего, что стоило бы красть, за исключением того, что заперто у меня в сейфе, но, когда отвечаешь за благополучие мальчиков, которым предстоит стать миллиардерами, такой отчет пропускать нельзя. Я попросил Эда передать, чтобы все воспитатели постоянно держали детей в поле видимости, и еще чтобы все по сменам патрулировали границы лагеря не только ночью, но и днем.

В этот день у нас были соревнования по плаванию и регата на каноэ. Мне пришлось спускаться, чтобы вручать призы, хотя с понедельника я сторонился плотов. Но я был рад. День веселый, солнце яркое, как в середине лета, и в озере нет ничего зловещего. Эдит, свежая в новом белом халате, перестала приставать ко мне, а Энн охрипла от радостных криков, особенно когда Дик выиграл и соревнование спасателей, и регату на каноэ.

Дик был горд, а Энн довольна и весела.

После этого был пятнадцатиминутный перерыв, и я воспользовался возможностью пройти к концу озера с Бобом Фальком, который должен был сменить на дежурстве Хена Корбина. Несмотря на праздник, патрулирование продолжалось. Когда мы подошли, Хен выглядел взволнованным. Когда мы подходили к нему на берегу, он наклонился и что-то поднял.

– Посмотрите, мистер Ламберт! – воскликнул он, когда мы подошли. – Посмотрите на это.

И он показал мне руку. На его ладони что-то лежало, маленькое животное в коричневой шерсти, не больше двух дюймов в длину. Насколько я мог судить по вздымающимся бокам, оно живое, но его лапы связаны шнурком.

– Что это? – спросил я, видя едва скрываемое волнение Хена. – Полевая мышь?

– Нет, сэр. Это ондатра.

– Ондатра? Может, вы и советник по природе, но на этот раз вы ошибаетесь. Ондатра, даже новорожденная, не бывает такой маленькой, а это, кем бы оно ни было, взрослое.

– Это ондатра, – настаивал он. – Больше того, я видел, как она стала маленькой, хотя я сам этому не верю. Я был здесь в кустах, услышал, как она плеснула в воде, и стал смотреть. Она была нормального размера и плыла к берегу. И как раз, когда я ее увидел, она попала на это скользкое место и стала маленькой – совершенно неожиданно. Я поймал ее, когда она выбиралась на берег, и связал.

– Ерунда, – сказал я. – Ондатра, которую вы видели, нырнула, а в то же время показался этот малыш. – Но я посмотрел на «скользкое место», как он его назвал, и у меня пересохло в горле. Расположенное по касательной к берегу, оно круглое, и я знал, что ночью оно будет светиться своеобразным фиолетовым светом. – Идемте к плотам и забудьте об этом.

Может, он и забудет, а я – нет.

* * *

К тому времени как регата кончилась, было уже темно. Я поднимался на холм между Эдит и Энн, пытаясь понять, о чем они говорят. Неожиданно с северного конца территории лагеря послышались два резких свистка. На нашем коде это означает неприятности. Я пробормотал какое-то извинение и пошел. Сбоку подошел Эд Хард. Мы шли быстрой походкой, пока не скрылись от детей за кустами, потом побежали.

Боб Фальк держал худого мужчину в синих джинсах.

– Этот парень бродил здесь по лесу, мистер Ламберт», – сказал советник. – Я его поймал.

– Отличная работа, – отдуваясь, сказал я. Потом спросил у пленника: – Что вы здесь делаете? Не видите эти надписи? Это закрытая территория.

– Да, – сказал он. Он не сопротивлялся. Стоял неподвижно со связанными сзади рук и смотрел в землю. – Я знаю, что она закрытая, но вам не удастся помешать нам, фермерам, собирать здесь ягоды и рыбачить.

– У вас нет ни ведра, ни удочки, так что вы не собирали ягоды и не рыбачили, и я сомневаюсь в том, что вы фермер.

– Я фермерствовал на Уолли Роуд, когда у вас еще молоко на губах не обсохло. Можете спросить любого, кто такой Джереми Фентон.

Я с трудом понимал его. Он говорил путано, и в его голосе слышалось – боль? Отчаяние? Но там, где когда-то была Уолли Роуд, теперь проходит номерное шоссе. На него выходит дорога с лагеря. Теперь только старые жители могут знать ее прежнее название. Я смягчил тон.

– Хорошо, – сказал я. – Значит, вы фермер. А что вы здесь делаете?

Его плечи повисли, как у упрямого мула, но он продолжал молчать.

– Давайте, – сказал я. – Выкладывайте.

Фентон поднял руку. На его лице под обветренной кожей дергались мелкие мышцы, и в его глазах была истерия. Его мрачное вызывающее лицо казалось знакомым.

– Дьявольщина! – сказал за мной Эд Нард. – С этим парнем можно сделать только одно. Передать его копам.

– Верно, мистер Ламберт – согласился Боб. – Они заставят его говорить.

– Нет! – закричал фермер и вырвался из рук Фалька. Его длинная фигура полетела от нас вверх по холму. Боб повернулся, чтобы бежать за ним; Эд пробежал мимо меня. И потом оба остановились. Фентон схватил с земли камень размером с кулак и пригнулся, как загнанный зверь; он оскалился и рычал, показывая бесцветные зубы; его ноздри раздулись.

– Оставьте его, ребята», – сказал я. – Вам не нужны разбитые черепа. – Но я думал, почему он остановился. Между ним и дорогой никого нет, неожиданный прыжок унес его далеко от нас, и мы не смогли бы его догнать. – Уходите, Фентон. Убирайтесь и держитесь подальше от лагеря.

Фермер словно не слышал меня. Он не смотрел на меня. Не смотрел на Эда и Боба. Он смотрел мимо нас, на озеро.

Неожиданно он пробежал в узкий проход между советниками и устремился к озеру, прямо к застывшей воде! Я вдруг понял, что он собирается броситься в бездонные глубины озера Ванука. Мои мышцы взорвались. Я побежал. И успел схватить его за плечо.

– Дурак!

Он отвел назад руку, камень оставался в его огрубевших пальцах. Я ударил его ладонью по щеке.

Камень выпал у него из руки. Я почувствовал, как дрожь пробежала по телу фермера, увидел, что в его глаза возвращается разум. Его рот дернулся.

– Оно почти забрало меня. Желание. Почти утянуло меня в озеро. Я не мог больше это выдерживать.

Неожиданно мои ладони стали влажными, пульс загремел в висках.

Подошел Эд.

– Он хотел ударить вас.

Эд схватил одну руку Фентона, Боб другую.

– Да, это работа полиции.

– Нет, – очень спокойно сказал я. – Отпустите его, Боб. Отпустите, Эд. Пожалуйста, возьмите в гараже мою машину и отведите ее сюда за деревьями, чтобы в лагере ее не видели. Я отвезу мистера Фентона домой.

Хард как-то странно посмотрел на меня, но опустил руку.

– Хорошо, – сказал он. – Скажу Джиму, чтобы присматривал за лагерем, пока я не вернусь.

– В этом нет необходимости», – сказал я. – Я поеду один.

Он начал возражать.

– Я сказал: я поеду один.

* * *

Может, я болен. Может, я спятил. Но я все еще могу рявкнуть, как сержант, отчего солдаты вскакивают и вытягиваются. Эд пошел, не сказав ни слова.

– Вы никому не скажете о том, что здесь произошло», – сказал я Бобу Фальку и стал подниматься через лес к дороге. Фентон пошел со мной, он был спокоен, послушен, вся ярость его покинула.

Вот еще один человек, которого зовет озеро, подумал я. Он сражался с этим загадочным призывом, пока больше не мог сопротивляться. Я должен с ним поговорить. Должен расспросить его – наедине.

Но по дороге к его дому я ничего не смог извлечь из Джереми Фентона, кроме того, что это «желание» пришло к нему совсем недавно, в тот день, когда заболел Эд Дженкс, и с того дня становилось «все хуже и хуже». Я намекнул на маленьких людей – безрезультатно, но мои усилия в этом направлении побудили фермера рассказать странную историю.

Возможно, я придаю случаю, о котором он мне рассказал, и его интерпретации этого случая слишком большое значение. Если это так, то благодаря еретической теории, которой я придерживаюсь: развитие цивилизации и науки закрыло от человечества не меньше, чем открыло. Разве невозможно, что те, кто живет близко к земле, кто работает с природой и общается с ней, знают вечные истины, которые мы разучились понимать? Однажды в холмах Гаити…

Но я отвлекаюсь. Вот какую историю, спотыкаясь, ощупью, рассказал мне Фентон.

Он холостяк и живет один в старом разбросанном фермерском доме, к которому я его подвез, живет так с тех пор, как его брат Илайджа, тоже неженатый, утонул прошлой зимой в озере Ванука. Джереми рассказал, что они с братом, как всегда по вечерам, играли в шахматы, когда у ворот остановились сани веселой компании, направлявшейся к трагедии, и их пригласили участвовать.

– Я играл черными, – рассказывал Фентон, – и у меня остался только король на f2. Король Илайджи стоял на с4, его ферзь на d8, его слон на с5, и был ход белых. Я видел, что проиграл.

– Через шесть, максимум десять ходов ты поставишь мне мат. Я сдаюсь.

– Совсем не шесть ходов», – сказал Илайджа. – Я поставлю тебе мат в два хода.

Ну, я подумал, что он несет вздор, и сказал ему: «Попробуй». Он подумал с минуту, положив свою трубку на край стола, и протянул руку к своему ферзю. И тут вбежал Джетро Паркер и пригласил нас присоединиться к веселью.

Илайджа так и не сделал свой ход. «Закончим, когда вернемся», – сказал он. Джетро так торопил, что Илайджа даже оставил свою трубку. Ну, он так и не вернулся, чтобы закончить игру и докурить трубку. Лед на озере подломился, и…

– Да – вмешался я. – Я знаю, что случилось.

– Я оставил доску, как она была, фигуры и трубка. Убрать их все равно что… набросить тень на мои воспоминания о нем.

– Понимаю, – сказал я, думая, к чему это все приведет.

– Это было вечером неделю назад. Я поужинал и вышел во двор, чтобы набрать ведро воды и вымыть посуду. Меня не было пять, может, десять минут. Когда я вернулся, в кухне пахло табаком. Я никогда не курю, пока не вымою посуду. Я посмотрел на столик, на котором лежала шахматная доска, почти ожидая, что Илайджа ждет меня, чтобы закончить партию.

Конечно, тут никого не было. Но я сразу увидел, что одна из фигур передвинулась. Белый ферзь перешел на f5.

Я достаточно разбираюсь в шахматах, чтобы понять, что это значит.

– Черный король должен отступить, и не следующем ходу белый ферзь ставит ему мат. Умно!

– Еще как умно! Но кто передвинул белого ферзя? В кухне никого не было.

– Вы сами это сделали, не думая. Вы размышляли над проблемой и сделали это машинально.

– Может быть, – медленно сказал Фентон. – Но я видел следы в пыли, говорящие, что трубку Илайджи передвинули, и, когда я ее коснулся, она была горячая. Я ее не раскуривал, и ни один бродяга не тронет эту старую трубку из кукурузного початка. Да поблизости и нет никого, кто мог бы сделать такой ход. Нет, я подумал, что Илайджа, не погребенный в освященной земле, не может успокоиться, и его желание увидеть меня привело его сюда, как желание увидеть его тянет меня в озеро Ванука. Мы ведь были как две горошины, так близки…

Остальное я не слышал. Даже не слушал. Упоминание Фентона о бродяге позволило мне разгадать причину сходства, которое так меня тревожило. Он был похож на бродягу, которого я сбил машиной.

Есть ли связь между ранами тем вечером и тем, что происходит со мной с тех пор? Док Стоун отвечал на мои вопросы уклончиво. Эдит должна знать. Я высадил Фентона в ярде от его ворот, развернул машину и как можно быстрей поехал назад в лагерь.

Один из мальчиков сообщил, что Эдит в изоляторе. Я пошел туда, увидел, что она разбирает лекарства на полке, схватил за руку и повернул ко мне.

– Что сделал со мной тот несчастный случай, кроме того, что повредил ногу и руку? – спросил я. – Что вы с Кортом утаиваете от меня? Я ударился головой?

Ее глаза стали расширились, лицо посерело.

– Вы делаете мне больно, Хью.

– Хорошо, я делаю вам больно, – прорычал я, но слегка разжал руку. Рассказывайте. Быстрей. Расскажите мне, что случилось. Я должен знать. Понимаете? Должен.

И она рассказала – о переливании крови и об исчезновении бродяги. Это не имело смысла. Но все остальное с тех пор тоже не имело смысла. Я был в такой же темноте, как и раньше.

* * *

Вся остальная часть дня, ужин и вечер прошли как в тумане. Но потом я собрался, потому что начинался Совет Племени, а я не хотел, чтобы большая ночь мальчиков была сорвана. Соревнования и игры прошли гладко. Наступил момент, когда я поднялся на платформу, воздвигнутую недалеко от берега и задрапированную так, чтобы напоминать большой камень. Это Скала Шамана, а я шаман, знахарь, который будет бить в барабан танца.

Мальчики, с раскрашенными лицами, со шкурами на плечах, заняли места подо мной. В дрожащем красном свете большого костра они действительно казались первобытными людьми.

Я поднял обитую барабанную палочку и начал отбивать ритм. Начался шаркающий танец. Энн репетировала его. Окружающие горы подхватили гулкие удары барабана и усилили его, так что вся чаша вокруг озера Ванука заполнилась размеренным грохотом.

Этот грохот отзывался во мне, в моей крови. Моя кровь билась в ритм с ним, и этот древний ритм становился все быстрей и быстрей. Это был гулкий, лихорадочный пульс мира, систола и диастола горячего сердца мира. И этот ритм не был тем, что я репетировал. Танец, прыгающее свирепое взаимодействие первобытных, одетых в шкуры дикарей подо мной было не тем танцем, которому их учили. Что-то говорило с нами, что-то более древнее, чем сама древность, говорило о конце лета, о смерти, от которой на этот раз, на этот раз, на этот раз деревья, под которыми мы прячемся, трава, которой мы питаемся, больше не оживут.

И не я бил в этот барабан. Что-то во мне, какая-то древняя память отбивала ритм, который эти горы не слышали уже неисчислимые столетия. Страх отбивал этот ритм, страх перед гигантскими зверями, которые бродят по лесу, перед летающими тварями, которые затмевают небо и обрушиваются на нас, чтобы пожрать. Но прежде всего страх перед маленькими людьми: они вызывают у нас ужас, потому что мы не можем понять, в чем этот ужас заключается.

Они здесь, эти маленькие люди, они выходят из озера, собираются вокруг, по обе стороны от освещенного костром места. Танцующие члены моего племени их не видят, а я вижу. Я шаман, я знахарь, которому ночь шепчет свои тайны. Но скоро они все увидят, все познают ужас, который приносят маленькие люди, если я не прогоню их, прогоню яростными ударами бум бум бум свого барабана.

Они отступают – шаг за шагом, дюйм за дюймом. Они уходят в озеро, не в силах противостоять моей силе, силе яростного барабана. Только один остается, их вождь, с ястребиным лицом, с глазами стервятника. Он стоит сразу за кругом света. Но его я тоже отгоняю – силой моих рук и моего первобытного барабана.

Нет! Не я отгоняю его. Он почувствовал, что один из нас ушел от защитной силы моего барабана и от костра в ночь. И он бросается за ней…

Я услышал крик, почти заглушенный грохотом барабана. Крик Энн!

– Прими это, Эд! – крикнул я, подумав в этот момент, когда пришел в себя от странного призыва, что мальчиков нельзя тревожить.

Потом я спрыгнул с платформы и побежал вверх по холму.

Позже я понял, что только я слышал крик, потому что был выше всех и холм не закрывал от меня крик. Но сейчас я не удивился, почему никто не побежал за мной спасать Энн. Я знал только, что она звала меня и что я иду к ней.

Я увидел фигуры перед пустым залом для отдыха; двое мужчин, один держит Энн за руку, другой стоит, вытянув вперед голову и сжимая кулаки. Я закричал, прыгнул, и мой полет закончился тем, что я ударил кулаком по жесткой челюсти. Человек с грохотом упал на влажную землю, а я повернулся к другому.

– Хью! – закричала Энн. – Хью, все в порядке! Я в порядке! Перестань, Хью! Не бей его!

– Вовсе не все в порядке, леди! – проворчал лежавший на земле. – Он сломал мне челюсть.

Энн схватила меня за руки, полусмеясь, полуплача.

– Что это? – отдуваясь, спросил я. – Что здесь происходит?

– Они из компании, – ответила она. – Из «Уорлд Пикчурз». Человек, которого ты ударил, частный детектив. Это он нашел меня здесь. А это Фрэнк Дженнингс, вице-президент, возглавляющий восточный офис.

– Но ты закричала…

– Да. Ирвин Болл, который патрулирует сегодня вечером, пришел снизу и сказал, что меня ждут у ворот. Они прошли в лагерь и неожиданно появились из-за этого дома, поэтому я закричала. Но потому, что меня захватил твой барабанный бой, и я удивилась.

– Послушайте, мисс Доринг, – вмешался Дженнингс. – У нас нет времени на разговоры. Если выедем немедленно, успеем на первый утренний рейс из Ньюарка.

– Я не поеду, – ответила Энн. – Я остаюсь здесь.

– Вы понимаете, что ожидание обходится компании десять тысяч в сутки?

– «Уорлд Пикчурс» может себе это позволить. Я достаточно заработала для компании.

– Хорошо. Но как насчет пятидесяти или ста тысяч, уже затраченных на съемки, если вы откажетесь? Как насчет других актеров и технического персонала?

Выражение Энн из упрямого стало задумчивым.

Она посмотрела на меня.

– Что мне делать, Хью?

Я не хотел, чтобы она уходила. Боже, как я хотел, чтобы она осталась! Только на ней держался мой здравый рассудок, только с ней я находил немного мира. Если она сейчас уйдет…

– Это твоя работа, Энн, – тихо сказал я. – Ты должна идти.

Она поморщилась, и огонь в ее глазах погас.

– Хорошо. Я пойду. – Она протянула ко мне руки. – Но ты придешь ко мне, Хью. Ты придешь, как только сможешь.

– Как только смогу, – пообещал я.

Но я знал, что это будет нескоро. У меня тоже есть работа. Она уведет меня на полмира и будет удерживать по крайней мере два года. Я знал, что будет ужасно тоскливо.

Глава II

Продолжение рассказа Хью Ламберта

После этого время сливается. Все, что я делал, становится неопределенным, хотя, должно быть, я делал все правильно, потому что никаких жалоб не было. Я вспоминаю в эти дни только картины суетливого лагеря, и всегда рядом со мной Эдит Норн, она смотрит на меня, всегда смотрит на меня, и выражение тревоги в ее глазах усиливается.

Но я слишком отчетливо помню ночи. Помню, как следит за мной вождь маленьких людей на темных тропах в лесу, подсматривает в окна моей спальни, как я мечусь на кровати без сна. Он больше не прячется. У меня прекрасная возможность наблюдать за его лицом стервятника, словно вырезанным из большого куска какой-то темной древесины. Я знаю, как выглядит это миниатюрное, в фут длиной, тело, одетое в какую-то плотно облегающую сверкающую ткань, похожую на гибкий металлический шелк.

Теперь я знаю, что вижу его только я. Однажды вечером он стоял прямо передо мной и Эдом Хардом, и Эд его не видел. Я едва не указал на него, но вовремя остановился, вспомнив, что это маленький человек – всего лишь результат моего воображения.

Я должен уйти от него. Должен уйти от лагеря. Когда между мной и озером Ванука будет расстояние, я излечусь. Но я должен остаться. Должен закончить свою работу.

Наконец наступила среда. Чемоданы мальчиков грудой лежали в лагере, ожидая грузовиков. Закончился прощальный банкет – длинный кошмар из речей, песен и приветствий, и я почти убежал в свою комнату за офисом, чтобы собраться. Это последняя ночь, билось у меня в голове, самая последняя. Завтра утром я уеду в Олбани, и озеро Ванука станет прошлым.

У меня дрожали руки, когда я подтащил свой чемодан к стене, открыл шкаф и начал доставать из него аккуратные стопки и укладывать их в чемодан. Теперь, после того как мы закончим подводить итоги лагеря, я смогу поговорить с Тони Вагнером о новой экспедиции в Месопотамию.

Но что это? Я возле шкафа, но я ничего не достаю из него. Напротив, я что-то в него укладываю. Укладываю свои брюки хаки на полку, где их место. Но ведь эти брюки я прежде всего положил в чемодан! Чемодан – я повернулся к нему – пуст!

Я сначала заполнил его, а потом опустошил! Я не уеду завтра. Озеро меня не отпустит.

Я был одержим озером. И знал, как от этого избавиться. Неожиданно я понял, как излечиться. Я сторонился его, сторонился мыслей о нем. Это было ошибкой. Если я спущусь к нему, остановлюсь на самом берегу и посмотрю прямо в этот жуткий свет, сражусь с этим адским притяжением и преодолею его, я сразу и навсегда освобожусь.

Я повернулся, вышел из офиса и пошел через лес к северному концу озера Ванука. Кто-то заговорил со мной. Боб Фальк, он снова патрулирует. Я почти весело ответил ему, что иду попрощаться с озером. Потом миновал его и вышел на берег, посмотрел на светящийся круг, который был теперь у самого берега.

– Я здесь», – сказал я. – Делай, что хочешь.

Что-то прыгнуло на меня. Прямо из воды прыгнуло и окутало ослепляющим фиолетовым свечением!

Показания Роберта Фалька, аспиранта инженерного факультета

Колумбийского университета

Штат Нью-Йорк

Округ Нью-Йорк

Город Нью-Йорк

Роберт Фальк, приведенный к присяге, показал следующее:

29 августа 1934 года я работал старшим воспитателем лагеря Ванука для мальчиков и находился в ночном патруле. Примерно в двенадцать пятнадцать я видел мистера Хью Ламберта, директора лагеря, и разговаривал с ним. Он спускался по холму к озеру и сказал что-то странное о прощании с ним.

Мой маршрут проходил вдоль северной границы территории лагеря. Поскольку говорили о бродягах, слоняющихся возле лагеря, я был бдителен. Деревья здесь растут редко, ярко светила луна, и я уверен, что увидел бы мистера Ламберта, если бы он возвращался.

Примерно через полчаса я спустился на берег, чтобы поговорить с ним. Его там не было.

В густой высокой траве, которая подходит к самой воде, я нашел его одежду. Одежда не была снята обычным путем. Это было невозможно. Потому что все было вывернуто наизнанку, как было одето, и все пуговицы, все пряжки были застегнуты.

Я подписываю свои показания 10 декабря 1936 года.

(подписано) Роберт Фальк

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Фиолетовое свечение почти сразу исчезло, и я оказался в полной темноте, борясь с грубой тканью, наброшенной на меня. Моя голова нашла отверстие в этой ткани. Я выбрался из покрова и встал на ноги.

Ноги болели от соприкосновения с большими камнями. Я был там, где никогда раньше не был. Я был в лесу. Скорее в джунглях, но ни один человек не видел такие джунгли. От крупных частиц почвы поднимались стебли, разные по высоте, от моего роста до пятидесяти футов. Это были не древесные стволы, но большие жилистые оболочки из растительного волокна. Более короткие расплющивались кверху, а потом сужались до острого конца. От более высоких ближе к концу отходили стебли.

Некоторые из этих стеблей ветвились, другие превращались в палки, похожие на дубинки длиной с рослого человека. Листьев не было, но были плоды, какие могут расти на какой-нибудь далекой планете, но никогда на земле.

Одни в форме слезы, покрытые короткими волосами и с острием, выходящим из узкого конца. Другие – продолговатые чаши, покрытые белыми волдырями и жесткими волосами. Третьи…

Нет смысла описывать их все. Достаточно сказать, что этот кошмар залит кошмарным фиолетовым свечением. Достаточно, чтобы я дрожал не только от столкновения с этими безумными декорациями, но с холодом, который, как лед, касался моей кожи.

Моей кожи! Я совершенно обнажен! Никакой одежды, нет даже бинтов на руке и ноге, ничто не закрывает меня.

Я воспринимал все это: невероятные джунгли, мою обнаженность – не по порядку, а единым, как молотом, ударом по сознанию. Но тут краем глаза я уловил движение слева и повернулся. Я пригнулся, стиснув зубы, и с инстинктом, заложенным в костях человека и заставляющим искать оружие, схватил камень.

В пяти шагах от меня лежала змея, пяти дюймов толщиной и длиной в рослого человека. Ее тупая безглазая голова была чуть приподнята, как будто змея обнаружила меня только по запаху и теперь медленно соображает, то ли забыть обо мне, как о недостойном внимания, либо наброситься на меня.

Опыт научил меня, что дикие животные, млекопитающие или рептилии, редко нападают на неподвижные существа, если не охотятся за пищей. Я заставил свои мышцы застыть – впрочем, они и так были напряжены – и, затаив дыхание, ждал решения чудовища.

Если оно набросится на меня, я брошу камень и отскочу в сторону. Да. Но это в лучшем случае будет один шанс на тысячу. У меня были основания знать, что большая змея неуязвима ни перед чем, кроме выстрела из слоновьего ружья; я знал также, что змея способна двигаться со скоростью молнии.

Я ждал… Волоски на шее поднялись от чьего-то злобного взгляда, от угрозы, по сравнению с которой змея ничтожна.

Какое-то шестое чувство заставило меня посмотреть вверх. Надо мной в воздухе, по-видимому, без всякой поддержки висела тварь, в гигантском теле которой были все ужасы, на какие способно воображение человека.

Тело диаметром в два фута круглое и покрыто фиолетовой шерстью. У него восемь ног с двумя суставами, длинней отвратительного торса, с которого свисают. Но вершина ужаса – его голова, из которой выступают острые клыки; из громадных глаз глядят черные огни ада.

* * *

В тот момент, когда я его заметил, чудовище собралось и прыгнуло на меня. Мышцы моих ног взорвались и отбросили меня в самое последнее мгновение для защиты; я вылетел из леса и оказался на поляне, покрытой неровными камнями. Волна накатилась на камни и обдала меня брызгами.

Чудовище не последовало за мной, и я потерял из виду змею. Я дико осмотрелся.

Только кисть Доре могла бы описать эту сцену. Я был крошечной мошкой в сердце невообразимо огромного пространства, насыщенного фиолетовым свечением; это не был свет, исходящий из одного источника; светилась сама текстура и позволяла видеть окружающее. Передо мной тянулись бескрайние бушующие воды.

За мной джунгли, а за ними поднимался какой-то темный пурпурный барьер. Барьер был с обеих сторон от меня, он изгибался, и я чувствовал, что где-то бесконечно далеко, в мирах от меня, его стороны соединяются.

Барьер уходил вверх миля за милей, лига за неизмеримыми лигами, и мое сознание не могло справиться с такой грандиозностью. Он был так высоко, что небо находилось не над ним, но было скреплено с его бастионами; только это сводчатое небо было черным, и на нем виднелись знакомые яркие звезды созвездий знакомого мира.

Я увидел созвездие Лебедя, а прямо под ним барьер превращался в вершину, и эта вершина была мне знакома. Я много раз смотрел на нее из лагеря Ванука. Каким-то невероятным, совершенно необъяснимым образом этот пейзаж иного мира располагался на том же месте, что и лагерь Ванука!

– Хьюламберт!

Я повернулся, услышав низкий голос, произносящий мое имя как одно слово. И увидел человека, стоящего на берегу, расставив ноги, и глядящего на меня. Непропорциональное тело этого человека укутано в облегающее одеяние из какой-то металлической ткани, блестящей, как шелк. У человека темное худое лицо с ястребиным носом и глазами стервятника. Это лицо из моих снов. И лицо маленького человека, который ночь за ночь преследовал меня в лагере.

Но он был того же роста, что и я!

– Кто… кто ты такой? – тупо спросил я, и пальцы страха сжали мне горло.

– Ванарк, – ответил низкий голос. Он горизонтально протянул перед собой левую руку, расставив пальцы, так что я смог увидеть перепонку между ними, и сказал то, что мне еще много раз придется услышать: – Гор Сура.

Странно, но я, словно не по своей воле, тоже протянул руку и ответил:

– Гор Сура.

Ответил машинально. Мой мозг не участвовал в произнесении этих слов. Он был ошеломлен неожиданным открытием.

Маленький человек не стал ростом с меня. Это я стал маленький, как он. Каким-то невероятным волшебством я уменьшился до двенадцати дюймов. Все сразу встало на свое место. Огромный барьер – это горы, окружающие озеро Ванука. Гигантские джунгли – высокая трава на берегу озера. Змея – земляной червь, а чудовище, которого я едва избежал, – паук. А это безграничное ревущее море – само озеро.

– Идем, Хьюламберт», – сказал Ванарк, опуская руку. – Надевай это, и идем.

Я машинально взял у него темный сверток, так же машинально, как ответил на необычное приветствие, повиновался его приказу. Это был какой-то внутренний приказ, но более сильный, снова призыв озера, которому я противился так долго и так безуспешно. В этот момент у меня не было своей воли. Только какая-то чужая внешняя воля, в ответ на которую я двигался.

Как только я взял сверток, он развернулся, и я увидел, что это такое же одеяние, как у него. Я оделся, вставив ноги в отверстие для шеи; каким-то образом я знал, что так нужно надевать этот костюм. Материал покалывал, как живой, и костюм, словно разумный, плотно охватил мое тело.

Надев костюм, я встал и, подражая Варнаку, натянул на голову капюшон, прикрепленный у меня за шеей. Капюшон полностью охватил голову и слился с окружением шеи; соединение получилось без малейшего шва.

Затем, повинуясь той странной силе, которая подавила мою волю, я вслед за Ванарком пошел в море.

Я мог видеть сквозь ткань и дышать через нее. Мог дышать, даже когда волна полностью покрыла меня. Казалось, ткань костюма способна, как рыбьи жабры, извлекать кислород из воды!

Вторая волна сбила меня с ног. Я поплыл – но перестал двигать руками, увидев, что Ванарк неподвижно лежит на поверхности. Неподвижно – относительно его конечностей. На самом деле он скользил в воде, не делая никаких усилий.

Я держался за ним, понимая, что меня тянет какая-то сила, которую я могу почувствовать только по ее действиям. А она тянула меня все быстрей и быстрей.

Я находился под поверхностью! Я опускался прямо в неизмеримые глубины озера Ванука. Не тонул. Просто все быстрей погружался, а передо мной и подо мной была все время смутная укороченная фигура Ванарка.

В Южных морях я нырял за жемчугом до глубины в двадцать фатомов [Фатом – морская сажень, 6 футов или 1.89 метра. – Прим. пер.]: это самая большая глубина, доступная незащищенному человеку. Но это было не ныряние, а стремительное падение в водную пропасть, неизмеримую и страшную.

* * *

Грандиозный спуск продолжался бесконечно. Я сознавал, что опускаюсь с такой скоростью, что нельзя сказать, что я тону; я опускаюсь прямо на дно глубокой подводной долины в милях от поверхности. В необычном фиолетовом свечении, пронизывающем эти адские глубины, куда никогда не доходит луч солнца, я видел под собой неясную фигуру Ванарка, всегда подо мной. Я даже сознавал, что расстояние между мной и всем, что мне знакомо, непрерывно увеличивается.

Однако, как ни невероятно это покажется, я не испытывал ни удивления, ни страха. Поймите, не из-за моей храбрости или сверхчеловеческого стоицизма. Мой мозг слишком долго был оцепеневшим из-за этого невероятного опыта, не был способен оценить происходящее.

Эта приостановка способности мыслить, этот тезис эмоций, должно быть, блокировал эмоциональный хаос, в который я погрузился после несчастного случая с автомобилем, потому что, когда я приобрел способность рассуждать, я сразу и без всяких сомнений понял, что в здравом уме и всегда был нормален. Я знал, что все эти события: исчезновение бродяги, о котором рассказала мне Эдит, притяжение озера, маленький человек, которого вижу только я, – все это реально. Я не безумен и никогда не был безумным. Мне хотелось закричать: «Я в своем уме! Я нормальный!»

Странная реакция для человека, который за несколько минут до этого уменьшился до шестой части свого роста; для того, кого захватила какая-то тайная сила и тянет вниз в страшный омут жидкого света.

Какими бы странными ни были события прошедшей недели, я начал понимать, что между ними существует внутренняя связь, мрачный образец, в который они все укладываются.

И связывает эти события бродяга. Я был совершенно нормален, пока его кровь не смешалась с моей, потом начало проявляться странное притяжение озера Ванука. Джереми Фентон тоже его испытывал – и именно небольшое, но определенное сходство с бродягой помещает Фентона в эту картину.

Эдит описывала, как бродяга уменьшился и совсем исчез. Я тоже уменьшился, но этот процесс остановился, когда я стал в фут ростом. Фиолетовое освещение…

Тут мои размышления прервались небольшим, но зловещим изменением окружения.

Это было неощутимое представление о том, что пределы, бывшие безграничными, сужаются; неощутимое, как у слепого, который осознает, что оказался, скажем, на Мэдисон Сквер Гарден [Мэдисон Сквер Гарден – большой спортивный комплекс в Нью-Йорке, в котором в частности проводятся матчи по баскетболу и хоккею. – Прим. пер.]; но почти сразу я разглядел, что стены вокруг меня превратились в эллиптическую воронку, такую огромную, что ее нижний край я не мог разглядеть.

Теперь у меня было чем измерять скорость спуска, и она была головокружительной. Наклонные каменные стены буквально прыгали на меня!

Ванарк неожиданно оказался не внизу, а за мной. Наш курс изменился. Теперь мы двигались горизонтально. Мы неслись к крутому фасаду; скалы стали такими огромными, что их вогнутость больше не замечалась. Мы неслись к зубастым скалам так быстро, что превратимся в месиво!

Я руками и ногами бил воду, пытаясь прервать это самоубийственное падение или хотя бы свернуть в сторону. Усилия были так же тщетны, как у летчика, который без парашюта выпрыгивает из самолета и пытается остановить падение. В последний страшный момент каждая деталь этой жестокой стены отпечаталась на моей сетчатке – последнее, что я увижу в жизни…

Мы вошли в отверстие, которого не было. Сплошная стена мгновенно разошлась, поглотила меня и Ванарка, мы снова очутились в воде, которая давила на меня, тормозила и лишала возможности двигаться!

Мои ноги нашли какое-то прочное основание, но я все еще пошатывался от убывающего течения, и Ванарк неопределенной тенью оставался за мной. Я увидел скалу перед собой, по обе стороны от меня, в ярде или двух надо мною. Мы повернули в открывшееся перед нами отверстие, и нас пронесло в него.

Отверстия не было. Оно снова закрылось, быстро и неслышно, как открылось. Разум вырубил отверстие в подводной скале. Разум соорудил вход, открыл его для нас и закрыл за нами.

Ванарк шевельнулся. Я увидел, как он рукой коснулся ближайшей стены. Должно быть, нажал на какой-то переключатель, потому что немедленно пол, на котором мы стояли, и вода, окружавшая нас, забились медленным тяжелым ритмом какой-то большой машины.

Вода тянула меня, прижималась ко мне. Я напрягался, преодолевая ее тягу: по-видимому, вода уходит в какой-то сток. И уходит быстро, потому что уже появился промежуток между водой и потолком вырубленной в скале пещеры, и расстояние это непрерывно растет.

Поверхность воды опустилась мне до головы, до груди, уходила мимо боков. Машина опустошает помещение. Я понял, что это шлюз, позволяющий коммуникации между озером и… и чем?

Должно быть, в горе есть другое, гораздо большее помещение. Пещера? Лабиринт? Во всяком случае какое-то открытое пространство, которое нужно защищать от озера, пространство, населенное живыми существами.

Я думал об этом, пока уходила вода. Как показали события, я был прав. Но самое дикое воображение не могло предсказать, что таится в глубинах Гейдельбергских гор.

* * *

Звук всасывания объявил, что пол помещения почти сухой.

– Хьюламберт! – резко произнес Ванарк. Я повернулся и увидел, что его голова гнома, слишком большая для тела, не покрыта и высовывается из плотного, как кожа, одеяния. Тонкие губы изогнулись в насмешливой улыбке. – Сбрось свой капюшон!

– Где мы? – спросил я. – Что это за место?

– Повинуйся! – Интонация, с которой это было произнесено – так обращаются только к низшей расе, – вызвала у меня гнев. Я сам использовал такую интонацию с кули Сиама, с носильщиками на склонах Лунных гор. – Немедленно!

Это было произнесено с безличным презрением, с издевательским торжеством, птичьи глаза Ванарка обыскивали меня.

Я рявкнул на него, железная лента сжала мне лоб, мышцы бедер напряглись.

Он сделал какое-то легкое движение. Возможно, я решил, что он пытается напасть на меня. Возможно, скрытый потенциальный гнев на то, что мной сделали, на себя самого за покорность, с которой я отвечал на предыдущие приказы Ванарка, нуждались только в искре, чтобы вспыхнуло пламя. Я бросился вперед, схватил его за плечо и прижал к стене.

– Отвечай!

Смуглое лицо Ванарка потемнело от злобной ярости.

– Ты посмел коснуться суранита! – гневно сказал он. – Тафет!

[Примечание. Спустя немного времени после этого инцидента я понял, что после того, как уменьшился в размерах, стал понимать язык, совершенно новый для меня, понимать так, словно это мой родной язык, за исключением слов, таких, как это, у которых нет соответствия в нашем лексиконе. Иногда в последующем я заменяю их названиями объектов и их функций из ближайшими английскими эквивалентами для читателя этих строк (если их когда-нибудь прочтут).]

Я не знал, что означает слово, которое он бросил мне, но понял его намерение. Он назвал меня «парией». Это окончательно вызвало мой слепой гнев. Я отвел руку назад, сжал кулак, чтобы ударить по его ненавистному лицу…

И застыл! Я не мог нанести удар. В этот момент мгновенного паралича я вообще не мог пошевелиться.

В следующее мгновение я зашевелился, но то, что я делал, было гораздо ужасней, чем я вообще ничего бы не делал. Пальцы, которыми я держал плечо Ванарка, разжались, рука опустилась. Я шагнул назад, согнул плечи. Моя левая рука, которой я собирался ударить смуглого человека, протянулась горизонтально вперед, пальцы растопырились.

– Гор Сура! – Эти звуки сорвались с моих губ, но клянусь, созданы они были не моим мозгом. И следующие слова за этим необычным приветствием. – Прошу прощения, хозяин.

Хозяин!

Я поднес руку к голове и откинул покрывавший ее капюшон. Я презирал себя за этот послушный жест, за бесхребетное извинение, жест покорности презрительному приказу Ванарка. Я, настоящий Хью Ламберт, к этому жесту не имею никакого отношения. Какое-то неосязаемое, бестелесное принуждение овладело мной; чужая воля заменила мою – здесь, в пределах озера Ванука. Мой гнев на мгновение освободил меня от этой чуждой воли, но теперь она снова овладела мной. Теперь я осознал всю ее силу, потому что впервые непосредственно вступил в конфликт с нею.

Конфликт? Да не больший конфликт, чем между марионеткой и кукольником, который тянет за нити. Но за одним исключением. То или что господствующее надо мной, укравшее у меня мое тело, даже мой язык, не смогло уничтожить мой мозг.

И мою душу. Я мог быть в ужасе, в страхе перед тем, что со мной произошло. Но я не был завоеван. Я не покорился и не покорюсь, пока сохраняю хотя бы каплю разума. Я поклялся себе в этом, стоя бессильно перед чужой волей.

* * *

Я еще снимал одеяние, служившее жабрами во время ужасного погружения, когда скрежет камня о камень заставил меня повернуть голову к стене, противоположной той, через которую мы прошли. Появилась вертикальная щель, она быстро расширялась, и шлюз открылся в противоположную от озера сторону.

– Гор Сура!

На месте исчезнувшей стены появилась фигура, протянувшая горизонтально руку в приветствии, сжав пальцы с перепонками.

– Гор Сура! – ответили мы, повторив этот жест. Ванарк добавил имя: – Талим!

Второй суранит, которого я увидел, был молод, просто мальчишка. Если не считать непропорциональной по сравнению с конечностями большой головы, он мог бы быть одним из мальчиков из моего лагеря. В нем была та же гибкость, то же рвение, та же радость жизни. Он быстро посмотрел на меня черными глазами, и в них мелькнули интерес и возбуждение. Потом глаза опустились, и Талим попятился, пропуская нас. Мы молча прошли.

И все же между Талимом и моими мальчиками, помимо внешних отличий, была еще одна фундаментальна разница. Ни один из моих мальчиков не проявлял бы такой униженно покорности, буквально окутывавшей Талима, когда он попятился в нишу в стене длинного туннеля, в который мы прошли.

Я забыл о Талиме, забыл о негодовании собственной покорностью, с которой следовал за Ванарком, когда туннель кончился и мы вышли на узкий, похожий на полку карниз на стене колоссального утеса…

Как ни высоки Гейдельбергские горы, они кажутся ничтожными по сравнению с этим гигантским утесом. Насколько он возвышается над нами, я не мог сразу определить, потому что смотрел вниз и был охвачен невероятным волнением и возбуждением.

Внизу тянулся ландшафт, миля за милей, до другого затянутого дымкой грандиозного утеса. Я видел внизу холмы и долины, видел прямые дороги. Видел отдельные изолированные дома и группы домов, которые можно было бы назвать деревнями; были и две группы побольше, одну из них даже можно назвать городом из моих снов.

Я был слишком высоко наверху, чтобы разглядеть подробности или даже отдельные здания. Но у меня создалось впечатление об отличии от мира вверху.

Отличие не только в форме и контурах. Какое-то мгновение я чувствовал что-то необычное, принизывающее эту сцену, как во сне, что-то неправильное и бесконечно зловещее. Потом я понял, в чем отличие.

Здесь не было теней. Нигде, ни у столовой горы с острыми краям, выступающей из долины, ни среди огромных камней у далекой противоположной стены, – нигде в этом обширном подземном пространстве не было теней.

Я осмотрелся. На каменном карнизе, на котором я стоял, теней не было. Я сам не отбрасывал тень. И Ванарк не отбрасывал…

– Идем! – сказал Ванарк и пошел вдоль карниза. Я пошел за ним, вынужденный подчиняться чужой воле, овладевшей мной. Мой взгляд вернулся к местности внизу. По ней повсюду двигались какие-то точки. Хотя я не мог разглядеть их форму, они двигались слишком целеустремленно, чтобы не быть живыми разумными существами.

Это не пещера, не просто подземное углубление. Здесь целый народ, мир внутри мира, населенный тысячами, может, миллионами маленьких людей, чьим посыльным был Ванарк.

А я их пленник.

* * *

Трудно выбрать из хаоса мыслей, размышлений и страхов, кишевших в моем сознании что-нибудь самое значительное. Поскольку природа этого явления стала мне чуть яснее, я поговорю о заклятии, которое заставляло меня беспомощно идти за Ванарком.

Я повиновался волей-неволей, как повинуются постгипнотическому внушению, не зная о его источнике. Однако оно не полностью контролировало меня. Поворот головы на звук открывающегося внутреннего портала был моим импульсом, как и моя остановка на краю карниза. Мой контроль над движениями собственного тела не исчез, но вытеснен чем-то другим.

Больше того. Ванарк только что отдал мне приказ, и это как будто свидетельствует, что моя воля подчинена не ему. Но когда меня остановили, не дав ударить его, в помещении никого не было, и нас со всех сторон окружал сплошной камень. Даже сейчас я не могу разглядеть никого, кроме крошечных живых существ далеко внизу. Есть ли где-то невидимые глаза, следящие за каждым моим шагом? Как это возможно?

Я решил провести эксперимент. Я повернусь и побегу в другом направлении. Ванарк впереди, он меня не видит. Я постараюсь, чтобы он меня и не слышал.

Сейчас я сделаю это. Сейчас!

Я продолжал идти в полудюжине шагов за Ванарком. Ни одна самая маленькая мышца не дернулась, подчиняясь яростному усилию, которое я делал или думал, что делаю.

Quod erat demonstrandum! [Что и требовалось доказать, латин. – Прим. пер.] Я свой хозяин, только когда делаю то, что не противоречит приказу Другого.

Понимаете, я еще не был побит. Я испытывал силы, действующие против меня. Я готовился к восстанию против своих захватчиков. У меня не было плана. Чтобы составить план, я должен знать, против кого борюсь. Я должен знать собственные слабости и силы противника.

Я должен также собрать все крохи информации, какие смогу, о своем окружении. С высоты мир подо мной был картой без подробностей. Я обратил внимание на поверхность утеса.

В стене вдоль карниза были и другие отверстия. Некоторые грубой формы, это выход из природных пещер. Другие были явно вырублены, как и шлюз, в прочном камне. Проходя мимо, я пытался заглянуть в такие отверстия. И ничего не увидел. Мой зрение было блокировано экраном живого света.

Это был светящийся занавес, непроницаемое полотно сверкающего пурпурного огня, казалось, наделенного необычным разумом из другого мира. Этот занавес состоял из искр, из крошечных взрывов, из движущихся бесконечно малых фиолетовых звезд, и все это бесконечно, непрерывно струилось из самого утеса.

Сама скала, весь этот гигантский утес сверкал. И не только скала. Ванарк, идущий впереди меня, виден благодаря свету, исходящему от его плоти.

Моя рука тоже излучала слабый свет. К ее форме, к ее цвету добавилось нечто так же неотъемлемо свойственное – свет!

Вот почему здесь, в этой поразительной подземной впадине, не было теней! Здесь нет солнца, нет внешнего источника освещения. Здесь все – живая и неорганическая материя – все светится собственным светом. Светом, который не создает теней.

В этом всепроникающем свечении невероятная красота – и бесконечная угроза.

* * *

Угроза смутная, результат необычности. Но ничего смутного не было в том ужасе, который охватил меня после попытки заглянуть в отверстие.

Мы прошли с полдюжины таких закрытых занавесами света отверстий, когда карниз повернул за выступ из стены. Выступ скрыл Ванарка. Я прошел за ним.

На карнизе никого не было. Он кончался внезапно, всего в трех ярдах от меня, а за ним только головокружительное падение, без опор, к самому основанию этой невероятной пропасти.

Человек не может сделать еще три шага и остаться жить. Я ахнул – и шагнул вперед, абсолютно не в силах остановиться!

Я сделал один шаг. Два. Все во мне, каждый напряженный нерв, каждая клетка протестовали против ужасного падения. Третий шаг привел меня на самый край. В горле сформировался крик: я поднял ногу, чтобы сделать шаг, который станет моим последним…

Я повернулся, я должен был повернуться к утесу!

Моя нога опустилась на что-то прочное! Я оказался внутри арки; занавес из искр разделился, пропуская меня. Я снова оказался в туннеле, и Ванарк шел в дюжине шагов передо мной, и звук его шагов гулко отдавался у меня в ушах.

Какое-то время проход шел под уклон, потом резко повернул направо. Я дошел до поворота, прошел в него и оказался на галерее, идущей вдоль гладкой вогнутой стены огромной пещеры.

Продолжая быстро идти, я смог посмотреть на пол этой огромной пещеры в пятидесяти футах подо мной. Пол кишел маленькими существами этого подземного мира.

Маленькими существами. Хоть они не меньше меня, мое восприятие снова стало нормальным! Потому что подо мной жуткими рядами лежали трупы людей нормального размера, человеческого размера, трупы мужчин, и женщин, и маленьких детей, гигантские по сравнению с упырями, суетящимися вокруг них – суетящимися очень целеустремленно.

Это несомненно люди, и я видел признаки того, что они несомненно мертвы. Потом их заслонили от меня огромные машины, которые жужжали, двигали фиолетовые стержни, вертели колеса, заслонив этот ужасный морг. Но в дальнем конце сводчатого пространства была поднятая высоко платформа, и ее я мог видеть поверх машин, продолжая быстро идти, не в силах остановиться, не в силах закричать, не в силах сделать что-нибудь, только смотреть на то, что происходит на этом помосте.

Полдюжины маленьких людей теснились вокруг лежащего здесь обнаженного трупа. Было что-то гротескное в этом лежащем теле, что-то неуклюжее в этой фигуре. Это происходило слишком далеко от меня, чтобы я мог понять, что именно меня тревожит, но недостаточно далеко, чтобы я не увидел лежащее рядом существо в фут ростом и какую-то связь между их руками, смутно похожую на аппарат для переливания крови, который однажды у меня на глазах использовал доктор Кортни.

Группа маленьких людей возбужденно суетилась вокруг. А потом – а потом…

Мертвый человек вздрогнул! Его свободная рука поднялась, двинулась по груди и начала возиться с другой рукой, как будто его первым ощущением был дискомфорт, от которого он должен избавиться.

Стена помешала мне видеть, стена другого туннеля, в который привело меня мое быстрое продвижение. Я пытался убедить себя, что ошибся. Человек не был мертв. Он не ожил у меня на глазах, жизнь не перекачивалась в него из вен маленького человека.

Почему я в этот момент подумал о рассказе, который я слышал – несколько дней или несколько эр назад? Рассказ об утонувшем фермере, который вернулся домой и передвинул фигуры на пыльной шахматной доске? Почему пальцы ледяного ужаса сжали мне сердце?

Потому ли что видел следы разложения, ботинки в зеленой грязи, ржавые коньки. Или я начал тогда понимать ужасную правду, у меня появилось страшное подозрение о смысле отвратительного плана, созревающего в этой пещере?

[Примечание издателя. Обратите внимание на то, что с этого момента мистер Ламберт начинает упоминать другие цвета, кроме фиолетового. Это происходит не потому, что изменился характер освещения в этой подземной пещере, но потому что его мозг научился снова интерпретировать в терминах нормального спектра полученные впечатления.]

Думаю, что именно тогда, впервые после погружения в озеро, я подумал о внешнем мире и о том, как было там воспринято мое исчезновение. Как реагировала на него Энн Доринг?

Глава III

Письмо Ричарда Доринга, из старшей группы в лагере Ванука, кадета военной академии США, Энн Доринг, компания «Уорлд Пикчурз», Голливуд, Калифорния.

Лагерь Ванука. Черверг.

30 августа 1934 года

Дорогая сестра.

Наверно, ты удивишься, узнав, что я еще в лагере. Что ж, ты удивишься не больше меня.

Я проснулся темной последней ночью, что само по себе удивительно, потому что обычно меня трудно разбудить утром. Я подумал, что это из-за всей суеты в связи с концом лагеря, лежал и думал о том, что буду делать в Нью-Йорке три недели, оставшиеся до школы.

Очень скоро в открытое окно над своей кроватью я увидел огни в деревьях. Было также очень много шепота, и все вообще выглядело загадочно.

Ночь казалась полной какого-то тайного возбуждения. Я посмотрел на свои светящиеся часы. Почти час ночи, а это очень поздно здесь. Я понял, что что-то произошло.

Что ж, на меня не похоже, если что-то происходит, не сунуть в это нос. Я встал, надел купальный халат и кроссовки и вышел на цыпочках.

Неслышно выходя из двери, которая была открыта, я споткнулся обо что-то и должен был схватиться за косяк, чтобы не упасть. Странно, но когда я посмотрел, за что споткнулся, я ничего не увидел. Вообще ничего не было.

На секунду я испугался. Очень испугался. Потом решил, что просто запутался ногой в полах своего халата. Но на это не было похоже, скорее на что-то плотное – и живое.

Огни мелькали в северном конце лагеря. Я пошел туда, стараясь, когда возможно, держаться в темноте, миновал дом, в котором размещается офис, и остановился на краю леса за ним. Эд Хард и Боб Фальк шарили в кустах с фонарями в руках.

– Странно, – говорил Боб, – что мы нигде не можем найти следы.

Тогда Эд сказал о ком-то, что тот в последнее время странно вел себя, и, может быть, он прыгнул в озеро.

Я видел, что фонарь Боба слегка дрожал. Они говорили о мистере Ламберте, и Боб сказал, что он никогда бы такого не сделал, и посмотри, как лежит на земле его одежда. Потом я услышал, как меня окликнула сестра Норн, и прежде чем я смог ответить, подбежали Боб и Эд и принялись орать на меня.

Но мисс Норн велела им оставить меня в покое. Она сказала, что раз уж я оказался здесь, они должны рассказать мне, что случилось, и надеяться на то, что я буду держать рот на замке. У нее было напряженное, доброе и очень бледное лицо.

Я знаю, что могу доверять тебе: ты никому не скажешь. Поэтому рассказываю.

Мистер Ламберт исчез. Примерно час назад он спустился к озеру и исчез с лица земли!

Мы еще какое-то время искали его, но все было бесполезно. Боб Фальк патрулировал эту сторону лагеря, Эд Хард с другой стороны вдоль дороги, и мисс Норн не спала, она упаковывала лекарства и медицинскую аппаратуру. Мистер Ламберт не мог уйти из лагеря так, чтобы кто-нибудь из них не заметил. Наконец мы оставили поиски, и они заговорили о том, что делать.

Воспитатели хотели известить полицию, но мисс Норн не разрешила им. Она сказала, что нельзя волновать мальчиков. Они поедут домой и расскажут родителями, и это погубит лагерь на следующий год. Беспокоиться не о чем. У мистера Ламберта должны были быть причины, чтобы уйти таким образом, и если он мог позаботиться о себе в дикой местности, то в Америке точно сможет.

Так она говорила, но у меня было странное ощущение, что у нее на уме больше, чем она говорит, и что она испугана до смерти.

Ну, я вернулся в свою кровать и так устал, что сразу уснул. Когда прозвучал горн побудки, я быстро оделся и выбежал, но мистера Ламберта не было.

Сразу после завтрака пришел автобус, но он был недостаточно велик, чтобы забрать всех, поэтому было решено что четверо из моей старшей группы поедут в Олбани в лагерном седане. Поэтому только после ухода автобуса обнаружилось, что Чарли Дорси не было. Эд Хард пошел за ним. Чарли все еще спал, и Эд не смог его разбудить.

Доктор Стоун, которому они позвонили и который немедленно приехал, сказал, что у Чарли необычное заболевание, похожее на сонную болезнь, но это не она. В больнице Олбани есть два таких случая, оба из этой местности, так что, возможно, эта болезнь заразная, и доктор закрыл наш корпус на карантин.

Теперь Чарли и все остальные в изоляторе: я, Роджер Нортон и Перси Уайт; куда-то нас нужно было поместить. Кроме нас, в лагере остались мисс Норн, Эд, Боб и повар Мерфи.

Мерфи странный человек. Он пожилой ирландец с лицом, как те, что вылепляют из теста в магазине на Лексингтон-авеню. Мы едим на кухне, за исключением Чарли, конечно. К этому времени Рог и Пирс стали спрашивать о мистере Ламберте, и Эд решил, что лучше рассказать им, что случилось, заставив поклясться, что они будут молчать.

– Его забрали гномы, – сказал Мерфи. – Больше мы его не увидим.

– Гномы? – переспросил Рог. – А кто они?

– Маленькие люди, которые старше этих холмов, – сказал Мерфи. – Маленькие люди, которые владели Землей, когда она была молода и нас на ней еще не было. – Он держал в руке сковороду. И в его глазах было необычное, отсутствующее выражение, заставившее меня немного вздрогнуть. – Они никогда не умирают и однажды вернут себе Землю.

Рог рассмеялся. Казалось, Мерфи это рассердило.

– Можешь смеяться, молодой человек, – сказал он. – Но я сам видел, как они выходят из озера. В воде был странный фиолетовый свет и …

– Хватит этого, – прервал Эд. – У нас достаточно забот без ваших ирландских волшебных сказок.

– Волшебных сказок? Ирландских? А как же тролли, о которых рассказывают немцы? Как черные пигмеи Африки, которых не видел ни один исследователь? Как те гномы, что увели Рипа Ван Винкля прямо здесь, в этих горах, о которых голландцы говорили, что здесь рождается гром. И как же сами феи и эльфы? Среди маленького народа есть добрые и злые, как и среди нас.

– Я сказал, чтобы больше таких разговоров не было, – сказал Эд, и это заставило Мерфи замолчать. Пирс что-то сказал мне, но я не слышал. Я смотрел на мисс Норн. Она смотрела на повара, и лицо у нее было, как ночью, бледное, напряженное и очень испуганное.

Письмо получается длинное, но мне нечего делать, кроме как писать его. Сейчас, когда почти все уехали, лагерь стал ужасно пустым, а все оставшиеся очень встревожены, но стараются этого не показывать. Но мне нужно заканчивать, потому что док Стоун едет в город. Он обещал отправить письмо самолетом. Вернется он позже. И проведет здесь всю ночь. Он говорит, что это из-за Чарли, но я уверен, что на самом деле из-за мистера Ламберта.

Я попросил дока привезти какие-нибудь игры, «Мистер Рик» или «Убери палочку». Будь доброй сестрой и напиши ему, что заплатишь за меня. Мой счет в лагере пуст.

Твой любящий брат

Дик.

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Туннель, ведущий от огромной пещеры, в которой я видел – или подумал, что видел, – оживший труп человека, неожиданно окончился в круглой куполообразной комнате примерно десяти футов в диаметре. Я остановился рядом с Ванарком.

Комната была абсолютно пуста, и из нее не было выхода. Не было и входа! Проследив взглядом по круглой стене, я убедился, что она делает полный круг и в каменной стене нет ни одного отверстия. Удивленный, уверенный в том, что это иллюзия, я протянул руку, чтобы нащупать отверстие, через которое только что прошел.

Предупреждающий крик Ванарка заглушил свист. который становился все громче и превратился в оглушительный рев. Стена обожгла мои пальцы и отбросила руку так сильно, что я потерял равновесие.

Я не упал. Я стоял на одной ноге, мое тело наклонилось под невозможным углом, но я не падал!

Я ошеломленно смотрел на стену. Она не была в ярких точках, как утес или как стены туннеля. Стена была покрыта множеством ярких вертикальных линий, дрожащих и не застывающих.

Нет! Стена была неподвижна. Это мы летели вниз так быстро, что стали невесомыми; так быстро, что я неожиданно испугался: пол подо мной уйдет вниз, и я ударюсь о потолок. Сжавшись от этой угрозы, я посмотрел вверх.

Потолка не было! Только усеянный линиями конус, сходящийся где-то вверху, невероятно далеко от меня.

Я был в машине без корпуса. Я стоял на платформе, и конус, который видел, это шахта, и я стремительно спускаюсь по ней.

Где-то в этой шахте должен быть выпускной клапан для воздуха под плотно прилегающим спускающимся каменным диском, и именно он – источник невыносимого гула, который бил меня по ушам.

Шахта, платформа вибрировали от этого страшного звука. Звук охватил меня и затряс, так что каждый отдельный атом моего тела был в его власти. Еще мгновение, еще одно – и все атомы должны разъединиться. Боль была мучительной. Я весь превратился в боль, весь стал агонией, я ничего не видел и не слышал.

Я протянул руки, повинуясь дикому инстинкту самосохранения, какому-то варварскому импульсу, который заставлял сопротивляться ужасной вибрации, готовой разорвать меня на части. Моя рука коснулась чего-то мягкого, теплого. Плоть, плоть Ванарка. Горло Ванарка.

Мои пальцы сомкнулись на этом горле. Каким-то образом пальцы другой руки присоединились к ним.

Я был лишен зрения, осязания. Я был лишен разума. Я испытывал мучения, пытку. Но я знал, что мои пальцы на горле врага. И сейчас он в моей власти.

Милосердие! Свирепый смех вырвался у меня, и мои пальцы сильней сжались на горле. Я чувствовал, как давится под ними плоть. Чувствовал, как ломается хрящ.

Меня схватили за руки, оттащили от моей жертвы. Тишина билась в моем черепе, тишина, которая была как гром после рева, сопровождавшего этот ужасный спуск. В стене шахты снова появилась дверь, и через нее проходили люди, их пальцы с лягушачьими перепонками впились в мою плоть. Один из них пригнулся в Ванарку, лицо которого посинело от удушения, следы моих пальцев отчетливо виднелись на его горле.

Я вырвал одну руку… и застыл. Стоял смирно, отказавшись от сопротивления. Но не из покорности. Другой снова взял меня под контроль.

* * *

– Еще один тафет взбунтовался, – услышал я тихий голос за собой. – На этот раз они поистине напрашиваются на неприятности.

– Да, – ответил другой. – Будь я Советом, не стал бы приводить их в чувства в рабочих отрядах. Выстроил бы их и корет весь отряд.

Он коснулся механизма из красного металла с коротким стволом на поясе, несомненно, вида оружия.

– Ну, этот в рабочие отряды не пойдет, или я не знаю Ванарка. После того, что он с ним сотворил.

[Примечание издателя. Мистер Ламберт, очевидно, пытается здесь передать шероховатости и неправильные грамматические конструкции, отличающие речь этих людей от слов более культурных суранитов. А.Л.З.]

Их вокруг меня было не менее дюжины, молодых людей, похожих на Талима. Все одеты одинаково, в необычного покроя костюмах из чего-то похожего на зеленую гибкую кожу. Очевидно, это мундиры. Тот, что массировал горло Ванарка, по-видимому, их командир. Он старше, его мундир аккуратней. На рукаве у него какие-то знаки различия, а на поясе не корет, а топор с короткой рукоятью. и кремневым топорищем. Топор каменного века!

– Молчать! – приказал он, не поворачивая головы. – Слишком много болтаете!

Ванарк закашлялся, брызгая слюной. Он оперся рукой о пол и сел. Офицер помог ему встать, потом отступил на шаг, и приветствовал протянутой горизонтально рукой с расставленными пальцами и неизбежным «Гор Сура».

Ванарк ответил небрежным жестом и повернулся ко мне. На лице его застывшая, лишенная выражения маска, но глаза – красные шары, и в их зловещей глубине ползали черви гнева.

– Корет этого человека! – хрипло приказал он.

Офицер распрямился. Я подумал, что он щелкает каблуками.

– Суда не было, – возразил он. – Постановление…

– Член Совета имеет право в любой момент отменять постановление, – прервал его Ванарк. – Ты это знаешь, младший офицер Хафна. Я тебя прикрою. Исполняй мой приказ.

– Хорошо.

Хафна резко повернулся ко мне и снял с пояса свой топор.

– Внимание! – выпалил он. Ноги защелкали. Солдаты в зеленых мундирах выпрямились, как шомпол. – Приводят в исполнение казнь Фатор, Латта. Кут. Выведите пленника.

– Нет, – возразил Ванарк. – Я хочу, чтобы он был казнен немедленно. – Его настойчивость, как мне показалось, была вызвана не только стремлением к немедленной мести. Я заметил его взгляд на вход. – Здесь же!

– Сотрясение может вывести из строя механизм шахты, член Совета Ванарк, – возразил Хафна.

Я был скорее недоволен его вмешательством. У меня нет шанса сбежать, не даже шанса умереть, сражаясь. Чем быстрей все кончится, тем лучше.

– Отведите его в ваше караульное помещение! – рявкнул Ванарк. – Но не дальше.

Офицер отдал приказ. Меня вывели с платформы через дверь. В караульном помещении одна стена – искрящийся склон утеса, остальные стены тоже каменные, но камень белей и мягче. Помещение скудно обставлено мебелью из того же сплава, что оружие солдат и ручка топора Хафны. В углу стойка для коретов. В амбразуре одной из стен, против входа, инструмент из того же красного металла.

Меня провели к третьей стене и приставили к ней. Солдаты, которых назвал Хафна, выстроились против меня. Офицер встал в конце ряда.

– Кореты! – рявкнул он. Три руки опустились на три пояса. – Извлечь!

Три руки дернулись одновременно. Три красных ствола нацелились на меня.

– Подожди, младший офицер Хафна! – воскликнул я. – Я нужен Нал Суре, и даже Варнак не спасет тебя от его гнева, если ты убьешь меня.

* * *

Слова срывались с моих уст, но клянусь, я их не произносил. Как я мог это сделать? Я тогда даже не знал имени Нал Сура, не знал, какой невероятной властью он обладает. Это тот Другой говорил моим языком. Невидимый, неощутимый Другой, но знающий все, что здесь происходит.

Хафна колебался, он повернул голову к Ванарку, во взгляде его был вопрос. Я не выдел выражения глаз Ванарка, но слова его были слышны отчетливо. Слишком отчетливо.

– Он лжет.

– Но, – неуверенно начал младший офицер, – не разумней ли проверить? Я думаю…

– Твой долг повиноваться, а не думать. Разве я не ратанит? Разве я не знаю сознание Нал Суры? Отдавай приказ!

Хафна пожал плечами. Его бескровные губы разделились. Теперь, подумал я. Вот оно. Это конец.

– Это кто здесь знает сознание Нал Суры? – Это был женский голос, ленивый, низкий, почти лишенный интонации. – Что здесь происходит?

Но в тембре говорящей чувствовалась уверенность в своей власти.

Хафна повернулся, его руки приняли положение параллельно полу.

– Гор Сура!

Жест Ванарка не был машинальным ответом высшего низшему. Это было приветствием равному. Или даже высшему? Я не знал.

– Налина! – прошептал один из стражников.

Она прислонилась к косяку теперь полностью открытой двери, на гибком бедре тонкий серебряный жезл, украшенный филигранным изображением того же знака, что на рукаве Хафны. В ее маленьком теле грация пантеры. Короткое, радужного цвета платье перевязано на поясе и не скрывает мягких изгибов тела. Голова увенчана ореолом льняных волос и слегка наклонена, как у любопытной птицы. Изгиб губ цвета старой розы намекает на улыбку, но в голубых глазах улыбки нет.

– Что здесь происходит? – повторила она. – Отвечай, младший офицер Хафна.

На фоне солнечно-ярких волос ее кожа кажется необычно темной. В чертах лица острые признаки этой расы, но каким-то неуловимым образом напоминают не стервятника, как лицо Ванарка, а скорее попугая. Та же пастельная красота, та же хрупкая привлекательность.

– Мы казним тафета, ра Налина, – произнес офицер. – Он напал на рату Ванарка и убил бы его, если бы лифт опустился на мгновение позже.

Лицо Налины стало жестким.

– Почему он не был доставлен в суд, как приказывает Совет, чтобы казнь могла стать публичным предупреждениям другим таким, как он?

– Рата Ванарк отдал противоположный приказ.

– А, Ванарк. Поэтому ты утверждаешь, что знаешь мысли Нал Суры. Но припоминаю, что на Совете ты голосовал за публичную казнь мятежных тафетов, когда я была против. Странно, что ты мог забыть это постановление.

– Я его не забыл, – ответил Ванарк. – Не забыл я и то, что по моему предложению каждый член Совета имеет право на приказ о немедленной казни. Сейчас я пользуюсь этим правом.

Я слушал все это с любопытной отстраненностью. Не было сомнений в том, что так или иначе я буду казнен. И не имело значения, умру ли я немедленно или чуть позже.

Налина щелкнула жезлом.

– Ты имеешь право. Давай побыстрей. Мне сообщили о новом эксперименте, самом успешном из всех, и я тороплюсь при нем присутствовать.

– Спасибо, Налина, – сказал Ванарк, и мне показалось, что в голосе его звучит насмешка. Он отвернулся от нее. – Младший офицер Хавна! – сказал он. – Корет этого тафета!

Офицер отдал честь и повернулся. Что ж, – подумал я, – вот и все. Я предпочел бы перед смертью еще раз увидеть солнце.

Когда я смотрел на необычное оружие одетых в зеленые мундиры солдат и видел, как они поднимают оружие, чтобы разрядить его, мне пришла странная мысль. Могут ли они убить меня, эти жуткие маленькие люди? Или я так отличаюсь от них по структуре, так определенно принадлежу к другому уровню существования, что их попытка только приведет меня в мой мир, из которого я пришел, в мир зелени, растущих деревьев и журчащей воды?

В этот момент последней угрозы я испытывал только ностальгию по всему этому, по всему тому, на что имею право с рождения.

Продолжение отчета Кортни Стоуна, доктора медицины

Не было сомнений в том, что мальчик, Чарльз Дорси, заболел той же необъяснимой болезнью, что и другие два местных жителя, которые сейчас находятся в больнице: Адат Дженкс и Боб Грант. Уезжая из лагеря Ванука, я пытался заставить себя сосредоточиться на этой проблеме, пытался снова вспомнить все, что мы знаем об этой изнурительной болезни, у которой появилась третья жертва. Однако я обнаружил, что не могу не отвлекаться на другие проблемы, вряд ли терапевтические, но тем не менее очень серьезные.

Во-первых, вопрос о карантине, в который я посадил нескольких оставшихся в лагере людей. Из-за мальчика Дорси проблем не будет. Он сирота и находится под опекой трастовой компании. Телеграмма соответствующему работнику предотвратит вопросы. У меня с собой были письма трех остальных молодых людей их родственникам, которые, как я надеялся, задержат вмешательство этих родственников хотя бы на неделю.

В этом отношении меня беспокоило, имел ли я право позволить остальным мальчикам разъехаться по домам, когда телефонный звонок мог бы остановить их на станции. Не разнесут ли они эпидемию?

Три случая комы с медленно покидающими пациентов жизненными силами определенно эндемичны в районе озера Ванука. Это говорит о том, что центр заболевания здесь. Мы не обнаружили ни бактерий, ни фильтрующихся вирусов, которые могли бы передать болезнь нашим испытательным животным. Я решил, что это оправдывает мои действия в данном случае.

Возможно, это софистика. Я подумал, как бы я действовал, если бы от моего решения не зависели инвестиции в несколько сотен тысяч долларов. Большие Деньги пугливы и вспыльчивы. Если бы я настоял на общем карантине, на следующий год и пяти процентов наших клиентов здесь не было бы.

Я убеждал себя, что этот аспект ситуации на меня не действовал, но не мог отрицать, что согласился хранить в тайне исчезновение Хью Ламберта не только по личным причинам.

В это уравнение входила также репутация лагеря. Богатые особенно опасаются похищения, и покровители и спонсоры лагеря имеют право подумать: если директор лагеря может загадочно исчезнуть из него, их сыновей здесь не будет. Однако не это стало главным аргументом в пользу молчания.

Эдит Норн сформулировала это так:

– Что бы ни случилось с Хью, это связано с тем, что мы делали в ночь несчастного случая. Бесполезно привлекать полицию, если мы не расскажем об этом. А рассказать мы не смеем.

– Вы имеете в виду – бродягу?

– Я имею в виду, что нам не поверят, если мы расскажем о том, что произошло с бродягой. Никто не поверит. Подумают, что он умер в результате переливания и мы… мы…

– И мы каким-то образом избавились от тела. Чтобы скрыть…

– Убийство.

Я испытал ужас, когда она произнесла это слово, спокойно, без видимых эмоций. Потом я собрался с силами.

– Но, Эдит, – возразил я, – мы не можем позволить этому остановить нас. Мы должны что-то делать, чтобы найти Хью. Если это означает неприятности для нас, придется на это пойти. Я попытаюсь как-то прикрыть вас, но он мой друг и…

– Ваш друг! – прервала она меня. – А как вы думаете, кто он для меня?

Она прижала руки к груди. Встретила мой взгляд. Я посмотрел в полные боли глубины и прочитал ее тайну.

– Думаете, в мире и за его пределами есть что-нибудь, чего бы я не сделала, чтобы помочь ему? – спросила она. – Но мы не можем помочь.

Я не понял ее. И так ей и сказал.

– А то, как была найдена его одежда, ничего вам не говорит?

Теперь я понял.

– Вы думаете, что…

– С ним произошло то же, что с бродягой, или что-то очень похожее. Что еще я могу подумать?

– Значит, он погиб, – простонал я. – Хью Ламберт погиб. Мы его больше никогда не увидим!

Я думал об это в дороге и понял, что это полный вздор, но когда Эдит смотрела меня, я верил. Странно, что человек с научным образованием может так легко поверить суеверной женщине.

– Нет! – ответила Эдит на мое безнадежное восклицание. – У меня странное ощущение, что он жив. И я верю, что он преодолеет все препятствия и вернется к нам. Но мы можем только ждать и надеться, что когда-нибудь, как-нибудь мы найдем способ помочь ему. И чтобы сделать это, мы должны иметь свободу действий. Вот почему мы должны действовать как преступники с тайной, которая посадит нас на электрический стул, если она будет раскрыта.

Преступник с тайной, которая посадит меня на электрический стул. Вот кем я чувствовал себя, когда доехал до Нью Скотланд Роуд и увидел в конце длинного квартала свой дом. Пережидая красный свет, чтобы повернуть, я сжался внутренне при виде полицейского в синем мундире, который регулировал движение, и облегченно вздохнул, когда он пропустил мою машину.

Перед моим домом стоял человек и смотрел на груду мусора у тротуара. Я вспомнил, что миссис Смолл сегодня предприняла очередную попытку очистить дом, а я из-за суеты в лагере забыл вызвать машину для вывозки мусора.

У груды бумаг, рваных занавесей, разбитой посуды, потерявшей свою полезность, стоял Джетро Паркер. Я остановил машину.

– Что привело вас сюда? – спросил я – Выглядите здоровым.

– Я не болен, – ответил он. – Привез в Олбани Марту на поезд. Она едет в гости к брату в Провиденс. Я решил заехать к вам и спросить, как тот бродяга в несчастном случае у моего кукурузного поля.

– Бродяга? – Надеюсь, на моем лице ничего не выдало внезапно охватившую меня панику. – О, да, теперь я вспомнил. – Чтобы скрыть смущение, я повозился с дверцей и вышел на тротуар. – Он… почти не пострадал. Только испытал шок. Угрюмый тип. Не позволил мне ничего с ним сделать. Встал и ушел, не сказав даже своего имени. Мне показалось, что он чего-то боится. Может, его ищет полиция.

– Встал и ушел, – повторил Паркер. – И все?

– Да.

– Странно.

– Что в этом странного?

– Ну, я готов поклясться, что эти тряпки, – он показал на вещи, выброшенные моей экономкой, – та самая одежда, в которой он был, когда я подобрал его на дороге.

Так и есть! Когда Энн Доринг вошла в операционную, я бросил грязную заплесневевшую одежду за шкаф с инструментами и забыл о ней. И теперь смотрел на нее, лежащую на самом верху груды мусора, грязную, рваную и обвиняющую!

Продолжение рассказа Хью Ламберта

В мгновения напряжения время способно замедляться. Я видел, как напряглись мышцы в углах рта Хафны, чтобы отдать приказ, который лишит меня жизни. Видел троих в зеленом, ожидающих приказа. Видел девушку в двери, она внимательно, изучающе смотрела на Ванарка. У меня было даже время вспомнить, что за весь разговор они ни разу не взглянули на меня.

– Ра Налина, – с удивлением услышал я свой голос. – Я не тафет. Я тот, кого так долго искали в Верхнем Мире. Я тот, кого ждет Нал Сура.

Для меня эти слова были бессмыслицей, но у нее они вызвали резкое:

– Подожди, Хафна!

Она распрямилась, вошла в помещение и посмотрела на меня. Глаза ее распахнулись Губы раздвинулись, показав белый блеск.

– У него белая кожа, – произнесла она, думая вслух. – Но он не похож на тафета. Возможно. Очень возможно.

– Это не только возможно, но так и есть. – Странное ощущение – слышать, как собственный голос произносит слова, которые я не только не сказал, но даже не понимал. – Ра Ванарк не командир отряда, наблюдающего за работами. Спроси его, как он оказался один со мной на платформе, если я тафет. Спроси его, почему я одет в такой же сибрал, как он. Спроси его.

Налина не отрывала взгляд от моего лица.

– Что ты ответишь на это, – мягко произнесла она, – рата Ванарк?

Я неожиданно понял, что тот невидимый, кто неотвратимо контролирует мои действия и мою речь, сражается за мою жизни и делает это с того момента, как меня схватили стражники. Со всеведением, которое он уже продемонстрировал, он знал, что Налина идет сюда; он через меня заговорил именно в тот момент, чтобы задержать казнь и дать ей время прийти.

– А тебе что за дело? – ответил Ванарк, отвечая на вопрос ра Налины. – За то, что я делаю, я отвечаю только перед Налом.

– И перед Народом. – Она повернулась, задумчиво глядя на него. – Вера, кажется, покинула твое сознание. Народ – это все, – торжественно произнесла она, – а я ничто. Воля Народа – моя воля, благо Нарда – мое благо. Я умру, Народ живет вечно. – В ее голосе звучал религиозный, почти фанатичный пыл. – Народ господин, Ванарк, а ратанит – лишь его голос. Даже Нал. Даже Нал Сура.

Темные губы Ванарка дрогнули, словно он хочет насмешливо улыбнуться, но не смеет. Наступила долгая пауза, пронизанная напряжением, ярко выраженной враждебностью.

По удивленному выражению на лице Хафны, по ошеломленным взглядам его солдат я видел, что для них враждебные отношения этих двоих – совершенная новость; возможно, они никогда ее не проявляли. Не для того ли, чтобы это проявилось, Другой не стал снова говорить через меня, пока Ванарк не солжет?

И даже мое нападение на него не было, как я думал, добровольным поступком потому, что быстрый спуск освободил меня от контроля?

* * *

Молчание нарушил Ванарк.

– Он тот, кого я искал в Верхнем Мире, – признал он. – Но я обнаружил, что его нельзя полностью контролировать и он скорее погубит наш замысел, чем поможет ему. – Он отчаянно пытался создать впечатление, что не оправдывается, а только объясняет свои действия. – Я решил, что лучше уничтожить его и вернуться к нашему первоначальному плану.

– Ты решил!

Он широко развел руки.

– Возможно, я поторопился. Возможно, лучше было предоставить решать всему Совету. Я отведу его…

– Я отведу его в мои помещения, – прервала Налина, – и буду держать, пока не соберутся ратаниты. Согласен, Ванарк? Или нам нужно передать дело Налу, повторив все, что здесь происходило?

Ванарку это не понравилось. Я видел, что ему это очень не понравилось. Он колебался.

Налина подняла свой серебряный жезл. Он негромко загудел. Устройство на его конце засветилось ярче. С некоторым удивлением я увидел, что устройство состоит из шара в центре и девяти других шаров, поменьше, вращающихся вокруг него. Выглядело поразительно похоже на Солнечную систему. Но как это…

– Нет необходимости тревожить Нала! – Я был почти уверен, что в восклицании Ванарка звучал страх. – Не нужно, чтобы он знал, что между нами существуют разногласия. Это несущественное дело. Можешь поступать, как хочешь.

Гудение прекратилось.

– Спасибо, рата Ванарк, – серьезно сказала Налина, но, когда она повернулась ко мне, я увидел огонек в ее глазах, какое-то озорное веселье. Я с удивлением понял, что она почти девочка. До этого момента она была так полна достоинства, так величественна.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Хью Ламберт.

– Хьюламберт. – Она произнесла это вместе, как делал Ванарк. Очевидно, здесь используются только имена, а такие слова, как нал, ра, рата – это титулы. – Слишком трудно произносить и запоминать. Я буду звать тебя Хьюла. Идем, Хьюла.

Она повернулась и вышла в дверь.

Я пошел. Выходя вслед за Налиной, я чувствовал на спине взгляд Ванарка. Он словно пронизал меня. Я знал, что, каким бы ни было отношение ко мне других, я приобрел одного неумолимого злобного врага…

Если вам кажется, что я излагаю эти события слишком подробно, у меня есть оправдание. Из каждого произнесенного слова, почти из каждой тени на лицах смуглых говорящих я извлекал немного информации, добавляя ее к своим жалким запасам. Я пытался определить природу жуткой паутины, в которой я запутался, определить причины существующих разногласий.

Большинство полученной информации оставалось мучительно неясным, но становился очевидным один факт. В том, что меня привели сюда с определенной целью, нет ничего случайного. Какова эта цель, мне еще неизвестно, но я знал, что она касается не только меня, но всего мира, из которого меня вырвали. И по моим жилам медленно расползался страх, проникал в мозг.

Каким оправданным был этот страх, какими поразительными были цели суранитов и как отчаянно и безнадежно пытался я с ними бороться, станет ясно из моего рассказа до невероятной кульминации, о которой я сейчас еще не подозреваю.

Станет ясно, пишу я, пишу со слабой улыбкой, с горечью. Ни один человек, ни мужчина ни женщина из Верхнего Мира не прочтет это, если кость, которую я бросаю, упадет против меня – и против них.

* * *

Я вышел из караульного помещения, в котором едва не встретил свой конец. Где-то надо мной крыша, лежащая на горных вершинах, но я видел ее только как темное облачное небо. Скала, возвышавшаяся за мной, была мне лучше видна, но и она была такой невероятной высоты и уходила в обе стороны на такое расстояние, что я не мог больше считать ее пропастью. Скорее это была граница в пространстве, предел самой реальности. Я во всех отношениях под открытым небом.

Местность, на которую меня вывели, была не землей, а камнем. Она, как и все вокруг, светилась жутким светом, но здесь этот свет был темным и таинственным, а неровная поверхность, от которой он исходил, казалась застывшим потоком. Эта скала когда-то была расплавлена, и камень застыл в той форме, в какой его застал уходящий жар. Это были магматические породы. Сама обнаженная первичная материя нашей бурлящей планеты.

Теперь я понимал, насколько глубока эта пещера, как далеко я проник в сердце Земли, как далек от меня известный мне мир.

Она уходила от меня, эта поверхность из сплавленного камня, и постепенно поднималась, так что поле моего зрения было ограничено приблизительно сотней ярдов. Примерно в двадцати футах впереди неподвижно ждала меня Налина, ее смуглые губы скривились в полуулыбке, и рядом с ней было нечто для меня новое.

Я догадался, что это какого-то рода экипаж, потому и только потому, что он размещался в центре полосы, очевидно, искусственно выровненной, так что образовалась дорога, уходящая вдаль к какой-то неведомой цели.

В самом высоком месте этот экипаж едва достигал высоты золотых волос Налины. С этого места он уходил вперед до выпуклого носа и назад, до заостренного хвоста. Бока и дно повторяли поразительный изгиб крыши, и, как ни поразительно, это устройство касалось только одной точки поверхности и при этом сохраняло равновесие.

В тусклых красных боках этого поразительного устройства не было видно никаких отверстий, ни двери, ни окон.

– В вашем Верхнем Мире, Хьюла, нет лузанов? – промурлыкала Налина, когда я подошел к ней. – Поэтому ты кажешься таким удивленным?

– Так вы это называете? – тупо спросил я. – Как в него заходят?

– Смотри.

Она повернулась к экипажу, задела за какую-то неровность на поверхности и качнулась ко мне. Я обхватил ее рукой, чтобы не дать упасть.

У меня ускорился пульс. Она прижалась ко мне, мягкая, податливая и невыразимо женственная. В ноздрях у меня был ее аромат. Ее волосы коснулись моей щеки, и ее тепло окутало меня, аура исключительного соблазна. Я крепче прижал ее к себе.

Я услышал, отчетливо услышал, говорю вам, звуки музыки – внутри себя. Звуки предупреждающего рога. Арпеджио, подобные порывам сильного ветра. Хлопанье крыльев, крыльев валькирий. Призывы гарпий, прекрасных, как небо, и злых, как ад.

Неожиданно я снова оказался в зале для отдыха Вануки, остро осознавая близость Энн Доринг… Я прочно поставил Налину на ноги и выпустил ее.

– Смотри, – снова сказала она, и в голосе ее была дрожь. Своим жезлом она коснулась бока лузана. В металлической стене появилось круглое отверстие. С точки своего первого появления оно начало расширяться, как раскрывается диафрагма фотоаппарата, открывая линзы. Вскоре оно по размерам могло пропустить человека. Я увидел внутри мягкие сидения и яркий блестящий рычаг.

Как ни странно, но я продолжал слышать шорох листьев, но теперь он звучал тише и мягче. Однако теперь это не была музыка и не внутри моего черепа. Я посмотрел в ту сторону, откуда как будто доносились звуки.

Неземная красота уведенного сжала мне горло. Высоко вверху параллельно утесу летела стая прекрасных белых птиц. Их тела белые, но распростертые крылья радужной расцветки, в цветах всех оттенков спектра они кажутся очень хрупкими. Птицы заполнили воздух многоцветными фасетами, как летящие насекомые. Каждая сама по себе была великолепна, а все вместе казались миллионом радуг, летящих по небу.

Над ними изгибалось тусклое мрачное небо. За ними – зловещая гигантская серая стена.

Одна птица неожиданно отвернула от стаи и устремилась к этой стене. Птичье чириканье превратилось в хор ужаса. От земли поднялся тонкий, как карандаш, алый луч.

Крик птицы был полон человеческой боли. Одно ее великолепное крыло исчезло! Остальные птицы улетели, явно предоставляя раненую своей судьбе. Она повернула и полетела вниз.

Оставшееся крыло поддерживало ее, позволяя несколько мгновений держаться в воздухе.

– Это не птица! – ахнул я. – Это женщина!

Стройное изящное тело, изогнувшееся в агонии, оказалось женщиной, одетой в белое. Длинные волосы, блестящие и черные, вились вокруг измученного лица.

Оставшееся крыло отказало. Падая, женщина скрылась за выступом стены. Я слышал, как она ударилась.

Мгновение спустя из караульной вышел человек в зеленом мундире, держа в руках корат. Он неторопливо прошел вдоль основания утеса, и выступ скрыл его от меня.

– Кут промахнулся, – сказала Налина за мной. – Надо приказать Хафне отправить его назад на стрельбище.

Я повернулся к ней.

– Это была девушка!

Она как будто слегка удивилась моему волнению.

– Тафет, Хьюла. – Она пожала плечами. – Их женщины хуже всего. – Потом, как будто это достаточное оправдание убийства, сказала: – Идем. Нал Сура ждет нас.

Она показала на лузан. Я должен войти в него.

Продолжение отчета Кортни Стоуна, доктора медицины

Я не знал, действительно ли вопросы Джетро Паркера были такими невинными, как казались, или он сознательно поймал меня. Как ты то ни было, я понимал, что торопливо сочиненным рассказом о том, что я отдал бродяге свою старую одежду, его не обмануть. Паркер сразу понял бы, что я лгу. Я выдал себя хотя бы тем, что две недели хранил эти тряпки, прежде чем их выбросить.

Возможно, они неотесанные, эти фермеры с Гейдельбергских гор, и говорят не очень грамотно, но их природному уму могли бы позавидовать ученые.

Они также отличаются ненасытным любопытством и упрямой честностью. Заставить их обмануть невозможно.

Я был уверен, что теперь Паркер не остановится, пока точно не узнает, что случилось с бродягой, и его не удержать: он обязательно сообщит полиции.

– Да, – сказал я. – Нет никаких сомнений. Это одежда бродяги. Заходите, и я расскажу вам об этом.

Я отвел фермера в свой кабинет и закрыл дверь.

– Садитесь, – сказал я. – В это время дня я всегда выпиваю рюмку. Присоединитесь ко мне?

Паркер потер свои большие костлявые руки. Он сидел на краю стула, на который я показал, осматривался и выглядел очень неловко. Непрофессионалы вблизи кабинета врача всегда выглядят встревоженными.

– Хорошей выпивкой вы меня угостили в тот день, – сказал он. – Конечно, я выпью.

Я прошел в операционную и принес два медицинских стакана с темно-янтарной жидкостью. Один дал ему. Он выпил одним глотком.

Я поставил свой опустевший стакан на стол и сказал:

– Хорошо, Паркер, я готов сознаться.

– Сознаться!

Он так удивился, что стакан выпал у него из пальцев.

– Да! – я наклонился к нему, положив ладони на стол. – Помните, вы решили, что в этом бродяге что-то странное, и я посмеялся над вами? Вы были правы, а я ошибался. Он был необычной птицей.

Его глаза расширились.

– Необычная, – хрипло сказал он. Глаза расширились, но зрачки нет. Я посмотрел на его лоб, где стало очень заметно биение синистральной височной артерии. – Как это?

– Не знаю как, – прошептал я. – Не знаю. Но разве вы не назовете необычным, если человек исчезает прямо у вас на глазах, если он становится все меньше и меньше, когда вы на него смотрите, и наконец его совсем не стает?

– Бродяга это сделал? – Он произносил слова с трудом. – Становился меньше…

Пульс на его виске заметно замедлился, зрачки суживались до точек.

– Да, и совсем исчез. Вы мне поверите? – прошептал я. – Поверите в то, что я вам говорю?

– Нет, – Я ожидал такой реакции. – Нет.

Он попытался встать.

– Вы… вы дурачите меня. Пытаетесь меня обмануть. Вы что-то с ним сделали и теперь пытаетесь солгать.

Я широко развел руки.

– Хорошо, Паркер, – сказал я. – Я пытался, вы не можете меня обвинить.

– Я… пойду к копам… и расскажу им. – Он направился к двери. – Пусть они разбираются.

– Подождите, – спокойно сказал я. – Я пойду с вами. Я подумал, что сначала испытаю эту историю на вас. Если вы поверите, может, и все поверят. Но вижу, что это бесполезно. Могу пойти и сдаться.

Я надел шляпу и пальто и пошел по коридору с Паркером. Он споткнулся, я поддержал его и увидел с верха лестницы лицо моей экономки.

– Мистер Паркер болен, – сказал я ей. – Я отвезу его домой. Пожалуйста, позвоните в больницу и предупредите, что сегодня я не буду делать обход. И отправьте письма, которые я оставил на столе. – Фермеру я негромко сказал: – Не надо пока говорить ей. Скоро сама узнает.

Мне приходилось поддерживать его на тропе, почти поднимать, чтобы усадить в машину. Я обошел слева, сел за руль, и он прислонился ко мне.

– Распрямитесь! – строго сказал я ему, включая передачу. Он почти рефлекторно подчинился этому приказу и сидел достаточно прямо, чтобы не привлекать внимания соседних машин и полицейского у того самого светофора. Когда Паркер наконец лег и откровенно уснул, это больше уже не имело значения. Мы были на шоссе, и я как можно быстрей ехал в лагерь Ванука.

Доза снотворного, которую я ему налил в стакан, оказалась достаточной. Я отвлек его внимание от отличительного вкуса, удивив его. С точным расчетом времени, основанном на окулярных наблюдениях за его пульсом, я смог заставить его самого пройти до моего седана, прежде чем снотворное окончательно подействует.

Когда я приеду в изолятор, я объясню людям в лагере, что заехал по пути к Паркеру, нашел его в коме и решил привезти его сюда, где смогу уделять ему больше личного внимания, чем в больнице. Мы с Эдит сможем держать его во сне до того…

До чего? Дальше этого я еще не спланировал. Остальное в руках бога.

Я сделал все это. Я, Кортни Стоун, доктор медицины. На жаргоне преступного мира, я опоил человека и похитил его. Это не было хорошо. Но учитывая все, что я сделал раньше, какой еще у меня был выход?

Понимаете, Эдит Хорн убедила меня, что ради Хью Ламберта мы оба должны быть на свободе, чтобы помочь ему, когда он обратится за помощью. Если бы я не сумел заставить молчать Джетро Паркера, к вечеру я был бы в тюрьме.

Не нужно воображения, чтобы представить меня преступником. Я поистине стал преступником. Как ни странно, эта мысль мне понравилась. Слишком скучной и однообразной была моя предыдущая жизнь.

Глава IV

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Налина вошла в лузан и села рядом со мной. Отверстие закрылось. Я сказал, что у этого необычного корпуса не было окон. Это верно. Однако, закрытый внутри него, я по-прежнему видел ровную дорогу впереди.

Нет, металл не был прозрачным. Перед нами был вертикально установлен экран, и на нем отчетливо и в естественных цветах изображалась дорога, как в объектив перископа; только изображение было правильное, не перевернутое.

Я подумал, зачем конструкторам экипажа пришлось использовать такое сложное оптическое устройство; гораздо проще установить оконные стекла. Налина коснулась рычага, и я понял причину.

Хребет, на который я смотрел, мелькнул и исчез с экрана. Перед нами была только длинная прямая дорога. С обеих сторон была только бесформенная серая мгла. Ни одно стекло, достаточно тонкое, чтобы быть прозрачным, не выдержало бы такую невероятную скорость.

За изогнутыми стенами лузана было место только для нас двоих. Я был одет только в этот плотный облегающий костюм – сибрал; и было очевидно, что под радужным платьем девушки тоже ничего нет.

Когда я вспомнил, как она пожала плечами и совершенно бесчувственно ответила на мое замечание о смерти этого великолепного воздушного существа, словно стальная плита разгородила нас, прекратив воздействие на меня близости Налины.

– Почему ее нужно было убить?

– Тафетам запрещено приближаться к стене, – ответила она. – Можно только по приказу и под охраной.

– Неужели это такое страшное преступление, что ее нужно убить?

– В Мернии есть только одно преступление – неподчинение Закону. И только одно наказание – смерть. – Жесткое замечание казалось совершенно неуместным в этих нежных девичьих устах. – Народ не может терпеть несоциальное поведение, каким бы легким ни было нарушение.

Я спросил:

– Неужели жизнь так дешева в вашей Мернии?

– Важна только жизнь Народа, только его благо. Стражник, который выстрелил из корета, не убил эту тафет. Она сама себя убила. Она была мертва с того момента, как нарушила Закон. Кут только уничтожил тело, которое потеряло право на существование.

Я в недоумении покачал головой.

– Не понимаю.

Налина наморщила лоб.

– Послушай, Хьюла, – сказала она медленно и отчетливо, словно что-то объясняя ребенку. – Разве в вашем организме некоторые клетки, будучи ранеными или измененными болезнью, не перестают иногда исполнять функции, для которых предназначены?

– Да. Конечно.

– Разве не становятся они тогда опасны для организма. частью которого являются; вначале это опасность латентна, а потом активная, когда клетки изменяются и становятся пагубными? Больными?

– Да.

– Разве вы позволяете этим клеткам разлагать другие клетки, пока не начинает гнить и гибнет все тело?

– Естественно, нет. Мы избавляемся от них, вырезаем или выжигаем или уничтожаем – с помощью чего-нибудь антисептического.

– А разве Народ, государство не живой организм из множества меньших живых орагнизмов, как ваше тело состоит их клеток?

– Да.

Маленький овал лица Налины осветился торжеством.

– Тогда почему неправильно, что, когда один из этих меньших организмов, из этих индивидов перестает выполнять свои функции для блага всего тела, всего Народа, почему неправильно уничтожать такие организмы, уничтожать безжалостно, чтобы они не отравили другие организмы и не привели к гниению и гибели всего государства?

* * *

Это безжалостная философия, думал я, глядя на экран. Мой взгляд следовал вдоль линии дороги, пока она впереди не сужалась в точку. Эта точка была слишком далека, чтобы наша скорость скрывала местность, и я мог разглядеть некоторые подробности. Никаких деревьев, никакой зелени. Только мертвый камень. Голый, бесплодный. Пустой.

– Твой аргумент великолепен, – медленно ответил я. – Но аналогия, на которой он основан, неверна. Главное в конгломерате клеток, составляющих человеческое тело, само тело и душа, находящаяся в этом теле. Главное в народе – индивиды, составляющие его. Клетки существуют, чтобы служить телу. Государство, социальная организация существует для блага граждан.

На горизонте появилась серая масса. Мы приближались, и она быстро росла, стала высокой стеной. Мы двигались по подъему выше остальной части дороги, и я на мгновение смог заглянуть за стену. Там здания и улицы, полные движения.

– Калинор, – ответила Налина на вопрос в моем взгляде. – Дом тафетов. – Она вернулась к нашему разговору. – Значит, у вас нет законов?

– Конечно, у нас есть законы, но они созданы и исполняются ради блага наибольшего количества. Я слышал, как недавно ты повторила то, что вы называете своей Верой. У нас тоже есть фундаментальный закон, и он утверждает своей целью следующее: осуществлять справедливость, обеспечивать внутреннее спокойствие… способствовать общему благополучию, предоставлять свободу нам самим и нашим потомкам.

Улыбка Налины была печальная.

– Обеспечивать внутреннее спокойствие, способствовать общему благополучию, предоставлять свободу… – повторил я. – Как прекрасно это звучит. А ваш Закон делает все это, Налина?

– Он предназначен для этого.

– Я спросил, делает ли он это?

Я подумал о двух рядах людей, которые видел в доках Сан-Франциско, мрачно стоящих друг против друга; в одном люди с худыми лицами, тощими животами и горькими взглядами; у других посиневшие лица, широкие плечи, в руках у них газовые бомбы, и они ждут приказа кидать их. Я подумал о детях с пустыми глазами и тусклыми лицами, согнувшихся над педалями ткацкой фабрики, хотя еще даже не взошло солнце; и подумал о суде, который осуществляет закон и говорит, что это преступление нельзя прекратить.

Я подумал обо всем этом и о многом другом и сказал:

– Закон делает все это, если мы живем в соответствии с его духом. Но он не действует, если его интерпретируют люди и применяют люди эгоистичные, легкомысленные или просто глупые.

– Эгоистичные. Легкомысленные. Глупые. А разве среди вас нет неэгоистичных, надежных и мудрых?

– Есть много.

– Тогда почему вы позволяете другим осуществлять этот ваш замечательный Закон?

Какой наивный вопрос! И все же…

Я молчал, и оправданием мне служили меняющиеся изображения на экране. Мы миновали Калинор, и равнина изменилась. Она казалась мягче, ее расцветка стала теплее. И появились какие-то растения.

Что это за растения, как они могут расти на камне, я не мог даже догадаться, потому что, когда они оказывались настолько близко, что я мог их рассмотреть, их проглатывала серая полоса нашей скорости. Тем не менее их появление здесь казалось мне научным чудом.

– Я убеждена. – Я понял, что Налина больше не говорит со мной, она думает вслух. – Нал Сура прав. Мы слишком долго жили здесь. В этой голой пустынной земле. Наше место под солнцем.

– Вас встретят приветливо, – сказал я. Так вот для чего меня привели в Мернию. Я буду послом маленьких людей в Верхнем Мире. Мои дурные предчувствия необоснованны. – Я уверен, что вы можете получить разрешение поселиться среди нас.

Я уже строил планы. Хотя плодородные районы Земли перенаселены, люди, которые сумели выжить на голом камне, найдут наши пустыни, нашу тундру настоящим раем.

– Разрешение? – Казалось, Налина удивилась. – Мы возьмем то, что хотим.

Вначале я не понял.

– Возьмем? – рассмеялся я. – Ну, мы тоже можем кое-что сказать об этом.

– Твой народ сможет сказать не больше тебя, когда ты пришел сюда, мой Хьюла, и сделать сможет не больше. – В том, как она это сказала, не было ничего мрачного или угрожающего. Тон ее был сухим и уверенным. – Когда мы будем готовы принести благословение мернианской цивилизации и науки вашей варварской расе, вашей отсталой расе, которая даже не умеет управлять собой, мы это сделаем, и вы не сможете нам помешать.

Она несет вздор, подумал я. Что могут они сделать против нас, эти маленькие люди, против гигантов по сравнению с ним, такие немногочисленные против наших орд?

И тут я вспомнил, я что уже знаю об их силе. Вспомнил, как исчез бродяга. Вспомнил, что был совершенно беспомощен против них. Вспомнил оживший труп…

– Нам нужно только еще немного узнать о тех, кого мы завоюем, – говорила Налина. – И ты, Хьюла, расскажешь нам, что нам необходимо узнать.

– Будь я проклят, если это сделаю!

Она рассмеялась. Лузан был полон ее веселым девичьим смехом.

В этом смехе было что-то ужасно зловещее.

* * *

Смех Налины был зловещим, потому что напоминал о моей полной беспомощности против сил, которыми владеют она и ее народ. Но, как ни странно, этот смех смягчил меня, успокоил гнев, который вызвали во мне ее слова.

В этом серебристом смехе, в ее лице, которое она повернула ко мне, была мягкая ласка, словно она коснулась моих губ своими темными и бархатными.

Больше чем о любом из этих необычных людей из приключения, слишком фантастически невероятного, чтобы быть сном, я унесу в забвение смерти мысль о Налине. С того времени как она впервые появилась в двери того помещения, где я едва не встретил смерть, я видел ее величественной и властной, как оскорбленная императрица; польщенной, с широко распахнутыми глазами, как дебютантка при виде нового мужчины; искусно соблазнительной, как куртизанка «Малого Трианона»; бесчувственной и жестокой, как Борджиа. Еще мгновение назад она проницательно анализировала политико-экономическую систему; как представительница сверхрасы, провозглашала намерение своего народа завоевать мир, не признавая сопротивления или малейшей возможности поражения.

Сейчас Налина с вечной, инстинктивной мудростью свого пола прикрыла смехом отношение к мужчине-ребенку, бросающему вызов судьбе, от которой, как она знает, он не уйдет.

Да, в ее смехе было насмешливое веселье, но была в нем и жалость!

И из-за этого лузан заполнился страхом, пробравшим меня до костей. Но я спокойно и уверенно сказал:

– Если ты, ра Налина и твой народ, появитесь среди нас как друзья, я буду счастлив сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Если вы придете как враги, сам сатана не заставит меня даже пальцем пошевельнуть, чтобы помочь…

Кричащий ад звуков обрушился на меня. Налина дернула контрольный рычаг лузана на себя, зрачки ее расширились, превратившись в темные ямы, лицо покрылось морщинами и побледнело; Меня выбросило из сидения и с силой ударило об экран.

Кровь устремилась в ноги, руки, череп от внезапного резкого торможения. Полуоглушенный, я услышал крик Налины и попытался повернуться.

Рычаг управления вырвался из рук девушки. За мгновение до того, как она ударится о него, я бросился в сторону вдоль стены и принял на себя удар ее мягкого тела; я смягчил удар, который несомненно искалечил бы ее.

Остатки воздуха выбросило из моих легких. Вместе с Налиной меня бросило в узкое пространство между экраном и сидением. Потом мы покатились.

Сложившись в воздухе, я смог оказаться между девушкой и металлической стенкой, о которую нас ударило. Я держал ее в руках и увидел, что рычаг управления готов пронзить нас. Я зажал ногу в угол, перенес колено через этот грозящий рычаг и держался изо всех сил, пока мы продолжали катиться.

Но вот движения лузана замедлились, он остановился…

Пол экипажа резко наклонился вперед. Налина без сознания лежала у меня в руках. Я переместил ее и попытался снять ногу с рычага. Мне на глаза попался экран, он был наклонен, и в нем я увидел какие-то ярко-оранжевые растения, в которых наш лузан проделал борозду. И на поле два десятка тафетов, с бледными лицами, с распростертыми радужными крыльями, бежали к нам высокими неуклюжими прыжками.

Ошеломленно поднимая Налину на сидение, я удивился, почему эти спасатели не летят.

Во весь экран крупным планом появилось изображение их руководителя. Я увидел, что его великолепные крылья грубо подрезаны, и понял, почему они не летят.

Он исчез. За ним я увидел на земле неподвижного солдата в зеленом мундире. У другого солдата был разрезан живот. Я увидел также дорогу, с которой сбросило лузан.

Скрежет металла заставил меня повернуться к стене. Сквозь стену ударил луч света, источник которого находился снаружи. Там стоял тафет, дожидаясь, когда отверстие достаточно расширится, чтобы он смог войти.

Я пригнулся. Убитые стражники, беглый взгляд на яму на дорогу искусно замаскированную, чтобы наш лузан попал в нее, – все это подсказало мне, что наша катастрофа не случайна, это ловушка.

Тафет наклонился и протянул руки к лежащей Налине. Я прыгнул и ударил его в лицо кулаком. Под моими костяшками захрустели кости. Инерция выбросила меня из лузана. Тафет упал, но я, ухватившись за край отверстия, удержался на ногах.

На меня набросился другой крылатый человек, нацелившись мне в голову чем-то похожим на мотыгу. Я увернулся и дважды ударил его в живот.

Меня схватили за ноги, живая тяжесть навалилась мне на спину. Я упал и оказался погребен под грудой тафетов. Я лежал на поверхности, мое лицо прижималось к камню, руки и ноги прижаты и бесполезны.

На меня обрушились удары, болезненные, но неэффективные, потому что нападающие мешали друг другу. Я понял, что они меня одолели, что меня прикончат, а потом…

Резкие возбужденные возгласы подсказали мне, что их как-то организуют. Один за другим они отделялись от груды.

* * *

Когда я решил, что на мне остались только один или два тафета, я приподнялся и легко встал. Слишком легко! Я повернулся лицом к нападающим.

Один лежал вытянувшись, там, куда я его отбросил, вставая. Второй пытался встать.

Их было только двое! А где остальные?

Вставший тафет неожиданно застыл. Потом – я провел рукой по глазам – он начал расплываться!

Поверхность крылатой фигуры, на которую я смотрел, дрожала и теряла определенность. Ее части смешивались друг с другом, как будто это фигура из воска, попавшая в жар печи. Тафет таял.

На его лице была такая боль, какой, надеюсь, я больше никогда не увижу. Потом лица совсем не стало. Не было тафета, только неправильной формы столб, чьи очертания непрерывно менялись. С него стекали ручейки вязкой жидкости. Но вот столб упал в лужу желтоватой жидкости и совсем растворился.

Лихорадочное биение крыльев оторвало мой взгляд от этого ужаса. Последний тафет пытался встать. Его коснулся луч света, и он застыл, его застывшие крылья великолепно сверкали. А потом он начал таять.

Луч как будто исходил от лузана. Я посмотрел туда. У входа в машину напряженно стояла Налина. Она держала в руках свой жезл, и на его конце сверкал огонь, слово это миниатюрное солнце.

Закончив свое смертоносное дело, это сияние гасло. От двух десятков напавших на нас тафетов осталась только лужа. В жуткой жидкости лежало с полдюжины металлических орудий, чье назначение я не мог определить. Потом лужа застыла в ужасной неподвижности.

На краю этой лужи плыло единственное радужное перо.

– Они планировали убить меня, Хьюла. – Налина вернула меня к осознанию того, что мы оба живы, хотя, если бы не ужасная сила ее жезла, мы были бы трупами. – Смотри, – показала она, – за сжатым фортликом вход в туннель, который они прокопали, чтобы выйти к дороге. Увидев мой приближающийся лузан, они убили своих охранников и попытались убить меня.

В ее голосе звучало только удивление и недоумение. Я однажды слышал в Грамерси Парке [Район в Манхэттене. – Прим. пер.], как маленький мальчик говорил няне, от которой он на минуту отошел и столкнулся с мальчишкой из трущоб: «Он ударил меня, няня. Я только сказал ему «Привет», а он ударил меня».

Я осторожно обошел желтую лужу и подошел к девушке. Заставил себя сухо улыбнуться.

– Хорошо, что ты так быстро пришла в себя.

Я пытался не думать о том, почему это хорошо. Не думать о том, как эта девушка сознательно, хладнокровно, эффективно уничтожила двадцать живых существ.

– Да, – согласилась она, повернулась и посмотрела на лузан. – Он прочный, – сказала она. – Совсем не поврежден. Если поставить его на дорогу, он будет действовать, как всегда.

Я был избит, весь в синяках, все тело болело и ныло от усталости. Дважды за эти катастрофические мгновения я спас ее от увечья, от смерти, и она знала это. Если бы она меня поблагодарила, я бы не принял ее благодарность. Но это простое принятие факта, это полное его игнорирование меня разозлило.

– Послушай! – горячо начал я. – Ты понимаешь…Смотри! Там их еще много! – Я схватил ее за руку. – Заходи в лузан! Оттуда легче будет защищаться.

Она вырвала руку и повернулась.

– Где?

Я пальцем показал на точки, приближающиеся к нам по горящей равнине.

– Вон там! Разве ты их не видишь?

Она снова смеялась, смеялась надо мной.

– Это не тафеты, мой Хьюла. Это чрезвычайный отряд войск, охраняющих лагерь. Долго же они не появлялись.

Я увидел, что к нам приближается не одна небольшая группа. Другие фигуры показались на горизонте, полностью окружая нас. Молчаливые силуэты на фоне тусклого неба, они смотрели на нас издалека. Тафеты, с подрезанными крыльями, не могли бы уйти из этого кольца.

Я что-то сказал об этом.

– Да, – согласилась Налина. – Они знали, что, напав на меня, приговорили себя к смерти. Только подумать, как такая преданность была бы полезна Народу, если бы тафеты согласились служить Мернии, как служат они своей фантастической философии.

Я вспомнил позже эти ее слова, когда узнал, какую философию она назвала фантастической, но сейчас у меня не было времени на размышления. Первый из охранников подошел к нам.

* * *

Он щелкнул каблуками, отдал салют.

– Гор-Сура, ра Налина, – четко произнес он

– Гор Сура, полковник Скултех. – Она совершила одну из своих поразительных метаморфоз и снова была властной и величественной. – Как в твоем районе могло произойти подобное безобразие?

– Безобразие?

Она рассказала о случившемся.

– Ты доложил, что этот район полностью под контролем, – гневно закончила она.

– Да. – Скултех выше Ванарка и Хафны, он старше их, его черные волосы поседели на висках. Каждая линия его подтянутого тела говорит о воинской дисциплине и врожденном достоинстве. – Тафеты, работающие здесь, послушны. Нам не хватает людей, и у меня были все основания полагать, что безопасно оставить здесь небольшую охрану и перевести освободившихся людей на поля у Калинора, где в последнее время было много волнений.

– Очевидно, это была часть их плана, – ответила Налина.

– Не их плана, ра Налина. – Скултех осмотрелся. Его люди выстроились и были за пределами слышимости. – Ни один тафет не способен такое придумать. Они исполняют план, но сам план мог возникнуть только в голове суранита.

Ноздри Налины дернулись.

– Ты пытаешься уменьшить твой позор: тебя обманули тупые тафеты, – холодно сказала она. – Ты не хуже меня знаешь, что суранит не может быть так низок, чтобы предать благо Народа.

– Не может? – Улыбка офицера была такой же ледяной, как голос девушки. – Ра забыла, что суранит Батталион стоял во главе нападения тафетов на город Ташма семнадцать сунит (лет) назад?

– Разве не вся Мерния тогда получила урок? Это ты, полковник Скулхет, забыл, как гнев Нал Суры обрушился на предателей. и как они были полностью истреблены.

Налина показала на лужу у ее ног, которая уже высыхала, покрываясь зеленой пеной. Этот легкий жест говорил, как были наказаны предатели.

– Крылья мятежных тафетов были подрезаны, и из них образовали рабочие отряды, чтобы они могли всю жизнь искупать свое преступление, – продолжала Налина. – Но от суранитов, которые вели их, во всей Мернии не осталось ни капли крови. За ними и их семьями охотились от Стены до Стены, и всех их пригнали на Центральную площадь.

Я была там, полковник Скултех Это мое самое раннее воспоминание. Мне было да слунита, и мать отвела меня на площадь и подняла, чтобы я могла над головами видеть, как они гибнут: старики и молодежь, матери, жены и сестры, сыновья и дочери – великолепное очищение.

В лазурной глубине ее глаз показались остатки никогда не изжитого ужаса, с которым она описывала эту катастрофу.

– Никто не спасся. Ни один.

– Один спасся. – Лицо Скултеха было как неподвижная маска, двигались только губы. Он смотрел прямо перед собой. Маленький мальчик. Я тогда был младшим офицером и отошел от своих солдат. Я видел, как мальчика унес между своими крыльями летящий тафет. Я мог сбить обоих своим коретом, но не сделал этого.

Если мальчик еще жив, ему сейчас должно быть восемнадцать лет. Ра Налина! Несколько роха (часов) назад сообщили, что наши поисковые лучи зафиксировали суранита в Калиноре, где согласно Закону не может жить ни один суранит. Парень примерно восемнадцати лет. Нал уже потребовал задержать его. Ответа пока нет. Если ответ будет отрицательным, мой долг – вести войска против Калинора и забрать парня у тафетов, которые его скрывают.

Последние слова Скулхета девушка словно не слышала.

– Ты позволил потомку изменника избежать очищения?

– Его мать была женой моего самого близкого друга.

– Он перестал быть твоим другом, когда стал предателем.

– Я задолго до этого перестал быть его другом. Этот мальчик – мой сын.

– Твой сын! – Налина побледнела от ярости. Она сделала шаг к полковнику, подняв жезл. – Ты нарушил самый строгий закон Мерины и совершил второе и более отвратительное преступление из-за своего первого проступка. Ты, самый доверенный из офицеров Нала.

Рука Скулета легла на пояс, поднялась снова; в пальцах с перепонками был корет. Прежде чем кто-то из нас мог шевельнуться, из ствола оружия вырвался алый луч.

Я почувствовал запах горелой плоти. Упавшее передо мной тело не имело головы. Я видел обгоревшее место, на котором только что гордо сидела голова. Увидел, как задымился и почернел воротник мундира.

Полковник Скулхет перестал командовать отрядом.

Вырезка из «Тайн сцены», колонки сплетен «Голливуд Геральд», четверг, 30 августа 1934 года

В городе видна такая широкая улыбка, что начинаешь дрожать за целость головы. Улыбка принадлежит главному звукооператору Картону Форду из «Уорлд Пикчурз». Он снимает «Желание сердца» для Рэтскоффа, и работа Энн Доринг в этом фильме заставила его танцевать на Бульваре. Она проникает прямо вам в грудь и играет последний аккорд на струнах вашего сердца. Она было хороша в «Раскаянии любви», но в этом она просто замечательна! Что ж, мы всегда говорили, что наша Энн покажет всем, когда сойдет наконец с мороженого, которое использовала как стул. Что? Она была реже в модных местах, с тех пор как вернулась из поездки на Восток, чем встречаются новые идеи в голове сценариста? Да, но ходят слухи, что потребовалась крепкая рука, чтобы вернуть ее. Говорят, один из посыльных до сих пор лечит челюсть после удара мускулистой руки. Кажется ясным, что кто-то научил мисс Доринг тому, чего она никогда раньше не знала.

Продолжение рассказа Хью Ламберта

– Он убил себя! – воскликнул я. – Он…

– Да. – Налина отвела мрачный взгляд от безголового трупа полковника Скултеха. – Он нарушил Закон.

Она коснулась своего серебристого жезла. Вспомнив агонию на лице тафета за мгновение до того, как оно перестало быть лицом, я понял, почему полковник предпочел смерть от корета.

– Но зло, которое он породил, еще живо. Я должна немедленно добраться до Ташны.

Она обернулась к отряду Скултеха и поманила.

Солдаты стояли вытянувшись; дисциплина их была так строга, что они даже не шевельнулись при виде смерти своего командира. По сигналу Налины один из них направился к нам. Он остановился в двух шагах от ра и отдал ей честь. Пальцами ног он едва не касался трупа полковника, но, судя по выражению на его смуглом лице, на земле могло ничего не быть.

Налина опустила руку после ответного приветствия.

– Сержант, – резко сказала она, – пусть мой лузан поставят на дорогу в направлении на Ташну, где он был подорван.

– Слушаюсь! – ответил сержант. Он снова отдал честь, щелкнул каблуками. Поднял над головой левую руку и сделал несколько резких жестов.

Со стороны горизонта, на которую он смотрел, исчезла одна из наблюдающих фигур. Я понял, что он передал приказ, который начал исполняться.

– Отойдем в сторону, – сказала мне Налина. – Здесь мы только помешаем.

Я был рад этому предложению. Зловоние лужи, у которой мы стояли, было по меньшей мере неприятно. Мы немного отошли; девушка молча задумчиво шла рядом со мной.

Высокая оранжевая трава, которую она назвала фортлик, шуршала у наших колен. Светящиеся стебли были диаметром с мой указательный палец. Они поднимались прямо от земли. Широкие заостренные листья своими основаниями окутывали стебли, потом грациозно изгибались наружу. На стеблях овальные бугорки толщиной и длиной в мой большой палец, оканчивающиеся кисточками, шелковистыми светлыми кисточками.

Я сорвал одно такое утолщение, снял оболочку и увидел плод размером с зерно пшеницы.

Но если это уже зрелая пшеница, подумал я, стебли должны подниматься выше наших голов. И тут впервые с того момента как я прошел через страшный морг, который девушка назвала Стеной Входа, я вспомнил, что все, что я вижу в Мернии, нужно рассматривать в меньших масштабах. По меркам моего мира эти растения были высотой в четыре дюйма.

Почвы не было, всё огромное пространство растений, которое я видел в пути из лузана, орошается искусственно! Оно все изрезано глубокими бороздками, которые могут быть только работой человека. Маленький народ с бесконечным трудом провел в твердом основании эти крошечные каналы, сделав каменную пустыню плодородной.

– Откуда приходит вода? – задал я следующий вопрос, пришедший мне в голову. – Я не вижу нигде ручьев.

Налина оторвалась от своих размышлений.

– Она просачивается через Западную Стену.

– Могу представить себе, что поры в стене пропускают достаточно воды из подземного источника, чтобы удовлетворять ваши нужды, одновременно не затопляя вас, если вы следите за стоком. Но растениям нужна не только вода. Есть ли в этой воде нужная им пища?

– Нет. Через Стену приходит только вода. Она уходит в большие бассейны здесь на Западе, куда направляются все отбросы нашей жизнедеятельности и тела наших мертвых. Наши ученые все это перерабатывают, а результаты вода уносит на поля фортлика.

– Тела ваших мертвых! – Я был потрясен. – Вы едите зерно, растущее из тел ваших мертвых!

* * *

Должно быть, на моем лице отразились отвращение и ужас, потому что Налина посмотрела на меня со смесью непонимания и удивления.

– А что в этом странного? – спросила она. – Мы кое-что знаем о жизни вашего народа. Вы убиваете животных и питаетесь их обгоревшим мясом. Мы так не делаем.

– Но эти животные других видов, – возразил я. – Они не люди. Своих мы хороним в освященной земле и стараемся, чтобы их никто никогда не тревожил. Мы ухаживаем за могилами, украшаем травой и цветами, которые хорошо растут на плодородной почве. Наши мертвые вечно спят…

Я неожиданно остановился. В моем сознании возник непрошеный вопрос. Откуда пришли элементы, смешавшиеся с тем, что вначале было только камнем, размельченном непогодой и принесенном ветром. Камень не может поддерживать жизнь, не может стать плодородным.

Эпохи времени проносились в моем сознании. Из теплого соленого моря комки протоплазмы выползали на голый песчаный берег, умирали и разлагались. Из почвы вырастали крошечные зеленые растения. Снова море приносило микроскопическую жизнь. Она кормилась зеленью, и проходило немного больше времени, прежде чем она разлагалась.

Проходили эпохи, неисчислимые десятки столетий. Волосатые люди с грубыми лицами бродили по парящим джунглям. Они убивали животных, это правда, убивали чудовищных зверей, которые охотились на них. Но в свои зубастые пасти они заталкивали и нежные стебли, и ныне забытые плоды первобытных деревьев. Обезьянолюди умирали, их трупы разлагались в джунглях, и из химизма этих разлагающихся трупов вырастали новые растения; их плоды дети обезьянолюдей заталкивали в свои клыкастые пасти…

Я думал о траве и цветах на тщательно ухоженных могилах, их кормят питательные вещества из треснувших гробов, то, что вымывается из этих гробов. Потом трава и цветы умирают, их скашивают и увозят, может, используют, как удобрение, на каком-нибудь поле, и поле покрывается золотистой пшеницей. Может, какой-нибудь ребенок, поедая на завтрак кашу, укрепляет свое маленькое тело одним-двумя атомами, когда-то жившими в теле его прапрадеда.

Это не ужасно. Напротив, прекрасно. Каким-то образом оно придает новое достоинство смерти, новый и замечательный символизм каждому заросшему кладбищу. Истинно сказано, «ибо прах ты и в прах возвратишься». [Библия. Книга Бытие, 3-19. – Прим. пер.] Но этот прах не остается просто прахом. «На полях Фландрии колышутся маки…» [Известное стихотворение, написанное в 1915 году Джоном Маккреем, поэтом и военным хирургом. В Канаде и США символ погибших в войнах. – Прим. пер.]

– Вечно! – воскликнула Налина. – Они вечно лежат непотревоженными. Как это расточительно! Каким богатым должен быть Верхний Мир, если может позволить себе такие траты. Здесь, в Мернии, мы не смеем ничего оставить неиспользованным, чтобы не потерять все. Смотри, Хьюла. Труп предателя Скултеха недостоин снова служить Народу и не будет отправлен в Бассейны. Поэтому ученые не изменят его и урожай фортлика немного уменьшится, и какому-то ребенку суранита будет отказано в праве родиться.

– Отказано? – Я был ошеломлен этим откровением, новым понимаем, возникшем во мне. – Родиться? – повторил я. Потом понял все значение ее слов. – Ваше государство делает это? Позволяет или отказывает в праве родиться?

– Конечно, Хьюла. Это необходимо. – Она говорила со мной с тем же терпением, с тем же стремлением помочь понять, с как им я мог бы оправдывать в разговоре с арабом из бездорожной пустыни закон, по которому нужно двигаться только на зеленый свет. – В пределах четырех стен Мернии может прокормиться только определенное количество. Равновесие между потребностями Народа и удовлетворением этих потребностей такое деликатное, граница между жизнью и смертью такая непрочная, что Народ может выжить только со строгими предосторожностями.

Я понял ее довод.

– Ваша экономика тщательно спланирована! – воскликнул я. – Не случайно, но по навязанным вам условиям, нищетой вашего окружения. – Теперь я понимал причину возникновения их Веры, безжалостность их Закона. – Ваше тоталитарное государство…

Меня остановил приближающийся к нам грохот множества копыт. Я повернулся. По полю фортлика скакали лошади – табун лошадей, который гнали всадники в мундирах стражников рабочих отрядов. Кавалькада скакала прямо через волнующуюся траву, и от этого зрелища у меня сердце забилось чаще.

Они были уже почти рядом с нами. Всадники закричали. Передние ноги тренированных животных уперлись в поверхность. Чистокровные лошади остановились, выделывая курбеты. Одни стражники соскочили. они сразу принялись связывать вожжи, строя лошадей в упряжку. Другие снимали с седел мотки кожаных канатов и привязывали их к лузану.

Мое внимание привлекло нечто странное в этих лошадях. Я подошел, чтобы лучше рассмотреть их. Голова кроткая, челюсти тяжелей, чем у наших лошадей. Они смотрели на меня большими глазами, ржали и рыли копытами землю. Роскошные щетки на ногах полностью закрывали бабки. А копыта….

Это не копыта. Не лошадиные копыта. Ноги заканчиваются тремя затвердевшими пальцами. Три пальца!

Я ударил кулаком по ладони.

Если бы я был ростом, как в Верхнем Мире, эти лошади для меня были бы размером с сенбернаров. Их копыта разделены на три пальца. Это не лошади, а отдаленные предки наших лошадей. Эогиппусы, эволюционные предшественники лошадей. Лошади рассвета, которых уже пятьдесят тысяч лет не было на поверхности Земли! [Тарпаны – вымершие предки лошадей. Слово «эогиппус» состоит из двух греческих корней: «эос» – заря, «гиппос» – лошадь. Жили пятьдесят миллионов лет назад и были размером с кошку. – Прим. пер.]

Глава V

Заявление Эдит Норт, медицинской сестры, продиктованное автору

Мужчины такие глупые! Любая женщина сразу поняла бы, что доктор Стоун лжет, когда он вечером в четверг подъехал к воротам; рядом с ним на сидении обвис Джетро Паркер; в рассказе дока было полно неувязок. Но Эд Хард и Боб Фальк проглотили это, и, конечно, три мальчика тоже.

Мерфи, повар, немного удивился, как можно судить по его моржовому лицу. Я решила, что беспокоиться но чем. Если Шон что-то и заподозрил, он ведь неисправимый член «Шинн Фейн», и для него отвращение к конституционной власти – настоящий фетиш. Он может много думать, но ничего не скажет.

Четверо мужчин отнесли Паркера в изолятор. Повара и воспитателей мы выгнали. Раздевая фермера и укладывая его поудобней, я узнала о том, что произошло.

– Я больше ничего не мог сделать, – закончил доктор Стоун. У нас есть две безопасные недели, пока не вернется его Марта от брата, и, если к тому времени не будет никаких известий о Хью, не будет больше смысла таиться.

– Вы хотите две недели держать его под снотворным, доктор? – Я не позволила ни удивлению, ни протесту проявиться в голосе. – Вы должны точно указать, что мне делать, если он умрет.

– Умрет! – Он посмотрел на меня. – Я…. я не подумал об этом. – Это я знала. Одна из первых обязанностей сестры – указывать врачу на его ошибки так, чтобы он этого не заметил. – Не получится. Мы не можем рисковать возможностью убить его.

– Можно его связать, но нельзя выпускать.

– Если мы поговорим с ним, если объясним все… – доктор помолчал, – может, мы убедим его молчать – по крайней мере какое-то время.

Я видела Кортни Стоуна в операционной, когда перед ним непрерывно возникали проблемы, способные поставить в тупик любого хирурга, и он всегда оставался невозмутимым и эффективным. Теперь, не с своей области, он превратился в растерянного мужчину.

– Нет, – ответила я. – Я, как и вы, знаю, что из этого ничего не получится. Но должен существовать способ заставить его делать именно то, что нам нужно. Может, какое-нибудь лекарство, не такое опасное, как это снотворное, или опиум. Разве не вы сами в своей лекции стажерам сказали, что человек, хорошо знакомый с медициной, может играть на человеческом теле и разуме, как музыкант виртуоз на скрипке?

– Какое-нибудь лекарство… – Он щелкнул пальцами. – Конечно. Гидробромид гиосцина! Инъекция парализует центры добровольных действий в головном мозгу и делает субъект послушным любым указаниям. Я только вчера читал об этом в исследованиях доктора Калвина Кларка, проведенных с преступниками. Мы введем одну сотую грана этого вещества, пока Паркер еще под действием снотворного. Когда придет в себя, будет повиноваться нам, как кретин.

– Я знала, что вы что-нибудь придумаете! – восхищенно воскликнула я.

– Прокипятите шприц, пока я схожу к своей машине и посмотрю, есть ли в моей медицинский сумке гиосцин.

– Вот ваша сумка. Я прихватила ее с собой, и я почти уверена, что там есть нужное средство.

Я знала, что оно там есть. Заглянула, пока они заносили Паркера.

Показания Дэвида Харда, инструктора школы Вес-Энда по физкультуре

Штат Нью-Йорк

Округ Нью-Йорк

Город Нью-Йорк

Эдвард Хард, приведенный должным образом к присяге, показывает следующее:

Летом 1934 года я был главным воспитателем в лагере Ванука для мальчиков, расположенном вблизи Олбани, штат Нью-Йорк. Лагерь был официально закрыт утром 30 августа 1934 года, но из-за возможной заразной болезни, обнаруженной после того, как большинство мальчиков разъехалось по домам, остались в карантине, кроме меня и воспитателя Роберта Фалька, сестра Эдит Норн, повар Шон Мерфи, отдыхавшие в лагере Роджер Нортон, Перси Уайт, Ричард Лоринг и Чарльз Дорси, а также соседний фермер по имени Джетро Паркер.

Чарльз Дорси и Джетро Паркер были больны и находились в изоляторе. Все остальные могли ходить по лагерю куда угодно, но не выходить за его пределы. Доктор Кортни Стоун, главный врач больницы в Олбани, отвечал за лагерь в медицинском отношении и проводил с нами столько времени, сколько позволяла его практика.

Примерно в восемь часов вечера того же дня, 30 августа, Роберт Фальк и я вместе с тремя мальчиками находились в зале для отдыха. Я судил игру в теннис парами. Доктор Стоун и сестра Норн находились в изоляторе с пациентами.

Игроки были поглощены соревнованием, когда я услышал негромкий стук в окно за собой. Я повернулся. К стеклу было прижато лицо Шона Мерфи. Он украдкой поманил меня. Я кивнул, и он исчез.

Я под каким-то предлогом извинился и вышел. После яркого света в зале для отдыха я на мгновение ослеп. Услышал шорох в подлеске, пошел туда, негромко зовя Мерфи. Меня схватили за руку пальцы. Они дрожали, как в параличе.

– Эд! Я их видел. Гномов. Они тут повсюду.

Его дыхание было проникнуто алкоголем, что было необычно. Мерфи честно рассказал об этой своей привычке, когда мистер Ламберт, директор лагеря, его нанимал, но во время сезона позволял себе выпить только в дни экскурсий, когда лагерь пустел и мальчики ему не мешали.

Свободной рукой он указывал в направлении шороха, который я слышал. К этому времени мое зрение адаптировалось к темноте, но я не видел ничего, кроме стволов деревьев.

Я сказал, что ничего не вижу. Помня, что я под присягой, должен признать, что на мгновение мне показалось, что я что-то вижу. Могу приблизительно описать: воздух как будто сгустился, и я увидел очертания человека не выше фута ростом.

Конечно, это было воображение, и, мигнув, я развеял эту иллюзию.

– Ты видишь признаки, Шон, – тихо сказал я.

– Вижу призраки. Так же как слышу шаги у озера. Прислушайтесь, и вы их тоже услышите.

Я прислушался. Негромкое щелканье мяча за закрытой дверью зала для отдыха не нарушало тишину горной ночи. По какой-то причине стихло даже вечное гудение насекомых, так что звуки, о которых говорил Мерфи, слышны были отчетливо: шорох ткани о ствол дерева, негромкие шаги, треск сухой ветки под тяжелой ногой.

Не было сомнений: кто-то идет по территории лагеря, в северной части. Это необходимо было расследовать.

– Пойду посмотрю, – прошептал я. – Стой тихо: я не хочу, чтобы остальные услышали.

У меня были две причины для этого. Во-первых, мальчики и так были возбуждены из-за исчезновения Хью Ламберта, директора лагеря, и я не хотел еще больше волновать их.

Не хочется признавать, что второй причиной нежелания позвать Боба Фалька было подозрение, что он имеет какое-то отношение к тому, что случилось с мистером Ламбертом. Единственное разумное объяснение того, в каком состоянии была найдена одежда исчезнувшего директора: ее так сложил Боб. С этим могла быть связана покрывавшая вещи роса. Директор пытался связаться с Фальком.

Я ничего не мог сделать, когда Мерфи попросился со мной, но он для человека в его состоянии быль поразительно тих. Тот, кто ходил по лесу, нас не слышал, даже когда мы дошли до кустов на берегу озера и, остановившись, увидели его на самом краю воды, совершенного нагого.

Необычный фиолетовый свет от воды окутывал его… Я узнал фермера Джереми Фентона.

Он наклонился, подобрал какой-то предмет с земли. Я разглядел шахматную доску, горсть фигур и побитую трубку. Потом Фентон вошел в воду.

– Он хочет утопиться! – воскликнул я и хотел бежать. Мерфи схватил меня за руку. Мозолистой ладонью он зажал мне рот.

– Подождите, – выдохнул он. – Посмотрим, что он собрался делать.

Фентон был так поглощен, что не заметил нас. Он остановился по колено в фиолетовом свечении и держал вещи, которые взял с собой, над водой.

– Сегодня наш день рождения, Илайджа! – Говорил он так, словно исчезнувший человек прямо перед ним. – Я знаю, что ты хочешь в подарок эти вещи больше, чем все, что я могу купить.

Он разжал руки и выронил вещи.

Фиолетовое свечение взорвалось ему навстречу, окутало Фентона! Шон закричал и потащил меня назад в кусты. Мы упали, повар кричал, я пытался отцепиться от него и встать.

Когда мне это удалось, Фентон исчез, хотя его одежда по-прежнему лежала на берегу. Я посмотрел на Мерфи, который стоял на коленях и нес какой-то вздор.

– Ты его испугал, проклятый пьяница! – закричал я.

– Его забрали гномы. Разве вы не видели, как он стал маленьким в этом свете и маленькие люди накинули на него прозрачный плащ, не видели, как они утащили его в озеро и сами вместе с ним исчезли под поверхностью?

– Нет, не видел! – рявкнул он. – У меня нет белой горячки.

Прибежали Фальк и мальчики. Мы послали мальчиков собираться, а Боб помог мне уложить Мерфи в кровать, где мы его привязали. Попросили доктора Стоуна сделать ему инъекцию апоморфина, и немного погодя лагерь стих.

Оба мужчины согласились, что Мерфи едва не спятил от подпольного яблочного бренди. Доктор Стоун рассказал мне, что брат-близнец Фентона утонул предыдущей зимой в Вануке, и это хорошо объясняет его сегодняшние действия. Гейдельбергские фермеры сентиментальны, но не любят, чтобы видели проявления их чувств.

Никто не пытался объяснить, почему фиолетовое свечение выплеснулось из озера. Никто не думал, что это нуждается в объяснении.

Я подтверждаю, что бы свидетелем всего этого, и подписываясь 12 декабря 1936 года.

(Подписано) Эдвард Хард.

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Ра Налина и я снова были в лузане, и он снова шел по дороге. Налина была не совсем права, сказав, что машина не пострадала в этом инциденте. Да, когда она потянула рычаг на себя, машина двинулась, но той скорости, при которой все окружающее сливается в полосу, не было.

Девушка прикусила губу, капризно дернула за блестящий рычаг, но повести лузан на большей скорости, чем, по моим представлениям, сто миль в час, не смогла. На этой сравнительно небольшой скорости у меня была возможность разглядывать меняющееся на экране картины.

Впрочем, вначале, с обеих сторон были бескрайние поля фортлика, море оранжевого цвета. Мелькали здания, но так далеко, что невозможно было разглядеть их природу. Я потерял интерес.

– Хьюла, – сказала Налина, прижимаясь ко мне, – по тому, что ты скаал там, в фортлике, в мире, из которого ты пришел, не такое равновесие между жизнью и смертью, как здесь, в Мернии.

Это был вопрос, и я ответил на него.

– Да. Конечно, в Верхнем Мире тоже есть равновесие между жизнью и смертью, не очень отличающееся от того, что у вас здесь. Каждое живое существо вносит свой вклад в благосостояние всех остальных и каждое в свою очередь зависит от благополучия всех. Например, растения и животчные дополняют друг друга; то, что для одного яд, для другого еда. Я только что думал о том, почему ваши ученые идут на такие трудности, чтобы выращивать это органическое зерно, – я показал на экран, – тогда как, очевидно, ваша наука так развита, что способна синтезировать пищу. Это совершенный, но одновременно простой пример взаимосвязи функций, о котором я говорю.

Ваши люди, ваши животные, как и наши, вдыхают кислород и выдыхают двуокись углерода. Ваш фортлик, как и любое наше растение, вдыхает двуокись углерода, разлагая его на углерод, из которого строит свою ткань, и кислород, который он, как бесполезный выдыхает. Без этой постоянной поставки кислорода люди и животные вымерли бы. Точно так же и со всеми остальными процессами жизни – у нас, как и у вас. Ты понимаешь это, Налина?

– Хьюла. – Она смотрела мне в глаза, и в ее глазах неожиданно заблестел озорной смех. – Когда ты задумчив и поглощен, как сейчас, твое лицо, оно бледное и красивое, как у тафета, но одновременно смуглое и сильное, как у суранита. Эта комбинация волнует меня.

Мне захотелось отшлепать ее за это, но я решил не обращать внимания.

– Мы тоже идем по узкому, без перил мосту, над бездонной пропастью, которая черна забвением и смертью нашей расы. Раньше этот мост был так широк, что мы не видели его границ… Даже тогда наша безопасность зависела от равновесия между нашими потребностями и их удовлетворением, но мы не думали об этом и не старались поддерживать это равновесие. За нас это делала природа, и мы считали, что природа будет это делать всегда.

Теперь высокий лоб Налины был задумчив, она стала очень внимательно слушать. Я снова с чувством покалывания ощутил ее красоту – красоту другого мира.

– Природа, – продолжал я, стараясь сохранить самоконтроль, – снабдив нас изобилием, по-прежнему заботится о нас. Она бывала жестока и очень мудра: когда растения или животные превосходили друг друга по численности и нарушали равновесие, она восстанавливала его засухой или наводнениями, катастрофами или эпидемиями, вплоть до уничтожения одних видов и создания других, новых.

– Почему ты говоришь эб этом в пошлом? – спросила девушка.

Я ответил не сразу. Когда лузан поднялся на одну из больших волн, покрывающих всю равнину, я увидел вдалеке площадку, свободную от зерна. Казалось, эта площадка ограждена серой каменной стеной, с одной стороны было длинное серое здание, расположенное параллельно дороге, и на этой площадке шла какая-то оживленная деятельность.

– Почему, Хьюла, – снова спросила Налина, – ты обо всем говоришь так, словно это было когда-то?

– Потому что, как незрелые дети, мы стали считать себя умнее той, что воспитывает нас. На всей поверхности Земли мы стали вмешиваться в планы природы. Мы взялись за запасы, которые она заготовила для нас на случай нужды, и стали тратить их впустую. Мы стали брать от других форм жизни на поверхности нашей планеты гораздо больше, чем давали им. Мы изменили даже продолжительность жизни, назначенную нам природой, изменили соотношение между жизнью и смертью – не для блага расы, но для собственного удовольствия. Мы так нагрузили противоположную нам чашу весов, что почти не осталось шанса на восстановление равновесия, и природа отказалась от усилий его поддерживать.

* * *

Теперь мы были ближе к огражденной площадке, которая меня заинтересовала. Животные внутри ограды убегали от нескольких тафетов, работавших среди них. Я видел, как поймали одно маленькое животное и потащили в закрытое помещение.

– Кто они? – воскликнул я.

– Тивры, – сообщила Налина мернианское название. – Их шкуры идут на кожу, из которой вся наша одежда и наши канаты.

Она назвала их «тивры», но я знал их под другим названием. Большинство непрофессионалов считает, что все доисторические животные были гигантскими рептилиями мезозойскй эры, динозаврами, трицератопсами и царем их всех тираннозавром. Действительно, такие животные бродили по поверхности Земли четырнадцать миллионов лет назад, но ледниковый период, начавшийся за пятьсот тысяч лет до рождения Христа и закончившийся примерно за пять тысяч лет до новой эры, тоже доисторический. А по ископаемым находкам мы знаем, что фауна того периода была скорее миниатюрной, чем большой. У наших сегодняшних млекопитающих были маленькие предки, как эогиппусы и, как эти тивры, олени были не крупнее наших сегодняшних детенышей оленей, их взрослые рога – шишки за ушами; наши лишенные воображения палеонтологи назвали их Dicroreri.

Жители Мернии – миниатюрные люди, в том числе и тафеты, невзирая на их крылья. Два образца их животной жизни, которые я видел (я подозревал тогда и знаю сейчас, что их только два), это миниатюрные млекопитающие, жившие на поверхности земли в конце плейстоценового периода, но потом вымершие.

Я посмотрел на жезл Налины у нее за поясом. На его конце, безусловно, солнце и девять планет. Откуда эти обитатели подземелья могут знать, как устроена Солнечная система? Конечно, они иногда выходят на поверхность, но кажется совершенно невозможным, чтобы жители нашего неба казались им такими важными, чтобы стать символом их автаркии.

Во всем этом скрывается тайна их происхождения. Ответ мучительно таился на краю сознания, но ускользнул, когда Налина вернула меня к разговору.

– Хьюла, ты, кажется, в отчаянии от ситуации в вашем Верхнем Мире, но мне он по сравнению с Мернией кажется настоящим раем.

– Я не удивляюсь. – Мой мозг все еще был занят проблемой этих Dicroreri. – Нет, не удивляюсь.

– Вы начинали с изобилия, и у вас еще много остается. Наша вселенная закрыта, она ограничена четырьмя стенами, потолком и дверью большой пещеры. Ничто не может проникнуть сюда, кроме воды, которая питает фортлик. Ничто не может выйти. Но наш Народ выжил тысячи слунит.

– Это все, что вы делали, – ответил я. – Выживали. Вы не знали личего лучше, поэтому соглашались, чтобы управляли вашими мыслями, всеми вашими действиями, всеми минутами вашего бодрствования и сна, вы соглашались на такие строгие законы, что за их нарушение есть только одно наказание – смерть. Вы не хотите быть индивидами, самостоятельными существами, но только клетками социального организма; вы не вольны жить, любить и даже ненавидеть так, как хотите. Тебе не понять, какой отвратительной кажется мне эта жизнь, как она отвратительна каждому, кто знает Верхний Мир.

– Мы рабы, Хьюла. Но мы живем. Вы свободна, и ваша раса идет к исчезновению.

– Еще нет, – ответил я. – Мы еще можем спастись.

– Как, Хьюла, как?

– Свернув со своего безрассудного курса. Разумно сохраняя то, что осталось от щедрости природы. Восстановив наши отношения с окружением и друг с другом, восстановив равновесие, о котором я говорил. Вспомнив, что, как раса и как индивиды, мы должны давать общему благосостоянию столько же, сколько берем от него. Планируя наше существование, нашу жизнь в соответствии с этим планом.

– Неужели ваш народ, ваши люди так мудры, так альтруистичны, что вы можете сделать это, Хьюла, без правителей, провозглашающих Закон, без жестоких наказаний за нарушения Закона? Неужели вы такие, Хьюла?

– Ну… – Я поколебался, потом честно ответил: – Нет.

Легкая торжествующая улыбка появилась на ее губах, предупредив о ловушке, в которую она меня завела.

То, что я предлагал, и было плановой экономикой Мернии, я еще жалел Народ за то, что он должен это выдерживать; то, что я отрицал, деспотизм правящего класса, беспрекословное подчинение каждого индивида государству – все то, что я заклеймил как от отвратительное, становилось неизбежным.

Я пришел в себя.

– Но мы научимся жить свободно, как индивиды без господ, а не как рабы. Нам абсолютно ясна альтернатива. Некоторые территории на поверхности Земли, замкнутые искусственными пределами, которые мы называем государственными границами, уже пошли по пути, по которому, как ты считаешь, пойдем мы все. У нас есть ужасные примеры, наши тоталитарные государства, основанные на той или иной фантастической доктрине, и мы видим, что они жертвуют счастьем и приносят только несчастья.

Возможно, человечество – заложник расового инстинкта, заставляющего принимать любую судьбу, только не исчезновение, но этот заклад еще не предрешен.

– Неужели, мой Хьюла?

– Да, – ответил я. – Мы еще не в ситуации твоего Народа. Наши ресурсы еще не истощены. У нас еще есть зона безопасности… Мы еще можем спастись от суровой необходимости, которая управляет вами, не навязанным Законом, а собственным просвещенным выбором. Я верю, ра Налина, что соединив усилия в большом неэгоистичном демократическом обществе мы достигнем вершин счастья и благополучия, каких никогда не знали.

Ее улыбка исчезла. Она казалась тронутой.

– Ах, – вздохнула она, – но если даже это больше, чем твоя мечта, мы, жители Мернии, не имеем права…

* * *

Лузан неожиданно начал подниматься. Налина молчала, погрузившись в размышления. Я повернулся к экрану и увидел, что земля, снова безжизненная и темная, уходит от нас. Дорога идет по рампе, поднятой на высоких столбах, и все время поднимается. Наклон заставил лузан замедлить скорость, и теперь мы едва ползли.

Я смотрел вниз на воздушную сеть столбов, поддерживающих эстакаду; от высоты кружилась голова; меня немного тревожила кажущаяся непрочность этого сооружения. Столбы этих лесов казались слишком тонкими, слишком хрупкими, чтобы поддерживать собственный вес, тем более вес лузана. Казалось, они опасно раскачиваются в неподвижном воздухе.

Совершенно неожиданно это кружевное сооружение больше не было лесами, стоящими на камне, оно превратилось в летящую арку, легкий мост над невероятной пропастью. Я посмотрел вниз в эту ужасную бездну, мои глаза болели от напряжения, но дна я не смог увидеть. Пропасть казалась бездонной, ее загадочные глубины пронизывают Землю вплоть до пылающего ядра.

Мы больше не были над страшным провалом. Рампа повернула и превратилась в спускающуюся спираль с милю в поперечнике. И внутри этой спирали, окруженной пропастью, я увидел Ташну.

Я увидел Ташну, но не впервые.

Я видел все это: необычные здания, вырастающие подо мной, большую Центральную площадь, над которой поднимается бесконечно высокий хрустальный столб; в нем бушуют радужно окрашенные облака, а вокруг пульсирует жутким болезненным светом город – город моих снов!

Продолжения заявления Эдит Норн, медицинской сестры

Снотворное подействовало на Джетро Паркера, как мы надеялись. В пятницу утром он проснулся и спросил меня, где он и что с ним случилось. Я велела ему не тревожиться и не задавать вопросы. Накормила завтраком и приказала снова лечь спать. Он подчинился, как ребенок. Когда Эд Хард пришел и спросил, как себя чувствуют пациенты, только опытный профессионал заметил бы различия между бедным Чарли Дорси и фермером.

Здоровые мальчики Роджер Нортон, Дик Доринг, брат Энн, и Перси Уайт представляли проблему. Возбужденные, полные жизни, они постоянно устраивали проделки. Я предложила воспитателям разработать план их деятельности, сходный с тем, что был в лагере, и они это сделали. Я подумала, что вода стала слишком холодна для купания, и запретила это. Было много шума и протестов, но я настояла на своем.

После того как я покормила Паркера днем и подкрепила, как могла, Чарли, мне делать было нечего. Доктор Стоун уехал в Олбани, чтобы заняться своей практикой; Эд и Боб давали мальчикам урок бокса; Шон Мерфи, придя в себя от вечернего недомогания, был занят на кухне. Мысль о Хью прорвала барьеры, которыми я ее окружила. Страшнее всего была неопределенность его судьбы. Вероятно, мне было бы лучше, если бы я знала, что он мертв.

Со странной мыслью, что это позволит мне быть ближе к нему, я пошла в комнату, в которой Хью провел ночь после возвращения от доктора Стоуна и ночь, когда он едва не утонул. Я стояла у окна и смотрела на лес. Я вспомнила, что здесь, внизу, мы нашли одежду Хью, всю в полном порядке. Но он не мертв. Я бы знала, если бы он был мертв.

И тут я услышала крик в доме, хриплый мужской крик, который мог исходить только от Джетро Паркера.

* * *

Я повернулась и бросилась к двери его комнаты. Он был не в постели. Его выпученные глаза были полны ужаса, и он большими руками держался за грудь.

– Джетро! – крикнула я, стоя в двери.

Он что-то отрывал от себя. Руки его были расставлены, как будто он что-то держал в них. Пальцы согнуты, словно сжимали что-то. Руки дрожали, словно держали что-то живое, пытающееся вырваться, освободиться. Но я не видела ничего. Совсем ничего, кроме фермера и скудной обстановки комнаты.

Руки Паркера оторвались от груди, он словно отбрасывал то воображаемое, с чем боролся. Зазвенело стекло. Оконное стекло разбилось, как будто он что-то в него бросил.

– Джетро!

Он повернулся и посмотрел на меня остекленевшими глазами.

– Сосал грудь, – произнес он. Руки его вернулись к волосатой груди, но на этот раз их движения были неуверенны. – Сосал мою кровь.

Белая горячка, подумала я. Гиосцин иногда так действует.

– Ложитесь в постель! – приказала я.

Я подошла к нему, потрогала лоб. Он в холодном поту, но температуры нет.

Это не может быть белой горячкой, разве что она у меня самой. У Паркера в руках ничего не было. Он ничего не бросал в окно, которое в четырех футах от того места, где он стоял, но кто-то бросил!

Посмотрев на Паркера, я увидела на его груди, открытой в разрезе пижамы, покрасневшее место на коже – как будто кровь подошла к поверхности и ее сосал маленький рот.

Вырезка из «Тайн сцены», колонки сплетен «Голливуд Геральд», пятница, 31 августа 1934 года

СЕНСАЦИЯ! СЕНСАЦИЯ!

Эта заметка попала в печать в самую последнюю минуту. Улыбка исчезла с физиономии Картона Форда. Глава «Уорлд Пикчурз» Рэтскофф вырывает последние три волоска со своей лысины. Звезда превратилась в комету. Энн Доринг сегодня утром перед началом съемок получила письмо. Прочла его. Вышла из съемочного павильона. Вышла из ворот студии. Села в такси и исчезла, прежде чем кто-нибудь мог ее окликнуть. Привратнику Фланнери хватило ума записать номер такси. Но Доринг, должно быть, хорошо заплатила таксисту. «Ничего не знаю. Никого не подсаживал у студии «Уорд», а если и подсаживал, то не помню, куда отвез». Что ж, это конец «Желанию сердца» – и Энн Доринг. Если она не появится до того, как Рэтскофф разберет декорации и спишет полмиллиона со своего счета. На место Энн никого искать не будут. Я пообещал парню, сообщившему мне это, что никому не скажу. Но я знаю, что могу рассчитывать на скрытность читателей «Тайн сцены».

Продолжение рассказа Хью Ламберта

В своих снах я видел каменные дома Ташны с поверхности земли. Они и тогда казались необычными: шестиугольные, без окон, двери – прямоугольные пластины из тусклого красного металла; я узнал, что это аллотроп меди, который жители Мернии называют люрал. Теперь, с высоты медленно движущегося лузана, я видел их подлинное отличие от любого наземного сооружения. У них не было крыш! Я смотрел на них сверху, как они появлялись на экране, и видел все подробности их внутренней обстановки.

Если подумать, то этого следовало ожидать. В Мернии нет ни дождя, ни снега, ни ветра. Температура никогда не меняется. Мерниты строят дома не как убежища, а только ради возможности остаться наедине.

Наедине? Но столбах, поддерживающих спираль рампы, проходящей над городом, на дорогах, отходящих от рампы, множество огражденных перилами платформ. На каждой платформе стоит человек, наклонившись над перилами, и смотрит вниз. Я показал на них Налине.

– Это Наблюдатели, – сказала она мне. – Их долг – замечать любое нарушение Закона и докладывать об этом ратанитам для наказания. Они докладывают редко.

– Неудивительно, – заметил я, думая об этих бессонных глазах, глядящих на город. – У вас есть и способ наблюдать за мыслями?

Напрасным был мой сарказм.

– Да, – был поразительный ответ девушки. – Смотри. – Она показала на угол экрана, на здание больше остальных. – Это Пост Слушателей.

Я всмотрелся. Дома Ташны разделены на шестиугольные комнаты; некоторые стены между комнатами двойные, в них помещаются внутренние проходы. Весь город выстроен в виде шестиугольника, его устройство настолько похоже на пчелиные соты и соответствует пчелиной социологии суранитов, что я должен был бы удивиться, если бы было по-другому.

В здании, на которое указала Налина, было как будто меньше внутренней суеты, но само здание ярко блестело, словно отделанное металлом.

– Вы прослушиваете мысли? – удивленно сказал я. – Я так сказал, потому что мне это казалось невозможным.

– Невозможным? Мысль по своей природе электрическая. Каждый мозг постоянно посылает электрические волны. Нужен только аппарат, чтобы улавливать эти волны. Смотри.

[Примечание автора. В недавней статье («Нью-Йорк Таймс», 12 декабря 1936 года) рассказывается об экспериментах докторов Ли Тревиса и Абрахама Готтлобера в этом направлении. Хотя эксперименты не завершены, они подтверждают электрическую природу мысли; мернианские ученые в этой области, как и во всех остальных, конечно, намного превзошли нашу науку.]

Рука Налины коснулась края экрана.

Внутренность Поста Слушателей прыгнул мне навстречу. Я словно оказался прямо над ним; он медленно вращался в соответствии с нашим облетом города.

Стены шестиугольных комнат прозрачны. К ним прикреплены в упорядоченном хаосе металлические рычаги и рукояти, от них отходит множество проводов. Вдоль стен сидят сотни девушек суранитов, провода от электрических аппаратов на стенах отходят к дискам, закрепленным на ушах девушек. Время от времени одна из девушек протягивает белую руку с перепонками между пальцами и что-то регулирует; в остальном они неподвижны и очень сосредоточены.

– Слушательницы, – сказала мне на ухо Налина. – Ванарк хорошо их подготовил, не правда ли? Даже в его отсутствие они продолжают строго выполнять свой долг. Им запрещено читать мысли только нас, ретанитов, и высших офицеров охраны.

И это я видел во сне. Видел одну из этих стен, видел движущуюяся белую руку…

* * *

Не совсем. Стена в моем сне отличалась от этих. Соединения другие, рычаги. Я заметил в самом центре этого улья маленькую закрытую ячейку.

– Почему эта закрыта? Там что-то особенное?

– Особенное? Да. Это еще незавершенное изобретение Ванарка. – Налина неожиданно замолчала. А когда почти сразу снова заговорила, в ее голосе была любопытная смесь задумчивости и возбуждения. – Так он утверждает. Но… странно… У него как будто нет никаких сомнений в том, что ты… Может, в этом причина его стремления уничтожить тебя? Чтобы скрыть свою ошибку?

– О чем ты говоришь?

– Его эксперимент, который так много обещал. – Я понял, что она захвачена своими мыслями и не сознает, что я обратился к ней, а она отвечает. – Это нечто гораздо большее, чем прослушивание мыслей, хотя основано на том же принципе. Контроль самой воли. Отдаленный контроль! Он доложил, что потерпел временную неудачу с первым посыльным, которого мы отправили в Верхний Мир. Но ведь ты не субъект этого эксперимента. Не понимаю… Хьюла! Ты ведь пришел сюда недобровольно?

– Да. Я ничего не мог сделать. Что-то заставляло меня следовать за Ванарком, повиноваться ему, несмотря на мои желания.

– Несмотря… Подожди… – Она помолчала, задумавшись, потом заговорила снова. – Хьюла, ты человек, только уменьшившийся до нашего размера, но в остальном человек? Однако… Ты был мертв?

– Мертв? – Я рассмеялся. – Конечно, нет! Я живу, дышу. Умерший должен оставаться мертвым.

– Не всегда, Хьюла. Посыльный – тот, о котором Ванарк доложил, что он потерян, – был раньше мертв. Но потом ожил… В нем была кровь суранита. Только благодаря изобретению Ванарка эта кровь может действовать в организме человека. Но изобретение не завершено. Оно не действует через накрывающие нас горы, поэтому мы потеряли посыльного.

Она думала вслух, снова забыв обо мне.

– Теперь я вижу! Понимаю! Ванарк искал посыльного, а тем временем продвигались другие части Великого Плана. Ванарк сообщил, что нашел посыльного и возвращается с ним в Мернию. Вернулся он с тобой. Но ты не наш потерянный посыльный. Ты не такой, как те, что в пещере у Стены Врат. Ты не был мертв. Но твоя воля не принадлежит тебе. Ты говорил о том, чего не можешь знать. Как это возможно, если в тебе нет суранитской крови

Мой пульс бешено ускорился. Я тоже думал, связывал те странные события, что произошли в последнее время, с ее словами.

– Возможно, она есть, Налина. В моих жилах есть не принадлежащая мне кровь. Возможно, это кровь того посыльного, о котором ты говоришь. – Кровь бродяги перелили в мои вены, того самого утонувшего Илайджи Фентона! – Если у него была кровь суранита, тогда она точно есть во мне.

– Так оно и есть! – Налина несомненно волновалась; глаза ее сверкали, лицо раскраснелось. – Когда Ванарк потерял контроль над посыльным, тот продолжал еще жить, бродил бесцельно, как машина, у которой повреждены приборы управления.

Бродил, пока не оказался перед моей машиной, подумал я.

Налина продолжала:

– У него не было мозга, но его мышцы, должно быть, сохранили память о том, времени, когда были живыми на земле, могли реагировать на импульсы, сохранившиеся в нервных узлах, независимых от центральной нервной системы.

Рука, мертвая, попала в знакомое окружение, подумал я, и могла завершить шахматный ход, начатый много месяцев назад, как сделал Илайджа Фентон.

– Рано или поздно, – продолжала Налина, – жизнь, данная взаймы этому телу, истощится, исчезнет, превратится в ничто, как и было задумано на случай, если его захватят.

* * *

Вот оно! То невероятное, что произошло в операционной Кортни Стоуна, объяснилось. Стало ясно, почему меня так непреодолимо влекло к озеру Ванука. Это влечение появилось, когда суранитская кровь смешалась с моей и наделила ее своим особым химизмом. При этом постепенном изменении я приобрел способность видеть маленьких людей, невидимых для всех остальных и искавших исчезнувшего бродягу. Когда перемены завершились, Ванарк получил полный контроль надо мной и увел меня…

– Ты не посыльный, как утверждал Ванарк. Если он обманул нас, ранатин, – размышляла Налина, – он может еще что-то прятать в своей тайной комнате. Он мог еще не вернуться в нее. Прежде чем он это сделает, луч поиска!

Она снова потянула руку к экрану, нажала несколько кнопок на его краю. Кнопки искусно сливаются с экраном, и я даже не замечал их раньше. Изображение дома, который она называла Постом Слушателей, увеличилось, придвинулось, и весь экран заняла тайная комната Ванарка!

Налина нажала еще на одну кнопку.

Потолок неожиданно стал прозрачным! Теперь я видел помещение под ним.

Такие же хрустальные стены, и множество рычагов и рукоятей, прикрепленных к ним. Есть экран, очень похожий на тот, перед которым сижу я. В комнате только одна девушка. Она сидит перед экраном и внимательно смотрит на него. Я ахнул.

Она смотрена на меня; перед ней на экране было мое лицо, смотрящее на нее! А рядом со мной Налина и внутренности нашего лузана!

Девушка, сидящая перед экраном, повернулась, и я увидел ее лицо.

Лицо маленькое и обаятельное. Над ним черные волосы. В бездонных серых глазах теперь не удивление, а ужас!

Это было Лииалии!

Я не удивился. Если я нашел город своих снов, что удивительного в том, что есть и девушка, которую я считал живущей только в моих снах?

Экран потемнел! Я понял, что он потемнел, потому что я протянул руку и нажал верхнюю кнопку на краю. Налина схватила меня за запястье и попыталась оттащить мою руку. Я плечом отстранил ее.

– Хьюла! – воскликнула она. – Что ты делаешь? Мне показалось, что я увидела в комнате девушку, незнакомку. Я должна…

Лузан рывком остановился. Послышался скрежет металла о металл, и сторона экипажа открылась. Прежде чем кто-нибудь снаружи смог увидеть, что я делаю, я снова сел рядом с Налиной на сидение, как будто никогда не покидал его.

Я не собирался ничего этого делать. Не знаю, почему я нажал кнопку, и я не знал, что это отключит экран. Не знаю, почему мешал Налине снова его включить. Снова Другой взял меня под контроль.

Теперь я знал его имя. Лииалии. Я видел, как она нажимала кнопки белыми пальцами, прежде чем я начал все это делать.

Во входе в лузан появился младший офицер охраны рабочих отрядов.

– Запечатайте закрытую комнату в Посту Слушателей! – воскликнула Налина, поворачиваясь к нему. – Немедленно! Прежде чем кто-нибудь сможет сбежать!

– Гор Сура, Налина! – Офицер отдал честь. А потом произнес: – Я не могу выполнить твой приказ. По приказу Нал Сура ты лишена своей власти как ра, и мне приказано взять тебя под арест.

– Под арест! – воскликнула девушка. Она подняла руку с жезлом. Зеленая дымка накрыла лицо офицера, но голос его не дрожал.

– Ты должна немедленно явиться к Налу, – продолжал он, – и я должен взять под охрану твоего пленника.

Пленника! Мне это совсем не понравилось. И еще меньше понравилось то, что я увидел за плечом офицера.

А увидел я смуглое, с ястребиным носом лицо Ванарка. Никакого выражения, только торжество в маленьких злобных глазах!

Глава VI

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Налина выпрыгнула из лузана и повернулась к рата.

– Ванарк! – воскликнула она. – Я видела в твоей камере…

– Замолчи! – оборвал он. – Ты забыла, что приказ об аресте запрещает его объекту общаться с кем-либо, кроме судей. Сдай мне свой китор и исполняй приказ: немедленно отправляйся к Налу.

Налина смотрела на него, лицо перестало светиться, оно посерело. Она стояла так долгие мгновения, ее прекрасное тело было напряжено, в глазах с широко раскрывшимся зрачками лихорадочная мольба. Потом она протянула ему свой жезл; он взял его; она прошла мимо него, спотыкаясь, словно ослепленная слезами.

– Выходи! – приказал офицер. Я выбрался из лузана и оказался на круглой платформе примерно ста ярдов в диаметре, к концу которой, расширяясь, подходила огромная спираль над городом. В дальнем ее конце обслуживались с полдюжины лузанов. Здесь под присмотром стражников, вооруженных коретами, работали тафеты. Между ними и нами тремя пустое пространство рубинесцентного люрала, которое разрывает маленький шестисторонний пентхаус. Именно в нем только что исчезли радужные одеяния Налины.

– Каков приказ, рата? – спросил младший офицер.

– Веди пленника рядом со мной, Рискал, – ответил Ванарк. Его злое лицо превратилось в бесстрастную маску. – Его следует представить перед в ританитом для допроса.

– Слушаюсь!

Ванарк повернулся и пошел к небольшому сооружению, в котором исчезла Налина. Рискал жестом показал, что я должен идти за ним.

Ванарк даже не взглянул на меня, но во мне звенел тревожный колокол, предупреждая об опасности. Теперь по отрывочным словам Налины я знал, что он хотел убить меня не из-за того, что я на него напал в караульной Врат. Его цель – скрыть, что я заменил бродягу, исчезнувшего с кожаного дивана доктора Стоуна. Очевидно, потому, что я живое доказательство его оплошности.

Тогда меня спасла Налина, но сейчас я снова во власти Ванарка. Мне не нужно было других доказательство того, что он организовал арест Налины и намерен не допустить, чтобы я предстал перед мернианским Советом.

Девушка давала мне хотя бы шанс участвовать в намеренном вторжении мерниан в Верхний Мир. Пока от меня есть польза Маленькому Народу, я могу считать себя в безопасности. Теперь, идя вслед за Ванарком к маленькому шестиугольному пентхаусу, я отчетливо сознавал грозящую мне смертельную опасность.

Я лихорадочно осмотрелся в поисках средства спасения. Кроме Ванарка и офицера, поблизости никого нет, никто не помешает мне попытаться уйти, но я сразу же понял, что эта была бы безнадежная попытка. Я могу каким-то чудом одолеть двоих суранитов, но лузан догонит меня, как только я побегу к рампе, к которой прикреплена платформа. Другого выхода не видно, я могу уйти только через край, прыгнув в пропасть глубиной в полмили.

Если бы Другой – Лииалии – позволил мне действовать, я ничего не мог сделать. Совсем ничего.

* * *

Дойдя до пентхауса, Ванарк коснулся жезлом, который он назвал китор, стены из люрала. Появилась вертикальная щель, и стена открылась. Внутри обнаружилось небольшое абсолютно пустое помещение без потолка. Поразительно: Налина вошла сюда несколько секунл назад, но в помещении ее не было.

Рата вошел внутрь. Гадая, что стало с Налиной, я последовал за ним. И почувствовал облегчение, когда младший офицер присоединился к нам. Ванарк сказал ему, что они ведут меня к ратанитам. Он не рпозволил бы офицеру идти с нами, если бы у него были другие планы. Возможно, мои опасения не оправданы.

Стена помещения закрылась – и устремилась вверх. Я услышал знакомый свистящий гул. Загадка исчезновения Налины была решена. Мы вошли в лифт, такой же, как в Восточной стене Мернии, и спускаемся на уровень улиц Ташны. Девушка спустилась перед нами, только и всего.

Хотя спускались мы быстро, но не так головокружительно, как в первый раз. Меня не ошеломило, не лишило чувств. Я видел своих спутников, видел, как Рискал удивленно вздрогнул, и на его смуглом молодом лице появилось вопросительное выражение.

– Да, – ответил на его взгляд Ванарк, на его лице садиста появилось легкая улыбка. – Мы ниже уровня поверхности. Мы спускаемся в тайный проход под городом, известный только ратанитам. Ты…

Копер ударил меня по подошвам, у меня вырвалось дыхание. Стена шахты больше не стремилась вверх. По жесту Ванарка в ней появилось отверстие, и мы вышли в проход.

Потолок почти касался наших голов. Узкий проход позволял идти только цепочкой, Ванарк шел впереди, Рискал за мной. Темные блестящие стены гладкие, как стекло, как будто та же страшная жара, что сформировала скалы Мернии, использовалась для основания Ташны.

Меня угнетало ощущение огромной нависшей надо мной тяжести; казалось, эти стены вот-вот сожмутся и раздавят меня. Топот наших шагов уходил в глубины этой бесконечной норы. Стены туннеля неслись мимо нас гораздо быстрей, чем мы могли идти.

Как будто пол двигался вместе с нами абсолютно без шума и вибрации, однако, посмотрев вниз, я не увидел никакой щели между полом и гладкими стенами, никакого видимого движения камня под нами.

Но движение было. Нас уносило, как доску для серфинга на волне; я когда-то видел, как уносит со стремительной скоростью к пляжу Вайкики. [Пляж в Гонолулу, на Гаваях. – Прим. пер.] Но здесь никакой волны не было, гладкая поверхность под нами не менялась; если и были изменения, то микроскопические.

Мне пришло в голову, что лузан мог передвигаться так же. Мои размышления прервало внезапное появление развилки впереди в туннеле. Ванарк пошел по левой ветке.

Рискал обратился к нему:

– Правильно ли мы идем, рата? Разве не другое ответвление идет к Дому Совета?

– Следуйте за мной, – ответил идущий впереди. Его голос отразился в этом слепом туннеле. Казалось, он ниокгда не стихнет. Я снова почувствовал страх…

* * *

Проход резко повернул. Ванарк не повернул с ним. Он продолжал идти прямо к сплошной стене перед собой, вошел в нее. На мгновение его фигура виднелась в камне, потом исчезла.

Пол туннеля швырнул меня вперед, мои лихорадочные попытки остановиться ни к чему не привели, я ударился о стену.

Удара не было. Я оказался в головокружительной темноте. Она была не вокруг, а внутри меня, в каждой клетке, в каждом атоме моего существа – и неожиданно исчезла.

Падая вперед, я услышал сзади сдавленный крик и успел повернуться. Я увидел другую сторону стены, из нее, из самой ее материи появился Рискал, словно стена сформировала его. На его лице был тот же шок, та же смесь изумления и тошноты, что была, наверно, у меня.

Младший офицер пошатнулся и распрямился, его лицо побледнело от ужаса.

Его прижал к стене белый ослепительный, словно солнечный, свет. Его руки поднялись. С явными невероятными усилиями они вытянулись горизонтально. Искаженные губы сформировали слова «Гор Сура!», но это был лишь призрак звуков. И он начал расплываться, в каждой линии его тающего тела была боль.

Я пытался встать на колени. Мои колени разогнулись и повернули меня, унесли подальше от этого страшного предательства. Из поднятого в руке китора Ванарка исходили смертоносные лучи. Они уничтожали младшего офицера, который исполнял приказ и доверял Ванарку, офицера, на присутствие которого, как на гарантию безопасности, я надеялся!

Как я был прав в своих опасениях!

Сцена отпечаталась в моем сознании. Ванарк стоял в полудюжине футов от меня. За ним и по обе стороны от него фантастическое сплетение проводов, рукоятей, рычагов и металлических приборов, о природе и назначении которых я не мог и догадываться. Все помещение, его стены и потолок создавали впечатление мрачной таинственности. Заднюю стену занимал экран, такой же, как в лузане, только побольше.

Перед экраном стоял «бродяга», так необычно исчезнувший из операционной доктора Стоуна.

Я начал вставать, понимая, что нет никакой возможности сбежать от этого убийцы мернита, что он уничтожит меня смертоносным лучом своего китора, прежде чем я дотянусь до него, но был намерен все же предпринять попытку совершить невозможное. Начал вставать и застыл, парализованный звуком моего собственного имени, произнесенного бродягой.

– Мистер Ламберт! Они вас тоже забрали?

Глядя на него в темноте этого логова – жили только мои выпученные глаза, – я вдруг понял, что это не бродяга. Это Джереми Фентон, фермер; его рассказ о шахматной партии, который я слышал, закончился так таинственно.

Он близнец Илайджи Фентона!

Мне стал ясен план Ванарка, вся его изобретательность. Пока нас с Налиной задержали на поле фортлика, он каким-то образом заполучил Фентона. Затем опередил нас в Ташне и обеспечил арест девушки. Убив офицера, единственного суранита, который мог бы дать показания против него, он затем убьет меня и представит фермера, как посыльного, которого он направил в Верхний Мир.

Не было сомнений в том, что его обман удастся. Сходство между Фентоном и бродягой не случайное совпадение. Посыльным был Илайджа, близнец Джереми Фентона.

– Хьюламберт! – Голос Ванарка привлек мое внимание к его мрачному лицу. – Это твой конец.

Он взмахнул китором. Его свет глубоко проник в мой мозг. Я не видел ничего, кроме белого блеска, ничего не испытывал, кроме мучительной боли от этих ярких стрел…

Радиограмма из архивов «Трансконтинентальных западных авиалиний»

Рейс 4 Восточный, 31/34 21–13

Коммерческий класс, 25 долларов. Оплачено

Доктору Кортни Стоуну

Олбани, штат Ниь-Йорк

Прибуду в Олбани в субботу специальным рейсом из Ньюарка точка Пожалуйста организуйте встречу и проживание в лагере Ванука точка Есть ли добрые новости о пропавшем ангце

Энн сестра Дика

Продолжение заявления Эдит Норн, медицинской сестры

Знак на груди Джетро Паркера поблек. Пока он совершенно не исчез с кожи под черными волосами, я не шевелилась.

Я не могла шевельнуться, даже если бы захотела. Я была заключена в прочной оболочке ужаса; было тем более страшно, что я не знала, не понимала, чего боюсь. Я могла бы еще долго стоять так, если бы не неожиданные легкие шаги в коридоре за комнатой и мальчишески голос, кричащий:

– Мисс Норн! Мисс Норн!

Я вовремя повернулась, чтобы увидеть появившийся сачок для бабочек, а за ним Перси Уайта. Маленького роста мальчик смотрел на меня через толстые линзы оков, без которых он слеп, как летучая мышь.

– Что случилось, мисс Норн? Я слышал ваш крик, потом разбилось окно, и я прибежал из леса.

– Нет, Перси. – Я смогла улыбнуться. – Все в порядке. Я… я споткнулась и вскрикнула и задела локтем окно. Прости. Я тебя испугала.

– Да ничего! – Лицо потеряло возбужденное выражение. – Я как раз нашел толстоголовку с золотой полоской. В книге говорится, что они так далеко на севере не живут, но я уверен, что это она. Сидела на золотарнике…

– Может, она еще там сидит. Тебе стоит посмотреть…

– Вы так думаете? Черт побери!

Он убежал, ловушка для насекомых висела у него на шее и задевала за стены.

Этот перерыв помог мне вернуться к норме. Этого не было, сказала я себе. Я не видела, как Паркер сорвал с груди что-то невидимое и бросил в окно.

Но окно разбилось. Мимо этого не пройдешь. И нет никакого разумного объяснения, почему оно разбилось. А если есть, то его может дать только Джетро Паркер.

Я вспомнила все, что знаю о скополамине. Под его действием в сознании не остается никаких воспоминаний о случившемся, но подсознание способно правдиво ответить на вопросы.

Я закрыла дверь и поставила стул у кровати. Взяла мозолистую руку фермера. Он доверчиво сжал пальцы, и мне стало стыдно того, что я собираюсь сделать. Но я должна знать, что произошло в этой комнате.

– Не просыпайся, – сказала я четко и отчетливо. – Не просыпайся, Джетро, но слушай меня и отвечай. Ты слышишь меня, Джетро?

– Да.

Низкий хриплый голос знаком мне.

– Что заставило тебя закричать, Джетро?

– Тяжесть… на груди. – Словно со мной через него говорил кто-то незнакомый. – Губы, влажные губы… трогали мою кожу… сосали. – Его лицо расслабилось. – Это меня разбудило, потому что я… не спал на самом деле.

– Что ты сделал?

– Схватил его. Он боролся… его маленькие руки сопротивлялись.

Мне стало холодно, холодно до дрожи.

– Руки, ты хочешь сказать. – Я не удержалась. – Лапы, Джетро. Ты хотел сказать лапы.

– Нет, руки. Детские руки. Но это не ребенок. Слишком сильные руки. Не детские. Я вскочил, оторвал его. Бросил.

– Что это было? – Теперь мой голос звучал, как незнакомый, на грани истерики. – Что ты видел?

– Ничего не видел. Только чувствовал.

– Что ты чувствовал? Джетро! Что ты чувствовал?

Мне ответил жуткий голос, механический, незнакомый:

– Человека. Маленького человека. Из малого народца озера Ванука. Он пришел из озера… как говорил индеец Джо… давно говорил мне… очень давно…

Голос стих, Джетро Паркер беспокойно повернулся во сне. Теперь голос скорее походил на его собственный.

– Нет, мама. Я не пойду с индейцем Джо… больше не пойду…

Я больше не спрашивала. Сидела, глядя на спящего, и не видела его. Я думала о том, что говорил прошлым вечером пьяный Шон Мерфи:

– Гномы повсюду! Малый народец!

Я думала о призраках, которых видела или решила, что вижу, в лесу по ночам.

Но больше всего я думала о красном пятне, которое сегодня утром было на загорелой груди Чарли Дорси. Эта краснота исчезла, когда я кончила его мыть, исчезла с его кожи и из моих мыслей.

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Я не мог ничего видеть, кроме белого ослепительного сияния китора. Ничего не чувствовал, кроме ужасной жары. Но в самом сердце этого сверкания и жара я слышал голос Ванарка.

– Тебе конец, Хьюламберт. – Потом снова, но медленней и немного удивленно: – Я избавился от тебя.

Удивленно и неуверенно.

Я тоже был удивлен. Белое сияние ударило в глаза, хотя они были у меня крепко закрыты, но в остальном мне было просто жарко. Я купался в поту, пот лился по телу под сибралом, который по-прежнему меня окутывал. У меня пересохло горло. Но однажды в августе я выдержал еще более трудные условия на залитых солнцем песках Долины Смерти… Конечно, если я начну расплавляться…

Свет исчез! Мои веки раскрылись. Я увидел большие неопределенные кольца, зеленые, оранжевые; они постоянно расширялись, отходя от яркого алого центра посредине тьмы. Я был ослеплен, ошеломлен, но цел. Я по-прежнему жив!

Что-то двигалось внутри фантасмагории, на которую я смотрел.

– Берегись! – закричал Фентон. – Он будет стрелять!

Я прыгнул на тень движения и столкнулся с телом. Моя рука сжала тощее запястье, скользнула по скользким пальцам, ухватилась за холодный металл – ствол корета, отбросила его в сторону. Начало возвращаться зрение, я увидел смутные очертания головы. Моя свободная рука устремилась к горлу под этой головой. Сжала!

Ванарк вырывал свой корет, пытался высвободить его. Пытался вырваться из моих рук. Отчаяние и ужас, должно быть, удвоили его силы, потому что он оттолкнул меня. Гнев удвоил мои силы, я уперся, удержал его…

Моя нога скользнула по луже, которая когда-то была младшим офицером. Я упал. Ванарк вырвался, я остался стоять на коленях. Теперь я видел отчетливей. Ванарк откачнулся назад, остановился и направил на меня свое оружие.

Его злое лицо, покрасневшее от гнева, запечатлелось в моем сознании. В злобных глазах горело торжество. Эти глаза говорили: китор подвел, но корет не подведет.

Красный ствол закончил дугу и нацелился мне в голову. Из него вылетел алый луч – и безвредно прошел мимо меня.

В последнее мгновение сверху прыгнула какая-то фигура и приземлилась на плечи Ванарка! Она уронила Ванарка, и оба, сцепившись, упали на пол – Ванарк и тот второй, который меня спас.

Это суранит! Я понял это, когда встал и попытался помочь; но мне трудно было отличить одного от другого, они яростно вцепились друг в друга и молчали, издавая только негромкое рычание.

Прежде чем я смог вмешаться, послышался глухой удар о массивную стойку какой-то машины из люрала; мой спаситель ударился головой. На мгновение он был ошеломлен по крайней мере на мгновение. Ванарк высвободился и вскочил. Он по-прежнему держал корет. И теперь направил его вниз, чтобы уничтожить противника.

Я нечленораздельно крикнул. Мышцы моих бедер взорвались, и я в низком прыжке пролетел к разгневанному рате. Видя это и мгновенно действуя, Ванарк отпрыгнул в сторону, чтобы уйти от меня. Но не успел уйти далеко. Мои протянутые руки упустили его, но плечом я ударил его по бедру, и он упал в серый, кажущийся прочным камень.

Гнев лишил меня благоразумия. Я вскочил и бросился в преследование. Синий свет коснулся каменной поверхности, прежде чем я ударился о нее. Ударился болезненно, с синяками. Стена была непроходимой. Непроницаемая преграда!

Инерция прыжка прижала меня к ней, дыхание вырвалось из легких. Я видел голубое электрическое свечение стены, раньше такого не было. Что-то преобразовало стену в мгновение между тем, как Ванарк прошел через нее, а я ударился о непроходимую преграду.

– Антил! – Восклицание за мной прозвучало мелодично, как звуки арфы. – Антил… ты не…

– Мертв! – отозвался голос. Говорит потрясенно тяжело дыша, но как-то безразлично. – Даже не ранен – почти.

– Что за чертовщина! – Голос Фентона, резкий, грубый – особенно по контрасту с этими голосами. – Иерусалим! Что… как…

Фентон был в шаге от того места, где я в последний раз видел его; на его большим костлявом лице выражение крайнего изумления. За ним возле большого экрана Лииалии.

Стройной белой рукой она держалась за серебряный рычаг на стене, как будто только что повернула его, но тело ее отстранено и глаза широко раскрыты в тревоге.

– Ты прошла сквозь стену! – Голос Фентона теперь прозвучал монотонно, словно изумление стерло с него все выражение, как тайфун способен сгладить поверхность Тихого океана. – А они прошли через потолок. Но тут ни в стенах, ни в потолке нет отверстий!

Лииалии смотрела на суранита, и душа была в ее глазах. Он с трудом поднимался от люралевого основания машины, которое его чуть не прикончило.

– Хорошая девочка! – выдохнул он. – Ты закрыла это помещение от Варнака. Он не посмеет обнаружить его существование, даже если сотрет в пыль и нас вместе с ним. Пока мы в безопасности.

– В безопасности, Антил, – ответила Лииалии. – От Ванарка. Он не может добраться до нас и повредить нам, пока мы заперты в этом помещении. Но, чтобы держать его закрытым, мы не можем его покидать. Быстрая смерть снаружи от корета Ванарка, медленная смерть от жажды и голода внутри. В любом случае мы обречены.

– Обречены! – повторил Джереми Фентон.

* * *

Антил смуглый, как все сураниты, с острыми чертами лица, как у них, но он слегка отличается от господствующей расы Мернии.

– Сейчас мы здесь в безопасности, Лииалии, – сказал он. – Удовлетворимся этим.

Его отличие от других представителей его расы не только в том, что в он в белоснежном облегающем одеянии тафета, вмещающем подрезанные крылья. Он прям и строен, как прочная береза, и в нем л блеск молодости. Он стоял легко, лихо и уверенно наклонив голову.

Он смотрел на Лииалии с легкой улыбкой на тонких задумчивых губах, и на лице был легкий оттенок печали.

Девушка сказала что-то еще. Я знал, что она говорит, но не слышал ее слов. Я неожиданно осознал.

Совсем недавно я видел другой профиль, старше, с сединой в черных волосах на висках, но в остальном копия этого лица. Это лицо больше не существует, уничтоженное коретом его владельца. Лицо полковника Скултеха. Антил – сын того младшего офицера, который когда-то давно смотрел, как ребенок улетает в руках тафета.

Ничто не может быть более несомненным. Антил – это тот суранит, который живет в Калиноре. Он предводитель назревающей революции тафетов, и здесь, в Посте Слушателей, он шпионит за собственной расой, против которой готовится восстание.

– Может, Ванарк не решится доложить о тебе, – сказал я. – Но Налина расскажет. Она видела тебя в комнате с Лииалии и пыталась рассказать об этом Ванарку.

Антил повернулся ко мне.

– Значит, мы действовали недостаточно быстро, отрезая вас от поисковых лучей.

Его улыбка исчезла, выражение стало мрачным, глаза задумчивыми.

– Очевидно, нет. Послушай. Ты пытался убить беззащитную женщину, но я в долгу у тебя за то, что ты спас мне жизнь. Поэтому я говорю тебе это. Ванарк не позволит Налине говорить, но к этому времени, она уже могла рассказать свою историю Нал Суре, кем бы он ни был, и Нал уже может искать тебя. Если у тебя есть возможность уйти, тебе лучше этим заняться.

– Нет, – тихо ответил Антил. – Налина не рассказала свою историю Налу. Он слишком занят, чтобы дать ей аудиенцию. Мы наблюдаем – но смотри сам

Он легко прошел по комнате и коснулся одного из рычагов рядом с тем, которым Лииалии изолировала помещение.

Теперь его стройная фигура вырисовывалась силуэтом не на фоне экрана, к которому он подошел, а на фоне изображения приземистого шестиугольного здания. Здание надвинулось на нас, и теперь мы как будто выбрались через его огромное окно без стекол. Изображение было таким реалистическим, что я невольно сделал движение вперед, чтобы схватить Антила и помешать ему выпасть.

– Боже милостивый! – воскликнул фермер. – Мы двигаемся! Быстро!

Я тоже испытал это ощущение быстрого, без дрожи движения по чуждым улицам Ташны.

– Тише! – прошипел я. – Нас услышат…

– Они не могут нас слышать, – прервал Антил, – но мы, если хотим, можем слышать их.

Еще один щелчок, и я услышал гул большой толпы.

Вначале тихий, но становившийся громче по мере того, как мы приближались к источнику звука; вскоре он стал похож на рев моря на одиноком берегу, а потом на ураган, опустошающий джунгли. Здания на последней улице ушли за края экрана и кончились. Движение тоже кончилось.

Перед нами была главная площадь Ташны. Рев стал оглушительным; неисчислимое количество суранитов окружало центр площади, где жесткими неподвижными рядами выстроились солдаты. Они стояли лицом к столбу без вершины в центре плщади.

Они стояли неподвижно, эти одетые в зеленое солдаты Мернии, и на их лицах было почтительное выражение, почти благоговение.

Я слышал, как Фентон – наполовину про себя, шепотом – сказал:

– Они как в церкви.

Действительно. Такие лица бывают у собравшихся в соборах верующих, когда они ждут появления свого Господа.

В своих снах и когда я видел его из лузана со спиральной рампы, чьи опоры кажутся решеткой на фоне мрачного неба Мернии, этот хрустальный столб был полон парами всех цветов спектра. Теперь эти разноцветные тона углубились, так что теперь столб сверкал красными, пурпурными и оранжевыми цветами солнца над Сахарой; великолепное зрелище было почти невыносимым.

Они не оставались неподвижными, эти цвета, но непрерывно плыли вверх внутри гигантской колонны, стремясь оторваться от широкого железного постамента, на котором стоял столб. На этой платформе лицом к солдатам стояли сураниты, мужчины и женщины, может, с дюжину. Они стояли двумя группами, стояли молча, в ожидании, и между ними на платформе в углублении лежал ковер алого цвета.

– Антил, – прошептала Лииалии. – Среди ританитов одного не хватает. Кого?

Сцена приблизилась. Мы как будто оказались на самом краю помоста, на расстоянии вытянутой руки от тех, кто на нем стоял.

Все они держали в руках киторы, и все, мужчины и женщины, были в ярких одеяниях, как в том, что носила Налина; только у мужчин это одеяние короче. Я наклонился, разглядывая эти смуглые лица стервятников.

Среди них был Ванарк, одетый, как остальные. Веки его были опущены, скрывая адское раздражение и гнев в этих птичьих глазах. Ванарк каким-то образом добрался сюда. Но не Налина.

Ей не место среди них, подумал я. Все ританиты, кроме Ванарка, старые, их похожие на маски лица морщинистые и увядшие. Среди них хрупкая, смеющаяся красота Налины была бы так же неуместна, как цветущее дерево в мертвом саду. Но ее отсутствие казалось зловещим. Что с ней случилось? Где она?

Я посмотрел на многоцветный столб за ратанитами, как будто он мог мне дать ответ.

* * *

Неожиданно все основание колонны стало алым и теперь казалось единым с алым светом внутри колонны, и в это мгновение послышался единственный низкий удар колокола.

Шум толпы стал громче, превратился в Ниагару звуков…

И оборвался! Неожиданная тишина была похожа на удар грома. У Лииалии перехватило дыхание, она словно всхлипнула. Краем глаза я видел, что она подошла к Антилу, ее маленькое овальное лицо бледное и напряженное, а он защитным жестом обнял ее за плечи.

– Смотрите, мистер Ламберт! – Ороговевшая рука схватила меня за локоть. – Смотрите туда!

Его указательный палец показывал на основание большого столба Ташины за ожидающими ратанитами. В алых глубинах столба появилась тень, бесформенная, как видение во сне.

Все, стоявшие на платформе, поворачивались к столбу. Тишина стала хрупкой, как стекло под напряжением перед тем, как разбиться. Это напряжение всей огромной толпы захватило и меня, электрическая дрожь стала почти невыносимой.

Тень из столба вышла, прорывала поверхность столба. Тишину нарушил вздох десятков тысяч людей.

Перед алым пламенем, в том месте, где алая лента соединяется со столбом, стоял человек!

– Гор Сара! – разразился экран. – Гор, Нал Сара!

Продолжение заявления Эдит Норн, медицинской сестры

Не знаю, как прошел остаток этого августовского дня. Я прожила его машинально. Я больше не думала о том, что сказал или сделал Джетро Паркер. Я не думала о Чарли Дорси. Я пыталась совсем не думать. Я просто ждала, когда в лагерь вернется доктор Стоун.

Прошло много времени после захода солнца, как я услышала скрип тормозов у ворот лагеря. Я продолжала ждать внутри изолятора. Слышала, как хлопнула дверца машины. Потом заскрипел гравий под его ногами. Он шел медленно, и таким усталым я его никогда не видела.

Я открыла дверь, прежде чем он постучал, и только тут поняла, что сижу в темноте; я не включила свет, потому что боялась того, что могу увидеть.

Как ни странно, доктор Стоун ничего не сказал о темноте. Он тяжело прошел в маленький офис в начале изолятора. От него пахло формальдегидом. Я видела его только как темное пятно, но слышала его долгое тяжелое дыхание. Заскрипел стул, на который он сел.

Я поискала выключатель у двери, подняла вверх рычажок. Темнота исчезла. Доктор Стоун смотрел на меня, и его лицо было серым, как обветренная древесина. Вандейковская бородка черным треугольником висела на подбородке, но от углов глаз тянулись глубокие морщины, и щеки казались впавшими. Он выглядел старым.

– Вы очень устали, доктор, – сказала я, подходя к нему. – Позвольте взять вашу шляпу и помочь вам снять пальто. Приготовлю вам чай на маленькой электрической плитке; когда выпьете, почувствуете себя лучше.

Казалась, я годами ждала возможности поговорить с ним, но не могла. Не могла, когда он в таком состоянии.

– Эдит, – сказал он не шевелясь. – Сегодня умер Адат Дженкс.

Я удивленно остановилась.

– Адат Дженкс?

– Первый из двух случаев необычной комы, попавший в больницу. Он умер сегодня днем, мы точно не знаем, когда, потому что он уже неделю казался мертвым. Я только с вскрытия в морге. Я сам произвел некроскопию, впервые за многие годы.

Это объясняло запах формальдегида.

– Ну? – спросила я. – Что вы нашли?

– Это не энцефалит. Мозг и нервная система абсолютно нормальные. Это не нарушение работы желез. Никаких отклонений в эндоктринной системе. Никаких нарушений в пищеварительной или дыхательной системах. Шрам в верхней части левого легкого, залеченные следы туберкулеза, о котором он и не подозревал. В остальном в этих органах никаких повреждений.

Он замолчал. О чем-то забыл. Забыл ли?

– Кровеносная система? – Я могла спрашивать только шепотом. – Сердце, артерии и вены?

Пальцы врача смяли листок бумаги, на который он случайно опустил руку.

– Почему ты об этом спрашиваешь? – спросил он, неожиданно полуприкрыв глаза.

– Вы нашли в них что-то неправильное! – воскликнула я. – Что?

– Нет. Не с сердцем, артериями или венами. С капиллярами в поверхностной зоне на груди трупа. Я заметил странное обесцвечивание там, сделал надрез и увидел… увидел…

– Что? Во имя бога – что?

Но я знала. Я как будто заранее знала, что обнаружил его скальпель на груди Адата Дженкса.

* * *

Капилляры, сеть тонких, как волос, кровеносных сосудов, они были гипертрофированы, увеличены, и их стенки разрезаны. Как будто… как будто к ним долго прикладывали всасывающий насос, вытягивая плазму крови.

– Высасывали кровь, доктор?

– Да.

– Но почему этого никто не заподозрил? Почему подготовленные специалисты в больнице не заметили прогрессирующую анемию?

– Никакой анемии не было. Я извлек кровь их трупа и измерил ее количество. Дефицита не было.

Неужели я ошибалась?

– Значит, несмотря на внешние признаки, у Дженкса не высасывали кровь? Может, его ударили по груди?

– Ты когда-нибудь видела кровоподтек, при котором увеличивались бы сосуды? Нет, Эдит, не удар вызвал такое состояние. У Дженкса высосали всю кровь – и заменили другой!

Теперь я рукой ухватилась за край стола для поддержки.

– Это… это звучит совершенным бредом. Как фермеру могли заранее полностью заменить кровь, чтобы никто этого не заметил? Или потом в палате, и никто этого не увидел?

– Не знаю. Не знаю! Но это каким-то образом произошло в больнице, где Дженкс никогда не оставался один.

– Что… что заставляет вас так думать?

– Вот что. Когда фермер поступил, мы подумали что ему может понадобиться переливание, и определили группу крови. Вторая группа, определяется по агглютинации с первой и третьей группами или третьей и четвертой. Я взял образец крови трупа и сам провел анализ в своей лаборатории. И… и…

– Кровь была не та, что раньше?

– Да, кровь была не та. Эдит! Теперь она агглютинирует тельца четвертой группы и не агглютинирует сыворотку других стандартных групп крови!

Теперь я поняла, почему у доктора такое серое лицо. Почему в глубине его глаз ужас. Должно быть, мое лицо тоже потеряло цвет, посерело.

– Но… но такой же была кровь бродяги, – прошептала я, – который исчез в вашей операционной.

– Да, Эдит. Кровь бродяги и кровь – Хью Ламберта.

Мы смотрели друг на друга, смотрели в глаза друг другу. Очень долго царила напряженная, многозначительная тишина. Потом доктор снова заговорил.

– Я вернулся в больницу и взял образец крови у другого пациента, Джоба Ганта, потом опять в свою лабораторию и проверил его кровь. Я проверял и перепроверял и уверен, что мой анализ правильный.

Как это ни невероятно, кровь Джоба Ганта – это смесь двух типов. Один – четвертая группа, второй…

– Тот самый, что у Дженкса, у Ламберта и у бродяги. – Не знаю, как я могла заговорить, хотя пальцы истерии сжимали мне горло. – Конечно. Ее заменяют. Когда заменят всю, Джоб Гант умрет. Когда они покончат с ним, когда невидимые маленькие люди кончат высасывать у него его кровь, он умрет.

– Маленькие, невидимые… – Доктор встал со стула. – Эдит! О чем ты говоришь?

Он выслушал меня. Не отрывал взгляда от моего лица, пока я рассказывала ему о кошмаре, в котором прожила этот день, и, так как его взгляд придавал мне сил, я смогла рассказать ему все спокойно, ни разу не прервавшись.

Говоря, я слышала шепот сонного ветерка в соснах, резкое жужжание цикад, плеск воды озера Ванука. Здесь, у подножия древних холмов, все так тихо. Так мирно.

Я слышала, как где-то далеко звучит веселый смех Дика Доринга. Откуда-то, словно с неизмеримого расстояния, донесся меланхоличный свисток локомотива, идущего через осеннюю ночь. Это мир двадцатого века, думала я, продолжая свой рассказ. Поезд идет в Нью-Йорк со своим грузом человеческого счастья, человеческого горя и человеческой надежды.

Глава VII

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Я смотрел на Господина Мернии. Волшебный экран принес его так близко ко мне, что казалось, стоит мне сделать шаг, и я коснусь его. И гомерический смех рождался в моей груди.

Он стоял в пурпурном центре живого алого пламени. Киторы всех ратанитов были протянуты к нему в приветствии, и я знал, что левые руки всех собравшихся в этой гигантской толпе вытянуты горизонтально в приветствии Налу, их Владыке.

Так вот каков их император. Их бог, а если не бог, то его наместник в этой огромной подземной пещере. Это – существо!

Окутывающий его рубиновый свет не мог скрыть нечистую бело-серую кожу, бледную и слабую плоть слизня. Роскошное одеяние, головной сверкающий паучий убор, узор, изображающий солнце и планеты, – все это не может придать тучному телу хоть какую-то величественность. Мрачное лицо с висящим подбородком и дрожащими щеками, с маленьким ртом и крошечными глазами не выражает ни силы, ни достоинства.

Всего лишь полный мужчина, слегка вульгарный в своих драгоценностях, слегка комичный в роли божества, которую принял на себя.

– Так это и есть ваш Нал Сура, – рассмеялся я. – Великий человек, которого вы боитесь и которому поклоняетесь.

– Подожди. – Думаю, это сказал Антил. – Подожди, Хьюла.

Картина менялась. Я снова увидел солдат: отдав приветствие, они опустили руки. Увидел толпу, окружающую пьедестал, неподвижную, восторженную, затаившую дыхание.

Он их держит. Этот толстяк их держит; каким-то волшебством или традицией, каким-то личным очарованием – я еще не понял.

Конечно, его драматичное появление из грандиозного столба, снова доминирующего в этой панорамке; столб поднимается в непостижимую высоту в тусклое небо, в котором над Ташной видны грандиозные ответвления пути для лузанов. Но это трюк, а они слишком разумны, эти сураниты, чтобы поверить, что это не просто трюк.

Если только (и в этом основа сохранения некоторых – я могу назвать это суевериями – моего собственного народа) мерниты не хотят верить, что это не трюк, а подлинное чудо.

– Сураниты!

Нал Сура говорил негромко. Но находясь на самом краю площади. в двухстах футах от платформы, с которой он говорил, я слышал каждый звук так отчетливо, словно его произнесли мне на ухо.

– Наследники Древней Истины! – продолжал он. – Я созвал вас сюда в этот вечерний час, оторвал от вашего отдыха, чтобы вы стали свидетелями церемонии, в которой не было необходимости семнадцать слунитов.

Он ненадолго замолчал.

– Тафеты, низменная раса, не признающая господства ратанитов, которые определяют судьбу Народа Мернии, забыли урок, на который я с этого святого места благословил воинов Ташины. Они снова угрожают Благу Народа, снова бросают вызов Закону.

Больше того. Утратив всякую честь, неблагодарные за милосердие, с которым мы не уничтожили их, хотя они вполне этого заслужили, когда восстали против нас… они начали нарушать общий договор, который мы им даровали, в тот же момент, когда подписывали его. Лживые и предательские до последнего атома своих отвратительных существ, они скрыли в своей глубине ребенка наказанного суранита и презренно воспитывали его до сегодня. Не удовлетворенные ночью невежества своего города Калинора, они организовали заговор против суранитов, против Ташны и пытаются свести вас на свой звериный уровень.

* * *

Гул пробежал по толпе, низкое зловещее рычание. Голос Нала Сура стал глубже, ниже и громче. Опытный оратор, он играл на эмоциях слушателей, как искусный органст на своей клавиатуре, и они отвечали ему, как трубы органа отвечают на прикосновения органиста к клавишам.

– Мы были терпеливы с тафетами. Долгие века мы сдерживали свой гнев и верили, что когда-нибудь они созреют до понимания того просвещения, к которому стремимся мы, сураниты.

И чем мы были вознаграждены за это? Чем, спрашиваю я вас?

Наступила пауза. Она затянулась. В толпе началось шевеление, но его тут же остановил пронзительный возглас Нала:

– Сураниты! Колесо нашей судьбы совершило почти полный оборот, – продолжал Нал Сура. – Еще немного, совсем немного, и Народ вернется в Элизиум, из которого века назад был изгнан за грехи. Еще немного, и это тусклое небо, изогнувшееся над нами, сменится другим небом, цвета которого для нас сохранил этот Столб Вечной Истины, перед которым я стою. Мгновение нашего освобождения от изгнания близко, и ничто не может помешать нам.

Лица людей осветились, в их взглядах была надежда. Нал Сура перешел на пронзительный шепот.

– Ничто? Нет. Они могут изменить нашу судьбу, если мы им позволим. Они, варвары из Калинора, с их предательскими планами, их коварные действия, их открытый мятеж. – Голос поднимался в медленном крещендо ярости. – Они, наши смертельные враги, с радостью уничтожат себя, если тем самым уничтожат и нас. Позволим ли мы это?

– Нет! – прогремело в ответ. – Нет!

– Вы отвечаете нет, и я тоже говорю нет! Я говорю вам: они должны быть уничтожены. Не должно остаться ни одного тафета, ни одного пера этой подлой расы на всей земле Мернии. Сураниты! Калинор должен быть уничтожен!

«Калинор должен быть уничтожен! «Он наконец привел их в ярость. Они ревели, как в далеком прошлом ревела другая толпа: «Carthago delenda est!» [Carthago delenda est, латин. – Карфаген должен быть разрушен! Этими словами Марк Порций Катон заканчивал все свои выступления в римском сенате. – Прим. пер.]

Нет, Нал Сура больше не казался нелепым. Это по-прежнему был толстяк, стоящий на пилоне, тройной подбородок дрожал на его груди, лицо было абсолютно лишено выражения, но нелепым он не был.

Мне следовало помнить, что внутренние качества позволяют человеку править другими людьми, а вовсе не его внешность. Следовало бы помнить некоего напыщенного помпезного крикуна с квадратной челюстью; некоего индивида с подстриженными усиками и прищипленным носом; некоего усатого вежливо улыбающегося вождя, чье слово означало жизнь и смерть для ста пятидесяти миллионов человек.

Нал Сура не поднял руку. Не сделал никакого жеста, который я мог бы заметить. Но орущая толпа неожиданно замолчала, и он снова заговорил, негромко обратился к солдатам, которые неподвижными рядами стояли перед ним.

– Вы слышали глас Народа, солдаты. Вы слышали не мой приказ, а приказ всех ратанитов, приказ Народа. Идите и выполняйте его. Идите и обеспечьте исполнение нашей судьбы. Идите. Уничтожьте Калинор!

– Теперь все решится. – Это заговорил Антил. Я забыл о нем, забыл, что я не суранит, глядящий, как мой народ направляют в священный крестовый поход. – Ты обвинил меня в попытке убить ра Налину. Я не пытался убить ее, но хотел взять в заложницы, надеясь предотвратить то, что ты видел.

– Ты бы не остановил это, – ответил я. – Ничто не остановит этого человека, когда он решил действовать.

– Мы можем попробовать, – возразил он. – Хьюла, ты и я еще можем попробовать спасти наши народы. Я могу спасти тафетов, а ты…

Он замолчал. Стоял и пристально всматривался в экран.

– И я?

– И ты¸– Антил закончил фразу, – можешь попытаться спасти своих людей. Потому что, Хьюла, друг мой, если тафеты будут уничтожены, не будет надежды у Верхнего Мира. Вообще никакой надежды.

– О чем ты говоришь? – воскликнул я. – Какая связь между тафетами и моим народом? Какое мы вообще имеет отношение к тому, что здесь происходит?

Антил как-то странно посмотрел на меня.

– Ты действительно хочешь узнать, друг мой?

– Да. Да, конечно! – Я схватил его за руку. – Расскажи мне!

– Расскажи ему, Антил, – выдохнула Лииалии. – Расскажи, против чего сражаются тафеты.

– Нет! – Дрожь пробежала по телу суранита, я чувствовал ее под рукой и слышал его голос. Он с необычным напряжением следил за тем, что происходит на площади, как отряды солдат проходят перед платформой, а Нал жестом над головой благословляет их. – Нет. Я ему покажу.

Площадь исчезла с экрана. Я смотрел на другую сцену – на гигантскую пещеру с черными гладкими блестящими стенами; по одной стене на высоте в пятьдесят футов над полом, уставленном механизмами, проходит галерея. Я узнал ее: это пещера в Восточной Стене Мернии, в которой я видел мертвые тела людей.

Они больше не были мертвыми, эти люди. Они стояли, десятки за десятками, возвышаясь над крошечными суранитами, что-то делавшими с ними. Я назвал их людьми? Да, по ферме это люди, но они живые трупы, оживленные кадавры, тела мужчин и женщин, давно утонувших, тела у них большие, разбухшие, тяжелые, лица пустые, глаза не остекленевшие, не слепые, но не видящие то, что перед ними, не помнящие то, что им запрещено помнить.

– Ты слышал Нала, Хьюла, – сказал Антил. – Знаешь ли ты теперь то, что он назвал судьбой Народа?

Я, с тошнотой и ужасом, снова увидел площадь. За несколько прошедших моментов здесь произошло изменение. Толпа превратилась в море поднятых лиц. Солдаты повернулись на восток, они снимали с поясов кореты, извлекали оружие с расширяющимся стволом из кобуры. Нал, ратаниты – все смотрели на восток. Где-то тревожно завыла сирена.

– Да, Антил, – сказал я. – Теперь я знаю. Они хотят вторгнуться в Верхний Мир. Эти…эти существа пойдут перед ними, поведут их. И только тафеты мешают вторжения. Но почему?

Он не ответил. Он пригнулся, все его душа сосредоточилась на сцене на экране. Но он смотрел не на площадь. Он тоже смотрел на восток.

Сквозь вой сирены я услышал далекий шелест, как предвестник урагана в пальмовых листьях. Но в Мернии нет пальм, нет деревьев…

– Антил, – трепетно произнесла Лииалии. – Антил! Что это за звук?

Не знаю, ответил он или нет. Меня все еще тошнило от того, что я увидел в пещере. Я увидел своеобразный радужный блеск вдоль далекого горизонта, как первые отблески рассвета над водным простором. Облако поднялось над этой далекой загадкой, его белизна сверкала миллионами разнообразных оттенков солнечного света. Это облако на крыльях тайфуна неслось к Ташне, и его шум теперь заглушал вой сирены.

Теперь и на площади было шумно. Слышался топот: охваченные ужасом бежали в поисках убежища, хотя найти убежище от этой бури с неба невозможно. Резкие крики ужаса. Хриплые приказы младших офицеров, резкий шорох кожи: солдаты вставали на колени на открытом пространстве, поднимая кореты. Крики наблюдателей с площадок у рампы. Дрожащие вопли престарелых ратанитов: они разбегались по краям платформы, размахивая киторами.

Кореты и киторы против грозовой тучи! Неужели паника лишила их разума.

Но тучи не было. Приблизившись с невероятной скоростью, угроза с неба превратилась в тысячи сверкающих белых фигур, тысячи больших многоцветных крыльев. Не ветер, а биение этих крыльев производило свистящий, зловещий рев. Не туча, а полчища тафетов летели на пришедших в ужас жителей Ташны.

– Не стрелять! – разнесся приказ по площади. – Не стрелять, пока они не будут над головой.

Этот приказ отдал Ванарк. Нал Сура исчез так же загадочно, как появился. На его месте в алом сиянии стоял Ванарк; казалось, он более пригоден для этого почетного места, чем тот, кто занимал его по праву. Теперь площадь опустела, на ней остались только солдаты, а на платформе толпились престарелые, но упрямые ратаниты. Кореты и киторы подняты и ждут тафетов.

Быстрая драгоценная стая приближалась, словно невидимый гигант бросил в мрачное небо горсть опалов. Они летели высоко, но теперь была видна каждая крошечная, как кукла, фигура.

– Феи! – воскликнул Джереми Фентон. – Ей-богу, это феи!

– Невооруженные! – выдохнула Лииалии. – Антил! У твоих тафетов совсем нет оружия. Что они надеются…

– Смотри! – Этот призыв произнесли посеревшие губы. – Смотри, Лииалии.

* * *

Они почти долетели до города. Теперь они действительно были непосредственно над круглой пропастью. Великолепные белые люди-птицы вылетали из стаи, свистящие стрелы света со сложенными крыльями.

Алые вспышки поднялись снизу под эстакадой, и раскаленные угли начали падать, таща за собой черный маслянистый дым.

– О! – простонала девушка. – О…

– Будь они прокляты!

Это у меня невольно вырвались слова.

– Пора! – воскликнул Антил! – Пора, дети мои!

И словно услышав это, стая разделилась. Превратившись в две дуги, по-прежнему очень высоко над Ташной, тафеты сверкающим кольцом окружили город.

И затем этот большой сверкающий круг устремился вниз.

Мне казалось, что они летят быстрей света, но еще быстрей навстречу им устремились зловещие лучи коретов наблюдателей.

Как перевернутый большой пожар, с неба летели полосками света горящие жертвы оружия суранитов, но мимо них продолжали спускаться еще не тронутые тафеты – вниз, вниз и вниз.

Десятки вращающихся живых факелов летели вниз мимо воздушных арок мостов, но сотни приземлялись на этих арках, сотни гудящим роем садились на спираль, и больше с площадок, на которых наблюдатели Нала следили за городом, вспышек не было.

– Взять их! – кричал от основания взмывающего столба Ванарк. – Уничтожить их!

Площадь изрыгала алый фонтан смерти, воздух заполнился зловещими смертоносными брызгами. С дуг спирали, словно огонь садовников сжигал на ветвях личинок, бесчисленные белые фигуры срывались с балок и падали.

– Ваши киторы, ратаниты!

Белый ад устремился вверх, яркий, как солнце, ад из оружия престарелых. В этом ослепляющем огне я не мог видеть балки спирали. Экран погас, потом засветился снова!

Мы находились под пологом ослепительных лучей киторов, под переплетающимся занавесом алых брызг коретов. У наших ног зияла черна ужасная пасть бездонного рва Ташны, и в него сыпался непрерывный, ужасный град обожженных и бесформенных тел, которые когда-то гордо парили в небе.

И дождь шел в эту пропасть, дождь желтых вязких капель.

Сверху, но из-под бриллиантово-яркого смертоносного облака, проливающего ужас, доносилось возбужденное щебетание.

– Будь я проклят! – воскликнул мой единственный человеческий спутник. – Они держатся!

Да, они держались, эти преданные тафеты! Они по-прежнему держались за нижние балки спирали, перекинувшейся над пропастью, держались за столбы виадука, где были защищены от оружия суранитов городскими зданиями. Они держались здесь и были заняты какой-то лихорадочной деятельностью, природу которой я не сразу понял.

Лииалии тоже.

– Что они делают, Антил? Зачем они так рискуют?

– Смотри! – в его голосе горе и гордость. – Смотри, Лииалии! Вот оно! Первое…

То, что пролетело мимо нас и исчезло в пропасти, было не трупом, а длинным стержнем люрала, балкой.

– Они разбирают мосты! – хрипло воскликнул я. – Голыми руками!

Как только была удалена первая деталь сооружения, остальные пошли легче. Быстро исчезало сплетение дорог, дававшее Ташне доступ ко всей Мернии. А когда все арки исчезли, жалкие остатки тафетов улетели из этого ада. Их задача была выполнена.

* * *

Экран погас, не стало видно ни пропасти без мостов, ни города, изолированного рейдом, проведенным против намного превосходящего врага с невероятной храбростью.

– Сегодня нападения на Калинур не будет. – Голос Антила стал безжизненным, глухим; он отвернулся от экрана и вся веселость оставила его. – Но цена оказалась больше, чем я рассчитывал, и еще остается понять, дало ли нам это что-нибудь.

– А что ты надеялся выиграть? – спросил я.

– Время, Хьюла. Время, чтобы ты помог мне составить план победы над сарунитами, и время, чтобы мы могли осуществить этот план.

– Минутку. – Я провел рукой по лбу, за которым в хаосе смешивалось то, что я только что видел, ужасная сцена в пещере Входа. – Мы… Ты не связывался с Калинором с тех пор, как спас меня от Ванарка. Ты знал обо мне – раньше?

– Да. Немного. Я знал, что Ванарк потерял посыльного, которого отправил в Верхний Мир, и снова нашел его и вернулся вместе с ним. Я знал, что, когда ратаниты осмотрят посыльного, они получат информацию, необходимую им для вторжения в Верхний Мир, и что необходимо им помешать.

– Значит, засада на поле фортлика была устроена из-за меня, а не из-за Налины.

– Нет. Она предназначалась для ра. Как я и сказал, мы хотели захватить ее и удерживать как заложницу. Когда началась засада, я был здесь наверху, в камере Ванарка в Посте Слушателей и находился здесь с того времени, как ты появился в Мернии. – Говоря это, Антил осматривал пол. Он что-то искал, и мне стало интересно, что именно. – Собственно с самого начала, как ты начал спуск в Стене Входа. Это я контролировал твое нападение на Ванарка, я заставил тебя говорить и действовать в караульном помещении.

– Пока я лежала связанная в углу этой камеры, – вставила Лииалии, – ненавидя тебя, Антил, потому что считала тебя шпионом и предателем.

Он распрямился и посмотрел на нее.

– Ты по-прежнему ненавидишь меня, как предателя, Лииалии? – негромко спросил он.

Ее глаза ответили бы, если бы это не сделали слова.

– Нет. С тех пор как ты рассказал мне о своей жизни у тафетов, о троих мечтах о них и обо всей Мернии. Я слушала с тобой, как Нал говорил с ра Налиной, и поняла, какое зло собирается причинить Нал.

Мне показалось, что я понял.

– Борьба между тафетами и сарунитами из-за желания последних завоевать Верхний Мир?

– Так уже очень давно, больше лет, чем ты можешь сосчитать. – Антил снова искал, на этот раз еще активней, заглядывал под различные аппараты, стоящие на полу, вставал на четвереньки, чтобы сделать это. – Крылатые уже много веков знают, что счастье мерниан только в Мернии. Темные… – Он неожиданно замолчал и заглянул под наклонный шкаф. – Вот он! – Он порылся под шкафом и извлек китор Налины. – Я видел, как он выпал из руки Ванарка, и знал, что он должен быть где-то здесь. Вот, Хьюла, частичное доказательство правоты тафетов.

– О чем ты говоришь?

– Вот эта сфера, – он указал на центральный шар, – может испускать свет, который не принадлежит Мернии. Его принесли Древние, которые первыми искали здесь убежища. Этот свет, Хьюла, как ты сам видел, уничтожает мернианина, но тебе не причиняет ущерба. Как ты думаешь, почему это?

– Понятия не имею.

– Потому что это свет вашего Солнца. Потому что в его спектре есть колебания, которые для вас означают жизнь, а для нас агонию и смерть. Мы похожи, Хьюла, люди и мерниане, потому что у нас общий корень. Но мы долгие эпохи жили среди колебаний противоположных концов спектра, и сама суть наших организмов стала иной. Мы совсем не можем жить при вашем дневном свете. Вашей ночью мы можем прожить роху или две, но потом должны спрятаться или умрем.

– Подожди. Звучит почти разумно, но свидетельства против тебя. Ни я, ни Фентон не испытываем здесь никакого дискомфорта.

– Потому что длины волн нашего спектра, начиная от фиолетового конца вашего, не так смертоносны для вас, как для нас волны красного и инфракрасного цвета, которыми насыщена ваша атмосфера и которые здесь неизвестны.

Я вспомнил, как, до того, как мое зрение адаптировалось к цветам этой пещеры, все здесь казалось мне в оттенках фиолетового или пурпурного цвета.

– Но как сураниты могут даже думать о том, чтобы жить в нашем мире?

– Они научились переделывать себя. Они…

– Антил! – Лииалии надела на голову нечто похожее на наушники. – Антил! Я настроилась на мысли Ванарка. Он спешит к Налу. В гневе на то, что сделали тафеты, он отбросил всякую скрытность… он намерен рассказать об этом помещении и о твоем присутствии здесь. Он сочинил какое-то объяснение этой комнаты и надеется, что оно убережет его от гнева Нала, но намерен рискнуть даже этим, чтобы отомстить тебе и Хьюле.

– Это хорошо. – Я невесело улыбнулся. – Это прекрасно. Мы можем здесь сколько угодно сочинять планы, Антил, но они не принесут нам ничего хорошего. Сураниты не могут выйти из Ташны, пока не починят свои мосты, а мы не можем даже выйти из этой комнаты. Ты не подумал об этом, мой друг?

– Не продумал? – Мне показалось, что спокойствие Антила скрывает отчаяние сильного человека. – Неужели я об этом не подумал, Хьюла?

– Да в чем дело? – жалобно спросил Джереми Фентон. – Кто-нибудь скажет мне, в чем дело? Феи и гномы, и люди, проходящие сквозь стены. Я в это не верю. Этого просто не может быть.

Продолжение отчета Кортни Стоуна, доктора медицины

Если бы кто-нибудь, кроме Эдит Норн, рассказал мне такую историю, я отбросил бы ее, как чистый вздор, но я хорошо знал, как она уравновешена и наблюдательна. Если о какой-нибудь женщине можно сказать, что она обладает научной объективностью, то Эдит именно такова.

Поэтому я не мог отбросить ее рассказ, как чистую истерику, хоть мне и хотелось это сделать. Я должен был анализировать то, что она увидела, как будто это увидел я сам.

Однако я понимал, что сейчас не в состоянии это делать. Я позволил себе быть слишком взволнованным из-за событий этого дня, которые, как ни странны они, могут все же иметь логичное объяснение. Прежде чем думать нормально, я сам должен вернуться к норме.

– Как насчет чая, который вы мне предложили? – спросил я. Думаю, я даже смог улыбнуться. – Приготовьте мне, пока я осматриваю пациентов. Выпив чай, мы поговорим.

Она ответила на мою улыбку своей печальной.

– Вы мне не поверили, доктор.

– Вздор, девочка! – фыркнул я. – Конечно, я вам поверил. Думаю, вы сможете вскипятить воду, не пролив ее.

Она ощетинилась.

– Доктор Стоун! Если я с закрытыми глазами не приготовлю завтрак лучше, чем ваша миссис Смолл, я съем свою шляпу! Чтобы это доказать, я сейчас приготовлю коричные тосты с маслом, которые будут таять у вас во рту.

– Давайте, – засмеялся я. – Посмотрим, на что вы способны. – Неожиданно я понял, что не ел ланч и не обедал. Я умирал с голоду. – Готов съесть шесть тостов.

Я снял пальто и вышел.

Джетро Паркер спал нормально. Я заметил пару досок, прибитых к окну. Изогнутые гвозди показывали, что хоть Эдит Норн хорошая сестра, она не лучший плотник, чем любая другая женщина. Очевидно, она никому из мужчин в лагере не рассказывала об этом инциденте, вероятно, не хотела, чтобы ее расспрашивали о подробностях.

Положив руку на ручку следующей двери, я заколебался. Мне показалось, что я слышу какое-то движение. По другую сторону двери легкий шорох простыней друг о друга. Может, мальчик Дорси вышел из комы?

Ночной огонек горел в чашке с маслом, его тусклое сияние заполняло комнату.

Когда я вошел, как будто что-то спрыгнуло с кровати. Должно быть, тень от ночника: войдя, я потревожил огонек; когда я снова на него посмотрел, он горел ровно и прямо

Я осознал степень встревоженности Эдит, когда увидел, что одеяло откинуто с груди мальчика, а пижама расстегнута. Я впервые видел, чтобы она так небрежно отнеслась к своим обязанностям медицинской сестры. Поправляя одеяло, я искал обесцвечивание, но освещение было слишком слабое.

Пульс слабый, такой же, как во время предыдущего осмотра. Я посмотрел на Дорси. Красивый мальчик. На белом фоне подушки его абсолютно неподвижная голова казалась барельефом камеи с изображением спящего Адониса. Только на бледных, почти прозрачных щеках юношеский пушок.

* * *

Я вздохнул, чувствуя себя старым и бесполезным. Прекрасный молодой человек медленно умирает, и я, со всей своей подготовкой, со всем своим мастерством, ничего не могу сделать.

Я испытывал странное беспокойство. У меня было отчетливое ощущение, что в комнате есть кто-то другой, он наблюдает за мной и ждет, когда я уйду. Ощущение такое сильное, что я неожиданно резко повернулся, чтобы застать чужака врасплох. Конечно, никого не было.

Мои нервы были определенно взвинчены. Я подумывал о том, чтобы принять таблетку брома из моей медицинской сумки, но отказался от этой мысли. Мне нужна еда, чтобы заполнить желудок, и чай, чтобы согреться. Я тихо вышел.

Чай в офисе изолятора уже ждал меня, и тосты оказались вкусными, как обещала Эдит. Я настоял на том, чтобы она тоже немного поела, хотя она говорила, что не может есть, и отказывался говорить, пока мы не закончим.

Я вытер крошки с губ бумажной салфеткой, которую откуда-то извлекла Эдит, и откинулся на спинку стула.

– Теперь, моя дорогая, – сказал я, – мы можем думать ясно. Я учил вас, как излагать историю болезни, отмечая только существенное, но ничего существенного не упуская. Допустим, мы применим этот метод к сегодняшним событиям, разбирая их последовательно, пункт за пунктом, как они происходили, объективно, оставляя в стороне ваши реакции и интерпретации.

– Да, доктор, – покорно ответила она, глядя мне в лицо. – Пункт первый. – Она согнула один палец. – Джетро Паркер закричал. Я застала его на ногах, и он вел себя так, словно держит в руках что-то маленькое и живое. Но я ничего не видела. Он сделал движение, словно что-то отбрасывает от себя, и, пункт второй, окно разбилось.

– Ты видела стекло в тот момент, когда оно разбилось?

– Нет. Только слышала, смотрела на Джетро.

– Продолжай.

– Хорошо. Пункт третий. Я расспросила Паркера под действием скополамина. Он рассказал, что проснулся от тяжести на груди, почувствовал, что кто-то сосет там, схватил его и оторвал от груди. Он настаивал, что это был «маленький человек». Пункт четвертый. У него на груди был красный след, который быстро поблек. Я… думаю, это все.

– Нет, это не все, – спокойно сказал я. – Вы забыли упомянуть, что перед тем, как услышали крик Джетро Паркера, вы смотрели на клубы пара от земли в лесу, и вам казалось, что это ползут маленькие люди, собираясь напасть на вас. И вы забыли бред Шона Мерфи прошлым вечером, его крики о гномах и всем остальном.

Эдит выглядела удивленной.

– А какое отношение имеет к этому белая горячка Шона?

– Самое прямое. Научный метод, моя девочка, требует оценки обстоятельств происшедшего, как и самого происшедшего. Оценки состояния наблюдателя. Заметьте, пожалуйста, что последний день или два вы взволнованы загадочным исчезновением Хью. Заметьте также, что тяжелая сцена с Мерфи не могла еще больше не взволновать вас, и ваши иллюзии относительно призраков в лесу, несомненно, вызваны его суеверным бредом. Вы были готовы к тому, чтобы не критично воспринять дальнейшие предположения, когда случился инцидент, о котором мы говорим, вызванный испуганными криками фермера.

Теперь давайте рассмотрим все, что вы видели и слышали, как ты обычно рассматриваете такие обстоятельства, отбрасывая всякие суеверные объяснения, если можно найти реалистические. Не возражаете?

– Возражаю? Да я больше всего хочу разумного объяснения.

* * *

– Тогда вот оно. Сон Паркера под влиянием лекарства, которое мы ему дали, должен был быть легким, и поэтому его подсознание было активней обычного. Тяжесть одеяла на груди вызвала кошмар, реальный опыт для его подсознания. Даже встав с постели, он еще не проснулся по-настоящему, но действовал во сне. Это его подсознание отвечало на ваши вопросы и честно описывало обстоятельства, которые не были реальны, но были всего лишь сонной фантазией.

– Но ведь не фантазия, что кто-то разбил окно.

– Нет, но вы ведь не видели, как оно разбилось. Это строение не слишком прочное. Паркер тяжелый мужчина, и его прыжки должны были основательно потрясти дом. На подоконнике что-то лежало, что-то, о чем вы совершенно забыли. Оно упало, разбило окно и вывалилось наружу.

– Красное пятно…

– Он сказал ваме, что что-то сорвал с груди, когда проснулся. Он вызвал раздражение кожи. Вот и причина твоего ужаса. Вот реалистическое объяснение того, что вызвало ваш ужас. Кошмар, дрожь плохо построенного дома. Никаких невидимых маленьких людей, не так ли, моя дорогая?

– Да, Вероятно, вы правы. А я была глупой дурочкой. – Она устало улыбнулась. – Спасибо, доктор Стоун. Я больше не боюсь. – Она вздохнула, а потом сказала: – Я хотела бы, чтобы вы объяснили еще одно. Знак на груди Дорси.

– Знак на груди Дорси мог возникнуть из-за того, что вы растирали его энергичней, чем думали… или…

Я замолчал.

– Или что? – не громко спросила сестра.

– Или это может быть ранее не замеченный симптом болезни, вызвашей его. – Я погрузился в размышления. – Посмотрим, – размышлял я. – Периодические покраснения кожи на спине с левой стороны… Это там, где я нашел гипертрофированные капилляры Дженкса… Может ли инфекция быть там локализована? Но изменение структуры крови… неслыханное…

– Послушайте, доктор! – Девушка наклонилась вперед, теперь глаза ее горели, щеки пылали. – Мои знания медицины как у младенца, по сравнению с вашими, но у меня есть идея. Вы не будете смеяться над ней?

– Нет. Я не буду смеяться над вами.

– Возможно ли, что в этом и заключается болезнь, в прогрессирующем изменении структуры крови? Возможно ли, что некоторые люди обладают большей сопротивляемостью к этой болезни? Что Хью и… и бродяга перенесли эту болезнь, не впадая в кому?

Я ударил ладонью по столу.

– Вы поняли! Клянусь большими рогами луны, вы поняли, девочка! Ламберт заболел, не подозревая об этом, и выздоровел без каких-либо последствий, кроме изменения группы крови. Этому способствовала его отличная физическая форма. Бродяга тоже заболел и тоже выздоровел, но у него были последствия в психике и гротескно изменилась внешность. Это означает, что болезь излечима. Если существует природное сопротивление ей, мы можем вызвать его искусственно. В этом надежда для мальчика. И для Ганта.

– Надежда для них! Замечательно! Как…

– В крови тех, кто выздоровел, должны быть антитела от инфекции, и их инъекция излечит жертвы. Почему я не подумал об этом раньше? Клянусь богом, Эдит, это сделает меня знаменитым! Надо только анйти ХЬю или бродягу и…

Она высказала мысль, которая остановила мое возбуждение.

– Как? Как нам найти Хью? Как найти…

Зазвонил телефон, оборвав ее.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Должно быть, это меня. Я оставил этот номер миссис Смолл, но сейчас уже позже полуночи и … Алло!

Я понес трубку к уху.

– Хорошо! – ответил я голосу в телефоне. – Буду через двадцать минут.

Я повесил трубку и встал.

– Да, это миссис Смолл. Получила вечером телеграмму и не позаботилась мне позвонить. А только что ей позвонила из аэропорта Энн Доринг. Она только что села и хочет, чтобы я привез ее сюда.

Эдит вскочила.

– Энн! Не привозите ее сюда, доктор! Не позволяйте ей приходить сюда. Она слишком великолепна, слишком красива, чтобы маленькие люди…

А я-то считал, что нашел женщину с научным складом ума!

Продолжение рассказа Хью Ламберта

– Ванарк дошел до тронного зала. – Тихий голос Лииалии звучал в подземном помещении, она вслух читала мысли раты, она подслушивала их. – Ему не позволяют войти. Стражник говорит Ванарку, что Нала нельзя тревожить, что он планирует реконструкцию мостов и приказал всем суранитам Ташны принять участие в этой работе. Все остальные работы приостановлены, даже наблюдение, если выжил кто-то из наблюдателей. Даже слушатели. Ванарк в гневе из-за того, что его любимый Пост Наблюдателей оставлен без работников. Он…

– Ах, – вздохнул Антил, – я надеялся на это. – Он подошел к экрану. – Если только Сеела выполнит свое задание.

– Ванарк вне себя от нетерпения, – продолжала девушка. – Но он начинает успокаиваться. Он думает, есть ли способ уничтожить тебя, не выдавая себя самого. Он вспоминает взрывной проектор, смонтированный на лузане для нападения на Калинор. Проектор на площадке для лузанов. Если только он не поврежден, думает Ванарк, он использует его против Поста Слушателей, уничтожит Пост, но и тебя вместе с ним. Обвинят в этом тафетов. Он торопливо уходит.

Экран снова ожил. Я увидел разрушенную эстакаду над пропастью, на краях пропасти толпы суранитов. Антил что-то изменил, и теперь я видел сумрак на экране, необычное сумрачное небо Мернии непосредственно над нами.

Лииалии не переставала говорить.

– Ванарк на улицах. Толпа, спешащая на границы Ташны, выполняя приказ Нала, мешает ему пройти. Он идет против общего потока и пробивается, только размахивая своим китором. Его снова охватывает гнев. Он готов применить свое оружие и прожечь себе путь. Нет, он не смеет это сделать. Даже его положение раты не спасет его от наказания за такое бессмысленное убийство. Он добирается до конечной стадии и видит взрывной…

В центре воображаемого небесного купола появляется белая точка. Антил шумно выдыхает.

– … взрывной проектор. Он невредим, и Ванарк радуется этому и тому, что у проектора никого нет. Лифт должен работать. Ему должно повезти. Его удача… Он бегло думает о Налине. Если ему удастся уничтожить Пост Слушателей, он не сможет привести поддельные доказательства против нее, ее крамольные мысли, ее планы заговора вместе с Хьюламбертом и тафетами против Блага Народа. Но это неважно. Нал…

Теперь в центре экрана были четыре белые точки. Не точки. Крылатые человечки! Они летели, казалось, прямо на меня, как самолеты в вертикальном спуске. И поэтому я мог видеть их только потому, что находился на вертикали их спуска. С любой другой точки они должны были казаться неопределенной белой линией – если бы жители Ташны вообще смотрели в их направлении. У меня захватило дух, когда я смотрел на этот величественный спуск; не слышно было ни звука, кроме моего напряженного дыхания, дыхания Фентона, Антила и монотонного монолога Лииалии.

– Нал выпустит Налину из-под ареста, так как против нее нет доказательств, но перестанет доверять ей. Он будет доверять только Ванарку. Ванарк станет истинным правителем Мернии. Улица очистилась. За углом вход в лифт. Отчаяние охватывает Ванарка. Вход в лифт перегорожен обломками.

Теперь опускающиеся тафеты были отчетливо видны. Должно быть, они таились на огромной высоте, пока их товарищи разрушали мосты; они оставались невидимыми до своего опасного падения. Они продолжают опускаться!

– Ванарк пытается разобрать завал, но ему не хватает сил. Может ли кто-нибудь помочь? Улица пуста. Нет! Бегут шесть запоздавших молодых людей. Сюда! Эй, вы, сюда! Приказ Нала? Разве вы не видите, что я рата и нуждаюсь в вашей помощи? Расчищайте эту дверь! Расчищайте ее!

Балки растаскивают по сторонам. Дверь свободна. Но Ванарк знает, что, когда будут расследовать разрушение Поста Слушателей, молодые люди сообщат об этом инциденте. Нет, не сообщат. Они вообще ни о чем не сообщат. Залп из китора захватывает их всех одновременно. Двери открываются. Лифт… Он здесь. Он работает. Ванарк поднимается к взрывному проектору. Быстрей! Быстрей!

– Все в порядке, Лииалии.

Быстрое движение рук Антила отключает экран, останавливает сверкающее движение меж стен и под потолком помещения. Да, и под потолком. Сквозь него опускаются четыре закутанные в белое фигуры. Помещение заполняется шорохом сверкающих крыльев.

– Сеела! – Приветствие Антила прозвучало радостным восклицанием. Потом он быстро заговорил на щебечущем языке тафетов; в его голосе звучали нотки приказа. – Забирайте их всех, братья. Быстрей!

– Быстрей, Антил! – Лииалии срывала наушники с головы, ее лицо превратилось в маску ужаса. – Быстрей!

Ко мне бросился тафет, его лицо было божественно. Я оказался в его руках и начал легко, как перышко, подниматься.

Мгновение серого зобвения, мгновение блестящего металла; помещение, в котором дважды видел Лииалии; потом быстрый подъем в отрытом воздухе, все мимо меня летело вниз, в ушах звучало биение сильных крыльев. Все происходило очень быстро, я не сразу осознал, что лечу вверх в руках человека-птицы, что по обе стороны от меня Лииалии и Фентон, которых несут так же, и Антил в руках того, кого он назвал Сеела; Антил по-прежнему сжимает в руках китор.

Мы летели вверх, словно подброшенные пружиной. К счастью, подумал я, потолок той камеры оказался открытым. Но, конечно, Антил открыл его, чтобы пропустить тафетов. Это было частью его плана.

Улей Поста Слушающих уходил вниз от нас. Под нами расстилался улей Ташны.

И тут под нам раздался взрыв, из земли вырвалось голубое пламя подбросив в воздух развалины Поста Слушателей. Эта катастрофа происходила в двухстах ярдах под нами, но нас обожгло и за секунду подбросило вдвое выше.

И когда обломки упали, на поверхности Ташны, там, где стоял Пост Слушателей, стала видна воронка, в которой могли уместиться пятьдесят лузанов. Но мы, против которых был направлен этот взрыв, были высоко, так высоко, что город под нами казался детской игрушкой; мы выровнялись и по горизонтали полетели к горизонту, над которым уже поднимались крепостные стены Калинора.

Последним, что я увидел от Ташны и ее жителей, была крошечная фигура Ванарка на площадке для лузанов. Ванарк стоял возле какого-то большого механизма, очертания которого я не мог рассмотреть, и в бессильном гневе вздымал руки.

Я бы многое дал за то, чтобы в моих руках оказалось устройство для подслушивания мыслей. Я мог только представить себе его мысли. Если бы он не превратил в ничто шестерых молодых суранитов, если бы не произвел этот бесцельный взрыв, мы могли бы стать жертвами алых лучей коретов.

Полет, которого не испытывал ни один человек! Мы лежали в сильных, но мягких руках, слышали биение крыльев тафетов; потом мы по длинной наклонной линии опустились в Калинор, и все было кончено.

В Калиноре есть белый сверкающий храм, в котором тафеты поклоняются своему богу, очень похожему на того, кто некогда в Галилее призывал любить человека. В этом храме есть алтарь, окруженный светом мириада свечей, так что он сверкает, как звездная пыль, в спокойной полутьме собора.

[Эти алтарные огни по химическому составу отличаются от наших свечей, хотя похожи на них внешне. При горении они не поглощают кислород: запасы этого поддерживающего жизнь газа в пещере ограничены. А.Л.З.]

В этот храм Антил привел нас: Лииалии, Фентона и меня – после приземления. После того как он склонился и поблагодарил бога за наше спасение, я спросил его об этом алтаре со свечами.

– Это храм Памяти, – ответил он. – Когда тафет умирает, мы зажигаем здесь свечу в знак памяти о нем.

– Белую свечу. А что это за две зеленые почти догоревшие свечи? И те зеленые свечи, которые сейчас при нас зажигаются?

– Это, – ответил молодой человек, – память о двух суранитах, которых мы вынуждены были убить при попытке захватить ра Налину как заложницу, и о тех суранитах, которые погибли при нападении на Ташну.

После этого я совсем не удивился, узнав, что в Калиноре нет Закона, но что каждый из его жителей ведет себя по отношению к соседям так, как хотел бы, чтобы вели себя с ним. Двери всех домов здесь всегда открыты, убежище и бесплатная еда предлагаются всем вошедшим. Они должны так же экономно тратить ресурсы, как сураниты, потому что тоже живут в закрытой экономике Мернии, но алчность тафета ограничивается только его совестью.

Таковы люди, к уничтожению которых призвал Нал Сура. Люди, которые, когда я пишу это, ждут разрушения стен своей крепости. У этих людей есть Воля, но нет оружия, чтобы защитить ее, потому что они люди мира.

Глава VIII

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Я мог бы страница за страницей рассказывать о чудесах Калинора и о его замечательных жителях. Но я должен продолжать свой рассказ. У меня мало времени, и мою руку может остановить смерть.

После поклонения в храме Антил привел нас в белое здание – дом его и Сеелы. И почти сразу здесь начался военный совет.

Я хотел расспросить об армии живых мертвецов, которых показал мне на экране Антил, но на это не было времени.

– Наши разведчики докладывают, что сураниты поразительно быстро восстанавливают мосты. – Сеела сразу перешел к главному. – Когда кончится эта ночь, они будут готовы к нападению.

В этом тафете было то сияние, которое я заметил в его приемном сыне, только более мягкое, более хрупкое.

– У нас нет оружия против их коретов и киторов, – продолжал он. – У нас есть только стена Калинора, но она долго не выдержит против взрывного проектора. Я старательно осуществлял твои планы, мой сын, но не вижу, чего ты достиг своим приключением в Ташне, из-за которого пришлось столько свечей зажечь на алтаре Памяти.

– Ничего не достиг? – взгляд Антила на мгновение устремился к Лииалии, и я понял, что между этими двум установилось какое-то необыкновенное взаимопонимание. – Ты ошибаешься, отец Сеела. Я доволен. Я принес из Ташны то, что поможет нам победить.

– И что же это.

– Прежде всего и важнее всего Хьюла. Что-то говорит мне, что наша победа зависит от него.

Эти два человека из Верхнего Мира, отец, – говорил Антил. Язык тафетов только птичьим чириканьем отличается от темной расы суранитов, и я хорошо его понимал. – Второй похож на наших братьев с подрезанными крыльями, которые так долго работают на земле, что и мысли их становятся вялыми, земными. Но я читал мысли Хьюлы, и он похож на Мудрых, которые позволили суранитам так долго держать нас, тафетов, в подчинении. Ты знаешь, чего нам недоставало. Хьюла исправит это. И еще я принес то, что позволит нам осуществить наше величайшее желание. Оружие, отец. Китор, уничтожающий солнечный жезл ратанитов.

– Один китор, Антил? Я видел, что ты нес его, но что может сделать один китор против целого войска, которое вскоре осадит нас?

– Очень немного. Но этот один сможет осмотреть Лура, наш ученый. Он хоть и не очень много знает, но, может, раскроет тайну и сумеет сделать еще такие. У нас будет шанс.

Его прервал звук открывшейся двери. Сквозь дверь пронеслась белая вспышка. Над столом повисла маленькая фигура – миниатюрный тафет. Его маленькое лицо, обрамленное светлыми локонами, было лицом херувима в скульптуре делла Роббиа, сотканном из чистого света; обнаженное маленькое тело как статуэтка из Танагры. Мгновение он висел, поддерживаемый крыльями, которые вибрировали так часто, что были невидимы, потом опустился рядом с Антилом.

– Сообщение от Луры, – высоким голосом произнес он. – Он разгадал тайну китора.

Антил повернулся к Сееле.

– Слышишь, отец? Лура разгадал тайну китора – так быстро, так легко. – Он буквально дрожал от возбуждения. – Когда орды суранитов перейдут нашу границу, у нас будет для них сюрприз. Прежде чем они поймут, какая судьба их ждет, мы уничтожим их светом солнца, которое никогда не видели. Мы…

– Подожди, сын, – серьезно, не улыбаясь, сказал тафет. – Посыльный хочет сказать еще что-то.

– Еще? Знаю! Лура уже нашел способ делать больше таких шаров. Это так, малыш?

Мальчик надулся от своей временной многозначительности.

– Нет. Он велел передать тебе, что у нас по-прежнему только один китор. Он просил сказать тебе, что во всей Мерине нет элементов, чтобы сделать еще.

Оживление покинуло Антила. Он упал на мягкий диван, с которого вскочил, и застонал.

– Будет ответ, Антил? – спросил мальчик

– Нет, – сказал ему Сеела. – Ответа не будет. – Он закрыл лицо руками. – Ты хорошо поработал. Можешь идти.

Херувим улетел.

– Только один китор, – сказал Антил, – против множества. А я был уверен, так уверен, что есть способ умножить его лучи…

– Подожди! – воскликнул я. – Умножить его лучи, ты сказал, Антил! Ты сказал, что свет, солнечный свет, причиняет все разрушения.

Он посмотрел на меня, на его лице слабая надежда.

– Да. У тебя есть идея, Хьюла? Ты…

– Думаю, есть. Может сработать. Должно сработать. Отведи меня к Луре. Во всяком случае стоит попробовать.

* * *

Предыдущие несколько часов были заняты лихорадочной, изматывающей работой. По дороге в лабораторию Луры я объяснил свой замысел Антиле и Сееле, и к нашему приходу большое куполообразное помещение было заполнено толпой тафетов, готовых делать все, что я попрошу.

Вокруг слышался шелест крыльев, звон молота о металл, гудение горнов. Крылатые люди непрерывно щебетали. Не забудьте, что единственным их сырьем был металл, который добывали где-то в пещере, поэтому они умели с ним обращаться. Но как они ни старались, получалось медленно то, что не входит в их традиционные умения, и у меня было возможность благословить Джереми Фентона за его умение обращаться с инструментами. Фенмер усердно работал, не задавая лишних вопросов.

На них не было времени. Мы работали против Времени, против Смерти.

У меня была также возможность благословить Лииалии за то, как быстро она поняла, что мне нужно; она передавала мои просьбы Антилу, сам я до него докричаться не мог. И в конце именно Лииалии нашла способ отполировать металл так, как нам нужно.

Мы работали, а из города доносились испуганные голоса. Все с меньшими интервалами приходили разведчики и рассказывали о том, с какой скоростью восстанавливаются мосты через пропасть вокруг Ташны, об армии, которая формируется против нас.

Вот что мы сделали.

Крыша храма, о котором я рассказывал, представляет собой усеченный конус; его срез – это платформа высоко над домами Калинора и даже над Стеной.

В центре этой платформы мы поставили столб, к вершине которого прикрепили китор Налины.

Вокруг столба проложили однорельсовую колею, по которой ходила двухколесная тележка. К этой тележке на подвесках крепился металлический лист, отполированный так, что он стал превосходным зеркалом. Лист был изогнут в форме параболы.

Огненный шар китора находился точно в центре этой параболы. За шаром на киторе располагался щит, защищавший владельца оружия. Этот щит я убрал.

Да, мы соорудили прожектор, который должен был сосредоточить белые лучи китора и направить его узким лучом над Стеной на равнину для защиты Калинора. Я мог направить этот луч в любое место на равнине – с определенными ограничениями. Оставалось надеяться, что его смертоносные качества не ослабнут с расстоянием.

Фентон читал этот отчет по мере того, как я его писал. Мы с ним здесь одни. Понимаете, только мы осмеливались быть вблизи китора, когда он включен. В его лучах тафеты растают, как воск. Мы соорудили экран вдоль Стены, достаточно высокий, чтобы защитить крылатых, которые будут до последней возможности защищать крепость. Но все, что они могут сделать, будет величественно, но тщетно, и судьба Мернии была в моих руках и в руках Фентона, двух жителей Земли, спустившихся под землю, чтобы участвовать в гражданской войне, принципы которой были близки нам так же, как принципы нашей собственной Гражданской войны.

Судьба Мернии и зеленого, залитого солнцем мира, который о существовании Мернии и не подозревает.

Мне придется прервать запись. Антил снизу передал, что сураниты пересекли пропасть и их лузаны достигли того места, где Сеела разрушил дороги. Они выгрузились из машин.

Теперь они идут по полям фортлика. Я вижу их как большое зеленое облако, надвигающееся от горизонта. Они еще за пределами досягаемости моего солнечного луча. За несколько оставшихся минут я еще раз должен проверить то, что построил, поэтому перестаю писать.

Странно, но я обнаруживаю, что мысленно прощаюсь с тремя женщинами. С тремя из всех женщин, которых знал.

С Энн Доринг, конечно. И, неудивительно, с Налиной, хотя она враг.

Я думаю о той хладнокровной эффективности, с которой Лииалии в эти часы помогала нам, и это заставляет меня вспомнить третью женщину.

Это Эдит Норн!

Выдержка из дневника Энн Доринг, 1 сентября 1934 года

Я вернулась в лагерь Ванука, но каким иным все стало! Вместо счастливой болтовни полусотни буйных мальчиков мрачная тишина, молчание, за которым словно скрывается страх.

Все пытались улыбками прикрыть тревожную ситуацию. Вчера вечером доктор Стоун улыбался, когда пытался убедить меня поселиться в отеле в Олбани или в его доме, а не в лагере. Он продолжал улыбаться, когда я сердито отказала ему, сказала, что он скрывает от меня факт болезни Дика, и угрожала, что обращусь к властям, если он не пустит меня к брату. Есть преимущества в профессии актрисы: он и не подозревает, по какой причине я перелетела через континет.

Эдит Норн улыбалась, когда встретила меня у ворот. Как доктор, она улыбалась губами, но в ее глазах не было улыбки. Она отвела меня в изолятор и настояла на том, чтобы я спала у нее, а не в гостевом доме. Ее мое показное беспокойство о Дике не обмануло. Лежа в темноте, мы говорили о Хью Ламберте.

[Примечание издателя. Далее мисс Доринг пересказывает то немногое, что знала мисс Норн об исчезновении Ламберта; это уже изложено выше и поэтому здесь опускается. Сестра, конечно, не объяснила истинную природу болезни Джетро Паркера и ничего не сказала о странных и тревожных событиях проследних двадцати четырех часов.]

Когда Эдит кончила, я, как ни странно, разделила ее уверенность, что Хью жив и каким-то образом сумеет вернуться к нам. Я разделила с ней кое-что другое, сознание, что мы обе отчаянно влюблены в него, хотя ни одна из нас не выразила этого в словах.

Она слишком благородный человек, чтобы между нами была ревность. Напротив, нас сблизила общая беда, так что когда пришлось ложиться спать, мы стали подругами.

Я пишу это в ее комнате. Эдит ухаживает за пациентами, потом мы пойдем в столовую застракать. Солнце светит в окно, и на подоконнике сидит птица, смелая маленькая птица с серой головой, серыми крыльями и желтыми и черными полосками на груди. Ее маленькое горло раздувается, когда она смотрит на меня дерзкими маленькими черными глазами и говорит мне: «Чирап! Чирап! Чирап!» [Cheer up (англ.) – подбодрись! – Прим. пер.] Но я не могу. Не могу отказаться от чувства, что произошло что-то ужасное, что-то такое, что я узнаю, когда вместе с Эдит пойду между пустыми бунгало.

Я была права. Дик утром не проснулся. Несколько минут назад его принесли в изолятор. Я смотрела на него. Казалось, он просто спит, но он не ответил, когда я позвала его по имени. Его медленное легкое дыхание даже не дрогнуло.

Неужели ложь, которую я сказала вчера вечером доктору Стоуну, принесла это моему младшему брату?

Глупо даже подумать так, я знаю, но…

Эдит говорит мне, что есть только один способ спасти Дика. Если Хью вернется вовремя. Если Хью вернется!

Боже, верни Хью!

Приложение к рассказу Хью Ламберта, написанное Джереми Фентоном

Вот последние слова мистера Ламберта: «Фентон! Пишите о том, что здесь происходит, пока можете. Может быть, когда-нибудь, где-нибудь эти листки дойдут до наших людей, я хотел бы, чтобы они знали, как мы сражались за них здесь внизу, в этом необычном месте». Потом он пожал мне руку, и мы распрощались.

Что ж, постараюсь, как смогу, хотя знаю, что писать буду ужасно.

Мы здесь наверху, на крыше их церкви. Я ужасно себя чувствовал после того, как прочитал, что написал мистер Ламберт, потому что теперь знаю, как близко ко мне был мой брат Илайджа в тот вечер, когда были передвинуты шахматные фигуры, и что стало с ним, с его телом. Словно услышал, что он снова умер, только на этот раз еще хуже.

Я не могу объяснять все так здорово, как это делает мистер Ламберт, но я это чувствую. Послушайте. Даже самые отсталые дикари заботятся о телах тех, кого любили. Что-то в нас заставляет легче себя чувствовать, как бы глубоко ни было наше горе, если мы знаем, где тела тех, кто был нам близок и кого мы любили, знаем, что на какое-то время эта их часть еще существует. После Мировой войны государство признало эту нашу потребность, поэтому у каждого из нас есть своя могила Неизвестного Солдата, так что каждый, кто потерял кого-нибудь на этой войне, мог думать: может быть, может быть, он лежит в этой почетной могиле.

Что ж, у меня такого чувства не может быть. Я знаю, что тело Илайджи вообще не существует – нигде. Что оно исчезло, как ни одно тело раньше. Что эта часть меня больше не существует, нет даже праха, даже слизи на дне озера…

Но я не рассказываю свою историю. Как я уже сказал, мы наверху церкви и смотрим, как зеленая армия приближается к Калинору. Мистер Ламберт проверил, как далеко доходит свет от этой штуки, которую он соорудил, наклоняя так, что луч проходит сразу над вершиной загородки, поставленной нами, чтобы не повредить помогающим нам крылатым людям. На равнине есть что-то вроде возвышения в том месте, куда прежде всего дойдет луч, и еще одно дальше, там луч уйдет в воздух. Луч будет действовать только между двумя этими возвышениями, так что нам придется ждать, пока армия дойдет до них.

Писать это – самая трудная работа в моей жизни.

Они идут; их, вероятно, несколько тысяч. Они идут медленно, и либо они совсем не шумят, либо они слишком далеко, чтобы мы могли услышать. Мы их видим, растянувшихся по полю, идущих вперед медленно и уверенно.

* * *

Было что-то ужасное в этой их уверенности и в тишине. Оттуда не доносилось ни звука, и не слышно было звуков внизу, под нами, в городе. Тафеты на крыше скрыты от нас перегородкой, и, если судить по производимому ими шуму, их здесь могло бы совсем не быть. Женщины и дети прячутся в домах, поэтому когда мы смотрим вниз на Калинор, видим только пустые улицы, там никто и ничто не движется. Мы, два человека, одни в этом небе смотрим, как приближается вражеская армия, медленная, как смерть, и уверенная, как смерть; мы знаем, что судьба расы, судьба мира зависит только от нас.

Я стоял у столба, к которому мы прикрепили эту штуку, которую они называют китором; моя рука на кольце, вделанном в рукоятку; мы установили, что это кольцо немного передвигает сверкающий шар наверху. Мистер Ламберт за мной у рефлектора, готовый направить его.

Сураниты все ближе и ближе. Меня начало трясти, как в лихорадке. Хотелось крикнуть, закричать что угодно, лишь бы разорвать это ужасное молчание.

– Спокойно, – услышал я негромкий голос мистера Ламберта. – Спокойно, Фентон. Спокойствие и передышка помогают.

– Обо мне не волнуйтесь, – ответил я, глядя на приближающиеся зеленые ряды. – Я в порядке.

И я был в порядке, когда говорил это. Как будто его голос придал мне силы, той силы, что помогала ему сидеть и писать страница за страницей, хотя он все время понимал, что может умереть, не кончив запись.

Не может быть, чтобы он был мертв. Не может быть, чтобы никто не увидел больше морщинки в углах его глаз и согрелся от его дружеской улыбки.

Солдаты из Ташны продолжали приближаться, приближаться. Теперь я видел перед ними две маленькие фигуры не в мундирах, остальные за этими предводителями, ряд за рядом растянулись по всему полю и подходят все ближе.

Теперь я слышал топот их марширующих ног. Еще далеко, но каждый удар чуть громче предыдущего. Я вспомнил песню, которую мы обычно поем в День Памяти.

Я увидел, как во славе сам Господь явился нам,

Как он мощною стопою гроздья гнева разметал…

[Боевой гимн Республики – патриотическая песня, популярная среди северян в годы Гражданской войны. Написана в форме протестантского религиозного гимна. – Прим. пер.]

Но это не Его войско топчет там гроздья гнева, а войско Его врага, и роковые лучи, которые скоро будут выпущены, не молнии Его гнева, но ужасные красные стрелы корета Антихриста.

Два предводителя спустились в углубление за первым возвышением и скрылись за той грядой, что будет нашим ориентиром, когда лучи смогут достигнуть их. Передовая линия солдат Ташны начала спускаться во впадину, потом следующая и следующая, и вскоре мы вообще перестали видеть суранитов.

С минуту перед нами была абсолютно мирная сцена, но моя рука крепче сжала кольцо китора, а ладонь стала влажной.

– Их ждет сюрприз, – сказал мистер Ламберт, – когда они поднимутся на следующее возвышение. Приготовьтесь, Фентон, но не включайте свет, пока я не скажу.

Потом линию скалы, темной и блестящей, словно внутри нее горел такой-то черный свет, разорвали две движущиеся точки. Над возвышением показались две головы, потом два тела. Я отчетливо их видел.

Один суранит, которого мистер Ламберт и Антил называли Ванарком. Второй – суранитская девушка.

Они спустились с возвышения и оказались точно на прицеле нашего оружия. За ними на возвышении появился первый ряд солдат, словно земная волна покрылась зеленой пеной. Но мистер Ламберт не сказал «Включай».

Он застонал, со стоном произнес имя. Это имя было «Налина».

* * *

Ванарк повернулся. До меня отчетливо донесся его голос, хотя слов разобрать я не мог. Но я сразу понял, что это приказ, потому что руки всех солдат двинулись, словно они на одной пружине, и подняли кореты. Я знал, что они в пределах досягаемости до стены Калинора и что еще через секунды красные лучи ударят по парапету, на котором стоят защитники.

– Включай, – хрипло сказал мистер Ламберт. – Включай китор.

Моя рука дернула кольцо, и неожиданно я потерял способность видеть, потому что вспышка ослепила меня, а жара обожгла. Я закрыл глаза, как мы планировали, опустился на платформу и пополз туда, где, как я знал, находится рефлектор.

Я ощупью нашел колею, которую мы сделали для передвижения рефлектора, подтянулся за нее, встал на колени, потом на ноги. Свет больше не слепил сквозь закрытые веки, я открыл их.

Я находился за рефлектором, как и рассчитывал, и рядом был мистер Ламберт. В обеих руках он держал ручки, которые мы приделали к куску металла, похожему на лежащий на боку зонтик; он передвигал этот кусок металла.

Я посмотрел мимо его края. Мой взгляд последовал за ослепительно белым лучом, который этот металл посылал над Калинором, над его Стеной на равнину.

Луч наклонно прошел над Стеной и над равниной. Его конец медленно двигался по ряду солдат. Словно большой белый палец стирал следы зеленого мела на камне, гладил рисунок и стирал его. Там, где проходил луч, не было военных рядов, не было ничего живого. Только влажное желтое пятно на камне, часть этой желтой жидкости стекала по склону.

Когда я посмотрел, четверть линии слева уже исчезла и этот ужасный палец упорно двигался направо, но оставшиеся солдаты Ташны продолжали идти вперед, как будто ничего не случилось, и алые лучи их коретов били о Стене Калинора.

Тишину заполнили крики со Стены, крики боли. Маленькие вспышки пламени поднялись над преградой, за которой прятались тафеты, над Стеной встали столбы грязного черного дыма. Но серп ослепительной смерти продолжал двигаться по ряду суранитов. Половина ряда уже исчезла, даже больше половины. В следующую секунду луч ударит по Ванарку и Налине. Я помнил, что написал мистер Ламберт о Налине, и холодные пальцы сжали мне горло.

* * *

Белый палец света подпрыгнул. Прошел над головой тех двоих и снова опустился, чтобы расплавить оставшихся в строю солдат.

– Я не смог это сделать! – простонал мистер Ламберт. – Да поможет мне небо, но я не смог.

Несколько секунд два ратанита стояли неподвижно, потому что теперь конец смертоносного луча лежал прямо перед ними, и, если они сделают шаг, попадут прямо в него. Луч пополз к ним, медленно, как кошка, подбирающаяся к птице. Еще два удара моего сердца они смотрели на луч. Потом не выдержали, повернулись и побежали назад, за возвышение.

Больше на равнине не было видно суранитов. Только эта жуткая желтая влага. Меня затошнило, когда я посмотрел на нее; потом громкий щебет раздался на Стене, как приветственные крики, и я заколотил мистера Ламберта по спине.

– Мы их уничтожили, – кричал я. – Мы…

Крик сзади заставил меня повернуться к Стене с восточной стороны Калинора, поэтому я не слышал, что сказал мистер Ламберт Я увидел, что за нами тафет раздвигает занавес и что-то кричит нам, возбужденно маша руками.

Я заглянул за занавес и посмотрел на равнину в той стороне, чтобы понять, что его так взволновало, а потом схватил мистера Ламберта за руку.

– Смотрите! – крикнул я. – Посмотрите туда! Они не уничтожены. Они пробуют что-то еще.

Я указал на предмет, который увидел. Он поднимался на вершину хребта, и другой такой же поднимался с дальней стороны. Большое белое устройство из блестящего металла, со стволом, торчащим из него; похожее на большую пушку, как корет похож на пистолет. Его тащила дюжина суранитов. Устройство оказалось на склоне каменной волны, и теперь солдаты тормозили его.

– Это взрывной проектор! – воскликнул мистер Ламберт. – Как тот, которым Ванарк уничтожил Пост Слушающих. – Он начал толкать тележку, на которой смонтировал рефлектор, поворачивая его на другую сторону китора. – Должно быть, привезли его на лузане от Врат. Они думают, что с его помощью одолеют нас, но мы прямо сейчас о них позаботимся. Помогите мне, Фентон.

Сураниты остановили проектор и теперь придавали ему нужное для стрельбы по Стене положение. Мы свой рефлектор повернули раньше. Мистер Ламберт схватился за ручки и повел лучом по земле. Свет озарил одетых в зеленое людей, осветил все вокруг них.

Ничего не случилось.

Они не растаяли. Они даже не перестали работать над этой штукой. Они обращали на свет, который только что растопил таких же, как они, не больше внимания, чем я уделил тому, что кто-то осветил меня из зеркала.

Мистер Ламберт издал странный звук горлом.

– Что случилось? – спросил я у него. – Почему это больше не работает?

– Не знаю, – тихо ответил он. – Понятия не имею. Не пойму, как они могли так быстро выработать способ отражать наши действия. И почему их там немного? Если они больше не боятся света, почему не идут всей армией?

– Они идут. – Я повернулся. – С другой стороны. – Я снова увидел зеленую волну, поднимающуюся на возвышение. – Но этот Ванарк их не ведет.

– Правда? – воскликнул мистер Ламберт. – Может быть… – Он снова поворачивал рефлектор. – Может быть…

Они начали стрелять из коретов, когда их настиг белый луч. Больше они не стреляли. Их вообще не стало.

– Что-то здесь не так, – сказал мистер Ламберт. – Это не были иммунны к свету, а те иммунны. Следите за ними, Фентон, пока я отгоняю главные силы. Следите за ними и говорите мне, что они делают.

* * *

Я мог не говорить. Ему сказал грохот обрушившейся Стены. Синий огонь вырвался на равнине из взрывного проектора. Огонь ударился о стену, и ее камни полетели верх.

Огромное облако пыли поднялось в небо от зияющей дыры в Стене. Из этого облака градом посыпались черные камни, обрывки белой ткани, куски тел, перья, многоцветный дождь перьев.

– Они взорвали Стену, мистер Ламберт, – сказал я, когда снова мог говорить. – Убили бог знает сколько тафетов.

– Продолжайте наблюдать, Фентон, – спокойно и уверенно ответил он. – Продолжайте говорить мне, что они делают. Я не решаюсь повернуться. Ванарк посылает через хребет новых солдат. Они хотят добраться до нас, но я уберу их, сколько смогу, прежде чем это случится.

– Они работают с взрывным пректором. Они… Я думаю, они поворачивают проектор, чтобы добраться да этой башни. Сейчас они остановились. Они не могут этого сделать. Наверно, оно сделано так, что не может стрелять вверх. Они снова его опускают.

– Боже, Фентон, – воскликнул мистер Ламберт. – У этих ребят есть характер. Они продолжают подниматься на возвышение, пытаются миновать зону, где я могу достать их лучом. Никто еще не сумел пройти ее. Весь этот пояс по лодыжку в жидкости, в которую я их расплавил. Но они не останавливаются.

– Эти с другой стороны только что снова выстрелили, – говорил я ему. – Они превратили в обломки целый ряд домов. Почему они это делают, а не разрушают дальше Стену?

– Потому что не тафеты на Стене их беспокоят. Это мы, здесь наверху. Не понимаете, Фентон? Они расчищают путь, чтобы их залпы могли дойти до этого храма, и тогда они взорвут его у нас под ногами. Умные, эти сураниты.

– Значит, мы погибли. Боже! Разрушен еще один ряд домов!

– Да, Фентон, они нас побили, но мы им показали. Если вы хотите выбраться, сейчас самое подходящее время. Уходите!

– А как же судьба Верхнего Мира, мистер Ламберт? То, что они собираются с ним сделать? Как те мертвецы у Стены Врат, которых они готовы послать против нас, а все остальные пойдут за ними?

– Не думайте об этом, Фентон. Не думайте, что будет с человечеством, когда взрывной проектор разобьет храм у нас под ногами. Сражайтесь. Продолжайте сражаться. Мы старались изо всех сил, и человечество обречено.

Он казался почти счастливым. Размахивал своим большим белым мечом вдоль и поперек, превращая солдат суранитов в желтую жидкость. Я смотрел, как страшное голубое пламя взрывного проекта все ближе подбирается к нам; а у него было как будто лучшее время в жизни.

Потом он начал петь.

Сыновья пророка храбры и отважны!

[Здесь и ниже цитируются строки из популярной песни «Абдула Абульбуль Амир», написанной в 1877 году Перси Френчем под влиянием событий русской-турецкой войны. – Прим. пер.]

Его низкий баритон перекрывал крики пришедших в ужас тафетов и грохот врываемых камней.

И совершенно непривычны к страху.

Он пел, сражаясь, уничтожал десятки беспомощным суранитов своим сверкающим мечом смерти.

Но самым храбрым и смелым был…

Новый оглушительный залп проектора, новый ряд домов превратился в развалины.

…Абдула Абульбуль Амир.

– О, один из них прорвался, Фентон! Он убежал туда, где я не могу его достать. Он стреляет из корета по Стене, и я ничего не могу с ним сделать.

Я повернулся, дрожа от ужаса увиденного. Увидел молодого парня в зеленом мундире, может, лет восемнадцати, бегущего к Стене. Из его протянутой руки вырывается красный луч. И тут со Стены сорвались со стены белые фигуры, и три тафета полетели над равниной быстро, как вспугнутые куропатки. Один из них вспыхнул и упал, потом второй.

Но третий опустился на солдата, вырвал у него из рук корет и снова поднялся в воздух, неся с собой парня.

* * *

Он поднялся на сто футов, на двести и бросил кричащего юношу. Я видел, как лихорадочно дергались руки и ноги в зеленом. Видел, как молодой человек ударился о камень, и услышал звук, словно там разбилась тыква.

За мной раздался грохот! Взрывной проектор снова выстрелил. Мистер Ламберт и глазом не моргнул. Он склонился к рефлектору и работал спокойно и уверенно. Его подбородок, твердый и жесткий, выступал вперед, но волосы отлетали назад с высокого лба, а глаза сверкали.

Он пел.

Героев было много, и они прославились

В войсках, которыми командовал царь.

Новый грохот за мной как раскат грома, и башня покачнулась у меня под ногами, как будто на этот раз она рухнет. Я повернулся. Половина города лежала в руинах; на том месте, где в ста ярдах от храма была Стена, сейчас груда обломков.

– Они близко, мистер Ламберт. Еще два залпа, и они доберутся до нас.

Но самым храбрым из них был человек по имени

Иван Скавиновский Скивар.

Это был весь ответ, который я получил. Мистер Ламберт говорил, как человек, который очень долго пытался избежать чего-то ужасного, но сейчас это ужасное случилось, и больше можно ни о чем не тревожиться.

Он мог играть в покер и пул

И играть на испанской гитаре…

– Они больше не идут, Фентон. Либо я всех их снял, либо они отчаялись. Помогите мне повернуть эту штуку. Попробую еще раз выстрелить в артиллеристов.

Я вскочил, чтобы помочь ему. Он продолжал петь, когда мы толкали это устройство и башня покачнулась под нами от нового залпа.

На самом деле он сливки московской команды —

Этот Иван Скавиновский Скивар…

Не успели мы повернуть рефлектор, как раздался громкий шорох крыльев, и из города поднялась в небо большая группа тафетов. Они поднимались все выше и выше.

– Трусливые щенки, – проворчал я. – Поняли, что мы побеждены, и убегают.

– Забудьте о них, мой отважный фермер. – Луч из рефлектора снова был направлен на взрывной пректор, освещал его, но с тем же результатом, что раньше. – Хотел бы я знать, какое волшебство эти проклятые сураниты совершили, чтобы сделать несколько сукиных сынов неуязвимыми для солнечного света. И только они неуязвимы.

Еще один язык синего пламени вырвался из проектора. Взорвалась улица прямо под нами. Воздух потемнел от пыли и заполнился падающими камнями.

– Еще один поднимается на кряж, – сказал я. – Это этот тип Ванарк. – Я видел его сквозь полог пыли; он стоял на вершине хребта, расставив ноги. – Он смеется над нами.

– Да, он смеется над нами, но не спускается туда, где я могу до него достать. Он не иммунен. Поднялся, чтобы посмотреть на следующий залп, тот, который покончит с нами. Прощайте, Фентон, все кончено. Вам лучше спуститься с парапета с этими бумагами и спрятаться где-нибудь. Кажется, Ванарк хочет вас использовать. Может быть, он вас не убьет.

Он протянул мне руку.

Но я не пожал ее. С неба упал камень, прямо на одного из суранитов. Тот упал, а второй камень обрушился на другого солдата. Они падали все чаще, эти камни, Дождем падали с неба, и проектор не мог снова выстрелить.

– Смотрите! – закричал мистер Ламберт.

Он показывал в небо. Я посмотрел, куда он показывал. Далеко- далеко в мутном куполе, которым было небо Мернии, мелькали белые точки, и оттуда шел град камней.

– Что… что… – выговорил я.

– Тафеты, Фентон. Те, кого мы назвали трусами. Они унесли куски своего разрушенного города и теперь бросают их на суранитов, которых мы не могли убить. Благодаря им битва выиграна. Они спасли нас!

Я снова посмотрел на проектор. Вокруг него не было никого живого. Он был завален грудой камней, и эта груда все расширялась. Я видел, как дернулась рука в зеленом и тоже оказалась погребена.

Белые фигуры начали спускаться. Вначале это было пушистое облачко, потом оно превратилось в стаю тафетов, быстро спускающихся к городу. Одна большая белая фигура летела перед стаей, и я узнал Сеелу. Если бы я когда-нибудь увидел божьего ангела, я бы знал, что он выглядит точно так, как этот тафет.

Мистер Ламберт выключил свет китора. Я повернулся к нему, но он не выглядел таким счастливым, как я ожидал.

– Они не добрались до Ванарка, – сказал он. – Когда упал первый камень, рата спрятался за вершиной и убежал. – Его руки сжались, превратились в жесткие кулаки. – Пока он жив, нам стоит ожидать неприятностей.

Он был прав, но сам не знал, насколько прав.

Глава IX

Продолжение отчета Кортни Стоуна, доктора медицины

Я ничего не мог сделать для Дика Доринга. Как я мог что-нибудь сделать, если не мог для Чарльза Дорси и для двух фермеров в больнице. Тело одного из них я вскрыл накануне.

Теперь я знал, что есть только одна надежда на спасение мальчков и Джоба Ганта. Только одна надежда прекратить медленное распространение загадочной болезни, от которой они страдают. Если я бы нашел человека, который одолел эту болезнь, сделал бы из его крови антитоксическую сыворотку, я мог бы рассчитывать на успешное лечение.

Искать бродягу абсолютно бесполезно. Сейчас он может быть в милях от Олбани. Почти так же тщетна надежда на возвращение Хью Ламберта. Сегодня первое сентября. Его нет уже три дня, нет никаких оснований для стойкой веры Эдит Норн, что он еще жив и обязательно вернется.

Но я не мог просто сидеть и смотреть, как умирают мои пациенты. Я должен что-нибудь попробовать. И мне пришла в голову возможность найти то, что мне так отчаянно нужно. Правда, с вероятностью один к миллиону.

Я уже решил, что центр инфекции в районе Гейдельберга. Я знал два случая излечения от этой инфекции, причем люди даже не подозревали, что больны. Могут быть другие. Среди пациентов больницы, особенно в хирургическом отделении, может быть такой человек. Или среди работников больницы.

Если я попрошу всех больных и сотрудников больницы сдать кровь на анализ, у одного из двухсот человек могут обнаружиться те же своеобразные особенности, что были у бродяги и Ламберта. Это все, что мне нужно. Один человек.

Сестра Норн ходила по изолятору, как спокойное белое пламя. Я вызвал ее из комнаты Паркера и рассказал о своей идее. Понимаете, я больше не был уверен в себе. Я ни в чем не был уверен.

Было что-то аномальное в атмосфере лагеря, и я сам, оставаясь здесь, не чувствовал себя нормальным.

Эдит слабо улыбнулась, когда я кончил говорить.

– Можете попробовать, – сказала она. – Вреда это не принесет, и будет чем заняться.

Да, было чем заняться. Я сел в свою машину и поехал в Олбани. В больнице меня ждали. Там знали, насколько я заинтересовал этим синдромом, и поторопились сообщить мне, что за ночь поступили еще три пациента.

Один из них – женщина по имени Гефсиба Фостер, жена лвдаельца универмага в Четырех Углах, на шоссе, в том месте, которое раньше называлось Уолли Роуд. И двое маленьких детей: мальчик четырех лет и девочка пяти. Я был знаком с мальчиком Джимми Грейном. Доктор Дойч, наш педиатр, представлял его в клинике как выдающийся пример того, что может сделать лечение рахита. Маленькую Фрэнси Холл он мог представлять как контрольный образец. У нее была «куриная грудь», кривые ноги, и она была очень худая. Она происходила из такой же бедной фермерской семьи, как Джимми, но ее не лечили с помощью современных средств.

Сейчас это не имело никакого значения.

Оба были в глубокой коме, которую я слишком часто видел за последнее время, крепкий, с прямыми ногами мальчик худая девочка с искривленными телом и истощенным лицом.

Если я не найду в больнице человека, у которого кровь агглютинирует с тельцами крови четвертой группы и ни с какими другими, эти дети обречены.

На меня смотрели косо, когда я распорядился взять у всех образцы крови, но послушались, не задавая вопросов.

Наверно, что-то в моем лице не разрешало задавать вопросы.

Продолжение рассказа Джереми Фентона

Сеела был еще в пятидесяти ярдах над нами. Он неожиданно остановился, повиснув на крыльях, как это делает коршун. Посмотрел на запад, потом повернул голову, словно кому-то кричал. Он кричал тафетам над ним. Четверо полетели в том направлении и скрылись за хребтом. Сеела спустился к нам.

– Мы должны поблагодарить вас двоих, – тихо сказал он, – но как много наших погибло. Я немедленно провозглашу фурсан (святой день), чтобы все оставшиеся в Калиноре могли засветить у алтаря внизу белые и зеленые свечи.

– Значит, они ушли, Сеела? – спросил мистер Ламберт. – Сураниты?

– Отступила жалкая горстка. Любопытно, что они пошли не к Ташне, а сделали большой круг, который приведет их к Стене Врат. Все, кроме одного, за которым я послал своих братьев.

– Раненый? Я не думал, что кто-то может выжить после прикосновения луча.

– Не раненый, Хьюла. Она шла к Калинору, уставшая, шатающаяся, но не раненая.

– Она! Кто?

– Ра Налина, та самая, которую Антил хотел взять в заложницы. Она у нас в плену, но после случившегося сегодня я сомневаюсь, чтобы она пригодилась нам как заложница. Наша единственная защита – то, что вы соорудили, – он положил руку на рефлектор, – и я опасаюсь, что Нал Сура и его ученые смогут найти средство и против этого.

– Уже нашли, – сказал я. – Те, что работали у взрывного проектора, чувствовали луч не больше меня.

Сеела хотел что-то сказать, но мистер Ламберт опередил его.

– Что с ней делают? Куда ее отведут?

Тафет улыбнулся, ласково и печально.

– В мой дом. Я хочу расспросить ее.

– Так чего мы ждем? – Мы через многое прошли вместе, но я никогда не видел, чтобы мистер Ламберт был так взволнован. – Идемте!

Сеела поистине очень силен. Он взял меня под одну руку, мистера Ламберта под другую и поднялся с платформы так, словно ничего не несет.

На этот раз я не испугался. Однажды я летал на самолете на окружной ярмарке и так испугался, что поклялся: больше никогда не полечу. Но полет с Сеелой – совсем другое дело.

Я смотрел на город внизу. Половина его прекрасна, как раньше: сверкающие белизной дома и большие открытые площадки, на которых видны борозды, вытоптанные танцующими тафетами. Вторая половина – груды камней, покрытых красными пятнами.

Я не испугался, но мне стало плохо, когда я подумал, что это за красный цвет.

* * *

Когда мы прилетели в дом Сеелы, там никого не было, кроме Лииалии. Она приготовила еду и заставила нас поесть. Что-то вроде кукурузной каши, только оранжевого цвета, и гораздо вкуснее, и мы пили вино, гораздо лучше того вина из одуванчиков, которое каждой осенью Марта Паркер посылала нам с Илайджей.

Сеела и я ели с удовольствием, но остальные двое все время поглядывали на двери. Мы еще ели, когда пришел Антил. Он был взъерошен, и на щеке у него был ожог от луча корета.

Лииалии подбежала к нему, коснулась шрама на щеке, и в глазах у нее были слезы. Шрам не такой уж большой, но, думаю, женщины во всем мире и под ним одинаковы, когда ранен любимый человек. И среди всей этой суеты мистер Ламберт неожиданно вскочил, лицо его озарилось.

Я повернулся, чтобы посмотреть, приходу кого он так радуется. В двери стояли два тафета, а между ними Налина, какая-то обвисшая.

Ее платье было сорвано с одного плеча, волосы растрепаны, но маленькое лицо улыбалось, оно было мирным, хотя и смертельно усталым. Это напомнило мне человека, который заблудился в лесу и очень тревожился, но неожиданно вышел на тропу, которая приведет его домой.

Тафеты держали ее за руки, но она вырвалась и шагнула в дом, и я понимал, что она видит только мистер Ламберта. Он большими шагами миновал меня и взял ее руки, которые она протянула ему, и они долго стояли, глядя друг другу в глаза. Прекрасная пара: он рослый, загорелый и сильный, она маленькая, хрупкая и прекрасная.

Наконец она вздохнула и сказала:

– Я должна была прийти, Хьюла. Должна была прийти к тебе.

– Знаю, – ответил он.

Немного погодя он сказал:

– Расскажи мне об этом, Налина.

Я слышал каждое их слово, они и сейчас у меня в ушах, так что я могу все повторить.

– Ванарк доложил Налу, – начала Налина, – что ты настроил меня против Блага Нарда и что мы с тобой планируем, как сорвать вторжение в Верхний Мир. Поэтому Нал приказал арестовать меня. Ванарк солгал, Хьюла, но всю долгую дорогу я думала, как защититься, вспоминала, о чем мы с тобой говорили, и ложь Ванарка стала правдой. Я поняла, что ты был прав и тафеты правы и что Благо Народа здесь в Мернии, как Благо твоего народа среди зеленых полей и голубых морей наверху.

– Да, Налина, – сказал он. – У каждого из нас свой мир, в котором мы родились и в котором на месте.

* * *

– Когда восстанавливались мосты, Ванарк перед Налом обвинил меня в предательстве Народа. Я отрицала это. На самом деле предателем был тот, кто солгал, обманул ратанит и Нала и собирается сам стать Налом, когда нашествие, которое он планирует, закончится успешно. Я поклялась в том, что говорю правду, перед солнечным столбом на центральной площади Ташны, и столб побелел в знак того, что я говорю правду.

– Ты убедила Нала, и он каким-то образом сделал столб белым?

– Нет, Хьюла. Этот столб – сердце и мозг Народа, и столб стал белым. Поэтому Нал убедился, что я не предательница, что я убеждена: для подлинного блага Народ должен остаться в Мернии. Но Ванарк очень умен. Он предложил, чтобы я вместе с ним повела нападение на Колинур, и я не могла отказаться. Разве я могла, Хьюла?

– Нет, Налина.

– Поэтому я пошла впереди рядом с Ванарком. И хотя сердце мое обливалось кровью за храбрых суранитов, которые умирали в твоем луче, я радовалась поражению Ванарка и его армии, потому что, думала я, это поражение означает, что Народ останется в Мернии; и я гордилась тобой, тем, что ты нашел способ победить нас.

Но Ванарк, отдав приказ продолжать наступления, увел меня в другую сторону к Колинуру, и при этом он чему-то смеялся и радовался. Там он показал мне взрывной проектор, который на лузане привезли от Стены Врат; он показал, что сураниты, обслуживающие проектор, не боятся белого луча. Я сделала вид, что радуюсь этому, но на самом деле была в отчаянии. И тут с неба пошел каменный дождь.

Твои тафеты разбили их, Хьюла, и на какое-то время вы в безопасности. Но ненадолго. Поэтому я пришла к тебе; теперь я точно изменница Налу и Ванарку, но не Народу; я прошла предупредить, что вы не одержали победу, а только получили передышку. Они вернутся, Хьюла, и Сеела, и Антил! – Она повернулась лицом к нам всем; впервые она показала, что знает, что здесь не только мистер Ламберт. – Сураниты снова нападут через день или даже раньше, и на этот раз ваш луч будет действовать на них не больше, чем на этих двенадцать, которые лежат здесь. Ванарк еще не побежден!

Мистер Ламберт сделал шаг от нее, другой, и лицо его стало белым, как простыня.

– Ты хочешь сказать, что он может сделать больше иммунных к свету китора?

– Всех, мой Хьюла, если у него будет время. Если, конечно, ты не придумаешь новую защиту от них. Калинор обречен, и тафеты, и твой мир наверху тоже. Он падет перед войском Мерии.

– Но… но… но как мы придумаем защиту, если даже не знаем, как они защитились сейчас?

– Это я могу тебе рассказать, и, возможно, с этими знаниями ты справишься с новой угрозой. Ты умен, очень умен.

– Расскажи мне, Налина. Расскажи все, что знаешь.

– Расскажу, что смогу и насколько понимаю.

Лииалии усадила Налину, и мистер Ламберт сел, и мы все сели и сидели и слушали, пока она говорила. Мне трудно это записывать, потому что я не слишком хорошо понимаю. Но постараюсь, как смогу.

Продолжение рассказа мистера Фентона

Вот что рассказала нам Налина. Начала она с того, что почти повторила то, что рассказывал Антил в помещении Поста Слушателей, когда объяснял, почему Ванарк не смог убить его китором.

Живущие здесь внизу тафеты и сураниты очень похожи на людей, но крошечные строительные блоки, из которых состоят их тела (мистер Ламберт сказала, что слова, которые использовала тогда Налина, означают то же самое, что ионы, протоны и нейтроны в английском) соединены друг с другом по-другому и остаются вместе при свете, заполняющем пещеру, но наверху при сонечном свете они распадаются.

Они раньше никогда не пытались завоевать мир, потому что могут находиться в нем очень недолго и ночью, но никогда днем. Но когда прошлой зимой утонули катающиеся из церкви на Четырех Углах, они получили тела, и у одного из их ученых появилась идея. Один из утонувших был не совсем мертв, когда его занесли внутрь Стены Врат, и ученый взял у него немного крови и ввел ее в вены суранита, а потом направил этого суранита вверх в костюме сибрале. И оказалось, что этот суранит способен выдерживать дневной свет дольше, чем кто-либо раньше; он даже выдержал пять минут на солнце. Он вернулся вниз, но неделю спустя (Налина сказала стин) снова поднялся и на этот раз смог остваться на солнце пятнадцать минут.

Это как будто доказывало, что введение небольшого количества крови человека в вены суранитов позволит им жить наверху. Но когда они попробовали с кровью из другого тела, ничего не вышло. Это на какое-то время их остановило, но потом одному из них пришла мысль взять кровь у того первого суранита и ввести другому.

Получилось лучше, хотя не так хорошо, как при первом переливании, но они поняли, что нужно делать. Кровь, которая им нужна, должна браться у живых людей.

Ну, они работали и работали и наконец выработали план, как оживить тела, которые у них были. Попробовали на одном, он ожил, но кровь его не годилась.

Тогда они решили, что нужно брать кровь у людей, которые не были мертвы. Они снова послали вверх первого суранита, и он пробрался в чей-то дом и высосал немного крови у человека, заменив ее своей кровью. Когда он вернулся, на нем испытали луч китора, который все равно что свет солнца, и он прекрасно его выдержал.

Они дали другому сураниту его кровь, и немного погодя второй тоже смог выдерживать солнечный свет. Их обоих снова послали наверх. Они обнаружили, что тот человек, у которого сосали кровь, лежит неподвижно в постели, они подумали, что он мертв, но увидели, что у него бьется пульс и поняли, что он не умер. Они оба пососали его кровь, вернулись вниз и дали свою кровь другим.

Когда они снова поднялись наверх, первого человека не было, и они взяли кровь у другого. Каким-то образом они узнали, где первый. Он оказался далеко, в таком месте, где рядами стояли кровати.

– Больница! – вырвалось у меня. – Первым человеком был Адат Дженкс, а вторым, должно быть, Джоб Гант. Их сон вызван был тем, что сураниты у них сосали кровь. Пили их жизнь!

Глаза мистера Ламберта превратились в узкие щелки.

– Вы правы, Фентон, – сказал он. – Но тише, пусть Налина закончит.

* * *

– Ну, больше ничего особенного не было. Похоже, люди не видят суранитов, поэтому они могут продолжить пить жизнь своих жертв, даже когда те находятся в больнице. Когда мистер Ламберт спустился вниз, они принялись пить кровь у другой жертвы в маленьком доме у озера.

– Лагерь! – На этот раз воскликнул мистер Ламберт. – Один из мальчиков. Кто?

Налина покачала головой.

– Не знаю. Но его кровь сильней, чем у первых двоих, и процесс идет быстрей. Двенадцать солдат были подготовлены к тому, чтобы выдержать жизнь на солнце, и именно этих двенадцать Ванарк послал обслуживать взрывной проектор.

Увидев, что эксперимент прошел успешно, Ванарк приказал ускорить получение человеческой крови. Еще во время битвы наверху произошло нападение еще на четверых жертв, и их кровь Ванарк приказал доставлять вниз в Мернию. Сейчас в вашем Верхнем Мире яркое солнце, и получение крови временно приостановлено, но в лаборатории здесь на Востоке жизнь переливается в жилы многих суранитов. Как только наверху стемнеет, это будет через десять наших роха, все эти сураниты поднимутся под водой наверх и будут отыскивать новые жертвы. Непрерывно увеличивая иммунных суранитов, Ванарк рассчитывает через ранхалтин (день) получить тысячу или больше суранитов, иммунных к вашим лучам. Тогда он снова поведет их на Калинор, и не может быть сомнений в результате. Калинор будет уничтожен.

– Несомненно, – простонал мистер Ламберт, ударив кулаком по краю стола. – Несомненно, что Калинор будет уничтожен, и несомненно, что наверху сотни людей будут на пороге смерти.

– Может, им как раз повезет, – сказал я. – Не хочется думать, что будет, когда эта банда Ванарка будет готова захватить округ Олбани со своими коретами и взрывными проекторами. Вы должны остановить их, мистер Ламберт. Должны найти способ остановить их.

Он посмотрел на меня, и если я когда-нибудь видел ад в глазах человека, то как раз тогда.

– Как я могу это сделать, Фентон? Во всем, что она сказала, нет ничего, что натолкнуло бы меня на мысль. Все черно, черней, чем в аду.

– Послушайте! – сказал я ему. – Вы в миллион раз умней меня, но иногда даже у дурака может возникнуть идея. Если они пьют человеческую кровь, если отравить эту кровь чем-то смертельным для суранитов и…

– Если бы мы могли связаться с людьми наверху и знали бы, как отравить суранитов, не причиняя вреда человеку. Нет, Фентон, это не…

– Хьюла! – вмешалась Налина. – Возможно, в том, что говорит твой друг, что-то есть. Когда я стояла рядом в Ванарком, прибежал вестник от Врат. Он сообщил, что те, кто пил кровь одного из людей, заболели. Они не выдержали луч китора. Кажется, что эта кровь не притупила действие белого луча, но усилила его. Они подвергались действию луча одну сотую нека (минуты) и расплавились, будто простояли целых пять неков.

Мистер Ламберт воскликнул:

– Мы что-то нашли! Была ли какая-то разница между этим человеком и другими?

– Это была маленькая девочка. Но это не может иметь значения, потому что одновременно пили кровь другого ребенка, и она была, как у всех. Ванарк счел это странным. Одного ребенка ему описали как слабого и измученного, а другого как здорового и вполне развитого.

* * *

Мистер Ламберт наморщил лицо и задумался.

– Тот, чья кровь действует, рахитичный ребенок, а второй нет? В этом что-то… Подождите! Я понял! Налина, я понял! Сейчас мало рахитичных детей: им дают виостерол и вылечивают. А что такое виостерол? Это раствор витамина D в масле. А что создает этот витамин в организме? Солнечный свет! Солнечный свет, Налина! Вот почему суранит, пивший эту кровь, сгорел от небольшой дозы солнечных лучей. Это все равно что принять слишком большую дозу лекарства: в небольших количества это лекарство, а в больших – яд. Вот что мы должны делать: насытить кровь всех жертв виостеролом, чтобы было много витамина солнечного света. Они и те, с кем они поделятся кровью, получат не иммунитет, а слишком большую чувствительность к солнечному свету. Вот что…

Он неожиданно замолчал, и его лицо погасло.

– Но все это вздор. Как я могу ввести виостерол в человеческую кровь, когда я здесь внизу, в милях под землей, а они наверху, и я не могу к ним подняться?

Мистер Ламберт принялся взад и вперед расхаживать по комнате. Он был как дикий зверь в клетке; как запертый в палате безумец. Я понимал, что он чувствует. Для него это должно было быть ужасно: знать, что он всех нас может спасти, и в то же время знать, что это невозможно.

– Способ есть. – Это сказал Сеела. Он молча слушал, сидя в углу, но теперь прошел вперед. – Если тебе хватит храбрости, Хьюла, есть способ пробраться к Вратам незаметно для суранитов. Ты все еще в костюме сибрал. Хьюла, и, пройдя через Врата, сможешь подняться в воде. Неудача означает смерть, Хьюла, а шансы на неудачу очень велики. Хватит тебе храбрости попробовать, друг Хьюла?

– Хватит ли храбрости? – Мистер Ламберт обеими рукам оттолкнулся от стола и встал. – Чего мы ждем?

Тогда он и попросил меня закончить запись того, что происходит в Мернии, и попрощался со мной. Попрощался с Антилом и Лииалии. С Налиной тоже, но мы их оставили наедине для этого.

Не знаю, что еще сказать. Сейчас уже целый ралхантин, как они ушли, мистер Ламберт, Сеела и два отборных тафета. Мы ждем в доме Сеелы, ждем вчетвером и не говорим друг другу ни слова. Просто ждем.

Мальчик посыльный принес сообщение: разведчики докладывают, что сураниты снова собираются к востоку отсюда, между Калинором и Стеной Врат. С ними три взрывных проектора, смонтированных на лузанах. Думаю, все кончено.

Тафеты собираются на Стене, а я пойду на верх башни, чтобы работать с рефлектором. Ничего хорошего это не даст, но я предпочитаю умереть сражаясь.

Какую песню пел мистер Ламберт?

На самом деле он сливки московской команды —

Этот Иван Скавиновский Скивар…

Надеюсь, я буду ее петь, когда башня подо мной рухнет и я буду погребен в развалинах Калинора.

Глава X

Вставка Артура Лео Загата, бакалавра наук, бакалавра права, составителя этого сборника документов

История попытки Хью Ламберта сбежать из Мернии и связаться с человечеством никогда не была записана. Как я ее узнал, станет ясно из последующего, но вот что, насколько я могу судить, произошло.

План Сеелы оказался очень прост. Он предложил отнести Ламбета прямо из Калинора к самому потолку чудовищной пещеры. На такой огромной высоте они будут незаметны для любого суранита между городом тафетов и Стеной Врат и смогут лететь беспрепятственно.

Сеела заверил Ламберта, что на самом верху стены, не позволяющей озеру Ванука поглотить Мернию, есть карниз, на котором они смогут приземлиться. До этого момента маршрут безопасный, но дальше начнается опасная часть.

Как читатель уже знает, сураниты непрерывно сторожили осажденный город, чтобы не дать тафетам покинуть Калинор. Ламберт понимал, как ничтожны шансы на побег, что Сеела в белом одеянии обязательно будет замечен стражниками, если попытается со своей ношей подлететть к шлюзу, который отделяет Мернию от Земли. Нет, последней стадией бегства будет спуск на веревке с крутого утеса сверху. Шлюз охраняется суранитами, может, одним человеком, может, целым отрядом солдат, вооруженных смертоносными коретами.

Ламберт расправил плечи и тпосмотрел на встревоженное лицо тафета.

– Пошли, – сказал он. – Мы сожем только попробовать.

Приготовили веревку, на которой Ламберт проделает последнюю часть пути, и он начал прощаться с теми, кого, может, больше никогда не увидит. Несколько драгоценных мгновений наедине с Налиной, потом Хью Ламберт тепло пожал руку Антилу. Потом присоединился к Сееле и двум тафетам, которые будут его сопроваождать.

За первую долгую часть полета по чуждому небу Мернии было произнесено всего несколько слов. Слишком сложны были противоречивые чувтва Ламберта, чтобы он мог выразить их в словах. Все его тело было охвачено напряжением, которое некоторые ошибочно называют страхом – но в его сердце был и подлинный ужас. Не за себя, но за всех тех, кого он знал и любил на земле, всех тех, кого он отчаянно пытался спасти. Если его попытка будет неудачна, что их ждет? Никто не может сказать.

Потом его охватил новый страх – может, более сильный, потому что в некоторм отношении более личный. Предположим, он безумен. Предположим, все, что с ним случилось, эта странная неземная Одиссея, с того самого вечера на берегу озера, все это лишь кошмар, фантастическое видение безумца.

Измученный этими мыслями, Ламберт находил успокоение в словах. Он начал расспрашивать Сеелу о происхождении тафетов и суранитов.

– Мы пришли из Верхнего Мира, Хьюла. Но это было так давно, что у нас нет никаких воспоманий об этом. Ни следа, кроме памяти о солнце, которому мы поклоняемся в столбе света.

Но даже в словах Сеелы слышался какой-то странный оттенок, в их поэтичности было что-то от безумия. Во всяком случае так казалось, пока Хью Ламберт не вспомнил много странных вещей, которые он видел в Мернии: форлик, из которого вполне могла происходить наша кукуруза, эогиппусов – Dicroreri. Вспомнил, что на киторе изображена Солнечная система. И понял, что он не сошел с ума.

– Мне рассказывал, – продолжал Сеела, его голос плыл как воздух в этом неутомимом полете, – один из ученых суранитов, пытавшийся убедить нас присоединиться к их попыткам возвращения. Он говорил, что наши предки жили когда-то на теплой поверхности земли, под голубым небом, на котором висит огненный шар или по ночам загораются золотые огни, как сверкают темные скалы Восточной Стены. Наши предки жили в домах, очень похожих на дома Калинора, только они делались из больших растений, которые росли на холмах. У них были грубые лузаны, примитивные кореты и много других таких вещей.

Он какое-то время описывал цивилизацию, теперь давно забытую. А потом теплый климат начал меняться.

– Воздух становился все холодней, и несколько тафетов, летавших далеко на север, рассказали пугающую новость об огромной стене замерзшей воды, которая медленно, но упорно надвигается на нашу землю. Эта стена высотой во много миль, и грохот падающих с нее глыб похож на гром, но в сотни раз громче.

– Ледник! – воскликнул Ламберт. – Великий ледник!

– Наши предки вначале не могли поверить, что на них надвигается судьба, но месяц за месяцем и год за годом лед приближался, пока не оставалось сомнений в том, что он покроет и холмы, на которых они жили.

Некоторые из них, более осторожные, разведывали горы и нашли эту огромную пещеру; они предложили, чтобы наш народ нашел там убежище, пока замерзшая вода не отступит. Другие хотели отступать на юг, считая, что лед никогда не уйдет. Спор был долгий и упорный, но победила первая группа.

Тогда весь народ Мернии ушел в эту огромную пещеру через узкий вход в горах, где сейчас шлюз, к которому мы летим, захватив с собой столько принадлежностей своей жизни, сколько удалось, своих домашних животных, и закрыл отверстие, через которое прошел. Единственное освещение исходило от огромного столба далеко на западе; этот столб поднимался до самого потолка пещеры и был оружен бездонной пропастью.

* * *

Ламберт прервал рассказ.

– Столб, должно быть, состоит из спавленного кварца; он должен проходить через горы до самой поверхности и передавать дневной свет. Я видел, как стержни из такого кварца передавали освещение за угол и…

– Может быть, и так, – прервал его Селла, – но сураниты поклоняются этому столбу как конкретному продеставителю их божества. Во всяком случае вокруг этого столба вначале сосредоточились поселенцы и начали новую жизнь.

Проходили годы, неисчислимые годы, а замерзшая вода по-прежнему лежала по то сторону Стены Врат. Первые поселенцы дали жизнь потомству и умерли, и их потомки жили, и умножались, и умирали, оставаясь пленниками в этой пещере. Мало-помалу с каждым поколением в пещере становилось все светлей; скалы, домашние животные, которых привели поселенцы Извне, и сами тела суранитов и тафетов начали светиться.

Ламберт не мог удержаться от попытки объяснить и это явление.

– Камни и все остальное здесь всегда излучали этот свет. Это вибрации эфира, излучение, которое находится сразу за порогом восприятия обычных органов чувств тех, кто живет при свете солнца. Здесь происходила медленная эволюция, в ходе которой под влиянием этого излучения изменилась сама атомная структура мернитов, так что они смогли воспринимать это излучение. Мы с Фентоном тоже его видим, хотя у нас эта перемена произошла внезапно, и я, кажется, знаю почему.

Мы сократились в размерах благодаря уменьшению расстояния между нейтронами и протонами в наших организмах. Эта перемена подействовала на сетчатку глаз мгновенно так, как на вас за долгие годы эволюции, но мы сохраняем еще достаточно человеческих качеств, чтобы быть иммунным к воздействию актиничных лучей солнца.

– Возможно, ты прав, Хьюла, – вздохнул Сеела. – Мы, тафеты, в таких делах не разбираемся, и я не стану их обсуждать с тобой.

Со временем начались разногласия между двумя расами, резко отличавшимися друг от друга. Сураниты нашли способ преодолеть пропасть у сияющего столба и основали свой город Ташну на плато, ограничивающем эту пропасть. Мы, тафеты, отошли на восток и построили свой город Калинор. Нужно слишком много времени, чтобы рассказать обо всем, происшедшем за эти века, и я не стану пытаться это сделать.

Наступил день, когда те, кто был назначен следить за Стеной Врат и за тем, что происходит за ней, сообщили, что Снаружи больше нет льда. Но радость, охватившая мернитов, быстро прошла. Лед растаял, это верно, но глубокая долина, где мы когда-то жили между холмами, заполнилась водой; мы по-прежнему оставались пленниками, только у нас исчезла всякая надежда на возвращение.

Тафеты смирились с судьбой, но сураниты не хотели принимать ее. Они создали шлюз, через который вас привели в Мернию, и костюм из сибрала, который помогал им проходить сквозь воду и подниматься на поверхность. Первые смельчаки, поднявшиеся на поверхность, не вернулись. Но Нал Сура того времени не успокоился, он посылал в Верхний Мир одного за другим своих подданных, пока не было установлено, что только когда безлунная тьма покрывает холмы, мернит может там прожить очень короткое время. Не из-за воды, а из-за какого-то непостижимого изменения в наших существах мы обречены вечно оставаться в этой пещере.

Однако стремление к открытому пространству, врождденное в нас, так велико, что и мы, тафеты, и сураниты рисковали, чтобы хоть короткое время пробыть наверху. Мы обнаружили гигантов, возникших ниоткуда и заселивших холмы, откуда нас когда-то изгнали. Большую часть времени эти гиганты совсем нас не видели, но некоторые из них – дети и немногие взрослые – могли нас заметить. Хьюла, почему те, кто нас видел, не говорили об этом другим?

– Они говорили, – последовал простой ответ. – Они рассказывали о том, что видели, называя тафетов эльфами и феями, а суранитов гномами, но те, кто не обладал способностью вас видеть, им не верили. Их называли мечтателями, суеверными или гораздо чаще – пьяницами и сумасшедшими. Но знаешь, Сеела, маленьких людей видели не только здесь, в Гейдельбергских горах, но и по всему миру. Судя по твоим словам, мерниты не могли уходить далеко. Возможно то, о чем ты мне рассказал, происходило по всей Земле, наш старый шар изрыт подобными пещерами, в которых живет малый народ доледниковой цивилизации, о существовании которой наши арзеологи даже не подозревают.

В этот момент один из тафетов что-то сказал Сееле, помешав ему ответить. Они достигли восточной границы пещеры.

* * *

Хью Ламберт был ошеломлен этим необычным рассказрм. Знание геологии Земли говорило ему, что эти удиительные события происходили не менее пятидесяти тысяч лет назад. Столько лет прошло с тех пор, как четвертый ледниковый период ослабил свою хватку Гейдельбергских гор – и никто не может сказать, сколько времени он здесь царил.

Он понимал, что два великих потока эволюции, в течение пяти тысяч столетий следовавшие каждый своим курсом, сейчас, именно в этот момент, встретились, и от него, от событий следующих нескольких минут, зависит, разделятся ли они снова и пойдут своими разными путями еще столько же лет.

Эта мысль, тяжесть ответственности, слишком велика, чтобы размышлять об этом. Он закрыл для нее свое сознание. Предстоит спуск на карниз внизу. Таков следующий шаг. Он только об этом может сейчас думать – о следующем шаге.

Он спокойно ждал, пока Сеела обматывал его грудь и плечи веревкой, устраивая нечто вроде сидения, и закрепляя простым узлом, способным держаться до судного дня; однако этот же узел легко развязать одним движением руки.

– Дернешь за веревку раз, и мы перестанем тебя опускать, – сказал Сеела. – Дернешь два раза, и мы заставим тебя качнуться в сторону утеса.

Два тафета встали за Ламбертом и взяли веревку в свои сильные руки. Сеела и Ламберт стояли друг перед другом. Затем Ламберт сделал шаг в пропасть.

Очень медленно, очень постепенно натянулась нелепо неадекватная веревка. С бесконечной медлительностью Ламберт начал опускаться вдоль темной блестящей поверхности, которая вначале была в дюйме, потом в футе, потом в ярде от него. Он держался пальцами за веревку над головой и смотрел на медленно поднимающуюся стену.

В его пальцах был скользящий узел. Пальцы оставались на нем, пока стена продолжала уходить вверх, оставались на узле, и когда Ламберт увидел длинный карниз, идущий вдоль стены, увидел освещенный вход в туннель и повис на его уровне.

Левой рукой он дернул веревку над головой. Бесконечно долгий спуск прекратился.

На сверкающем занавесе перед ним появилась тень, а потом и фигура – фигура Талима. Юноша смотрел на висящего перед ним человека, его зрачки расширились.

Ламберт дважды дернул веревку.

Он качнулся в сторону карниза. Талим пригнулся, его пальцы с перепонками устремились к поясу, к рукояти корета. Веревка раскачивалась слишком медленно; прежде чем Ламберт доберется до карниза, этот корет будет извлечен, начнет изрыгать алую смерть.

Слишком медленно! Хью Ламберт изогнулся назад, бросил вперед свой мощный торс – и дернул узел, это освободило его от свисающей веревки!

Инерция этого отчаянного движения привела его ноги на самый край карниза и иссякла. Мгновение он стоял, раскачиваясь, и только в воле богов было, в какую сторону он упадет.

Удача, сопровождающая смелых, молитва, вырвавшаяся из его измученной души, какие-то усилия, о которых он сам не подозревал, – что-то бросило его вперед. Крик вырвался из горла Талима, и кулак Ламберта выбил у него из руки корет.

Корет отлетел к стене и остался там. Ламберт пальцами сжал горло Талима. Кулаки юноши колотили по груди человека, но для восприятия Ламберта они были как прикосновение мухи. Талим опустился на колени.

Во входе в туннель появились еще фигуры, солдаты охраны рабочих отрядов, они сжимали в руках оружие. Мгновение они смотрели на борющихся. Их кореты устремились к Хью Ламберту.

[Примечание издателя. Удивительно, что среди всех этих опаснейших приключений, через которые прошел Хью Ламберт, когда его постоянно подстерегала смерть и от его одиноких усилий зависела судьба расы, он смог последовательно и подробно описать все. За исключением пробелов, заполненных рассказом Джереми Фентона и моими добавками, нет пропусков в его рассказе, который я весной 1935 года переписывал с помощью увеличительного стекла со связки подмоченных и обожженных по краям маленьких кожаных листков. Поэтому я с большим удовлетворением заканчиваю повествование, за которым мы так долго следили, заголовком.]

Продолжение рассказа Хью Ламберта

У меня не было времени уклониться, да и места тоже, если бы я захотел, Это был конец.

Что ж, я сделал свое… Какая-то белая вспышка радужной окраски пронеслась между мной и солдатами! Всю мощь лучей обоих коретов получил тафет.

Кореты снова устремились ко мне. Сверху прилетели Сеела и второй тафет и отчаянно набросились на солдат. Они схватили солдат за руки, за запястья, прежде чем оружие смогло снова выстрелить. Но оно выстрелило в них.

Охваченные пламенем, тафеты откачнулись. Расправив радужные крылья, они на мгновение остановились на краю, полетели вниз и исчезли из виду.

Но они улетели не одни. В своих пылающих руках они унесли двух солдат, которые едва не покончили со мной. Столб черного жирного дыма – это все, что я мог увидеть, все, что осталось от этих смелых благородных существ, которые из безопасного положения наверху бросились мне на помощь.

Возможно, они заподозрили, что что-то неладно, потому что веревка слишком быстро освободилась от моего веса. А может, зная благородство и величие их духа, я думаю, это сампожертвование с самого начала было частью их плана: они должны были спуститься вслед за мной и убедиться, что я без помех добрался до шлюза.

Во всяком случае их самопожертвование обеспечило успех моего предприятия. Другие сураниты не вышли из туннеля, чтобы остановить меня, и я знал, что тревоги снизу не будет еще долгое время. То, что вскоре разобьется о дно пещеры, будет представлять собой обгоревшую массу неразличимой формы, и наблюдатели подумают, что четверку беглых тафетов уничтожили их товарищи здесь.

Мне предстояло справиться только с Талимом. Юноша едва не задохнулся, он был в ужасе.

Я оторвал одну руку, перехватил корет.

– Покажи, как работает шлюз, – сказал я, – если не хочешь получить дозу этого.

Он ведь был совсем молод и очень хотел жить.

– Я… я покажу тебе. – В его глазах был ужас. – Не стреляй.

Он сдержал слово. Управлять механизмами шлюза оказалось просто, почти нелепо просто. Это можно было без усилий делать одной рукой, и я смог связать Талима его собственным поясом, заткнуть ему рот куском мундира и спрятать в нише туннеля.

Спустя несколько минут я поднимался из неизмеримой глубины озера Ванука, снова натянув на голову каюшон костюма сибрала. Я двигался вдоль длинного прямого фиолетового луча, представлвшего собой лестницу в мир, который я уже не наделся снова увидеть.

* * *

Я достиг поверхности в серых сумерках, которые зловеще нависли над бескрайним морем. Меня на мгновение охватила паника, Ужас от того, что я заблудился, каким-то невероятным чудом оказался в бескрайнем океане. Потом вспомнил, какими показались мне берега озера Ванука, когда я превратился в маленького человека; повернувшись в воде, я увидел усеянный булыжниками склон, на котором произошло мое превращение. Я дома! Дома!

Через мгновение я поднимался на скалы, с трудом пробираясь в те роскошные джунгли, из которых бежал, в ужасе от земляного червя в два ярда длиной и огромного паука.

Трехфутовые зеленые копья, которые на самом деле были стеблями тимофеевки, грозили проколоть меня; я подвернул лодыжку в углублении, которое могло быть следом полевой мыши. Каким бы чуждым и экзотичным ни было мое окружение, я на поверхности земли. Я дома! Меня охватило такое возбуждение, что я почти забыл о том, что лежит в милях подо мной, об отчаянной миссии, которой я занят.

Почти, но не совсем. Я помнил, что должен каким-то образом добраться до лагеря. Должен найти человека, которому можно передать мое сообщение.

Большой камень – вероятно, не больше шарика для игры, если бы я был в своем настоящем размере, – подвернулся у меня под ногой, и я опустился на колени.

Как я устал! Неожиданно на меня навалилась усталость; день и ночь я не отдыхал, не спал и почти не ел; я столкнулся с тем, с чем до меня не сталкивался ни один человек, я страдал и боролся, страдал и снова боролся. Я страшно устал! У любого человека есть пределы сил.

Я покачал головой, пытаясь избавиться от усталости, пытаясь думать. Я не смел отдыхать. Не имел на это права. Я должен добраться до офиса. Нет, до изолятора. Там Эдит. Эдит медицинская сестра, она быстрей поймет мое сообщение. Это совсем близко. Всего в двухстах ярдах от этого места на берегу.

Двести ярдов? Для меня это тысяча двести ярдов, почти миля. Я не смогу. Я просто не дойду.

Но я должен. Должен! Я немного отдохну, только немного и пойду.

* * *

Туман снова окружил меня. С мрачного неба спустился тафет. Нет, не тафет, а маленькое крылатое существо, которое село надо мной на согнутый сук. Мгновение колебались его коричневые крылья в девять дюймов длиной и сложились.

Это существо моего мира и моего времени. Это не эогиппус, не Discorerus, но бабчочка. Шкипер с золотой лентой. Я узнал бабочку, и это придало мне сил. Я встал и распрямился.

Земля содрогнулась подо мной, и я в ужасе повернулся. Надо мной возвышался гигант, его громадные колени были на уровне моей головы.

Высоко уходило вверх надо мной его колоссальное тело. Белое туманное облако колыхалось надо мной, а за ним его лицо было большой круглой луной; на лице гротескная маска из стекол очков размером в обеденную тарелку, за стеклами злобные выпуклые глаза горгульи.

Лицо показалось мне странно знакомым. Конечно! Я снова забыл о своем размере. Это не гигант, а просто мальчик.

Перси Уайт. А облако – это сачок, и Перси охотится на бабочку.

Я подавился, на какие-то мгновения не способный говорить.

Вот это повезло! Какая замечательная…

Я по-прежнему не мог произнести ни звука, но теперь горло мне стиснул ужас. Перси смотрел на меня, прямо на меня – и он меня не видел! Я был невидим для него, как были невидимы для меня маленькие люди, пока не изменилась моя кровь.

Услышит ли он мой голос? Я закричал.

И в это мгновение он взмахнул сачком. Но промахнулся. Бабочка подялась в воздух, и улетела – и Перси побежал за ней. Прежде чем я успел снова закричать, он скрылся за мощными белыми колоннами – это молодая поросль березок, которой здесь оканчивается лес.

Я всхлипнул от разочарования. От гнева. Ярость красным пламенем взорвалась в моей голове. И сгорела от усталости. Вообще все сгорело, кроме стремления во что бы то ни стало добраться до изолятора. Теперь джунгли меня не остановят. Меня ничто не остановит. Я начал подниматься, тяжело дыша, в ярости, сражаясь с травой и листьями, сражаясь с этой невероятно роскошной растительностью.

Время расплывалось. Джунгли расплывались. Я осознавал только серый туман, через который шел бесконечно; туман только сначала был серым, потом он потемнел, и я продолжал сражаться в ночи.

Продолжение отчета Кортни Стоуна, доктора медицины

Я рассчитал свое возвращение субботним вечером в лагерь к ужину. Не потому что хотел поесть с теми, кто был в лагере, но как раз напротив: я не хотел встречаться с ними. Не хотел смотреть в лица Энн Доринг или Эдит Норн и отвечать на вопросы, которые будут у них в глазах. Вначале мне нужно собраться.

Этим вечером я был усталым и отчаявшимся человеком, когда подвел свою машину к воротам лагеря так, чтобы этого никто не заметил, и в темноте направился к изолятору.

Я радовался тому, что оставил инструкции Эдит: она должна была настоять на том, чтобы мисс Доринг вместе с ней ходила в столовую на еду. Не было смысла постоянно находиться с тремя пациентами, не будет никаких перемен в их состоянии, никакого чрезвычайного положения, и, если не не отвлечь сестру Дика, она не выдержит.

Эти актеры обычно напряжены, у них гипертиреоз. Они не могут выносить напряжение, как обычные люди с неэмоциональным темпераментом.

В результате в изоляторе было тихо – тихо и мирно. Я прошел в маленький кабинет Эдит и тяжело сел на стул за ее столом. Я не побеспокился включить свет.

Результаты тестов, которые я заказал, отрицательные. Возможно, в Олбани или в Гейдельбергских горах есть человек с кровью, которая мне нужна, но в больнице его нет, ни среди пациентов, ни среди интернов или сестер.

Тесты отрицательные, и рухнула моя пследняя надежда. Сегодня днем умер Джоб Грант. Чарли Дорси умрет и Дик Доринг. Гефсиба Фостер, маленькая Фанни Холл, малыш Джимми Крейн проживут немного дольше, слабея и слабея, жизнь будет медленно покидать их, пока они тоже не станут бледными неподвижными трупами в больничных постелях.

А болезнь будет продолжать распространяться. Завтра уттром в больнице будет больше ее жертв, послезавтра утром еще больше, и на следующий день, и на следующий… Со временем, конечно, найдут способ ее остановить, но сколько человек погибнут до этого? Сколько?

Мои мрачные мысли прервал звук от порога: я забыл закрыть дверь.

* * *

Звук неожиданный и слабый. Сухой лист, упавший с дерева, подумал я, но он послышался снова и как будто ближе. И снова. Пит-пит-пит. По полу ко мне. Как крошечные спотыкающиеся шаги, медленные и усталые на деревянном полу. Пит-пит-пит. Как шаги маленького человека, смертельно уставшего.

Я улыбнулся, подумав, что это восприятие навеяно странными опасениями Эдит накануне вечером. Если здесь действительно что-то есть, если я не вообразил себе эти звуки пит-пит-пит, вероятно, раненая птица слепо прискакала сюда.

Мысль позабавила меня: раненая птица приходит в изолятор, чтобы вылечиться. Что ж, подумал я, если эта птица такая умная, о ней следует позаботиться. Но я не видел ее в темноте. Я включил настольную лампу Эдит. Желтый свет заполнил комнату.

На полу ничего нет. Ничего. Совсем. Пит-пит… Эти звуки исходят из пустого места. В комнате никого нет, кроме меня. Я один. Звуки послышались снова и смолкли.

Холодок пробежал у меня по спине. Я не один! Комната пуста; кроме меня, никого нет, но я знал, что я не один.

– Корт! Кортни Стоун!

Голос, тонкий, резкий, доносился с того места, откуда в последний раз слышалось это пит, из абсолютно пустого места, на которое я смотрел.

– Корт! Вы меня соышите? Скажите, что вы меня слышите. Скажите что-нибудь, если слышите.

– Я… я вас слышу.

Мой собственный голос прозвучал хрипом.

– Слава богу! Корт! Это Хью! Хью Ламберт!

– Хью, – прошептал я. – Вы не… не мертвы? – спросил я в пустоту, откуда доносился этот слабый высокий голос; голос обращался ко мне. Ко мне, Кортни Стоуну, у которого само слово «призрак» всегда вызывало гомерический смех.

– Я не мертв, Корт. Только изменился. Вы не можете меня видеть. но, слава богу, можете слышать. Нет времени на объяснения. Они идут. Они идут из озера и…

– Кто идет?

– …

Я либо не расслышал слово, либо не понял его. Но следующее понял:

– Маленькие люди! Я должен вам сказать кое-что, прежде чем придут пьющие жизнь и увидят меня. Слушайте! Вы слушаете меня, Корт?

– Маленькие люди! Что за… Я слышу, Хью.

– Вы должны точно сделать то, что я скажу. Сегодня же вечером, прямо сейчас введите как можно больше виостерола, столко витамина D, сколько они выдержат, в вены ваших пациентов в коме. Всех, Корт, и немедленно, в их вены, прямо в кровь. Поняли?

– Понял, но…

– Они идут, Корт. Они не должны меня видеть. Не должны знать. – Пит-пит-пит теперь звучало быстрей, но отступало к двери, и голос тоже удалялся, слабел. – Быстрей, Корт, введите витамин D немедленно, иначе ничто не спасет человечество. Прощайте, Корт.

– Хью! – В моих ушах прозвучал пульсирующий крик. – Не уходите, Хью! – Я повернулся и увидел в двери из коридора Эдит Норн. Она прошла изнутри и сейчас стояла и слушала. – Не уходите, Хью.

Она умоляюще протянула руку к пустому месту, с которого не слышалось ни голоса, ни пит-пит-пит маленьких ног.

– Вы слышали? – прохрипел я, глядя на нее. – Я не вообразил это? Вы слышали, значит, я не сошел с ума?

– Я слышала. Это был Хью. Хью, доктор, вернулся оттуда, где был, и сказал нам, что делать. Я знала, что он придет, когда он нам понадобится. Мы должны делать то, что сказал Хью, доктор. Он сказал, что нужно торопиться, доктор. Мы должны торопиться.

– Он сказал – витамин D, – выговорил я. – Виостерол. Но это абсолютно нелепо. Ни в физиологии, ни в какой отрасли медицины ничего не говорится о таком лечении комы…

– Я позвоню в больницу, и вы сможете дать распоряжения, – прервала она меня. – Ввести инъекции виостерола всем пациентам и прислать сюда на двоих на мотоцикле.

Проходя в комнату, она споткнулась, и я увидел, обо что она споткнулась. На полу в обмороке лежала Энн Доринг. Они вместе подошли к двери, и Энн упала в обморок, услышав этот призрачный голос.

Я услышал звуки телефонного набора, повернулся и схватил Эдит за руку.

– Подождите! – воскликнул я. – Подождите минутку! Дайте мне подумать. Это нелепейшее предложение. Оно противоречит всем медицинским познаниям. Оно может убить пациентов. Моя репутация…

– К дьяволу вашу репутацию! – выпалила она. – Хью сказал, что мы должны делать. Хью…

Энн Доринг застонала на полу.

– Хорошо, – слабо сказал я. – Мы сделаем это.

Продолжение рассказа Хью Ламберта.

Я видел, как появились две девушки, когда я стоял на необъятном пространстве деревянного пола и выкрикивал свое сообщение Кортни Стоуну, возвышавшемуся надо мной. Видел, как они вошли и как упала в обморок Энн, услышав мой голос, увидел яростную радость на лице Эдит.

Но я не мог говорить с ней, потому что должен был передать сообщение Корту, и у меня на это были секунды.

Спрыгивая с шестифутовой ступеньки изолятора на каменистую пустыню тропы, ведущую к нему, я слышал слова Эдит: «Мы должны сделать то, что сказал Хью» и побежал по этим камням в джунгли, которые были совсем близко. И я успел укрыться как раз вовремя.

Мимо меня на открытое место вышли один, два, два десятка суранитов в сибралах; я слышал, как они двигались за мной в озере, слышал, когда столкнулся с каменной стеной изолятора, когда добрался до цели.

После всего, что я вынес, я был так близок к поражению. Если бы они застали меня разговаривающим с Кортни, они послали бы сообщение Ванарку, и рата сразу бы понял, что я нашел способ остановить его, и принял бы контрмеры.

Я наблюдал, как четверо суранитов поднялись на порог изолятора и исчезли внутри. Я наблюдал, как остальные миновали угол изолятора и исчезли в чаще; это были заросли болиголова, за которыми дорога на Олбани.

Почти сразу они снова появились, таща каплеобразный лузан.

Они поставили его на дорогу, забрались в него и уехали.

Усталость нанесла мне почти физический удар, и я погрузился в забвение.

Глава XI

Продолжение рассказа Хью Ламберта

Меня разбудило прикосновение руки к плечу; рука трясла меня.

– Черт побери! – сказал я. – Впервые не услышал утренний горн. Должно быть, меня оглушил кошмар, который я видел всю ночь, Эд. Сейчас расскажу…

Моя сонная болтовня прекратилась. Я смотрел в лицо с острыми четами стервятника, едва видными в предрассветных сумерках.

– Что с тобой? – спросил суранит. – Спишь здесь! Хорошо, что я сошел с дороги и увидел тебя… – Он замолчал, потом: – Клянусь вечным столбом, ты не мернит! Ты…

Мои руки взметнулись вверх. Большие пальцы сжали его дыхательное горло. Я чувствовал, как раздавливается плоть и трещит хрящ.

Вскоре тело в сибрале лежало неподвижно.

Я оттолкнул его от себя, встал, натянул на голову капюшон, чтобы скрыть выдавшее меня лицо. Сквозь листву я видел проходящую мимо процессию похожих на призраки суранитов. Они возвращались в озеро, в Мернию, насыщенные кровью, которую взяли у бог знает скольких людей.

Какая это кровь? Они несут в своих венах смерть, но смерти ли это их самих или смерть храбых тафетов и людей, таких, как я?

Сделал ли Кортни Стоун то, о чем я просил?

Но даже если сделал, подействует ли виостерол так, как я надеялся? Что ж, это я узнаю через неделю, месяц. Если я потерпел неудачу, озеро вскоре извергнет целую армию живых мертвецов, а за ними орду суранитов, и эта прекрасная местность станет адом, когда ею завладеют те, что покинули ее пятьсот столетий назад.

Тем временем я какое-то время еще смогу снова видеть солнце и чувствовать его лучи на себе. Я снова смогу жить среди своих, держать в руках свою девушку.

– Что с тобой, Эдит? – услышал я над собой громкий голос. – Тоже не можешь спать?

– Спать? Я слишком устала, чтобы спать после этой ночи. К тому же у меня чувство, что Хью Ламберт где-то здесь, совсем рядом.

Рядом? Я не больше шестидесяти футов от нее! Я выбрался из джунглей на тропу и остановился, увидев их. Гигантские Эдит Хорн и Кортни Стоун стояли у входа в изолятор.

– Я только что заглянул к Энн, – сказал Корт. – Она спокойно спит. Никаких дурных последствий обморока не будет.

Эдит была бледной и уставшей. Должно быть, много работала, слишком много для ее сил. Я хотел окликнуть ее…

Вовремя спохватился. По тропинке через ворота лагеря ко мне шла новая группа суранитов. Если бы они услышали меня!

– Посмотрите, доктор. Видите то облачко тумана вон там? – Эдит показывала прямо на меня. – Разве не похоже на стоящего маленького человека?

– Чего ты здесь болтаешься? – грубо спросил меня главарь группы суранитов, подходя ко мне. – Иди. – Это был Хафна, младший офицер, который по приказу Ванарка едва не убил меня из корета, в первые моменты как я оказался в Мернии.

– Теперь на тропе больше тумана, – говорила Эдит. – Как только взойдет солнце, этот туман рассеется, исчезнет, как исчез Хью.

Она смотрела прямо на меня и видела клок тумана, который через мгновение прогонит солнце. Таким меня увидят все люди.

Я повернулся и вместе с Хафной пошел к озеру, потом вошел в него и стал спускаться вниз, вниз в глубины к Мернии.

К Мернии и к тафетам. К Фентону, и к Антилу, и к Лииалии.

И к Налине.

* * *

В костюме сибрале, с накинутым на голову капюшоном, я ничем не отличался от других суранитов. Я легко добрался до шлюза, прошел в него и оказался на карнизе, с которого впервые увидел Мернию.

Однако здесь начались неприятности. Процессия направилась по карнизу туда, куда меня вел Ванарк, и я догадался, что они идут в большую пещеру, превращенную в лабораторию. Здесь они, несомненно, разденутся и подвергнутся переливанию, которое описала Налина. Здесь мой маскарад будет разоблачен.

Я не должен дойти до пещеры. Как избежать этого? Первое же отверстие в утесе, закрытое занавесом из живых искр и удивившее меня, когда я был здесь впервые, подсказало возможность выхода. Я начал хромать, бормоча о пораненной ноге. Это позволило мне постепенно перебраться в конец процессии отступающих мернитов и незаметно нырнуть в неправильной формы отверстие в стене, что указывало на его естественное происхождение.

Это была всего лишь ниша в стене утеса, такая мелкая, что я едва в нее вместился, но этого оказалось достаточно. Еще одна группа пьющих жизнь прошла мимо меня за занавесом из искр, потом долгая тишина подсказала мне, что я могу больше не опасаться встречи с другими.

Пока все хорошо, но как мне добраться до дна большой пещеры, как попасть в далекий Калинор?

Что ж, сюда я добрался, не планируя заранее, а действуя в соответствии с обстоятельствами, не рассуждая, не зная, что ждет меня за следующим поворотом. Теперь у меня две возможности: идти по карнизу направо или налево. Путь направо ведет к обнаружению и смерти. Я осторожно выбрался из своего укрытия и пошел налево.

Я миновал выход из шлюза, миновал большую складку парапета утеса. Карниз начал подниматься, и умерла моя слабая надежда, что я найду другой, более безопасный спуск.

Я продолжал идти, потому что ничего больше мне не оставалось, миновал еще один выступ на склоне утеса, где какой-то ужасный момент держался только на пальцах ног и рук, мои пятки висели над страшной пропастью. Сразу за этим местом скалистый карниз расширился, и я опустился на колени, дрожа от запоздалого страха, ослепнув от гловокружения.

Сзади меня схватили, сжали руки. Я был беспомощен в этой ужасной хватке. Я услышал шум мощных крыльев и почувствовал, что меня поднимают. Рука сняла с моей головы капюшон, и я услышал вокруг щебечущий хор, хор птицеподобных тафетов.

– Это он. Это Хьюла! Он вернулся к нам!

Я был в руках тафета. Вокруг меня была целая стая, и мы быстро и незаметно летели под самой крышей пещеры.

* * *

Я снова на платформе высоко над Калинором, и рядом со мной Джереми Фентон. Я все еще чувствую тепло приветствий Антила и Лииалии. Меня волнует взгляд Налины, когда она увидела, что я вернулся, и те несколько слов, которыми мы обменялись шепотом. Но меня бросает в холод от опасений. Я дрожу от напряжения надежды, и страха, и ужаса.

Через минуты, через несколько коротких минут я узнаю, напрасно ли совершил свое путешествие. Прилетели разведчики, доложив, что легионы Ванарка приближаются, и теперь я их вижу на далеком восточном горизонте. Темная линия ограничивает безжизненную каменную пустыню – почву меринитов, и эта линия неожиданно оживает.

Они идут, тысяча суранитов с человеческой кровью в жилах, тысяча суранитов, вооруженных страшными коретами; ни одна человеческая армия не устоит перед ними; они тащат с собой три взрывных проектора, голубой огонь которых способен за десять мернитских неска (минуты) превратить Калинор в груду развалин.

– Идемте, мистер Ламберт, – тихо говорит мне Джереми Фентон. – Вам пора перестать писать. Нам пора работать.

* * *

Все кончено. Волна суранитов двигалась вперед. Страшная зеленая волна накрывала равнину, пока не подошла к ориентирам, которые я наметил как границу действия моего рефлектора, усиливающего лучи захваченных нами коретов.

Я отдал приказ Фентону, и вырвался белый луч. Он устремился навстречу наступающим отрядами, осторожно прощупал их неровную линию, словно сомневаясь в своей силе.

И фигуры в зеленом растаяли, исчезли, превратились в ничто!

Странно, я не чувствовал подъема, никакого торжества, которое царило в затаившем дыхание городе; тафеты, дежурившие на стене, закричали. Я проводил уничтожающим лучом искусственного солнца взад и вперед по бесстрашным рядам. Смотрел, как солдаты тают и покрывают камень блестящей желтой жидкостью. Я знал, что победил, но победа на вкус была как пепел.

Мир наверху в безопасности от древней расы, которая планировала завоевать его, но я знал, что больше этот мир никогда не увижу.

В этот момент я думал о девушке с каштаноыми волосами и дерзким лицом, которая стояла в предрассветной серости и показывала на извилистую гравийную тропу. Я отчетливо слышал ее голос.

«Посмотрите, доктор, – говорила она. – Видите то облачко тумана вон там? Разве не похоже на стоящего маленького человека?»

* * *

После того как луч прошелся по рядам, оставалось несколько мернитов; им повезло: они были полностью иммунизированы до того, как доктор Стоун ввел в кровь жертв виостерол. К счастью, никто из них не был вблизи взрывного проектора, и, хотя они доблестно сражались, их одолели стаи тафетов, затмивших небо, как только я выключил луч, названный Джереми Фентоном «паменным мечом».

Верные своему мягкому характеру, тафеты старались не убить, а взять в плен старинных врагов, и они взяли немало пленных. Среди них был и Ванарк.

Темнолицый рата, не укрощенный поражением, угрожал Антилу и тафетам страшной местью, но посредине его грозной тирады пришел вестник с сообщением, что Нал Сура предложил заключить мир и созвать конференцию двух мернитских рас, чтобы определить условия договора, который обозначит будущие отношения двух рас в пещере.

Крылатые оказали мне честь, сделав одним из своих представителей, наряду с Антилом, Лурой и еще с полудюжиной тафетов. Я знал, что проведу среди них весь остаток жизни, и потому согласился.

Конференция состоялась немедленно. Никогда не забуду, какую речь произнес Антил в ответ на вопрос Нала об условиях таферов.

– У нас нет условий, – сказал Антил. – Мы сожалеем о борьбе между нами и ничего не хотим больше, чем чтобы две расы жили в этой пещере в мире и дружбе. Мы во многих отношениях разные, но мы братья и, как братья, будем вместе работать для счастья Мернии.

Ташна ваша, а Калинор наш, и в каждом из этих городов мы будем продолжать жить, как привыкли. Что касается остального, то мы предлагаем, чтобы в совет входило равное количество тафетов и ратанитов и чтобы этот совет управлял Мернией ради мира и счастья всех мернитов.

Так и договорились. Мы счастливой делегацией вернулись в Калинор, уверенные, что, несмотря на все ограничения, большая пещера в глубине земли отныне станет приятным местом для жизни.

* * *

Мы собрались в доме, в котором жил Сеела, а теперь живет Антил, – маленькая и такая разнородная группа, так много пережившая вместе. Здесь были Антил и Лииалии, Фентон и я, и Налина. Произошло так много событий, что мне трудно было принять, что только конец второго раналтина с тех пор, как Ванарк привел меня в этот необычный подземный мир, который отныне будет моим домом.

Девушки приготовили еду из фортлика и вино, которое они называют зингбар. Мы сели за стол, но прежде чем начали есть, встал Антил. Он стоял, красивый молодой человек, бойкий и полный жизни, несмотря на усталость, которая проникла в его жилы, как и в мои.

– Друзья мои, – сказал он, – мы пришли к концу трудного пути, и теперь у нас есть время подумать о себе. Я знаю, все вы понимаете, как я рад тому, что у нас после тяжелой борьбы воцарился мир и отныне он всегда будет в моей прекрасной Мернии. Вы все разделяете со мной это счастье, и я хочу, чтобы вы разделили и другое счастье мое счастье, более личное.

Его сверкающие глаза прошлись вдоль стола, нашли серые глаза Лииалии, и я понял, о чем он говорит.

– Я всю жизнь прожил в Калиноре, – продолжал он, – и хотя я знаю, что тафеты – это мой народ, мой дорогой народ, но я был одинок и скучал по таким, как я. Я больше не одинок, мои друзья. И больше никогда не буду одинок. Я… я… – Он неожиданно запнулся. На лице его появилась мальчишеская улыбка. – Друзья, Лииалии обещала стать моей женой. Лииалии… я не могу поверить, но она сказала так.

Я вскочил и поднял кубок с зингбаром над головой.

– Выпьем! За Антила и Лииалии и за их счастье! Выпьем до дна!

Все выпили, но я остался стоять.

– Друзья, – сказал я, и голос мой дрожал. – Друзья, я тоже должен кое-что сказать вам. Точнее сказать одной из вас перед всеми вами.

Я повернулся так, чтобы встать лицом к Налине, и заглянул в глубину ее голубых глаз.

– Налина, – заговорил я медленно и отчетливо, – в книге, которая прожила много столетий среди нас в Верхнем Мире, которая все еще живет и будет жить вечно, есть рассказ о двух людях разных рас, которые встретились и полюбили друг друга. И в этой книге один человек говорит другому: «Я пойду с тобой и буду твоим супругом. Твой народ станет моим народом, и твоя раса – моей расой».

Налина, дорогая, теперь я говорю это тебе. Ты пойдешь со мной и станешь моей супругой?

Я видел, как на этом милом лице вспыхнула радость, расцвело счастье. Но потом я увидел, как это лицо посерело. Видел, как ее теплые губы изогнулись в печальной улыбке.

– Спасибо, мой Хьюла, – услышал я ее слова. – Ты предлагаешь мне такую честь, какую только может мужчина предложить девушке. Но подумал ли ты, хорошо ли подумал, что означало бы, если бы я приняла твое предложение? Ты слышал, что только что сказал Антил. Тафеты были моим народом, моим дорогим народом, но я всегда был одинок и скучал по своим. Если ты женишься на мне и останешься здесь навсегда, ты всегда будешь одинок.

– Да, – сказал я. – Да. Но… – Я широко развел руки в безнадежном жесте. – Но примешь ли ты меня или нет, я все равно останусь здесь.

Она снова улыбнулась, на этот раз нежной и жалобной улыбкой.

– Хьюла. Когда ты ушел в Ташну, я пошла к Ванарку. Неважно, что я ему сказала, но он наконец сказал мне то, что я хотела узнать у него. Хьюла, ты можешь вернуться, и сделать это очень просто. Тебе для этого нужно только полежать час на ярких лучах солнца.

– Налина! Ванарк ненавидит меня, и тебя он тоже ненавидит. Что ты пообещала ему в обмен на эту тайну?

Ее маленькое овальное лицо превратилось в белую маску, глаза ее остекленели и лишились выражения.

– Ванарк не ненавидит меня, – мертвенно и монотонно сказала она. – Точнее, его злобную ненависть породила любовь, которую я отвергла. Видя теперь его слабым и побежденным, я сказала ему, что поняла, что люблю его. Я … я вышла за него, Хьюла, в его камере перед тем, как ты вернулся из Ташны.

Эпилог

Письмо Хью Ламберта, бакалавра наук, магистра наук, члена Американского географического общества, члена королевского географического общества и т. д. и т. п.

Дорогой Загат.

Вы просили меня закончить рассказ о моих невероятных приключениях.

Позвольте мне сразу перейти к тому моменту, когда мы с Фентоном проснулись на берегу озера Ванука.

Мы оба были обнажены, и кожа у нас была влажная от пота: солнце здесь даже осенью горячее.

У меня болело все тело, каждая мышца, каждое сухожилие. Я чувствовал себя так, словно кто-то прошелся по мне дубинкой, лишив сознания. Но я не возражал против этого. Я ни против чего не возражал. Потому что, осмотревшись, я увидел траву и цветы. Я увидел старое озеро, блещущее на утреннем солнце, увидел противоположный берег и холм над ним, тот самый знакомый холм, на который я смотрел все лето. Я лежал на покрытом галькой пляже, и кузнечик, прыгнувший мне на бедро и спрыгнувший с него, был размером с половину моего мизинца.

Откуда-то издалека отчетливо послышался звон колокола. Звон повторился, он медленно и лениво раздавался в утренней тишине.

– Воскресенье, – сказал Фентон. – Это колокол методистской церкви на Четырех Углах. Там звонят только по воскресеньям.

– Воскресенье, – повторил я, глядя на него. – Но это невозможно. Когда это началось, был вечер четверга, а я провел внизу два… раналтина. Два… – Я застонал. – Я должен был догадаться по военным ночам и дням, что время не совпадает, когда я поднялся в тот раз. Здесь, вверху, и там, внизу, время идет по-разному. Время в одном месте совершенно не то, что в другом.

– Здесь и там все другое, – сказал Фентон. – Но я рад возвращению. Хочу кое с кем увидеться. Вот чего я сейчас хочу. Но мы не можем прогуливаться голыми.

Я вскочил и ответил:

– А мне все равно, голый я или нет. Но если вы такой скромник, пойдемте лесом в гостевой дом. Там каждый год оставляют купальные халаты.

Мы так и сделали. Свои записи я оставил у Фентона, а сам прошел к изолятору. Оттуда доносились женские голоса.

Я вышел на тропу.

Две девушки, стоявшие у излятора в купальниках, вначале меня не заметили. Я смотрел на них, пожирал глазами.

Я вспомнил, какими видел их в последний раз, гигантов, вошедших в изолятор. Помнил лицо Эдит и Энн, упавшую в обморок.

Вспомнил, как Эдит немедленно принялась выполнять то, о чем говорилось в моем послании, и как это было важно.

Я посмотрел на Энн, такую великолепную, такую прекрасную.

Я позвал. По имени. Имя было «Эдит!» Она повернулась и увидела меня.

И побежала ко мне, а я протянул руки, чтобы принять ее.

[Примечание издателя. Далее Хью Ламберт рассказывает о том, с какой радостью было встречено его возвращение и как было решено, чтобы подлинная история всего случившегося оставалась в тайне, по крайней мере на время. Мистер Ламберт также заполняет пробел между концом рассказа Джереми Фентона и его собственной борьбой с Талимом на карнизе. Джетро Паркер никогда не узнал, что не был жертвой загадочной болезни, которой страдали остальные. Его Марта была так благодарна доктору Стоуну за лечение мужа, что запретила ему даже упоминать об исчезнувшем бродяге. В следующее воскресенье Эдит Норн и Хью Ламберт обвенчались в церкви на Четырех Углах. Энн Доринг была подружкой невесты, а Джереми Фентон – шафером. По какой-то необъяснимой причине счастливая пара решила провести медовый месяц в пустынном лагере. И Хью Ламберт закачивает свой рассказ инцидентом, происшедшим там. – А.Л.З.]

Прошло только две недели с окончания этого невероятного приключения, а мне уже кажется, что его никогда не было и не могло быть. Но однажды вечером меня разбудил яркий свет луны в окне нашей маленькой комнаты в изоляторе. Я прислушался к тихому дыханию Эдит. Посмотрел на спутанные, похожие на змей тени ветвей на потолке и понял, что не смогу уснуть. Постепенно, так постепенно, что я даже не заметил, мной вновь овладело забытое чувство.

Озеро. Озеро снова звало меня. Звало меня вниз, на берег.

Я осторожно встал, почти не понимая, что делаю. Босиком вышел из комнаты, из изолятора и через лес пошел к воде.

Лунный свет набросил серебристый полог на спокойную воду. В нескольких ярдах от берега цвет полога усиливался, становился почти фиолетовым.

Черный пузырь разорвал здесь сверкающую поверхность. Крошечная фигура поднялась из воды. Руки, с которых капала вода, поднялись к голове, сняли с нее капюшон.

Я увидел ореол льняных волос. Увидел крошечное кукольное личико, овальное, с острым подбородком, очень печальное. Одна миниатюрная рука в драгоценных камнях брыз протянулась ко мне.

Неожиданно вода у меня под ногами стала холодной. Просто я вошел в воду и пошел к крошечной фигуре.

– Прощай! – Не знаю, слышал ли я действительно ее голос, звонкий, как серебряный колокольчик, или это мое вооражение. – Прощай, мой Хьюла!

Она исчезла. Налина исчезла. Не осталось ничего, кроме серебряной ряби на воде. Совсем ничего.

Content

Артур Лео Загат
Пьем до дна

Предисловие

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Эпилог